Журнал "Слово" № 12 1990 | Часть II

На что, маменька, родила, На какое горюшко" Лучше бы ты меня спустила Во синее морюшко. Но не вечна грусть, русская душа не поддается унынию. Веселые, озорные слова сменяют задушевную раздумчивость "страдательных" частушек. Последний раздел книги - это частушки-смешинки, небылицы, не-складухи. В этих частушках достается "всем сестрам по серьгам".,

И в наше время продолжается жизнь частушки. Она звучит не только на фольклорных праздниках в исполнении профессиональных коллективов, но и на народных гуляньях.

Эта книга, как и другие фольклорные сборники, дает как бы вторую жизнь частушке, переводя ее из устного бытования в разряд литературы.

Прочтите ее - она сделает вас мудрее.

И. МАЛЬКОВА

ЧАСТУШКИ. / Сост. вступ. ст. под гот. текстов и ком-мент. Ф. М. Селиванова. - М.: Сов. Россия, 1990.

8 I гам

Воспоминания. Очерки. Письма.

Лета 6771 (1263 г. христианской эры) месяця ноября в 14, преставися князь Олександр.

Дай Господи милостивый видети ему лице Твое в будущий век, иже потрудися много за Новъгород и за всю Руськую землю. Новгородская летопись.

00

ш ш ь < о. <

<=:

S

<

X S 2

S

Я

NN

Я

и

NN

И

лександр Невский, - князь из линии Мономахо-вичей, - правнук Юрия Долгорукого и внук Всеволода Большое Гнездо, родился 30 мая 1220 года. Многие считают, что по матери он был половцем, так как отец его, великий князь Ярослав Всеволодович, первым браком был женат на дочери половецкого хана Юрия Кон-чаковича. Но из летописей видно, что эта первая жена князя Ярослава умерла за семь лет до рождения Александра. Вторично он женился на дочери Мстислава Удалого, но два года спустя с нею развелся, и все дети его были от третьего брака - с княжною Феодосией Игоревной Рязанской.

Александру Я росла ви чу довелось жить в самую мрачную эпоху русской истории: окончательно утратив не только свое государственное единство, но и чувство единодержавной общности, Русь дробилась на все более мелкие уделы и служила ареной беспрерывных княжеских усобиц; теснимые рыцарями-меченосцами, с запада в нее начали вторгаться литовцы; когда Александру было семнадцать лет, на Русскую землю обрушилось страшное татарское нашествие. И в довершение всего, этими несчастиями не преминули воспользоваться западные враги Руси, - немцы и шведы, - побуждаемые Ватиканом. Они явно стремились к захвату Новгородской >ем-ли и Псковщины, - единственных русских областей, не порабощенных татарами, - и, казалось, не было ни ратной, ни моральной силы, способной оказать им серьезное сопротивление и предотвратить опасность полного раздела Руси между завоевателями восточными и западными.

Безнадежность положения и общий упадок духа весьма образно характеризуют следующие слова современника-летописца:

"Не можно стало Божьему гневу противитися егда грозу и страх и трепет наведе на нас за грехи наши и изсяк-ло умение воевод ратных и сердца крепких в слабость женьскую облачешеся".,

Но милостью судьбы нашелся на Руси человек, не поддавшийся этой слабости и сумевший поднять русских людей на борьбу и на подвиг. "Как тяжкий млат, дробя стекло, кует булат", - именно эта исключительно трудная обстановка способствовала быстрому развитию блестящих дарований Александра и очень рано превратила его из отрока в зрелого и мудрого государственного мужа.

С восьмилетнего возраста он, вместе со своим старшим братом-погодком Феодором жил и воспитывался в Великом Новгороде, где его отец (тогда еще не великий князь) неоднократно княжил, то изгоняемый новогород-цами за крутой нрав, то снова призываемый в минуты опасности. В шестнадцать лет, - по смерти брата, - Александр уже самостоятельно княжит в Новгороде, - в этом труднейшем для управления городе-республике, с его буйной вольницей и своенравной "г,осподой", которая стремилась свести князя на положение простого воеводы, а за собою оставить всю полноту государственной власти. Но юный князь тверд и неподатлив. Действуя умно и настойчиво, он обуздывает одних, приобретает симпатии других и шаг за шагом расширяет свои права.

Первые годы его княжения прошли сравнительно спокойно. Татарское нашествие Великого Новгорода непосредственно не коснулось, - Орда, разорившая почти все другие города Руси, до него не дошла, хотя новгородцы и вынуждены были признать над собою власть татарского хана. Но на западе сгущались тучи: Ливон-

Продолжаем публикацию исторических очерков М. Ка-ратеева. Начало см. в ?? 8, 9/1990 г.

с кие рыцари, уже овладевшие всей Прибалтикой, начали совершать нападения на русские земли; участились набега литовцев; тревожные слухи приходили со шведских рубежей. И понимая, что главная опасность грозит сейчас именно отсюда, Александр готовится к ее отражению: он ставит "морскую стражу" на побережье Финского залива и приказывает строить крепости по реке Шелони, вдоль западной границы новгородских владений.

В 1239 году он помог Полоцкому князю Брячиславу отразить нападение литовцев и закрепил этот союз женитьбой на его дочери Александре. Впрочем, Брячеслав, запуганный немцами, которые уже захватили западные окраины Полоцкого княжества и прочно там утвердились, - никакой помощи в борьбе с ними своему зятю не оказал.

Разумеется, ни Ливонские рыцари, ни руководивший их действиями Ватикан не думали удовлетвориться завоеванием Прибалтики и рассматривали ее только как плацдарм для широкого наступления на русские земли.

Папство с первых же веков оформления русской государственности стремилось окатоличить и духовно подчинить себе Русь. В настоящем очерке нет возможности останавливаться на рассмотрении всех этих попыток, - отметим только, что особенной активностью папского престола ознаменовался, в этом направлении, одиннадцатый век, - период кровавых усобиц между сыновьями и внуками Ярослава Мудрого. Но если тогда Ватикан действовал исключительно дипломатическими путями, то в эпоху Александра Невского он открыто перешел к политике силы.

В своевременности такого образа действий папскую курию укрепили две важные предпосылки: в 1204 году крестоносцам удалось захватить Константинополь и, предав его варварскому разгрому, основать на развалинах Византии так называемую Латинскую империю1, чем устои православного мира были значительно ослаблены. Несколько позже Ливонский Орден, - созданный под предлогом обращения в христианство языческих племен Прибалтики, - успешно завершил первый этап своей деятельности и твердою ногою стал на западных рубежах Руси.

Какими способами рыцари проводили эту ?христианизацию", достаточно хорошо известно из славянских летописей. Однако, для тех, кто склонен подозревать эти источники в пристрастности, приведем здесь свидетельства другой стороны, - выдержки из "Ливонской хроники", автором которой является католический монах Генрих Латвийский, очевидец и участник этих событий. Касаясь действий Ордена в Прибалтике, он пишет:

"Орденские братья распределили свое войско по всем дорогам, областям и деревням и стали сжигать и опустошать все на своем пути. Всех мужчин убивали, женщин и детей уводили с собой. Угоняли также весь скот и коней".,

Далее в своей хронике, описывая события, относящиеся уже не к "обращению? язычников, а к вторжению рыцарей в земли Псковского княжества, он пишет:

"Стали они грабить деревни, убивать мужчин и полонить женщин и обратили в пустыню всю местность вокруг Пскова. А после туда приходили другие наши отряды и наносили такой же вред, и всякий раз возвращались с большой добычей". - И далее: - "Те, кто укрепились на русской земле, устраивали засады на полях, в лесах и в деревнях, хватали и убивали людей, не давая русским покоя, уводили коней, скот и женщин их".,

В 1227 году на папский престол вступил особенно воинственный и агрессивный папа Григорий IX, который сразу же приступил к решительным действиям против Руси. Особой буллой он объявил, что принимает Ливонских рыцарей под свое высокое покровительство, "со всем имуществом их, настоящим и будущим". И немедленно принял меры к увеличению этого имущества за счет русских земель. Однако, силы ливонцев

Эта империя просуществовала около шестидесяти лет.

оказались для этого недостаточными: едва они приступили к действиям, их разбил под Юрьевом отец Александра Невского, князь Ярослав Всеволодович. Два года спустя еще более жестокое поражение нанесли им литовцы, и Ливонский Орден был обескровлен. Тогда, в 1237 году, папа Григорий объединил его с могущественным Тевтонским Орденом, который действовал в Пруссии.

Влив, таким образом, в немецкую Прибалтику свежие силы и пользуясь тем, что все внутренние области Руси были опустошены татарским нашествием, папа, в начале 1240 года, открыто приступил к созданию мощной антирусской коалиции из близлежащих католических государств: Ливонию, Данию, Швецию и Ганзейский союз он призывает к торговой блокаде Руси, объединенным рыцарским Орденом предписывает вторгнуться в русские земли, в Швецию поднимает в крестовый поход на Новгород, - под тем предлогом, что финны, ранее обращенные в католичество, отрекаются от него под влиянием "врагов креста" русских.

Не подлежит сомнению, что Ватикан планировал одновременный удар на Новгород, с двух сторон. Но шведы, уверенные в своих силах и не склонные делить славу и добычу с кем-либо другим, подготовились к походу раньше немцев и не стали их ожидать.

Летом их многочисленное и прекрасно снаряженное войско, под водительством ярла Биргера', на многих кораблях вошло Неву и остановилось у впадения в нее реки Ижоры. Отсюда Биргер, - уверенный в том, что неподготовленный к нападению Новгород не сможет оказать ему серьезного сопротивления, - послал сказать князю Александру: "Если можешь, защищайся. Но я уже здесь и полоняю твои земли".,

О высадке шведов Александр знал уже от своей "морской стражи". Войска у него было мало, - гораздо меньше, чем у Биргера, - но он не стал терять времени на его пополнение, понимая, что в данном случае важнее всего быстрота действий и внезапность удара.

От Новгорода до устья Ижоры сто пятьдесят верст. Не прошло и недели со дня получения известий о вторжении шведов, как Александр со своим войском был уже там. В лагере Биргера его так скоро не ожидали и потому в нем царила полная беспечность. Часть шведского войска расположилась в шатрах на берегу, между Невой и Ижорой; другая часть оставалась на кораблях, которые стояли на Неве, со сходнями, переброшенными на берег.

Лесами подойдя сюда на рассвете 15 июля, Александр лично все это высмотрел и определил план боя. Разделив свое войско на две части, он, во главе конницы, обрушился прямо на центр спавшего шведского лагеря. Другой отряд, под начальством новгородца Гаврилы Олексича, ударил вдоль Невы, опрокидывая сходни кораблей и отрезая их от сражавшихся на берегу.

Застигнутые врасплох шведы не смогли оказать стойкого сопротивления. Вскоре они оказались зажатыми в угол между двумя реками и думали только о том, как бы добраться до своих кораблей. Но это было нелегко сделать: почти все сходни были опрокинуты, на трех кораблях люди Гаврилы Олексича успели прорубить днища, и они тонули. Остальные, обрубив причальные канаты, спешили отойти от берега.

Сам Гаврила Олексич, преследуя убегавшего шведского королевича, на коне ворвался по сходням на корабль. Сброшенный оттуда в воду, он выплыл и после этого еще убил на берегу шведского воеводу и епископа. Тем временем князь Александр пробился к самому шатру Биргера и, лично схватившись с ярлом, ранил его копьем в лицо. Княжеский дружинник Савва опрокинул шатер шведского полководца, с укрепленным над ним знаменем, и это довершило смятение шведов. В числе "мужей храбрых", особенно отличившихся в этот день, летопись называет еще четыре имени: Сбыслав Якуно-вич, Яков Полочанин, Миша Новгородец и воин Ратмир.

Наконец, уцелевшим шведам удалось взобраться на ко-

' Ярл, или граф, Биргер был зятем шведского короля Эрика Картавого.

рабли, и они поспешили отплыть от негостеприимных русских берегов. Но часть их кораблей все же стала добычей новгородцев. Весь бой был проведен в стремительно-бурном темпе, с расчетом не дать неприятелю времени, чтобы опомниться и осознать свое численное превосходство. Потери в войске Александра были незначительны: всего несколько десятков убитых. Шведов полегло множество. Летопись говорит, что их трупами новгородцы нагрузили три шведских корабля и пустили их по течению, вслед уходящему Биргеру. Остальных убитых шведов "без числа пометали в яму".,

Эта блестящая победа двадцатилетнего Александра принесла ему общепризнанную славу и почетное прозвание Невского. Значение ее для Руси было очень велико, и не только в политическом смысле, но и в духовном: Биргер ступил на Русскую землю не как простой завоеватель, а как папский крестоносец, воинствующий враг православия. Весьма важно было и то, что эта победа Александра сохранила за Русью ее единственный тогда выход к морю. Именно отсюда начинается почти пятисотлетняя борьба шведов за финское побережье, с целью лишить Россию этого выхода. Эта борьба, как известно, при Петре Первом закончилась для Швеции потерей ее положения мировой державы. А сам Петр считал себя только завершителем дела, начатого Александром, прах которого он повелел торжественно перенести из Владимира в Петербург, в основанную им Александро-Невскую лавру.

* * *

Возвратившегося с победой Александра народ встретил в Новгороде восторженно. Но господа, внешне славившая князя вместе с другими, в душе этих восторгов не разделяла: ее беспокоила растущая популярность молодого полководца, ибо она понимала, что такой князь не захочет оставаться послушным исполнителем чужой воли.

Народоправство в Великом Новгороде было только вывеской, а на деле всем заправляла боярская и купеческая верхушка, так называемая "г,оспода", которая оберегала свою власть очень ревниво. Князь ей был нужен только как защитник от внешних врагов. Он был не наследственным, а выборным, в Новгород всегда приходил со своей дружиной, и выбирали его обычно с таким расчетом, чтобы в случае необходимости он имел возможность почерпнуть недостающую Новгороду воинскую силу из своего "природного" княжества. Но в то же время господа принимала все меры к тому, чтобы эта сила не могла обеспечить князю захват прочных позиций в самом Новгороде и получение действительной власти.

Так, по новгородским законам, князю, его боярам и дружинникам запрещалось приобретать в землях Великого Новгорода какое-либо недвижимое имущество, даже на арендных началах; запрещалось принимать недвижимость или крестьян в залог; князь не имел права жаловать никого из отличившихся новгородцев землей или привилегиями, - как не мог, даже за явную измену, урезать кого-либо в правах или конфисковать имущество изменника. Он не мог своею властью сместить ни одно должностное лицо и не имел права единоличного суда или решения по какому-либо важному вопросу, - во всем этом обязательно должны были участвовать посадник, епископ и представители господы. Иными словами, в Новгороде князь имел гораздо меньше прав и свободы действий, чем любой воевода в иных княжествах.

Конечно, с этой своей зависимостью и связанностью князья, как могли, боролись и подобные договоры обычно нарушали. Если эти нарушения бывали серьезными, новгородское вече, - соответствующим образом подготовленное господой, - такому князю "указывало путь из Новгорода".,

Александр Невский, - также как и его отец, - энергично боролся за расширение княжеской власти в Новгороде. И после победы над шведами, почувствовав под собой твердую почву, начал действовать в этом направлении с большой решительностью. Он мало считался с запретами господы, не упускал случая подорвать силу и значение наиболее своенравных представителей новгородского боярства, укреплял положение преданных ему людей и во многих случаях вершил суд своим именем. Из одной сохранившейся грамоты видно, что в земельной тяжбе какой-то крестьянской общины с монастырем он стал на сторону крестьян и решил дело в их пользу, несмотря на протесты епископа и посадника.

Как следствие всего этого, очень скоро господа, позабыв на время свои собственные раздоры, объединилась против Александра. На созванном вече, - где бояре, как обычно, заранее обеспечили себе победу путем угроз и подкупов, - князю бросили ряд несправедливых обвинений и самую победу его над шведами представили как авантюру, которая принесла Новгороду больше вреда, чем пользы. Возмущенный Александр, не дождавшись даже конца вечевого схода, покинул Новгород и уехал в город Переяславль-Залесский, принадлежавший его отцу.

Но не прошло и года, как новгородцам пришлось звать его обратно: рыцари-немцы вторглись в русские земли, захватили город Изборск, а вслед за ним и Псков. Стоит отметить, что овладеть этой неприступной крепостью, которая за свою историю выдержала уже двадцать шесть осад и ни разу не была взята неприятелем, '" немцам удалось только благодаря измене псковского посадника Твердилы Ивановича и нескольких бояр, отворивших осаждающим ворота. Но так или иначе рыцари к концу ! 240 года прочно утвердились на Псковщине, а затем двинулись в новгородские земли. В короткий срок они захватили Копорье, где сейчас же начали строить сильную крепость, овладели всей Вотской пятиной, опустошили берега Луги и, взяв Сабельский посад, оказались в сорока верстах от Новгорода. И тогда народ заставил господу снова звать Александра, ибо, по общему мнению, только он способен был дать решительный отпор врагу.

Однако Александр возвратиться в Новгород не пожелал, и вместо него князь Ярослав Всеволодович послал туда своего второго сына Андрея. Но вече его не приняло. К Александру теперь отправился сам новгородский епископ Спиридон с выборными людьми, - они молили князя позабыть прежние обиды и спасти Новгород. На этот раз, выговорив себе некоторые особые права, Александр изъявил согласие и, явившись в Новгород, был встречен всенародным ликованием.

Немедленно собрав войско из новгородцев, ладожан и карелов, он внезапным ударом отобрал у рыцарей крепость Копорье, затем нанес им еще несколько поражений и к концу 1241 года полностью очистил от них новгородские земли.

Получив из Переяславского княжества подкрепление, которое привел его брат Андрей, в начале следующего года Александр двинулся в подвластную Ордену землю эстов, но по пути неожиданно для всех свернул к Пскову и, захватив немцев врасплох, овладел этим городом. Несколько десятков взятых в плен рыцарей он отправил в Новгород, шестерых псковских бояр-изменников приказал повесить и, пополнив свое войско псковичами, продолжал поход в ливонские земли.

Завоевательных целей он себе, конечно, не ставил, - для того, чтобы овладеть Ливонией и там закрепиться, сил у него было явно недостаточно. Но он хотел показать рыцарям, что нельзя безнаказанно посягать на русские земли, и, рассчитывая на победу в открытом бою, - этим походом вынуждал немцев принять решительное сражение.

За Чудским озером, уже в пределах вражеской земли, передовой отряд Александра, шедший под начальством псковских воевод Домаша и Кербета, натолкнулся на главные силы неприятеля и был разбит. Воевода До-маш пал в этой битве, а ободренные победой рыцари двинулись по пятам бежавших псковичей. Тогда, поняв, что немцы сами ищут генерального сражения, новгородский князь решил дать его в наивыгоднейших для себя условиях. Он отошел назад, к замерзшему Чудскому озеру и, расположив свое войско на льду, стал ожидать подхода меченосцев. Как будет видно из дальнейшего, в выборе позиции и в плане битвы он проявил подлинную гениальность, ибо учел до мелочей и использовал все, что могло способствовать его победе.

Подлинное место Ледового побоища долгое время оставалось спорным и только несколько лет тому назад его удалось определить вполне точно.

Из летописей было известно лишь то, что сражение произошло на льду Чудского озера "у Вороньего Камня, на Узмени" и что разбитых немцев гнали оттуда семь верст "д,о Соболического берега", причем часть их провалилась под лед.

Таким образом, для определения места битвы имелось три географических ориентира: Вороний Камень, Узмень и Соболический берег. Но оказалось, что Вороньих Камней около Чудского озера более десятка, названия Соболического или Собольего берега не сохранилось даже в народной памяти, а что касается Узмени, то удалось установить, что ныне существующая на западном берегу озера деревня Мехикорма когда-то называлась Узменкой. Но это не внесло в дело ясности, ибо Узменью называли также пролив между Чудским и Псковским озерами, и даже южный угол Чудского озера, ныне называемый Теплым озером. В силу этого возникал ряд неясностей: что подразумевал летописец под названием Узмень, - деревню, пролив или Теплое озеро" С Вороньими камнями был еще больший выбор; кроме того, - т. к. все эти камни находятся на берегу, - сам собой напрашивался вопрос: как битва могла произойти у одного из этих камней и в то же время в семи верстах от берега?

В целях обстоятельного изучения всех деталей, в 1956 году советская Академия Наук отправила на Чудское озеро специальную экспедицию, во главе с русским ученым Г. Н Караевым, который два года спустя опубликовал результаты своего исследования в 14-м томе "Трудов древнерусской литературы". Эта публикация сводится к следующему.

В основу своих изысканий Караев положил тот достоверно известный факт, что в столь пересеченной и лесистой местности, как та, которую он увидел вокруг Чудского озера, - войско зимою могло передвигаться только но льду замерзших рек. Следовательно, для определения того участка озера, на котором произошла битва, нужно было, прежде всего, найти две впадающие в него достаточно широкие реки, по которым могли подойти сюда с запада немцы, а с востока русские. Они нашлись без труда: в южную часть озера, прежде носившую название Узмени, со стороны Ливонии впадает река Эймаыга', а со стороны Новгорода - река Желча. Тут Караев и начал свои поиски.

Ему удалось установить следующее: в этой части озера, между устьями названных рек, имеется группа островов, один из которых носит название Вороньего, но окрестные жители называют его не островом, а Вороньим Камнем. При дальнейших исследованиях выяснилось, что прежде этот остров составлял одно целое со смежным островом Городец2 и на западной его оконечности существовал высокий песчаниковый утес, известный под названием Вороньего Камня. Нашелся и "Соболический берег": оказалось, что в озере водится рыба собаль или соболек, которая весной в большом количестве собирается у западного берега, как раз там, где в озеро впадает Эймаыга, - тут и в наши дни ежегодно производится лов этой рыбы. От Вороньего Камня до этого берега ровно семь верст, как и сказано в летописи.

Выяснил Караев и еще одно весьма интересное обстоятельство: с запада к островам примыкает довольно обширная зона воды, называемая Сиговицей'. Вследствие некоторых особенностей течения и иных природных условий, лед на ней бывает очень тонок, - жители приозерья это хорошо знают и зимой всегда объезжают это место стороной. Несомненно, знал это и Александр Невский,

Прежде эта река называлась Эмбах.

* Точно так же соседние острова Станок и Лежница прежде составляли один остров, который назывался Озолицей.

войску которого удалось загнать сюда и утопить часть бегущих немцев.

Таким образом, место, найденное Караевым, вполне совпадало со всеми данными летописи. В последующие годы Академия Наук снарядила туда еще ряд экспедиций, которые тщательно и всесторонне исследовали дно озера и все окрестности, производились также археологические раскопки. Сделанные находки полностью подтвердили правоту Караева. На дне, возле Вороньего острова, были найдены остатки каменного укрепления и фундамент церкви святого Михаила, согласно летописям построенной псковичами на месте одержанной победы. Тут во времена Александра Невского, несомненно существовал наблюдательный и хорошо укрепленный опорный пункт, служивший передовой заставой Новгорода на пути в Ливонию.

В свете всех этих данных удалось совершенно точно определить место битвы и позицию, выбранную Александром: она находилась не у самого Вороньего Камня (этому препятствовала Сиговица), а вблизи него, примыкая к восточному берегу Узмени.

Позиция эта была великолепна. За спиной русского войска находился иссеченный промоинами и заросший густым лесом берег, исключающий возможность захода в тыл или охвата; правый фланг был надежно защищен Сиговицей, а левый - высоким береговым мысом и отличной видимостью до противоположного берега. Свои обозы Александр, несомненно, поставил в устье реки Желчи, которая в случае неудачи, служила очень удобным путем отхода.

Не меньше искусства проявил Александр и в боевом построении своих войск. По русскому обычаю того времени, в центр боевого порядка ставились главные силы, при сравнительно слабых флангах. Но Александр знал, что немцы всегда наступают "свиньей", т. е. строят свое войско клином, которым стараются разрезать неприятельское расположение на две части и, прорвавшись в тыл, добивать его в условиях полуокружения. Эту тактику рыцарей он решил использовать и потому, вопреки русской традиции, основные силы, - и главным образом конницу, - сосредоточил на флангах, оставив довольно слабый центр, состоявший исключительно из пехоты1.

Немцы, под водительством вице-гроссмейстера Андреа-са фон Вельвена, подошли на рассвете пятого апреля. Своей железной "свиньей" они без особого труда прорвали русский центр (что, очевидно, входило в расчеты Александра) и уже готовы были торжествовать победу, но очень скоро поняли свою ошибку: неодолимый для конницы берег, в который они уперлись, не дал им возможности быстро продвинуться в тыл неприятеля и не позволил выйти из-под удара, который сейчас же обрушили на них оба крыла русского войска, охватывая "свинью" с двух сторон.

В разыгравшейся жестокой сече все преимущества оказались на стороне русских. Пошло на пользу даже то, что их снаряжение значительно уступало немецкому, - это обеспечивало им легкость и подвижность, что было весьма важно при сражении на льду. Тяжелые лошади меченосцев на нем скользили и падали, а облаченные в железные доспехи рыцари, вывалившись из седла, не могли подняться на ноги без посторонней помощи.

Битва длилась недолго и закончилась полным разгромом немцев, которые обратились в беспорядочное бегство, по пятам преследуемые воинами Александра. Многие при этом утонули под проломившимся от их тяжести льдом Сиговицы.

В этом сражении, не считая множества простых воинов, пало четыреста"' знатных рыцарей и пятьдесят было взято в плен. При торжественном въезде Александра в Новгород, все они шли пешком за его конем.

По мирному договору, заключенному несколько месяцев спустя, Орден навсегда отказывался от каких-либо

Это мы точно знаем из ливонских хроник.

По некоторым летописям, рыцарей было убито пятьсот.

притязаний на русские земли и возвращал все захваченные раньше; обе стороны освобождали всех пленных.

Блестящая победа на льду Чудского озера обессмертила имя князя Александра Невского и имела громадное историческое значение, ибо она навсегда положила предел германскому продвижению на восток, которое, начавшись от берегов Везера, планомерно развивалось в течение трех столетий, почти исключительно за счет славянских земель. Кроме того, эта победа Александра вдохновила на борьбу с рыцарями все другие порабощенные ими народы. Крупные восстания сейчас же вспыхнули в Пруссии, в Померании, на Жмуди и в земле эстов. При самой деятельной помощи Ватикана и западноевропейских стран, Ордену понадобилось десять лет, чтобы с ними справиться, но могущество его с этого момента уже пошло на убыль.

С запада Руси угрожал еще один враг - литовцы. Но дать ему отпор было несравненно легче, ибо в то время Литва еще не представляла собой единого государственного образования и той сплоченной силы, которая в следующем столетии подчинила себе всю Южную и Западную Русь. Однако, в эпоху Александра Невского разрозненные и полудикие литовские племена уже начали объединяться под властью князя Миндовга и, теснимые рыцарями, продвигаться на восток. Не раз их значительные отряды вторгались в земли Полоцкого и Торопецкого княжеств, которым Александр, в случае надобности, всегда оказывал военную помощь. Но если эти вторжения до тех пор носили характер чисто грабительских набегов, то в 124S году на Русь впервые двинулось сильное литовское войско, определенно ставившее себе целью захват русских территорий.

Взяв город Торопец, литовцы оставили там половину своего войска, грабя окрестные земли и полонян жителей, а другая половина пошла на Торжок и Бежецкий Верх. Выступивший из Новгорода Александр подошел к Торопцу, разбил наголову главные силы литовцев и отобрал у них город, полон и добычу. Затем, отпустив новгородское войско, с одной дружиной своей погнался за отступающими, и в сражении у озера Жижца добил их. Оттуда он двинулся навстречу литовскому отряду, отходившему от Торжка и почти полностью его уничтожил.

Так каждый из трех врагов, с запада посягавших на Русь, получил от Александра грозный урок, послуживший предостережением для других. И когда Ватикан, после провала первой своей попытки, вздумал поднять против Руси Норвегию и Данию, - они благоразумно отказались. Поняв, что силою тут ничего не сделаешь, новый папа, Иннокентий IV, попробовал применить другую тактику, он прислал к Александру Невскому двух кардиналов1, которые, всячески превознося доблести Новгородского князя, предложили ему принять от папы королевскую корону и, разумеется, католичество. Александр это предложение решительно отверг.

На западных рубежах Руси установилось относительное спокойствие, хотя и рыцари, и литовцы, и шведы кое-когда еще предпринимали мелкие посягательства на русские окраины, всякий раз легко отражаемые Александром.

* * *

Совершенно иной тактики придерживался Александр Невский в отношении Золотой Орды. Он хорошо понимал, что свержение татарского ига является пока непосильным делом и что Руси, - расчлененной на враждующие между собой уделы и обескровленной нашествием Батыя, - понадобятся еще долгие десятилетия для того, чтобы выковать свое единство и накопить силы, достаточные для борьбы с могущественной Ордой. И потому он с татарами старался ладить, тем обеспечивая Русской земле относительное спокойствие и возможность успешно отражать других врагов.

1 Псковская летопись, дающая больше всего подробностей обо всем, что касается Александра Невского, приводит имена этих кардиналов в явно искаженном виде: Агалдад и Гемонт. В другом древнерусском документе первый из них назван Галдой.

В 1246 году отец Александра, великий князь Ярослав Всеволодович, был вызван в столицу Монголии Каракорум, к императору Гуюк-хану и там отравлен его матерью Туракиной, которая фактически правила империей за своего слабовольного сына. Летописец отмечает, что Туракина хотела таким образом обезглавить Русь, чтобы прочнее утвердить над ней власть Орды. Историк Соловьев считает это объяснение совершенно наивным, справедливо замечая, что для достижения такой цели ханше надо было бы перетравить всех русских князей. Сам он высказывает предположение, что тут имели место происки других русских князей, которые окольным путем оклеветали Ярослава Всеволодовича перед Туракиной. Действительно, в летописях есть упоминание о том, что некий Федор Ярунович показывал в Каракоруме против великого князя. Но Яруновичи были новгородцами, стало быть, тут скорее можно заподозрить в интриге новгородскую господу, сильно не любившую Ярослава. Возможно, что летописец ошибся, написав "Ярунович", и что речь идет о Федоре Якуновиче, сыне новгородского тысяцкого Якуна Зуболомича, который был злейшим врагом князя Ярослава Всеволодовича и много от него претерпел.

Однако, более вероятно другое: Ярослав Всеволодович был устранен как ставленник Батыя, которого в императорской ставке ненавидели и боялись, хорошо сознавая, что подвластная ему Золотая Орда стала гораздо сильнее породившей ее Монгольской империи. Такое предположение подтверждается и дальнейшими событиями: когда после смерти великого князя в Каракорум явились оба его сына - Александр и Андрей, император Гуюк (Туракина к тому времени уже умерла) отдал великокняжеский стол младшему брату Андрею, а Александру Невскому, - зная, что Батый к нему особенно благоволит, - дал совершенно разрушенный и потерявший всякое значение Киев. Александр туда не поехал, а возвратился к себе в Новгород.

Но Андрей Ярославич, - человек легкомысленный и недалекий, - не умел и не хотел ладить с татарами. К тому же, как и все в его роду, он был отважным воином и потому, едва вступив на великое княжение, начал готовить против них восстание. Разумеется, оно было обречено на провал и грозило Русской земле новым опустошением. Александр это хорошо понимал и сделал все возможное, чтобы отговорить брата от его безрассудной затеи. Но Андрей упорствовал и не оставалось ничего иного, как лишить его верховной власти. Батый в это время был смертельно болен, Ордою правил его православный сын Сартак, - друг и побратим Александра, - а потому, съездив в Сарай, последний без труда получил от него ярлык на великое княжение над Русью. Ехать для утверждения в Монголию теперь не было надобности: после смерти Гуюк-хана, в 1248 году, Батый посадил на императорский престол своего ставленника, хана Муике', который во всем был ему послушен и в дела Руси вмешиваться не пытался. Вообще с этого времени Золотая Орда совершенно обособилась от Монгольской империи.

Покориться ханской воле Андрей Ярославич не пожелал и стал уже совершенно открыто готовиться к схватке с Ордой, а потому против него было выслано татарское войско под начальством царевича Науруза^. Андрей выступил ему навстречу, в битве потерпел поражение и бежал в Швецию. Однако вскоре Александр Невский выхлопотал ему у хана прощение и дал в удел Суздальское княжество. В Новгород он поставил князем своего старшего сына Василия.

Но внутреннего успокоения на Руси не наступило. Второй брат Невского - Ярослав, княживший в Твери, всячески старался подчинить своему влиянию Великий Новгород, где ему удалось создать сильную партию сторонников. В 1255 году он добился того, что новгородское вече "указало путь" Василию Александровичу и пригла-

2 По русским летописям Неврюй.

сило на его место Тверского князя. Исчерпав все возможности уладить дело миром, Александр с войском подступил к Новгороду. Однако до кровопролития не дошло: в городе было немало сторонников Невского, которые взяли верх и заставили смутьянов сложить оружие. По требованию Александра, посадник Анания, поддерживавший Ярослава, был смещен, а Василий Александрович восстановлен на княжении.

Два года спустя в Новгороде опять произошла большая смута, на этот раз уже по другой причине. В 1256 году умер великий хан Батый, несколько месяцев спустя были отравлены его сын и внук, и на золото-ордынский престол вступил младший брат Батыя, Берке-хан, - первый из чингизидов принявший мусульманство и обративший в ислам Орду. Он немедленно распорядился во всех подвластных ему странах произвести поголовную перепись населения, для точного определения размеров дани. Перепись эта началась и в русских землях, чему Александр не препятствовал, стремясь сохранить добрые отношения с новым ханом. Но новгородцы, - которые татар у себя еще не видели и их тяжелой руки не испытали, - подчиниться этому требованию отказались. Князь Василий их в этом поддержал и пошел, таким образом, против воли великого князя, своего отца.

Александр с дружиной явился в Новгород, Василия с княжения сместил, заменив его другим своим сыном - Дмитрием, а с новгородскими бунтарями и советниками Василия на этот раз расправился очень сурово. Летопись говорит даже об "урезанных" кое-кому носах и ушах.

Во избежание новых беспорядков, Александр сам приехал в Новгород с татарскими чиновниками, производившими перепись и сбор дани. Беспорядки все-таки произошли, и этих татар новгородцы едва не перебили. Кое-как, под охраной дружинников Александра, они выполнили свою задачу и, получив дань, поспешили покинуть буйный Новгород.

Конец жизни Александра Невского ознаменовался новой бедой: в Суздальском и Ростовском княжествах вспыхнули восстания против татарских баскаков и сборщиков дани, которые лихоимство вали и обижали народ. Стоит отметить, что на этом поприще лютую ненависть стяжал русский монах-отступник Зосима, отличавшийся особой жестокостью. Приняв ислам, с именем Изо-сима, он вскоре сделался правой рукой ярославского баскака Титема и был убит в этом восстании. Впрочем известен случай и обратного порядка: устюжский баскак-татарин, напуганный происходящим, поспешил принять православие, и это спасло ему жизнь.

Взбешенный этими событиями, Берке-хан стал готовить большой поход на Русь. Тогда Александр, чтобы спасти Русскую землю от нового татарского нашествия, сам отправился в Орду и уговорил хана сменить гнев на милость.

Историк Соловьев считает, что в этом он преуспел только потому, что Берке вел в это время трудную войну с Персией и не располагал достаточно сильным войском для поход" на Русь. Но с таким мнением невозможно согласиться хотя бы потому, что именно в этот свой приезд Александр добился в Сарае и другой исключительной милости: по его просьбе хан освободил Русь от обязанности поставлять Орде воинскую силу, как поставляли ее все другие покоренные татарами страны. Если бы в это время Берке испытывал те затруднения, о которых говорит Соловьев, он бы, конечно, на это не согласился. Надо полагать, что причина сговорчивости хана крылась в ином: до тонкости зная психологию татар, Александр умел с ними обращаться и, сверх того, обладал редким даром обаяния, под власть которого подпал Берке, точно так же как прежде подпали под нее Батый и Сартак. Сама внешность располагала к нему даже врагов. По словам летописцев, он был исключительно хорош собою, высок ростом, строен и широкоплеч.

Возвращаясь из Орды, Александр Ярославич, находившийся в расцвете жизни1, сильно простудился и умер в Городце Волжском, четырнадцатого ноября 1363 года, по обычаю русских князей приняв перед смертью пострижение и схиму. Глава Церкви, митрополит Кирилл, в таких словах возвестил о его кончине: "р,азумейте все. яко заиде солнце Русской земли". Похоронили Александра в стольном городе Владимире, и православная Церковь причислила его к лику святых.

Некоторые историки считают, что по приказу Берке-хана Александр был отравлен в Орде медленно действующим ядом. Никаких оснований для подобного мнения мы не находим ни в русских летописях, ни в иных документах эпохи. Нет для него и логических оснований: Берке, - хотя и пользовался ядом для устранения своих соперников, - ничего не выгадывал на смерти покорного ему Александра и на том, что великое княжение над Русью перешло к его младшему брату Ярославу, которого хан совсем не знал.

* * *

Имя Александра Невского одно из самых славных в истории нашей страны. И не только славных, но что, пожалуй, еще значительнее, - одно из самых светлых и любимых русским народом. Героев наша история дала немало, но почти никого из них не вспоминают потомки с таким теплым чувством, как Александра. Он много потрудился для Русской земли и мечом и головой, - вклад его в строительство Российского государства бесценен.

Как полководец, он по праву может почитаться великим, ибо за всю свою жизнь не проиграл ни одного сражения, с малыми силами побеждал сильнейших и в действиях своих сочетал военный гений с личной отвагой. Но есть нечто, что делает ему особую честь: в ту мрачную эпоху беспрестанных междоусобных войн, меч его ни разу не обагрился русской кровью, и имя его не запятнано участием ни в одной усобице. Может быть именно это, подсознательно запечатлевшись в народной памяти, и создало ему такую добрую славу.

Как государственный муж он велик не менее, ибо сумел правильно ориентироваться в чрезвычайно трудной и сложной обстановке, созданной татарским нашествием, и первым стать на тот единственно верный путь, идя по которому его преемники и потомки - князья Московские, пришли к единодержавию и к победе над Ордой. А для того, чтобы пойти против течения и сознательно избрать именно этот путь, - тогда казавшийся таким неблагодарным, - нужно было обладать исключительными качествами ума и духа.

Характеризуя эпоху Александра Невского, историк Ключевский говорит:

"Удельный порядок был причиною упадка земского сознания и нравственно-гражданского чувства в русских князьях, он гасил мысль об единстве и цельности Русской земли, об общем народном благе. Из пошехонского или ухтомского миросозерцания разве легко было подняться до мысли о Русской земле Святого Владимира или Ярослава Мудрого"?

Да, это было очень нелегко, это было безмерно трудно. Но Александр Невский сумел возвыситься над этой пошехонской психологией князей-вотчинников и заботу о Руси и о русском народе поставить выше заботы о своих семейных и поместных делах. И это, в такой же мере, как его исторические победы, стяжало ему неувядаемую благодарность потомков и бессмертную славу.

Ему было сорок три года.

БИТВА НА КАЛКЕ

Стан Черниговского князя на берегу во всяком случае не стоял, иначе бегущие половцы его бы не смяли: броситься в реку и начать переправу они могли справа или слева от него и было бы безумием врываться для этого в чужой, стоящий на берегу лагерь, тем самым осложняя себе переправу и уменьшая шанс на собственное спасение. Следовательно, черниговский стан был выдвинут немного вперед и находился ближе к расположению Мстислава Удалого, - между ним и рекой, - чуть слева. Последнее можно утверждать вот почему: из летописей нам известно, что в сражении принимал участие князь Олег Курский со своей дружиной, который "крепко биша-ся с татары, яко же и половецкий князь Ярун"1. Курский князь не имел никакого отношения к войску Мстислава Удалого, которое состояло из галичан, волынцев и половцев, - он был вассалом Черниговского князя, значит, выйдя из его стана, примкнул к сражению, когда оно уже началось.

Место его в боевой линии определить нетрудно: он мог пристроиться только на одном из флангов, - разумеется, на том, который находился ближе к черниговскому стану. В своем боевом построении Мстислав Удалой с галичанами стоял, конечно, в центре, - это было узаконенное традицией место старшего начальника, возглавляющего основную ударную силу войска, каковой в данном случае являлись галичане. Правое его крыло составляли волын-цы, следовательно на левом были половцы. К их флангу и пристроился Олег Курский со своей дружиной, - это вполне подтверждается тем, что летопись, касаясь сражения, упоминает его вместе с половецким князем Яруном, а также и тем, что половцы, обратившись в бегство, смяли по пути стан Черниговского князя, - откуда вышел Олег Курский. Вывод из всего этого совершенно ясен: черниговский стан находился слева от Мстислава Удалого, а киевский справа.

Вначале сражение развивалось для русских удачно. Даниил Романович, первым вступивший в битву, вдохновляя личным примером других, по свидетельству летописцев, рубился с беспримерной храбростью, не обращая внимания на полученные раны. Ему вскоре удалось на своем фланге сбить татар, и они начали отходить. Сильно теснил их и слева Олег Курский, - казалось, еще немного, и орда окажется в мешке. Но татары главный удар направили на половцев, которые, не выдержав натиска, внезапно обратились в беспорядочное бегство. Преследуемые по пятам рубящими их ордынцами, они в поисках спасения бросились в стан князя Мстислава Черниговского, смяв и расстроив его полки, уже готовые к выступлению.

Это решило дело в пользу татар. Не давая никому времени опомниться, они стремительно атаковали с разных сторон разорванное на части и ошеломленное случившимся русское войско, которое, не выдержав этого бурного натиска, пустилось в бегство.

Положение мог еще спасти князь Мстислав Романович Киевский, имевший полную возможность в этот момент ударить во фланг татарам. Но, возмущенный тем, что Мстислав Удалой начал битву без него, он теперь не захотел его выручать и, приказав спешно укрепить свой лагерь, безучастно и наверное не без злорадства наблюдал, как бежали с поля сражения другие русские полки.

Часть татарской орды, под водительством Джебе и Субедея, бросилась в преследованье бегущих и гнала их до берегов Днепра. Другая часть, во главе с темниками Чегир-ханом и Таши-ханом, осадила стан Киевского кня-)я. Он храбро отбивался три дня, но погубило его новое предательство бродников: их атаман Плоскиня, посланный

Никоновская летопись.

татарами на переговоры, поклялся на кресте, что если русские положат оружие - никто из них не будет убит, а князей и воевод отпустят домой за выкуп. Поверив этому, Мстислав Романович сдался. Но татары, как известно, своего обещания не сдержали: все русские князья и военачальники были положены под доски и задавлены победителями, усевшимися сверху пировать. Простых воинов увели в рабство.

На берегах Калки русское воинство потеряло семьдесят тысяч человек. Сверх того, очень многие погиблг при преследовании, в том числе шестеро князей: Метис лав Черниговский, его сын Василий, Изяслав Луцкий, Юрий Несвижский, Святослав Шумский и Изяслав Каневский. Из русских воинов, вышедших в этот поход, согласно летописям, только "д,есятый каждый прииде во сво-яси".,

Между прочим, с этой злосчастной битвой народный эпос связывает гибель русских богатырей. Интересно отметить, что среди убитых летописи называют имена Александра Поповича и Добрыни Рязанца, - эти лица существовали в действительности и очевидно были знаменитыми воинами, раз они удостоились подобного упоминания наряду с князьями.

Мстислав Удалой и Даниил Романович - тяжело раненный в грудь и оставшийся в народной памяти подлинным и безупречным героем этого похода - благополучно достигли берегов Днепра и, переправившись с остатками войска на правый берег, уничтожили за собой ладьи и плоты. Но татары их дальше не преследовали. Разграбив левобережные русские земли, они ушли за Волгу, где потерпели поражение от болгар и возвратились в Среднюю Азию.

Такую же, в общих чертах, картину дают нам и восточные летописи. Арабский историк 13-го века Ибн ал-Асир пишет:

"Русские и кипчаки, успевшие приготовиться к вторжению, вышли на путь татар. Узнав это, татары обратились вспять. Тогда русские и кипчаки, полагая, что они повернули из страха и по бессилию, усердно стали преследовать их. Татары не переставали отступать, а те гнались за ними двенадцать дней, но потом татары оборотились на русских и кипчаков. Для последних это было полной неожиданностью, ибо они были уверены в своем превосходстве и считали себя в безопасности. Не успели они приготовиться к бою, как на них напали татары со значительно превосходящими силами. Обе стороны бились с неслыханным упорством, и бой между ними длился несколько дней. Наконец татары одолели и одержали победу. Русские и кипчаки обратились в сильнейшее бегство, их было убито множество и спастись удалось лишь немногим".,

* * ?

В заключение остается сказать, что в 1223 году татары еще не были готовы к завоеванию Руси и, вероятно, даже не имели на этот счет никаких определенных решений. Поход Джебе и Субедея был лишь глубокой разведкой. Русские князья, сами навязавшие им сражение и проигравшие его, несмотря на очевидное превосходство сил, тем самым обнаружили перед татарами свою слабую сторону (разрозненность) и породили в них уверенность в том, что предпринять завоевательный поход на Русь можно будет без особого риска.

И они с успехом осуществили это четырнадцать лет спустя.

Окончание. Начало очерка М. Каратеева в - 9 4990.

МИХАИЛ ВОСТРЫШЕВ

В первых двух номерах журнала за этот год были опубликованы начальные главы повести Михаила Вострышева "Заговор против отца". Московский дворянин Иван Анненков едет на военную службу в Петербург, где благодаря покровительству великосветской дамы и счастливому случаю, становится флигель-адъютантом Павла I. И вот на Анненкова возложено ответственное поручение - явиться к опальному Суворову и вручить ему грозный монаршим указ.

Неоднозначно было отношение императора к великому полководцу. Он воздал ему все возможные почести: титул князя Италийского, сан генералиссимуса, поставил ему при жизни памятник, приказал отдавать воинские почести, как императору. Но Суворов не принял многих "прусских" нововведений в армии, и его не однажды настигал монарший гнев. Даже проводить своего полководца в последний путь Павел I не пожелал, лишь выехал навстречу похоронной процессии и издали поклонился гробу, тяжело вздохнув: "жаль..."

1

Весну 1797 года Иван Анненков провел в Гатчине, мучаясь скукой возле пустых покоев императора. Павлу был противен Петербург, где каждый камень напоминал о матери и ее любимчиках, поэтому он решил тотчас после коронации переселиться в свое любимое поместье и отсюда управлять государством. Конечно, это до поры до времени, пока в Петербурге не выстроят по его задумке неприступный рыцарский замок - Михайловский дворец, должный затмить Зимний. В начале марта Павел, еще по зимнику, отправился короноваться в Москву, после чего решил попутешествовать по России, чтобы лучше понять страну, которой он призван управлять. Анненкову, конечно же, нестерпимо хотелось тоже в Москву, хотелось увидеть родных, побахвалиться перед земляками близостью с самодержцем всея Руси, принять участие в венчании на царство своего благодетеля. Но он не посмел попросить Павла взять его с собой, ему казалось, что это будет против правил службы. Что ж, теперь он пожинает плоды своей робости - без толку шатается из конца в конец по залам опостылевшего Гатчинского дворца.

А коронация прошла, папенька пишет, на славу. Остановился государь в Петровском дворце и в Вербную субботу торжественно въехал в Москву, будто Христос в Иерусалим. Под ноги ему бросали охапками вербу, напоминая, что когда-то Христа встречали в Иерусалиме с пальмовыми ветвями. Но Павел был в дурном духе - часа за два до его появления на Тверской заставе заметили лошадей в страусовых перьях и кавалеров верхом, в бархате и золоте. Решили - царь! Подняли солдат в ружье, ударили в барабан, пальнули из пушки, устлали дорогу вербами, народ опустился на колени. А когда процессия приблизилась, все поняли ошибку - мимо проплыл

Продолжение. Начало в ?? 1,2/ 1990.

цирк, прибывший смешить москвичей на празднествах по слу чаю коронации.

И конечно, тут же нашлись доброхоты, поспешили донести Павлу о конфузии. Разгневался царь, что его с комедиантами спутали, тут же велел виновных офицеров разыскать и, не медля, отправить всех в Сибирь. Надулся даже на московского митрополита Платона, вышедшего его встречать в ветхой крашенинной ризе. Не выслушав приветствия и не приложившись к кресту, император прошел мимо митрополита быстрыми шагами в собор. Пришлось успокоить царя, объяснив, что ему оказаны высшие почести, и встречал его Платон в самом дорогом для москвичей одеянии - ризе святого угодника Сергия Радонежского.

За неделю Павел успокоился, ему пришлось по вкусу провинциальное добродушие московских бар, и в Светлое воскресение, день коронации, покойная улыбка не сходила с его лица. Праздник восхождения на престол прошел торжественно и многолюдно. Павел в порфире и короне, со скипетром и державою в руках, шел под балдахином из Успенского собора весело и бодро, и в тот же вечер раздал на радостях дворянам около ста тысяч мужиков, числившихся прежде казенными. Для простолюдинов же по всей Москве наставили обеденных столов - ешь-пей - не хочу!

Иван не мог себе простить, что прозябает здесь, когда другие получают награды. Будь он на коронации, ему хоть сотня мужиков, но досталась бы. Вот папенька удивился бы - сынок без его помощи забогател. А в Гатчине ни наград, ни развлечений. Сначала пробовал в Петербург, к Вареньке, наведываться. Но как-то не по-людски с нею, все время куда-то мчимся, и все время вокруг множество полупьяных людей. А домой к ней придем, за стеной муж сидит, и он совсем равнодушен, что пасется в стаде оленей. И потом... Папенька пишет: расскажи, как тебе удалось самому государю быть представленным, к нему не всякого и генерала допустят, а тут мальчишка, дурень московский, недели не пробыл в Петербурге и уже во дворце очутился.

Что ответить папеньке? Правду-то не скажешь, как было дело, - стыдно. Опять же папенька может рассердиться, что не по чести я поступил, и прикажет подать в отставку. А я сначала должен делом доказать, что хоть и получил чин благодаря бабе, но и сам что-то значу. А к Вареньке больше не поеду -хватит лжи, довольно жить возле бабы, которая тобою помыкает. Ведь так я никогда человеком не стану. Призови меня Бог нынче к себе, что я ему скажу? И сказать-то путного нечего.

Вот Карл - молодец, за что ни возьмется, все у него получается. Его дядя даже не поругал, что с крепостной девкой обвенчался. Меня папенька со свету сжил бы, учини я такое, а им, немцам, все с рук сходит. Открыл себе в Гостином дворе лавку, торгует, словно мужик, и не горюет. "Я, - говорит, - нашел свое счастье в семейной жизни. У нас будет много-много детей и немного денег". Да разве это счастье".,. Над моей службой еще подсмеивается: "Ты привратник, что ли, - возле дверей вечно стоишь"? При дверях, зато при каких! Императора лицезрею, из его уст приказы слушаю, а случись что жизнь за него, не раздумывая, отдам. Я еще себя покажу, еще узнают, кто такой Иван Анненков)

Сказывают, будто государь сегодня должен прибыть. И по всему видать, так и есть - все полы выскребли, на кухне суета, дорожки в саду песочком посыпали. В Петербург, сказывают, и не заглянул, хотя полгода не был. Не жалует столицу. И чего он нашел в Гатчине" - тюрьма тюрьмой. Или недругов опасается, как когда-то Иван IV, поселившийся в ста верстах от Москвы - в Александровской слободе? Нам, конечно, высоких дум императора не понять. А ведь не пройдет мимо меня, заметит, остановится, о жизни разузнает. Государь не чета спесивым князьям да графам - нашим братом не гнушается. Молодец - хоть поприжал их. Теперь не поворуешь! Подумать только, и при должностях все были, и поместья миллионные, и почет повсеместный - а все одно воровали! Недаром говорят, богатые раньше нас встали да всё расхватали, нынче уж и правда изверилась, на них глядючи. Но дай срок! Вон их сколько государь по тюрьмам и деревням разослал. А те, что остались, каждое утро встают со страхом, что их бросят в казенные санки и повезут в Сибирь - мякинный хлеб жевать. Так они все одно ловчат, денег за пазухи понапихали и даже спят с ними. Это на случай ареста, чтобы и в тюрьме хорошо жилось. А ты лучше не воруй, служи честно, исправно - и бояться будет нечего...

Вдруг Гатчинский дворец ожил. Забегали лакеи с факелами, зажигая свечи и подбрасывая дров в камины. "Государь, государь, государь", - слышался шепот отовсюду. Иван одернул мундир, расправил плечи и с радостной тревогой стал вы-сматривать коронованного императора в сопровождении двора.

Но Павел появился внезапно, один, легко взбежал по лестнице и, широко улыбнувшись, потрепал Анненкова по щеке:

? Добрый, добрый богатырь. Соскучился без меня? Или нашел себе другого императора? В Англии любят, когда король путешествует, свергать его с трона... Но у нас не Англия! - г

R К

е<

о

о н

R

последние слова император произнес рассерженно, и позвал га собою Анненкова: - Ты мне нужен.

Они спустились потайной лестницей в садик возле Часовой башни, куда, как и в годы, когда Павел был великим князем, доступ всем, даже Марии Федоровне, был воспрещен. Император зорко осмотрелся, прислушался, поманил Ивана поближе к себе и зашептал на ухо:

? Все против меня, даже жена и дети. Им хочется власти. Я всюду окружен шпионами. - Павел внимательно поглядел в глаза Ивану. Он почти вплотную подошел к Анненкову, и оттого голову пришлось задирать высоко вверх. Ивану было не по себе, что он такой дылда, но не приседать же нарочно, это может только разозлить государя. - Ты-то не шпион"

Анненков покраснел от столь чудовищного подозрения.

? Ваше величество, да как же... Я же присягу... Да лучше умереть...

? А о н и, думаешь, не присягали".,. Ладно, верю! - Павел, с детства не привыкший лгать, в один миг проникся к Анненкову детским безоговорочным доверием. - Ведь твой батюшка москвич?

" Можайские мы.

? Это одно и тоже. Я видел - в Москве меня любят... Не то, что в Петербурге.

? Вас везде любят, государь! - запротестовал Иван.

- И в армии любят" - Павел притворно-кисло улыбнулся, с напускным равнодушием ожидая ответа.

? Боготворят, ваше величество. Кого ж еще любить, коли не вас?

? А я слышал - ругают. Строгости нынешние не нравятся. Иван простодушно расхохотался:

? Да кто ж выдумал такую чушь, мели Емеля - твоя неделя. Наоборот, все только и говорят: наконец-то порядок у нас настал, еще построже надо, потому что лиходеев и казнокрадов не всех повывели, многие теперь личину меняют, а дух тот же. С ними без строгости нельзя.

Павел заметно оживился, воспрял духом, и больше даже не от слов Ивана, а от его хохота. Император теперь так редко слышал столь непосредственную реакцию на свои вопросы, так редко удавалось узнать правду, и он уже начинал бояться: а что, если ему все врут" Ведь там, где лесть, торжественная патриотическая речь, даже уравновешенная деловая беседа, там есть место и обману. И только молодые ребята с открытым взором пока еще не способны на него. Пока еще... И надо вытягивать из них правду обо всем. Пока они не обросли необходимостью, деловитостью, своевременностью, молчаливостью, благоразумием и другими достоинствами людей среднего поколения.

? А скажи мне честно, покойна ли теперешняя одежда для солдата во время похода?

? Ваше величество, - Павел был прав, Иван не смог соврать, - солдаты новые штиблеты в обозе возят, а унтер-офицеры гамбардами костры разжигают. Ваше величество, для парада мундир вроде бы и хорош, но долго в нем не проходишь - попривыкли мы к просторной одежке.

" Что же, удобность познается опытом, - удрученно согласился император. Но тут же раздражительно вскинулся: - Но не требуй, чтобы я снова ввел потемкинские шаровары - этому не бывать!

Иван ошарашенно молчал - как это он, Ванька Анненков, может что-то требовать от монарха. А Павла потянуло дальше расспрашивать своего флигель-адъютанта.

? Как, думаешь, Суворов ко мне относится?

? Не знаю, ваше величество. Но наверное, любит. Вас нельзя не любить честному человеку. А Суворов честный.

Павел повел Ивана по аллеям сада, рассуждая:

? Когда он узнал о смерти моей матушки, он целый день проплакал. Если это любовь к государыне - хорошо. А если это грусть, что я пришел к власти"

" Мой папенька не раз говорил - он знавал многих близких к Суворову людей, - что, когда еще вы были великим князем, ваше величество, Суворов в вас души не чаял и нередко горевал, что вас к большим делам не подпускают.

? Он, конечно, не из тех... Он ко мне и на поклон ездил, когда другие насмехались. Только дурачился много, - Павел брезгливо поморщился, - а я этого не люблю.

Но он со всеми такой!

- Со всеми" - вспылил, остановившись, Павел. - Но я-то не все!

Иван понял, что сморозил чушь, но слово - не воробей, вылетит - не поймаешь. Он вытянулся по стойке "смирно" и слушал, а Павел, распаляясь гневом, ходил вокруг него и кричал, с силой ударяя тростью себе по сапогам;

Я знаю, что он смеется над моими государственными трудами. Я запретил гонять курьерами офицеров, а он шлет в Петербург с одними партикулярными письмами штабс-капитана, не желая понимать, что это не только накладно для казны, но и неприлично званию офицера. Или он не мог посыльного солдата разыскать" В отпуск отправил подполковника Батурина, не испросив на то моего соизволения. А обязан был. Никто не вправе нарушать военный устав! А Суворов нарушает! И нарушает нарочно, лишь бы надо мной посмеяться...

? Ваше величество, он не нарочно, по старой привычке, наверное...

Павел в бешенстве затопал ногами.

? Посмеяться, посмеяться - доподлинно знаю. Меня тираном зовет, а новый мундир - прусачьей вшивенью.

? Это наветы, государь, - Иван не мог поверить, что великий Суворов заодно с врагами Отечества.

? Наветы" Зачем же он мне тогда издевательские письма посылает, что "так как войны нет и ему делать нечего", то просит уволить его со службы. Екатерине, небось, таких цидулек не посылал" А мне все можно" Так он уже получил свою отставку, и вдогонку еще кое-что получит, чтобы знал, кто здесь царь, а кто псарь.

? Ваше величество, осмелюсь доложить: все в войсках огорчены вашим решением.

Павел с минуту, потупя голову, простоял молча, словно окаменев. Иван решил, что это не к добру, и мысленно простился со службой. Куда его теперь: обратно в Москву" в тюрьму" в Сибирь"

Наконец государь поднял голову и - о радость! - он улыбался.

? Ты честен, и я люблю тебя за это. Мне нужны честные, хотя они видят немного со своей колокольни и чаще пользуются слухами, которые распускают мои враги. Ты ошибаешься, все в войсках говорят про Суворова, что я еще слишком милостиво обошелся с этим потемкинским выскочкой. Спроси хоть Аракчеева, хоть Ростопчина - они никогда не врут. Ведь Суворов подговаривал войска к бунту, и даже сейчас, в ссылке, неспокоен. За ним там присматривают и передают, что он не раскаялся ни в чем, уверяет даже, что в деревне ему хорошо. Я посылаю тебя передать ему мой новый указ. - Павел загадочно хихикнул и, как бы отмечая большую удачу, потер ладони друг об друга. - Посмотрим, посмотрим, что он скажет на этот раз. Он еще на коленях приползет в Петербург вымаливать у меня прощение. Передашь ему приказ и примечай, что он скажет, как поведет себя. После мне обскажешь. Завтра и поезжай с богом. Утром зайдешь за пакетом.

Иван тотчас был отпущен с дежурства и принялся за сборы. Надо было проверить надежность курьерских дрожек, выбрать лошадей, получить денег и подорожную.

Весь вечер из головы не выходил опальный полководец. Папенька часто хвастался, что Александр Васильевич - московский дворянин, что они в детстве по одним улицам бегали. На каменный дом Суворова возле Никитских ворот москвичи указывали с гордостью - наш земляк, а вознесся как! Граф Рым никский, фельдмаршал, герой Туртукая, Гирсова, Коэлуджи, Кинбурна, Очакова, Фокшан, Рымника, Измаила, Праги, непобедимый и никем не превзойденный полководец, любимец армии и народа, кавалер всех русских орденов.

Приезжавшие в Россию иностранцы, когда Суворов заглядывал в Петербург, спешили взглянуть на него, как на восьмое чудо света. И что же? Им указывали на маленького старикашку с худым сморщенным лицом, словно шут, скакавшего на одной ноге через величественные дворцовые покои и отпускавшего скабрезные шуточки вслед сиятельным екатерининским вельможам. При дворе Матери Отечества он напоминал дикаря среди разряженных кукол времен Людовика XIV, и был подстать своей деревенской телеге с солдатом-возницею, частенько дожидавшейся его у парадного входа Зимнего дворца посреди золоченых карет с лакеями на запятках н форейторами на лошадях. Но глаза шута были умны и свирепы, глаза завоевателя, выросшего в военном лагере, знавшего и любившего солдат, не жалевшего ни себя, ни их ради Славы, Победы, Отечества.

И вдруг Суворов - изменник, заговорщик, бунтовщик? Нет, Анненков не хотел этому верить. Но и не верить императору не мог.

Уже поздно вечером, когда Иван собирался на боковую, знакомый камер-лакей, дождавшись, чтобы никого не было поблизости, шепнул Аннекову, что наследник просит явиться к нему.

? Но он уже, может быть, в постели" - удивился Иван.

? Ничего, великий князь просил не смущаться и зайти в любой час, даже если настанет ночь.

Иван, не мешкая, пошел. Перед спальней Александра Павловича горела свеча и дремала статс-дама. Она тотчас доложила об Анненкове.

В спальне горела лишь одна лампада - под образами. Иван поцеловал руку наследника, протянутую из-под одеяла, потом, обежав кровать, руку Елизаветы Алексеевны - жены великого князя.

-~ Друг мой, отчего ты бледен" - участливо спросил Александр Павлович, приподнявшись на локте.

Иван недоуменно переспросил:

" Что, ваше величество"

Он знал, что краснеет, когда стыдно или когда от него требуют лжи. Но бледнеть" Не было подобного никогда. Да если бы и случилось - как великий князь смог разглядеть в полумраке цвет его лица? Хитрит Александр Павлович.

? Ты очень бледен, - повторил Александр Павлович. - Наверно, тебя гложет какая-то тайна? Откройся мне, и сразу же настанет облегчение.

? Да откуда у нашего брата тайны, ваше высочество, мы народ грубый. Просто по делам забегался сегодня. Пока найдешь, кого ищешь, пока растолкуешь, что тебе надо, семь потов сойдет, как скатерка белым станешь.

" Мне тоже отец не дает ни минуты покоя, только и знает что твердит: ты не знаешь службы, ты ленив, ты дурак и скотина... Но будем терпеливы, не правда ли"

Иван кивнул. Чего от него добивается наследник? Говорил бы сразу, нет, водит все вокруг да около.

? Спасибо друзьям, - продолжал Александр Павлович," они хоть предупреждают меня, когда отец гневлив, а я в этот день стараюсь не попадаться ему на глаза. Но император не в духе все чаще и чаще. Он требует, чтобы я работал, как мужик, - с утра до позднего вечера. Когда же отдыхать" Ах, как я устал от Петербурга!

Последнюю фразу наследник произносил постоянно после того, как Павел назначил его первым генерал-губернатором столицы.

? Ваша деятельность, ваше высочество, нужна для спокойствия Петербурга, - польстил Анненков. - Государь хочет, чтобы вы были его правой рукой.

? Конечно, конечно, он желает мне только добра. Но вокруг него вьются люди, которые клевещут на меня. Я очень одинок, меня некому защитить. Ты хотел бы быть среди моих друзей"

? Да, ваше высочество.

Иван склонил в знак покорности голову. Наследник оживился, сел на кровати.

? Тогда скажи, мой друг, зачем и куда тебя столь срочно посылает отец" - Александр Павлович показал голой рукой на образа. - Бог тебе порукою, что я оставлю наш разговор в тайне.

Иван, удивленный клятве по столь пустяшному поводу, не колеблясь, ответил правду, ведь ничего секретного в его поездке не было, маршрут и его цель были известны доброй дюжине интендантов и дворцовых чиновников.

? Указ повезу Суворову. Строгости ему новые выходят, но какие, не знаю. - Тут у Анненкова мелькнула догадка, что великий князь хочет заступиться перед отцом за опального фельдмаршала, и добавил: - Кто-то государю нашептал, что фельдмаршал замышляет против него. Завидуют суворовской славе, оттого и клевещут, наверное.

? Ах, вот оно что, - облегченно вздохнул наследник, улегся и натянул на себя одеяло. - Я-то думал... Ну, иди, иди. И если узнаешь что-нибудь... Ну, ты сам разберешься, что может касаться меня... Тогда заходи в любое время.

Иван откланялся и вышел, уверенный, что, по своему желанию, никогда не переступит порог спальни великого князя.

2

Суворов был сослан в свое имение, село Кончанское - в сорока верстах от Боровичей, в глухой медвежий угол Новгородской губернии. Мужиков здесь набиралось с тысячу душ, оброка же они платили не более пяти рублей в год - каменистая песчаная земля родила негусто.

Суворов и в ссылке не сник, не поддался лени, он вставал за два часа до рассвета, обливался студеной водой, пил чай и шел по деревне будить нерадивых мужиков, наставляя их: -- Вставать пора, коли поле проспит, покос проспит - имение пропадет.

Обойдя село, Александр Васильевич непременно поспешал к заутрене в церковь, где каждый день рьяно молился и пел на клиросе.

В семь утра фельдмаршал обедал и, поспав часок, садился за русские и иностранные газеты, по которым с завистью следил за успехами Наполеона, сердясь: "Помилуй бог, широко мальчик шагает. Пора, пора унять его".,

Далее день проходил в обычных заботах уездного помещика. На вечерне Суворов вновь пел на клиросе, потом ужинал и, облившись, как и утром, студеной водой, ложился спать.

Фельдмаршал, конечно же, скучал в ссылке, но крепился, не показывал виду. Он взялся за разведение яблоневых и вишневых садов, внимательно следил за ходом европейских войн - авось, пригодится! - вычерчивая схемы походов и боев, размышляя, как бы сам поступил в том или ином случае.

Крестьяне гордились своим господином:

? Не простой человек, знает планиду. А смысл ее только ангелам даден.

За границей распустили молву, что Суворов погиб. В Петербурге злорадствовали, что наконец-то проучили гордеца.

В армии горевали, опальная судьба непобедимого полководца почиталась за мученичество.

А сам Суворов, которому уже исполнилось шестьдесят шесть лет, подумывал: не уйти ли в монастырь"

И к этому великому человеку с грозным указом за пазухой через бескрайние леса, мимо замерших посреди зелени болот и озер мчался на курьерских дрожках флигель-адъютант Иван Анненков.

Последний ямщик взмолился в пути:

? Ваше благородие, да что же вы своим кулачищем по спине долбите: "Быстрей да быстрей". В нутрях все отшибли.

? А ты для чего еле плетешься? Ты погоняй, коли тебе государево дело доверили.

? Дак запарились лошадки - сколько верст без отдыха, они ж тоже живые. Мы и доехали, считай. Вон крест на колокольне сверкает - это и есть Кончанское.

? Так погоняй же, чего стал! - Иван опять ткнул кулаком в спину вознице.

Ямщик с горестным вздохом замахал кнутом. Но больше для виду, торопиться он не желал, жалеючи своих лошадок.

Наконец въехали в село и подкатили к ветхому господскому дому в два этажа с заколоченными окнами. Ямщик окликнул старика в армейских шароварах, по всему, отставного солдата, возившегося в приусадебном саду:

? Служивый, где ваш господин"

? Неужто на войну возвращают" - Старик без подобострастия взирал на дрожки и офицера в них.

? Не твоего ума дело, - заважничал ямщик. - Ты докладывай, когда тебя спрашивают.

? Знамо, не моего, а все ж знать надобно.

Старик подошел к дрожкам и внимательно оглядел мундир Ивана. Он ему, судя по всему, понравился.

? Красота-то какая, ваше благородие. Только чудно чуточку. Когда Берлин взяли, на пленных такое же надето было. Или нет, у вас понаряднее будет. Теперь, что ж, всех по-вашему мундируют" Когда мы служили...

? Ты не вопросы задавай, - перебил его уже не на шутку рассердившийся ямщик, - а отвечай про барина.

Старик молчал. Пришлось вступить в разговор Анненкову:

? Ты хоть видел своего барина сегодня?

? Как же не видеть, я ж, как и он, православный, в одну церковь ходим. И сюда заглядывает Александр Васильевич, но сегодня не был. И слава богу, а то больно строг он в последнее время. Да и как без строгостей, иначе народ разбалуется.

? А что, сильно бьет вас барин" - развеселился ямщик. Он уразумел, что старика страхом и важностью не проймешь, надо разговорить и подспудно выпытать, где нынче обитает его господин.

- Если бы посек - полбеды, - дурашливо улыбнулся старик. - На землю пустил, а я не привыкший к ней, весь век музыкантом в полку, а потом при барском доме состоял.

" Молодец, барин! Так с вами и надо, с дармоедами, поступать! - Ямщик аж крякнул от удовольствия. - Вы ж всю жизнь на нашей хребтине жили. Теперь-то узнаешь, как хлебушек ростят. Это тебе не по барабану стучать.

Иван понял, что если их не остановить, мужики долго не угомонятся.

? Где же твой барин сейчас" - строго прикрикнул он на старика.

? Туточки он только в холода живет. А с первым теплом в Дубиху уходит.

Старик показал на гору, возвышавшуюся над селом.

В гору лошади не пошли - слишком круто, Иван приказал ямщику ждать возле заколоченного барского дома, а сам заспешил по тропке вверх. Забравшись на гору, по липовой аллее он миновал одноглавую деревянную церквушку и, наконец, подошел к избе, окруженной старыми дубами и елями. Возле крыльца, на вкопанные торчком дубовые бревна были водружены бюсты Петра I и Екатерины 11. Неподалеку на костре нетрезвый лакей грел чай в медном котелке.

? Скажи барину, ему бумага от государя, - объявил Иван.

? Нет Александра Васильевича. - Лакей все так же безмятежно занимался костром.

? Где же он" - опешил Иван.

? Вниз пошел, в село.

Иван, досадуя на нерасторопных, неуслужливых, неува-жающих государева курьера холопов, поспешил обратно.

Улица была пустынна, лишь в дальнем конце, на краю села, возились ребятишки. Анненков направился к ним. Среди мальчуганов, игравших в бабки, он приметил маленького старичка с исхудалым благородным лицом, в белой рубахе навыпуск. К нему и обратился Иван:

? Почтеннейший, где мне отыскать здешнего барина?

? Это Сашку, что ли" - подмигнул ему старичок и захихикал. - Ищи, ищи Сашку. Только не спутай, у нас козла тоже Сашкой кличут. Забодает! - И, повизгивая, он запрыгал на одной ноге вдогонку за ребятишками.

"Что за странная деревня" - изумился Иван. - Одни полоумные. И никакого почтения к своему господину. Конечно, Суворов виноват перед государем. Но это еще не дает права всякому старикашке оскорблять его". Иван, хоть и торопился, решил, что нельзя давать спуску за подобные высказывания о прославленном полководце. Он уже хотел догнать старикашку и потребовать извинения за поганые слова, но тут его потянул за ножны лохматый мальчуган и начал канючить:

? Дяденька, дай саблю подержать, дай, дяденька. Тогда скажу, где Суворов.

Иван вынул саблю и протянул ребенку.

? На, подержи, да не обрежься, смотри.

Мальчуган поднял саблю над головой и с криками "Ура!" запрыгал вокруг Анненкова.

? Где же Суворов" - улыбнулся Иван, уверенный, что его обманули. Но как было отказать, когда он сам всего несколько лет назад вот так же выпрашивал подержать сабли у проезжавших мимо их деревни офицеров.

? Дак вот же он, дяденька, - улыбнулся мальчуган, указывая на старичка.

Иван рассмеялся, но заметил, что старичок выпрямился, тряхнул седыми волосами и впился в него пронзительным взглядом. Анненков вмиг вспомнил все, что слышал о чудачествах опального фельдмаршала, уверился - это он! - и вытянулся в струнку.

? Ваше сиятельство, вам пакет от государя императора. Суворов крадущейся походкой обошел вокруг офицера и,

не взяв из протянутой руки пакета, вдруг принялся подпрыгивать и лаять по-собачьи, выкрикивая:

? Гав-гав! Воняет, воняет - пруссак, пруссак! Курите, курите - воняет.

? Вам пакет от государя, ваше сиятельство, - взмолился мокрый от пота Иван, проклиная в душе и Суворова, и свой прусского покроя мундир, и пакет в придачу.

Наконец фельдмаршал успокоился, приблизился к Анненкову, но руки держал за спиной, не беря пакета. Согнулся, оглядел ботфорты посыльного, мундир, поднявшись на цыпочки, прическу и не удержался - дотянулся до косы и дернул за нее. И тут же прыснул со смеху.

? А у девок-то толще и своя. - Наконец Суворов принял более-менее серьезный вид. - Давно, хлопец, в службе?

? Полгода, ваше сиятельство.

? А душ у тятеньки сколько"

? Двести, ваше сиятельство.

? И уже при дворе устроился? Похвальный героизм. - Суворов говорил нараспев, с заметной иронией. - А у меня, дружок, в твои лета было сто раз по двести. И ничего, девять лет служил, прежде чем офицером стать. Нынче все иначе, нынче чины в чужих постелях добывают.

Лицо Ивана вспыхнуло румянцем - господи, да он все знает! Стыд-то какой. И ничем, ничем не смыть позора,

? Тебя обо мне спрашивать станут, как вернешься, - продолжал Суворов, не обратив внимания на смущение офицера. - Так ты передай, что сад почистил, лопат железных купил, картоху заставляю ростить. Но мужички упираются, говорят, мы к хлебу привыкшие, а картоха силу свою не от солнца, а из преисподней берет.

? Наши тоже картофелем брезгуют, ваше сиятельство. Чертовым яблоком его прозвали, - простодушно заметил Иван.

Суворов вскинул брови - не смеется ли над ним мальчишка-курьер"Нет, дурак просто. Молод; наверное, горяч, искренен - такие на войне хороши, в бою. В опальном полководце проснулись отцовские чувства, смешались с раздражением, с безмерным честолюбием, и он заговорил, не то наставляя, не то оправдываясь:

? Долго я гонялся за славою, за хвост хотел уцепиться и вот дождался - в глушь спровадили. Знаю, это Репнин против меня государя наставляет. Ему каждая моя победа поперек горла застревала. Воевать не умеет, а фельдмаршала раньше моего заполучил. Награды не службой - языком добывал. Бог его простит, зла я ему не желаю, хоть и другом не буду. Но другие-то что" Отчего никто не заступился? Ведь знают, что честью я ни разу не поступился. Почестей хотел - да! Но ведь за дело, за успех, а не за подлости. Подозрения на меня быть не может: я - честный человек. Правда, она, дружок, - по-отцовски ласково поучал Ивана Суворов, - выше угодливости, выше лести. Но только с нею хлопотно - врагов плодишь.

? Если говорить все, что думаешь, ваше сиятельство, тогда и дня не прослужишь.

? Верно, - оживился Суворов. - И я льстил, бывало. Но ты всегда с сердцем сверяй - когда прилгнуть, а когда и укорот себе дать. Гордость, главное, вовремя в себе смиряй. И всегда с честью живи. Нынче ее мало стало. Я слышал, офицера, читающего мои письма, чином повысили" Вот и тебя повысят, когда расскажешь, как Суворов у себя в деревне бранится. Ведь расскажешь"

Ивану очень хотелось ответить: "Нет", но ведь сам Александр Васильевич только что говорил, что жить надо по правде.

? Исполнять монаршую волю есть первейший долг офицера, - как-то неуверенно ответил Анненков.

Суворов, не поднимая больше глаз на курьера, взял ич его рук пакет и, пока распечатывал, бурчал себе под нос:

? А я бы не стал, я бы сказался больным и не стал.

В бумаге, подписанной государем императором, уточнялось, что фельдмаршал Суворов уволен в отставку без права ношения мундира.

? Три раза меня ранили в сражениях, - горестно произнес отставной фельдмаршал, - и семь при дворе. Нынче одиннадцатая пуля. - И сник.

" Что случилось, ваше сиятельство" - забеспокоился Иван, не знавший содержания бумаги.

? Сиятельство" Нет, ошибаешься, дружок, Сашкой, Сашкой кличь! - Суворов захохотал и крикнул столпившейся поодаль ребятне: - А ну, живо за лопатами и яму рыть подле барского дома!

Граф Рымникский - этого звания его не могли лишить -сам с прискоками помчался вслед за мальчишками. Иван в недоумении поплелся следом.

Час спустя Анненков стал свидетелем еще одного сумасбродства опального полководца. Суворов в мундире фельдмарша ла и во всех регалиях под звуки военной трубы, на которой играл знакомый уже Ивану старик-музыкант, вышел из расколоченного барского дома вслед за пустым дубовым гробом, покоившимся на плечах четверых отставных солдат. Гроб поставили возле неглубокой ямы, вырытой ребятишками, и, при полном молчании собравшейся любопытной толпы, Суворов принялся снимать с себя по очереди российские и иностранные ордена, целовать их и складывать в гроб. Следом за орденами полетели шпага, сапоги, шляпа, фельдмаршальский мундир. Когда Суворов остался в одном нижнем белье, он приказал:

? Заколачивай.

Под траурный марш отставные солдаты прибили крышку и опустили гроб в яму. Суворов, похожий в своем наряде на мальчишку-подростка, долго глядел в глубину могилы, первой за его жизнь могилы, куда не опустят тело человека. Редкие седые волосы развевались по ветру, слезы текли по лицу.

? Строго ты, государь, наказал меня за полвека верной службы. Оставил ты мне, государь, только указ отца своего о том, что волен я не служить и проживать в своих деревнях. Бездушные крамольники! Боже упаси, никогда я против Отечества не замышлял, никогда не буду сообщником врагу моей родины и не воздвигну ненависти против государя

Суворов тонким голоском затянул псалом "живый в помощи", а ребятишки с серьезными лицами принялись засыпать могилу. Один из мужиков набросил сзади на плечи своего господина тулуп.

Псалом кончился.

? Николашка! - крикнул Суворов одному из отставных солдат. - Прикажи накормить лошадей господина поручика. И овсом, овсом - господин поручик их не жалел, как и государь своего фельдмаршала

Николашка побежал.

? Ваше сиятельство, не прикажете ли на словах или на бумаге передать ваш ответ государю императору" - осмелился спросить Иван.

? На бумаге не могу, на нее вши с твоей косы перелезут, государь подумает, что завшивел в деревне его полководец. Передай: не нравятся мне нынешние времена, знамена, с которыми мы на Измаил ходили, государь бабьими юбками назвал и выкинуть повелел. А мои солдаты умирали под ними. Армиями нынче повелевают, кто еще вчера шаржирный огонь на попойках пускал и в лести преуспевал.

Пудра не порох, Букли не пушки, Коса не тесак,

Я не немец, а природный русак. Государю скажи: Суворов, милостню божьей, получше покойного прусского короля будет - он баталий не проигрывал. И наград у него поболее - семь параличей, семьдесят подагр и сто горячек... Один остался мне путь - в иноки. - И вдруг звонко закричал в толпу зевак: - На колени, все на колени! Мужики, вслед за своим господином, опустились на колени.

? Скачи назад, поручик, и скажи государю, что фельдмаршала Суворова больше нет, но жив еще Суворов - верноподданный его императорского величества. И он понимает, что строгость нужна, а то каждый полковник, насмотревшись на девок и песенников Потемкина, захочет себе того же. А денежек-то - одна дыра. Вот и запустили руки по локоть в полковую казну. Чинами торговать стали! Денег солдату по году не платили! Законы российские позабыли - Платошка Зубов своих конюхов в гвардию записывал, и никто слова супротив не вымолвил. И как мы лучшей армией оставались" В ножки русскому солдату всем нам поклониться надо - он все стерпел. И нынче стерпит. Прав государь - многое в России менять надобно. Но не по пустякам, осмотреться сначала следует, что было хорошего - не забывать. И я молюсь за своего государя. - Суворов широким крестом осенил себя и торжественно пропел: - Да святятся дни твои, великий государь.

Александр Васильевич послушал тишину, легко вскочил на ноги и, хитровато прищурившись, спросил Ивана:

- Л что, вернешься - шута из меня делать будешь" Я ж теперь только для анекдотов гожусь"

Ваше сиятельство, клянусь вам... - горячо начал Иван, но Суворов перебил:

Верю. Верно служи государю, - и, поцеловав Ивана в лоб, пошел прочь, в сторону Дубихи. Уже издали обернулся и прокричал: - А я все степени брал без фавору!

Иван Павлович Кутайсов был не только царским камердинером и брадобреем, но и самым преданным и доверительным человеком Павла. Он понимал лучше всех характер своего господина, мог угадывать перемену его духа, был изощрен в дворцовых интригах. Чванливые придворные на первых порах сторонились его - все же пленный турок, лакей. Но самые проницательные, вслед за хитрым Безбородко, снисходили до Ивана Павловича, выказывали себя его друзьями и, потрафив рабской спеси цирюльника, прокручивали через него свои дела.

Зато те, кто однажды посмел оскорбить Ивана Павловича, становились его врагами. До поры до времени он не мстил, казалось, вовсе забывал обиды, но как только случался подходящий случай, Кутайсов вспоминал старое. Особенно он не любил императрицу и Суворова, не однажды подшучивавших над ним. Они, конечно, могут смеяться, им ни за что ни про что деревни и чины от батюшек переходят, а тут всего своим умом достигаешь.

Оскорбление, нанесенное ему, Иван Павлович считал оскорблением чести самого императора, и от этого месть принимала священный оттенок. Ведь если сегодня ее величество Мария Федоровна считает унижением для себя советоваться о делах юсударства с камердинером и другом государя, то, значит, завтра сам Павел может стать ей помехой"

Император, конечно же, не был посвящен в логику размышлений своего цирюльника, считая его самым искренним другом, и, когда Кутайсов брил и причесывал его, верил ему неоглядно.

Нынче Павлу вспомнились московские торжества по случаю коронации.

? В Москве было хорошо, там народ любит меня, а в Петербурге только боятся.

? Вас везде любят, ваше величество, - подхватил разговор Кутайсов, не оставляя своей основной работы, - только ваши хорошие дела здесь отменяют своими вздохами императрица и ее подруга Нелидова. Когда вы делаете милость, они говорят, что выпросили ее у вас. Когда же Сенат или Синод кого покарают, они распускают слух, что на то была ваша воля.

? Да, они в последнее время - я все замечаю! - хотят править вместо меня. Ненавижу умных женщин.

А признайтесь - вам понравилась в Москве Лопухина?

? Она, кажется, не из умных.

Она - простушка. Но с душою. И совсем потеряла голову из-за вас.

Кутайсов зорко следил за мимикой лица императора, чтобы, когда разговор станет ему не по нраву, тут же оборвать свою мысль.

Не удивительно, она совсем ребенок, - самодовольно

улыбнулся Павел.

Не такой уж и ребенок. Ей скоро шестнадцать. Да" - встрепенулся Павел.

Осторожно, ваше величество, я могу вас порезать. Я обещаю вам все разузнать. Думаю, скоро вы сможете перевести ее отца со всем семейством в Петербург.

Да-да, разузнай все, мой друг, и я тогда подыщу ему хорошую должность.

Положитесь на меня, ваше величество. Все будет сделало тихо и благородно. - Кутайсов добился своего и, решив, что сегодня у государя нужное настроение, приступил к следующей теме: - Сказывают, Суворов против вашего вели-1ества бунт замышляет"

Нет, он успокоился в деревне и свою вину передо мной понимает. Думаю, немножко повременю и прощу его.

Можно и простить, - согласился Кутайсов, заканчивая бритье. - Только знаете ли вы, какими именами он кличет своих коз и кошек?

Говори, - посуровел Павел. - Машками, ваше величество. Именем вашей супруги грязных животных называет, несмотря на ваш указ, запрещающий по всей России сие имя для низменных тварей. Не удивлюсь, если у него для этих особ мужского полу в ходу имя Павел.

? Жаль. А я хотел его простить. Мне нужны, очень нужны сейчас такие люди. Ко всему, Суворов уже жалеет, что нарушал мои приказы, и клянется служить мне верно до последнего вздоха. Я к нему нарочно офицера подсылал, он вернулся и все обсказал.

? Все ли"

- Ты же знаешь, я не держу при себе лжецов, - начал раздражаться допросом Павел. Кутайсов сменил тактику.

? И что ваше величество нашли в этом Анненкове? Неученый деревенский увалень. И самое страшное: глубоко вас презирает и постоянно обманывает, - глубоко вздохнул Иван Павлович, повязывая государю галстук.

? Как, меня" - подскочил Павел.

? А намедни, разве, не его вы изволили к Суворову посылать"

? Его. И он доложил; Суворов огорчен отставкой, слезно молит о прощении.

Павел испытующе поглядел на цирюльника, с нетерпением ожидая фактов.

? Всякое говорят, может, и лгут людишки.

Кутайсов сделал вид, что ему неприятно продолжать разговор на эту тему и сосредоточенно принялся подправлять государю волосы. - Все, все говори!

? Не буду, ваше величество. Не хочу быть доносчиком.

? Ах, значит, говорить мне правду - это донос" - Павел вскочил, схватил свою трость и огрел ею цирюльника по спине. - Значит, и ты с моими врагами заодно"

Кутайсов заохал, хоть удар не причинил большой боли, и повалился в ноги императору.

? Все скажу, как есть. Человек, что доглядывать за Суворовым поставлен, пишет: бунтовал фельдмаршал, получив указ, собрал народ с окрестных деревень и давай натравливать мужиков против вас: "Царь наш совсем обезумел, онемечить вас решил, Екатерину Великую злословит и армию в бабий балаган превращает. Антихрист пришел на землю, ждите, скоро я вас призову для борьбы с ним". Выкопал яму и побросал туда и мундир свой, и ваш указ, и сам пошел письма писать своим друзьям-смутьянам о мятеже...

? Так Ванька - лжец! - перебил его император. Он побагровел лицом и надул щеки. - Так значит, он всегда притворялся? А я ему верил... В тюрьму негодяя! И не выпускать, пока не признается в заговоре с Суворовым... Мой друг, хватит на сегодня прихорашиваться, из меня все равно красавчика не получится. Позови-ка лучше кого-нибудь из стражи, я прикажу убрать с глаз долой молодого лжеца.

? Вы слишком строги, ваше величество. Что, если простить на первый раз?

? Простить" Нет, видеть его больше не могу. В крепость! А тот, кто присматривает за Суворовым, дворянин"

? Дворянин, ваше величество.

? Так пусть подготовят указ, деревенькой его душ в пятьдесят награжу. За добро добром платят.

Окончание в - 2.

в н и м а ни

ЧИТАТЕЛЕЙ!

Редакция приносит свои извинения всем, к го воспользовался абонементом на "Окаянные дни", за явно чавышенную даже для кооперативных изданий цену на книгу. Опубликовав абонементы в седьмом и восьмом номерах, мы ставили и продолжаем ставить перед собой только одну цель: дать возможность читателям но всей стране приобретать некоторые редкие книги, минуя дефицит ?черного рынка". Однако, попытавшись выпустить первые книги силами кооператоров, мы столкнулись со своеволием их к определении так называемых договорных цен. И это при том, что сама редакция журнала изначально коммерческих целей не преследовала - мы за это ни единой копейки не получаем. Мы пошли на это не ради коммерции, а ради читателей. И дальнейшем редакция приложит все усилия для установления минимально возможных цен как на журнал, так и на все его приложения, включая "Библиотечку "Слова". И можно только сожалеть, что от подобной практики распространения книг уклоняются государственные издательства, невольно потакая искателям легкой наживы.

БОРИС СПОРОВ

mm ш ш

НОВОБРАНЦЫ

Ежедневно этап. Хоть несколько обреченных, но этап. Круто месили с лета 1956 года - дали так называемую свободу слова. И все молодняк - до тридцати. Пожиже - постоянно, круто - после мероприятий и событий. Густо после пленумов, после съезда, после утверждения-поправки, что Сталин-де свой, истинный ленинец, после "Не хлебом единым", особенно после венгерских событий, после фестиваля, после законсерви-рования облигаций, после принятия нового уголовного кодекса, когда привычную пятьдесят восьмую заменили другой статьей - и так постоянно.

В одиннадцатом лагере в 1956 году поселились бытовики. Но уже в 1957 году их выселили. Весной секции были полупустые, а уже летом ставили палатки - перегрузили. То же самое в Озерлаге, в Иркутской области.

И поныне клеймят усатого, точно усатый породил систему, а не система усатого.

И вот что примечательно: редко шли поодиночке, чаще все по групповой - ст. 58, п. 11. А в группе Трофимова (ЛГУ), Краснопевцева (МГУ) - в каждой по десятку подельников, и так на полную катушку - по семь-десять лет. С высшим образованием, кандидаты наук. Я среди новобранцев, как белая ворона - рабочий-слесарь с девятью классами вечерней школы. В этом, правда, и мое преимущество: ни к труду, ни к голоду, ни к скотскому быту мне не надо было привыкать. Смена зон - и все.

, ТИХИЕ ДУМЫ

И все-таки ради чего - этот через страдания путь".,. Но тотчас и другой вопрос: ради чего - жизнь".,. И здесь уже большинство новобранцев беспомощны, как слепые котята. Можно было завидовать сектантам и евреям - они, как иголками ежи, пронизаны идеей и верой. Нам же, вылупившимся из атеистического помрачения, трудно было найти хоть какое-то утешение. Безумный мир - и нет ему никакого объяснения. И это страшно. И это та самая разрушительная сила, которая формировала и множила преступный мир, отрицаловку - омертвление души... Но не надо было выживать - с голоду в эти годы никто не фитилил - и бродили мы по зонам, как сектанты и молитву шепча: ради чего, зачем, для чего".,. Ответа не было, и мы начинали разочаровываться во всем - это, как затем выяснилось, и был первый шаг к познанию истины. Без разрушения догм и ложных идеалов - к истине не приблизиться... Тогда-то большинство новобранцев и начали готовиться к смерти - открывать и строить свою душу.

ОТЕЦ ИВАН

По этапу на пять лет пришел православный священник - о. Иван. Хотя и под машинку острижен, но с бородой и усами. В облике его сохранялось церковное спокойствие. Со всеми ходил на работу и не унывал, хотя лет ему было, видимо, под шестьдесят.

Православные жались к нему. Нередко подходили под благословение - и о. Иван благословлял: "Во имя От-

Окончание. Начало в - 2/1990.

ца и Сына, и Святого Духа...". Как-то Альберт сказал:

? Надо чтобы постоянно в лагере сидел священник... Так бы потихоньку и приобщал.

? Если бы один лагерь... священников не хватит.

? Верно, - Альберт вздохнул. - Голгофа.

ДЕТСАД

Забастовка давно кончилась, да и не собирались зэки устраивать переворот, штурмом брать запретку, комитечиков увезли в крытую, для раскрутки в Саранск, - а пулеметы из гнезд на вышках по-прежнему торчат. Хочешь - бунтуй...

? Э, хлоп, це шо - хипиш!" - бригадир Гриц, западный украинец, погогатывает. - Во в Караганде было - хипишнулы! Танками давляли. Раздавили. Так ведь шо, колы доходило до конца, бралысь под руки втрех, вчетырох, прощалысь да на запретку и шлы, чтоб с вышки з пулемета... Да и туточки до пятьдесят шестого каждый день вывозили, хфитили дохли... Э, хлоп, теперь что - детсад.

СЛУГИ...

Не любили в лагерях тех, кои покорненько и угодливо служили советской власти, пришли немцы - они точно так же служили немцам, оказались в лагерях - служат лагерной администрации: стучат, следят, стучат - и это почти бескорыстно, как долг.

Таких обычно знают наперечет. О таком говорят с презрением: "Слуга всех господ".,

Если человек тверд в своих убеждениях или заблуждениях, но честен по отношению к другим, то пусть он хоть немецкий вояка или шпион, коммунист, сионист или полицай - к нему относятся с одинаковым уважением, по-человечески.

Ведь в одном омуте, только ярлыки разные.

КНУТЫ

На этап - шмон, с этапа - шмон, в вагоне - шмон. Ищут, ищут, а искать нечего. Вот уж, у страха глаза велики. Так ведь и рвань, которая вечно с ножишками мельтешит, сама больше всего ножа и боится - система.

В вагоне шмонает молодой конвоир. У своего же ровесника выгребает из мешка письма с воли - от девушки, которая, может и дождется; пока ждет и пишет. И письма эти дороже денег, как личная совесть. Такие письма хранят, берегут, и когда тяжело - перечитывают десятки раз. И вот молодой кнут бесцеремонно читает с наглой ухмылкой.

? Это письма, личные, из-под цензуры, оставь...

? Письма, личные... а вот мы их и почитаем.

И начинает вслух вычитывать самое интимное - режет по живому.

? Прекрати! Не смей! - и униженный безрассудно пытается вырвать письма. О, такого конвой не потерпит. Письма вовсе отбирают, униженный получает под бока ключами, его вталкивают и запирают в темный отстойник. И до следующей пересылки - ночь! - он не получит ни воды, ни права на оправку. А просить начнет - просящему дается; на то и кнуты.

ЕЛОЧКА

Елочку в рабочую зону принес вольнонаемный добрый мордвин. Елочка маленькая - полметра ростом. Но и такую пришлось скрутить-связать и заложить в охапку дров-срезок, чтобы пронести в жилую зону. Не то перед вахтой и бросишь.

И так-то было грустно наряжать елочку: из подушки надергали ваты, распушили "снежинки", из бумаги вырезали цепь, из чайной фольги несколько фигурок, а на верхушку - тоже из бумаги - двухтрубный кораблик. Но главное - Костя раздобыл три тоненьких огарка восковых свечей.

Сварили чая, и после отбоя и поверки сели к елочке: Костя и я. Должен быть и Белолобый, но язык его - враг его: выпросил трое суток кондея.

Я искренне любил Костю: с первой встречи меня поразило его доброе лицо и по-детски искренняя, как будто виноватая улыбка. Его подельники и в других лагерях, мой - тоже, у Белолобого - никого рядом: так и подсунулись под одно крыло... Добродушие и искренность тогда подвели Костю. Он разочаровался и в своем, н в общем бестолковом сидении - да и кто в этом не разочаровывался! То ли он откровенно ответил на вопрос начальника отряда, то ли в разговоре со своими высказывал мнение, что безумно рубить сук, на котором сам сидишь, но прошел шорох, зароптали либералы-радикалы. Слово за слово - и почти бойкот. Но я и не расспрашивал, не вдавался в подробности - мне ничего не надо было знать. А он был грустен - удушлив гнет подозрений. Костя улыбался и щурился, глуховатым голосом читал свои стихи - и вот таким он мне запомнился: молодой, рослый, красивый курский парень - Костя Данилов.

В секции горела лишь ночная лампочка, на вагонках посапывала и похрапывала сотня мужчин, а мы сидели перед елочкой, встречали 1959 год, пили остывший чай, читали свои стихи, говорили, обманывая себя, о будущем, и казалось, все еще впереди, все сбыточное - стоит лишь перешагнуть срок, дождаться.

А в полночь мы зажгли свечи. И поплыл изумительный волнующий запах воска. Мир.

Костя протирал очки, и в глазах его поблескивали слезы... ,

Тринадцать лет спустя в Калуге, на повторном суде Пименова мне сказали: Костя спился... А я до сих пор не верю.

НЕ ПРОЙДЕТ!

Разъединить, расщепить, расколоть, разделить, обожать, а затем - стравить. В этом и заключается мудрость наставления: "Преступный мир уничтожает сам себя". И это удавалось реализовать. Попытались в 1958 году стравить и новое, младое поколение. Бытовикам внушали: вы хорошие, вы свои, вы по нужде, а вот те - фашисты: жизнь была бы хорошая, и вы не оказались бы здесь, если бы не они - враги народа... Бытовики в общей рабочей зоне обо всем этом и рассказывали.

Собрали в столовой и нас: вы-то грамотные, вы поняли бы и трудности, и реформы, а вот те - уголовные элементы, ворье, вот они...

Слушали всего минуту - в сотню молодых глоток заорали:

? Стой! Не пройдет! Не стравишь! Не те времена! (Правда, времена-то в любой день могли возвернуться). И ведь захлебнулся начальник ПВЧ - не прошло.

ВРАГИ НАРОДА

Тысячи и тысячи, а раньше миллионы и миллионы одновременно - враги народа. Только вот какого народа" - вопрос. А ведь то и был сам народ, может, лучшая его жила. Враги народа сажали, сидел - народ. Человеческая комедия продолжается.

СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО

Если забыть, что ты невольник, что тебя окружает глухой забор и четыре пояса колючей проволоки и что любой кнут может помыкать тобой, как ему заблагорассудится, если забыть все и представить себя лишь гражданином республики ГУЛАГ, города ЛАГЕРЬ, - то вдруг и окажется, что только здесь и живы мистические свобода, равенство, братство.

Здесь все равны, хотя и не обезличены - у всех одинаковые права и ограничения; здесь все братья, хотя и по неволе - ни вероисповедание, ни национальность не мешают братству; здесь все свободны - свободны думать, говорить, иметь и отстаивать личное мнение, каждый свободен распоряжаться своей судьбой.

Но является кнут - и все опрокидывается: раб.

И тогда живет человек надеждой - вырваться на волю. Только какая же воля? Зона побольше.

КАРЦЕР

Железобетонный мешок с площадью пола пять квадратных метров. Под самым потолком оконце с решеткой. Дверь двойная: внутри металлическая решетка, а затем обычная, обитая железом дверь с глазком и кормушкой. Слева в полу дыра для оправки - вода там течет постоянно. Рядом железная табуретка, вмурованная в пол... И все.

РЕЖИМ

В шесть утра подъем, отбой - в полночь. Ведут за щитом для сна - в полночь: из толстых досок, промозглый и неподъемный, иногда' с наледью. Несешь его на спине, ну, задавит - как свой крест. В шесть утра - обратная процессия.

Один день три кружки воды и три ломтика хлеба граммов двести пятьдесят в общей сложности. На второй день все тот же хлеб, все та же вода, но горячая, и в обед черпак баланды - жиденький суп из сечки или пшена без жира. Ложку не дают, да она и не нужна.

Вот так и чередуются дни. Понятно, курева нет.

СОН

Шесть ночных часов на щите нельзя назвать сном. Ни одного часа такого, чтобы отключиться, забыться. Да ill лежать, собственно, не приходилось. Было бы самоубийством растянуться на мокром щите при температуре, колеблющейся вокруг нуля. "Спать" приходилось в поклоне: на коленях и на локтях. Куртка, понятно, под брюки, чтобы только-только не выскочила, все остальное натягивается на голову, борта придерживаются руками, чтобы дышать в куртку, в себя, чтобы тепло дыхания хоть как-то согревало. Но и тогда утром разогнуться было почти невозможно, тело костенело. На седьмые сутки как будто потеплело - выпал снег, первый, пушистый, легкий, ветерком иногда его запахивало в оконце.

А как зимой - ведь отопления нет.

ДУШ-ЖАРКО

Из карцеров вывели пятерых одновременно - мой сосед тоже шел на этап. Это был мордатый малый лет двадцати восьми. Они еле передвигался. "Зверь, во зверюга", - повторял он, поджимая руками живот.

Но прежде чем дать переодеться, нас отправили в душ - по инструкции положено, что ли. Такая же камера, лишь в потолке два рожка. Зафыркало, захрипело - я полилась из рожков тепленькая водичка. Спиной к спине и под теплую струю... Но увы, в один момент из рожков члынула под напором ледяная вода - и деться некуда. Закричали, загрохали кулаками в дверь. Глухо.

Минут через десять выпустили. Зверь похохатывает:

? Ну, как душ-жарко!?

Ничего, начальник, живы, только вот ноги в сапоги не лезут.

ТИХИЕ ДУМЫ

Необходимо было бессмертие, чтобы понять происходящее и воплотиться, чтобы воспринять и эту зону, и ту, как неизбежное и одолимое. Необходимо было бессмертие, чтобы раскрепоститься и выйти из глухого уныния. Иначе распад, самоистребление, конец.

Но какое бессмертие, когда вот она - смерть. И тление ощутить можно. Или бессмысленное сидение - и тогда все бессмысленно. И любой протест, с любым исходом, правомернее бараньего повиновения. Если так, то и насильник прав.

Как бы мы ни рассуждали, а все мы оказались здесь, как возмутившиеся, как протестующие, как злословящие властей предержащих. Но как поколебать силу? Только силой. Скрыто или открыто - стена на стену. Есть еще сила - это тот самый маленький, сопливенький посредник: разжигающий, разрушающий, выжидающий, при любом исходе остающийся в барыше. Главное, чтобы свара, мутная вода.

Как бы мы ни оправдывали, как бы ни обвиняли - неминуемы вопросы: "Для чего".,. Ради чего"!. Зачем".,."

Или подчинись сильному, или восстань - и иди, обреченный на истребление... Понимая это, наверно, каждый должен был понимать и другое: необходим третий путь, на котором мог бы воскреснуть и погибающий, и погибший - путь личной неистребимости...

ГИНЕКОЛОГ

Он отказался стрелять в мятежных венгров. Его привезли в Мордовию с семью годами. А он и не жалел - долговязый, поджарый Николай. Работал в кочегарке на подвозке угля, а в каждую свободную минуту изучал - гинекологию. Нет, в институте он не учился, но так любил лту область медицинских знаний, что каждую копеечку берег - на специальную литературу "Книга - почтой".,

Над ним шутили, и он радовался и восклицал:

Да какой же я каратель, какой вояка! Я ж - гинеколог!

Мечтал когда-нибудь поступить в медицинский институт. Не знаю, сбылась ли .его мечта.

СУДЬБА

Еще я уже не встречал Иванова. Знаю кое-что лишь по достоверным рассказам.

На пересылке же свела его судьба с английским подданным, кажется, с морским офицером. Кое-как преодолели языковой барьер - Иванов говорил по-французски. Докалякались: англичанин взял все полотна Иванова - ясно было, что он скоренько и отправится в Англию. Так и случилось. И устроили выставку в Лондоне. Иванов-невольник обрел сенсационную известность. И тогда из "Комсомольской правды" в лагерь приехал корреспондент с предложением написать опровержение: мол, все буржуазная клевета... Он было и здесь начал торговаться, но тщетно. Так ничего и не написал...

А вот теперь я узнал: десятку свою Иванов отчалил, но после освобождения тотчас оказался в психбольнице - приспела такая мода. И даже такое передавали: не пытается из психушки и выбираться. Но это слова.

А был художник милостью Божьей, который мог бы украсить свое время.

ЖАЛОБЫ ГРЕКА

Высокий, худой, черноволосый, горбоносый грек с протяженным именем - звали его просто Пулос. Член греческой компартии, он бежал от черной хунты под руководящее крыло... И то, что нельзя там, позволительно здесь, - решил он и высказал открыто свои критические мнения. Его не терзали, не пытали, даже наручники не надевали: приговорили к трем годам и привезли в Мордовию.

И раскрылись глаза ребенка - ребенок изумился. Пулос энергично вскидывал руки и восклицал:

? Как это так! Коммунистические лагеря! - и хватался то за грудь, то за голову. - Нет, отсижу, уеду в Грецию - буду антикоммунистом! Буду ездить по Греции и рассказывать все! - И тотчас жалобно стонал Пулос: - Только не поверят...

? Пулос, а кто не поверит, ты их по этапу сюда - в Я вас! - и молодо гоготали.

ДИАЛОГ НА НАРАХ

? Ты за что"

? За язык.

? Ох-ох... Как и я: колхозную корову сукой обозвал!

? И сколько тебе за корову?

Червонец... Я, видишь ли, заодно и председателю сельсовета в ухо зазвездил, а он хилый - сотрясло.

? Ты хоть в ухо, а я и этого не сделал.

? А что"

? Да собрались в аудиторию "Не хлебом единым" обсуждать. Предложили высказаться. Я и высказал свое мнение - трояк.

Ништяк. Год прошел, еше два - на параше отсидеть можно.

- Да не в том дело. За что" Уж попасть, так хотя бы за дело... Сами же говорят-разоблачают, сами публикуют, сами мнение спрашивают - и сажают!

От чудак! На то ж и мнение пытают, чтоб посадить.

- Да...

? Вот те и му-да.

? Забрали, ну, думаю, так: погрозят пальцем да выгонят.

? Нет, а я думал - шлепнут.

? И все-таки не пойму, за что, ну, за что"

? За то - не ходи пузата. Без мыла побреешься - враз и поймешь... Председателей в колхозе почему часто меняли" Э, потому если колхозники невзлюбили, ему уж и работать нет мочи. Народ слушает, подчиняется, а он уже и работать не может. Менять надо: того сюда, этого гуда. Пока принюхиваются, узнают - время и идет. Так и наверху - тама. Но там меняться не хотят, мест мало.

Значит, профилактика?

- Топи котят, пока слепые... Вота тебя макнули - дружки твои на воле и припухнут, да и сам ты надуешься, но тихонький станешь, ручной, как кисуля.

- А если наоборот"

- Опять сюда.

? А ты давно сюда?

? Я-то" Седьмую Пасху.

ЗА ЧТО?

Большинство новобранцев восклицали: "Да за что"!?

? За то, что сер, - однажды определил Витя Сальников, тоже новобранец пятидесятых, но уже побывавший в бытовиках.

Ведь каждый помнил следовательские, судейские, прокурорские и адвокатские тирады: "враг народа", "махровый антисоветизм", "махровые контрреволюционеры".,.. И каждый сопоставлял эти звучные клейма с тем, что он совершил, в чем преступился, на чем споткнулся... И вновь звучал недоуменный или гневный вопрос: "За что!??

Я С ВАМИ

Лагерь бастовал: бескровно, бестолково, почти по-мальчишески, но бастовал - такое бескровье, бесспорно, возможно было лишь в 1957 году. А этапы шли и шли. Пересыльный бытовой лагерь был забит под завязку. Спали на улице вповалку.

С утра по зоне тянуло тухлятиной. В обед вдруг небывалое - мясные жирные щи. Но стоило ложку в рот - все обратно. Вонь и горечь. Некоторые все же пытались есть. И кто-то вытянул и* миски белого вареного червя.

Щи на повара - ну, пес!

? А я-то что" Мне дали - вари. Я сварил, - отговорился повар-бытовик.

Загудели, загудели - громче, громче: даешь начальника лагеря!

Собрались человек сто в штабной секции.

? Расходись!

? Давай начальника!

Убежал кнут на вахту за нарядом. Бытовики перетрухнули, наблюдают со стороны. Политические друг на друга поглядывают - стоят. И здесь же бывший преподаватель из ленинградского химико-технологического института - под шестьдесят, в очках, интеллигентный профессор.

? А вы шли бы отсюда, все может быть, - предложили ему. Он даже очки поправил:

? Нет, нет, я с вами...

Видимо, вот так же он сказал своим студентам - я с вами, когда развернулась политическая дискуссия. Он выступил с трибуны в поддержку студентов - арестовали, судили: три года.

НЕОФУТУРИСТЫ

Их было, кажется, четверо - неофутуристы-протестанты, студенты-филологи университета на Неве. Они читали Хлебникова и Волошина, раннего Заболоцкого и Мартынова и свои опусы. Выряжались в лапти и русские рубахи, перекинув через плечо бутыли с квасом, заявлялись в университет, откуда, ясно, их выпроваживали комсомольские активисты. И тогда они садились на лестницу парадного входа и попивали квасок. А то шли в гости к Вере Пановой - она и угостит, и закусить предложит, и посмеется, слушая новые дарования - очень уж хлебосольная хозяйка.

Если на студенческих собраниях все говорили "д,а", они - "нет", все "нет", они - "д,а". Так случилось и на ноябрьской демонстрации 1956 года. Они шли с квасом против течения, навстречу демонстрантам. На трибунах провозглашали: "Да здравствует советская власть!" - А они тотчас в несколько голосов кричали: "Без коммунистов!? Демонстранты отзывались: "Ура!? "Да здравствует КПСС!? А они: "Без Хрущева!".,..

Их арестовали сотрудники госбезопасности. В < Вечерке" появилась заметушка: разгневанные рабочие скрутили распоясавшихся хулиганов.

Миша Красильников прибыл в Потьму с четырьмя годами. Он и по зоне ходил гоголем - с красной деревянной ложкой в нагрудном кармане куртки. Он был заманчив, вокруг него вечно толклись новобранцы. Писал стихи, иногда читал вслух - вроде-

"Я не силен в гносеологии, - сказал мужик, снимая онучи".,..

БЕГУЩИЕ ПО ВОЛНАМ

Ах, как манили огни недосягаемого Нью-Йорка!

Он сел на прогулочный морской катер, и когда катер на развороте наиболее приблизился к американскому туристическому судну - он нырнул за борт и поплыл к американской плавучей земле. Уже слышал, как ему кричали: "Квикли! Квикли!? Уже видел, как навстречу бросали концы, он готов был даже схватиться за веревку, но подоспел патрульный катер, и бегущего по волнам без труда выловили багром.

В лагере Тарасевич уверял, что весь просчет был в том, что он не снял ботинки - бежать по волнам легче босому.

ОНА И ОН

Она писала на редкость черствые письма - он ласкал эти письма и берег.

Она откровенно писала о любовниках, даже жаловалась на них и советовалась, как ей в конкретном случае быть - он давал советы и писал, что любит ее.

Она заболела сомнительной болезнью, сообщила, что лежит в больнице и что позаботиться о ней некому - он собрал последние лагерные копейки и отослал ей.

? Дурак, - сказал сосед по вагонке.

? Но ведь я ее люблю, - пожаловался он.

ТИХИЕ ДУМЫ

Прозрение: нет, не может быть рая на земле! И все эти "по потребности", "по способности", "по труду" - политическая демагогия. Какой рай, если идет процесс разрушения природы! И чтобы иметь необходимый хлеб, необходимо трудиться и трудиться. Не избавиться от болезней, от страданий, не уйти от смерти - о каком же светлом будущем речь! И теория земного рая - ложь, гнуснейшая из всякой лжи... Вот и потребовалось уничтожить как можно больше людей, чтобы оставшихся сбить в кучу, в стадо - и заставить производить и воспитывать покорный скот, не требующий ничего, кроме существования.

Религия лжи. Мафия лжецов-эксплуататоров. И малая зона - модель, примерка для общей зоны. Главное - приучить к труду за мякину и обещания.

Я это понял в одиночной камере. Но еще долго не мог понять, а мы-то при чем...

" Мы-то за что - слепые мы... или обречены, неужто всем жить, а нам страдать и погибать в истреблении... это же ад, ад, но почему нам?!

И о. Иван молча подал мне Библию малоформатного издания - раскрытую, с о-> .еченным текстом, как бы говоря: вот, прочти, и ты долже! понять, а уж есчи не поймешь - не суди строго... И я взял и прочел, как отвергнувшим землю обетованную и возроптавшим на Бога, через Моисея и Аарона Господь сказал:

"В пустыне сей падут тела ваши, и все вы исчисленные, сколько вас числом, от двадцати лет и выше, hj орые роптали на Меня, не войдете в землю, на которой Я, подъ-емля руку мою, клялся поселить вас, кроме Халева, сына Иефонинина, и Иисуса, сына Навина.

Детей ваших, о которых вы говорили, что они достанутся в добычу врагам, Я введу туда, и они узнают землю, которую вы презрели; а ваши трупы падут в пустыне сей.

А сыны ваши будут кочевать в пустыне сорок лет, и будут нести наказание за блудодейство ваше, доколе не погибнут все тела ваши в пустыне.

По числу сорока дней, в которые вы осматривали землю, вы понесете наказание за грехи ваши сорок лет, год за день, дабы вы познали, что значит быть оставленным Мною.

Я, Господь, говорю, и так и сделаю со всем сим злым обществом, восставшим против Меня: в пустыне сей все они погибнут и перемрут". ("Числа", гл. 14, ст. 29? 35).

И я прочел, и записал, чтобы еще и еще прочесть, и задуматься, и подумать наедине с собой и понять глубин ный смысл, который выпирал из каждого слова...

Тогда я впервые столкнулся с библейским словом.

воля к

ИСТИНЕ

Как часто, просматривая выступления разных лет какого-нибудь литературного критика, видишь в них не тяжкий путь к зрелости, не внутреннее движение, но лишь готовность приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам в угоду среде или собственным амбициям. Что ж, к этому не привыкать. Тем большую ценность имеет для общественного развития та критика, мысль которой опирается на нравственный закон в душе. Тем удивительнее и отраднее прочитать, например, прозвучавшее в пору набирающего силу "застоя" высказывание Вадима Кожинова о высоком искусстве православной литургии, для которой и были построены древнерусские храмы, предназначенные "служить как бы тем телом, в котором осуществляется напряженная духовная жизнь". Или плохо услышанное тогда же предостережение критика от бездумного энтузиазма по поводу научно-технического прогресса. Едва ли не первым из критиков В. Кожи нов поставил вопрос о "техническом рае" как трагической для современной личности проблеме. Зная, как легко, в сущности, подтолкнуть обыденное сознание к неразличимости добра и зла, В. Кожинов подробно останавливается и убедительно развенчивает многие, создающиеся сейчас с особенно агрессивным напором мифы, как, скажем, миф о "г,уманисте? Бухарине. Критик выступает и против однозначной трактовки борьбы с "космополитизмом" в конце 40-х - начале 50-х годов, которая в тогдашней литературной критике (превозносившей конъюнктурные произведения, находящиеся за пределами литературы, и поносившей Достоевского, Тютчева) была не чем иным, как вульгар-нейшим извращением и дискредитацией патриотизма и заветов великих русских мыслителей и художников. Достаточно обратиться к журнальным подшивкам, чтобы убедиться в правоте критика и тогда, когда он анализирует развернувшуюся в конце 60-х травлю "р,усофилов", в которой согласно принимали участие два, казалось бы, антагониста - "прогресс ивный" "Новый мир"и "р,еакционный" "Октябрь". И совсем в ином свете видятся после этого сегодняшние попытки объявить, что причиной ухода Твардовского из журнала якобы было пресловутое "письмо одиннадцати".,

Оппоненты В. Кожинова! обычно пытаются внушить! читающей публике, что кри-1 тик, дескать, смотрит на литературный процесс исключительно сквозь призму! групповых пристрастий. Но если бы это было так, разве! стал бы он писать о сущест-| венных огрехах талантливо-! го романа С. Алексеева! "Слово"? Стал бы он в npo-i изведениях В. Пикуля видеть! преимущественно впечатления от беллетристики! прошлых времен"Но никому из оппонентов В. Кожи-: нова не интересна и не нужна его объективность. С. Чупринин, например, обнаруживает у него "волю к управлению литературным! процессом". Интересно, а какая "воля? диктовала С. . Чупринину не гнушаться откровенно пасквильными, можно сказать, шулерскими! приемами в его статье в] первом номере "Знамени" за этот год?

В наши дни, когда неполная гласность в средствах I массовой информации мощно "д,ополняется? полной! вседозволенностью высказываний и действий различ-1 пых хамелеонов, в том числе хамелеонов от литературы, когда борьба за умы и души приобретает особен-! но пошлые формы, когда! нам предлагают изучать! предшествующие десятилетия то "по Рыбакову", то! "по Шатрову", - критик! В. Кожинов стремится подключить сознание современного читателя к историче-1 скому бытию нации. Особенно важны в этом смысле] такие статьи, нак "И назовет меня всяк сущий в ней' язык...л" и "Правда и истина". Разумеется, у Вадима Кожинова есть воля. Только I воля эта - к истине. И надо] думать, что воли к истине| у критика достанет и впредь.

М. ЛИДИНА

Кожинов В. В. СТАТЬИ о| СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. - М.: Сов. Россия, | 1990.

ПОЗНАВАЯ ДРУГИХ

.Заманчива, не правда ли, перспектива узнать о фран-j цуэах все, прочитав сравнительно небольшую книгу! английского историка Теодора Зэлдина. Особенно] сейчас, когда постоянно рас-j ширяются советско-французские отношения и обе! стороны стремятся выяснить! как можно больше друг о друге. Мало, очень мало] информации о Франции (и не только Франции) получают советские читатели.

И если о самой стране и некоторых сторонах ее жизни можно прочитать в газетах, то о французах большинство из нас мало что знает. Но теперь, с выходом книги "Все о французах", появляется такая возможность, так как предметом исследования ее автора является француз, каждый как бы в отдельности, его стиль жизни, привычки, вкусы и т. д. Однако метод познания национального характера нетипичен и не строится на анализе культуры и общества Франции. Зэлдин пишет о реальных людях, различных сторонах их жизни - о семье, работе, религии, образовании, "правящей злите" и рабочих и о многом другом. Знание французов имеет еще более важное значение потому что, по мнению автора, "познавая французов, мы что-то узнаем о самих себе".,

Читая книгу, вы не найдете в ней портрета "типичного француза", так как автор считает нелепым представление о том, что француза можно охарактеризовать одной фразой или метким выражением. Но герои Зэлдина высказываются на страницах книги просто и откровенно. Их рассказы, вместе с рассуждениями автора, подталкивают к выработке собственного представления о французской нации, к ломке стереотипов, не позволяющих иностранцу узнать подлинного француза. Оказывается, и сами французы испытывают огромные трудности в объяснении своего характера. Им тоже мешают устойчивые стереотипы. Неужели постоянно будет существовать противоречие между тем, что французы думают о себе сами, и тем, что думают о них другие? Несмотря на то, что автор всю свою сознательную жизнь изучал французов, он не осмеливается утверждать, что может правильно ответить на этот вопрос.

Людмила ЖУКОВА

Зэпдин Т. ВСЕ О ФРАНЦУЗАХ. - М.: Прогресс, 1989. - 440 с.

ПОЭТ МАНСИ

тивег гииан Шесталов в Ленинграде, книга его написана на русском, лишь стихи переведены с языка манси, причем - очень удачно. А читаешь ее - и попадешь в край Белых Журавлей с его древними мифами, неповторимыми сказками, добрыми Духами. Здесь, в тайге, живут манси - немногочисленный, увы, народ российского Севера. Горько сознавать, что роскошная когда-то природа требует исцеления. Помощи людской ждут и животные. Да и сами манси - потомки мифического Ну-ми-торума, которого и поныне зовут верхним небом, верхним богом, нуждаются в более добром отношении. Обо всем этом ярко, образно, поэтично, искусно вплетая стихи в ткань прозаического повествования, рассказывает крупный поэт и прозаик России и истовый певец манси Ю. Шесталов. Читая мастерски описанные обрядовые ритуалы северян, понимаешь, что автор досконально знаком с философией, бытом, нравами, древней историей родного народа.

Прекрасно выписаны герои этих небольших новелл, составляющих роман-сказание "Огонь исцеления". Знахарка Алыэква - представительница одного из традиционных занятий манси, врачующая ближних, - вызывает искренние симпатии.

Среди героев новелл, и это понятно, множество животных, которые играют в мансийской мифологии и фольклоре исключительную роль. Мы встречаемся и с Вороном, и с Когтистым мужиком (медведем). И, конечно же, благостный сим* вол маленького, но духовно богатого народа - Белый Журавль - на почетном месте. С любовью и гордостью, неоднократно обращается к этому образу Ю. Шесталов. "Журавль - птица редкая, как манси"," замечает автор. Большая ценность романа еще и в том, что он создан истинным сыном вскормившей его родной земли. Тесно переплетены мифы с реальными событиями, а ритмичные засадочные стихи (признаться, без которых речь героев сказания просто немыслима) - с заклинаниями шаманов. Но книга-то социальна! Прославляя и защищая свой настрадавшийся народ, писатель делает то же благородное дело, что и другой яркий человек - народный депутат СССР Е. Гаер - стойкая защитница малых народностей Севера. Именно к их нуждам, тяжелым проблемам обращается, пусть медленно, внимание и органов власти, и общественности, да и литераторов. Своим честным пером лауреат Государственной премии РСФСР, талантливый мастер слова Ю- Шесталов работает на перестройку. И небезуспешно.

Л. НИКОЛАЕВА

ШЕСТАЛОВ Ю. ОГОНЬ ИСЦЕЛЕНИЯ. Роман-сказание. - Л.: Лениэдат, 1989.

Стихи. Рассказ. Портрет,

АНАТОЛИЙ ЕЛ

КОЛЧАКОВНА

Десять лет назад в издательстве "Московский рабочий" вышла последняя - посмертная - книга Анатолия Елкииа "Арбатская повесть". Это одна из самых увлекательны" книг советской ма-ринмстики. В основе ее лежит многолетний писательский поиск причин таинственной гибели лннкора "Императрица Мария? 1916 году. Повесть, где, по определению автора, "неожиданно переплетаются и сталкиваются судьбы линейного корабля "Императрица Мария", советских писателей, праправнучки Кузьмы Минина, инженера Романова, Григория Распутина, художника Виктора Бибикова, боксера Николая Королева, чекиста Александра Лукина, академика Крылова, графини Капнист н некоторых других людей".,

Вот по этим "д,ругим людям" и прошлись цензорские ножницы, отделяя ?чистых" от "нечистых", подправляя историю в угоду тем, кто обносил ее "белые пятна" колючей проволокой запретов. Вмешаться, отстоять выброшенные страницы Анатолий Елкнн уже не мог, его к тому времени не было в живых. По счастью, Маргарита Викторовна Елнмна, вдова писателя, сохранила верстку "Арбатской повести" в ее первоначальном виде. С ее любезного разрешения изъятые страницы впервые увидят свет, и, мы надеемся.

войдут в новое издание повести, которая давно стала библиографической редкостью и ждет своего издательского повторения.

Эта публикация, как мне думается, должна заинтересовать читателей "Слова" еще и потому, что опубликованной номере седьмом отрывке из повести Владимира Максимова "Заглянуть в бездну" речь шла как раз об этой "вдове Колчака" - Анне Васильевне Тимиревой. Так что перед читателем - продолжение ее судьбы, вернее, чем она завершилась в тяжкое время и для любви, и для жизни.

НИКОЛАЙ ЧЕРКАШИН

В те дни юбилейных торжеств Мария Ростиславовна и сдержала свое обещание - познакомить меня с вдовой. Колчака.

Анна Васильевна Тимирева, по причинам понятным и объяснимым, долго не шла на эту встречу.

Но характера у Капнист хватало, и Анна Васильевна наконец сдалась.

? Сегодня ровно в четыре, - сообщила мне по телефону Мария Ростиславовна. - И не опаздывайте. Анна Васильевна - человек пунктуальный...

Я приехал за час до назначенного срока, так еще и не веря в реальность предполагаемой встречи. Нашел на Плющихе мрачный старый дом с рифленым сводом арки, зашел во двор, где ребята играли в снежки... Но вот из стремительно подлетевшего такси выскочила улыбающаяся Мария Ростиславовна.

Входим в прихожую, до потолка заваленную книгами. Они везде - на полках, тумбочках, этажерках, стеллажах.

Через проем двери вижу сидящую за столом седую невысокую женщину. Близорукие, сухие глаза.

? Скажите откровенно, для какой цели вы беседуете со мной" Что вас интересует" Вы же прекрасно понимаете, что мои оценки будут носить и носят понятный личностный характер.

В таких случаях нужно идти в открытую: историк не может добывать материал этически несостоятельными методами. В гражданскую мой отец был комиссаром, и не было для него, как и для миллионов вставших под знамена, революции, более ненавистного имени, чем Колчак.

Время не делает черное белым, и не нужно здесь ни хитрить, ни притворяться. Но не только право, но и долг литературы, как искусства, изображать любую историческую фигуру не однолинейно, а многогранно, во всей сложности личности и характера человека.

Положение мое было не из простых, и я отлично понимал это, излагая Анне Васильевне все эти обстоятельства и пояснив, что цель моего визита - не "болевые точки", а попытка выяснить, поскольку это необходимо для книги, точку зрения Колчака, как командующего Черноморским флотом, на все произошедшее с "Императрицей Марией".,

Разговор разворачивался не сразу и не вдруг: контакт наладился примерно через полчаса.

Я рассматривал фотографии Колчака, листал его письма.

Небольшая комнатка на первом этаже хмурого, скорее петербургского, чем московского, дома, сфокусировала непростую и нелегкую жизнь ее хозяйки: прихожая, забитая книгами, бюст отца - бывшего директора Московской консерватории - на стеллаже, пожелтевшие фотографии 1910"1917 годов. Вот сама Анна Васильевна - женщина ослепительной красоты и изящества. Снято в Гельсингфорсе в 1914 году. Колчак, только что вернувшийся с поисков пропавшей в Арктике экспедиции Толля. Он же - с вицеадмиральскими погонами, в пору командования Черноморским флотом...

Анна Васильевна Тимирева, урожденная Сафонова," дочь Василия Ильича Сафонова (1852"1918), который был известен в истории русской культуры как "выдающийся пианист, педагог, дирижер, один из директоров и инициатор постройки нового здания Московской консерватории". Историки искусств пишут, что он "оставил яркий след в истории не только русской, но и мировой музыкальной культуры. Его многообразная, кипучая просветительская и организаторская деятельность до 1905 года развивалась по преимуществу в Петербурге, Москве и на периферии, после 1905 года - главным образом за рубежом: в странах Восточной и Западной Европы, в Америке, где он в 1906"1909 годах был директором Нью-Йоркской консерватории и дирижером филармонии.

Значение созданной им системы музыкального профессионального образования и влияние его педагогической школы явно ощущаются и в наши дни".,

Петр Ильич Чайковский приглашал его в Московскую консерваторию. Ему содействуют и помогают С. Танеев. А. Гольденвейзер, С. Рахманинов, А. Скрябин, Н Рим-ский-Корсаков, М. Ипполитов-Иванов, А. Аренский, А. Дворжак, К. Сен-Санс, А. Нежданова, Л. Собинов, Ф. Шаляпин, К. Станиславский, Р. Глиэр, А. Глазунов...

"Сафоновская" страница - одна из ярчайших в истории Московской консерватории.

Во всяком случае, детство Анны Васильевны осенено великими и громкими именами.

? Кажется, все это приснилось. А ведь это было, - раздумчиво говорит она.

Родилась Анна Васильевна в Кисловодске. А детство ее прошло в Москве. В здании консерватории. Из молодой девушки очень скоро сформировалась светская дама. Жена адмирала, тогда еще капитана 1-го ранга, Тимирева. Колчака она впервые увидела в Гельсингфорсе на вокзале. Восторженные флотские ддмы зашушукались: "Смотрите, смотрите - Колчак - Полярный!.."

По перрону, ссутулившись, шел высокий моряк.

Друг Макарова и Нансена, организатор экспедиции по поискам экспедиции Толля, известный полярный исследователь, храбрый офицер... Колчак был в зените славы.

Знакомство состоялось на званом обеде.

В нашу историографию еще только начинает вводиться ценный исторический документ - дневниковые записи вице-адмирала Колчака, охватывающие период с февраля 1917-го по март 1918 года. (Звание адмирала Колчак получил из рук так называемого омского правительства указом от 18 ноября 1918 г.)

История этих двух тетрадей, содержащих 243 страницы убористого текста, - сама по себе фабула остросюжетного романа. Исследователь Б. Ф. Федотов в "Историческом журнале" восстановил сложный путь, пройденный этим документом, прежде чем он смог стать достоянием науки:

"В январе 1920 г. когда вопрос о выдаче "верховного правителя? Иркутскому политцентру был предрешен, Колчак передал их полковнику А. Апушкину, предоста-

Десять лет назад издательстве "Московский рабочий" вышла последняя - посмертная - книга Анатолия Елкина "Арбатская повесть". Это одна из самых увлекательных книг советской ма-ринистикн. В основе ее лежит многолетний писательский поиск причин таинственной гибели линкора "Императрица Мария" в 1916 году. Повесть, где, по определению автора, "неожиданно переплетаются и сталкиваются судьбы линейного корабля "Императрица Марна", советских писателей, праправнучки Кузьмы Минина, инженера Романова, Григория Распутина, художника Виктора Бибикова, боксера Николая Королева, чекиста Александра Лукина, академика Крылова, графини Капнист и некоторых других людей".,

Вот по этим "д,ругим людям" и прошлись цензорские ножницы, отделяя ?чистых" от "нечистых", подправляя историю в угоду тем, кто обносил ее "белые пятна" колючей проволокой запретов. Вмешаться, отстоять выброшенные страницы Анатолий Елкин уже не мог, его к тому времени не было в живых. По счастью, Маргарита Викторовна Елкина, вдов* писателя, сохранила верстку "Арбатской повести" в ее первоначальном виде. С ее любезного разрешения изъятые страницы впервые увидят свет, и, мы надеемся.

ойдут в новое издание повести, которая давно стала библиографической редкостью и ждет своего издательского повторения.

Эта публикация, как мне думается, должна заинтересовать читателей "Слова" еще н потому, что в опубликованной в номере седьмом отрывке из повести Владимира Максимова "Заглянуть в бездну" речь шла как раз об этой "вдове Колчака" - Анне Васильевне Тнмиревой. Так что перед читателем - продолжение ее судьбы, вернее, чем она завершилась в тяжкое время и для любви, и для жизни.

НИКОЛАЙ ЧЕРКАШИН

3

а а з

о к

2 v©

В те дни юбилейных торжеств Мария Ростиславовна и сдержала свое обещание - познакомить меня с вдовой. Колчака.

Анна Васильевна Тимирева, по причинам понятным и объяснимым, долго не шла на эту встречу.

Но характера у Капнист хватало, и Анна Васильевна наконец сдалась.

? Сегодня ровно в четыре, - сообщила мне по телефону Мария Ростиславовна. - И не опаздывайте. Анна Васильевна - человек пунктуальный...

Я приехал за час до назначенного срока, так еще и не веря в реальность предполагаемой встречи. Нашел на Плющихе мрачный старый дом с рифленым сводом арки, зашел во двор, где ребята играли в снежки... Но вот из стремительно подлетевшего такси выскочила улыбающаяся Мария Ростиславовна.

Входим в прихожую, до потолка заваленную книгами. Они везде - на полках, тумбочках, этажерках, стеллажах.

Через проем двери вижу сидящую за столом седую невысокую женщину. Близорукие, сухие глаза.

? Скажите откровенно, для какой цели вы беседуете со мной" Что вас интересует" Вы же прекрасно понимаете, что мои оценки будут носить и носят понятный личностный характер.

В таких -случаях нужно идти в открытую: историк не может добывать материал этически несостоятельными методами. В гражданскую мой отец был комиссаром, и не было для него, как и для миллионов вставших под знамена, революции, более ненавистного имени, чем Колчак.

Время не делает черное белым, и не нужно здесь ни хитрить, ни притворяться. Но не только право, но и долг литературы, как искусства, изображать любую историческую фигуру не однолинейно, а многогранно, во всей сложности личности и характера человека.

Положение мое было не из простых, и я отлично понимал это, излагая Анне Васильевне все эти обстоятельства и пояснив, что цель моего визита - не "болевые точки", а попытка выяснить, поскольку это необходимо для книги, точку зрения Колчака, как командующего Черноморским флотом, на все произошедшее с "Императрицей Марией".,

Разговор разворачивался не сразу и не вдруг: контакт наладился примерно через полчаса.

Я рассматривал фотографии Колчака, листал его письма.

Небольшая комнатка на первом этаже хмурого, скорее петербургского, чем московского, дома, сфокусировала непростую и нелегкую жизнь ее хозяйки: прихожая, забитая книгами, бюст отца - бывшего директора Московской консерватории - на стеллаже, пожелтевшие фотографии 1910"1917 годов. Вот сама Анна Васильевна - женщина ослепительной красоты и изящества. Снято в Гельсингфорсе в 1914 году. Колчак, только что вернувшийся с поисков пропавшей в Арктике экспедиции Толля. Он же - с вицеадмиральскими погонами, в пору командования Черноморским флотом...

Анна Васильевна Тимирева, урожденная Сафонова," дочь Василия Ильича Сафонова (1852"1918), который был известен в истории русской культуры как "выдающийся пианист, педагог, дирижер, один из директоров и инициатор постройки нового здания Московской консерватории". Историки искусств пишут, что он "оставил яркий след в истории не только русской, но и мировой музыкальной культуры. Его многообразная, кипучая просветительская и организаторская деятельность до 1905 года развивалась по преимуществу в Петербурге, Москве и на периферии, после 1905 года - главным образом за рубежом: в странах Восточной и Западной Европы, в Америке, где он в 1906"1909 годах был директором Нью-Йоркской консерватории и дирижером филармонии.

Значение созданной им системы музыкального профессионального образования и влияние его педагогической школы явно ощущаются и в наши дни".,

Петр Ильич Чайковский приглашал его в Московскую консерваторию. Ему содействуют и помогают С. Танеев, А. Гольденвейзер, С. Рахманинов, А. Скрябин, Н. Рим-ский-Корсаков, М. Ипполитов-Иванов, А. Аренский, А. Дворжак, К. Сен-Санс, А. Нежданова, Л. Собинов, Ф. Шаляпин, К. Станиславский, Р. Глиэр, А. Глазунов...

"Сафоновская" страница - одна из ярчайших в истории Московской консерватории.

Во всяком случае, детство Анны Васильевны осенено великими и громкими именами.

? Кажется, все это приснилось. А ведь это было, - раздумчиво говорит она.

Родилась Анна Васильевна в Кисловодске. А детство ее прошло в Москве. В здании консерватории. Из молодой девушки очень скоро сформировалась светская дама. Жена адмирала, тогда еще капитана 1-го ранга, Тимирева. Колчака она впервые увидела в Гельсингфорсе на вокзале. Восторженные флотские дамы зашушукались: "Смотрите, смотрите - Колчак - Полярный!.."

По перрону, ссутулившись, шел высокий моряк.

Друг Макарова и Нансена, организатор экспедиции по поискам экспедиции Толля, известный полярный исследователь, храбрый офицер... Колчак был в зените славы.

Знакомство состоялось на званом обеде.

В нашу историографию еще только начинает вводиться ценный исторический документ - дневниковые записи вице-адмирала Колчака, охватывающие период с февраля 1917-го по март 1918 года. (Звание адмирала Колчак получил из рук так называемого омского правительства указом от 18 ноября 1918 г.)

История этих двух тетрадей, содержащих 243 страницы убористого текста, - сама по себе фабула остросюжетного романа. Исследователь Б. Ф. Федотов в "Историческом журнале" восстановил сложный путь, пройденный этим документом, прежде чем он смог стать достоянием науки:

"В январе 1920 г. когда вопрос о выдаче "верховного правителя? Иркутскому политцентру был предрешен, Колчак передал их полковнику А. Апушкину, предоста-

вив ему право распорядиться ими по своему усмотрению. Апушкин продал рукопись в 1927 г. за 150 долларов так называемому Русскому заграничному историческому архиву, находившемуся в Чехословакии. Незадолго до того жена Колчака, С. Колчак, пыталась было оспорить право Лпушкина на рукопись, но доказательств своей правоты в третейский суд она не представила. В 1945 г. тетради Колчака вместе с другими материалами, переданными в дар Академии наук СССР правительством Чехословацкой республики, поступили в Государственный архивный фонд СССР? (Б. Ф. Федотов. О малоизвестных источниках периода гражданской войны и интервенции).

Дневники А. В. Колчака написаны в форме писем к А. В. Тимиревой. Очевидно, что к человеку незнакомому или даже не очень близкому в эпистолярном жанре не обращаются. Б. Ф. Федотов между тем характеризует дневники таким образом:

"Свои записи Колчак вел в эпистолярной форме. Это заурядные по своим мыслям и стилю частные письма, адресованные преимущественно некой А. В. Тимиревой, которые, однако, Колчак и не думал посылать. Последнее обстоятельство дает основание условно относить их к категории "д,невника". При источниковедческой оценке записей приходится учитывать, что они адресовались, как правило, конкретному лицу, к которому Колчак был неравнодушен. Должны быть приняты во внимание и личные качества автора, не отличавшегося недостатком ни честолюбия, ни упорства при достижении своих целей. Все это, вместе взятое, не могло не наложить на содержание записей сугубо личный отпечаток".,

Таким образом, создается вообще весьма смутное и нереальное представление об этой женщине и о ее роли в жизни Колчака. Тем более что Б. Ф. Федотов почему-то решил повторить, не отнесясь к ней критически, собственно, ту неправду, которую сказал Колчак на допросах. "А. В. Тимирева (урожденная Сафонова) до Октябрьской революции проживала в Ревеле и Петрограде, - пишет Б. Ф. Федотов, - с конца 1918 г. - переводчица отдела печати при управлении делами "Совета Министров" и "Верховного Правительства" в Омске".,

Между тем свидетельства А. В. Тимиревой чрезвычайно ценны. Она была гражданской женой А. В. Колчака, прошла с ним весь путь после появления его в России и находилась при адмирале до последней его минуты, еще оставалась некоторое время в иркутской тюрьме и после его расстрела.

В августе 1917 года Колчак и Тимирева расстались, чтобы вновь встретиться уже в Харбине. Но это случилось несколько позднее. А пока... Пока шел 1918-й. Муж Анны Васильевны, адмирал Тимирев, был уже в отставке. Но весной 1918-го ему предложили поехать во Владивосток. "Для ликвидации военного имущества". Обстановка в пути была тревожной. Старая Россия разваливалась. В Сибири формировались чехословацкие легионы.

В Хабаровске поезд стоял долго. Ехавшая в купе с Тимиревыми девушка предложила осмотреть город.

На центральной улице Анна Васильевна лицом к лицу столкнулась со знакомым по Ревелю морским офицером.

? Откуда вы здесь" Что делаете?

? Пробираюсь в Харбин. Там - Колчак... Нужно все начинать заново...

Во Владивостоке она не выдержала: пошла к английскому консулу и попросила переслать письмо Колчаку. Они встретились.

Через несколько дней они оказались с Колчаком в Японии. Анна Васильевна поселилась в Токио. В гостинице.

С начала июля 1918 года она стала фактически женой Колчака. В Сибирь Колчак отправился один, попросив задержаться ее ("пока все образуется?) в Японии. В конце ноября 1918 года она приехала в Омск. Поселились они на набережной Иртыша...

Начался период колчаковщины.

Понимала ли она, с кем находится рядом?

Сейчас трудно на это ответить с полной очевидностью. Тем более что тогда "светские" интересы преобладали, судя по всему, у нее над всеми другими.

И вот - крах. Расспрашиваю подробности.

? О том, что Колчака арестуют, нам сообщили минут за двадцать до этой акции. Александр Васильевич обнял меня и строго сказал: "Сейчас нет времени на споры и разговоры. Немедленно покидай поезд и уходи".,

Я возразила решительно: "Мы ехали вместе, судьбу делили вместе. И я никуда не пойду". Через полчаса за нами пришли... И - новые детали:

? Я находилась в одиннадцатом корпусе иркутской тюрьмы. В одной камере с Гришиной-Алмазовой, женой министра финансов. С Колчаком нам разрешали иногда совместные прогулки. Три недели каждый день шли допросы. С нами работали председатель ЧК Чудновский и следователь Алексеевский. Все допросы стенографировались.

" Меня в тюрьме никто не держал, - продолжает Анна Васильевна. - Наоборот, несколько раз предлагали отправиться на все четыре стороны. Я отказалась. Мне было все равно, что со мной случится. О бегстве за границу я и не помышляла. Гришина - та быстро оказалась за кордоном. Даже выпустила там какую-то книжонку "об ужасах в советских тюрьмах". Но все это беспардонная чепуха. Обращение с нами было в высшей степени предупредительное.

В ноябре я вышла за ворота тюрьмы.

Нужно было начинать жизнь заново. Все - с нуля. С переоценки и переосмысления и прошлого, и настоящего, и будущего.

А вот и главное, ради чего я искал этой встречи. Весь внутренне напрягся, задаю вопрос:

" Что он думал о причинах гибели "Императрицы Марии"?

? Александр Васильевич много размышлял об этом. И даже не раз возвращался к взрыву в письмах ко мне. Колчак не верил ни в несчастный случай, ни в самозагорание пороха. Помнится, он тщательно анализировал схожесть катастроф "Императрицы Марии" и других кораблей и всегда приходил к выводу: "Нет, это не может быть случайностью. Здесь не обошлось без рук немцев... Доказать это я документально сейчас не могу, но уверен, в будущем доказательства появятся".,

О дальнейшей судьбе героини "Арбатской повести" я узнал из беседы с ярославским протоиреем на покое отцом Борисом, Борисом Георгиевичем Старком. В 1961 году он окормлял приход в Рыбинске. Однажды, когда после богослужения все прихожане разошлись, он заметил немолодую, со вкусом одетую женщину. Она ставила свечи у образов. Лицо ее показалось Старку знакомым. Разговорились. Выяснилось, что женщина хорошо знала мать Бориса Георгиевича, урожденную Разво-зову. В памяти семилетнего мальчика осталась молодая красивая женщина, которую он часто видел в гостях у бабушки. Про нее говорили, что она одна из самых красивых женщин Москвы...

Отец Борис, не доверяя детской памяти, осторожно спросил собеседницу:

? Простите, а не знавали ли вы некую Анну Васильевну Тимиреву?

Женщина невесело усмехнулась:

? Я и есть Анна Васильевна...

В Рыбинске Тимирева осела после сталинских лагерей, где она отбывала свой срок вовсе даже не за "связь с Колчаком", а по какому-то совершенно абсурдному обвинению. В тихом волжском городке она зарабатывала на жизнь тем, что консультировала костюмеров местного драмтеатра, как шить и носить наряды великосветских дам - героинь классических пьес. Потом ей разрешили поселиться в Москве, но в Рыбинск она приезжала по старой памяти. Зашла в церковь и. встретила... мальчика Борю из семьи адмиралов Развозова и Старка, отца Бориса в пышном священническом одеянии, который не так давно вернулся из эмиграции, из Парижа... Им было о чем поговорить.

Публикация М. В. ЕЛКИ НОЙ

Адмирал Колчак. Фото на стр. 79. Из фондов объединения "Путь". Публикуется впервые.

ВЯЧЕСЛАВ МАРЧЕНКО

ПОМИНОВЕНИЕ

Хоронили Лидию Ивановну теплым апрельским днем.

Лежала она в гробу маленькая, с обострившимся носом и запавшими восковыми щеками, отчужденная ото всех и ко всему равнодушная. Последнее время она часто болела, вернее даже - не вылезала из болезней, которые цеплялись к ней, словно репья, не успевала она освободиться от одной, как тут же цеплялась другая, и задолго до ее кончины стало ясно, что ей от них уже не избавиться.

? А хоть бы и умереть, - говорила она своим ровным, немного скрипучим голосом. - Что так нехорошо, что так плохо.

Она начала угасать давно, но пока был жив муж Петр Александрович, словно бы отодвигала от себя кончину, живя в заботах о нем, а он часто прихварывал, хотя и бодрился, и она знала это, но старалась не показать, что обо всем догадывается, стараясь продлить его дни. Он скончался внезапно. Сидел на кухне за столом, завтракал, когда позвонили и сказали, что его друг на рассвете отдал Богу душу. Петр Александрович успел поставить чашку на стол, протянул было руку за нитроглицерином и, отвалясь к стене, начал остывать.

Лидия Ивановна почти не плакала над ним, приняв, видимо, его смерть как большую, но в общем-то естественную беду, о которой хотя раньше и не говорили, но знали, что рано или поздно она грянет. Она как бы отделила свой внутренний мир от всего остального, сосредоточившись только на том, что сбереглось в ее памяти, и жила одними воспоминаниями, занимаясь делами земными по привычке. Она была из краснокосыночниц, но к верующим относилась с мягким снисхождением, как к детям, которые сами не знают, что делают, но Бога никогда не хулила, полагая, наверное, что это могло оскорбить память. Иногда мне по едва уловимым, а вернее все-таки по почти неуловимым признакам казалось, что она исподволь возвращалась к Богу. Спросил я ее за полгода до кончины:

? Лидия Ивановна, а вам никогда не хотелось сходить исповедоваться? Или, скажем, хотя бы постоять в притворе во время заутрени"

? Ты наговоришь, - сказала она мне немного, равнодушно. - Что бы исповедоваться, надо верить, а без веры - как исповедуешься?

? Без веры - понятное дело - исповедоваться, только лгать. Но ведь...

? Не-не, - сказала она быстро, даже торопливо, видимо, поняв мою мысль и не желая, чтобы я завершил ее вслух. - Я ведь с Петром Александровичем могу беседовать и без посредства...

Не желая ее обидеть, я тем не менее усомнился:

? Это как же?

? А очень просто, - сказала она. - Проснусь ночью - тишина в доме, как в склепе. Может, только какой полуночник далеко-далеко наяривает свой рок... А так тихо. По потолку и по стенам бродят серые тени, знаешь - впечатляет. Вот тут я с ним и поговорю.

? А за душу при этом не хватает"

? Не-е, - сказала она печально. - Светло бывает... И радостно. Говорю с ним и говорю и наговориться не могу. Мы ведь, оказывается, много чего с ним не переговорили. "Господи, - подумаю, - и это не вспомнили, и это забыли". А как светать начнет, так сразу все и пропадает. Вот тогда пусто становится. - Она помолчала. - Я ведь жить не хочу.

? А сыновья" - спросил я. - А внуки" Она молчала долго.

? У них своя жизнь. Им меня не понять. Живут вроде бы бок о бок, а все будто врозь. А мы с Петей

В. Марченко публиковался в нашем журнале в - 5/ 1989 г. и в - 2/1990 г.

прожили одну жизнь на двоих. Так чего же мне теперь доживать ее одной.

Это была ее правда, и она в отличие от многих из нас никому ее не навязывала, как завалящий товар в придачу к дефициту, жила ею и ею же проверяла свою жизнь. Не помню случая, чтобы она солгала или ради красного словца сказала заведомую неправду. За это, собственно, мы ее и уважали, правда, делали это как само собой разумеющееся, не вникая в то, что побуждает ее поступать только по правде, хотя это чаще всего приводило ко многим, скажем половчее, житейским неудобствам.

Иногда я говорил ей:

" Что вам, больше других надо... Она жалконько улыбалась.

? Иначе-то ведь я и не умею.

Она на самом деле не умела жить двойной жизнью, ловчение, умение выйти сухой из воды претили ей, и она, фигурально выражаясь, умудрялась замочить себе подол там, где молодые и более, что ли, умелые ухитрялись пройти по житейской грязи, как посуху, не замечая, впрочем, при этом и самой грязи. Она смотрела на них с печальным удивлением и только говорила:

? Надо же... А я всю жизнь думала, что так нельзя.

Нельзя - не было для нее запретом или ограничением. Нельзя - являлось нормой ее поведения: нельзя лгать, нельзя ловчить, нельзя... да, господи же, эти запреты были теми самыми столпами, на которых извечно держалось человеческое общество. Смерть словно бы освободила ее от всех запретов: все промежуточные категории добра и зла отошли в небытие, оставив место только жизни и смерти, но Лидия Ивановна была уже там, как бы сразу разрешив все свои заботы, а мы оставались со своими большими и малыми делами здесь, негромко переговариваясь о вещах весьма посторонних, никакого отношения не имеющих к покойной, припоминая то одну частную подробность, то другую, словно на ощупь пересчитывали в карманах мелочишку.

День стоял теплый и ласковый, до этого все шли дожди и даже подваливал снежок, а накануне небо распахнулось, пропустив солнце, которое тут же начало плавить слежавшиеся грязные сугробы, и зазвенели ручьи, выскользнувшие из-под спуда, словно ртуть. Ручьев было много и на Троекуровеком кладбище, черные деревья едва шевелились и отряхивали с ветвей последнюю влагу, и все вокруг шепталось, подрагивало, двигалось, сверкая на солнце и радуясь теплу, которое наплывало волнами и застревало в кустах. Радость бытия ощущалась во всем, и все говорило о необоримости жизни, только скорбный лик Лидии Ивановны, обострившийся, с глубоко запавшими глазницами, как бы напоминал о бренности и скоротечности пребывания в этой юдоли всего, что в эти минуты шепталось между собой и радовалось.

Народу возле раскрытой могилы, которую вырыли в оградке рядом с Петром Александровичем, собралось много и каждый принес с собою цветы. В руках они еще казались живыми, но лишь только ложились в гроб, тотчас же теряли свой радостный блеск, словно бы блекли на глазах и умирали. "Нет, - думал я, - как бы ни была естественной смерть, она всегда в нашем сознании останется противоестественной. Очевидная нелепость: противоестественное естество".,

Возле меня оказался Николай Васильевич, в недавнем прошлом большой человек, бывший одно время Петра Александровича и моим начальником, а с Петром Александровичем он еще и дружил. Николай Васильевич все время жался в своем пальтишке и словно бы испуганно поглядывал по сторонам. Чего уж было озираться, если стояли вокруг под черными соснами черные кресты и голубели оградки, порыжевшие с приходом весны от ржавчины. Николай Васильевич был туговат на ухо - воевал в противотанковой артиллерии - и носил в ухе микрофончик. Непосвященный мог подумать, что Николай Васильевич заткнул ухо несвежей желтоватой ваткой, как бы оберегая его от сырости. Он повернулся ко мне и о чем-то спросил, и я, занятый своими мыслями, машинально сказал:

? Противоестественное естество.

" Что-что" - переспросил Николай Васильевич, вытягиваясь, как бы пытаясь вылезти из пальто.

? А вот то самое, - сказал я, - что сейчас мы вернемся, сядем за их стол, на их стулья, станем есть и пить из их посуды, говорить о них, но самих-то их уже нет. Вот в чем великая штука жизни: все осталось, а их нет.

? Ах да, ну, конечно, - нехотя согласился Николай Васильевич, пряча шею в воротник пальто. - Да ведь это же поминки. Как же без этого, а? Нам без этого никак нельзя.

Я говорил не о том, естественно, да и он сказал о своем, и у нас получился не разговор, а черт знает что, но ведь по существу мы и не хотели ни о чем говорить, а только сделали вид, будто поговорили.

Могильщики стояли поодаль, курили и равнодушно перебрасывались словами. Им хорошо заплатили, и поэтому они не поторапливали, давая возможность нам попрощаться неспешно.

Слов не говорили, стояли вокруг гроба молча, уже и не вспоминали ничего, просто понимали, что вместе с Лидией Ивановной сейчас уйдет и частица нашего бытия: чего-то мы недодали, что-то сами недополучили, словно бы жили, репетируя свои отношения, думая о добре и тут же забывая об этом самом добре. "А Лидия Ивановна, кажется, была другой, - подумал я. - Господи, а какой же? Хорошей" Плохой" Она умела слушать, - опять подумал я. - Господи, как она умела слушать. Долго, терпеливо, как умели это делать только священники. Но священники общались с Богом, то есть с вечностью. Им спешить было некуда и незачем. Интересно все-таки, а был ли Бог у Лидии Ивановны" Был или не было"?

К ним - даже после кончины Петра Александровича я не мыслил Лидию Ивановну без него - всегда можно было заглянуть на огонек. Они никогда не гневались, даже не было случая, чтобы повысили голос, видимо, раз и навсегда положив для себя, что если в дверь позвонили после полуночи, значит у человека появилась потребность выговориться, и по позднему времени сооружался чаек и начиналась беседа, долгая и бессвязная, но полная значения - после нее на душе всегда легчало.

Будучи еще отроком несмышлейным, Петр Александрович пережил такое, что даже врагам своим не мог пожелать ничего подобного. Только раз, когда время ушло далеко за полночь и трамваи давно уже не позванивали, сказал он, словно очнувшись:

? Все помню. И все вижу. Голову отца отрубленную вижу. Кровь на бороде, а глаза открытые от ужаса. И рот черный. Страшно.

? Он что же" - спросил я, опешив.

? Его казнили безвинно. Он был священником. Красные от Вологды наступали. Комиссаром у них была Ревекка Пластинина. Она издала приказ: офицеров, священников, купцов и учителей считать врагами трудового народа. Отец в отступ собрался, уже и за село уехал на подводе, а утром мать пошла по воду и увидела его голову на крыльце. Еле отходили, сперва соседи ее у себя прятали, а потом увезли на дальнюю заимку. А меня с братом в приют сдали.

? Ездили на могилки"

Петр Александрович долго-долго молчал.

? Нет, не ездил... Красный террор это назвали.

Видимо, с той далекой поры и остались у него в уголках губ скорбные морщинки. Такие же морщинки появились и у Лидии Ивановны после его кончины.

Когда рыли могилу Лидии Ивановны, надгробие с камнем в ногах у Петра Александровича осталось нетронутым, только немного забросали желтыми комьями, и из этих комий выглядывал на нас смеющимися глазами Петр Александрович, чуть-чуть благостный, как сельский священник, и молодой, каким я его уже не застал. Когда мы познакомились с ним, а потом, смею думать, и подружились, он был для нас уже старик, немного усталый, умудренный своей усталостью и больной, всячески скрывавший болезнь. Однажды он вызвался проводить меня до метро - мы недоговорили, хотя и просидели весь вечер за чашкой чаю, - я торопился и пошел быстро, он заметно начал отставать и, наконец, сказал:

? Погоди, дай немного передохну, - и положил себе руку на грудь.

Тогда я не знал, что такое грудная жаба и как следует поступать, когда появляется за грудин на я боль. Я на самом деле торопился и поэтому сказал:

" Может, я один пойду?

? Пойдем вместе. Мне все равно надо перед сном подышать. Только ты не беги.

Теперь я не побежал бы, но теперь и он смотрел на меня с гранитного камня, прищурясь, тихо посмеиваясь. После его смерти Лидия Ивановна тоже начала щуриться и посмеиваться. Она явно подражала ему даже в интонациях, стараясь быть внушительной. Это было наивно и трогательно, и я всегда старался выслушивать ее с почтением, как бы внимая каждому слову, хотя те слова уже шли в перебор - они уже были сказаны Петром Александровичем, и те, что запали в душу, давно проросли, а те, которым суждено было упасть на камень, так же давно засохли и обратились в прах.

"Так был ли у нее Бог или не было"?

Старший среди могильщиков кинул окурок под ноги, притоптал огонек подошвой и негромким (усталым) голосом сказал:

? Подходите прощаться.

Мне всегда была страшна и непонятна эта граница между жизнью и смертью: Лидия Ивановна еще была среди нас, казалось, внимала нашим скупым словам, но ее уже не было. Тело еще оставалось, а дух человеческий отлетел и где он теперь был и был ли где - поди знай.

Молотки застучали гулко и слаженно, гвозди с трех ударов входили в сырое дерево по шляпки, могильщики подхватили домовину на кушаки и ровно опустили ее в могилу. С каменным стуком, словно с горы, сорвалась маленькая лавина, о крышку ударились стылые комья, и мне подумалось, что земляная темница сдавит Лидию Ивановну, и она непременно задохнется, хотя ведь понимал, что сдавливаться и задыхаться уже нечему. Все было, было и ушло в воспоминания, став нашей памятью. Могильщики быстро закидали яму, соорудили небольшой холмик, огладив его бока лопатами, и они, подтаяв, масляно заблестели на солнце. Мы рассыпали оставшиеся гвоздички и тюльпаны вдоль холмика, могильщики установили фотографию, и Лидия Ивановна по-молодому озорно глянула с довоенной фотографии на прежнего Петра Александровича, и Николай Васильевич, напяливая кепчонку, пробурчал:

? Вот как хорошо... И опять вместе.

Провожающие пошли сразу к кладбищенским воротам, выбирая место посуше, а мы с Николаем Васильевичем зазевались, взяли правее и из старого кладбища, тесно заставленного оградками, попали в новое, в котором хоронили ровными рядами, словно бы выстраивая усопших по ранжиру: если это был генерал, то его везли сюда, а если, скажем, сержант, то... Лидию Ивановну положили к Петру Александровичу на Троекуровском кладбище, по меркам власти предержащей они, видимо, выше крестов не поднялись.

Им теперь это было все равно.

Николай Васильевич шел степенно, словно у себя в саду, и, кивая головой, говорил:

? Это Василий Дмитриевич, а тут Владимир Алексеевич лежит, а там вон Михаил Семенович... - И все удивлялся, сдергивая кепчонку для поклона. - Да тут теперь побольше своего народу будет, чем там за оградой. - Он останавливался и горестно смотрел по сторонам. - А какие все мужики. Один к одному. Да ведь это все - штучный товар.

? А мы и все - штучные, - сказал я, все еще слыша, как комья стылой земли стучали о крышку, как будто теперь долбили меня в затылок.

? Это понятно, - охотно согласился Николай Васильевич. - Но те-то... Те - орлы. Один к одному.

Орлы те уже лежали, а мы все еще помаленьку коптили Божий свет, пробираясь поспешно между ровными рядами, похожими на гряды, на коих произрастали серые камни, к кладбищенским воротам. Столы, наверное, уже составили, и самое время было помянуть чем Бог послал по скудности нашего времени Лидию Ивановну, ангельскую душу.

Тепло уже не наплывало с улицы, а словно бы окончательно утвердилось здесь, ручейки зажурчали еще звончее, подтачивая серые сугробы, которые рушились на глазах, и на голых ветках защелкали скворцы. Живым не стоило долго задерживаться на кладбище - поминовение не гульбище, но Николай Васильевич все оглядывался, как будто кого-то поджидал, и бормотал себе под нос:

? Погодите-ка, заглянем еще...

? Без нас за столы не сядут, - напомнили мы ему.

? А ничего, - сказал он. - Тут тоже, понимаете ли... Проведать надо.

На новом кладбище на самом деле оказалось много знакомых: генералов, тренеров, артистов, композиторов, словом, тут пропавших без вести, как на Троеку-ровском, где многие могилки были уже безымянными, не могло быть. Николай Васильевич вконец расстроился.

? Калугин-то, а? Ведь я его недавно по телевизору видел. Сидел, понимаете ли, а он оказывается уже здесь. А Степанов" Я только что статью его читал в "Известиях". А и он оказывается здесь... Что с людьми делается.

? Закон природы, - сказали мы ему.

? Эт-то, конечно, что закон, - неуверенно согласился он. - А только нет такого закона, чтобы всем сразу.

? А и тут не сразу, - сказали мы. - Тут тоже все по очереди.

? Какая ж очередь, - возразил Николай Васильевич, - если Степанов моложе меня. Да и Калугин тоже. Тут не то, чтобы в очередь. Тут ведь локтями распихивают эту самую очередь. Спешат все, спешат, а куда спешат...

За столы на самом деле не садились, ждали только нас, стояли кучками и негромко переговаривались, сыновья потерянно ходили в сторонке, словно чужие, ни в одну группку не вписывались. Их горе в доме как бы обострилось, наше же, оставшись на кладбище под черной сосной, уже не казалось здесь столь сиротским, и я уже не думал, что сейчас мы сядем за их столы на их стулья и будем есть и пить из их посуды.

День хоть и выдался теплым, но за долгое стояние сперва у дома в ожидании автобуса с телом Лидии Ивановны, а потом на кладбище все довольно иззябли и даже словно бы одеревенели, поэтому и говорили, и двигались угловато.

Тут был их - Петра Александровича и Лидии Ивановны - дух, вещи еще лежали на своих местах, и те же фотографии висели на стенах, и корешки тех же книжек просматривались в шкафах и на полках, и то, что случилось в больнице, а потом на кладбище, мне казалось неправдой, а правда была в том, что ничего не изменилось, не стронулось со своих мест, к тому же Петр Александрович с Лидией Ивановной никому не навязывали своей воли, когда собирались гости или пусть и без всякого гос-тевания забредали на огонек, они старались сами уйти в тень, чтобы никому своим хозяйствованием не мозолить глаза. И все-таки правда была и в больнице, и на Троекуровском кладбище, и даже уже здесь, потому что на видных местах среди прочей обыденности и привычности появились довоенные и более поздние, но и не такие уже поздние фотографии Лидии Ивановны и Петра Александровича.

Принесли блины, стало быть пришла пора садиться за столы, в этом, к сожалению, была тоже своя угловатая и беспощадная правда. Тут уж пришлось по-христианскому обычаю говорить: там, на Троекуровском кладбище молчание можно было объяснить, здесь оно уже не объяснялось, впрочем, об этом, кажется, никто и не думал - нам на самом деле захотелось сказать свое слово, может, в последний раз поговорить с нею.

"Так был все-таки у нее Бог или не было"?

Говорили все хорошо, хотя я и никогда-то не слышал, чтобы на поминках говорили плохо. Кто хотел сказать плохо, тот, видимо, помалкивал себе в тряпочку, чтобы не выглядеть белой вороной. Мне на поминках никогда не приходилось отмалчиваться - туда я просто не ходил, - но если бы, к примеру подумалось мне, захотелось бы промолчать сегодня, то я не знал, о чем бы пришлось молчать. Лидия Ивановна не была, конечно же, святой, но в моем сознании она всегда была отмечена святостью, может, потому, что узнал я ее слишком поздно, когда святые дела уже сами находят человека.

? Зачем мы приходим на этот свет" - неожиданно для всех спросил Николай Васильевич и, поведя по застолью беспокойными глазами, сам же ответил: - Затем, чтобы делать добро. Если бы не было в мире добра, он не продержался бы так долго. - Он выдержал паузу, которая, по его, видимо, мнению, должна была подчеркнуть исключительность момента. - Они делали добро. Они умели делать добро... - Он невольно сглотнул. - По сути дела, это уходит эпоха.

? Осколки ее, - негромко подсказал я.

" Что" - по привычке грозно спросил Николай Васильевич и уже менее строго сказал: - Пусть осколки, но зато какие. Они были творцами великой эпохи.

? И ее жертвами, - сказал я в стол.

" Что" - несколько опешив переспросил он и невольно согласился: - Пусть жертвами, но эпоха-то какая была. Мы рождались, чтобы сказку сделать былью.

Хотел я было промолчать, но шлея уже попала под хвост.

? Или быль превращали в сказку.

" Мы об этом не думали, - обиделся Николай Васильевич. - Нам история для этого времени не оставила.

? Зато нам отвалила с лихвой: думай - не хочу.

? Они жили красиво, - промолвил Николай Васильевич, туго соображая, как бы ему половчее отвязаться от меня.

? Они жили вместе и любили друг друга, поэтому и прожили красиво.

? Дай бог нам так прожить, - согласился Николай Васильевич.

Против этого возразить было нечего, и вспыхнувшая было легонькая перепалка за столом сама собою прекратилась. Блинов все подносили и подносили и водки набралось много, но пора было и честь знать. Пока жила Лидия Ивановна, все казалось, что жизни впереди еще много, но ушла она, и мы очутились лицом к лицу с вечностью. Пусть эта последняя стена была согнувшейся, покосившейся, как старая изгородь, но она была же и, значит, жить можно было без особых беспокойств, а теперь сразу затылком ощутилось дыхание идущих вослед.

День был прожит обычный - день как день, но мы будто сразу постарели.

Солнце еще было высоко, хорошо грело, и народ сбросил с себя пальто, толстые куртки и тяжелую зимнюю обувку, став наряднее и словно бы легче. На улице ощущалось много красивых женщин, и я обратил внимание, что многие из них были в черных ажурных чулках, делавших их и стройнее и привлекательнее. "Оказывается, нынче опять в моде черные чулки, - подумал я. - Надо же..."

Мы пошли проводить Николая Васильевича. Mho?l годы он ездил в служебной машине и на улице чувствовал себя не очень уверенно. Мы брели потихонечку, глазели по сторонам - женщины на самом деле похорошели, - и было нам и грустно, и тревожно, и, чего уж там умалчивать, обидно, что всем сегодня стало празднично и всех хороший денек погнал на улицы, а у нас на душе скребли кошки. "Не договорили мы, - думал я скорбно, - не додали, обокрали себя."

Николай Васильевич неожиданно остановился и поглядел на нас медвежьими светлыми глазами, в которых давно уже сквозило беспокойство.

" Мужики, как же мне теперь жить" - тихо спросил он. - Ведь у меня больше нет биографии. Я жил честно,

у всех на виду, ничего не крал, во все верил свято, а теперь что же - все кошке под хвост"

Следуя той же неожиданности, мы заинтересовались:

? Это как же?

? Да все так же, мужики.... Меня родители в голодный год привезли мальчонкой из-под Рязани в Москву. Тут я и школу перед войной закончил. Потом подучили нас еще маленько и выпустили на фронт младшими лейтенантами в противотанковую артиллерию. Это знаете I ли, мужики, не мед, но воевать надо. В Берлин я вошел I уже капитаном с двумя ранениями и одной контузией. I 8о! - он ткнул большим пальцем в ухо. - Теперь затычку сюда вставляю - иначе ни хрена не слышу. Че-1 тыре боевых ордена имею и несчетное количество меда- I лей. Все четыре года кричал: "За Родину, стало быть, за Сталина!?

- Сталин - кровавый деспот, - сказали мы безжалостно.

- Вы так полагаете" - угрюмо спросил Николай Васильевич.

- А это не мы полагаем, - сказали мы. - Это все так | полагают.

? В университет я поступил как фронтовик - все I честно. Одно время был секретарем Сокольнического | райкома партии.

Это когда же" - строго спросили мы. Николай Васильевич, чувствовалось, маленько расте-| рялся.

При Хрущеве, - нехотя сказал он.

- Волюнтаризм и сплошная арапистость.

- Что" - не понял Николай Васильевич и приставил I к уху ладонь, хотя с микрофончиком слышал хорошо. I

Арапистость, - принялись мы разъяснять ему, - от слова арап. Иначе говоря - арап Петра Великого.

? Понятно, - тусклым голосом промолвил Николай I Васильевич, хотя по всему было видно, что он ни черта | не понял, и вдруг оживился. - Ну а Брежнев-то" Брежнев... При нем я в аппарате работал.

- Рутинер, пьяница, бабник и - полнейший застой. |

? Вот и я говорю, мужики, - торжественно и весело I сказал Николай Васильевич. - Нету у меня биографии.) Раньше Всевышний, наказывая человека, лишал его тени. А у меня, стало быть, забрали биографию. Мне якшаться с кровавым деспотом, арапистым волюнтаристом и застойным бабником прискорбно. Я, мужики, ничего ни на| кого не писал и ничего не крал. Я, мужики, честно жил.

- Верна-а... - подтвердили мы.

Николай Васильевич сдернул с головы кепчонку.

- Мужики, а где бы тут выпить"

? Там еще водки много осталось.

- Не-е, туда мы не пойдем. Это их оскорбит. Они теперь святые.

? Тогда придется в аптеку... Может, там календула] есть или еще чего.

? А это что - календула" Мы поскромничали:

Пить можно...

Календулы в аптеке не оказалось или нам не дали -это одно и то же, мы снова постояли на перекрестке, | благо и солнца еще было много, и мимо нас прогуливались красивые женщины в черных ажурных чулках.

В тот день их на самом деле оказалось много. Много| больше, чем мы даже предполагали.

ДОРОГА К ХРАМУ

[ ДОКТОР ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК, ПРОФЕССОР А. Г. КУЗЬМИН ШИРОКО ИЗВЕСТЕН КАК АВТОР КНИГ ПО НАЧАЛЬНОЙ ИСТОРИИ РУСИ, БИОГРАФИИ ТАТИЩЕВА В СЕРИИ "жИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ", СТАТЕЙ А ЖУРНАЛЕ "НАШ СОВРЕМЕННИК", А ТАКЖЕ КАК ПРЕДСЕДАТЕЛЬ МОСКОВСКОГО ОБЩЕСТВА РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ "ОТЕЧЕСТВО". ЕГО КНИГА "К КАКОМУ ХРАМУ ИЩЕМ МЫ ДОРОГУ? СОСТОИТ ИЗ ОЧЕРКОВ И СТАТЕЙ, СОЗДАННЫХ В 60?80-Е ГОДЫ. ДАЖЕ ТЕ ИЗ НИХ, КОТОРЫЕ НАПИСАНЫ МНОГО ЛЕТ НАЗАД, ЗВУЧАТ СОВРЕМЕННО. КАЖДАЯ ИЗ ВОШЕДШИХ В КНИГУ РАБОТ ИМЕЕТ СВОЮ, ПОРОЙ ДОВОЛЬНО ДРАМАТИЧНУЮ ИСТОРИЮ. СО СТРАНИЦ "ПРАВДЫ? ПРОТИВ ИСТОРИКА БЫЛИ ВЫДВИНУТЫ ГРОЗНЫЕ ПО ТЕМ ВРЕМЕНАМ ОБВИНЕНИЯ В "ЗАБВЕНИИ КЛАССОВОГО ПОДХОДА", "АНТИИСТОРИЗМЕ? И ПР. НЕ ПОСКУПИЛАСЬ НА ОБВИНЕНИЯ И "ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА". ПОЗЖЕ К "РАЗОБЛАЧЕНИЮ? ЕГО ОЧЕРКА ПОДКЛЮЧИЛСЯ ЖУРНАЛ "КОММУНИСТ", ГДЕ ТОГДАШНИЙ ФУНКЦИОНЕР ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО ФРОНТА РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА И БОРЕЦ С "БУРЖУАЗНЫМИ ФАЛЬСИФИКАТОРАМИ", А НЫНЕ ОДИН ИЗ ВОЖДЕЙ "ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ СИЛ?

Ю. АФАНАСЬЕВ УЧИЛ "ЧЕТКОСТИ СОЦИАЛЬНО-КЛАССОВОГО ПОДХОДА". КУЗЬМИН ПОСЯГНУЛ НА "СВЯТАЯ СВЯТЫХ? ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО РУКОВОДСТВА ВРЕ-| МЕН ЗАСТОЯ. ПОКАЗЫВАЯ СПЕКУЛЯТИВНЫЙ ХАРАКТЕР "СОЦИАЛЬНО-КЛАССОВОГО АНАЛИЗА ' ПРОШЛОГО", КОТОРЫМ КОЗЫ-I РЯЛИ ТОГДА ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЛИ-J ТЕРАТУРНЫЕ КРИТИКИ ТИПА I В. ОСКОЦКОГО {СЕЙЧАС АКТИВИСТ ПИСАТЕЛЬСКОГО ДВИЖЕНИЯ "АПРЕЛЬ", ВЫСТУПАЮЩИЙ ЗА СВОБОДУ ТВОРЧЕСТВА И ПР.), ИСТОРИК ПОДВОДИЛ К ВЫВОДУ, ЧТО ЭТОТ "АНАЛИЗ? ЯВЛЯЛСЯ ЛИШЬ УДОБНЫМ ПРИКРЫТИЕМ ДЛЯ ВНЕДРЕНИЯ АНТИПАТРИОТИЧЕСКИХ И РУСОФОБСКИХ УСТАНОВОК В ОБЩЕ-I СТВЕННУЮ ЖИЗНЬ, ДЛЯ РАЗГРОМА РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ И НАЦИОНАЛЬНОГО САМОСОЗНА-I НИЯ. СМЕНИВ В НАШЕ ВРЕМЯ С : ЛЕГКОСТЬЮ НЕОБЫКНОВЕННОЙ J "КЛАССОВЫЙ ПОДХОД? НА "ОБ-| ЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ", ОФИЦИАЛЬНЫЕ ИДЕОЛОГИ ВСЕХ СТЕПЕНЕЙ ОСТАЛИСЬ ВЕРНЫМИ СВОИМ СОКРОВЕННЫМ ПОСТУЛАТАМ.

В. АРТЕМОВ

АПОЛЛОН КУЗЬМИН. К КАКОМУ ХРАМУ ИЩЕМ МЫ ДОРОГУ. ИСТОРИЯ ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКА. - М.: СОВРЕМЕННИК, 1989.

МАСТЕРА КОЛЫВАНИ

ЕСЛИ КАПЛЯ ДОЛБИТ КАМЕНЬ, ТО ТАЛАНТЛИВОЕ ТЕРПЕНИЕ МАСТЕРА СПОСОБНО ПРЕВРАЩАТЬ НЕРУКОТВОРНОЕ СОЗДАНИЕ НЕДР ЗЕМЛИ В РУКОТВОРНОЕ ЧУДО ИСКУССТВА. БЕСКОНЕЧНО ТАЛАНТЛИВОМУ ТЕРПЕНИЮ РУССКИХ МАСТЕРОВ - КОЛЫВАНСКИХ КАМНЕРЕЗЧИКОВ И ПОСВЯЩЕНА КНИГА А. РОДИОНОВА. ПРЕДЫСТОРИЕЙ ЭТОЙ ?ХРОНИКИ? ЯВЛЯЕТСЯ РАССКАЗ О СУДЬБЕ СМЕКАЛИСТОГО КУПЦА НИКИТЫ ДЕМИДОВА, РУДОЗНАТЦАМ КОТОРОГО ПРИНАДЛЕЖИТ СЧАСТЛИВОЕ ОТКРЫТИЕ АЛТАЙСКИХ САМОЦВЕТОВ, ИСПОЛЬЗОВАВШИХСЯ ВПОСЛЕДСТВИИ "ДЛЯ ОБРАБАТЫВАНИЯ КОЛОНН, В АЗОВ, СТОЛОВ, КАМИНОВ И ДРУГИХ СИМ ПОДОБНЫХ ПРИБОРОВ". НА КОЛЫВАНИ КАМНЕРЕЗНОЙ СОТВОРЕНЫ БЫЛИ ТАКИЕ УНИКАЛЬНЫЕ ИЗДЕЛИЯ, КАК, НАПРИМЕР, МЕДАЛЬОН "РОДО-МЫСЛ? ИЗ СОЮЗНОЙ ЯШМЫ, ЮВЕЛИРНАЯ РАБОТА НАД КОТОРЫМ ДЛИЛАСЬ ДЕСЯТЬ ЛЕТ. ЗДЕСЬ ЖЕ БЫЛА СОЗДАНА И ОГРОМНЫХ РАЗМЕРОВ "ЦАРИЦА ВАЗ? ИЗ ЗЕЛЕНОЙ РЕВНЕВ-СКОЙ ЯШМЫ. ЭТА ВАЗА ВО ВРЕМЯ ЛЕНИНГРАДСКОЙ БЛОКАДЫ, МОЖНО СКАЗАТЬ, СИМВОЛИЗИРОВАЛА СОБОЙ ПЕРЕПОЛНЕННУЮ ЧАШУ ТЕРПЕНИЯ, ЧАШУ ГОРЯ НАРОДНОГО. ИЗ НЕЕ ИЗМОЖДЕННЫЕ СОТРУДНИКИ ЭРМИТАЖА ВЫЧЕРПЫВАЛИ ВЕДРАМИ ВОДУ, КОТОРАЯ ТЕКЛА С ОТСЫРЕВШЕГО ПОТОЛКА. ДЕЛАЛИ КОЛЫВАНСКИЕ МАСТЕРА И КОЛОННЫ ИЗ ЯШМЫ ДЛЯ ХРАМА ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ В МОСКВЕ, ЧАСТЬ КОТОРЫХ НЫНЕ ОКАЗАЛАСЬ В ВЫСОТНОМ ЗДАНИИ МГУ НА ЛЕНГОРАХ.

ЛЮБОЗНАТЕЛЬНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ НАЙДЕТ В КНИГЕ А. РОДИОНОВА МАССУ ИНТЕРЕСНЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ ФАКТОВ. КНИГА ЗАВЕРШАЕТСЯ ГРУСТНОЙ КАРТИНОЙ ПРАКТИЧЕСКИ ВЫРОДИВШЕГОСЯ КАМНЕРЕЗНОГО ДЕЛА В НАШИ ДНИ. БЕЗУПРЕЧНЫЕ РАНЕЕ ФОРМЫ ВАЗ И ЧАШ, ТОНЧАЙШЕЙ РАБОТЫ ИСКУСНЫЕ МЕДАЛЬОНЫ СМЕНИЛИСЬ СОВРЕМЕННЫМИ АЛЯПОВАТЫМИ ПОДЕЛКАМИ, НЕ СПОСОБНЫМИ ПОРАДОВАТЬ ГЛАЗ И ДУШУ. ЭТА картина, нарисованная АВТОРОМ, ЗАСТАВЛЯЕТ ЗАДУМАТЬСЯ И О СУДЬБЕ МНОГИХ НАРОДНЫХ ПРОМЫСЛОВ, КОТОРЫЕ ТОЧНО ТАК ЖЕ ВЫРОЖДАЮТСЯ ПОД МЕРТВЯЩЕЙ, ВСЕ ОБЕЗЛИЧИВАЮЩЕЙ ЧИНОВНИЧЬЕЙ "ОПЕКОЙ".,

Л. МЕШК08А

РОДИОНОВ А. М. КРАСНАЯ КНИГА РЕМЕСЕЛ: ЗАМЕТКИ О ЧИСТОДЕРЕВЩИКАХ, КУЗНЕЦАХ, ГОНЧАРАХ, ВЫШИВАЛЬЩИКАХ, КОЛЫВАНСКИХ КАМНЕРЕЗАХ. - БАРНАУЛ: АЛТ. КН. ИЗД. 1990.

?

СО

К

СОДЕРЖАНИЕ

ЖУРНАЛА "СЛОВО? ЗА 1990 ГОД

ВРЕМЯ.ИДЕИ. ДИАЛОГИ. ПОИСКИ.

Р. БАЛАНДИН - Почему Я против (? 12); В. БОИДАРЕИКО - "ТОЛЬКО ЕЕ БОЛЬ Я СЛЫШУ..." (N9 4), Кредо плюралистов (? 9), Гримасы ОБРЕЗОААИЩИНЫ (? 11); Ф. БУРЛАЦКИЙ - Главный критерий (? 2); В. БУШИН - Перелиска по случаю (? S); Ю. ВИГОРЬ - Как заработать миллион (? 7); О. ВОЛКОА - Что нас ожидает (N5 11); В. ГАВРИЛИН - Великий Георгий (N9 12); С. ГАЛКИН - ХЛЕБ культуры (? 4); А. ДУГИН - Сталинизм: легенды и факты (N9 7); Есть ли у России будущее? Записки из зала (? 7); Из кармана в карман (? 7); В. КАЛУГИН - Где вы - Третьяковы и Мамонтовы".,. (N9 10); А. КАМЮ - Обет верности (? 6); В. КАРПОВ "- Кричащий на пустыре (? 3); А. КЛЮЕВ - Эи колючие стишочки... (? 1); Б. КЛЮКОВСКИ - Вольная "американка? (? 1); М. КОЧИШ - Ломая преграды (? 1); О. КРАСОВСКИЙ - Открытое письмо Солженицыну (? 8); Б. КУЗНЕЦОВ - Как прожить без справочника (? 5); М. ЛУКОВНИКОА - Есть идея (N9 2); МИТРОПОЛИТ ПИТИРИМ - Во благо Отечеству (N9 2); М. МОИСЕЕВ - О павших и живых (N9 5); М. НАЗАРОВ - О радиоголосах, эмиграции и России (N9 10); Т. ОЧИРОВА - Полемические заметки {? 2); Е. ПАСТЕРНАК - На своем языке... (N9 8); А. ПОЗДНЯКОВ - Прикрываясь законом... (N9 1 2); Ю. ПОЛОВ - "По договорным ценам..." (N9 6); Л. ПОТОЦКАЯ - Что читают дети (N9 1); И. РОЗЕНТАЛЬ - Чуток к боли каждого... (? 5); Я. РОСТИСЛАВЦЕВ - Что читаем, где читаем (N9 4); Ч. РУУД - Гений бизнеса (N9 10); Русский предприниматель (N9 6); В. САХАРОВ - Уроки двух юбилеев (N9 8); С. СЕМЕНОВ - Из жизни великого комбинатора (? 3); Л. СКВОРЦОВ - Идеи новые - штампы старые (N9 3); А. СОЛЖЕНИЦЫН - Боль отечества я слышу... (N9 1); Самое драгоценное (N9 4);

A. СОЛОВЬЕВ - Книжная культура: опасное падение (N9 8); М. СТЕГНИЙ - Бедность при богатстве (N9 5); И. СЫТИН - Ты наша младшая сестра... (N9 10); Н. ТЮРИН - Испытание совестью. Книги к съезду КПСС (N9 6); И. ФИЛИППОВА - Урбанизация или Раненая душа (N9 6); Ю. ЧЕРНЕЛЕВСКИЙ - В одних руках (? 3); Ю. ЧЕХОНАДСКИЙ - Поздравляю вас со-врамши (N9 12); И. ШАФАРЕЯИЧ - Мы все оказались на пепелище... (N9 4); А. ШАИДЕНКО - "Думи Moi, думи мог.." (N9 6).

КУЛЬТУРА. ТРАДИЦИИ. ДУХОВНОСТЬ. ВОЗРОЖДЕНИЕ. Р. БАЛАНДИН - Письмо в номер (? 2); А. ВЕДЕРНИКОВ - Чтоб душа не оскудела (N9 4); И. ЕВДОКИМОВ - Великий зодчий (N9 4); С. ЗОЛОТЦЕВ - Гибель земли (? 2); Е. КАЗЬМИНА - Вологжане Федышины (? 10); Д. КОСТРОВА - Поморская бывальщина (? 10); А. КУЗНЕЦОВ - Лицо народа (N9 3);

B. КУРБАТОВ - Постижение прошлого (N9 3); М. ЛАПШИН - Яркая звезда (Ы9 10); Е. МАКСИМОВ - Тайна архива Карамзина (? 12); О. МАНДЕЛЬШТАМ - Куда мне деться в этом январе (N9 12); П. ПАПАМАРЧУК - Сорок сороков (? 11); М. ПЕТРОВ - Нетерпимое бесправие (N9 12); В. РЕМИЗОВ - Школа в Ясной Поляне (N9 9); В. РОГОВ - Нечаянная радость (? 7); Сердце народа бьется в музыке. К 150-летию со дня рождения П. И. Чайковского (N9 5); Б. СУШКОВ - Догмы ДУховных пастырей (? 9); А. ТКАЧЕНКО - Мечтатель с Сахалина (N9 7); К. ЧАПЕК - Пролетарское искусство (N9 2); Ю. ЧЕРНЕЛЕВСКИЙ - Почтенный "Брокгауз? (N9 12); И. ША-ФАРЕВИЧ - Время Шостаковича (N9 10); И. ШМЕЛЕВ - Старый Валаам (? 7).

НАРОДНЫЕ МЕМУАРЫ. ДНЕВНИКИ. ПИСЬМА. ДОКУМЕНТЫ.

Мой МИЛЫЙ и бесценный друг... (N9 5).

НАРОДНАЯ ЖИЗНЬ. ЗЕМЛЯ. РОДИНА. ВОЛЯ. В. АФОНИИ - Вольному воля (N9 11); В. БОКОВ - ЗеркальЦЕ (N9 11); Глас народа - глас БОЖИЙ (N9 11); А. ЖУКОВ - Красивая и вечная (N9 II); М. НОВИЦКАЯ - "Недетские" страшилки (N9 11).

МОЛОДЕЖЬ. ИДЕАЛЫ. СОМНЕНИЯ. БОРЬБА.

А. ДРНДЗО - Полезные советы (N9 4); В. РОЗАНОВ - Ослабнувший фетиш (N9 4); И. ФИЛИППОВА - Обучение учителя (NS 4).

ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН. "20 ЛЕТ СО ДНА РОЖДЕНИЯ.

Г. ЗИНОВЬЕВ - Приезд в Россию (N9 4); В. МИЛЮТИН - Из

дневника (N9 4); Л. ТРОЦКИЙ - Ядро вопроса (N9 4).

ИСКУССТВО. ГРАФИКА. ЖИВОПИСЬ. СКУЛЬПТУРА. И. ГОЛИЦЫНА - Secrete (N9 4); Б. ДИОДОРОВ - Простая жизнь любви (? 4); Б. КРУГЛОВ - Забытое - не забыть! (? 8); Р. ЛЕОНИДОВ - Штрихи к потретам (? 3); Е. ПЯАХОВА - Путешествие в мир бонсаи (N9 3), В час перед восходом солнца

(N9 8), Хранитель здешних мест... (? 9); Ф. ЛОЯЕИОВ - Подвиг жизни (? 7); И. СТРЕЖНЕВ - ПОМОРСКИЙ фантазер (? 4); И. ФИЛИППОВА - История в картинках (N9 8); С. ХАРЛАМОВ ?

Теряя форму, гибнет красота (N9 8).

ИСТОКИ.ЛЕГЕНДЫ. ИССЛЕДОВАНИЯ. НАХОДКИ.

Воздвижение (N9 2); В. ДЕРЯГИН - Азбучная молитва (N9 3); Закон Божий (N9 10); А. КУРВЕВ - "Троица? Рублева (N9 1); Э. РЕНАН - Жизнь Иисуса (?? 1 - 10); А. ТИМОФЕЕВ ?

Праздник на Тихой Сосне (N9 5).

ЖИТИЯ СВЯТЫХ.

Епископ Игнатий Брянчанинов (N9 4); Л. МИЛЛЕР - У последнего порога (? 12); Патриарх Тихон (N9 6).

ДУХОВНИКИ.ЖИЭНЬ. МЫСЛИ. ДЕЯНИЯ. В. НИКИТИН - Несгибаемый страстотерпец (? 5).

ИСПОВЕДЬ.ДНЕВНИКИ. ПИСЬМА. ВОСПОМИНАНИЯ. Ю. ГАЛКИН - О Шергине (N9 3); Б. ШЕРГИН - Жизнь живая (N9N9 3, 5, 8, 10).

РУССКАЯ МЫСЛЬ.ЧЕЛОВЕК. ПРОГРЕСС. ЛИЧНОСТЬ. Н. БЕРДЯЕВ - Воля к жизни и воля к культуре (N9 1); В. ВерНАДСКИЙ - Три решения (N9 2); А. ЗИНОВЬЕВ - Манифест социальной оппозиции (? 11); Н. ЛОССКИЙ - Свободолюбие (N9 3); А. ПАНКОВ ".,Возвращение (? 1).

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. АЛЕКСАНДР ПУШКИН.

Г. АДАМОВИЧ - Пушкин (N9 6); И. ИЛЬИН - Пророческое призвание (N9 6); С. КИБАЛЬНИК - Истоки поклонения (N9 6); Л. КОЗМИНА - Портрет на память (N9 6); А. ЛАРИОНОВ - Счастливый дар (N9 6); Е. ПЛАХОВА - Незаходящее солнце (N9 6); В. РОЗАНОВ - Еще о смерти Пушкина (N9 2); И. УПОРО-ВА, Ю. ЧЕХОНАДСКИЙ - Приобщение (? 6); С. ФРАНК - Мудрые заветы (N9 6); 3. ШАХОВСКАЯ - Веселое имя Пушкина (N9 6).

ЛЕВ ТОЛСТОЙ.

И. БУНИН - Дом в Хамовниках (N9 9); О. ВАСИЛЬЕВ - Образок (N9 9); Т. КОМАРОВА - Герб рода Толстых (? 9), Н. ЛЬВОВ - По личным воспоминаниям (? 9); Л. ОПУЛЬСКАЯ-ГРОМОВА - 100-томный Толстой (N9 9); И. СЫТИН - Посредник (N9 9); Л. ТОЛСТОЙ - Верьте себе. О сознании духовного начала (N9 9); С. ТОЛСТОЙ - Встреча (? 9); И. ФИЛИППОВА - В гостях (? 9).

ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ.

Б. ВЫШЕСЛАВЦЕВ - Чувство греха (? 12); МИТРОПОЛИТ АНТОНИЙ - Народ и общество. Народ и интеллигенция. (? 12); И. РОЗЕНТАЛЬ - Достоевский, Булгаков и современная физика (? 12).

РАФАЭЛЬ САНТИ.

Б. КОЭМИН - Прекрасное должно быть величаво (N9 1). РЕМБРАНДТ.

Б. КОЗМНН - Красота и печаль души (N9 12). НЕИЗВЕСТНЫЙ БУНИН.

А. БАХРАХ - Бунин в халате (N9 10); И. БУНИН - Под серпом и молотом. Гегель, фрак, метель. Миссия русской эмиграции (N9 10); М. КОРСУНСКИЙ - Первая муза (? 10); УМ-"ЛЬ-БАНИН - В Париже после войны (N9 10).

ЛИТЕРАТУРА. СТИХИ. ПОВЕСТЬ. ЭССЕ.

АРХИЕПИСКОП НИКОН - Из воспоминаний (N9 8); П. БЕРКОВ ?

Судьба Жоржа-Шарля Дантеса и его семейства (N9 6); В. БОКОВ - Высота духа (N9 7); В. БОИДАРЕИКО - Встреча с Максимовым (N9 7); В. БРЮСОВ - Статья из журнала "Весы" (N9 8); И. БУНИН - Третий Толстой (N9 7); М. ВОЗДВИЖЕНСКИЙ - Ошибка (N9 4); К. ВОРОБЬЕВ - Немец в валенках (? 9); Вспоминает Эльза Триоле (?? 1, 3, 7); К. ГАМСУН - Голос жизни. Рабы любви (N9 3); С. ГЕЙЧЕНКО - О забытом поэте (? 1); Г. ФОН ГЕЛЬБИГ - Радищев (N9 S); Г. ГОРБОВ-СКИЙ - Стихи разных лет (? 8); А. ГУМИЛЕВА - Забытой повести листы (N9 3); А. ДЮМА - Последний платеж (N9N9 6, 11); А. ЕМКИМ - КОЛЧАКОАНА (N9 12); Б. ЗАЙЦЕ* - Вечность. К 100-летию Бориса Пастернака (N9 2); Н. КЛЮЕВ - Из публицистики 1919-1923 годов (N9 4); Б. КОЗМИИ - Гром Полтавы (N9 6); О. ЛОЙКО - Франциск Скорина (N9 4); Ю. Ло-щиц - Боря-Татарин. "Тутотка? (N9 8); ВЛ. МАКСИМОВ - Заглянуть А бездну (? 7); В. МАРЧЕНКО - Нам его не хватает... (N9 2); Поминовение (N9 12); О. МИХАЙЛОВ - Освобождение

Бунина (? 7); Молодые голоса. Стихи (N9 9); Д. МОРДОВЦЕ" - Великий раскол (?? 4, 7); Письма о Солженицыне (? 7); Поэтическая страница (? 3); А. РЕМИЗОВ - Рождественские страшилки (NS 1); Рукописание Магнуша (N9 5);

B. СМИРНОВ - ВЕЩЕСТВЕННЫЕ доказательства (NS 9); Стихи поэтов-фронтовиков (N9 S); И. СТРЕЖИЕВ - Панцирная рубашка (N9 6); С. СУББОТИН - "Где чорт валяется, там шерсть останется? (? 4); ТЭФФИ - Рассказы (? 8); Г. УСТИНОВ - Выдвиженец Лупарев (N9 11); О. ФОКИНА - Во широком полюшке (? 2); Е. ЧЕРНОВ - В минуты жизни трудной (? 9);

C. ЧЕРНЫЙ - Правдивая колбаса (? 11); М. ШЕВЧЕНКО - Были и небылицы (? 5); И. ШМЕЛЕВ - Куликово поле (?? 1, 2); В. ЮДИН - "Не трогай! Это наше!? (N9 9).

ОТ ФЕВРАЛЯ ДО ОКТЯБРЯ.

Д. БЬЮКЕНЕН - Права ли княгиня Палей" (? 7); В. ВОЕЙКОВ - Прощальное слово (? 4); Г. ГРАФ - Кровь офицеров... (? 8);

A. ГУЧКОВ - Комбинация в Пскове (? 4); А. ДЕНИКИН - После приказа - 1 (N9 3), За спасение России (? 11); Д. ДУБЕН-СКИЙ - Измена, трусость, обман... (? 4); А. КЕРЕНСКИЙ - Последний акт (N9 11); П. КРАСНОВ - Спасти армию (? 9); Н. МАХИО - Гуляй-Поле (? 10); П. Милюков - В Тавриче-ском дворце (? 2); МИТРОПОЛИТ ВЕНИАМИН - В чем Промысел Божий" (NS 8); Н. МОРОЗОВ - На улицах Москвы (N9 2); Д. МСТИСЛАВСКИЙ - В такт пулеметам (N9 3); В. НАБОКОВ - Из-под маски актера (N9 7); М. ПАЯЕОЛОГ - Петроград - Париж (N9 3); М. РОДЗЯИКО - Крушение империи (N9 2); Б. САВИНКОВ - Между Корниловым и Керенским (N9 9); И. СТАЛИН - "Окружили мя тельцы мнози тучны" (N9 8);

B. СТАНКЕВИЧ - В Зимнем дворце слишком пустынно (N9 10);

B. ЧЕРНОВ - За кулисами апрельского кризиса (N9 7); А. ШЛЯПНИКОВ - И тронулась Россия (N9 2).

ИСТОРИЯ. ОЧЕРКИ. МЕМУАРЫ. ДОКУМЕНТЫ. А. АЕТОРХАНОА - Загадка смерти Сталина (? S); Н. ВАЛЕНТИНОВ - Попытки узнать Ленина (N9 11); М. ВОСТРЫШЕВ - Заговор против отца (N9N9 1, 2, 12); В. ВЫРУБОВА - Узница Трубецкого бастиона (N9 1, 8); И. ИЛЬИН - О революции (N5 11); М. КАРАТЕЕВ - Норманская болезнь в русской истории (N9 8), Битва на Калке {?N9 9, 12), Александр Невский (? 12); Письмо М. А. Шолохова И. В. Сталину (N9 8); А. СИМАНОВИЧ - Рассказывает секретарь Распутина (N9N9 2, 4, 8); Б. СПОРОВ - Письмена тюремных стен (N9N9 2, 12); И. СЫТИН - Встреча со Столыпиным (N9 8); А. ТОЛСТАЯ - Проблески во тьме (N9N9 3, 9); И. УХАНОВ - А истина дороже (? 6).

ПЛАНЕТА. ЭССЕ. КНИГИ. ПУТЕШЕСТВИЯ.

Л. БЕЖИН - Отсвет волшебного фонаря (? 1); Р. ГЕЛЕН - Влиять на ход истории (N9 5); А. РЭДКЛИФФ - Фантастическая симфония (N9 3); АИТУАИ де СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ - Письмо генералу X. (N9 S); У. ЧЕРЧИЛЛЬ - Москва. Первая встреча (N9 5); 3. ШАХОВСКАЯ - О правде и свободе Солженицына. Новые русисты (? 3).

ТАИНСТВА МАГИИ. НЕБЫТИЕ. ТЕЛЕПАТИЯ. ЭКСТРАСЕНСЫ. Д. ЖУКОВ. Встречи с ясновидцами (?? 6, 10). ЭКОЛОГИЯ. ПРИРОДА. ГИБЕПЬ. СПАСЕНИЕ.

A. ШВИДЕИКО - Боль моя о русском лесе (N9 12).

НА ЦВЕТНОЙ ВКЛАДКЕ:

N9 1 - Работы Рафаэля. Аре. Кузьмин - Первое знакомство. Книжная графика Д. Трубина. А. Рублев - "Троица". - 2 - Фоторепортаж П. Кривцова, В. Коноплева, С. Се-воегьяноав, В. Вешнякова по местам протопопа Аввакума.

C. Спенсер - "Тайная вечеря". N9 3 - Фоторепортаж Н. Кулебякина об А. Анненкове, создателе бонсаи в Никитском ботаническом саду. Р. Леонидов - Штрихи к портретам писателей. "Тайная вечеря". N9 4 - Работы И. Ефимова. Книжная графика С. Сюхмна. Я. Мостарт - "Поругание Христа". N9 5 - Фоторепортаж П. Кривцова о празднике на Тихой Сосне. Тициан - ?Христос и Мария Магдалина". N9 6 - Фоторепортаж Ю. Садовникова и В. Мони-на из Пушкинских гор. Живописные этюды Б. Коэмина. Мастер Райгардского алтаря - "Несение креста". - 7 - Фоторепортажи: Ю. Садовникова с Сахалина, Н. Кулебякина из Поленова, С. Сафоновой из Сласского-Лутоеиноаа.

B. Грехов "Аввакум. Накануне раскола". Рембрандт - "воскрешение Лазаря". - 8 - Живопись Г. Павлова. Книжная графика В. Перцова. Работы Н. Лермонтовой. Феофан Грек "Спас в силах". N9 9 - Фоторепортаж П. Кривцова из Ясной Поляны. Мазаччо - "Распятие". - 10 - Фоторепортаж П. Кривцова о вологодских реставратора Феды-шнных. Д. Кострова - Книжная графика Ю. Фролова, - 11 - Уничтоженные святыни. Московские почтовые открытки начала XX века. - 12 - Работы Рембрандта. Фоторепортаж Ю. Садовникова с открытия памятника Великой княгине Елизавете Феодоровне.

РОДНОЕ СЛОВО

I Издательство "Современник" в серии "Классическая | библиотека? выпустило в [свет новую книгу "Обрядо-[ вая поэзия? (составители [В. И. Жекулина и А. Н. Ро-[ зов), - серьезный, выпол-| ненный с любовью и трепет-[ иым отношением к предмету исследования, труд. В {сборник вошли, кроме собственно текстов обрядовых I песнопений, обширные ком-[ ментарии к ним, примеча- ния и словарь диалектных и I устаревших слов и оборотов. (Книга производит хорошее (впечатление и с точки эре-[ния издательской культу-I ры - она рационально скомпонована, богато и со вкусом иллюстрирована (художник - Т. М. Чиркова). I Издревле на Руси слову придавалось особое значение, [вера В магическую его силу (была удивительно устойчива в народе. На протяжении | всей жизни человека сопровождали обряды и связан-I ные с ними определенные [слова и песнопения. Но это [ не были однообразные, мо-Iнотонные повторения одних [ и тех же слов-заклинаний. Живя на земле, пользуясь плодами своего труда на ней, крестьянин ощущал себя единым целым с природой, сотворцом всех замечательных ее воплощений. Все это нашло отражение В календарных обрядах. С народным земледельческим календарем тесно связаны и семейные обряды, |В первую очередь свадебные. Восторгом и изумлением проникаешься к народному гению, творцу СЛОВА, при чтении чудных этих величальных, причитаний и приговоров! Подлинные вершины поэзии заключены в поминальных плачах-воплях. Какое многообразие стилистических приемов, и при этом ии разу не изменяющее создателям чувство меры и вкуса. [ Книга эта - прекрасный по-| дарок каждому, в ком еще не убита окончательно лю-| бовь к родному языку, кто |способен оценить красоту, образность и музыкальность истинно народной речи. 1 Будем надеяться, что сборник "Обрядовая поэзия" станет достоянием не только узкого специалиста, но и массового читателя.

Л. ГУСЬКОВА

ОБРЯДОВАЯ ПОЭЗИЯ/

Сост. предисл. подгот. текстов В. И. Жекулиной, А. Н. Розова - М.: Современник, 1989.

ОЖИЛИ

СТАРИНЫ

СЕВЕРА

Книга "Пятиречие? О. Э Озаровской будет интересна не только специалистам и любителям русского фольклора. Этот сказочный сборник - не строго научное издание фольклорного материала, а литературно оформленная картина народного быта, языка, творчества.

Не менее привлекательна и личность самого автора. Математик, позже актриса и педагог, О. Э. Озаровская не сразу пришла к углубленному изучению фольклора Начав же эту работу, она внесла существенный вклад в развитие науки о фольклоре. Ее огромное наследие еще не исследовано полностью и, возможно, хранит новые открытия. "Бабушкины старины" и "Пятиречие" - две книги, вошедшие в сборник. Обе они о Русском Севере. Преимущественно это сказки, но кроме этого, в книгу включены былины, песни, легенды, многие из которых записаны от знаменитой печорской сказительницы Марии Дмитриевны Кривоколе-новой.

Очень интересна композиция "Пятиречия", вызывающая в памяти "Тысячу и одну ночь" и "Декамерон"Бокаччо. Разные по характеру произведения объединены сюжетной рамкой, созданной автором. В сказках, звучащих на берегу большой реки, северный народ предстает вовсе не угрюмым и замкнутым, как мы привыкли думать - у него "северный, радостно-пытливый взгляд, словно ожидающий небывалого счастья, которое должны принести люди из другого мира". Северные смазки очень занимательны и одновременно познавательны; легенды и были делают четкое представление о быте и труде северян. Обилие подлинного фольклорного материала ДЕЛАЕТ "Пятиречие" кладовой народной мудрости и северной народной культуры.

ЛЮДМИЛА ЖУКОВА

ОЗАРОВСКАЯ О. Э. ПЯТИРЕЧИЕ. - Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1989. - 336 с.

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ ГОСКОМПЕЧАТИ СССР

ИЗДАЕТСЯ С СЕНТЯБРЯ 1936 ГОДА. - 12. 1990.

С ИЗДАТЕЛЬСТВО "КНИЖНАЯ ПАЛАТА", ЖУРНАЛ "СЛОВО", 1990.

Арсений Ларионов.

ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР

Виктор Калугин.

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА

Артемий Игнатьев,

ГЛАВНЫЙ ХУДОЖНИК

Владимир Боидареико,

ОБОЗРЕВАТЕЛЬ

Елена Егорунина,

ОБОЗРЕВАТЕЛЬ

Юрий Чернелевский.

ОБОЗРЕВАТЕЛЬ

Марина Подгорская,

ЗАВЕДУЮЩАЯ СЕКРЕТАРИАТО М

Художественно-технический редактор Е. М. Верба. Технический редактор Н. Н. Козлова.

Корректор М. X. Асалиева.

СДАНО В НАБОР 26.09.90. ПОДПИСАНО В ПЕЧАТЬ 30.10.90. ФОРМАТ 84Х 108/16. БУМАГА ЗНАМЕНСКАЯ 100 ГР. ПЕЧАТЬ ГЛУБОКАЯ И ОФСЕТНАЯ. УСЛ. ПЕЧ. Л. 8,40+0,84-4-0,42. УЧ.-ИЗД. Л. 14,29+1,26. ТИРАЖ 238000.

Заказ 1589. ЦЕНА 90 КОП.

АДРЕС РЕДАКЦИИ: 129272, МОСКВА, СУЩЕВСКИЙ ВАЛ, 64 ТЕЛЕФОН ДЛЯ СПРАВОК: 281-50-98

ОРДЕНА

ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ТВЕРСКОЙ ПОЛИГРАФКОМБИНАТ ГОСКОМПЕЧАТИ СССР.

170024, Г. ТВЕРЬ, ПРОСПЕКТ ЛЕНИНА, 5.

В НОМЕРЕ:

1. А. Поздняков. Прикрываясь законом..

ВРЕМЯ. Идеи. Диалоги. Поиски.

4. Ю. Чехонадский. Поздравляю вас соврамши. 9. Р. Баландин. Почему я против. 12. В, Гаврилин. Великий Георгий.

КУЛЬТУРА. Традиции. Духовность. Возрождение.

17. М. Петров. Нетерпимое бесправие.

22. Ю. Чернелевский. Почтенный "Брокгауз".,

24. ". Максимов. Тайна архива Карамзина.

26. О. Мандельштам. Куда мне деться в этом январе. К 100-летию со дня рождения.

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. Рембрандт.

28. Б. Козмин. Красота и печаль души.

ЭКОЛОГИЯ. Природа. Гибель. Спасение.

40. А. Швиденко. Боль моя о русском лесе.

жития святых.

44. Л. Миллер. У последнего порога.

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. Федор Достоевский.

49. Митрополит Антоний. Народ и общество. Народ и интеллигенция.

S3. Б. Вышеславцев. Чувство греха.

60. И. Розенталь. Достоевский, Булгаков и современная физика.

ИСТОРИЯ. Воспоминания. Очерки. Письма.

62. М. Карагеев. Александр Невский. Битва на Калке. 69. М. Вострышев. Заговор против отца. 74. Б. Споров. Письмена тюремных стен.

ЛИТЕРАТУРА. Рассказ. Портрет. Эссе.

80. А. Елкчн. Колчаковна.

82. В. Марченко. Поминовение.

Во всех случаях обнаружения полиграфического брака а экземплярах журнала обращаться на Тверской

полиграфкомбинат по адресу, указанному в выходных

сведениях. Вопросами подписки и

доставки журнала занимаются предприятия связи.

Памятник

Ф. М. Достоевскому работы

С. Д. Меркурова.

Вместе с памятником Л. Н. Толстому и скульптурой "Мысль", ныне надгробием художника на Новодевичьем кладбище, составлял триптих.

Памятник

Ф. М. Достоевскому некоторое время находился в торце Цветного бульвара у Самотечной площади.

Теперь - в сквере Мариинской больницы.

К 750-летию блестящей победы двадцатилетнего Александра Невского в 1240 году.

Павел Корни. Александр Невский, часть триптиха.

Очерк М. Каратеева читайте на стр. 62.

"Новый мир", "Юность", "Дружба народов" и "Знамя" из изданий всесоюзных превратились в издания республиканские. Странно только, что они утаивают от подписчиков эту существенную деталь, весьма важную в подписную кампанию. Ведь в каталогах "Союзпечати" все они остались еще как'издания всесоюзные...

"Заявления о регистрации средств массовой информации, рассчитанных на общесоюзную аудиторию, подаются учредителями в органы государственного управления, определяемые Советом Министров СССР, а заявления о регистрации средств массовой информации, рассчитанных на республиканскую или местную аудиторию, - в соответственные исполнительные и распорядительные органы. Заявления о регистрации подлежат рассмотрению в месячный срок со дня поступления".,

Трудно предположить, что главные редакторы не знали об этой статье Закона. В том-то и дело, что знали, но сознательно пошли на нарушение, будучи уверенными, что закон не для них писан, что им, к тому же народным депутатам, законодателям, позволительно и нарушать, никто не посмеет с них спросить.

Вот так-то и создается почва для беззакония, когда личные связи или личные интересы, симпатии оказываются выше закона. Но тогда, опять же, при чем здесь строительство правового государства, о котором твердят наши парламентарии".,. И кто нас убедит, что министр М. Полторанин действовал не по указке сверху, когда здесь налицо все приемы так резко ими осуждаемой, пресловутой командно-административной системы".,.

Но есть у этого спора и другая, неправовая сторона, которой трудно не коснуться.

Редакция "Литературной газеты" в своем "необходимом объяснении с читателями" (1990, - 38) заявляет: "Скажем прямо: нелегко далось трудовому коллективу "ЛГ" решение о самоуправлении. Несмотря на то, что право выступать в роли учредителя предоставлено коллективу Законом о печати (ничего подобного в Законе нет. - А. П.), несмотря на то, что решение целиком находится в русле процесса перехода к гражданскому обществу (что тоже, мягко говоря, является преувеличением. - А. П.), мы столкнулись с активным противодействием со стороны рабочего секретариата Союза писателей СССР. Заявление об учреждении газеты, представленное нами в Госкомпечать СССР, было заблокировано там руководством писательской организации. Были приняты все меры и для того, чтобы не дать зарегистрировать коллектив в качестве учредителя газеты в Министерстве печати и массовой информации РСФСР. Однако закон и воля трудового коллектива на этот раз восторжествовали. Теперь наши "кураторы" ищут способ опрокинуть принятое решение. Они развертывают кампанию против линии коллектива газеты, ее редколлегии и главного редактора. Увы, в ряду драматических событий, происходящих ежечасно в нашей вздыбленной перестройкой стране, это не исключение. Ни одно из прежних звеньев административно-командной системы еще добровольно не уступало и не уступит ни своего положения, ни своих благ".,

Здесь все перевернуто с ног на голову. Многие наши издания настолько привыкли водить читателя за нос, что даже не затрудняются вдумываться в свои собственные слова. В данном случае хочется задать авторам вышеприведенных строк только один вопрос: а почему они не вынесли этот вопрос на писательский референдум или съезд, почему сто пятьдесят или двести человек "трудового коллектива" газеты не спросили мнения десяти тысяч членов Союза писателей"

Ф. Бурлацкий всюду подчеркивает, что теперь, получив права учредителя, "Литературная газета" будет наконец-то независимой от "р,абочих" секретарей и аппарата СП СССР. И в этом есть доля истины, поскольку раньше "Литературка" в основном обслуживала этих "литературных генералов", была их органом печати. Но ведь помимо этого десятка аппаратчиков существует десять тысяч писателей, не "г,енералы", а именно эти "р,ядовые" писатели теперь лишились основного источника финансирования путевок, надбавок к пенсиям, пособий "на творческий период". "Генералы" не пропадут и при новом статусе газеты, став ее акционерами, такой возможностью надежного и крайне выгодного вложения своих миллионов немедленно воспользуются те же Марковы и Сартаковы, а вот для остальных это будет очень ощутимый удар. Шестьдесят процентов всех своих средств Литфонд СССР получает от "Литератур-ки" и от издательства "Советский писатель". Л Литфонд, как известно, основан Л. Н. Толстым, А. Н. Островским, И. С. Тургеневым задолго до сталинского аппарата управления литературой, как Фонд социальной защиты и благотворительного воспомогания писателям.

Каким быть Союзу писателей СССР - этот вопрос может решить только съезд писателей. Равно как - только съезд вправе решать, какой быть "Литературной газете", кому быть ее главным редактором. И в этом отношении, как ни парадоксально, сам Ф. Бурлацкий был избран именно командно-"р,абочим" секретариатом, от власти которого он так стремится сейчас избавиться, заодно захватив общественную собственность ни ему, ни редакции не принадлежащую. Устроители земного рая снова не дремлют, как это было и после Октября 1917 года. Лично у меня вызывает сомнение и то, что "р,абочий секретариат", только что назначивший в кабинетной тиши главного редактора писательской газеты, теперь принимает экстренные, но запоздалые меры...

Теперь рассмотрим ситуацию с "Октябрем" и его главным редактором А. Ананьевым. Сначала был застой. Там ананьевские танки шли ромбом на страницы журналов с железным напором, а пресловутый административный механизм с почтительностью расчищал перед ними пространство. Ну а потом приключилась гласность, от которой честно работавшему писателю тоже ждать нечего. Трудно пробиться всходам на поле, которое столько десятилетий подряд утрамбовывали "танки ромбом". Но вот на VI Пленуме Союза писателей РСФСР было единогласно вынесено постановление о том, что ни один главный редактор в российских изданиях, принадлежащих СП РСФСР, не может занимать свою должность более двух сроков, то есть десяти лет. После этого вполне благополучно ушли на заслуженный отдых главный редактор "Москвы" Михаил Алексеев, главный редактор "Нашего современника? Сергей Викулов, главный редактор "Севера? Дмитрий Гусаров, занимавшие свои руководящие должности по двадцать и более лет. Единственный, кто не подчинился этому коллективному решению не секретариата, не аппарата управления, а Правления Союза писателей России, был главный редактор "Октября? Анатолий Ананьев, занимающий этот пост бессменно уже семнадцать лет. Ананьев при благополучном попустительстве Президиума Верховного Совета СССР, лично Горбачева М. С. и Лукьянова А. И. защитился от своих собратьев-писателей якобы своей депутатской неприкосновенностью, хотя одно никак не связано с другим (он депутат от Комитета защиты мира). Конечно, в многочисленных интервью, в которых танки вновь пошли ромбом, утюжа сознание читателей, развивалась несколько иная версия событий. "Вечерняя Москва" даже сообщила, что то была последняя фронтовая атака, отбитая им уже после 45-го. Да, нравственные начала вновь сошлись, чтобы общенародно утвердить безнравственность самовлюбленных, доморощенных наполеончиков. Ананьев тоже все переворачивает с ног на голову, заявляя, например: "То был, по-моему, один из первых признаков рождения правового государства: Конституция, закон вступили в силу, закон, охраняющий любого гражданина от самоуправства, и тем более народного депутата СССР. Они - СП РСФСР - позвонили в Верховный Совет, в Прокуратуру, где им было заявлено, что российский Союз писателей нарушил закон, что обвинение в "р,усофобии" нужно доказать. Но конкретных фактов у них не нашлось. А в прошлые времена никто б с законом не посчитался, просто убрали бы по чьему-нибудь высокому телефонному звонку? ("Вечерняя Москва", 1990, - 206).

Прочитаешь подобное и невольно поверишь, что все так и было. Так что впору вторую Звезду Героя прису-

Комментарии:

Добавить комментарий