Журнал "Слово" № 2 1992 | Часть I

Слово 1992 02

...Когда все это началось".,.

Признаюсь, мне не очень по сердцу выражение "малая родина". Родная земля - понятие неразделимое, с какой буквы ни пиши. Мала ли моя родина, северо-западный край, не один век бывший щитом Руси, бывший республикой (пусть и феодальной) задолго до семнадцатого года нашего столетия. Мала ли моя родина - земля во главе с городом, о котором в летописи было некогда сказано: "ОПлескове граде от летописания не обретается воспоминания, от кого создан бысть и которыми людьми; токмо уведехом яко бысть уже в то время, как наехали князи Рюрик с братиею из Варяг в Словене княжити".,

Псковщина для меня - начало всего, начало моей России. По ней, по ее жизни сужу о сегодняшнем духовном и материальном бытии нации, к которой принадлежу. К той, что и поныне именуется Великой Русью в гимне общегосударственном, но своего гимна - как и многого другого - не имеет. Всякие времена пережил мой край, были же еще и такие слова в другом древнем памятнике: "И кто сего не восплачет, и кто сего не возрыдает!" - это из "Слова о взятии Пскова", запечатлевшего вхождение моего края под ?шапку Мономаха". Есть версия, что и более древнее "Слово по погибели Русской Земли" тоже сложено было одним из моих земляков-летописцев. Но ведь не погибли тогда ни Псковщина, ни Русская земля, пережили они века и многие лихолетья. А сегодня?

И сегодня эта земля и главный город ее могут еще покорять людские сердца, зачаровывать их, вызывая слова восторга. Такие, например, какие были сказаны моим товарищем по перу В. Личутиным на псковском празднике славянской письменности: "Псков - средоточие национальной памяти и русского духа, бриллиант родной красоты, и даже пыль веков и пронесшихся бурь не смогла замутить его граней". Да, не смогла... Но, к сожалению, не могу я отнести восторг моего товарища к сегодняшнему бытию Псковщины. Она - не только град-витязь на слиянии Великой и Псковы, но и весь край вокруг него, со многими, иногда не менее древними, поселками и городками-райцентрами с сотнями сёл и деревень, пажитей, лесов и озер. Они-то и есть та почва, на которой возник "бриллиант родной красоты". Как живет она нынче? Здесь вернее было бы сказать иначе - живет ли" Будет ли жить" И нет тут ни преувеличения, ни экзальтации. Именно так... Когда же все это началось"

Когда началось - и почему нарастает с небывалыми скоростями - убиение моей родины, ее духа и плоти, самой ее земли" ...Один из древних способов казни - обезглавливание. Покуда живут на свете художники, они будут спорить о разнице между образом и символом. Скажу одно: есть такие образы, которые становятся самыми впечатляющими символами. Можно ли обезглавить землю" - до недавних пор мне казалось, что это всего лишь метафора. Но вот недавно мне довелось вновь проехать по одному из старинных трактов, по которому много раз ездил в детстве, с родителями, сельскими учителями. Август, золото полей, безбрежная синь с прозеленью, холмистая лесная земля, та, что вдохновила стольких поэтов и была увековечена Пушкиным, для которого она стала почвой духовной зрелости. И - верста за верстой - взгляд все более ощутимо примечал, что нечто изменилось. Некие пустоты образовались на грани земли и неба. Зрительная память детства подсказывала: вот на этом холме был древний плитяной храм, на том - новых времен, но все же уникальная церковка темно-красного кирпича, "р,усское барокко", венчавшая высь собой, там - просто часовня. Старые псковские храмы были однокупольными; посмотришь издали - воистину богатырь под шеломом вырастает из земли. Над борами, сёлами и полями высились не просто купола - но именно главы. Главы земли, ее истории. Главы в книге ее духа, ее красоты. А теперь на столь небольшом отрезке дороги в глубинке бросилось в глаза: либо совсем исчезло несколько храмов, стоявших еще после войны, либо от них

остались лишь стены - купола исчезли. Возникло ощущение обезглавленной земли.

Да, конечно, здания церквей, равно как и светских старинных построек, имеют свое ценностное выражение в деньгах. Но я говорю о том, что никакими рублями (золотыми, "твердыми", инвалютными) не измерить. Не в стенах дело, символизирующих собой средостение религии, а в почве веры. Той веры, что созидала не только храмы, но и всю красоту земную. И города, и веси, и книги, и песни, и хлеб. Вера - почва культуры.

В наши дни многие слова утрачивают свое истинное, первозданное значение. Так, интеллектом часто называют умение блеснуть информированностью. Культура... С этим еще хуже: ее вообще часто сводят то к киноконцертным "мероприятиям", то чуть ли не к наборам открыток киноартистов. "Очаг культуры" - при этих словах в сознании любого, вероятней всего, возникает унылая развалюха клуба. В лучшем случае, нечто вроде дискотеки. Но о дискотеках позже... Культура по-латы-ни - возделывание. Не только земли. Возделывание всего ценного, что питает и плоть, и душу. Постоянный, день за днем, год за годом движущийся труд созидания - города, села, сада, своего дома, взращивание детей, прокладывание дороги. Без веры такой труд невозможен... И, коль скоро здание церкви стало символом веры, то и разрушение ее - тоже символ. Вот почему и увиделась мне земля обезглавленной. Но разве это не так?

Что вспоминается прежде всего, когда я думаю о подлинной, а не историко-метафорической погибели псков ской земли... "Взятие Пскова", присоединение феодальной республики к Московскому княжеству погибельк не было, как бы ни были горьки чувства моих земля ков при виде увозимого вечевого колокола. Ведь имение здесь, на этой земле, в Спасо-Елеазаровском монастыре старец Филофей (в письме дьяку Василия III Михаил; Мунехину) выразил идею единой русской государствен ности под главенством Москвы - идею Третьего Рима

А вспоминается мне прежде всего - боль в глазах Я видел ее сам, еще мальчишкой, в конце пятидесятых. Тогда я впервые стал свидетелем разрушения псковской церкви, храма Казанской Богоматери. В областной"г,азете разъяснялось: она не имеет архитектурно-исторической ценности. Да, Казанская была моложе многих псковских храмов' - изящное строение екатерининской эпохи, "р,астреллиевский стиль", стрельчатость и замысловатость линий. Стояла она рядом с колхозным рынком, рушили ее в один присест, и вокруг толпился люд, пришедший на рынок, горожане и крестьяне. Впервые я тогда услышал хоровой, народный возглас отчаяния: "За что"! Зачем?!" - кричали люди. И когда на месте рухнувшего храма заклубилось огромное облако каменной пыли, и в голос зарыдали старухи, я, малец, ничего тогда не понимавший в догматах религии, все-таки почувствовал нечто, ощущаемое на похоронах близких, - чувство исчезновения чего-то живого, родного. А у тех, кто не плакал, не кричал, стоял в скорбном молчании, плескалась из глаз невыразимая боль. Она, казалось, обжигала воздух и землю.

...И построили на том месте деревянный сарай-пивнушку, и стало место вознесения молитв местом вознесения тяжкого хмельного мата. И поименован тот шалман был не только весело - "Огонек", но и символично: вскоре проворовавшиеся буфетчицы подожгли его, и пепел покрыл святые камни...

Вообще на моих глазах в родном городе пыль и пепел не раз покрывали святые места. В конце тех же пятидесятых на месте бывшего княжеского дома, где и в гражданскую, и во время фашистской оккупации происходили массовые казни, где должен был встать памятник Александру Невскому - выстроили кинотеатр "Октябрь". Серый, уродливый и безликий каменный сарай, закрывший вид на Кром - наш псковский Кремль. Котлован под его фундамент рыли спешно, разрушая богатейший археологический слой, оставшийся неисследованным. Помнится: ковш экскаватора сыплет вычерпанную почву, а в ней - вперемешку - и черепа, и остатки древней утвари, и обломки старинных доспехов. Стальные зубья кромса

ЗОЛОЩЬВ Станислав Александрович родился в 1947 году в Псковской области, в семье сельских учителей. Окончил Ленинградский университет и аспирантуру МГУ. Работал переводчиком за рубежом, преподавал английский язык и литературу в вузе. Служил офицером на Северном флоте. Автор семи книг стихов и книги критики "Нет в поэзии провин-

ции", а также ряда статей по проблемам советской и зарубежной поэзии. В его переводах выходили многие произведения поэтов разных народов нашей страны. Востока и Запада. Неоднократно выступал в печати как очеркист и публицист, пишущий о состоянии культуры, экологии, эстетического воспитания Член СП СССР. Живет в Москве

ли то, что должно было стать живой памятью и гордостью современников. "Да хоть бы захоронить эти косточки по-человечески!" - такой полный боли женский возглас запомнился мне.

Боль, невыразимая боль... Сколько раз доводилось видеть и слышать ее потом, хотя вроде бы и при совсем иных обстоятельствах, но тоже тогда, когда губилось нечто святое, родное, душой, сердцем, трудовыми руками, верой созданное. Видел я ее в глазах крестьянок, голосивших, когда по хрущевскому указу у них отбирали коров, и те, согнанные на огороженный наспех пустырь, без корма и ухода, стали скопом отдавать богу свои коровьи души. Оставшихся повезли на бойню...

Боль, такая же слезная боль плескалась в глазах многих псковичей, когда в 60-е и в 70-е годы бульдозеры убивали их сады. Эти люди отдавали многие годы возделыванию нашей бедной, суглинистой и супесчаной почвы, пронизанной девонскими плитняками. Но и на ней взращивали они дивные сады с элитными сортами яблонь, вишен, груш. Все Завеличье - обширная западная окраина города за рекой Великой - утопало в пышной кипени этих садов. Едва ли не самый первый из них был творением моего деда, селекционера, чье имя осталось в нескольких пособиях по садоводству. (Кстати, в начале 30-х сад чуть не стал причиной его "р,аскулачивания": дескать, разбогател мужик на яблоках...) Завеличенские сады выстояли и в жестоких морозах перед войной, и в воен-

ных пожарищах, и едва ли не самое сильное воспоминание первых лет моей жизни - как дед мой погожим днем с крестьянами из окрестных сел опускает в землю корни саженцев, раздвигает владения зеленого плодоносного царства. В те же годы он по зову хранителя Пушкино-горья С. С. Гейченко восстанавливал усадебный сад ря-' дом с домом опального гения...

А сегодня на Завеличье - ни одного сада. Выросла громада новостроек, фактически целый новый город, и до чего же безлик, тускл, сер этот город, лишенный зелени. Стандартные, "г,олые" и уже обшарпанные дома, захламленные дворы. Начисто вырублен, сведен до уровня разбитрго асфальта загазованных улиц весь многолетний труд возделывания земли, труд многих подвижников-садоводов. Вот городская больница - как нужна бы зелень рядом с ней: нет, лишь несколько яблонь засыхают у ее стен, вот и все, что осталось от гигантского совхозного сада, выращенного моим прародителем. Он-то хоть и не дожил до тех дней, когда стали уничтожать зеленый храм, детище его, - а вот один из его сотоварищей-селекционеров дожил, но, увидев, как бульдозеры сметают его сад, не возжелал никакой компенсации за пагубу. Ничего не возжелал - в тот же день сам ушел из жизни. Крепкий русский крестьянин старой выделки... Так невыносима была боль.

Нет, не просто храмы и не просто сады рушит безголовая, тупая и бездуховная сила. Она рушит все то, что в целом и есть культура земли. Уничтожает многовековое искусство возделывания жизни, созидания бытия... Сколько ни приходилось мне обсуждать со своими земляками многообразные беды города и края - и экологические, и музейные, и продовольственные, горькие их слова сводились к одному знаменателю: "Без головы город, земля без хозяина".,

И кто сего не восплачет, и кто сего не возрыдает... Страшно видеть такую боль в людских глазах, но еще страшней - не видеть ее тогда, когда она должна гореть. Нет ее: отшиблена память, исчезает генетическое, кровное родство со всем, что оставляет человека на земле человеком - с историей его рода, с делом его отцов и прадедов, независимо от того, кто они были, каменотесы, крестьяне или рыбаки... Вот сейчас в голубом окне телевизора, в моем сельском доме, где я пишу эти строки, слышатся жалобы очень ответственного коммерческого руководителя страны: заграница требует льняное полотно, а у нас его уже нет, все запасы исчерпаны. Нет льна... А за окном моего деревенского дома - льняное поле. Долгунец уже "отколоколился", вызрел, и, когда солнечно, от его коричневато-золотистых стеблей исходит маслянистый теплый дух. Но не уберут этот лен: поле уже заглохло в сорняках. Произойдет то кошмарное, что происходит уже не первый год в наших льноводческих местах, - лен поляжет под дождями, перезимует под снегом, а весной его сожжет в срочном порядке созванная бригада. Я сам это видел: колхозницы собирают перегнившие стебли и поджигают бурую кучу. И нет у них в глазах уже никакой смуты. Чудовищное дело стало привычным. Никому нет дела до того, что гибнет живое золото, та самая валюта, о которой так пекутся в столице.

Нет печали и молодому парню за штурвалом комбайна-подборщика до того, что чуть не половина прессованного сена на лугу, где он его убирает, не пойдет зимой в корм. Многозубая "лапа" не подбирает тюки, а разрывает их, и сено рассыпается по -жнивью. "Что ж ты делаешь, друг" - говорю ему, подойдя к комбайну. "А, хрен с ним, все равно, что и соберу - пропадёт!" - слышится веселый ответ паренька, обдающего меня густым сивушным духом... Льняноволосый синеглазый славянин, потомок стольких поколений крестьян, сгибавшихся, чтоб подобрать даже клочок сена, работает на поле пьяный. Нет, это не возделывание. Это прах возделывания, пепел погибшей культуры русского земледелия. И ведь никто не прогонит паренька с поля: еще бы, он - единственный на несколько окрестных деревень из молодежи, оставшийся в колхозе. А еще двадцать лет назад здесь было полно парней и девчат. "Неперспективными" стали эти деревни, лишились школы, магазина - и захирели.

Устояли в страшную годину раскулачивания, возродились после войны, а сегодня - один-единственный парень шурует на комбайне. И весел его похмельный смех.

...Разрозненные стоп-кадры" Нет, просто разные грани одного и того же жуткого явления, имя которому - убиение, обезглавливание земли. Лишение людей и прошлого, и настоящего. И будущего. Лишение веры. Ибо что ждет и какая вера может двигать в их жизни тех немногих парней и девушек, которые еще остаются вот в этой самой местности. Нет, я даже не об окрестных вымирающих деревнях говорю, стоящих близ реки, в которой уже и купаться летом нельзя - начисто отравлена стоками свиноферм. А ведь никогда прежде крестьяне не держали скот у воды. Исчезли и последние пасеки: почва забита нитратами, сульфатами и прочими ядами, сыплющимися и из бункеров, и с неба, какие уж тут пчелы... Я говорю о молодежи, живущей в ближайшем райцентре. Намеренно не буду называть его: подобных ему десятка два в нашем крае. Как не буду называть и имен людей, о которых пойдет речь, - во-первых, для одних это небезопасно, у провинции свои законы, другие же и впрямь не виноваты, что стали "винтиками" командно-бюрократической системы...

Вместе с добрым знакомым, редактором "р,айонки", заходим в местную библиотеку, в дом, который иначе как бараком трудно назвать. Юница с пламенем на щеках читает "Бурду" - "по блату достала". Смотрим стеллажи, фонды: они не пополнялись уже несколько лет, нет средств. "Правда, - сообщает библиотекарша, - кое-что сама добываю, уж не до жиру, что удастся, вот недавно "Детей Арбата" достала да несколько номеров "Нашего современника", но даю их читать только здесь. А подписка на село почему-то ограничена... А читают вообще люди в основном после тридцати. Кто помоложе, те к книгам вообще не приучены. Не читают, да и все тут. Да и нечего мне дать им почитать, что было б им интересно..."

Отчуждение от земли - и отчуждение от книги... Семен Гейченко написал в своем предисловии к книге "Завещанное", сборнику псковских литераторов, выпущенному радением местного отделения Фонда культуры (у которого, кстати, в областном центре нет даже комнаты своей, не то что дома): "Память! Если бы не было ее живых, рукотворных олицетворений - памятников слова, искусства, природы, - что стало бы с нами" Пришли бы духовная нищета и нравственное убожество!? Пожалуй, наш патриарх зря здесь употребил сослагательное наклонение, ибо во многом и многих людей эти беды уже поразили на моей родной земле.

Вот одно из самых очевидных и страшных "олицетворений" этих бед беспамятства. Облезлый районный ДК в стиле "сталинского ампира", в нем уже оборудован видеобар с западными боевиками и "порнухой", да еще - дискотека. Вечер, из ДК вываливается толпа подвыпивших ребят, стриженных "под панков", топчется, "тусуется" у дверей; кое-кто прыгает на свои мотоциклы без заглушек и с диким гоготом носится всю ночь по улочкам райцентра. Действительно, этим ребятам не до библиотеки. Кто тут виноват" - если поискать, виновников хоть пруд пруди, -но ведь и они неповинны по высшему счету, будь то родители, учителя или милиция. Ибо никто не мог с первых лет вложить в юные души хоть что-то святое. Такой задачи не было в самой системе воспитания. И не могло быть. Ведь в том же райцентре давно скрыты прочным слоем дерна руины древней крепости и собора, свидетели древней славы предков, хранившие некогда и книжные сокровища. И даже речи не идет об их реставрации - зато нашлись деньги для возведения огромной "стекляшки" ресторана на 300 "посадочных мест", это в городке-то с населением в едва ли восемь тысяч человек...

...Что же, спросит читатель, совсем нечего автору вспомнить и сказать что-то доброе о нынешней духовной жизни своих земляков" Неужели вовсе истаяла их вольнолюбивая и крепкая натура, их любовь к труду и красоте? Нет, столь же искренне отвечу я - пока еще не совсем. Есть еще порох в духовных пороховницах, хотя с его запасами дела обстоят едва ли не печальней, чем с бензином и сахаром. Оставляю в стороне такие "мероприятия", как, например, ежегодные Пушкинские праздники: они превратились ныне в явный "парад", в зрелища, не затрагивающие подлинное, глубинное развитие культуры. Но есть доброе и на глубине. В том же райцентре, да и в других, ему подобных, есть люди с поистине подвижническими сердцами. Есть они в селах - и пожилые, и юные, не побитые жизнью. Они отыскивают и собирают умельцев, помнящих старые ремесла, устраивают их выставки. Их заботами возрождается на Псковщине искусство гусляров, они не дают заглохнуть песенной стихии, организуют хоры, фольклорные общества. Из своей, чаще всего небольшой, зарплаты они жертвуют львиную долю на покупку книг для школьных библиотек. Они бьют тревогу, созывая своих земляков объединиться против вырубки заповедных лесов, загрязнения рек и озер всяческой отравой, против забвения и осквернения местных святынь. Не одно доброе имя я мог бы здесь назвать: не будь в моем краю таких людей - он бы уже давно зачах...

Но вот в чем печаль: почти никогда, даже и в самое последнее время их деяния не поддерживаются местной властью, ни партийной, ни советской, ни комсомольской. Чаще всего происходит обратное... Может, я слишком мрачно смотрю на действительность своей родины, но горька моя гордость за этих людей; плоды их трудов - капля в сравнении с мутным потоком духовного обнищания и беспамятства. И мне кажется, что звон гуслей и песни немногих подлинных, а не "пейзажных" народных ансамблей тонут и в оглушающих децибелах рок-групп, и в том сивушном гоготе, которым заливаются и хмельной халтурщик на комбайне, и "панк на тусовке".,..

...Л вот человек, который не смеется. Но ни боли, ни тревоги тоже нет в его ясных глазах. Он, этот человек, одетый в солидную "тройку", удивительно спокоен. Необычайно спокоен. Настолько, что я поражаюсь: неужели та сфера, за которую он отвечает, ничуть не заразила его присущей ей эмоциональной атмосферой. А он - один из тех, кто отвечает за состояние культуры в области. И наш разговор начался с перечисления моим собеседником множества "мероприятий", которыми отцы города и области облагодетельствовали либо собираются облагодетельствовать духовную жизнь потомков древнерусской республики. Тогда и я начинаю приводить факты. Не буду на этих страницах перечислять все из них: вот лишь самое основное, что я сказал своему высокопоставленному собеседнику - и его некоторые ответы.

? Знаете ли вы (не можете не знать, ведь об этом не раз писала центральная пресса, но никаких откликов, кроме формальных отписок, псковское руководство не дало), знаете ли вы, что главная святыня нашего города - Кром, суровый Кремль с его мощными стенами и белокаменной стрелой Троицкого собора, возведенный на плитняковом холме над Псковой и Великой по велению княгини Ольги - уже таким панцирем бетона и асфальта покрыт, что грунтовые воды стремительно рушат холм снизу, и, если дело так пойдет, то через несколько десятилетий от "Ольгина града", от Довмонтова городка останутся лишь руины"

? Знаете ли вы, что уже в ближайшие годы могут исчезнуть уникальные (XII века) фрески Спасо-Преобра-женского собора в Мирожском монастыре, в том, где некогда хранился один из списков "Слова о полку Иго-реве?? Они включены в фонд ЮНЕСКО, но реставрация идет такими черепашьими шагами, что стены ветшают быстрее, чем восстанавливают росписи. И в таком же, если не в худшем состоянии - почти все жемчужины древнего зодчества и монументальной живописи города и области. Ветер гуляет в церкви Рождества Богородицы, в монастыре на Снятной горе, росписи которой относятся к школе Феофана Грека. Там все рушится, все изгажено, - кто там только не хозяйничает, только не реставраторы. Псковичи добились, чтобы одна из улиц города была названа именем Ю. П. Спегальского, свершившего подлинный подвиг, - на чертежах и картинах он дал полный и детальный проект восстановления в первозданном виде всех древних псковских палат и теремов. Но как обошлись с наследием подвижника" во что превращены сегодня эти палаты и терема" на них стыдно и жалко смотреть. Та же Солодежня или палаты Меньшикова (Яковлева) с их волшебной вязью каменных наличников - еще немного, и они станут руинами.

? Знаете ли вы, что беспамятство прежних десятилетий, когда в "богоборческом порыве" уничтожались (еще до войны, как красивейший Благовещенский храм в Кремле) не только православные святыни, но и костел, кирха, синагога, - что это беспамятство подновлено и подогрето новейшими, "кооперативными" веяниями" Даже в страшном сне не привидится то, что сотворили "просвещенные потомки", например, с церквями Успения с Полонища и Старое Вознесение. Первая из них отдана в пользование самодеятельному театру и кооперативному кафе "Сфера". Спроворено увеселительное заведение с дискотекой и баром. Под куполом храма звучит тяжелый рок. Кроме того (по гордому признанию режиссера Романовской), кооператив зарабатывает средства на различных развлекательных программах специально для интуристов... Старое Вознесение же (белый каменный витязь XV века) теперь именуется ГДК - городским домом культуры. Вот она, культура - "д,изайн"из пустых сигаретных пачек, дым столбом, грохот, "видео" с соответствующим репертуаром, загаженный клозет. И еще - лекции по "истории рока". Вот такая история... И никто из посетителей этого ГДК не узнает из нее, что такое подлинное, славное прошлое их города. С традициями резчиков по дереву и серебряных дел мастеров, чьи творения, равно как и поливная керамика, прославили Псков далеко за пределами Руси. А ведь именно это, а не "тяжелый металл", тянет в наш край приезжих. Но никто из них не узнает, что Успение с Полонища всегда чтилась как Назимовская церковь, связанная с именем славного сына псковской земли декабриста Михаила Назимова. А разве не интересен был бы в этих стенах, например, рассказ местного писателя-просветителя Валентина Курбатова о 400-летии Псковской епархии, которое прошло совершенно незамеченным в городе; а чего стоит одно лишь имя Феофана Прокоповича, бывшего псковским архиепископом. Нет, святым сводам нашлось иное, прямо скажем - нечистое "функциональное применение". Знаете ли вы об этом?!

? Знаю, - невозмутимо отвечает мой собеседник. - Но при чем тут я? Исполком дискотеку не организует, мы лишь дали согласие на Дом культуры, а они сами выбирают себе формы работы. И вообще... сколько б там ваша пресса ни шумела, все пойдет так, как намечено. Потому что все идет по плану развития...

ПО ПЛАНУ! Вот здесь, пожалуй, мой собеседник, отвечающий за культуру, совершенно искренен, предельно правдив. Именно по плану - по некоему сатанинскому, варварскому, античеловеческому плану, согласно которому должно быть сведено под корень все прекрасное и святое на нашей земле. Все по плану обезглавливания земли. И людей: вот один из ответов на мой вопрос "когда это началось"", одна из давних страниц этого "плана", пример "функционального использования" древних зданий в моем городе - о нем пишет Александр Солженицын в "Архипелаге ГУЛАГ":

".,..В одном только Пскове под многими церквами в бывших кельях отшельников были устроены пыточные и рас-стрельные помещения НКВД. Еще и в-1953 в эти церкви не пускали экскурсантов: "архивы"; там и паутины не выметали по десять лет, такие "архивы". Перед началом реставрационных работ оттуда кости вывозили грузовиками".,

...Не все вывезли, мы, мальчишками, лазая по подземельям, видели эти жуткие останки. Учитель истории сказал: "Наверное, при Грозном пытали, казнили". А дед мой хмуро обмолвился: "Чека там заведовала". Заведовала...

(Впрочем, "р,азвлекаловка" в храмах шла уже и в те времена, когда и расстрелы. В своей книге "Возвращение из СССР", многократно у нас проклятой, француз Андре Жид сообщает об одном из своих потрясений 30-х годов: "В другой церкви... мы присутствовали на танцах. На месте алтаря пары кружатся под звуки танго или фокстрота". Как говорится, есть традиция... Конечно, и

фокстрот, и дискотека - несколько более гуманные формы "функционального использования" святынь, чем застенки. Но только несколько... Так быть может, обезглавливание земли началось тогда, в 30-е? Или - раньше?)

Вот еще одна глава этого "плана", недавно созревшая в умах местного руководства, документ, именуемый "Предложения по реставрации и приспособлению памятников истории и культуры". Среди этих предложений - опять-таки устройство в старинных зданиях шашлычных, кооперативов и видеосалонов. Л монастырь в Елизарове (тот самый, Спасо-Елеазаровский) предлагается приспособить под спортивный комплекс. ...Ох, знал бы старец Филофей про такой "д,окумент" - вряд ли бы родилась в его уме идея Третьего Рима! Нет, не молчат мой земляки, возмущаются, протестуют (правда, в местную печать их протесты "не пущают"), вот строки из их письма в центр: "Горе и позор, нам, если такое начинание будет продолжено и в других памятниках!? Но власть предержащие на Псковщине не хотят слышать глас народа...

..." Ну, чего вы от меня хотите?! - наконец-то в голосе моего высокопоставленного собеседника появляются жалобно-возмущенные нотки. - Вы же представить себе не можете, какие крохи в бюджете города и области выделяются на культуру!

Отчего же не представить" Все на глазах. В то время, как новоявленные рок-группы и плодящиеся, как грибы, кооперативы занимают старинные и новые здания, у местных гусляров нет своего пристанища, и они, гастролирующие по стране и за рубежом, перед земляками выступают раз в год по завету. То же и с хором старинных песнопений, лишь изредка дают ему возможность показать свое искусство в какой-либо церкви. Силен еще воинствующий атеизм... В сараях ютятся реставраторы, а ведь у многих из них - всемирная известность. Недавно в "Псковской правде" появилось интервью с С. Ямщиковым, похожее по тревожной тональности на стон, слитый со звуком набатного колокола - редчайший "прорыв" на страницах областной газеты: обычно никакой полемики о будущем города там не допускается. По мнению маститого искусствоведа, лучшие традиции местного музея, некогда славного своими коллекциями, научной тонкостью и любовью в работе с творчеством предков, сегодня растеряны. Экспозиции иконописи псковской школы собираются наспех, лучшие образцы теряются среди ремесленнических поделок. Не больше везет, и живописцам более поздних времен: так, покойный настоятель Псково-Печорского монастыря архимандрит Алипий (сам великолепный художник, ставший легендой в нашем краю) передал коллекцию работ русских художников XVTII?XX веков в дар музею - и ее упрятали под замок. Так же, как и множество древних книг.

А новая книжность" Городская детская библиотека фактически не существует, она "р,ассована" по нескольким местам. Дождь и снег в буквальном смысле пропитывают библиотеку Дома пионеров - впрочем, его уже и домом трудно назвать, построенный в тридцатых, он стал похож на лачугу с гипсовыми горнистами. В новом же, грандиозном по проекту, но уже многие годы возводимом Дворце пионеров библиотеке места вообще не будет отведено...

И это - по плану? Не по тому ли плану, согласно которому четверть населения областного центра (не говоря уже о районных) живет в строениях под известным кодовым названием "удобства во дворе", - зато рядом с обкомом и в других благоустроенных местах выросло несколько новых зданий с "нетиповой архитектурой", предназначенных явно не для простых смертных: не случайно земляки мои окрестили их метко и язвительно - "Дворянское гнездо", "Княжеский дом" и т. д.

? Словом, деньги нам нужны, валюта прежде всего! Тогда все проблемы разрешатся! - патетически заключает мой собеседник, добавляя еще несколько торжественных фраз, в которых магическим заклинанием звучит слово "валюта".,

ВАЛЮТА!

Пора рассказать о самом страшном, что грозит сегодня Псковщине (и соседней Новгородчине). Ибо все сказанное выше - лишь цветочки. В старину Псков выдержал тридцать осад и ни разу не распахнул свои крепостные врата. Но нашествия, которое замыслено сегодня "д,ержавными коммерческими мужами", он не выдержит. Если оно свершится - будет перевернута последняя страница пресловутого "плана", другие уже не понадобятся.

Речь идет о превращении Пскова в "валютный древнерусский город". Править в нем будет не вече, не дьяк московский, не губернатор и уж, конечно, не горсовет, а - интуристская коммерция. Исходный пункт, документ, принятый на двух высших уровнях, Совмином СССР и правительством РСФСР в 1988 году - "Окомплексной реконструкции и реставрации памятников истории и культуры в Новгороде и Пскове". Не знаю, о чем думали люди, готовившие это постановление, но уж точно не о сохранении хотя бы остатков древних архитектурных ансамблей двух некогда вольных городов и уж точно не о развитии духовного и материального бытия самих новгородцев и псковичей. Конечно, в постановлении есть и рациональное зерно: "все флаги в гости" - дело доброе, интуризм в умелых руках действительно может обернуться благом для моих земляков, валюта тоже нужна, спору нет, но - зарубежные приезжие должны быть у нас гостями, а не хозяевами. Однако как же конкретно и детально преломлен и разработан этот документ в планах соответствующих московских и местных контор" - Так, что зябко и стыдно становится. Готовятся, грядут тотальная "отелизация", "р,есторанизация" и "д,искотеки-зация? Пскова. Прежде всего, в исторической части города встанут три "пятизвездных" (высший знак международного туристского сервиса) отеля. Все храмы, башни, крепостные стены и палаты останутся в их тени, ансамбль псковского зодчества исчезнет начисто. Завеличье с его своеобычием ландшафта, с его Ивановским (XII век), Мирожским и Ильинским монастырями будет увенчано - верней, раздавлено - громадой интуристовского комплекса. Довод сторонников последнего: отель будет повторять своими железобетонными формами башни Кремля. Но зачем нам нужна сверкающая колоссальная пародия?

В войну фугасные бомбы не могли уничтожить то, что будет уничтожено теперь. Крутояр над рекой Исковой, где высится Гремячая башня, где все и поныне дышит вольностью, простором, где летом все утопает в буйной зелени - "утонет в модерне", исчезнет под напластованиями бетона и стали. Перечисление грядущих потерь заняло бы не одну страницу. Причем весь этот "звездный" комплекс валютной индустрии начинает строиться и будет строиться только зарубежными строителями. И дилетанту ясно: возникнет совершенно иная "стилистика" внешнего облика старины, начисто будет утрачен местный колорит - в лучшем случае появится, как уже не раз бывало в других городах, пошлейший "стиль рюс". Да и, наконец, чужими руками построенное - уже не свое, не кровно родное. Это ли не почва для возникновения новых поколений "Иванов, родства не помнящих"!

Здесь же - исток потерь, гораздо более страшных в перспективе, чем материальные. Хотя надо заметить: в предложенном плане не заложено проектов строительства никаких объектов "соцкультбыта" для самих псковичей. Ни новых больниц, ни новых бань, ни библиотек, ни кинотеатров. Ничего из того материального и духовного дефицита, от которого задыхается город? Не говоря уже о том, что задыхается он и в самом буквальном смысле: экологическое состояние воздуха и воды в нем уже на грани катастрофы. И уже сегодня небезопасно ходить по его ночным улицам: пьяные и "наколотые" лица юнцов, спортивного вида громилы из местных "р,экетиров" у злачных мест, да и в "интердевочках" недостатка уже не ощущается... Кому не ясно, чем обернется "свободная валютная зона" для этого края - расцветом проституции, наркомании, преступности. И это - тоже по плану?

Не хочу подобно некоторым народным депутатам швырять камни в союзное и республиканское правительства, но их постановление содержит в себе зерно

страшной грядущей трагедии для всей той земли, что когда-то звалась Новгородско-Псковской республикой. Не для того же ее взял под свою власть "Третий Рим", чтобы сегодня ее коренное население почувствовало себя лишним на своей родине. "Для кого все-таки город" - воскликнул на собрании общественности Пскова писатель В. Курбатов, - для иноземца или же для нас, псковичей, наших детей"? Но этот клич не был услышан отцами города и области. И я не задаюсь вопросом - о чем они думают" - ибо уже было сказано моими земляками не раз - "Без хозяина город, без головы область". Обезглавленная земля.

Слово "зона" по воле нашей недавней истории имеет и один весьма недобрый оттенок.-Сей оттенок в моем повествовани;' очень уместен: "валютная зона" будет если не абсолютно закрытой, то, по крайней мере, очень ограниченной для въезда в нее соотечественников из других краев страны. То есть мне, например, коренному псковичу, живущему ныне в столице, придется ездить на родину по приглашению родных. Да, хоть в этом-то, но мы все-таки прибалтов переплюнем... Ей-богу, пишу .ути строки, а самому хочется выйти на улицу и закричать но все горло: "Братцы, да что же это творится?! Русскую землю с молотка чужеземцам продают!? Боюсь только, что какой-либо приезжий из Тюменщины хмуро взглянет на меня и скажет: "Ну что ж, нефть и газ - гоже земля, а мы их гоним за кордон, валюта нужна!? Так что все - в единой цепи. Так когда же были выкованы первые ее звенья".,.

...Неподалеку от места, где когда-то стояла наша деревня, где шумел дедов могучий сад, и поныне находится Мироносицкое кладбище, названное так по имени храма Жён Мироносиц, в котором некогда с проповедями выступали лучшие духовные ораторы России, и среди них - сподвижник Петра Феофан Прокопович. Долгие десятилетия этот храм был в запустении. Недавно в нем вновь была обоснована община, и на народные деньги началась его реставрация, пошли первые службы. И тут же - ночные грабители взломали двери, украли принесенные старушками иконы, умыкнули и ящик с деньгами, собранными жителями округи на восстановление. "Ничего святого для людей нет", - слышалось в тот день у Жён Мироносиц. А мне подумалось: может быть, те похитители просто органически не могут смотреть на стены храма как на святыню. Понятие святости изначально отсутствует в их жизни. 1у!огло ли быть иначе - если сей ограбленный храм был превращен в "тюрзак", в место пыток (а потом в склад, а потом заброшен за ветхостью) в самые первые послеоктябрьские годы. Вот когда...

Приведу еще несколько слов из книги того же зарубежного писателя 30-х годов, горячо полюбившего Россию:

"Погрязший в низости и жестокости режим с самого начала попрал искусство, культуру, человеческие чувства. Это совершенная форма вражеского нашествия".,

С самого начала... "Лихой косою только первый взмах сделать" - это уже Солженицын говорит о муках своей родины. С самого начала бездушная, вненациональная административно-командная система повела по плану обезглавливание" земли. Сегодняшнее состояние духовной жизни этой земли можно определить древним изречением: "Мерзость и запустение в храме святом". Несколько лет назад, думая о судьбе своей родной земли и вспомнив это изречение, написал я такие строки: Мерзость и запустение в храме святом" - Слава Богу, что в храме, а не на руинах. Значит, храм уцелел в динамитных лавинах, и святая свеча вновь затеплится в нем.

А сегодня я в тревоге и в смятении думаю: затеплится ли".,.

ПСКОВ МОСКВА.

НА ВАШЕ ОБСУЖДЕНИЕ

1989-1990 годы - это годы не только издания книг А. И. Солженицына, но и их осмысления, прочтения. На долгие пятнадцать лет писатель и наш читатель были отлучены друг от друга. Конечно, оставался незадушенный "самиздат", незаглушенные "г,олоса", оставались книги писателя, проникавшие через таможенные заслоны, несмотря на все запреты. Но стена, возведенная всей мощью государственной власти, продолжала десятилетиями разделять нашу историю и нашу культуру. И вот - на наших глазах - она рушится. Ведь одновременно с Солженицыным к нам возвращаются Иван Шмелев, Алексей Ремизов, Борис Зайцев, Борис Алмазов, Роман Гуль и все Русское Зарубежье литературы, театра, музыки, балета, живописи, науки, вычеркнутое из исторической памяти народа. Разница лишь в том, что с Солженицыным все это произошло при жизни, он дождался часа своего возвращения. Более того, находясь в Вермонте, он настоял на своем требовании, чтобы все его произведения в СССР печатались только по его авторской воле, исключив таким образом уже начавшиеся было спекуляции на его имени. И в этом тоже сказался его максимализм, а точнее - непреклонность и непримиримость. Нам же хочется, чтобы читатели стали не просто свиде-

телями, но и участниками возвращения Солженицына. Поэтому, публикуя список его основных произведений, которые вышли и выйдут в наших издательствах и будут опубликованы на страницах журналов в ближайший год, мы предлагаем читателям - по мере прочтения этих произведений - присылать в редакцию письма-микрорецензии на них. Естественно, мы прекрасно понимаем, что на двух машинописных страницах трудно представить аналитический или критический разбор "Архипелага ГУЛАГ" или же исторической эпопеи "Красное колесо". Но отдельные темы и отдельные образы солженицынских героев все-таки можно выделить. В этих отзывах нам бы хотелось предоставить слово в "Слове" именно читателям, услышать и сделать достоянием гласности именно читательские отклики и читательские размышления при чтении - для многих первом - произведений, ставших столь значимыми в наших исторических судьбах. До конца года мы надеемся провести таким образом заочную читательскую конференцию по произведениям Солженицына. Ждем ваших откликов, дорогие читатели! А в качестве поощрения обещаем лучшие из отзывов постоянно публиковать на страницах "Слова", а также отметить их книгами А. И. Солженицына.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ А. И. СОЛЖЕНИЦЫНА

1989

АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ: В 3-х т. - М.: Сов. писатель - Новый мир. РАССКАЗЫ / Один день Ивана Денисовича; Матренин двор; Для пользы дела и др. - М. Современник.

1990

В КРУГЕ ПЕРВОМ - М.: Книжная палата.

НЕ СТОИТ СЕЛО БЕЗ ПРАВЕДНИКА : Сб. / Раковый корпус; Один день Ивана Денисовича; Рассказы - М.: Книжная палата.

АВГУСТ ЧЕТЫРНАДЦАТО-

ГО - Ставрополь: Кн. изд-во. АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ: В 3-х т. - М.: Книга.

1991

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ: В 7-ми т. Т. 1 - В круге первом; Т. 2 - В круге первом; Т. 3 - Один день Ивана Денисовича; Рассказы; Т. 4 - Раковый корпус - М.: Сов. писатель - Новый мир.

ЖУРНАЛЬНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ

1990 "Новый мир?

"В КРУГЕ ПЕРВОМ", "РАКОВЫЙ КОРПУС", "БОДАЛСЯ ТЕЛЕНОК С ДУБОМ".,

"Звезда?

"АВГУСТ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО? (эпопея "Красное колесо").

"Наш современник?

"ОКТЯБРЬ ШЕСТНАДЦАТОГО? (эпопея "Красное колесо").

"Нева?

"МАРТ СЕМНАДЦАТОГО", Том 1 (эпопея "Красное колесо").

"Дружба народов"

РАССКАЗЫ ("Пасхальный крестный ход", "Как жаль", "Правая кисть"), главы "Марта Семнадцатого". Т. 3?4 (эпопея "Красное колесо").

Сто лет назад (9 января 1890 г.) в шахтерском поселке Мале Сватоневице на северо-востоке Чехии родился Карел Чапек. Советский читатель хорошо знает его творчество: социальные антиутопии (пьесы ?R.U.R." и "Средство Макропу-лоса", романы ?Фабрика Абсолюта", "Кракатит" и "Война с саламандрами"), антифашистские пьесы "Белая болезнь" и "Мать", философско-психологическая проза (романы "Гор-дубал", "Метеор", "Обыкновенная жизнь", повести "Первая спасательная" и "жизнь и творчество композитора Фол-тына?), остроумные и человечные детективные рассказы.

Менее известен у нас Чапек как публицист, эссеист, художественный и литературный критик. Именно эта область творческого наследия писателя - "белое пятно" для советского читателя.

Детство Карела Чапека прошло в краю, который он со своим братом Иозефом, тоже писателем, но прежде всего замечательным художником, назвали "садом Краконоша", горного духа, сказочного властителя пограничной гряды Крконоше. Этот живописный край, населенный горняками, ткачами и бедными крестьянами, чьи лачуги лепились по склонам гор, был овеян славой классиков чешской литературы Вожены Немцовой и Алоиса Ирасека. Здесь, в краю языковой чересполосицы, где соседствовали чешские и немецкие села, в краю нетронутой природы и бурно развивавшейся промышленности, писатель увидел "д,ва лика" жизни, прекрасный и отвратительный, и впервые задумался над тем, как должно относиться к ним искусство. Уже в пятнадцать лет он писал: "Кто принимает красоту и поэзию за нечто метафизическое, нечто ускользающее из оков жизни, по моему мнению, ошибается". Уж кого-кого, а Карела Чапека, который рос с детьми ремесленников и наблюдал бытие "верхов" через чугунные решетки, ограждающие парки немецких заводчиков и шахтовладельцев, как он вспоминает в эссе "Прирученное колесо" (1923), нельзя заподозрить в асоциальное!* и эстетстве. Но писателю, еще мальчиком увидевшему в рабочем "р,аба машины", а затем выступившему на защиту человека в бездуховном мире "р,оботов" (это слово он впервые ввел в лексиконы всех языков мира) и человекообразных "саламандр", было глубоко чуждо упрощенно-утилитарное отношение к искусству и литературе, были чужды поверхностные рациональные / схемы, в том числе и "классовые".,

Чапек высоко ценил фольклор. "Говорят, фольклор мертв, - писал он, - с тем же успехом можно было бы сказать, что мертва природа. Мы в состоянии ее убить или извести, но сама по себе она никогда не умирает. Мы в состоянии убить фольклор, но прежде нужно убить и весенние праздники, и мясопуст, и различные пиршества, и весь остальной веселый ритуал деревни, как его сумели извести у нас". Духом деревенского фольклора, олицетворением которого для писателя была его бабушка, мельничиха Гелена Новотна, пронизаны замечательные сказки Чапека. В народном читателе и зрителе, а не только в "ктассово сознательном пролетарии", писатель видел залог самого существования литературы и искусства.

В 1931 году Карел Чапек опубликовал книгу литературных эссе "Марсий, или На периферии литературы". Одна из центральных ее статей - "Пролетарское искусство" (1925) - до сих пор у нас не публиковалась. И не случайно.

Взгляды чешского писателя не укладывались в наши тогдашние представления о должном и допустимом, а ведь подходил он к проблеме "пролетарского искусства" во многом шире и глубже, чем сторонники Пролеткульта, левого авангарда и "социалистического реализма". Читатель, вниманию которого мы предлагаем перевод статьи "Пролетарское искусство", может убедиться а этом и еще раз задуматься о вечности истин, которые должно исследовать литературе. Мысли писателя теперь как никогда близки нам, ибо отвечают на многие вопросы, которыми задается сегодняшний думающий, неравнодушный читатель.

ОЛЕГ МАЛЕВИЧ

озможно, здесь я, как и во многих других случаях, заблуждался, но признаюсь, что я чего-то ждал. Рисовал в своем воображении пришествие новых людей, наделенных новой фантазией, обладающих новыми знаниями, первозданной неисчерпаемой потенцией и необычайной продуктивностью. Не то, чтобы я ждал чуда, но я ждал по крайней мере некоего раскрепощения. Исторжения пусть не слишком обильной, но действительно новой струйки, пробившейся из недр земли, из недр... новой земли пролетариев. Говорили, что нарождается новая, пролетарская культура, которая прежнюю, буржуазную, выбросит на свалку; говорили даже (и весьма самонадеянно), что она уже существует, и, пока мы пишем эти строки, в искусстве совершается революция. Ах, если б это было так!

Я не собираюсь говорить о художественных достоинствах того, что нам предлагают под маркой революционного искусства; тут есть вещи сильные и очень слабые, как и в искусстве католическом или каком-либо ином. Мне хотелось бы лишь удостовериться в пролетарских признаках этих произведений. Пролетарским искусством может считаться либо 1) искусство, создаваемое пролетариями, либо 2) искусство о пролетариях, либо 3) искусство, создаваемое для пролетариев, либо, наконец, 4) искусство, одушевленное идеями, под знаком которых происходит всемирное наступление пролетариата, - идеями коллективизма, революционности, интернационализма и так далее. Вот исходя из этих минимальных теоретических посылок и давайте попробуем выявить пролетарское искусство.

Искусство, создаваемое пролетариями, - Юлиус Баб воспринял это буквально и попытался собрать стихи, написанные рабочими. Этого оказалось немного, причем девять десятых стихов в формальном отношении являются производными от поэзии буржуазных романтиков, а их содержание определяется склонностью авторов к программным декларациям; и примечательны они лишь постольку, поскольку писаны не теми, кто с грехом пополам одолел гимназию, а рабочими-самоучками - правда, то обстоятельство, что они самоучки, не помешало им прочесть Уолта Уитмена и быть либералами, вроде Рихарда Демла. Мне кажется, любой бакалавр, какое бы образование он ни получил, может быть столь же мало обременен литературной традицией, как и кирпичник, а рабочий в свою очередь способен писать столь же тонко и литературно, как, скажем, Раскин, если у него есть к этому способности и если он даст себе труд заняться этим. Возможно, в будущем, когда у людей окрепнет чувство собственного достоинства и условия жизни станут более человечными, найдется гораздо большее число рабочих, которые сядут дома над четвертушками писчей бумаги; возможно, среди них объявится великий и совершенно новый поэт, но это будет таким же чудом природы, как и появление подобного поэта среди фармацевтов, банковских служащих или писателей.

Количественно преобладает искусство, создаваемое интеллектуалами, которые по тем или иным причинам заявляют о своей приверженности пролетарской революции. Что ж, возможно (и в большинстве случаев даже наверняка), это оказывает весьма сильное влияние на содержание их творчества. Бернард Шоу во всех своих проявлениях, бесспорно, социалист, но еще никто не назвал его пьесы пролетарским искусством. Анатоль Франс, безусловно, был ничуть не меньше социалистом, чем, к примеру, депутат Гакен, но, конечно же, никто не назвал его "Современную историю" пролетарским искусством. Многие молодые пииты у нас и в других краях помахивают в своих стишках флажком революции, хотя несколькими строками раньше они выставляли напоказ юбочку своей возлюбленной или изумлялись дуговой лампе; простите, может быть, это и архиново, но это отнюдь не пролетарское искусство. Сколь бы революционно ни кричали они, это всего лишь элитарная лирика, сфера распространения которой ограничена крайне узким литературным кругом.

Странно, что в связи с пролетарским искусством никто не ставит вопрос в таком аспекте; возможно ли новое и при этом городское народное искусство" Сельское народное искусство нам известно весьма хорошо, какой бы страны это не касалось; мы знаем о том, что существует и что из себя представляет народная поэзия, народная песня, народный сказ, народный орнамент, народная архитектура. Знаем также, что все это возникло не на пустом месте, а является большей частью народной обработкой культур более или менее аристократических или буржуазных; и тем не менее это - народная, своя, анонимно создаваемая культура. Разумеется, чем дальше, тем меньше приходится ожидать, что девушка из Вршовиц будет вышивать фартук или что молодожен из Рафанды будет вырезать и раскрашивать дубовую люльку для будущего своего младенца. Само промышленное производство, то есть исконная почва, на которой возник пролетариат, подавляет подобного рода вспышки индивидуального творчества. Горожанин перестал производить для себя, и в общем-то это естественно, что его труд, обретший практическую цену денег, не растрачивается столь изысканным и экономически невыгодным способом, каким является ручная фольклорная работа. Допустим, промышленный пролетариат очень беден, но он не примитивен; возможно, его тарелка щербата, но это тарелка из фарфора, а не из глины. Народное же искусство изысканно и примитивно одновременно; пожалуй, к обеим этим крайностям возврата уже нет. Как бы мы ни относились к пролетарскому искусству, похоже, пролетариат будет скорее его объектом и потребителем, чем субъектом и производителем. К этому, впрочем, ведет и производственная специализация.

Можно под пролетарским искусством подразумевать искусство, темой и предметом которого является пролетарий и его жизнь. Однако это не кажется нам чем-то абсолютно новым и небывалым; не кажется нам также, чтобы, к примеру, литература наших дней так уж рьяно бралась за этот материал. Было бы хорошо для жизни и литературы, если бы у нас имелся, скажем, роман о машинисте, столь же монументальный, как "Илиада", или эпос о прядильщике, такой же увлекательный, как, предположим, романы о красивой и большой актрисе. Много еще чего предстоит открыть в человеческой жизни и человеческом труде, но достигнуть этого не поможет никакая программа. Нельзя требовать от пана Сейферта, чтобы он написал роман из жизни шахтеров, коль скоро он эту жизнь досконально не знает; не пошло бы на пользу делу, возьмись я писать роман из жизни сборщиков хмеля, потому как моя необычная, причудливая судьба не свела меня с ними поближе. Благие намерения тут ничего не значат, все дело в приобретении опыта и весьма конкретных жизненных обстоятельствах. Мне бы только не хотелось, чтобы на пролетариат смотрели как на какого-то особенного, диковинного зверя; нет ничего более буржуазного, чем щекочущий нервы интерес к "низшим слоям" и их живописному быту.

В конце концов литература о трудовом люде - ничуть не больше пролетарское искусство, чем, скажем, роман о принцессе Мелузине - типичное отражение жизни аристократического общества.

Искусство для пролетариата, - с этим, кажется, было и будет больше всего недоразумений. Обычно под этим подразумевается литература, густо намазанная революционной тенденцией. При этом высоких требований к искусству не предъявляется, к читателям из пролетарской среды - тоже. Это - пережевывание определенных политических тезисов в "увлекательной" форме, к сожалению, обычно не ахти какой увлекательной. Тенденцию в искусстве я вовсе не отвергаю с каким-то там чувством физического омерзения, но тенденциозность в моем понимании - это когда настоящие поэты опережают эпоху, а не трусят с криком вслед за нею. Революцию возглашают перед революцией, а отнюдь не во время революции; если и впрямь совершается революция, как нас уверяют, то впору говорить о том хорошем, что должно быть после нее. Все может позволить себе искусство, оно может придумывать фей в лесах и ангелов среди людей, но лгать оно не имеет права; оно не имеет права искажать в угоду каким бы то ни было посторонним, не свойственным ему целям то, что есть на самом деле. Это старо, как дедовская жилетк i, но никакой, даже самой крикливой расцветки, новый галстук не превратит эту жилетку в нечто зряшное. Искусство на потребу политической партии - это еще не искусство.

Остается, наконец, искусство, пролетарское в том смысле, что его эстетика, его стилистические средства питаются идеологизированными словами, каковыми обозначают революционное движение пролетариата. Некоторые пииты воображают, будто вносят свою лепту в мировую революцию, учиняя беспорядок, скажем, в области полиграфического оформления стишков. Другие полагают, что участвуют в движении масс, дискутируя о возможностях театра толпы. Третьи утверждают интернационал тем, что пишут о матросах или вставляют в одну и ту же строку Тимбукту и Ливерпуль. А иные присоединяются к промышленным рабочим посредством воспевания станков тяжелой промышленности и так далее. Во всем этом много деланного и много наивного. Скажем, театр толпы может быть великолепен, но он слишком дорог, чтобы стать пролетарским развлечением. Или вот упразднение пунктуации - штука довольно занятная, по крайней мере для того, кто этим занимается; что же до литературных интересов самого пролетариата, то, думаю, в большинстве своем он придерживается точек и запятых, располагая их на обычных местах. Вообще не похоже, чтобы революционные массы несли с собой и новый революционный вкус. Пока это - прерогатива весьма элитарных литераторов, творцов, которые от пролетариата весьма далеки.

Таким образом, я полагаю, что ни одна из названных разновидностей искусства не может без известной натяжки именоваться искусством пролетарским. Но, возможно, без долгих слов мы сойдемся на другом, разумеется, весьма упрощенном определении: пролетарское искусство - это искусство, которое пользуется спросом пролетариата, ибо является его жизненной потребностью. Если пролетарию гармоника милее четвертьтональной музыки, то давайте говорить о гармонике, а не о музыке будущего. Разумеется, я исхожу из предположения, что в своих привязанностях он будет предоставлен самому себе, что заботливые и платные вожаки не станут навязывать ему обязательное, так сказать, чтение в рамках пролетарского,культпросвета. Признаюсь, - и от лица многих других, - мы знаем крайне мало о том, что читает и любит пролетариат, когда он предоставлен самому себе. Предполагаю, что удовольствие ему доставляет скорее добротный приключенческий фильм, нежели собрание сочинений Маркса; полагаю, что по крайней мере в этом отношении между ним и нами, остальными, большой разницы нет. Я думаю, что он охотнее читает романы, чем стихи; а среди романов и сейчас предпочел бы "Графа Монте Кристо" Илье Эренбургу. Наверняка есть книги, которые он предпочтет старому Дюма, но не мы, друзья, написали их.

Большинство новых книжек, которые я читаю, часто поражают меня тем, к сколь узкому кругу лиц они обращены. Возможно, вы объявите меня консерватором, если я скажу, что старые книги адресовались к большему числу людей; а если взять древнейшую литературу, то она предназначалась для еще большего числа, - она предназначалась как для властелинов, так и для тех, кто пас овец. Общественность, к которой мы обращаемся своим творчеством, - лишь символическая, так сказать. Это всего-навсего горстка чудаков, которые в силу каких-то довольно таинственных причин интересуются искусством или нами. Не говорите, что мы пишем для буржуазии или для народа, или для определенного слоя людей; мы имеем дело лишь с крайне ограниченным кругом весьма недюжинных и одиноких индивидуумов, о подлинной жизни которых мы и понятия не имеем. Нам нужны парикмахеры и портнихи, шьющие сорочки, но вряд ли парикмахеру или швее из конфекциона нужны именно мы и наши книги. Нужно ли им вообще искусство" По-видимому, да, ведь они хотят иногда развлечься, и я считаю это желание вполне оправданным, не вижу в нем ничего зазорного. Не одергивайте меня, я хочу быть искренним, хочу признаться, что смотрю на искусство как на возможность развлечься или, если угодно, утешиться. Я сознаю, что у искусства есть еще и другие, великие и потаенные задачи, но и эта (быть утешением) - не из последних. Безусловно, потаенным предназначением кремневого топора было поспешествовать развитию человеческого инструментария и стать однажды свидетельством о начальной стадии цивилизации; но непосредственным и насущным назначением его было убить волка или медведя. Насущным назначением искусства является убить скуку, тоску и серость жизни; если оно делает больше - тем лучше, но если оно этого вообще не делает, то оно - плохой кремневый топор, потому что не защищает от чудовищ, пожирающих нас.

Поэтому я хотел бы утверждать, что мир действительно нуждается в пролетарском искусстве, которое доставляло бы живейшее и страстно желаемое удовольствие мостильщикам, чернорабочим, шахтерам, работницам и всем остальным. Да, конечно, в известной степени это - кино, но ведь я говорю об искусстве, а кино не так уж часто дает основание относить его к сфере искусства, в большинстве случаев оно является измеряемым промышленным товаром, вроде ситца, коленкора или газет. Тем не менее даже весьма посредственный фильм указывает на то, что именно близко сердцу городского, относительно испорченного, удрученного жизнью человека, - это определенные, естественные и непреходящие ценности, такие, как любовь, мужество, смекалка, красота, оптимизм, великие и волнующие деяния, подвиги, приключения, справедливость и другие мотивы, почти не изменившиеся от сотворения мира. Изумление и симпатия " - и сегодня неисчерпаемые и глубокие источники наслаждения для народа; вероятно, их существует больше, но все они столь же элементарны и неодолимо человечны.

Если бы надлежало родиться новому, народному, то есть народом воспринимаемому искусству, оно, по-видимому, должно было бы самым непосредственным образом, широко апеллировать к этим общечеловеческим и простонародным началам, но ни в коем случае не снисходить до них благосклонно, а продираться к ним ценой труда и вдохновения,' без чего большое искусство немыслимо. Оттолкнуться следовало бы от расхожих поделок, а никак не от произведений для избранных; следовало бы присмотреться ко всякого рода стародавним, традиционным жанрам (к ним я отношу "Из зала суда", кинофильмы на сюжеты героических эпосов, дешевые романы и другие недооцененные источники) и на этой основе творить новое искусство. Ах, если бы я мог предсказать, как это сделать, я бы не писал этой статьи, а засел за роман; в нем говорилось бы о любви, о героизме и других великих добродетелях, и был бы он таким прекрасным, таким сентиментальным и возвышенным, что каждый экземпляр его переходил бы из рук в руки, из рук, потрескавшихся и распухших от стирки, ржавых от кирпича, испачканных чернилами, в другие руки, с отметинами другой, но тоже нелегкой жизни, пока у всех книжек не потерялся бы титульный лист и ни одна душа уже не знала бы, кто это написал. Да и не нужно было бы знать, потому что каждый нашел бы там самого себя, как в песне находит самого себя поющий: "Молодость так мало в жизни повидала...". Быть общедоступным, быть бесконечно и свято обиходным - вот недостижимое совершенство, приводящее нас в отчаяние.

Скажете: все это не имеет ничего общего с пролетариатом, осознавшим свою классовую принадлежность" Возможно. Но с людьми, люди, это имеет много общего, причем, как раз с тем классом людей, о котором искусство чаще всего забывает.

Перевод с чешского И. ИНОВА. КНИГИ КАРЕЛА ЧАПЕКА НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

ВОЙНА С САЛАМАНДРАМИ. М.: Радуга, 1985. РАССКАЗЫ. М.: Худож. лит. 1985.

ГОРДУБАЛ. Пьесы. М.-. Правда, 1986.

САТИРИЧЕСКИЙ ДЕТЕКТИВ. Сказки. М.: Правда, 1987. РАССКАЗЫ. Очерки. Юморески. М.: Правда, 1988. СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ. В 7 т. М.: Худож. лит. 1977.

Отделить атеизм

государства

В наши дни началось не только политическое, но и духовное обновление общества. Отменены некоторые негласные запреты, ставившие религию как бы вне закона, а религиозные идеи - клеймившие как опасную крамолу, подрывающую устои нашего государства.

Прошел лишь год, а уже определенно видно, насколько нелепыми, лживыми, вредными для общественного сознания были подобные запреты и тайные, а то и явные, гонения. По радио мы слышим духовную музыку, телевидение предоставляет нам возможность заглянуть в действующие храмы, побывать на богослужениях, послушать высказывания деятелей церкви. На последних выборах в Верховный Совет (первых выборах в нашей стране, когда гражданам была предоставлена не слишком широкая, но реальная возможность для выбора кандидатов) представители церквей пользовались явным предпочтением у избирателей. И этот факт может даже вызвать недоумение: как же так произошло после семи десятилетий подавляющего господства атеизма и при официальной причастности к атеизму большинства граждан нашей страны, не говоря уже о членах КПСС?

Но факт,остается фактом. И хотя раздаются отдельные суровые голоса, призывающие запретить средствам массовой информации доброжелательно или даже нейтрально упоминать о религии, народные массы совершенно определенно поддержали государственную политику, направленную на реализацию свободы совести, вероисповедания. Создается впечатление, что десятки миллионов верующих ста*ли таким образом активными сторонниками перестройки. К тому же церковные организации оказали и оказывают значительную поддержку фондам мира и милосердия, инвалидам Афганистана, пострадавшим от стихийных бедствий в Армении и других регионах страны.

Правда, возникает вопрос: а не теряет ли при этом наше общество идеологическое единство" Не подрываются ли опоры научного мировоззрения? Не унижаем ли мы личное достоинство советского человека, о котором еще недавно слагались такие возвышенные строки: По полюсу гордо шагает, Меняет течения рек, высокие горы сдвигает Советский простой человек.

На подобные вопросы можно бы отвечать основательно и логично, приводя различные мнения и соответствующие доводы. Однако поступим проще: обратимся к реальности, к нашей конкретной жизни. Взглянем вокруг, припомним то, что слышим постоянно от окружающих и читаем в прессе, вспомним события последних лет, трудности нашей экономики, страшное падение нравственности, катастрофическое состояние окружающей природной среды... Вот очевидные и суровые ответы.

Конечно, атеизм по сути своей есть возвеличивание человека, над которым в природе вроде бы не остается никаких владык, никаких высших сил, Этой борьбой за возвышение человека руководствовались и вдохновлялись многие теоретики атеизма. Свобода личности! Что может быть прекрасней и благородней"

На практике ситуация оказалась значительно сложней. Отвергнув высший разум, высший нравственный закон, "простой человек" вынужден был исповедовать культ начальства, политических вождей, атеистической идеологии, возведенной в ранг неоспоримой истины, то есть полностью подменившей догматическую религию. Но с некоторыми существенными изменениями: вместо культа абстрактного всевышнего существа - культ конкретных вполне обыденных людей; вместо культа предков - культ потомков, то есть тех, кого не было и нет и о ком имеются лишь самые фантастические представления; вместо всечеловеческой морали - классовая и партийная, не столько сплачивающая, сколько разделяющая общество; вместо апологии любви, добра - апология классовой и межгрупповой ненависти в борьбе за власть и привилегии...

Понятно, столь общие формулировки не учитывают разнообразие мнений и течений как в среде верующих, так и среди атеистов. Однако и на этот раз обратимся к реальной действительности.

Совет Народных Комиссаров принял 20 января (2 февраля) 1918 г. декрет "Об отделении церкви от государства и школы от церкви". Акция совершенно естественная, если учесть, что господствовавшая православная церковь не сочувствовала новой власти, а то и активно выступала против нее. В последующем, после упорного сопротивления, православная церковь отказалась от притязаний на политическую деятельность, а в труднейшие годы Великой Отечественной войны на деле подтвердила свою поддержку Советского государства. Впрочем, такова была давняя традиция Русской церкви: выступать за освобождение от иноземного ига, всеми силами бороться за Отечество (культ предков у земледельческих народов обычно сопряжен с культом родной земли, отеческих могил).

А теперь хотелось бы обратить внимание на одно обстоятельство, которое почему-то с 1918 года остается в тени, забвении. Явный и вполне законный декрет "Об отделении церкви..." сопровождается неявным, если так можно сказать, антидекретом. Дело в том, что произошло слияние атеизма с государством и школой. Иначе говоря, атеизм стал государственной религией (как известно, по Л. Фейербаху атеизм - разновидность религии; действительно, утверждения "Бог есть" и "Бога нет" одинаково недоказуемы на основе науки, если исходить из определения понятия "Бог" во всех главнейших религиях: безвиден, всюден, всемогущ и т. Д.).

Казалось бы, что плохого в том, что государственная религия признает безмерное величие человека? Пусть даже наш опыт постоянно доказывает, а неизбежность смерти предсказывает ничтожную малость человека перед Космосом, силами природы, некими вселенскими законами. Но вроде бы даже иллюзия величия должна наполнять сердца гордостью, а разум - дерзанием.

Увы, и в этом случае реальность решительно опровергает подобные рассуждения. Чудовищные волны террора периодически прокатывались в нашем обществе. Атеизмом они "благословлялись" и приветствовались. Пришли в упадок системы народного образования и здравоохранения в нашей стране, несмотря на немалые затраты и огромные массы соответствующих служащих. С того времени, когда была провозглашена монополия на "единственно верное материалистическое мировоззрение, опирающееся на "научный атеизм", отвергались наиболее перспективные направления научной мысли, практически все философские учения XX века.

Значит ли все это, что необходимо добиваться скорейшего запрещения атеизма? Нет, конечно. Более того, было бы полезно привести его в соответствие с научно-философскими достижениями нашего века (что сделать не так-то просто), избавить его от узколобых догматиков и жуликоватых демагогов, от идейной спекуляции и проституции. Ибо слишком многим атеизм стал не служением, а службой, способом получения личных благ и привилегий; он превратился в уютную экологическую нишу для бездарных пропагандистов и агитаторов, малообразованных "мыслителей", позорящих одинаково и науку, и философию, и атеистическую религию.

Очиститься от таких "попутчиков", которые безмерно опаснее и вреднее любого идейного врага, можно простейшим способом. Так

Геркулес очистил авгиевы конюшни благодаря не силе своей, а смекалке. Надо лишь лишить эту тунеядствующую армию бесплатных общественных кормушек, перевести ее на хозрасчет. То есть - отделить атеизм (наравне с церковью) от государства и народного образования.

Еще раз повторю: сам по себе атеизм, как философско-религиозное учение, как идеология, не может вызывать у любого образованного, интеллигентного и вообще нормального человека каких-то принципиальных возражений. Скажем, из нескольких систем брахманизма одна совершенно атеистическая, и все они благополучно уживаются многие века. Любая идейная борьба взаимно укрепляет обе спорящие стороны, заставляет искать аргументы, сомневаться, доказывать, творить. Но ведь у нас воинствующие безбожники находятся, в сущности, на государственной службе и поддерживаются (уточним: на народные средства, отчасти изымаемые у верующих) всей мощью государственного аппарата. Неудивительно, что при этом положительные результаты ничтожны, а отрицательные удручающе велики. Ведь при такой гигантской поддержке и полнейшей монополии немудрено одряхлеть, обессилеть, интеллектуально "ожиреть". Идейная гиподинамия!

Значит, отделение атеизма от государства и просвещения должно не только очистить ряды сторонников этой идеологии, но и укрепить их интеллектуальный потенциал, избавить атеизм от нынешней антинаучности /ведь любое учение, которое "е позволяется критиковать и которое укореняется и поддерживается преимущественно административными мерами, остается вне науки, философии).

Итак, согласимся: за семь десятилетий своего административно-политического господства атеизм не укрепил нравственных устоев нашего общества, не содействовал прогрессу науки, просвещения, законности, поощрял мероприятия, направленные на истощение природных ресурсов и загрязнение окружающей среды. Зачем же нам всем, нашему государству нести эти идейную обузу? Если все другие религиозные организации у нас на хозрасчете и не только самоокупаемы, но и приносят стране немалые доходы, то почему бы не применить тот же самый принцип? Не станет ли это еще одним шагом к духовному оздоровлению и возрождению нашего общества?

РУДОЛЬФ БАЛАНДИН, писатель

МИКРО РЕЦЕНЗИИ

КОМПОЗИТОР И УЧЕНЫЙ

К сожалению, личная и творческая судьба Цезаря Антоновича Кюи практически неизвестна даже поклонникам классической музыки. А между тем это - выдающийся русский композитор, член балакиревского содружества, интереснейший музыкальный критик, пропагандист идей и творчества "Могучей кучки", крупный ученый в области фортификации, инженер-генерал. Недавно в издательстве "Музыка" в серии "Русские и советские композиторы" вышла книга, рассказывающая о жизни и творчестве Ц. А. Кюи. По существу это первая биография композитора. До сих пор подобных изданий у нас не было. Автору книги А. Ф. Назарову пришлось проделать огромную работу, изучить большое количество архивных документов, периодических изданий того времени. В книги использована мемуарная литература, переписка многих известных композиторов.

Большое внимание уделяется в ней истории создания музыкальных произведений Ц. Кюи. Отдельные главы посвящены работе композитора над операми "Вильям Ратклиф", "Анд-жело", "Кавказский пленник". Здесь же проанализирована его инструментальная музыка, вокальные сочинения. Автор приводит отзывы на эти работы критиков В. В. Стасова, В. В. Асафьева, композиторов Ф. Листа, Н. Римского-Корсакова, А. Бородина, которые высоко оценивали творчество Ц. Кюи. А. Ф. Назаров подробно рассказывает о малоизвестной читателям публицистической деятельности Ц. Кюи, который одним из первых начал пропагандировать русскую музыку в зарубежной прессе. На страницах газет и журналов он отстаивал существование русской оперы, русского музыкального искусства. В своих статьях Ц. Кюи подробно анализировал творчество таких близких ему по духу композиторов, как Глинка, Даргомыжский, полемизировал с А. Н. Серовым и другими известными критиками. Последние статьи композитора были посвящены актуальной и для нашего времени проблеме модернизма в русском и зарубежном искусстве. В частности он писал: "Он (модернизм - Д. К.) проник всюду и создан людьми или малоталантливыми, или бездарными, желающими стать гениями. Для этого они решили делать все иначе, чем делали до сих пор, стали в искусстве ходить на руках и кушать ногами. В живописи явились зеленые облака и голубая трава... в поэзии дикий набор слов, лишенный всякого смысла; в музыке отсутствие музыки и замена ее звуком и поисками звучности. Результат: полная бессодержательность, дикая и глупая какофония, безличность, однообразие и скука". Большую известность приобрел Кюи и в военно-инженерной области. Он был одним из основоположников современной русской фортификационной науки. Весь офицерский корпус русской армии в течение многих лет учился по работам Ц. Кюи. Этого человека вообще невозможно представить вне общественных интересов передовой русской интеллигенции.

Все собранные материалы удачно дополняют друг друга и помогают воссоздать творческую атмосферу конца XIX - начала XX века.

Думается, что книга заинтересует читателя и поможет ему по достоинству оценить самобытного русского композитора, чье творческое наследие до конца не изучено.

Д. КОСТРОВА

А. Ф. Назаров. ЦЕЗАРЬ АНТОНОВИЧ КЮИ. - М.: Музыка, 1989 (Русские и советские композиторы).

КНИГОЧЕЮ НА ЗАМЕТКУ

Муромцева-Бунина В. Н. ЖИЗНЬ БУНИНА. Беседы с памятью. - М.: Сов. писатель, 1989. - 512 с. - 5 р. 100 000 экз. СЛОВАРЬ АНТИЧНОСТИ ' Пер. с нем.: Редкол. В. И. Кузищин и др. - м.: Прогресс, 1989. - 704 с, ил. - 15 р. 150 000 экз. Древнерусское искусство: Худож. памятники рус. Севера / Отв. ред. сост. Г. В. Попов. - М.: Наука, 1989. - 376 с. - 4 р. 30 к. 10 000 экз.

КРАСНАЯ КНИГА КУЛЬТУРЫ? / Сост. подг. текста, подбор ил. предисл. В. Рабиновича. - М.: Искусство, 1989. - 423 с, ил. - 7 р. 10 к. 50 000 экз.

Унбегаун Б. О. РУССКИЕ ФАМИЛИИ , Пер. с англ.; Общ. ред. Б. А. Успенского. - М.: Прогресс, 1989 - 441 с. - 3 р. 40 к. 50 000 экз.

Ковалев Н. И. РАССКАЗЫ О РУССКОЙ КУХНЕ. - М.: Моск. рабочий, 1989. - 255 с, ил. - 15 р. 150 000 экз. - При участии кооп. "Камелопард".,

ВРЕМЯ

Роль книги, особенно в пору революционных преобразований, общеизвестна. Поэтому нет особой нужды подчеркивать здесь, почему понятие книга - общество - перестройка, то есть взаимосвязь общественных, политических и культурных явлений нашей сегодняшней жизни, требует не только нового осмысления, но и самого разного подхода. Только на этом пути нас ожидают зримые перемены в содержании советского книжного дела. Именно этой проблеме и была посвящена недавняя первая научная сессия Института книги с участием общественных и политических деятелей, ученых, работников издательств. Из прозвучавших на этой сессии выступлений редакция предлагает вниманию читателей журнала два, в которых содержится ряд новых, либо малоизвестных широкой публике, даже неожиданных суждений.

Идеи. Диалоги. Поиски.

Фото АЛЕКСАНДРА КАРЗАНОВА

ФЕДОР БУРЛАЦКИЙ,

народный депутат СССР

ГЛАВНЫЙ КРИТЕРИИ

a

Проблемы незавидного состояния нашего книгоиздательского дела продолжают волновать миллионы советских людей: и читателей, и издателей, и писателей. Но особенно остро надо дебатировать вопрос о новой книжной продукции. Дело в том, что уровень современного книгоиздания, интеллектуальный потенциал общества определяется не валом - голым количеством выпускаемых экземпляров книг, а числом новых, не печатавшихся прежде произведений. Это и должен быть главный критерий эффективности деятельности отрасли. К сожалению, по этому критерию мы не идем ни в какое сравнение ни с США, ни с другими странами Запада. Директор научно-исследовательского института книги профессор А. И. Соловьев называет такую цифру: один к двум. Другими словами, мы якобы выпускаем пер-воизданий в два раза меньше, чем США. Я не подсчитывал, но по мо-

ему опыту непосредственного наблюдения западного книжного рынка более реальным видится соотношение один к тридцати или даже один к пятидесяти. Никак не иначе.

Когда я бываю в той или иной западной стране, непременно захожу в книжные магазины, и меня охватывает чувство глубокой зависти. С грустью думаю о том, что, наверное, на своем веку не увижу на наших прилавках такого обилия и таких изданий о политике, по искусству, книг биографического жанра, который мне наиболее близок, книг, абсолютно одна на другую не похожих ни по виду, ни по содержанию. И совершенно очевидно, что если и впредь мы будем продолжать заботиться только о вале, ничего похожего так и не увидим.

На своем веку я просмотрел, хотя бы подержал в руках по крайней мере тысячи книг наших издательств, но никогда не видел такого обилия привлекательных обложек, разнообразия шрифтов и форматов, таких многообразных иллюстраций, как в книжных магазинах западных стран. Наши экономисты-издатели должны больше всего думать именно в этом ключе: как сравняться, как хотя бы приблизиться... Надо меньше рассуждать о перестройке книжного дела вообще, а больше об издании хороших книг, учитывать главным образом, не то, как перестраивается аппарат Госкомпечати СССР и издательств, а то, что же действительно нового и хорошего получают читатели.

Мне памятно выступление одного нашего крупного писателя, секретаря Союза (я не хочу называть его "имя - ситуация, которую опишу, довольно типична для так называемых секретарей литературы). Он сказал, что его произведения были изданы тиражом чуть ли не в двести миллионов экземпляров, а книги Толстого и Достоевского меньше. Я спросил у Б. И. Стукалина, тогдашнего председателя Госкомиздата СССР, в чем дело, как же обеспечивается распространение тиражей.' Он сказал: очень просто, дается указание библиотекам заказать столько-то книг данного автора, и вот уже тираж в миллион экземпляров обеспечен. Таким образом вообще можно издавать что угодно и в любом количестве. Пора покончить с этой практикой, если она еще существует. Постыдно, безнравственно заполнять полки больших и малых библиотек книгами, которые почти никому не нужны.

Следующий больной вопрос - надо издательствам переориентироваться на живых авторов, пока они живы. Сейчас много выпускают, например, Владимира Высоцкого, Иосифа Бродского. Почему их не издавали раньше? Потому что над всем довлели разные культы, нарушения морали и нравственности, мешали злоупотребления властью, положением, существовали приоритеты личного вкуса. Так и хочется воскликнуть: товарищи издатели, ищите живых, не ждите, пока они умрут и станут легендами, ведь будет стыдно, когда придется готовить посмертные произведения и сожалеть!..

Не могу не сказать и о массовой политической книге, к которой имею прямое отношение. Сегодня уместно снова и снова во весь голос настойчиво говорить о необходимости ее радикального изменения. Люди моего поколения хорошо помнят песню, которую с удовольствием распевали после марта 1953-го: "Товарищ Сталин, вы большой ученый, в языкознании познавший толк..." У нас несчетное количество раз издавали "товарища Сталина", много - Хрущева и особенно "г,орячо любимого Леонида Ильича", который не написал ни одной строчки своих "выдающихся трудов". Их истинные авторы тщательно прячутся сегодня от общественного взгляда, хотя, казалось бы, получены самые высокие премии... Нет, очевидно не за то.

До перестройки слово советолог было чаще всего сродни понятию "подрывной элемент". Кто у нас только не "плясал" на советологических изданиях! Теперь же мы свободно и с глубоким интересом знакомимся с целым рядом этих "антисоветских" книг. И что же видим - оказывается, среди советологов есть прекрасные специалисты по разным вопросам. Но не надо кидаться в крайности - забывать, что и в собственном Отечестве есть талантливые ученые и публицисты, которые готовы откликнуться на любую острую тему. В конце концов можно и нужно создавать книги-диалоги умных, беспристрастных людей "оттуда" и политологов с нашей стороны, чтобы совместно лучше разобраться в проблемах.

Требуется незамедлительное создание нового типа политической книги, которая бы заметно помогала разрушению сложившейся у нас за годы культа личности и застоя авторитарно-патриархальной политической культуры и созданию максимально демократической, универсальной, а не избирательной книги данного направления.

В этой связи следует сказать о затянувшемся ожидании издания архивных материалов. Сейчас кто только не резвится по поводу Сталина! Писал о нем и я, хотя главным для меня в этой теме был протест против авторитарного режима вообще. Для того, чтобы знать всю правду о Сталине, Троцком, Каменеве, Зиновьеве, Маленкове, Хрущеве, надо опубликовать соответствующие архивные материалы. Иначе в обозримом будущем так и будет продолжаться: я люблю Сталина, а я ненавижу Сталина; Сталин - агент охранки, нет, он создатель первого в мире социалистического государства. Уже вышло несколько номеров "Известий ЦК КПСС". Без преувеличения это огромное событие в нашей общественной жизни. Издательства должны прямо-таки ринуться в открывшуюся брешь, расширить ее и получить право на обнародование архивов партии, МИДа, МВД и КГБ. Мне довелось побывать в Гуверов-ском центре США, где смог читать такие материалы по истории нашей партии, которые у нас днем с огнем не найдешь. До каких пор будет продолжаться эта закрытость" Общественности и издателям, в частности, надо добиваться исправления ненормального положения.

Нельзя обойти молчанием и эмигрантскую литературу, которую теперь чаще называют литературой русского зарубежья. Не надо доказывать, что ее долгое замалчивание у нас и даже гонение нанесли большой вред отечественной культуре. В то же время не следует впадать в крайности, думая, что это лучшая на сегодняшний день русская литература. Мы видим, как немало современных советских писателей создают очень неплохую прозу, поэзию, публицистику. Издавать русских писателей, по тем или иным причинам оказавшихся за рубежом, безусловно, надо, однако не следует при этом отказываться от художественных, нравственных и патриотических критериев.

Теперь подхожу к следующему вопросу - о новых критериях оценки книг. Какие работы выпускали еще пять лет назад? Те, что утверждали соответствующие инстанции. Мнение издательства и даже читателя никого не интересовало. Когда-то я написал биографию Макиавелли для серии "жизнь замечательных людей". Издательство "Молодая гвардия" поддержало мою заявку. Но одному товарищу "из аппарата" пришла в голову мысль: как можно считать Макиавелли, сторонника тиранических режимов, замечательным человеком. Книгу отложили. Тогда ее выпустило издательство "Прогресс", но в переводе на итальянский язык. Пусть читают в Италии... Сенат этой страны и сенат США присудили ей золотую медаль. Я не хвастаюсь, просто привожу пример как известный мне факт времен застоя.

Давайте же полагаться на главный критерий оценки книги - вкус и мнение читателя. Другие критерии будут сугубо субъективными. Меня могут спросить: какого читателя? Да, отвечу я, все они разные - интеллигенты, полуинтеллигенты, просто (да простят мне тавтологию) простые читатели. И мы не можем всем им сказать, что, мол, Пикуль - это плохо. Его читают в сотнях тысяч экземпляров. Но не можем сказать: Пикуль - это прекрасно. Специалисты считают - он не всегда точен в описании исторических событий. Значит, надо придерживаться естественных критериев - как воспринимает книгу народ.

Митрополит

ПИТИРИМ,

председатель Издательского отдела Московской патриархии, народный депутат СССР

ВО БЛАГО ОТЕЧЕСТВУ

а о

о; о

С5. Ж

f- a

a <^

?j a;

a к

2 s-

Книгоиздательское дело Русской православной церкви имеет неточное начало для всей отечественной культуры. Наша' скромная работа началась в тяжелых послевоенных условиях с выпуска очень маленького, отпечатанного на неважной бумаге журнала "Московская патриархия", а еще раньше, осенью 1943 года, с выхода церковного календаря. Но вот в 1945-м Собор Русской православной церкви вынес постановление о создании редакционно-изда-тельского отдела Московской патриархии, который за последующие годы стал и маленьким научно-исследовательским институтом русской книжности, хотя, можно смело сказать, вполне серьезным издательским коллективом.

За прошедшее время, несмотря на известные сложности, мы создали свою издательскую стратегию. С помощью Госкомиздата СССР (ныне Госкомпечать СССР) и других наших коллег в миру нам удалось продвинуться в издательском деле до относительно высокого уровня. Но с нашей стороны это был поначалу, в основном, труд самоучек, студентов московских духовной академии и семинарии. Да и сам я не издатель, а всего-навсего богослов, изучающий древние русские рукописи.

Сделанное позволяет сегодня говорить уже профессиональным языком о нашей деятельности. Вначале, как я уже говорил, появились маленькие информационные издания Широкая дорога по существу открылась в 1956 году, когда была нами издана первая после длительного перерыва Библия. Но вначале нам нужно было перевести на современную орфографию ее русские издания XIX века. А сейчас мы уже готовим седьмое, стереотипное издание.

Вновь создавшиеся возможности контакта с зарубежными церковными и издательскими кругами позволили нам приобрести в 1988 году около одного миллиона экземпляров Библии. Но стыдно, очень стыдно ходить и просить с протянутой рукой, чтобы свою собственную русскую Библию получать из чужих рук...

Моя вполне реальная мечта, чтобы наши цветущие леса шумели и росли, а первоклассную бумагу давала бы гибнущая попусту древесина. Чтобы наша полиграфическая про дукция не догоняла западную, нам до нее толку нет, а наша русская книга становилась золотой библиотекой Отечества. И еще моя хрустальная мечта, уже как народно! о депутата СССР - создать в Подмосковье полиграфкомбинат, который будет принимать заказы на Западе, но прежде всего работать для блага Родины.

Наша прямая задача состояла и состоит в том. чтобы обеспечить богослужебными книгами наши приходы. И к этому подходим с научных позиций. В нашем издательском коллективе есть специалисты, которые обследовали почти все книгохранилища страны, подняли забытые рукописи. Благодаря этому новые богослужебные книги, которыми пользуются в наших приходах, - результат большой исследовательской работы богословов и студентов, которые учились на ходу, как выбирать источники, находить лучшие варианты текстов и создавать на современном научном уровне то, что мы сегодня выпускаем.

Отрадным для нас является установление прямых контактов с соотечественниками, которые, вопреки реформе патриарха Никона, сохранили древнюю традицию. Я имею в виду русских старообрядцев. Впервые более чем за триста лет мы создали книги по старым дореформенным образцам, которые являются вкладом в нашу отечественную книжность, продолжающим традиции книгоиздательства старой Руси.

Наши международные связи, а из 45 лет своей церковной работы я более половины из них связан с междл народной деятельностью, позволили нам установить прямые контакты с зарубежными книгоиздательскими фирмами, и с 1983 года вышло несколько очень хороших изданий, отпечатанных преимущественно на Западе. К сожалению, у нас в стране этого сделать не удалось...

Какие проблемы" Бумага, полиграфия и короткие руки. Но я думаю, что в условиях перестройки, тех творческих связей, которые у нас наметились с русской интелли! енциеи. с Госкомпечатью СССР, мы сможем внести свой скромный вклад в вог-рождение Отечества.

IНЕСТЬ II ИДЕЯ

5* Манипуляция цифрами, с по-g< мощью которой еще сравнительно м Д{ недавно доказывалось, будто мы са-3J мый читающий народ в мире, сего->5 ^ дня вызывает более чем скептическое й! отношение - ведь как минимум два 5; последних" десятилетия жители д ближних и дальних городов и весей

в основной своей массе были лише-ны возможности составлять домашние библиотеки хотя бы в сотню-другую томов из тех, что всегда хочется иметь под рукой. В результате успело повзрослеть поколение, у которого как бы отняли книги - те, что учат мыслить, с чем даже близко не сравниться телевидению.

Нам говорят: около девяти книг издается в среднем на жителя страны ежегодно, а с учетом фондов библиотек приходится в три раза больше. Однако известно, как беззастенчиво рассуждают иные экономисты - раз в сумме на вкладах населения в сберегательных банках лежат миллиарды, то в среднем на каждого вкладчика приходятся тысячи. В среднем-то получается, но наступила пора заботиться о каждом конкретном человеке. А конкретный человек индивидуален, поэтому расклад "около девяти книг в среднем на жителя страны" мало о чем говорит.

Где же те книги, которые должны у всех стоять на книжных полках, но не стоят" Быть может, и они находятся где-то рядом с теми миллиардами рублей, которые так лихо - делят на души".,.

Давайте пристальнее всмотримся в судьбу среднего числа "средних книг", приходящихся на "среднего читателя". Большую часть этих "середнячков" покупают отнюдь не потому, что они очень хороши, а потому что не перевелись люди, без книг жизнь не мыслящие. Часть этих покупок после первого же прочтения либо превращается в макулатуру (продать "среднюю" книгу дело почти не-' возможное), либо идет в подарок ("Дареному коню..."), либо, если переплет недурен, становится пятнышком интерьера. А вот книги для многоразового чтения, из которых-то и должны составляться личные библиотеки, в свободной продаже купить почти невозможно. Академик Д. С. Лихачев в "Письмах о добром и прекрасном" утешает: "Не так страшно, когда человек украшает книгами столовую, покупает книги по переплетам. Могут быть у таких людей сыновья, племянники, они подрастут, поймут, оценят". Но у скольких же отцов и матерей нет возможности не только украсить книгами столовую (если она еще есть), но даже единственный книжный шкаф в доме! Так что благодушие уважаемого академика преждевременно.

Пора бить тревогу - через несколько лет в активную жизнь будут входить дети, чьи родители только и знают, что Страшила - это персонаж мультика, а "Алиса в стране чудес" - пластинка с записями песен В. Высоцкого.

Чем это обернется и уже оборачивается" Можно согласиться с мнением тех, кто признает многолетнюю деятельность по отлучению молодежи от книги успешной. Ведь нетрудно заметить, как в среднем постарели покупатели книжных магазинов. Самые младшенькие из них скоро получат право ходить на вечера "Кому за тридцать". Это, наверное, и есть последние могикане некогда могучей читательской гвардии. Но не будем винить молодежь за неначитанность, ибо некнижное бытие сформировало у нее некнижное сознание. Как уж тут доказать, что книга - лучший друг и собеседник, если этого друга и собеседника рядом не было...

В ряде статей о проблемах книгоиздания приводятся цифры, свидетельствующие о росте его благополучия. Можно услышать и мысль о том, что если производить больше печатной продукции при меньших затратах, то будет возрастать и зарплата работников отрасли. Такой стимул действительно сегодняшний день нашей экономики, но для книгоиздания он устаревает на глазах. Для работы действительно по-новому надо усложнить принцип - платить только с реализованных книг, ибо лишь в проданных книгах заключен смысл деятельности отрасли. Книги, не проданные в течение двух-трех лет, надо считать браком, оплачивая его из издательского кармана.

Очень жаль, что в статьях о книжном деле обычно не находится места для цифр, отражающих динамику продажи, причем неплохо бы указать размер "золотого дна" - продажу книг библиотекам, которая покрывает многие огрехи издательской деятельности. А пока - повышение читательского спроса при понижении раскупаемости, резком подорожании книг.

Где же выход?

Известна'аксиома торговли: у каждого товара - свои законы продажи. Невозможно продавать по почте, например, сложную электронную технику, если ее потом некому будет настроить. Идеальный товар для посылочной торговли - книга: малый вес и объем, устойчивость к ударам и тряске, равнодушие к "товарному соседству", любой срок хранения и реализации.

Исходя из этого, выношу на обсуждение план, который можно осуществить в пределах одной-двух пятилеток.

На первом этапе он имеет целью насытить рынок только книгами массового спроса. Для этого предлагается реорганизовать одно из издательств, например, "Художественную литературу", в торгово-издательское объединение, состоящее из собственно издательства, сети типографий и вновь образованного головного магазина ?Художественная книга - почтой" с несколькими филиалами. По сути, этот магазин будет представлять из себя гибрид книготорговой базы, почтамта и отдела приема заявок индивидуальных покупателей.

Для того, чтобы идти вперед, порядочно бы сначала расплатиться с долгами - и объединение должно будет издать Сводный каталог художественной литературы, изданной центральными издательствами, скажем, с 1961 года; он включит в себя также книги, предтзлагаемые к изданию в очередном году. В дальнейшем будут выпускаться только каталоги следующего года. Все эти книги получат цифровой индекс: первые две цифры обозначат год издания, остальные - порядковый номер книги в году издания.

Придется выпустить и карточки-заявки - обычные почтовые открытки, в правом углу которых добавится еще одна сетка для цифр. В нее и будет вноситься индекс заявляемой книги. Впоследствии эта карточка с обратным адресом заказчика будет наклеиваться на бандероль с книгой, упрощая рассылочные операции.

Итак, выпускается каталог с карточками-заявками, читатели заполняют заявки на книги, карточки приходят в магазин, где происходит их обработка.

В январе очередного года, гласно, с освещением по телевидению и в печати проходит конкурс заявок, своего рода хит-парад, по результатам которого объявляется самая популярная книга года. Остальные располагаются в порядке уменьшения поданных за них голосов. В таком порядке и будут печататься книги, сразу же уходя к конкретным читателям. Исходя из размеров годового фонда бумаги, объединение ?Художественная литература" будет определять число и названия книг, которые должны поступить к заказчикам.

Для собраний сочинений, поэтических сборников, двухтомников и однотомников избранного предлагается проводить отдельный хит-парад.

Вот вкратце схема реализации первого этапа предлагаемого плана. Думается, он хотя и не зальет бетоном все трещины, но намертво закроет хотя бы одну. Ощутимым его итогом будет восстановление полной социальной справедливости при распределении одного из товаров первейшей необходимости. Книгу, вошедшую в хит-парад, с равной гарантией сможет купить и крестьянин, и министр, житель столицы и арктического поселка. Книги будут заказываться без нервотрепки, без хождений по магазинам, что обычно отнимает уйму времени.

Наносится таким образом и решающий удар по спекулянтам, причем без помощи милиции - ведь трудно спекулировать тем, что доступно каждому. В течение трех-пяти лет резко сократятся возможности и книжной торговли с нагрузкой.

Закономерно теперь спросить: а какова будет роль других издательств при осуществлении предлагаемого плана?

Перенесение центра тяжести в удовлетворении массового спроса на одно издательство даст возможность остальным работать преимущественно на библиотеки, выпуская книги хотя и меньшими тиражами, но большим числом названий. Читатели будут знакомиться с этими книгами в читальных залах, а самые интересные из них смогут участвовать в книжных хит-парадах. Обязательно произойдет оживление деятельности библиотек и, быть может, следующее поколение удастся привлечь в читальные залы...

Пока было показано, как в системе ?читатель - издатель" совместить интересы этих обеих сторон. Но основная роль в создании книг принадлежит все же писателям.

Как известно, сейчас идет децентрализация во всех сферах нашей деятельности, включая литературную жизнь. Но что будет,' если мы проведем децентрализацию литературной жизни так же бестолково, как внедрили антиалкогольный закон, который, в общем, отвечал потребностям общества? Думается, если сплеча ликвидировать Союз писателей, то власть от "литературных генералов" в центре перейдет к "литературным майорам" на местах. Этого допускать нельзя. /

Ныне прочно вошло в обиход словосочетание "местный писатель" и его иронический смысл стал ускользать. Как может быть, что писатель, например, омский, непонятен уральцам? "Прощание с Матерой" написал иркутский писатель, но так, что отозвалось по всей стране. "Царь-рыбу" сочинил красноярский писатель, а результат такой же. Необходимо дать возможность всем писателям из глубинки попробовать заявить о себе в полный гол ос v Но как? Посмотрим, можно ли ускорить движение рукописей от редакторского стола к печатному станку, заодно отделяя зерна от плевел. Для этого вспомним, как обстоит дело с рекламой в других областях искусства.

Художники получили в последнее время возможность демонстрировать свои картины прямо на улицах, предоставив каждому желающему возможность оценить уровень своего мастерства. К услугам чтецов, певцов и танцоров - кружки художественной самодеятельности, в которых они могут выяснить свои способности с помощью зрителей и, по мере желания, сделать шаг к профессиональному творчеству. Киношники начинают рекламировать фильм, когда он еще находится в производстве - догадались показывать перед киносеансами пятиминутные рекламные ролики. Л вот у писателей таких возможностей нет. Оставляя рукопись книги в издательстве, они не могут даже издалека наблюдать за процессом ее оценки, хотя критерии этой оценки весьма произвольны.

Договоримся считать писателем любого гражданина нашей страны, который написал литературное произведение и хочет продать его объединению ?Художественная литература", то есть выпустить отдельной книгой. Разумеется, писатель волен печататься в любом издательстве, но наше объединение будет идти на издание произведения только при условии гарантированного сбыта, рынок которого оно обязуется изучить в самые сжатые сроки.

Для этого при объединении потребуется создать литературно-информационный альманах "Литературная нива". Он должен быть максимально дешевым по себестоимости - бумага самая простая, шрифт мелкий. Его тираж должен быть равен числу библиотек и книжных магазинов страны. Задача альманаха проста - фрагментарно ознакомить читателей с предполагаемыми к выпуску произведениями и выяснить, собираются ли они их купить. Вся новая продукция объединения будет издаваться только после пробной публикации в "Литературной ниве" и на основании точного подсчета потребности.

В редакции альманаха литературные достоинства представленных произведений будут определяться обычным путем, но для ускорения прохождения цепочки "писатель - издатель" предлагается без рассмотрения принимать к пробной публикации рукописи, снабженные рекомендацией редактора любого художественного журнала. Премии из фонда объединения для поощрения редакций, рекомендовавших книги, которые впоследствии станут победительницами хит-парадов, будут стимулировать поиск талантливых произведений по всей стране, заботу о писателях интересных, но малоизвестных, которые годами ждут очереди, оттираемые менее способными, но более энергичными собратьями по перу.

Все произведения, публикуемые в "Литературной ниве", получают индекс. Далее можно сделать так: для произведений, опубликованных в альманахе с 1-го января по 30-е июня очередного года, хит-парад устраивать в январе следующего года, а для произведений, опубликованных во второе полугодие очередного года, хит-парад проводить в июле следующего года и т. д. То есть издатели получат более полугода на подготовку книги к выпуску, если иметь в виду ежемесячное предварительное подведение итогов по заявкам.

Оценим емкость предлагаемого журнала. Примем за основу, что его объем будет равен объему обычного толстого журнала (около 200 страниц), и условимся, что для представления книги автору выделяется в среднем пять страниц. Тогда, при ежемесячном выходе, альманах сможет за год представлять до 500 произведений, что больше, чем сейчас предлагает издательство ?Художественная литература" плюс все литературно-художественные журналы страны.

После начального информационного первсвзрыва, в течение пяти-семи лет, система "издательство - магазин - журнал - писатель - читатель" придет в равновесие и станет самонастраивающейся и саморегулирующейся структурой. На падение качества предлагаемых произведений рынок немедленно ответит повышенным вниманием к авторам прошлых лет, тем самым стимулируя приток в литературу свежих творческих сил, которые, в свою очередь, дадут импульс литературе современности.

Реализация нашего проекта попутно даст ответ на полемический вопрос: "Сколько нам надо писателей"? Этот вопрос дебатировался на страницах "Литературной газеты", но ответа так и не было дано, потому что возможные ответы рассматривались преимущественно с позиций цифрового фетишизма: вот, дескать, определим правильную цифру, и все пойдет как по маслу! Некорректность самой постановки вопроса в том, что фиксированная цифра, безразлично, назначенная сверху или установленная голосованием снизу, приведет сразу или чуть позже к застою в литературной жизни. В реальном, непрерывно меняющемся обществе число писателей может и должно непрерывно меняться. Диалектический закон перехода количества в качество в творческой деятельности принимает неявную форму - могут несколько писателей подготовить за год ряд заметных публикаций, а могут несколько десятков писателей не подготовить ни одной...

Объединению ?Художественная литература" будет не с кем бороться. Альманах предлагается сделать хозрасчетным, и желающим в нем опубликовать фрагмент из своего произведения придется вначале заплатить известную сумму. В крайнем случае удовлетворяется тщеславие и аттестуется результат труда. В конце концов, если графоман, пусть даже титулованный, не жалеет наши станки, бумагу и время, то почему мы должны жалеть его деньги"

Идею может победить только другая идея, более разумная, более справедливая. Автор ничего не имеет против, если у Госкомпечати есть другой способ насыщения книжного рынка наинужиейшими народу книгами в кратчайшие сроки. Если нет, давайте хотя бы в одном регионе реализуем предложенный проект!

МИХАИЛ ЛУКОВНИКОВ, экономист

г. ТАШТАГОЛ

ТАТЬЯНА ОЧИРОВА

Едва ли в практике мировой истории найдется другой такой случай, когда какие-нибудь несколько десятков лет оказали такое губительное воздействие на судьбы языков и национальных культур. Всесоюзная перепись 1926 г. зарегистрировала 194 народности. Далее, по данным переписи, число национальностей убывает со скоростью катастрофической: по переписи 1939 г. их 99, перепись 1959 г. насчитывает их 109, перепись 1970 г. - 106, перепись 1979 г. учла 101 народность. В 80-е годы преподавание ведется лишь на 39 языках.

В истории мировой цивилизации не было аналога масштабам этой национальной эрозии. За пятьдесят три года "невиданного расцвета наций и народностей" исчезла добрая половина этих народностей! Данные 1926 г. насчитывают 57 национальных и 75 этнических групп. Данные 1979 г. - 35 национальных и 17 этнических групп. Резко сократился и численный состав внутри отдельных наций и народностей. На одну треть уменьшился сегодня численный состав русского народа. В 1926 г. юкагиров, жителей Крайнего Севера, представителей древнейшей палеазиатской группы языков, насчитывалось около 2 тыс. человек. Сегодня их осталось 80б, из них родной язык знают 100 человек. Все годы проведения в жизнь "ленинской мудрой национальной политики" дети юкагиров обучались в школах на русском или якутском языках, лишь недавно вышел в свет первый юкагирский букварь тиражом 100 экземпляров, причем большая половина тиража остается пока что без применения.

Разрушение национальностей отражено и закреплено даже в справочных изданиях. Так, в Большой Советской Энциклопедии (М. 1954) статья "Национальность" отсутствует вообще. Да и сегодня многие настаивают на упразднении во всех документах самой этой графы: "национальность". Усиленно пропагандируется еще один любопытный тезис. Так, на состоявшейся в июне 1989 года научной конференции по проблемам национальных отношений и в ряде выступлений по радио директор Института этнографии академик Ю. В. Бромлей, заместитель директора института доктор исторических наук Л. М. Дробишева настаивают на необходимости свободного выбора национальности, свободного перехода из одной национальности в другую. Но если, скажем,

ОЧИРОВА Татьяна Норполовна. Окончила МГУ имени М. В. Ломоносова. Член СП СССР, научный сотрудник Института мировой литературы имени М. Горького АН СССР. Кандидат филологических наук. Автор книг и статей по проблемам советской многонациональной литературы.

якут, по собственному усмотрению, вопреки сложившимся традициям жизни народа, назовет себя грузином, не будет ли такой этнический волюнтаризм сродни пресловутому проекту поворота северных рек?

Наибольший процент исчезновения этнических групп приходится на период между 1926 и 1939 годами - то есть перио" установления советской власти в национальных окраинах (уже к 1920 году три года гражданской войны оставили в ряде областей Туркестана менее 45% населения), период коллективизации и "больших репрессий", главной статьей которых в республиках было обвинение в "буржуазном национализме". Темпы исчезновения этнических групп усиливаются также в последние 20 лет, когда при определении национальности перестал приниматься во внимание национальный язык, который в эти годы усиленно вымывается из сферы национальной жизни.

Проследим в качестве примера судьбы языков народов Севера, которые на протяжении многих лет были главным козырем, иллюстрирующим успехи культурной революции. "Развитие литератур самых малочисленных народностей Севера, развитие стремительное, опрокинувшее все прежние представления о сроках созревания национальных литератур, превзошло даже самые оптимистичные прогнозы передовых мыслителей прошлого. В истории человеческой культуры не было примеров, когда совершенно бесписьменные и поголовно неграмотные народы всего лишь за несколько десятилетий приобщились к процессу создания литературных ценностей. Становление их - факт, мыслимый только в го

г> a a

у

а; ч

о а

условиях теснейшего взаимодействия национальных отрядов в строительстве единой советской литературы" (Б. Л. Комановский. Пути развития литератур народов Крайнего Севера и Дальнего Востока. 1977).

Однако этот ликующий социальный оптимизм "победного шествия национальных отрядов" (ох, уж эта лексика гражданской войны) в общем строю единой общесоветской культуры прежде всего искажает исторические факты создания письменности. Вот данные деятельности миссионерских школ на Крайнем Севере. В 1840 г. в Москве выходит на алеутском языке "Евангелие от Матфея", переведенное священником И. Е. Вениамино-вым-Поповым, а также сочиненное им на алеутском языке "Указание пути в царство божие", а в 1846 г. Петербургская академия наук издает его "Опыт грамматики алеутско-лисьевского языка". В 1879 г. в Казани выходит составленная Н. П. Григоровским "Священная история на остяцко-самоедском языке", "Катехизис" и "Молитвослов" на эвенкийском и нанайском языках. В 1884 г. выходит "Гольдская азбука для обучения гольдских и гилякских детей" П. Протодиаконова, им же издается в 1901 г. "Гольдско-русский словарь". В 1898 г. И. Егоров публикует "Книгу для обучения детей читать и писать" для ханты и манси, а в 1900 г. он издает грамматику для ненцев. Особенно много делает для издания книг на языках малых народностей Севера Тобольское миссионерское общество. В "Тобольских епархиальных ведомостях" зафиксированы переводы "Нового завета" и других религиозных книг на целый ряд языков малых народностей Севера. Об издании этой церковной литературы для северных народов упоминает историк А. И. Пыпин в книге "Религиозные движения при Александре I? (П. 1906 г.). Однако просветительская деятельность русских и национальных священников-миссионеров не только была предана забвению, но и тенденциозно искажалась с позиций вульгарно-классового нигилизма: "Переводческую литературу на языках народов Севера создавали люди, которые имели весьма отдаленное отношение к языкознанию? (А. Г. Базанов, Н. Г. Казанский. Школа на Крайнем Севере". Л. 1939).

В 1922 г. создается "Полярный подотдел управления туземными племенами Севера" при отделе национальных меньшинств Наркомнаца (Народный комиссариат по делам национальностей - так звучит полностью этот почти оруэлловский новояз), а в 1924 г. организуется Комитет Севера при ВЦИК, действовавший до 1935 г. В состав его входили П. Г. Смидович, А. Е. Скачко, С И. Мицкевич, Е. М. Ярославский, Ф. Я. Кон, А. В. Луначарский, А. С. Енукидзе, Л. Б. Красин, К. Я. Луке и др. В этих двух органах на протяжении ряда лет вырабатывались важнейшие рекомендации и распоряжения в области социально-культурной политики по отношению к коренному населению края. Тогда же в Ленинграде был создан Институт народов Севера со своим печатным органом - газетой "Инсовец". Подобные уродливые аббревиатуры, которые ввело в обиход "самое образованное правительство", создавались, надо полагать, людьми, не в пример более сведущими в языкознании. Сталин и вовсе провозгласит себя главным специалистом в этой области.

В статьях "Задачи Наркомпроса на Крайнем Севере", "Народное образование в стране пролетарской диктатуры" (журнал "Северная Азия", 1927) Луначарский излагает магистральную политику в области национальных отношений, предполагающую максимальное сближение наций. Он подчеркивает, что Советская власть стремится к тому, "чтобы различия между национальностями постепенно стирались", и в качестве примера приводит практику культурного строительства среди ненцев, эвенков, чукчей, где первые образцы художественного творчества создаются на русском языке. Практика так называемого двуязычия, а точнее русскоязы-чйя укоренилась прочно. На русском языке пишут свои произведения почти все писатели Севера - нивх В. Сайги, удэгеец Н. Дункай, ульч А. Вальдю, нанаец Г. Хеджер, ненец А. Пичков, манси А. Тарханов, коряк Г. Порогов, чукча Ю. Рытхэу и другие.

В 1932 г. на конференции по развитию языков и письменности народов Севера был утвержден проект создания литературных языков. В директивный список языков, подлежащих письменной фиксации, вошли 14 языков. Всего малых народностей Севера и Дальнего Востока насчитывается свыше 30. В отношении ительменского и алеутского языков, на которые почти столетие назад было переведено евангелие и создана грамматика, констатировалась лишь необходимость создания литературного языка в будущем. Для энцев, нганасан, негидальцев, юкагиров, долган, ульчей и других, ввиду их крайней малочисленности (напомним, однако, что юкагиров в 1926 г. насчитывалось 2 тыс.), создавать национальную письменность не предполагалось. Однако даже языки, упомянутые в решении конференции 1932 года, в дальнейшем не получают развития. На кетском и ительменском языках издание букварей и обучение прекращается уже спустя два года после этой исторической конференции. В 1934 г. совещание Комитета нового алфавита народов Севера в Москве отметило, что дети кётов и ительменов уже владеют русской речью, так что необходимость их в родном языке отпала. Эскимосы, получившие письменность на латинской графике, в 1937 г. переводятся на русскую графику, а вскоре обучение эскимосов родному языку прекращается вовсе, якобы из-за того, что науканские экскимосы плохо понимают чаплинский диалект. Различия между диалектами становятся поводом для прекращения преподавания и на других языках: "В корякском языке различия по диалектам оказались настолько глубокими, что затормозили распространение письменности на родном языке. Письменность оказалась полезной (1) лишь для тех групп коряков, на диалектах которых базировались авторы букварей" (И. С. Гурвич, К. Г. Кузаков. Корякский национальный округ. М. 1960). В 1953 г. окружные организации переводят преподавание в корякских школах на русский язык. На русский язык переводятся также удэгейцы, ительмены, саами, селькупы и другие народности, имевшие в 30-е годы свою письменность. Всесоюзная конференция "Закономерности развития литературных языков народов СССР в советскую эпоху? (1962) так комментирует эти факты:

"В 20"30-х годах были достигнуты следующие результаты: завершены работы по созданию письменности для ранее бесписьменных народов; использованы родные литературные языки в развитии национальных культур, в изучении русского языка. Вместе с тем в этот период были допущены серьезные ошибки: попытки создания письменности на родном языке очень малочисленным народам вопреки их желанию, например, некоторым народам Крайнего Севера, отдельным тюркским, финно-угорским, иранским, кавказским народностям, которые впоследствии решительно отказались от письменности на родных языках и стали пользоваться русским и другими литературными языками крупных народов". (Тезисы докладов конференции.) Любопытно, как к "малочисленным и бесписьменным народам" причисляются тюркские (вторая по численности после славянской языковая группа, насчитывающая тысячелетнюю культуру ислама) и иранские народы (таджики, узбеки, народы, насчитывающие десять веков письменной литературы). - -

Советские обществоведы так формулируют основной постулат в области национальных языковых и культурных отношений: "Объективным и закономерным явлением необходимо считать языковое сближение, состоящее как в овладении языком другого народа, так и в переходе на иной язык. В результате осуществления ленинской национальной политики и достижения фактического равенства всех народов СССР процесс их сближения потерял свои антагонистические черты". (В. К. Гарданов, Б. О. Долгих, Г. А. Жданко. Основные направления этнических процессов у народов СССР. - "Сов. этнография", 1961, - 4). Но разве равенство народов означает замену одного языка другим - дескать, все равно, какая разица? И о каком "фактическом равенстве" можно говорить, если языки одних народов насильственно изымаются из сферы бытования и заменяются другими" Язык, с которым связано этническое самоопределение народа, характер его мышления, этнопсихический тип, специфика образной структуры, то есть все, что называется "д,ушой народа", становится некоей условной единицей, выражающей социальную функцию: "У народностей, имеющих письменность на своем родном языке, функционируют два языка - так называемый национальный язык и русский" (О. П. Суник. О языковом развитии в условиях двуязычия. М.-Л. 1966).

Советские лингвисты впервые всесторонне обосновывают лингвосоциальный подход к изучению национальных языков СССР, основанный прежде всего на выявлении общественных функций языка. Суть его заключается в том, что за родными языками наций и народностей закрепляется бытовая функция и они развиваются преимущественно как бытовые, служа средством общения в быту, то есть исключительно в устной форме, а не в системе письменного его бытования. "Русский язык, - писал член-корреспондент АН СССР В. А. Ав-рорин, одним из первых применивший лингвосоциальный подход к национальным языкам, - вступает с ними во взаимодействие и принимает на себя некоторые из весьма важнейших функций. Означает ли это, что родные языки народов Сибири уже исчерпали свои возможности и становятся ненужными для их носителей" Однозначного ответа на этот вопрос дать нельзя", - утверждает он, связывая принципы лингвосоциально-го подхода с установлением сроков отмирания тех или иных языков.

Но ведь язык это не просто "социальная функция", существование и наличие языка - главное условие сохранения национальной культуры. Любой язык сам по себе является уникальным феноменом мировой культуры. Языки даже самых малых народностей, а это, как правило, древнейшие языки, дают бесценную информацию об истории человеческой культуры. Замкнутый в бытовые рамки, изъятый из основных сфер жизни, язык неизбежно обречен на вырождение и вымирание. Лингвосоциальный подход в изучении национальных языков, разработанный советскими учеными, стал по сути теоретической базой искусственного форсирования, ассимиляционных процессов.

В числе таких упраздненных языков оказались не только языки малых этнических групп, но и языки до-' вольно многочисленных, по нескольку десятков тысяч и более, народностей. Одна из таких - латгальцы, проживающие на территории юго-восточной части Латвийской ССР, граничащей с Псковской областью и Белоруссией. Первые документы на латгальском языке датируются XVI веком, первые печатные издания известны с 1753 г. До революции в Петербурге, Двинске, Ре-зекне выходило немало латгальских газет и журналов, в том числе и большевистских. В 20"30-е годы в Латвии насчитывалось около 400 тыс. латгальцев, 20 тыс. проживало на территории РСФСР, на латгальском языке издавалась художественная и общественная литература, учебники, выходила газета "Тайснейба? ("Правда?). В 1937 г. все публикации на латгальском прекращаются, официальное существование языка закончилось. Сегодня он низведен до бытового, официально исчез и этноним, в паспортах бывших латгальцев пишется "латыш", хотя языковая близость его латышскому примерно такая же, как между русским и белорусским. Латгальский язык - уникальное культурное явление прибалтийских народов, он сохранил свои древние связи с литовским языком и не подвергнулся такой сильной ассимиляции немецким, как латышский. Несмотря на то, что он уже более сорока лет не звучит с официальных трибун, не преподается в школе, полноценный латгальский язык еще можно услышать в костелах. Даже если ксендз не латгалец, а поляк, в семинарии ему преподают латгальский язык.

Или возьмем ягнобский язык, который также может быть занесен теперь в "Красную книгу" исчезающих видов. Ягнобцы - жители центрального Таджикистана, живущие в труднодоступных долинах Фанских гор. Их язык - живой остаток древнейшего согдийского языка, некогда господствовавшего в Средней Азии в течение нескольких веков. В 1950 г. ягнобцев насчитывалось около 2 тыс. Окончательное исчезновение языка произошло в результате насильственного переселения народа в связи с освоением новых площадей под хлопок. Переселение за сотни километров, принцип, именуемый ныне модным словом "р,отация", повлекло за собой нарушение привычных условий жизни, разрушение территориальной общности народа. Ныне ягнобцы полностью ассимилировались среди других народностей. Существование языка практически закончилось, а с ним ушла древнейшая и некогда богатейшая согдийская культура, оставившая живопись, скульптуру, литературу, города. До нас дошли переводы на согдийский язык буддийских, христианских, маних ейских сочинений, понять которые во многом удалось лишь при помощи живого ягнобского языка. Согдийский язык был хорошо известен на караванных путях Центрального Востока и Средней Азии, где он служил языком межэтнического общения. Сегодня мировая научная общественность, кстати сказать, проявляет пристальное внимание и интерес к маршрутам древних караванных путей - международная экспедиция ЮНЕСКО "Великий шелковый путь - путь диалога", экспедиции ученых среднеазиатских республик по древним караванным маршрутам - все это лишний раз говорит об огромной исторической ценности утраченного, ныне мертвого ягнобского языка. Сколько бы еще мог он поведать миру, если бы сохранились сегодня живые носители этого языка?

Исчезают не только языки, исчезают целые автономно-территориальные национальные области. Сегодня представители Горно-Бадахшанской автономной области 4(по данным 1926 г. 40 тыс.), имевшие представителей в Совете Национальностей Верховного Совета СССР, в статистических данных и паспортах числятся как таджики. Это ваханцы, ишкашимцы, рушанцы, язгулемцы и другие представители памирской группы языков, отличающейся от таджикского более, чем русский от латышского. За годы советской власти выросло не одно поколение памирцев без собственных печатных изданий.

Ассимиляционные процессы, стремительно идущие у нас и сопровождающие "практику социалистического культурного строительства", процессы, распыляющие десятки наций и народностей, в результате которых древнейшие, уникальнейшие языки становятся мертвыми, так как исчезают их носители, эти процессы, разрушительные для наций, их языков, их культур, не вызывают однако ни малейшего опасения и беспокойства у нашей академической науки. Напротив, она с большим одобрением констатирует "уменьшение этнической мозаичности нашей страны". (Современные этнические процессы. М. 1977). Вопросы "сугубо этнического порядка" объявляются принадлежностью "некоторых отсталых групп населения? ("Коммунист", 1987, - 4). Впрочем, идеи о социальной неполноценности отдельных групп населения не новы в общественной практике XX столетия.

В 1918 году Международное Бюро Пролеткульта, во главе которого стоит Луначарский, провозглашает: "Знамя буржуазной культуры - национализм, пролетариат должен противопоставить ему свое евангелие - интернационализм". Пролеткульт объявляет войну традиционной культуре прошлого и насаждает вместо нее ка-зарменно-унифицированный культуротип, предусматривающий полное преобразование старой культуры и на очищенном от "пережитков прошлого" месте - торжество механизированной стандартизированной культуры безликой "массы", "чуждой персональности". (Пролетарская культура, 1919, "? 9-10).

Тезис о "формировании будущей единой общечеловеческой культуры коммунистического общества" последовательно включался в программы партийных съездов. "Социалистическая культура, глубоко интернациональная по своему духу и характеру, представляет собой органичный сплав создаваемых всеми народами ду-

ховных ценностей". (Л. И. Брежнев. О 50-летии СССР. М. 1972).

"Сплавленные" таким путем национальные культуры народов нашей страны испытывались на выживаемость великим множеством теорий о путях и закономерностях развития национальных отношений в период построения "самого гуманного общественного строя". Это и всевозможные "стирания граней": между нациями и народностями, между физическим и умственным трудом, между городом и деревней, между классами и прослойками и т. д. Это и всевозможные "выравнивания уровней" - социально-экономического, культурного и прочего развития, призванные служить делу консолидации и сближения наций в условиях социализма, в результате которых "оцивилизованные" малые народы Севера имеют сегодня нефтяные вышки на месте своих исконных охотничьих угодий и язык "межнационального общения" взамен родного.

Собственно, вся "теоретическая" подоплека всех выстраиваемых советскими обществоведами "закономерностей" предельно проста: слияние наций и их движение к возможно большей социальной однородности общества, к его предельной унификации. Немудрено, что именно этнос, нация с их неповторимым своеобразием языка, культуры, обычаев, обрядов, привычек, наконец, среды обитания становится главным тормозом на путях всеобщей унификации, формулируемой теоретиками как "консолидация социалистических наций на основе экономического, социального и культурного сближения народностей в условиях единого народохозяйствен-ного плана". (Социализм и нации. М. 1975). "Источник социалистического прогресса, - провозглашает капитальный труд, подготовленный Институтом марксизма-ленинизма "Социализм: проблемы теории и практики развития национальных отношений" (М. 1984), - неуклонное сближение наций. Основой развития социалистического мира был и остается рабочий класс, а не нация".,

Теория "социалистической нации", созданная советскими обществоведами, представляет собой "научное обоснование всего нового, что привносит в национальную жизнь социализм, а именно: формы преобразования старых наций в новые (Любопытно, как будут называться эти новые подвиды" Впрочем, одна, общая для всех униформа уже изобретена: "новая историческая общность", главный теоретический постулат эпохи застоя. - Т. О.) и формирование их заново на базе отдельных народностей в одну нацию". Чем не бухаринский тезис о переделке "старого человеческого материала" в новый"

Советская этнографическая литература создала не только новую методологию исследования этноса - типо-логизация этнических процессов (говоря неакадемическим языком, "обобществление?), но и коренным образом преобразовала и самый предмет исследования. Директор Института этнографии академик. Ю. В. Бромлей много сил отдал теоретическому обоснованию "изменения представлений о предметной области исследований". По его мнению^ "формирование предметной области науки - исторически непрерывный процесс, вызываемый общественными потребностями". (Ю. В. Бромлей. Этнос и этнография. М. 1973). Предметом научного исследования выступает, следовательно, не специфика научной дисциплины, не реальный опыт науки, не, наконец, научная традиция - не может же в самом деле, скажем, филология изменить в соответствии с общественными потребностями свой предмет исследования и стать, допустим, физикой. Однако глава советской этнографической школы, почти как сотрудники оруэлловского департамента Правды по переписыванию заново истории, фактов и всего, что можно переписать, убежден, что "процесс изменения представлений о предметной области прослеживается в любой отрасли научных знаний. Особенно показательна здесь этнография".,

Как же меняется предмет этнографии как науки" Институт этнографии АН СССР носит имя Н. Н. Миклухо-Маклая, выдающегося русского ученого-гуманиста, посвятившего всю свою жизнь изучению жизни и быта малоизвестных народов и поставившего мир перед фактом 20 непреходящего ценностного значения любых, в том числе и самых архаичных, форм культуры. Много сделало для развития этнографии Императорское Русское Географическое общество, собравшее огромный этнографический материал о жизни и быте народов нашей страны. Однако в процессе становления советской этнографической науки "традиционный предмет этнографической научной дисциплины" стал расцениваться как "тенденция ограничить задачи этнографии лишь изучением архаических пережиточных явлений". (Ю. Бромлей. К типоло-гизации этнических процессов. - Проблемы типологии в этнографии. М. 1979.) Советские ученые обосновывают этнографию как некую супердисциплину, призванную изучать прежде всего социальные аспекты жизни общества. Подход к этносам исходит из понимания их как явления прежде всего динамического: "К этническим относятся только те процессы, которые ведут в конечном счете к изменению этнической (национальной) принадлежности людей. На протяжении своего существования каждый этнос практически перманентно подвергается эволюционным изменениям". (Там же.)

Осуществление "перманентной революции" в области этносов и их культур привело к тому, что в советской этнографической литературе, в особенности в литературе последних двадцати лет, этнические культуры практически не изучались. Академическая наука не проявляет ни малейшего желания зафиксировать для той же науки, наконец, исчезающие этносы, их язык, быт, изводя миллионы тонн бумаги на обоснование всякого рода "национальных закономерностей", обосновывающих искусственное форсирование процессов ассимиляции и языков и этносов. Советская этнографическая наука изучает преимущественно одну проблему: "этнические процессы объединительного характера", предлагая следующую типологию этих процессов - "консолидацию, ассимиляцию и интеграцию". (Там же.) Ассимиляция, то есть исчезновение наций, выступает как прогрессивный объединительный процесс!

Рассматривая типы человеческих общностей и место этноса в их ряду, Ю. Бромлей отводит этносу весьма второстепенную роль. Вчитываясь в "типологию человеческих общностей", созданных академиком на основе "системно-логического анализа", мы никак не можем добраться до самого этого слова - "этнос", добрый десяток страниц испещрен словами: "типы", "подтипы", "общество", "социальный организм", "общественно-экономическая формация" и даже "макротипологизация таких систем".,

Может быть, под понятие "пространственно-временной континиум" подпадут, наконец, понятия "народ", "нация", "этнос?? Все же они являются некоей пространственно-временной (культурная, языковая, историческая целостность, складывающаяся единая территория обитания) общностью? Отнюдь. По мнению Ю. Бромлея, "не бесспорно и предложение употреблять термин "страна". Явно доминирующая в нем роль пространственно-территориального значения делает этот термин, на наш взгляд, малопригодным для обозначения единиц самостоятельного социального развития. К тому же он довольно неопределенен". Любопытно, в каком же значении употреблялся "пространственно-территориальный" термин "земля", обозначавший исторически сложившуюся "социальную единицу" - русский народ в таком, весьма определенном, напряженно звучащем рефрене "Слова о полку Игореве": "О, Русская земля! Ты уже за холмом!? А многочисленные "сторона, моя сторонушка", где речь идет об очень конкретных понятиях, из народных песен, стало быть, тоже "д,овольно неопределенны"? Б. Ф. Поршнев вообще задается вопросом, который выносит в заголовок своей статьи: "Мыслима ли история одной страны"? (Сб. Историческая наука и некоторые проблемы современности. М. 1966). Не знаю, как у Поршнева, но в русской географической науке, как, впрочем, и в науке мировой, до сих пор существовала специальная научная дисциплина: страноведческая география - описание страны, ее земель, народов, населяющих ее. Однако сомнение в правомочности такого предмета исследования целиком разделяется и Ю. Бромлеем, который ссылается в качестве доказательств на лингвистику: "В русском языке, например, слово "народ" иногда теряет этнический смысл и означает "трудящиеся массы" или просто группу людей". Ну, допустим, если сей ученый настойчиво употребляет вместо слова "народ? "трудящиеся массы", это еще не означает, что такого слова в русском языке не существует. Подобное засорение русского языка обезличенным бюрократическим словотворчеством, схоластической абстрактной лексикой в свое время уже стало предметом художественного исследования Андрея Платонова.

Та же позиция всяческого завуалирования в отношении национальной государственности. Термин "страна", по мнению Ю. Бромлея, потому так неопределенен, что "его иногда характеризуют как завуалированный синоним государства". А собственно говоря, как же иначе? Н. М. Карамзин писал не просто историю, но "Историю Государства Российского". Да и само понятие нации неотделимо от понятия национальной государственности, то есть территориального, социального, экономического, культурного суверенитета нации. Но у ведущего этнографа страны по отношению к слову "г,осударство" такая же боязнь, как по отношению к слову "этнос", а система доказательств строится с целью убедить, что национальная государственность, как территориально-этническая целостность, имеет "исторически ограниченный" характер, следовательно, подлежит перманентному изменению...

Но вот, наконец, в ряду "иерархий организменного уровня" появляется и искомое слово "этнос": "Особое место во всей этой чрезвычайно сложной иерархии человеческих объединений занимают общности, именуемые в специальной научной литературе этносами". Слово "этнос" в значении "р,од, племя" было известно как обиходно-бытовое еще с античных времен, в значении "люди" употребляется в библии, латинизированное прилагательное ethnicus (этнический) становится термином, широко используемым в экклезиастических текстах, в качестве собственного обозначения нации, народности - "этноним" - вошло во все толковые словари, а для ведущего специалиста в области этнографии это всего лишь специальный термин узкотехнической литературы! Впрочем, такое умолчание можно понять, если по отношению к народу осуществлялась политика геноцида...

Применяя все же термин, принятый во всем мире, хотя и стремясь заменить традиционное название "этнос" новоязом ("В нашей философской литературе в этих целях 'применяется такое родовое понятие как историческая общность."), академик Бромлей ратует за ?целесообразность специальной этнической номенклатуры" (!). Трактовка этноса предполагает у него "существование этнических общностей разных таксономических уровней и порядков, можно выделять таксономические уровни более высокого и более низкого порядка. К одному уровню относятся, например, донские казаки, к другому уровню - русские, к третьему - восточные славяне, к четвертому - славяне вообще. При этом одна и та же совокупность людей может одновременно входить в состав нескольких этнических общностей разного таксономического уровня, в результате чего создается своеобразная иерархия".,

Ну, во-первых, донские казаки уже не могут входить даже в "низшую" по ценностной академической шкале иерархию по той причине, что к ним был применен открытый геноцид расказачивания, искоренения всего сословия под корень. Во-вторых, само это деление на высшие и низшие иерархии предполагает слияние низших уровней в высшие, в некую высшую общность, то есть все в ту же единую социалистическую нацию и новую историческую общность. "Непременным предварительным условием введения в научный обиход самого понятия "этнос? является, - утверждает Ю. Бромлей, - выяснение того типического, что позволяет объединить под одним названием все указанные разновидности общностей. Гораздо более важным представляется употребление данного термина в качестве своего рода эквивалента слову "народ" или, точнее говоря, для общего наименования таких образований, как "племя", "народность", "национальность", "нация".,

Однако пребывание термина "этнос" в "предварилке? Ю. Бромлея унифицирует такие разные понятия как "народ" и "племя", "народность", "нация", "национальность", каждое из которых имеет свой конкретный смысл. Если зарубежная этнография строго разграничивает этнические общности, вплоть до территориальных различий внутри одного этноса (констатируется, например, что северные итальянцы выше ростом, менее темноволосы и темноглазы, чем южные, норманцы отличны от оверн-цев, бретонцев, гасконцев, в Андалузии и Арагоне и разные костюмы и разные танцы, выражающие многообразие граней эмоционально-психического склада национального характера), то в трудах советских этнографов специально отмечается, что "большинство народов мира имеют сравнительно однородный расовый состав". Насколько это псевдонаучно даже с точки зрения антропологии, упраздняемой, следуя этому постулату, в качестве науки, нет даже необходимости говорить.

"Системно-логический анализ? Ю. Бромлея с большим раздражением обрушивается на другое определение этноса, принадлежащее замечательному русскому ученому С. М. Широкогорову (1887"1939), согласно которому "этнос есть группа людей, говорящих на одном языке, признающих свое единое происхождение, обладающее комплексом обычаев, укладом жизни, хранимых и освященных традицией и отличаемых ею от других". (С. М. Широкогоров. Этнос. Шанхай, 1923). Исчерпывающая точность и логическая конкретность этого определения мало что общего имеют с запутанной схоластикой "иерархии организменных уровней". Не потому ли оно вызывает у Ю. Бромлея такое резкое неприятие: "Однако такое понимание этноса у С. М. Широкогорова удивительным образом сочетается с причислением этой общности к биологическим. Впрочем, подобные представления довольно живучи", - желчно замечает он, обрушиваясь попутно с критикой концепции Л. Н. Гумилева об этносе. Живуч и дух знаменитой сессии ВАСХНИЛ, на которой были разгромлены основы генетики, замененные социальной "г,енной инженерией" лысенков-щины.

Введение в мировой научный обиход термина "этнос" связано именно с русской наукой и прежде всего с им е-. нем С. М. Широкогорова. В курсе лекций, прочитанных им еще в 20-х годах в Дальневосточном университете, он всесторонне разрабатывает основные признаки и особенности этноса. Вслед за университетским курсом выходят в свет две его монографии - "Место этнографии среди других наук и классификация этносов" (Владивосток, 1922) и "Этнос. Исследование основных принципов изменения этнических и этнографических явлений" (Шанхай, 1923). В 1935 г. его книга о тунгусах, излагающая его основные представления об этносе, вышла в Лондоне (S. М. Shirokogoroff. Psychometal Complex of the Mungus. London, 1935) и сразу же стала известна широкой мировой научной общественности, получив высокую оценку. В советской же науке его взгляды не только не получили развития, но и самым определенным образом замалчивались, а в 1939 г. он был репрессирован.

Судьбы Широкогорова, Вавилова, Чаянова, Карсавина, Лосского и многих других - мрачное и трагическое пятно нашей новейшей истории, когда были разрушены традиции отечественной науки и в ней надолго воцарилась средневековая схоластика и казуистика, начетничество и демагогическое цитатничество. Сегодня многое из преданного забвению отечественного культурного наследия возвращается к нам. Пристальное внимание к многочисленным народам, населяющим просторы Российской державы, издавна, еще со времен Спафария и Иакин-фа Бичурина, Лепехина в-Гмелина, было традицией русской науки. Вырабатывая новые принципы межнациональных отношений, мы не должны забывать давнюю и простую истину о том, что новое - это хорошо забытое старое. Нынешняя перестройка должна стать не очередной переделкой, не "р,отацией", но ВОЗРОЖДЕНИЕМ утраченных научных, духовных и культурных национальных традиций.

ВЕЧНЫЕ (ШИКИ

Александр Пушкин

Публикуемая здесь статья выдающегося писателя, критика и публициста Василия Васильевича Розанова (1856"1919) "Еще о смерти Пушкина" впервые была напечатана в издававшемся С. П. Дягилевым художественном журнале "Мир искусства? (1900, - 7. С. 133"143). Ни в один из подготовленных самим Розановым сборников его статей она не вошла и в настоящее время прочно забыта. Показательно, что в сопроводительной статье и комментариях к недавно помещенной в журнале "Литературная учеба? (1988, - 1. С 102"120) подборке розановских эссе о Пушкине "Еще о смерти Пушкина" даже не упомянуто.

Между тем статья более чем заслуживает внимания современного читателя, который найдет в ней не только яркий образец субъективно-художественной критики Розанова, но и смелый, неординарный подход к остро дебатирующейся и в наши дни теме. В "Мире искусства" она появилась в ходе бурного обсуждения на страницах журнала вопроса о причинах гибели Пушкина. Начало очередному витку в несмолкавших с момента гибели поэта спорах положили, безусловно, так называемые "Записки А. О. Смирновой" (Ч. 1"2. СПб. 1895). Этот взгляд был принят Д. С. Мережковским и отразился в его эссе "Пушкин", впервые опубликованном в составленном П. П. Перцовым сборнике ?Философские течение русской поэзии" (СПб. 1896). Подход Мережковского к Пушкину вызвал резкие возражения со стороны Вл. С. Соловьева, который в статье "Судьба Пушкина? (1897) высказал парадоксальную мысль о том, что эта судьба была "д,оброю", так как при жизни поэт часто унижал свой гений "личной злобой и враждой", а Провидение Божие вело его "к наилучшей цели - духовному возрождению", пришедшему к нему перед смертью. Среди множества критических откликов на эту статью Соловьева была и реплика Розанова ?Христианство пассивно или активно"? (Розанов В. В. Религия и культура. СПб. 1899. С. 148"159), в которой он впервые высказался на тему гибели Пушкина. Оспаривая точность религиозно-этических критериев Вл. Соловьева, Розанов утверждал, что философ "существенно неправильно понял христианство, оценив "судьбу Пушкина". Он осудил поэта за активность, и так строго, что даже присудил к смерти. (...) Пушкин защищал ближайшее отечество свое - свой кров, свою семью, жену свою; все это защищал в ?чести" (...) Нисколько и ни в чем все это не противоречит активному христианству и тем "корням страстей", которых бытие в Богочеловеке утверждали соборы". Защищая в этой статье традиционный, восходящий еще к Лермонтову взгляд на гибель поэта, Розанов писал: "Человека гонят, травят в обществе и когда, загнанный домой, он оборачивается у порога - он видит, что преследователи не щадят

и его крова и следуют за ним по пятам. - Attendez, je me sens asser de force pour tirer mon coup!* - тут весь Пушкин в простоте и правде своего гнева".,

В статье "Еще о смерти Пушкина" позиция Розанова уже существенно иная. Писатель мастерски защищает и развивает точку зрения, высказанную ранее известным критиком близкой к Розанову ориентации П. П. Перцовым в статье "Смерть Пушкина? (Мир искусства. 1899. - 21"22. С. 156"168). Непосредственным же поводом к написанию статьи "Еще о смерти Пушкина" для Розанова послужила публикация на страницах все того же "Мира искусства? "письма в редакцию", озаглавленного "Еще о судьбе Пушкина" и подписанного "Рцы" (псевдоним Ивана Федоровича Романова), в которой мнение Перцова было подвергнуто критике с ортодоксально-православных и отчасти демократических позиций. В примечании к этому "письму" сам Рцы прямо приглашал Розанова принять участие в этой полемике. "Да, и в браке, - писал он, - в устроении нашего семейного угла "свистун"Пушкин есть наш учитель, в непревосходимой универсальности своего духа уже наметивший (разумеется, эскизно), что может и в этой области дать самобытно развивающаяся русская культура. Предлагаем почтенному В. В. Розанову эту тему для размышления".,

Розанов откликнулся на это предложение, однако высказал прямо противоположный взгляд на Пушкина - не как на учителя, но, напротив, как на неудачника в браке. История гибели поэта для Розанова в этой статье служит своего рода иллюстрацией его представления о "мистической" природе семьи и пола. Розанов не опровергает, а остается верен в ней даже некоторым явным преувеличениям и крайностям, допущенным Перцовым. Так, он соглашается с критиком в том, что Пушкин "был неправ 3-5 предсмертных лет, и... все произошло так, как должно было произойти". Правда, у него не найти высказываний вроде заявления Перцова о том, что в деле своей женитьбы он (Пушкин - С. К.) руководствовался только личным чувством, совершенно не заботясь о чувстве, (т. е. о личности) своей жены, что "он все же не поколебался пожертвовать ею для себя" и что его "сделала уязвимым" его "великая вина" перед женой. И все же названная тенденция в смягченном виде присутствует и у него. Всякому, кто прочтет хотя бы пушкинские письма к жене, не так давно изданные в серии "Литературные памятники" отдельной книгой, станет очевидно, что эта тенденция огрубляет и упрощает отношения Пушкина с Н. Н. Гончаровой. Еще только предлагая ей руку и сердце, поэт действительно вполне сознавал, как он писал в письме к Н. И. Гончаровой от 5 апреля 1830 г. что в нем "нет ничего, чем бы" он "мог нравиться" ее дочери, и все же надежды его были связаны с тем, что "привычка и положительное сближение одно могло бы развить" ее привязанность к нему. П. П. Перцов исходит главным образом из этого противоречия, но оно вполне естественно: любящий надеется и тогда, когда надежда на взаимность не слишком велика. Трудно упрекать в пренебрежении к чувству невесты человека, настойчиво спрашивавшего в письме к будущей теще: "Не будет ли она смотреть на меня, как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли отвращение ко мне" бог свидетель, что я готов умереть за нее; но умереть затем/чтобы оставить ее блестящей вдовой, свободной в выборе завтра, эта мысль - ад". Перцов справедливо усматривает в этих пушкинских словах предсказание поэтом своей будущей судьбы. Но он забывает другие пушкинские слова: "Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив" (письмо от 8 июня 1834 г.) - и не замечает того, что в течение шести лет, которые судьба отвела Пушкину для жизни с И. Н. Гончаровой, поэт неустанно стремился сделать их брак тем самым ?членом веры", тем самым "одним" вместо "д,вух", о котором с таким искренним трепетом и поклонением пишет Розанов.

Но пусть и он разделил некоторые заблуждения П. П. Перцова. Пусть он не совсем верно оценивает тон письма Пушкина к жене ("заговорил несколько как мастеровой"), пусть явно преувеличивает, когда пишет: "Пушкин был решительно груб с Наташей" (может быть, бывал, но не был!), пусть тон его собственной статьи кажется иногда чересчур развязным, а наговариваемые воображаемые диалоги супругов произвольными. Все это искупается в розановском импрессионистическом полотне тонким психологическим шитьем, действительно приближающим нас в чем-то существенном к разгадке тайны: "Ну, ради Бога, объясните вы все, распинающие плоть: откуда взять этот "отрывок" бытия, серебристый звон голоса, когда его нет! - Просто нет! А ведь Пушкин психолог и понимает, что когда этого - нет, то вообще ничего нет между ними...". Как выгодно отличается это розановское шитье от, например, слишком одностороннего суда Н. Н. Берберовой: "На "пламени", разделенном "поневоле", Пушкин строил свою жизнь, не подозревая, что такой пламень не есть истинный пламень и что в его время уже не может быть верности только потому, что женщина кому-то "отдана". Пушкин кончил свою жизнь из-за женщины, не понимая, что такое женщина, а уж он ли не знал ее! Татьяна Ларина жестоко отомстила ему..." (Курсив мой // Вопросы литературы. 1988, - 7. С. 247). Не говоря о вызывающей внутреннее сопротивление категоричности подобных высказываний, в этом холодном непрошеном суде есть какая-то неправда. И хочется опровергнуть его словами Розанова из публикуемой статьи: "ведь есть логика и у страсти, и не думай.е, что права и свята логика только "посмертных рассуждений", но и при-жизненных страстей логика может быть свята".,

В. В. РОЗАНОВ

ЕЩЕ

О СМЕРТИ ПУШКИНА

к

Смерть великого человека, явившаяся неожиданно, вызывает на размышления. Что такое произошло" Он ли тому причина, окружающие ли, Провидение ли, - об этом мы спрашиваем при виде неожиданной смерти обыкновенного человека, просто при виде факта раскрывающегося зева "пожирательницы людей". И этот вопрос становится длительнее, упорнее, когда тот же зев неожиданно поглощает великого, дорогого, нужного. "Куда? Зачем" - это мы произносим горестно и бессильно, когда не можем произнести единственно - нужного: "постой!".,

Когда литература лишается двух величайших гигантов своих одним способом, равно неожиданно и безвременно, мысль о роковом и страшном невольно закрадывается в ум. "Тут кто-то шалит", "это кому-то надо", "кто-то уносит у нас величайшие сокровища", и слова: "судьба", "немезида", "р,ок", эти затасканные и все-таки оставшиеся в памяти человеческой имена, невольно шепчет язык. Море никак не хотело принять Поликратова перстня'; то же море, какое-то мистическое море, обратно от нас требует "д,рагоценных перстней". Ну, бросили один, - нет, мало. "Поганое место". Я хочу сказать, что когда в одном и том же месте реки эту весну утонул один мальчик, на следующий год - другой, мы восклицаем: "поганое место", "нечистая тут сила". Непонятно. Страшно. Не хочу подходить к этому месту, хочу обойти это место.

В ужасно смешной (в предметном отношении, в отношении к Пушкину и его смерти) статье "Судьба Пушкина", г. Влад. Соловьев попытался доказать, что это не "нечистый" унес у нас Пушкина, а ангел: что это не "поганое место", где тонут мальчики, а "святое место", "место святого упокоения невинных детей".,2 В век, когда люди только по книгам помнят Бога, а не в живом ощущении, они прежде всего начинают смешивать ?черта" и "Бога". Человек погиб. Мальчик утонул. "Кто это"". "Это - Бог!". "Нет, это - черт". Грешный человек, я следую в этом случае маловозрастным мальчикам и вместе с ними шепчу о потерянном их товарище: "это - нечистый унес его", и все тут "погано", "страшно", "неодолимо".,

...Если б им была дана Земная форма, по рогам и платью Я мог бы сволочь различать со знатью. Но дух - известно, что такое дух: Жизнь, сила, чувство, зренье, голос, слух И мысль без тела - часто в видах разных; Бесов вобще рисуют разных. Это неприятное и жуткое ощущение, которое через 50 лет, конечно, становится глухо, но у современников и очевидцев события, вероятно, было сильно, рассеялось несколько и у меня, когда в - 21"22 "Мира Иск." я прочел о смерти Пушкина прекрасную статью П. П. Перцова. "Ну, - сказал я себе, - больше не буду думать о Пушкине. Тут все так просто разъяснено, так правильно (в фактическом отношении) и правдиво (в моральном), что и возвращаться к вопросу нечего. Человек взглянул не ангельским и не чертовым взглядом на событие, а как постой, добрый и нравственный человек. Он не искал быть гениально умным в объяснениях, не говорил себе: "ну, тут-то я и пофилософствую", - и нашел истинную философию в объяснении все-таки загадочного и трагического события. Мистическое не отвергнуто им, но оставлено как тень добавления около действительных событий и отношений в жизни поэта, н самая жизнь эта в отношении к тем не передана как ряд эмпирических данных, но как цепь полунравственных, полуэстетических, полуфизических событий, словом, "д,ух и тело смешаны (в статье) в надлежащей пропорции".,

Это впечатление было нарушено резким ответом предыдущему автору - нового. ("Еще о судьбе Пушкина", г. Рцы. - 1"2 "Мира искусства", 1900 г.). В сущности, г. Рцы сбивает все объяснение на первое и самое раннее, которое было дано уже в незаметном лермонтовском упреке Пушкину:

И он погиб и взят могилой

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной Вступил он в этот свет, завистливый и душный Для сердца вольного и пламенных страстей" Зачем он руку дал клеветникам безбожным, Зачем поверил он словам и ласкам ложным, Он, с юных лет постигнувший людей" С этим объяснением совершенно совпадает центральные слова в статье г. Рцы: "Не клади, Сашенька, пальчика в огонь. Ан, хочу! Ну, тогда больно будет. Хочу Петербурга (курс, автора). Ну, тогда тебе не избежать и логики Петербурга (опять его курс.), тогда судьба твоя роковым образом вовлечется в цепь следствий и причин, породивших самый Петербург с его прошлым обществом, былыми нравами, героями того времени - Дантесами... Мы сами себе (его курс.) даем пощечины... И мы глубоко верим, что если бы Пушкин опомнился, понял невозможность человечески (его курс.) спастись, если бы он упал на колени с горячею мольбою: Господи, спаси меня! Вот польстился я на пустую петербургскую ливрею, и вот позорят жену мою, и очаг мой, и дом мой, и нет прибежища душе моей, - наверное (курс, его) спассая бы".,

Тут есть немножко и соловьевского объяснения (поехал бы на Афон")3, и обыкновенного, даже самого либерального объяснения ("надел ливрею?), и, словом, неясно-деликатные упреки Лермонтова переложены во что-то мещанское (да простит автор мне упрек этот): "он носил ливрею, когда ему нужно было петь "на седьмой глас": "Господи, воззвах". Очевидно, ни на Афон Пушкин бы не поехал (гипотеза Соловьева), ни "воззвах" не стал бы и не хотел читать, - ибо не таково было настроение его души и правда его души и факт его души в это время грусти, смятения, гнева. О, господа, ведь есть логика и у страсти, и не думайте, что права и свята логика только "посмертных рассуждений", но и лрн-жизненных страстей логика может быть свята. Я верю, что Пушкин вспыхнул правдою - и погиб: что он был прав и свят в эти 3?5 предсмертных дней, когда

Восстал "во блеске власти" - но он действительно, как объясняет г. Перцов, был неправ 3?5 посмертных лет, и... "все произошло так, как должно было произойти".,

Я счастливый муж, любящий: у меня все исправно в дому. - За моей женой ухаживают. - Сделайте милость! Рассказывают об ее успехах:

Вот, братец мой, потеха! Ей-ей умру. Ей-ей умру, Ей-ей умру от смеха.

В "Графе Нулине? Пушкин это отлично выразил в заключительных стихах:

Когда коляска ускакала,

Жена все мужу рассказала

И подвиг графа моего

Всему соседству описала.

Но кто же более всего

С Натальей Павловной смеялся?

Не угадать вам! - Почему ж?

Муж" - Как не так. Совсем не муж.

Он очень этим оскорблялся,

Он говорил, что граф дурак,

Молокосос; что если так.

То графа он визжать заставит,

Что псами он его затравит. Все это очень важно, все это очень на кого-то похоже; но самое важное и так сказать центральное - в последних двух строчках:

Смеялся Лидии, их сосед,

Помещик двадцати трех лет! Когда "муж" и "любовник" совпадают, тогда гомерический, чудесный гомерический хохот покрывает и Дантеса и Нулина, и ?женихов" Пенелопы. "Дом мой - твердыня моя: кого убоюся?!". Не совершенно ли очевидно, что суть пушкинской драмы заключалась... о, не в Наталье Николаевне, - а в том, что Пушкин не имел в собственных данных фундамента спокойствия и уверенности, чтобы сказать с У лис ом и Лидиным: "д,ом мой - твердыня моя: кого убоюся?!

Попытка Нулина, может быть, имела бы совершенно другой исход, этот другой исход возможен, он психологически и даже метафизически мыслим, если бы около нее не было "23-х летнего Лидина". А теперь она - крепость от Нулина и всякого, т. е. чистосердечие ее смеха с Лидиным (ведь не в одиночку же он смеялся) исключало со стороны последнего решительно всякое подозрение и подозрительность, и он никогда бы не забормотал, не заскрежетал:

Молокосос! и если так,

То графа я визжать заставлю! Очень нужно! Очень нужно вызывать на дуэль. Почему же затревожился Пушкин"Веселый насмешник, написавший Нулина и Руслана, вещим, гениальным и простым умом он почуял, что если "ничего еще нет", то "психологически и метафизически уже возможно", уже настало время ему самому испить черную чашу и вместе весь непрерываемый и фатальный комизм Черномора ли, старушки ли Наины... о, ведь дело не в летах именно, а в седине и даже дряхлости опыта, хотя бы и в 35 лет:

Прошла моя, твоя весна,

Мы оба постареть успели.

Но, друг, послушай: не беда

Неверной младости утрата.

Конечно, я теперь седа,

Немножко, может быть, горбата,

Не то, что в старину была,

Не так жива, не так мила,

За то, - прибавила болтунья, "

Открою тайну - я колдунья! Точка в точку с великою и вещею мудростью поэта, с его универсальным умом, что для 16-ти лет может представиться "умом колдуна", весьма мало говорящим сердцу девушки. Ее внимание - совсем иное будет, чем его речи:

Мое седое божество

Ко мне пылало новой страстью.

Скривив улыбкой страшной рот,

Могильным голосом урод

Бормочет мне любви признанье:

"Так - сердце я теперь узнала. -

Я вижу, верный друг, оно

Для нежной страсти рождено;

Проснулись чувства, я сгораю,

Томлюсь желаньями любви...

Приди в объятия мои...

О, милый, милый, умираю..." И что же ответил Финн, когда-то сам и первый по- ' любивший Наину, т. е. стоявший к ней в неизмеримо ближайшем, по возрасту и главное по опыту, расстоянии, чем поэт к своей невесте и потом жене:

Я трепетал, потупя взор!

Что делать - это роковое] А ведь вещун - Пушкин, колдун - Пушкин все видел, все знал, "не три аршина под землею" он видел не только в 35 лет, но и в 25, когда писал "Руслана" и "Нулина", и в последнем эти насмешливые строки:

Жена все мужу рассказала... Всему соседству описала.

Смеялся Лидии... Увы, так. Но поспешим к нашей задаче, оставляя иллюстрации. Не было совершенного чистосердечия и "г,омерического хохота" в ее рассказах Пушкину о Дантесе. Не тот смех, не та психика. Смеется, смеется, и вдруг глаза поблекнут. - "Ну, продолжай же, Наташа! Так ты его..." - "Ну, хорошо, уж поздно: доскажу завтра". Речи не договаривались, смех не раскатывался; так - улыбнется, мертвенно улыбнется. - "Да что ты, Наташа??'? "Ничего, утомлена. Я рано встала". И вечно утомлена. - "Верна" - "Конечно!!" - "Довольна" - "Довольна!" - "Счастлива" - "Счастлива!" - "Не упрекаешь (меня)" - "Но поговори же, но расскажи же: так ты этого молокососа..." - "Ну, оборвала, ну, и только, и спать хочу, и дети нездоровы, и завтра надо рано вставать...".,

Она совершенно нравственна или, пожалуй, "корректна" в отношении к детям и мужу, и... и... не распинайте же вы ее и не требуйте, чтобы она вдруг запела песенку над ребенком:

Спи, дитя мое родное, Баюшки-баю... Ничего у нее грешного. Но здесь и кончено все. Она не согрешит. Но ведь вы требуете святого, как положительного, вы ищете небесной поволоки глаз, взамен мертвенной улыбки ожидаете воздушного смеха: Проказница младая,

Насмешливый потупя взор

И губки алые кусая,

Заводит скромный разговор

О том, о сем. Сперва смущенный,

Но постепенно ободренный,

С улыбкой отвечает он. (Нулин, на другой день).

Вдруг шум в передней... "Наташа, здравствуй"

? "Ах, мой Боже!

Граф, вот мой муж!?

Ну, ради бога, объясните вы все, распинающие "плоть": откуда взять этот "отрывок" бытия, серебристый звон - голоса, когда его кет! Просто - нет! А ведь Пушкин психолог и понимает, что когда этого - нет, то вообще Ничего нет между ними, кроме довольно скучного, скучающего "общего ложа" и привычной, конечно, милой, но не восхитительной столовой. Серебро - общее; посуда - общая; пожалуй, интересы - общие, и, конечно, знакомые. Но не общий - смех: ...Потупя взор

И губки алые кусая... Это - не к нему, не к Пушкину обращено; могло бы обратиться к "Лидину", а за неимением его - вообще отсутствует. Да - нет, и только. Нет смеха; но вы требуете добродетели"! Плохие психологи. Пушкин им не был. Начертав эти стихи, он, конечно, конечно, понимал, что... ничего-то, ничегохенько общего между ним и женой - нет, и что тут - не ее вина (слова его о ней в день смерти: как он ее ценил), а уж если и есть чья-то, после Бога, устроившего законы мира и бросившего солнце в свой путь, луну - в свой же другой, то еще вина - его, Пушкина, не нашедшего в мире своих путей или не пошедшего по своим путям. Да, как Перцов объясняет, - "вина? Пушкина, и именно здесь - в сфере "своего дома".,

Пушкин был решительно груб с "Наташей" (да будет прощена дерзость так ее назвать). Он мог гениально ее ценить, но создать и выжать из себя форм обращения и быта, бытия, "житья-бытья" с той, о которой он записал первые, ранние впечатления:

Все в ней - гармония...

Все - выше мира и страстей:

Она покоится стыдливо

В красе торжественной своей,

Она кругом себя взирает ?

Ей нет соперниц, нет подруг; Красавиц наших бледный круг В ее сияньи исчезает.* - он не сумел.

В письме к жене, приведенном г. Рцы, Пушкин заговорил несколько как мастеровой. Пусть читатель перечтет письмо, справится.5

"Наташа" получила письмо. Села, грустно откинулась назад. И уж не знаю, в какую минуту, но мы слышим из спаленки девушки, - увы, и в замужестве девушки:

Любви роскошная звезда, Ты закатилась навсегда! Да, и в замужестве девушки! Дайте договорить мысль! Она только фактически стала супругой и матерью, а поэтически и религиозно так и замерла, умерла девушкой. Ведь совершенно очевидно, что если есть поэзия и религия

...святыня красоты" в девстве и девственнице, то должна была настать и святость супружества, святость материнства: Спи, дитя родное, Баюшки-баю!

"Я не знаю, я не понимаю, я 'неопытна, однако тоже, перефразируя стихи поэта,

Не множеством картин старинных мастеров Украсить я хотела бы обитель:

В простом углу моем, средь медленных трудов, "Одну картину я б хотела вечно видеть: ...Чтоб на меня с холста, как с облаков, Пречистая и наш Божественный Спаситель, Она - с величием, Он - с разумом в очах, Взирали, кроткие, во славе и в лучах, Одни, без ангелов, под пальмою Сиона".,7 Она могла этого не написать, но она могла это почувствовать и даже, так сказать, практически к этому приуготовиться; как он мог написать, но вот практически-то к этому приуготовиться и не мог Не тот тон. Совсем другие речи. И в основе всего - просто не тот возраст и не то "прошлое, прошлое!" - которого "не вернуть"! Пушкин в 16 лет написал - и с странным страстно-нежным тоном в заключительной строке - "Леду", - сюжет, который, ей-ей я узнал и он мне пришел в голову за 30 лет!8 Таким образом, этот маленький "Эрос", который мы называем Пушкиным, "зрелым" почти родился, и дальше все "зрел" и "перегорал".,

"Конечно, она не виновна. Но, виноват... мир, Бог, Дантес, Гек керн, "ибо я так чрезмерно страдаю", "так мне дурно".,.. Она обо мне не думает; я о ней всечасно думаю и почти перестал писать стихи, разучился писать (последний, какой-то пустынный фазис деятельности Пушкина), ибо все та же мысль сожрала, пожрала меня. Молюсь - и не вижу "образа". Он не отвернулся, а просто поблек, умер в линиях, ушел куда-то внутрь".,

Г. Рцы, приведя указанное выше письмо, пишет: "Чудные отношения (везде его курсивы). Дай Бог каждому из нас найти такой верный тон, так гениально суметь избегнуть приторности, сентиментальности, прикрыв грубоватую корою товарищеских угловатостей эту чарующую нежность, эту сердечность, эту ласку... Он ее не любил!! Или она его" Да Ромео и Юлия так не любили друг друга, как могли любить друг друга Пушкины в браке, оставайся только несчастный поэт в Москве"9 (последний курсив мой)... и т. д. Строки до известной степени драгоценные, ибо именно так рассуждал, вероятно, не раз рассчитывая свое счастье по пальцам, Пушкин.

Дело в том, что тон письма Пушкина, действительно чудный и "Ромеовский", не есть "Ромеовский" универсально, но только резко определенной, узкой полосы бытия нашего, который и для Гончаровой должен был настать и, по-видимому, настал со вторым мужем, и она ему была "твердыней", успокоенною и счастливой; но с Пушкиным, в 17"22 года, не настал. Она имела свой тон, свои струны "Ромеовского" счастья, по которым не мог и не умел ударить... поэт.

Тут только и можно разобраться, "вознеся руку на сердце", ибо "законно" и внешне, как равно критически и литературно, мы, все, конечно, решим "по Пушкину" и "д,ля Пушкина". Но ведь что в нашем-то, этаком решении" Ведь он, участник драмы, жалкое ее лицо - вещун, он - вещий.

? "Я же верна тебе, - ну что же еще".,

И она заплакала. Скажите, ради Христа, в какой закон и в какое Евангелие вы впишете эти слезы, или, пожалуй, из какого Евангелия, или от какого Христа вы возьмете окрик, или даже просто упрек - этим слезам. "Я плачу, ну и только". "Ваша - и никуда не бегу". Пушкин заметался. О, тут кто-то... судьба, Бог, Дантес, Геккерен, но я должен, мне нужно убить, потому что я так ужасно страдаю, мне так трудно, и неисцелимо трудно. Убить и даже... убивать, убивать; или умереть. Он умер. Конечно, это легчайшее.

II.

"В чем дело", пишет г. Рцы, Пушкин переступил через чужую жизнь" Пушкин, как Мазепа, заклевал голубку - какую? Свою собственную жену... Что за притча? И в каком смысле заклевали А вот в каком. Для Наташи, для бедной (несчастная московская барышня, очевидно, судьбой предназначенная по крайности для действительного статского советника)10, для бедной Наташи все были жребии равны. Еще равны... (центральная, совершенно справедливая мысль г. Перцова)." Она еще никого не любила, не доспела, но потом, отлежавшись, как груша хороших поздних сортов, могла полюбить, а тут Пушкин, коллежский секретарь Пушкин, не кстати подвернулся..."

Чудак. Он пишет: "этак у каждого из нас, проживши мирно десяток лет, жена вдруг нальется соком и станет вздыхать по суженом, настоящем, которого она проглядела, не дождалась".,

Какое рассуждение; ну, и в самом деле, пусть жена "начала вздыхать": как же муж прервет эти вздохи" Увы, брак не был бы "таинством", если бы он не был ?членом веры". И вот, когда верующий, - о, не изменяет своему символу, ио вздыхает как я, как может быть он, как Лютер в 22 года, о какой-то далекой, новой, возможной вере, в условиях поблекшей настоящей, что же, г.'Рцы и этот религиозный вздох прервет!? Нет, он'этого не сделает. Но не то ли же самое и в таинстве, которое мы рассматриваем, где так же, как и в вере, в религии, в догматике, вздоха прервать нельзя и вздох прервать преступно. Да просто - нельзя (нет средств, сил)!

Какой-то всеобщий страх у г. Рцы - суетен, неоснователен.

Подруга дней моих суровых.

Голубка дряхлая моя - это повторит тысяча мужей о своих "старухах", не променивая их стоптанных башмаков на новые модные туфли; мужей, говорю я, - но также это скажет и тысяча жен. Пушкин - не "Мазепа", который "заклевал".,.. Вот именно Мазепа-то и не заклевал:

Не серна под утес уходит,

Орла послыша тяжкий лет;

Одна в сенях невеста бродит,

Трепещет и решенья ждет. Это - Мария Кочубей ожидает приговора родителей, когда седоусый гетман приехал формально ее сватать:

Не только первый пух ланит

Да русы кудри молодые.

Порой и старца строгий вид.

Рубцы чела, власы седые

В воображенье красоты

Влагают страстные мечты.

И вскоре слуха Кочубея

Коснулась роковая весты

Она забыла стыд и честь.

Она - в объятиях злодея... Не отпустил отец, сама ушла. Что делать - т a KI!

Так было спокон веков и так останется, пока "три кита" не вывернутся из-под земли; и, наконец, так Бог благословил. Но почему же если Мазепа, то все-таки не Пушкин"Это вы прочтите у Лермонтова о Каспии:

...о, старец - Море.

Но, склонясь на мягкий берег,

Каспий стихнул, будто спит... Не правда ли, в стихах Лермонтова - будто психология Мазепы, в его притворных письмах к Петру. А вот, у него же, и в той же дивно краткой поэме, и эпизод с Марией Кочубей, во всех деталях:

? "Слушай, дядя, дар бесценный:

Я примчу тебе с волнами

Труп казачки молодой

С темно-бледными плечами

С светло-русою косой

Й старик, во блеске власти.

Встал, могучий как гроза,

И оделись влагой страсти

Темно-синие глаза.

Он взыграл, веселья полный,

И в объятия свои

Набегающие волны

Принял с ропотом любви.12 Тысяча романов в действительности - на подобный сюжет; и Наташа Гончарова, за 2"3 года до встречи с Пушкиным (совершенное отрочество), легко могла бы сбежать к какому-нибудь петербургскому Мазепе, совершенно так же и с теми же последствиями, но никогда бы не сбежала к Пушкину. Мазепа... старый бандурист, коего песни до сих пор не забыты Малороссией, строитель церквей, тряхнувший - да как! - Малороссией, и забурливший около своего имени Россию, Швецию, Польшу. Пушкину бесконечно хотелось съездить за границу, но он... так-таки никогда и не решился сесть на пароход без паспорта. Этот несносный Бенкендорф - потому и несносный, что Пушкин никак не умел от него освободиться. Вот уж не Каспий... Что же ему сравниваться с Мазепой в линии данной темы. Да он был для 16-летней Наташи Гончаровой тем "д,ействительным статским советником", хлопотавшим у правительства разрешения издавать журнал, - к которому ее приревновал г. Рцы; а Мазепа и был, по его же терминологии - "Он".,.. Ну, - Он, "Озирис", "Зевс".,..

...Дух - известно, что такое дух;

Жизнь, сила, чувство, зрение, голос, слух.

По всему описанию видно ("Полтава?) и, конечно, так и было в действительности, что не Мазепа хотел Марии Кочубей: он только заметил ее, позволил ей, а ринулась-то она сама к нему и, пожалуй, действительно к Нему. Седой усач; поэт - но в меру (Пушкин - без меры); какие речи! какой взгляд! И - седина, седина; "ветхое деньми". Тут не у одной Марии закружилась бы голова... И, главное, великий и страстный политик, молитвенник, художник, Мазепа и в 63 года был свежее и чище, был более похож на Иосифа Прекрасного, чем на Пушкина, далеко отошедшего от Иосифа в 16 лет ("Вишня?).13 Да, целомудрие старости - обаятельно, и у Марии, а могло бы быть и у Наташи Гончаровой, закружилась голова. И решительно она не закружилась от Пушкина, который, в отношении к данной теме, так ужасно походил на "д,ействительного статского советника", с положением и связями, восходившими до Бенкендорфа. Но известно, что у генералов, военных и статских, бывают счастливые адъютанты, и вот в Дантесе Пушкин почувствовал, заподозрил, имел психологический и метафизический фундамент заподозрить такого счастливого "адъютанта", "помещика 23 лет Лидина", и, словом... Феба. Эсмераль-да и Феб. Вы помните "Собор Парижской Богоматери" и там этот странный, горестный (до слез) роман. Эсмеральда - само упоение; ею упилась Европа; она увидела (кажется, ни слова не сказала) кавалериста

Феба, которому Гюго даже не дал никакого собственного имени, до того он был безличен. Эсмеральда поблекла. Забыла свою козочку. Вот тут пусть г. Рцы рассудит и бросит в Эсмеральду тот камень, который он бросает в Гончарову. Зачем Эсмеральда полюбила Феба, а не того угрюмого, ученого, гениального монаха, который полюбил ее почти страстно-нежно и безнадежно, как Пушкин - Наташу. Да, зачем?! Пусть учит г. Рцы - он умен; я же только и могу припомнить: "и к мужу - влечение твое* (Бытие, 3). Да "к мужу" и "влечение", т. е. "муж" и есть этот "Каспий", "море", "Озирис", Феб, Дантес, уже потому "р,оковые", что их ни обойти, ни объехать. Погибла Эсмеральда, погибла Кочубей, могла бы погибнуть Гончарова-Пушкина. Но, с другой стороны - погиб тот желчный монах ("Соб. Пар. Богоматери"), погиб Пушкин, может погибнуть Рцы, я, наш читатель. И вообще, это любопытно, что где-нибудь, то там, то здесь, но вечно "бог семьи и брака?* требует и получает себе дымящуюся человеческую кровь. Ужасно, но факт.

Ужасно, непостижимо. Сейчас я разъясню это. Конечно, можно представить, как по-видимому мечтает г. Рцы, что человечество можно было бы, поломав как лучинку, разместить попарно, и что не было бы ни страданий, ни расхождений, ни приключений. Но "лучинки" бы не рождали] Я хочу сказать, что в тот миг, как "кровавые заклания? (на этой почве) окончательно прекратятся на земле - человек перестанет рождать. Я не могу постигнуть, почему и как, но чувствую, что рождение ребенка требует ?жертвы", без нее не будет беременности и того, о чем писал и к чему готовился Пушкин, возвращаясь домой. Попробую еще объяснить. Шампанское - играет; если бы оно не играло, не пенилось, оно было бы смиреннее и не рвало пробку, не разрывало проводку и иногда не брызгало вам в лицо, а при неосторожности - не ранило бы вас осколком стекла в лицо, а руку. Но тогда оно было бы водой, без игры, пены и ран... Идея г. Рцы, испуг его "как мужа" есть в сущности жажда смирить женщину и... тогда она потеряет силу, не будет рождать, как Татьяна в скорбном своем романе:

К ней дамы подвигались ближе,

Старушки улыбались ей;

'Мужчины кланялися ниже,

Ловили взор ее очей;

Девицы проходили тише

Пред ней по зале; и всех выше

И нос и плечи подымал

Вошедший с нею генерал.

Никто б не мог ее прекрасной

Назвать, но с головы до ног

Никто бы в ней найти не мог

Того, что модой самовластной

В высоком лондонском кругу

Зовется vulgar. А дети"! Что вы мне суете "старушек, которые ей улыбались", кавалеров, которые ей "почтительно кланялись", когда идет жена, и я спрашиваю: а где же ее дети" Вот что забыл Пушкин, рисуя свой "милый идеал", и о чем забыл, что кощунственно выкинул из головы Достоевский, в знаменитом анализе "Пушкинского и русского идеала женщины"? О любители бес-кровных жертв, в замен древних, ягнячьих, голубиных, - как иногда можно ненавидеть вас и ваше!... В ней сохранился тот же тон, Был так же тих ее поклон. Ведь, плакать хочется, - не знаю, как читателю, но мне хочется. Она спросила:

Давно ль он здесь, откуда он (Онегин) И не из их ли уж сторон"Потом к супругу обратила Усталый взгляд...

Страшен этот "усталый взгляд?! Сегодня усталый, завтра усталый, следующий год усталый. Ох, "устала"; кто-то поддержит" Нет держащего. И Пушкин, и Достоевский - оба отказались. Пушкин устал от Бенкендорфа, Достоевский устал от бедности и либералов.

С Татьяной - никого. Только старушки покланялись на рауте.

Устала Татьяна. Братья-люди, да ведь вы же устаете" почему же только жена не может устать"

Поэт, усмири волны свои и любезно рассмейся, низко поклонясь Бенкендорфу. "Низко поклонясь"!? Но позвольте, ведь Татьяна куда-куда больше тому, кто ей чужд и на нее не похож, как на вас Бенкендорф".,. И почему же то, от чего гиганты силы заскрежетали зубами, Пушкин, Достоевский, или мы, средненькие, Рцы, я, только для "бедной Тани" под силу? Но ведь на самом деле так. Ведь Таня тоже мечтала; Не множеством картин старинных мастеров Украсила бы я смиренную обитель...

И почему, почему, когда Бог отнял у женщины гений письма, когда она не слагает пушкинских строф, не дает ни рафаэлевских рисунков, ни музыки, как Моцарт, ни побед, как Наполеон; - почему, как Давид в могуществе своем отнял у соседа Урии его "последнюю овечку", вы отнимаете "единую славу" у нее: детскую и спальню, семью и настоящего мужа. У Урии - только Вирсавия. У Давида - царство, слава, арфа и псалмы.'4 У Татьяны, Натальи "1 только возможность приласкать, но уж любимого человека, а тут явился воин, богаче в ласках царских, в исторической славе, или явился поэт, купающийся в волнах народной молвы:

? "Ну, вот, Наташа, Татьяна, теперь тебе есть муж".,

Татьяна уступила. Наташа уступила. - "Да, мне все равно!? И усмехнулась. Но перервем, оставим.

Конечно, Пушкин был виновен перед Гончаровой, и потому, что он не понял необходимости глубокого индивидуализма семьи, без чего она есть квартира, но не есть "д,ом" в лучах религии и поэзии. "Святой дом" - вот чего до очевидности ясно не выходило у них.

Пушкин, и тысячи, - между ними Достоевский, - воображают, что пол есть функция, а не мистическое лицо в нас, второго, ноуменального порядка, и что как можно составить по произволу меню для table-d'hote' а, так же можно мистический узел семьи, мистическую душу семьи, ангела семьи образовать на почве искусственного согласия, формального соглашения на "общение в этой функции". Ангела нет. Души нет. Семьи нет. Ничего нет, есть только то, о чем условливались: функция. Она - в слезах, он - в бешенстве; или - она в терпении, он - в унынии. Да что же случилось" Да нет лица, не вспыхнуло ангельское между ними лицо. Вы говорить можете со всяким из 1.200.000 петербургских жителей; обедать - не со всеми, но по крайней мере с тысячами из этого миллиона; но читать книгу".,. О, тут индивидуальность суживается: Пушкин не может читать с Бенкендорфом, - ему нужна Пушкина; Достоевский не может, пусть дал бы обещание, "обет", "присягу", целый год читать романы и прозу, стихи и рассуждения, со Стасюлевичем; я не мог бы читать, "задушевно и со вкусом", со всяким; может быть, не мог бы со всяким читать и Рцы. Вышло бы не ?чтение" с засосом, вышла бы алгебра, читаемая Петрушкою, и которую, кроме Петрушки, на этот раз слушают Стасю-лЬвич и Достоевский. Но почему мы говорим с 1.200.000, обедаем - с 200.000, читаем - с 20?! Потому что "р,азговор", "трапеза", "чтение" - все одухотворяются и одухотворяются, становятся личнее и личнее, интимнее и интимнее. Но общенье в предлагаемой функции супружества - настолько же оно интимнее, таинственнее, сокровеннее и главное личнее, не говорю - разговора или еды, но и чтения?! Читать вечно только с Петрушкой, - нет, тут обломилась бы "кошачья живучесть", которою гордился в себе Достоевский. Итак, секрет и тайна раскрываются: ?читать" можно только с немногими; но, как "д,умать" можно только с собою, и при такой думе вспыхивает гений, поэзия, - так гений и поэзия семьи вспыхивают тогда, когда есть единство субъективного лица в кажущихся двоих. - "Ну, давай-

те думать вдвоем, я и Рцы". Правда, "братья Гонкуры" писали "вместе" романы, но эти романы были плохи, они не были "Войною и миром" или "Карениной". Попробуем "сочинять вместе? "Преступление и наказа-ние"Т. Хороша вышла бы каша. Каким же образом семью, которая, как произведение, конечно выше гением и мистицизмом "Преступления и наказания" и "Войны и мира", можно "согласившись" "начинать сочинять вдвоем". Тут нужно, чтобы Бог согласил, т. е. семью, которая немыслима без двоих. Эти двое тогда ткут, когда их устроил Бог в одно (одно лицо). Великие поиски семьи, - то, что я, петербуржец, нахожу свою "судьбу", положим не в нашей улице, не в нашем городе, а при случайной и единственной поездке в Сибирь - отсюда вытекают, и из подобных фактов ясно, что это Божественное единство двух есть вообще проблема, случай, загадка, но никогда не произвол. "Я женюсь, и вот будет семья". Ничего подобного. Ведь вас двое, а семья именно там, где есть "одно". Вот устранение этих-то "д,воих" и есть мука, наука и, конечно, непост-роимая наука семьи. У Пушкиных все было "д,вое": "Гончарова" и "Пушкин". А нужно было, чтобы не было уже "ни Пушкина", ни "Гончаровой", а - Бог. Пушкин метнулся; Рцы говорит: "ведь они были повенчаны". Я же спрашиваю, где Бог и одно"! Совершенно очевидно, что это "Бог и одно" у них не существовало и даже не начиналось, не было привнесено в их дом. Что же свершилось" Пусть рассуждают мудрые. История рассказывает, что вышла кровь; трудно оспорить меня, что Бога - не было, и что гроза разразилась в точке, где люди вздумали "согласно позавтракать", тогда как тут стояло святилище очень мало им ведомого бога. И, конечно, старейший и опытнейший был виновен в неуместном пиршестве, и он один и потерпел.

ПРИМЕЧАНИЯ

МИКРОРЕЦЕНЗИИ

БЕЛЫЙ ГОРОД

1 Тиран Поликрат Самосе кий, желая умилостивить богов, бросил а море свой перстень, но наутро он был найден а пойманной рыбаком рыбе. После того, как боги отвергли дар Поликрата, он вскоре был казнен. Этот рассказ Геродота послужил сюжетом баллады Шиллера, переведенной Жуковским.

2 Вольный пересказ Розановым статьи Вл. Соловьева, впервые опубликованной в "Вестнике Европы" (1897, - 9. С. 31?56).

Предполагая, что могло бы быть, если бы Пушкин убил Дантеса, Вл. Соловьев писал: "Для примирения с собою Пушкин мог отречься от мира, пойти куда-нибудь на Афон, или он мог избрать более трудный путь невидимого смирения, чтобы искупить свой грех в той же среде, которой его совершил."

1 Из стихотворения Пушкина "Красавица? (1832).

5 Оспаривая точку зрения П. П. Перцоаа о том, что Пушкин не мог составить счастья Н. Н. Гончаровой, Рцы писал: "Это Он был плох для Наташи Гончаровой"!! Он не мог составить ее счастья!!! Все стихи писал... Да неправда, грубая неправда факта! Это она посылает ему свои стихи, а он в ответ." И далее приводил фрагмент пушкинского письма к жене от 16 декабря 1831 г. и 12 сентября 1833 г.: "д,а чорта ли в стихах! И свои надоели. А вот, что ты еще не брюхата, - радуюсь. Впрочем, за этим дело у нас не станет. На днях возвращаюсь домой. Господь с тобою!? (Мир искусства. 1900. - *"2. С. 20). .

'' Из стихотворения Пушкина "Красавица".,

Перефраз стихотворения Пушкина "Мадонна? (1830)

8 Стихотворение Пушкина "Леда? (1814) написано на ми-

фологический сюжет явления Зевса к красавице Леде в образе лебедя.

Далее у Рцы сказано: "в своем кругу, в моем обществе!". Имеется в виду удаленность Пушкиных от петербургского двора и высше- ! > го света.

1 ' Реминисценция из "Вечных спутников" (1897) Д. С. Мережковского, где о Н. Н. Пушкиной сказано: "У Наталии Гончаровой была наружность Мадонны Перуджино и душа, созданная, чтобы услаждать ! долю петербургского чиновника тридцатых годов" (С. 458).

11 Комментарий самого Розанова к изложению Рцы статьи П. П. Перцова.

12 Цитаты из стихотворения Лермонтова "Дары Терека? (1839). Стихотворение "Вишня" только приписывается Пушкину, достаточных оснований для того, чтобы определенно считать его пушкинским, нет.

14 Вирсавия - жена одного из второстепенных военачальников в войске царя Давида Урии, прельстившая Давида своей красотой (Вторая книга Царств. XI).

Вступительная заметка, подготовка текста * и примечания С КИБАЛЬНИКА.

Эта изданная на высоком полиграфическом уровне книга из серии "Памятники архитектуры Москвы" представляет, без сомнения, большую ценность для всех, кто интересуется историей и архитектурой столицы, кто видит, как деградирует год от года ее архитектурный облик. Издание серии книг-каталогов такого научно-художественного уровня предпринимается в нашей стране в советское время впервые. Описание памятников в издании "привязано" к исторически сложившейся концентрической системе планировки Москвы. Первая книга, вышед-I шая в 1982 году, содержала ка-I талог памятников архитектуры I Кремля, Китай-города и цен-I тральных площадей. Во второй I описываются архитектурные па-I мятники Белого города - тер-I ритории между центральными I площадями и Вулъвлрным кольцом.

I В томе зафиксирован и описан I 121 памятник архитектуры, среди них городская усадьба П. Е. I Пашкова (Пашков дом), здание I Московского университета, палаты Троекуровых, дом Благородного собрания (Дом Союзов), дом московских генерал-губернаторов (Моссовет), Высоко-Петровский монастырь, Рождественский Воспитательный гие.

Цель издания - памятников Поэтому, конечно, нельзя обвинять ее составителей, ведущих сложную, но столь необходимую работу в том, что здесь, по сути, продолжена давняя традиция, по которой к памят-| никем архитектуры причисляют лишь отдельные ее объекты, имеющие историко-жу до жест-венную ценность. Между тем, давно уже стало понятно, что

монастырь, дом и дру-

каталогизация архитектуры.

таковую ценность в равной степени имеет и совокупность объектов - архитектурные комплексы, улицы, микрорайоны, городские районы и даже города, сохранившие историческую застройку. Такой "выборочный" подход до сих пор приводит к тому, что, проявляя в той или иной мере заботу об отдельных памятниках архитектуры, соответствующие ведомства не только не заботятся о сохранении объектов, не удостоившихся чести быть включенными в список памятников, поставленных на государственную охрану, но даже способствуют их сносу. Можно ли понимать язык, если в нем дозволено употреблять, к примеру, только существительные, а все остальные части речи "выводятся в расход?? Именно таким неуклонно деградирующим "языком" уже давно "г,оворят" с нами многие наши города, в том числе и столица. Поэтому представляется совершенно необходимым даже не проводя сложной историко-изыскательской работы по описанию архитектурных сооружений, которая может занять много времени, срочно осуществить и издать предварительное описание всей еще сохранившейся исторической застройки Москвы и придать этому описанию законодательную силу "Красной книги". Это позволит, возможно, прекратить разрушение архитектурных сооружений как в центре города, так и там, где они еще сохранились.

Ю. ЧЕХОНАДСКИИ

ПАМЯТНИКИ АРХИТЕКТУРЫ МОСКВЫ. БЕЛЫЙ ГОРОД. - М.: Искусство, 1989.

КНИГОЧЕЮ НА ЗАМЕТКУ

Гунн Г. П. КАРГОПОЛЬЕ - ОНЕГА. - 2-е изд. испр. доп. - М.: Искусство, 1989. - 167 с, мл. - (Дороги к прекрасному). - 55 к. 100 000 экз.

Разумовская И. М. КОСТРОМА. - Л.: Художник РСФСР, 1989. - ! 208 с, ил. - (Памятники городов России). - 3 р. 80 к. 50 000 экз. МУДРОЕ СЛОВО ДРЕВНЕЙ РУСИ (XI?XVII вв.): Сб. / Сост. вступ. ст. подгот. древнерус, текстов, пер. коммент. В. В. Колесова. - М.: Сов. Россия, 1989. - 463 с. - (Сокровища древнерус. лит.). - 2 р. 40 к. 100 000 экз.

ПУСТОЗЕРСКАЯ ПРОЗА: Протопоп Аввакум, инок Епифаний, поп Лазарь, дьякон Федор / Сост. предисл. коммент. пер. отд. фрагментов М. Б. Плюхановой. - М.: Моск. рабочий, 1989. - 364 с. - (Голоса времен). - 1 р. 80 к. 50 000 экз. ПУШКИНИСТ: Сб. Пушкинской комиссии ИМЛИ им. А. М. Горького. Вып. 1 / Сост. Г. Г. Красухин. - М.: Современник, 1989. - 416 с, ил. - 1 р. 40 к. 50 000 экз.

Костомаров Н. И. ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ; Автобиография / Сост. В. А. Замлинский. - Киев: Иэд-во при Киев, ун-те, 1989. - 735 с. - (Памятники истор. мысли Украины). - 6 р. 55 000 экз.

Козлов В. П. "ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО? Н. М. Карамзина в оценках современников. - М.: Наука, 1989. - 233 с. - (Страницы истории нашей Родины). - 65 к. 30 000 экз.

ЙШИ

Легенды. Исследования. Находки.

X

я ?

со

О со

События эти, о которых пойдет речь, в своем роде, предвестники большого юбилея в нашей российской культуре и литературе. Есть надежда, что в 1995 году впервые будет широко отмечен Россией и всем миром день рождения многострадального протопопа Аввакума - великого писателя, книжника и духовника Древней Руси.

Союз писателей РСФСР создает юбилейную комиссию под председательством Ю. В. Бондарева, куда войдут видные деятели культуры, литературы и искусства. Но уже и этот год, трехсотсемидесятый со дня рождения Аввакума, отмечен событиями примечательными. Известный скульптор Вячеслав Клыков завершил работу над памятником великому писателю Древней Руси. Предполагается, что он будет воздвигнут на родине протопопа в селе Григорово Горьковской области. Два необычных памятника появилось на Севере - в селе Нойнас на Печорском тракте и на пустозерском городище, где 14 апреля 1682 г. был заживо сожжен Аввакум Петров. Об истории их появления наш сегодняшний рассказ, продолженный и на цветной вкладке. Ведь добрым делом, пусть и небольшим, но согретым душой, и добро множится.

Председателю Совета по делам религий при Совете Министров СССР ХАРЧЕВУ К. М.

Уважаемый Константин Михайлович!

В нашем селе до 1929 года было две церкви - Никольская белая (зимняя), построенная в 1657 году, с уникальным иконостасом начала XVII века (сейчас четыре иконы из него находятся на хранении в Эрмитаже, а десять - в Архангельском музее изобразительных искусств) и летняя церковь XIX века. Обе были деревянные. В Никольской белой церкви по преданию бывал великий писатель древней России протопоп Аввакум, когда направлялся в пусто-зерскую ссылку. А, возможно, в эти дни и вел службу, поскольку прихожане сочувствовали противникам никоновской реформы. Писали о нашей церкви Сергей Максимов, видный писатель-этнограф, и великий северный сказочник Степан Писахов. А приход в Койнасе был образован по распоряжению новгородского митрополита в 1554 году.

Церковь разорили в 1929 году, ее первоначальный исторический вид (по архитектуре она была уникальна) обезобразили... Из сельского клуба со временем превратили в склад. Но все же уничтожить ее совсем не успели. Новые времена вселяют надежду, что творение рук дедовых удастся спасти. Ведь Никольская белая церковь - это единственное на всей Мезени деревянное строение, простоявшее уже триста тридцать лет!

Не менее жестоко в Койнасе обошлись с обетными крестами, которых в округе села было пять. Все они сооружались не церковью, а простыми крестьянами в память о значительных событиях в жизни России и села. Из пяти уцелел лишь один, который стоит в лесу, и тот имеет вид неказистый, разрушенный, но не забыт народом. А ведь были среди них кресты трехсотлетней давности. Нам очень приятно, что товарищ Горбачев М. С, наше правительство уделили большое внимание празднованию 1000-летия крещения на Руси. Хотя даже у наших людей, особенно у местных руководителей, отношение двоякое. Далеко не все уважают чувства верующих, и не все одобряют устремления сочувствующих верующим. Мы люди старые и всякое видели на своем веку, и немало пролили слез - ведь на наших глазах творилось зло. Милосердие вытеснено повсеместно, нелегко его вернуть, а надо! Одним из таких шагов навстречу милосердию было бы сооружение нашими односельчанами обетного креста в честь 1000-летия крещения на Руси и 370-летия со дня рождения великого правдолюбца и стойкого поборника истины протопопа Аввакума Петрова, память о котором живет в нашем народе. Мы сами выбрали место в окрестностях Койнаса, на Крутиках, в полях, потому как лучшее место, где раньше стоял крест, заняла телевизионная вышка, а ее не спихнешь. Наши местные руководители относятся к этому настороженно, а некоторые - осуждающе, и сами такого решения принять не могут. Просим Вашего разрешения на сооружение достопамятного знака. Храм в Москве, посвященный 1000-летию, - это хорошо. Но и нам хотелось бы, в наших дальних местах, на окраине Отчизны оставить на долгие годы пусть и скромные, а памятные знаки. Оставить их потомкам, чтобы они больше не повторяли горьких ошибок беспамятства

С уважением, по поручению многих односельчан Ф. С. Ларионова А. А. Игнатьева С. М. Козлова М. В. Кузьмина С. А. Евсюгина

в."

10 СЕНТЯБРЯ 1988 Г. СЕЛО КОЙНАС ЛЕШУКОНСКОГО РАЙОНА АРХАНГЕЛЬСКОЙ ОБЛАСТИ

ряд ли думали койнасские старушки, отсылая это письмо в Москву, что дело благое они затевают едва ли не первыми по всему Русскому Северу. Но как бы то ни было, письмо нашло своего адресата и благодаря стараниям ныне опального Константина Михайловича Харчева получило успешное разрешение, и отправлено было в Архангельск еще в конце 1988 года наказное разрешение государственного Совета: удовлетворить просьбу и сотворить обетный Аввакумов крест на койнасских Крутиках.

Но тут-то все и застопорилось. Одно дело - дать разрешение или указание, другое - впервые за семьдесят воинствующе-атеистических, разрушительно-целенаправленных лет, преодолевая страх собственный и страх начальственный, - 'поднять в небо могучий символ памяти и неприступности, неискоренимости духа человеческого...

Руководство сельсовета и совхоза, выслушав понуждение районного начальства, затаилось, решило потянуть время, авось, повернет все назад, и у бабушек век недолог, износились они на бесплатной колхозной работе, долго ли еще протянут... Да и что они могут теперь"! Где им взять силы, чтобы сугубо мужское дело содеять...

Вот тогда-то и пришлось помогать нам, нынешним и бывшим односельчанам... Пошли по кругу. Олег Иванович Ларионов опытным глазом выбрал на л ее ос кладе две могучих лиственницы - "листвы", как любовно называют их здесь, лесник Анатолий Евсюгин с готовностью оформил листвы на продажу, тракторист Александр Сауков без лишних слов и объяснений с виртуозной ловкостью освободил их из плена гурта, и столь же умело поднял в гору на самые Крутики в целости и сохранности. Московский художник Владимир Грехов сделал макет и первым взялся за топор, с ним в упряд встали койнасские плотники Вениамин Семенович Карманов и Алексей Пермеловский... Задумано было рубить только топором по северным стародедовским, старообрядским образцам. А морозец крепчал, посвистывал вершинный пронизывающий хиус, листва неподатливо звенела, неуступчиво вязли топоры... Но вершилось дело душевное, не забытое в генной памяти. И с веселым энергичным покриком неутомимо взлетали навостренные топоры...

А когда сооружение обрело лицо и вид величественный, поднялись в гору опытные такелажники из архангельской мехколонны-20: прораб Александр Николаевич Пиута. бригадир Михаил Алексеевич Матвеев, машинист Владимир Егорович Гордеев и водитель Василий Михайлович Кичигин.

Они осмотрели крест, место и принялись бурить землю. Скупые расчетливые движения - и белотелая громада в полторы тонны весом легко зависла в воздухе, поплыла над самой опушкой горы, любовно поддерживаемая теплыми руками такелажников, и мягко вошла в землю...

Надо сказать, что в прежние времена это была самая ответственная и самая трудная операция: подготовка ямы, опускание основания и подъем креста... Все село собиралось, чтобы на стропилах вздыбить огромный крест... Случалось, что и светлого дня не хватало только на воздвижение...

Но теперь умелые люди всю операцию провели за полчаса. И вот уже парит в небе, над лесом, над полем, над селом восьмиметровый, благословенный обетный крест.

Помните, люди добрые, гения Земли Русской Аввакума Петрова!

Вот так бы нам, всегда памятуя о многострадальной, многомученической земле нашей, всякое доброе дело совершать единым порывом, единым братским помыслом. Какую б красоту воздвигли!

АРС. КУЗЬМИН

27 ОКТЯБРЯ 1989 г. - В ДЕНЬ ВОЗДВИЖЕНИЯ ОБЕТНОГО КРЕСТА. СЕЛО КОЙНАС НА МЕЗЕНИ.

Vf то Ь?*&А *ЩЪ4?*Щ*

КОЛОКОЛ ПУСТОЗЕРСКА

Памятник протопопу Аввакуму был открыт 16 сентября 1989 года на предполагаемом месте сожжения более чем три века назад несгибаемого ревнителя древлеправо-славной веры, автора классического в отечественной литературе "жития" с его соузниками Епифанием, Лазарем и Федором в Пустозерске, единственном в истории средневековом городе за полярным кругом. Некогда город сей был северным форпостом российской державы, потом утратил свое значение, окончательно прекратив существование уже в нашем веке... В этот солнечный теплый день завершающегося "бабьего лета" на нескольких вертолетах МИ-8 прибыли на берег Городецкого озера из недалекого Нарьян-Мара, где впервые проводилась конференция "Пустозерск. Проблемы. Поиск", участники торжественной церемонии, среди которых - гости из других городов, последние жители Пустозерска, получившие возможность навестить могилы предков, школьники и студенты, несколько журналистов, посланцы Русской старообрядческой церкви...

Не по-осеннему яркими были краски этого дня, нарядны были невысокие здешние березы, повсюду под ногами стелилась тронутая заморозками голубика... Не сразу можно понять, сколь многотрудным было бытие поселившихся здесь людей. "Здесь нельзя было жить без веры - без великой веры!" - сказал побывавший на пустозерском городище ненастным летним днем 1981 года Федор Абрамов. "Место тундряное, студеное и безлесное".,.. Быстро пал духом сосланный сюда хранитель царской печати при государе Алексее Михайловиче боярин Артамон Матвеев, здесь лишился рассудка от тоски и горя старший сын проведшего в Пустозерске 20 лет ссылки фаворита царевны Софьи Василия Голицына, постоянно молившего о вызволении отсюда в своих челобитных. Но 15 лет пустозер-ского заточения Аввакума - это кипучая деятельность, создание "жития" и других рукописей... Достойно несли свою службу простые жители городка. Шла своим чередом торговля мехами, всегда обильным был рыбный улов.

Ныне об отшумевшей здесь жизни свидетельствуют лишь высокие кладбищенские кресты и поставленный в 1960 году стараниями известного на Севере подвижника, крупнейшего филолога-археографа В. И. Малышева памятник, сложенный из камней фундамента одной из четырех пустозерских церквей... Могилы своих предков поддерживает в порядке семья потомственных пустозеров Спирихиных, история которых ждет еще своего бытописателя.

В тот сентябрьский день была прибита памятная доска с надписью на уже установленный неделю назад мемориальный знак - воздвигнутые над лиственным срубом резные столбы, покрытые "г,олубцом" - навесом по подобию старообрядческих крестов с колоколом на перекладине. Емким символом, продуманным по замыслу и воплощению, встал в Пустозерске этот памятник самому знаменитому из ступавших до древней заполярной земле. А ведь не было ни конкурсных схваток, ни авторитетных жюри, не многотысячных ассигнований и премий... Было одно - желание воздать должное великому соотечественнику, неколебимому в своей вере. "Иного же отступления уже нигде не будет: везде бо бысть; последняя Русь зде". Самого царя не страшась, укорял "протопоп-богатырь": "А кирелеисон-от оставь ... ты, ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком; не уничижай ево и в церкви и в дому, и в пословицах".,..

Около двух лет назад пришел топограф нефтегазо-разведочной экспедиции Михаил Фещук в окружной краеведческий музей, а затем и редакцию местной газеты. Познакомился он и с энтузиастом-краеведом журналистом Виктором Федоровичем Толкачевым. Давно зрела потребность что-то начать делать. Непосредственным же побудительным толчком стало известие о кощунстве над могилой погребенной на пустозерском кладбище в феврале 1797 года жены ярославского купца Марии Ивановны Кривошеиной. Появились и в здешних краях готовые на все небескорыстные ?ценители старины".,

Первым шагом стала установка на берегу Городецкого озера добротно сделанного информационного стенда - "охранной грамоты" городища, на памятных местах были прочно закреплены в фунте выписанные славянской вязью таблички. Помогли в этом деле друзья из экспедиции.

Обзавелся Михаил и специальной литературой после знакомства с приехавшими наконец в Пустозерск в 1987 году археологами из Ленинграда, для которых он делал топографическую съемку городища. Настольной стала фотография с известного плана XVII века из книги Н. Витсена "Северная и Восточная Татария", которая была издана в том же веке в Амстердаме и на русский язык так и не переведена.

Во время нашей беседы с Михаилом у него дома на Рабочей улице Нарьян-Мара хотелось мне понять, что же все-таки подвигло его, весьма далекого от кругов профессиональных историков и искусствоведов, к вроде бы не столь популярным среди большей части нашей молодежи занятиям краеведением. Включившийся в разговор его отец Иван Наумович Фещук, бурильщик, кавалер двух орденов, делегат XXVII съезда КПСС, вспомнил, как в 1960 году стояла их бригада неподалеку от брошенного селения и рабочие, посмеиваясь, растапливали печь старинными толстыми книгами с непонятными письменами...

Здешние легенды знал Михаил от бабушки и матери, урожденной Кож евиной (а фамилия эта - одна из исконно печорских). Свой след оставил и Ленинград, где учился в техникуме, ходил в Эрмитаж и Русский музей, работал на практике в пустых перед сносом старых петербургских домах, где не были редкостью мастерской работы медная дверная ручка или великолепные изразцы, ждущие последних ударов кувалдой...

Вместе с отцом, вскоре разделившим увлечение сына, ездили на машине по окрестностям Нарьян-Мара, собирая для музея ножевидные пластины, наконечники стрел и дротиков, фрагменты керамической посуды на местах древних стоянок. В деревнях Тельвиска, Никитцы, Бедовое на заброшенных чердаках находили дуги,' деревянную посуду, прялки. Каргопольская роспись, мезенская резьба - многое, многое утрачивается и легко забывается нами. Для записей рассказов стариков и старушек пришлось использовать и часть магнитофонных кассет с записями ?Deep Purple* и ?Pink Floyd*. В газете "Нярьяна вындер"появились написанные Михаилом после таких поездок очерки о покинутых печорских селах "жила-была Сме-каловка", "Сказ о Голубково", о здешних старожилах "Очем молчит Ко-ло-кол", и, конечно, - "Слово об Аввакуме Петрове".,

Столь активно изучая этот край, нельзя пройти мимо ярчайшей в отечественной истории XVII века личности протопопа Аввакума. Уже в зрелом возрасте было прочитано не включенное в школьные программы "житие".,.. Тут-то и пришла мысль, что памятника Аввакуму на месте высшего взлета его духа, на месте его казни - нет. Хотя в наши-то дни все в общем согласны, что памятник этот - нужен.

Самому пришлось рисовать проект, нашлось время и для поездки за советом в Ленинград, в Пушкинский дом. На выделенные комсомолом невеликие средства были закуплены бревна лиственницы. Спасибо и руководству экспедиции, не препятствовавшему тому, что оставались ребята после работы для обработки бревен, нанесения на них резьбы... Так был создан памятник.

8 сентября 1989 года столяр Борис Новолодский, токарь Фанур Шаихов, начальник отдела кадров Вячеслав Кузьмич Корепанов и топограф Михаил Фещук на вертолете перевезли памятник в Пустозерск. Из соседней деревни Устье на лодке прибыли на помощь старожилы - Алексей Петрович и Алексей Александрович Поповы и Александр Михайлович Спирихин. После нескольких часов тяжелой работы с пятиметровыми бревнами цель была достигнута. Молодежная часть "бригады" осталась ночевать в Пустозерске, пожилые отправились обратно в Устье.

Такова краткая история установки памятника, которому давно бы уже нора стоять в Пустозерске, как об этом мечтал еще В. И. Малышев. Впрочем, нерешенных проблем, конечно, еще с избытком. О них немало было сказано на конференции и "круглом столе".,

До сих пор стоит в деревне Устье перевезенный туда сруб пустоэерской Преображенской церкви. Находится в нем, как всем известно, конюшня, - сказал в своем сообщении уроженец этих краев, первый директор музея Ф. Абрамова в Верколе И. Н. Просвирник, который предложил масштабный проект создания Пустозерского историке-природного государственного музея-заповедника. Пустозерск, по его мнению, должен стать Меккой Севера,' центром массового паломничества.

Представителей Русской старообрядческой церкви, однако, эта перспектива не порадовала. Они полагают, что разворачивание индустрии туризма нанесет непоправимый ущерб святому месту. Увы, слишком низка еще культура нашего общества... Предполагается, помимо светского памятника, восстановление в Пустозерске известного старообрядческого Аввакумова креста. Выступивший на конференции посланец древлеправославной поморской церкви Латвии М. Пашинин говорил также о том, что следует помнить - крайне важно не то, как писал, а то, что писал протопоп Аввакум, передавший последователям "д,ревней христианской традиции" силу убеждений на века, утвердив возможность побеждать духовно, не одерживая материальных побед... На фоне потрясений и катастроф современного мира у старообрядцев, рассеянных по всему миру, все в порядке - и дом, и дети, - говорил представитель Вильнюсской общины В. Дегтярев, в заключении своего выступления исполнив вряд ли кем из присутствующих слышанную русскую песню.

Сообщили старообрядцы и о готовности оказать поддержку окружному краеведческому музею, где совсем еще недавно даже и не упоминалось имя Аввакума. Ныне этот пробел начинает восполняться, неслучайно директор музея Т. Ю. Журавлева - инициатор проведения конференции, которая, как было сказано во вступительном слове заместителя председателя исполкома Н. Г. Филиппова, стала значительным событием в культурной жизни.

Интересная информация содержалась в докладе архангельского краеведа Н. А. Окладникова "Пустозерск - как место ссылки". Однако, как считает П. М. Спирихин, слишком узко рассматривать город лишь в таком ракурсе, ведь это был центр, давший жизнь огромному краю, славный поколениями тружеников и воинов - защитников Отечества. В. Ф. Толкачев рассказал о посещении Ф. Абрамовым, современным писателем "из колена аввакумова", Пустозерска.

Выступил на "круглом столе" и Михаил Фещук, возглавивший недавно окружное отделение ВООПиКа. Сколько же можно увозить в центральные музеи все, собранное в округе, все книги и иконы" Все должно остаться здесь, а не пылиться в фондах музеев в крупных городах. Исключение может быть сделано лишь для памятников мирового и всесоюзного значения.

О многом было сказано в эти два сентябрьских дня в Нарьян-Маре и Пустозерске. Переводя разговор в практическую плоскость, секретарь окружкома КПСС И. Е. Ледков говорил о необходимости конкретных разработок, работе над наказами Перед выборами в Советы.

Впрочем, часть программы разработана в письмах руководству Архангельской области писателей-уроженцев Севера, среди которых - А. Михайлов, Ю. Галкин, В. Ли-чутин... Известно и письмо Ю. Бондарева, А. Михайлова и П. Проскурина от лица Секретариатов Правлений Союза писателей РСФСР, Московской писательской организации и Всероссийского фонда культуры. Отмечая, что 1990 и 199S годы должны стать памятно-аввакумовскими, поскольку это годы 370- и 375-летия со дня его рождения, предложен ряд мер по увековечиванию его памяти. В их числе - создание музея на пустозерском городище, присвоение одной из улиц, школ и библиотек Нарьян-Мара имени Аввакума Петрова, организация традиционных аввакумовских чтений, открытие постоянного вертолетного "маршрута в Пустозерск. Необходимо и в Архангельском музее развернуть широкую экспозицию о ссылке Аввакума, ждет своей очереди создание культурного центра в селе Койнас Лешуконского района, где по преданию был Аввакум в Никольской церкви осенью 1667 года на пути в пустозерскую ссылку...

И все же главное, как убедила меня история установленного в сентябре 1989 года памятника, - это посильная деятельная инициатива подвижников, их понимание, что не будет всем нам достойной жизни даже в самом что ни на есть материальном смысле без сохранения духовных опор, памяти, устоев, проверенных поколениями наших предков. А уж потом будут и конференции, и торжественные церемонии, и соответственные значимости момента хорошие речи. ".,..Понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет", - так писал в пустозерской темнице протопоп Аввакум.

А. ТИМОФЕЕВ

<

И

<

Давно ли отшумели страсти с памятником Сергию Радонежскому. И вот стоит он в древнем Радонеже, стоит не благодаря, а вопреки всем инструкциям и предписаниям о том, где и кому можно ставить памятники. Есть, оказывается, такая особая номенклатура памятников, свой табель о рангах, в котором великому подвижнику Древней Руси Сергию Радонежскому места, конечно же, не нашлось. Не по министерскому заказу, не по разнарядке создал его скульптор Вячеслав Клыков, а по зову сердца. Потому что поверил: должен стоять памятник Сергию на Руси. Точно так же поверил скульптор и в то, что должен стоять на многострадальной Руси памятник

многострадальному протопопу Аввакуму. И место нашел для него в родном аввакумовском поволжском селе Григорово, где и будет воздвигнут этот монумент.

Да, будет! Если даже Министерство культуры РСФСР вновь окажется в стороне от российской культуры. Памятник Аввакуму все равно будет поставлен от имени России. Это ее знаки памяти - Сергий Радонежский и протопоп Аввакум. И глубоко символично, что все три памятника протопопу Аввакуму - в Пустозерске, Койнасе и в Григорово - возникли совершенно независимо друг от друга и почти одновременно. И все три - по зову сердца. А это значит, что не все потеряно, что сердца и души народные начинают оживать...

Фото ПАВЛА КРИВЦОВА, ВИКТОРА КОНОПЛЕВА. СЕРГЕЯ СЕВОСТЬЯНОВА, ВЛАДИМИРА ВЕШНЯКОВА

Вячеслав Клыков в мастерской.

МОСКВА. ОРДЫНКА

Проект памятника протопопу Аввакуму В. Клыкова

ЭРНЕСТ РЕНАН

х-

Человек, особенно, кто слишком занят обязанностями общественной жизни, не прощает другим, когда они ставят что-либо выше своих партийных разногласий. Он особенно порицает тех, кто подчиняет политические вопросы социальным проблемам, и выражает относительно первых некоторого рода равнодушие. Он прав в известном смысле, потому что всякое исключительное направление вредно для хорошего управления человеческими делами. Но какой прогресс заставили сделать партии в общей нравственности человечества? Если бы Иисус, вместо того, чтобы основать небесное царство, отправился в Рим и погубил себя, замышляя против Ти-верия или сожалея Германика, то что сталось бы с миром? Строгий республиканец и ревностный патриот, Иисус не удержал бы великого течения вещей своего века, тогда как, провозглашая политику делом маловажным, он объявил миру ту истину, что отечество - еще не все, и человек стоит прежде и выше гражданина.

Наши принципы положительной науки оскорблены частью грез, которые заключала программа Иисуса. Мы .наем историю земли; революции, подобные той, какую ожидал Иисус, происходят только вследствие геологических или астрономических причин, а связь последних с причинами нравственного порядка никогда не была констатирована. Но из справедливости к великим творцам, не следует останавливаться на предрассудках, которые они могли разделять. Колумб открыл Америку, исходя из весьма ложных идей; Ньютон считал свое безумное объяснение Апокалипсиса столь же верным, как и свою систему мира. Но разве можно поставить выше Франциска Ассизского, св. Бернара, Жанны д* Арк или Лютера среднего человека нашего времени только потому, что он свободен от тех заблуждений, которые разделяли эти последние? Разве захотел бы кто-нибудь мерить людей правильностью их идей в физике и более или менее точным знанием истинной системы мира? Поймем лучше положение Иисуса и то, что составляло его силу. Деизм XVIII столетия и протестантизм приучили нас смотреть на основателя христианской веры только как на великого моралиста и благодетеля человечества. Мы видим в евангелии только хорошие нравственные правила; мы благоразумно набрасываем покров на странное умственное состояние, в котором оно родилось. Есть люди, которые сожалеют также, что французская революция несколько раз выходила из границ, и что ее не совершили мудрые и умеренные люди. Не будем прикладывать наших маленьких программ рассудительных буржуа к этим чрезвычайным движениям, стоящим столь высоко над нашим ростом. Вудем продолжать удивляться "евангельской морали"; умолчим в наших религиозных уроках о химере, которая была ее душой; но не будем верить, что простыми идеями счастья или индивидуальной нравственности можно сдвинуть мир. Идея Иисуса была гораздо глубже; это была самая революционная идея, существовавшая когда-либо в человеческом мозгу. Она должна быть взята во всей своей совокупности, а не с боязливыми умалчиваниями, поистине отнимающими у нее то, что сделало ее действительной для возрождения человечества. В сущности, идеал - всегда утопия. Когда мы желаем теперь представить Христа новейшего сознания, утешителя и судью новых времен, то что мы делаем" - То, что сделал Иисус 1830 лет тому назад. Мы предполагаем условия реального мира совсем иными, чем они есть; мы представляем себе нравственного освободителя, разбивающего без оружия оковы негра, улучшающего условия жизни пролетария, освобождающего угнетенные народы. Мы забываем, что это предполагает обращенный мир. "Всеобщий переворот", которого хотел Иисус, не казался более трудным. Эта новая земля, новое небо, этот новый Иерусалим, спускающийся с неба, этот крик: "Вот, - я творю все новое" - суть черты, общие реформаторам. Контраст между идеалом и печальною действительностью всегда будет создавать в человечестве эти мятежи против холодного разума, считаемые посредственными умами за безумие, до того дня, когда эти восстания восторжествуют. Тогда те, кто сражался против них, первые признают в них высокий ум.

На самом деле, что отличает Иисуса от современных ему агитаторов и от агитаторов всех веков, - это его абсолютный идеализм. Иисус в некоторых отношениях анархист, так как у него нет никакого представления о гражданском правительстве. Это правительство кажется ему, безусловно, обманом; он говорит о нем в неопределенных выражениях, на манер лица из народа, не имеющего никакого понятия о политике. Всякий правитель кажется Иисусу естественным врагом божьих людей; он предсказывает своим ученикам столкновения с полицией, ни на минуту не останавливаясь над тем, что это могло бы быть поводом к сопротивлению. Но у Иисуса никогда не появляется искушения занять место сильных мира сего. Он хочет уничтожить богатство, власть, а не завладеть ими. Он предсказывает своим ученикам преследования и казни; но у него ни разу не проскальзывает мысль о вооруженном сопротивлении. Мысль, что все можно сделать терпением и безропотностью, что над силой торжествует чистое сердце, - есть мысль, вполне принадлежащая Иисусу. Иисус не спиритуалист, потому что все для него идет к осязаемой реализации. Он - совершенный идеалист, так как материя была для него только символом идеи, а реальное - живым выражением того, что не является глазам людей.

К кому обратиться, на кого рассчитывать, чтобы основать царство божие? Относительно этого мысль Иисуса никогда не колебалась. Что высоко у людей, в глазах Бога представляется мерзостью. Основатели царства божий будут простые люди. Не надо богатых, книжников и священников; женщины, простолюдины, смиренные, незнатные - вот основатели. Великое знамение Мессии, это "благая весть, несомая Бедным". Идиллическая

* Перевод с 69-го французского издания М. Синявского (Москва, 1906 г.).

Продолжение. Начало в ?? 8"10, 12/1989, 1/1990. Произведение публикуется полностью.

и мягкая натура Иисуса взяла здесь верх. Неизмеримая социальная революция, в которой будет нарушен порядок всех классов, когда все, что узаконено в этом мире, будет унижено, - вот мечта Иисуса. Мир не поверит ему; мир убьет его. Но его ученики не будут от мира. Они будут небольшою кучкой смиренных и простых людей, которая победит самой своей кротостью. Чувство, сделавшее "мирской" антитезою ?христианский", находит себе в мыслях учителя полное оправдание.

ГЛАВА VII.

Иисус в Капернауме

Весь во власти идеи, становящейся все более и более повелительной и исключительной, Иисус отныне пойдет с некоторым даже бесстрастием по дороге, начертанной его удивительным гением и чрезвычайными обстоятельствами, в которых он находился.

До этого он открывал свои мысли только нескольким лицам, тайно привлеченным к нему; отныне, его учение делается публичным и непрерывным.

Иисусу было около 30 лет. Небольшая группа слушателей, сопровождавшая его возле Иоанна Крестителя, без сомнения, возросла и, пожалуй, к нему присоединились некоторые ученики Иоанна.

С этим первым ядром церкви, он смело, по своем возвращении в Галилею, возвещает "благовестие о царстве божием".,

Это царство должно было наступить, и он, Иисус, был тем "сыном человеческим", которого заметил Даниил в своем видении, как божественный страж последнего и высшего откровения.

Успех слова нового пророка был на этот раз решительный. Толпа мужчин и женщин, отличавшихся одним и тем же духом юношеского чистосердечия и простодушной невинности, присоединились к Иисусу и сказали ему: "Ты мессия". Так как мессия должен был быть сыном Давида, то ему, естественно, присудили этот титул, бывший синонимом первого. Иисус с удовольствием позволил дать его себе, хотя это создавало ему некоторые затруднения, так как его происхождение было совершенно простонародным. Сам же Иисус предпочитал титул "сын человеческий", - титул, по-видимому, скромный, но связанный непосредственно с надеждами на мессию. Этим словом Иисус называл себя, так что в его устах "сын человеческий"" было синонимом местоимения "я", пользоваться которым он избегал. Но к нему никогда не обращались таким образом, без сомнения, потому, что имя, о котором идет дело, должно было принадлежать ему только в день его будущего появления.

Центром действий Иисуса в эту эпоху его жизни был маленький городок Капернаум, расположенный на берегу Генисаретского озера. Имя Капернаум, в которое входит слов кафар (деревня), обозначает, как кажется, небольшое селение, на древний манер, - в противоположность большим городам, выстроенным, как Тивериада, по римской моде. Это имя имело так мало известности, что Иосиф, в одном месте своих сочинений, считает его названием одного фонтана: фонтан, следовательно, имел больше известности, чем расположенная близ него деревня. Капернаум, как и Назарет, не имел прошлого и совершенно не участвовал в языческом движении, которому покровительствовали Ироды. Иисус очень привязался к этому городу и сделал его как бы вторым своим отечеством. Немного спустя, после своего возвращения, Иисус сделал одну неудачную попытку в Назарете. Он не мог, по наивному замечанию одного из своих биографов, совершить там чуда. Сведения, имевшиеся там об его семействе, которое было низкого происхождения, сильно вредили авторитету Иисуса. Как можно было считать Иисуса сыном Давида, раз его брата, сестру, зятя видели постоянно! Замечательно, впрочем, что его семейство оказывало ему довольно резкое противодействие и откровенно отказалось верить в его миссию1. Гораздо более жестокие назареяне, хотели, говорят, убить его, сбросив с крутой скалы. Иисус остроумно заметил, что этот случай с ним общ для всех великих людей, и применил к себе пословицу: "Никто не бывает пророком в своем отечестве". /

Эта неудача далеко не обескуражила Иисуса. Он снова возвратился в Капернаум, где он встречал гораздо лучший прием. Оттуда Иисус организовал ряд миссий в небольшие окрестные города.

Население этой прекрасной и плодородной страны собиралось вместе только в субботу. Ее-то и избрал Иисус для своих поучений.

У каждого города была тогда синагога, или присутственное место. Это была прямоугольная небольшая зала с портиком, украшенным греческими ордерами. Иудеи, не имевшие собственной архитектуры, совсем не старались дать этим зданиям оригинального стиля. В Галилее еще находятся остатки некоторых старинных синагог. Все они выстроены из крепкого и хорошего материала; но их стиль довольно груб, благодаря тому изобилию растительных украшений, ветвей, извилистых лент, которое характеризует иудейские памятники. Внутри находились скамьи, кафедра для публичного чтения и шкаф для хранения священных свитков. Эти здания, не имевшие ничего общего с храмом, были центром всей иудейской жизни. Там в субботу собирались для молитвы и для чтения закона и Пророков. Ввиду того, что иудейство вне Иерусалима не имело духовенства, то первый пришедший поднимался на кафедру, совершал дневные чтения и прибавлял к ним совершенно субъективный комментарий, где он выставлял свои собственные идеи. Это было начало "г,омелии", которой совершенный образец мы находим в небольших'трактатах Филона. Лектору имели право делать возражения и вопросы; таким образом, простое соединение людей живо превращалось как бы в свободное собрание. Оно имело президента, "старшин", гассана, собственного лектора или сторожа, "вестников" - род секретарей или почтарей, которые вели переписку одной синагоги с другой; своего шаммаша или ключаря. Таким образом, синагоги были настоящими маленькими независимыми республиками; они имели обширное ведомство; как все городские корпорации до позднейшей эпохи римской империи, они составляли особые.уставы, принимали решения, имевшие силу закона для общины, и приговаривали к телесным наказаниям, исполнителем которых был обыкновенно гассан.

Вместе с крайней живостью ума, всегда характерной для иудеев, такое учреждение, несмотря на допускаемые им произвольные строгости, не преминула дать место очень оживленным прениям. Благодаря синагогам, иудейство могло пройти невредимым 18 веков гонений. Это были настоящие отдельные маленькие мирки, в которых хранился национальный дух и где внутренним распрям предоставлялось совершенно готовое поле. Там тратилось громадное количество страсти, и происходили жестокие раздоры из-за первенства. Иметь почетное кресло в первом ряду в качестве награды за высокое благочестие или как привилегию богатства было предметом величайших вожделений. С другой стороны, свобода определять себя лектором и комментировать священный текст, предоставленная всякому, кто желал получить ее, давала удивительные удобства для распространения новшеств. Это

1 Матф. XIII, 57; Марк, VI, 4; Иоанн, VII, 3 и сл. Перев.

17

дало величайшую силу Иисусу и явилось самым обычным средством, употреблявшимся им для основания доктри-нальной части своего учения. Он входил в синагогу и поднимался, чтобы читать; гассан подавал ему книгу; Иисус развертывал ее и, читая очередную главу, извлекал из этого чтения некоторые подробности, соответствующие его идеям. Так как в Галилее было мало фарисеев, то спор с Иисусом не принимал такой резкости и язвительного тона, которые могли бы быстро остановить его с первых шагов. Эти добрые галилеяне никогда не слышали слова, настолько подходившего к их улыбающемуся воображению. Ему удивлялись, его лелеяли, находили, что он говорил хорошо и что его доводы были убедительны. Он уверенно разрешал самые трудные возражения; очарование его личности и его слова пленяло это, еще молодое и не высушенное педантизмом книжников, население.

Таким образом, авторитет молодого учителя рос с каждым днем, и, естественно, - чем более верили в него, тем более он сам верил в себя. Круг его деятельности был очень узок. Он исключительно был ограничен бассейном Тивериадского озера, и даже в этом бассейне у него была предпочитаемая область. Озеро имеет 5 или 6 лье в длин и 3 или 4 в ширину; хотя оно и представляет довольно правильный овал, но образует, однако, от Тивериады до устья Иордана род залива в окружности около 3-х лье. Вот поле, где семя Иисуса нашло, наконец, хорошо подготовленную почву. Станем обозревать его шаг за шагом, пытаясь поднять покров сухости и печали, наброшенным на него демоном исламизма.

По выходе из Тивериады, сначала встречаешь крутые скалы и гору, будто обрушивающуюся в море. Затем горы удаляются; почти в уровень с озером открывается равнина (El Ghoueir). Это - восхитительная рощица из высокой зелени, изборожденная изобильными водами, частью выходящими из большого круглого бассейна ста ринного устройства (Ain-Medawara). В начале этой равнины, являющейся Генисаретской страной, в собственном смысле, находится жалкая деревушка Медждель. На другом конце равнины (постоянно идя возле моря) находишь городское место Хан-Миньэ (Khan-Minyeh), прекраснейшие воды (Аин-Эт-Тин) и красивую, узкую и глубокую дорогу, высеченную в скале, по которой, без сомнения, часто ходил Иисус и которая служит проходом между Генисаретской равниной и северным склоном озера. Оттуда, через четверть часа, переходят маленькую речку с соленой водой (Аин-Табига), выходящую из земли несколькими широкими источниками недалеко от озера и впадающую в него среди густой чащи зелени. Наконец, на сорок минут пути дальше, на сухой покатости, простираю щейся от Аин-Табига до устья Иордана, находится несколько хижин и куча довольно монументальных развалин, по имени Тель-Юм.

Пять небольших городов, о которых вечно будет говорить человечество, как и о Риме и Афинах, были разбросаны при Иисусе в пространстве от деревни Медждель до Тель-Юма. Из этих 5-ти городов - Магдала.Далманута, Капернаум, Вифсаида и Хоразин - с достоверностью можно найти лишь первый. Ужасная деревня Медждель, без сомнения, сохранила название и положение местечка, давшего Иисусу самую верную его подругу. Далману-та была, вероятно, вблизи отсюда. Нет ничего невозможного, что Хоразин лежал несколько в землях северной стороны. Что касается Вифсаиды и Капернаума, то их наверно почти наудачу помещают в Тель-Юм, в Аин-Эт-Тин, в Хан-Миньэ и в Аин-Медавару. Можно сказать, что в топографии, как и в истории, по какому-то глубокому плану скрыты следы великого основателя. Сомнительно, чтобы когда-либо удалось на этой, до последней степени разоренной земле указать места, куда стекалось бы лобызать следы ног Иисуса все человечество.

Озеро, горизонт, кусты, цветы - вот все, что осталось от маленького кантона, размером от 3-х до 4-х лье, где Иисус положил основание своему божественному делу. Деревья исчезли совершенно. В этой стране, где растительность была некогда так великолепна, что Иосиф видел в ней как бы чудо - природа, по его словам, соединила здесь по своей прихоти бок о бок растения холодных стран, произведения жарких поясов и деревья умеренных климатов, обремененные круглый год цветами и плодами, - в этой стране, говорю я, теперь высчитывают за день вперед место, где на другой день можно найти немного тени для своего отдыха. Озеро сделалось пустынным. Единственная барка, в самом плачевном состоянии, бороздит теперь эти когда-то так богатые жизнью и радостью волны. Но воды постоянно легки и прозрачны. Берег, составленный из скал или валунов, является вполне берегом маленького моря, а не пруда, как берега озера Hulch. Он открыт, чист, ровен, и легкое движение волн постоянно ударяет его в одном и том же месте. Там вырисовываются небольшие мысы, покрытые олеандрами, гребенщиками и колючими каперсовыми кустами; в двух местах, особенно при выходе Иордана, близ Тарихеи и на краю Генисаретской равнины, - находятся очаровательные цветники, где тонут волны в чащах газона и цветов. Ручей Аин-Табига образует маленький лиман, полный красивых раковин. Озеро покрывают тучи плавающих птиц. Волны света делают горизонт ослепительным. Воды, цвета небесной лазури, заключенные глубоко промежду горячих скал, кажутся занимающими основание золотой чаши, когда на них смотреть с вершины гор Сафеда. На севере вырезываются белыми линиями на небе снежные лощины Гермона; на западе высокие волнистые плоскогорья Голонити-ды и Переи совершенно сухие и одетые, благодаря солнцу, как бы бархатной атмосферой, образуют компактную гору или, лучше сказать, длинную, очень высокую террасу, от Цезареи Филиппа бесконечно удаляющуюся к югу.

Жара на берегах в данное время очень тягостна. Озеро занимает впадину, находящуюся ниже уровня Средиземного моря на 200 метров, и заключает, таким образом, в себе чрезмерно жаркие свойства Мертвого моря. Некогда эту чрезмерную жару умеряла изобильная растительность; трудно понять, как такое горнило, - какое представляет теперь весь бассейн озера, начиная с мая, - когда-то было ареною столь чудесной деятельности. Иосиф, впрочем, находит климат очень умеренным. Без сомнения, в этой стране произошло, как в римской деревне, некоторое климатическое изменение, вызванное историческими причинами. Исламизм, и в особенности мусульманская реакция против крестовых походов, иссушили, на подобие смертоносного ветра, округ, избранный Иисусом. Прекрасная генисаретская земля не подозревала, что под челом этого мирного странника решались ее судьбы. Опасный соотечественник, Иисус был фатальным для страны, имевшей страшную честь носить его. Галилея, став для всех предметом любви или ненависти, желаемая двумя соперничающими фанатизмами, должна была за свою славу обратиться в пустыню. Но кто может сказать, что Иисус был бы более счастлив, прожив полный человеческий возраст неизвестным в своей деревне? И кто стал бы думать об этих неблагодарных назареяиах, если бы один из них, рискуя скомпрометировать будущее их городка, не узнал бы своего отца и не провозгласил бы себя сыном бо-жиим?

Продолжение следует.

РШАЯ

Человек. Прогресс. Личность.

Выдающиеся русские ученые Д. И. Менделеев, К. А. Тимирязев, В. И. Вернадский были не менее выдающимися общественными деятелями, яркими публицистами, выступавшими на страницах печати со статьями по наиболее жгучим проблемам своего времени. Эта сторона их жизни пока только приоткрывается, как и многое другое незаслуженно забытое в нашей культуре и истории.

Общественно - политические взгляды В. И. Вернадского(1863? 1945) начали формироваться в студенческом кружке, возникшем в 1882 году. Ядро кружка, помимо В. И. Вернадского, составляли Д. И. Шаховской, С. Ф. и Ф. Ф. Ольденбурги, А. А. Корнилов и Л. А. Обольянинов. Члены кружка вели огромную просветительскую работу, в 1891/92 годах организовали борьбу с голодом в Тамбовской губернии. Многие из них стали известными учеными и педагогами, земскими деятелями.

Надежды земцев на участие в делах внутреннего управления страной в связи со вступлением на престол Николая 11 не оправдались. Николай II не захотел изменить самодержавную политику, заведшую в тупик Россию в

XIX веке. Поэтому земцы-конституционалисты начали готовиться к решительной оппозиционной деятельности.

В 1900"1902 годах на квартире Вернадских в Москве состоялись совещания, не которых было решено издавать за границей журнал "Освобождение", пропагандирующий конституционные идеи, и нелегальным образом распространять его в России. Вопрос о создании тайного общества для реализации задуманных планов решался на съезде в Германии, где, помимо В. И. Вернадского и его единомышленников-земцев, присутствовали также другие выдающиеся представители интеллигенции (среди них были, например, С. Н. Булгаков и Н. А. Бердяев). На съезде было решено образовать союз общественных групп, различных по своим политическим убеждениям, получивший название "Союз Освобождения".,

8 1905 году земцы-конституционалисты пришли к необходимости создания политической партии. Для этого была избрана комиссия, в которую вошел и 8, И. Вернадский, подготовившая проведение первого съезда партии. Она получила название конституционно-демократической (кадеты), а на втором съезде в 1906 году - партии народной свободы. В. И. Вернадский был избран в Центральный Комитет.

Разгон первых двух Государственных дум и нарастающая реакция тяжело сказались на деятельности партии. Те из ее активистов, которые не были лишены политических прав в результате суда, последовавшего за воззванием к народу ряда членов распущенной первой Думы, могли участвовать

9 политической жизни страны весьма ограниченно.

В. И. Вернадский продолжал работу в Моршанском и Тамбовском земствах, где он состоял гласным до 1907 года и с 1910 по 191 3 год. Он много сделал для организации народного образования и медицины в губернии. Кроме того, в 1906 году он был избран в Государственный Совет от Академии наук и университетов. Работу эту он считал исполнением "морального долга гражданина". В сентябре '1917 года В. И. Вернадский дал согласие занять пост товарища министра народного просвещения. Хотя власть Временного правительства и была непрочной, ему удалось сделать много полезного на этом поприще. Приобрел самостоятельность Пермский университет, были заложены основы для образования Грузинской, Украинской и Сибирской Академий наук. 8 1913 году В. И. Вернадский был единогласно избран первым президентом Академии наук Украины. Считая невозможным совмещать пост президента Академии с членством в какой-либо партии, он подал заявление о выходе из партии кадетов.

Вопреки установившемуся стереотипу, партия народной свободы выражала интересы либеральной российской интеллигенции. В последующем накале политических страстей кадетам были приписаны деяния, которых они не совершали, и помыслы, которые ими не владели. Идея конституционной монархии, которой придерживались до марта 1917 года кадеты, означала лишь то, что нельзя прыгать через этапы истории, и совсем не говорила о желании абсолютной монархической власти - нелепость такого обвинения ясна была 80 лет назад, но, увы, скрыта для нашего современника.

Все основные положения партии народной свободы разделялись В. И. Вернадским, одним из ее организаторов и деятельнейших членов Центрального Комитета. Но после раскола партии в 1918 году, когда часть ее членов заняла прогерманскую позицию, и особенно после эмиграции большинства кадетов к 1921 году, В. И. Вернадский не счел возможным вернуться к их поддержке. Характерным является его отказ от участия в собрании кадетов в Париже, где он был в командировке от Академии наук с лекциями по геохимии.

В советское время В. И. Вернадский отошел от политической деятельности. Немаловажную роль в его решении сыграли события ноября 1917 года, когда за арестами кадетов - членов Учредительного собрания - последовал декрет большевистского правительства от 28 ноября (11 декабря) 1917 года, объявивший кадетов врагами народа и фактически поставивший членов ЦК партии вне закона. Но, даже не принимая политику большевиков, В. И. Вернадский продолжал трудиться на благо России, своего народа. Теперь акцент в его общественной деятельности сместился в сторону организации науки в стране и академической работы. Помимо общественно-политических статей, перу Вернадского-публициста принадлежат работы, посвященные проблемам развития науки, памяти многих русских ученых, научно-публицистические статьи. Мы предлагаем вниманию читателей две статьи В. И. Вернадского "Три решения. Мысли из жизни" (Полярная звезда, - 14, 19 марта 1906 г.) и "Об автономии" (Свободный народ, - 4, 4 июня 1917 г.), дающие представление о литературном наследии выдающегося русского ученого.

о"

а

ГО

ГО

3 ГО

В. И. ВЕРНАДСКИЙ

ТРИ

РЕШЕНИЯ

Никогда на памяти живых людей вопросы общественной этики не становились перед нами с такой силой и яркостью, с какой они стали ныне, во времена смуты и анархии. В эпоху, когда государственная машина совершенно расстроилась, когда отдельные ее части стали действовать независимо, когда кругом крупные и мелкие агенты власти открыто и на глазах всего мира творят величайшие преступления - убийства, грабежи, поджоги и насилия, когда восстанавливается пытка, - в эту эпоху анархии перед каждым отдельным гражданином вопросы общественного долга и общественной нравственности встают во всем своем величии, настойчиво и властно требуют ясного ответа, требуют действия. Никто не в силах и не может спокойно и холодно закрыть глаза, пройти мимо. Всякий чувствует себя частью целого. Не холодным рассудком и не привычкой подражания создается и поддерживается в эту эпоху гражданское чувство общественности. Оно охватывает человека на всяком шагу, оно родится в крови, в пожарах и страданиях, оно подымается в народном движении. (...)

Что делать" Как быть" Как найти применение поднявшемуся чувству гражданственности" Как вывести страну из тяжелого кризиса" Что делать для этого отдельной личности" Вот те вопросы, ответа на которые жизнь требует на каждом шагу, забыть которые оно никому не дает, от решения которых она никого не освобождает.

Для одних выход из кризиса заключается в идеализации прошлого. Страна вернется к спокойствию, жизнь пойдет нормальным развитием, когда уляжется революционная буря, когда нарушенная ею прежняя государственная жизнь восстановится, в общем, во всей целости и неизменности или с некоторыми поправками. Прежние цели и задачи государственного бытия должны сохранить свое неизменное значение: внешнее могущество, сильная армия и сильный флот, рост государственной территории, рост средств, находящихся в руках правительства. Дальнейшее территориальное расширение и неуклонное претворение в единое целое захваченных племен и народов должны давать работу государственной машине. Государство, отождествляемое с правительством, должно быть признано тем благом, которому приносится все в жертву, перед которым стираются интересы отдельных личностей, исчезает личная инициатива. Вековая работа создания сильного единообразного государственного целого должна и впредь неуклонно идти по тому же самому пути, по которому так долго совершалось развитие Российской империи. Перед этой целью все остальные интересы, как бы жизненны они ни казались отдельным лицам или группам населения, имеют значение лишь побочных, вторичных государственных задач; они могут иметь значение лишь постольку, поскольку они не мешают выполнению основной цели государственного бытия. Интересы народа и человеческой личности растворяются в интересах государства и правительства. Сами по себе они не имеют значения с точки зрения общественной этики. Для возвращения страны в ее нормальное русло должны быть направлены все силы, употреблены все испытанные орудия государственного строительства, хотя бы они были связаны с народным мучением. Благо государства - великая идея целого - должна дать им оправдание, вызвать и определить народное терпение. В эпоху кризиса эти орудия должны быть усилены, каждый мыслящий гражданин должен им содействовать всеми мерами. Это старые испытанные силы: силы войска, полиции, цензуры, бюрократии, силы государ-

ственной церкви. Рамки для деятельности сторонников старого режима готовы: надо войти в них, идти по указанным путям, и нет для них нерешенного вопроса, как быть, как выйти стране из тяжелого кризиса. Есть лишь один вопрос, будящий у них гражданское чувство. Достаточны ли эти средства в их обычном развитии" Могут ли они побороть народное волнение, грозящее разрушить вековые устои общественной, государственной деятельности" И если они недостаточны и не в силах побороть поднявшееся волнение, то что же делать людям, идеалы которых тесно связаны с развитием и продолжением прошлого, старого строя русского государства? Путь их ясен и требует только дерзания. В эпоху кризиса Salus reipublicae supreme lex. Все средства дозволены, когда надо спасти погибающее великое целое. Нужна лишь последовательность в проведении мер, неуклонность и решительность. Наряду со старой организацией бюрократического государства должна в помощь ей стать подвижная патриотическая организация граждан, защитников старого. И мы видим, как неуклонно и фатально идет развитие в этом направлении. Расходы на полицию и на войска для подавления внутреннего брожения растут с колоссальной быстротой и совершенно не сообразуются ни с какими финансовыми расчетами. Создаются черные сотни. Они проводят проскрипции, убийства, грабежи своих политических противников и их семей. Власть вступила на путь террора, и количество жертв, павших в эти последние месяцы, во много превысило печальную работу до сих пор памятных революционных трибуналов Франции конца 18-го столетия. Мы пережили и переживаем казни более жестокие или по крайней мере равные тем, какие пережиты были современниками Террора. Расстрелы и убийства, совершенные Мином, Риманом, Рен-ненкампфом, Орловым, Меллер-Закомелъским и др. героями Остзейского края, Закавказья, Сибири, Москвы, Тамбовской губ. ежедневно происходящие в разных углах нашего отечества, соперничают с самыми кровавыми подвигами революционных фанатиков и убийц далекого прошлого, пережитого французской нацией. И если в этом отношении можно еще пока сравнивать работу современных защитников старого режима с трудами якобинских террористов, то в области политической полиции они не имеют соперников. Массовые и тысячные аресты и проскрипции, уже совершенные министерством Витте-Дурново и его помощниками, единственны в мировой истории последних ста-полтораста лет. Едва ли где произвол достигал таких размеров, считал столько жертв, вызывал столько подавленного негодования и будил столько стремления к отомщению, как это он делает теперь, в России, на наших глазах. Мы переживаем в 20-м столетии явление более страшное и ужасное, чем деятельность французских террористов 18-го века или неаполитанских Бурбонов 19-го столетия. И если все же эти удары падают бессильно, не достигают цели, то только потому, что великое народное движение, какое охватило всю Россию и захватило и нас, сильнее их и во много раз могущественнее. Оно явно не может быть остановлено такими примитивными, хотя бы жестокими и ужасными средствами.

Идеологи прошлого - если они хотят его возвращения - не могут действовать иначе. Террор и все ужасы, его сопровождающие, для них неизбежны, логически правильны. Для них одна надежда, надежда на то, что они раздавят движение и затем на чистой обновленной почве будут строить дальнейшее созидание государственного могущества. Могут ли они это сделать" - Вот вопрос. Не подорвут ли они в случае успеха все живые силы страны"

К этим мрачным фанатичным сторонникам старого примыкают все те, материальные интересы которых связаны со старым или кажутся им с ним связанным. Они цепляются за шатающиеся формы отживающего режима, поддерживая их своим пассивным содействием. На них, так же, как на идейных сторонников старого, должны лечь все последствия жестокого, но неизбежного террора, и неизвестно, не дрогнет ли их сочувствие, долго ли они будут в состоянии основывать свое благополучие на крови, страданиях и насилии"

Комментарии:

Добавить комментарий