Журнал "Слово" № 12 1990 | Часть I

Памятник Великой

княгине

Елизавете

Феодоровне

в Москве работы

Вячеслава

Клыкова.

Фоторепортаж Юрия

Садовникова

с открытия

памятника Великой

княгине

Елизавете

Феодоровне.

О гибели княгини

читайте

на стр. 44.

АЛЕКСАНДР ПОЗДНЯКОВ

ПРИКРЫВАЯСЬ ЗАКОНОМ..

Ситуация в высшей степени странная: уже первые месяцы вступления в силу Закона о печати, о котором столько говорилось, который так все ждали, породили столько новых проблем, сколько не было в условиях действия печати без закона. Что это: хроническая болезнь законодательной мысли, до сих пор не научившейся "просчитывать" последствия при соприкосновении с действительностью? Или какой-то злой рок, преследующий нашу перестройку, превращающий и ее "благие намерения" в их прямую противоположность" Не знаю, не берусь судить, но многое в этом Законе можно и должно было предвидеть заранее. Во всяком случае, в таком важном юридическом понятии, как "учредитель" средств массовой информации, где любые домыслы и вольные толкования недопустимы. А оно-то и оставлено непроясненным, значит, оставлены лазейки для лавирования, подмены понятий.

Самое меньшее, что тут можно предположить - юридическая некомпетентность, неопытность и прочее при создании и принятии закона. Об ином даже страшно подумать. Если вспомнить, что народные депутаты СССР Коротич, Бурлацкий, Ананьев, Никольский и другие, принимавшие Закон, первыми пытаются воспользоваться его несовершенством, то перед нами просто грандиозная парламентская афера, которая в любой цивилизованной стране давно бы вызвала скандал, ставящий орган власти в стране на грань роспуска и назначения новых выборов.

У нас же редакторы журналов и газет: "Огонек", "Литературная газета", "Октябрь", "Знамя", "Новый мир", "Дружба народов", "Юность", - воспользовавшись созданными для себя лазейками в законе и зарегистрировавшись в качестве независимых изданий, умудряются этот безнравственный, скорее даже уголовный поступок перед лицом общественности изобразить в виде благого дела. Все это, действительно, можно воспринимать как еще одну победу гласности над командно-административной системой, над монополизацией прессы. Более того, можно даже увидеть в этом признании учредительских прав за "трудовыми коллективами" первые ласточки приватизации печати, которая тоже не за горами. Все это, повторяю, было бы вполне пристойно, если бы не одно маленькое обстоятельство, которое меня беспокоит уже не как литератора, а как профессионального юриста. Все-таки какое государство мы собираемся строить и строим? Если правовое, то именно с правовой точки зрения подобные акты выглядят более чем сомнительно, поскольку у каждого из этих изданий был учредитель, причем у всех не в лице государства, а общественных организаций, которые не отказываются от своих учредительских прав, а, наоборот, по сей день настаивают на них.

Ну, а как же Закон о печати" Обратим внимание, что он не ликвидирует существовавших до него изданий, признавая таким образом их деятельность законной, если они в соответствии с требованиями п. 2 Постановления Верховного Совета СССР "Овведении в действие Закона СССР "Опечати и других средствах массовой информации" зарегистрируют свою деятельность до 1 января 1991 года.

Следовательно, признаются законными и все структурные подразделения изданий, действовавших до принятия закона: учредитель, редактор, редакция и издатель средства массовой информации. Что, кстати, вполне соответствует традициям мировой издательской практики, а не является изобретением нашей командно-административной системы. Во всех странах есть газеты и журналы различных партий, движений или общественных организаций, но трудно себе представить, чтобы "трудовой коллектив" какого-либо из шпрингеровских изданий заявил о своих учредительских правах. Подобное в любом правовом государстве может происходить только в правовом же порядке, допустим, в том случае, когда общественная организация потерпела финансовое банкротство, прекратила свое существование и передает или продает свое издание тому же "трудовому коллективу". Даже процесс приватизации государственной собственности должен иметь правовую основу. И "Огонек", и "Литгазета", и "Октябрь", и "Знамя", - издания общественных организаций, то есть общественная собственность. До тех пор, пока эти организации - КПСС и Союз писателей - существуют, не распустились или не запрещены законом, их собственность не может быть никем отчуждена или присвоена.

Если же мы отказываемся от этих правовых основ правового государства, то тогда действия "Огонька" или "Октября", действительно, могут быть оправданы какими-то другими мотивами, не имеющими правового характера, например, извечным экспроприаторским девизом: "Грабь награбленное!? Таким образом однажды уже награбили чужую собственность, тоже прикрываясь самыми что ни на есть благородными лозунгами свободы, равенства и братства. Собственность КПСС я защищать не собираюсь (хотя передача ее в народное достояние может осуществляться только правовым порядком, а не захватом), но собственность Союза писателей нажита трудом нескольких поколений писателей, это - отчисления от наших книг и литературных изданий. Никакой "трудовой коллектив" не может ее захватить, и нечего ссылаться на закон, размахивать статьями, предусматривающими регистрацию новых изданий, и прикладывать их к возникшему спору о передаче существующих изданий от одних учредителей к другим. Следует обратить внимание, что закон о печати вообще такого правоотношения не знает. Часть 3 статьи 11 предусматривает лишь возможность возникновения нового издания с тем же названием на месте ликвидированного старого (не ранее чем через год после ликвидации). Правда, общие принципы цивильного права не запрещают одному учредителю добровольно уступить свои права другому. Никакого другого пути присвоения редакциями этих изданий, кроме добровольной уступки со стороны Союзов писателей СССР и РСФСР, нет.

Таким образом, правовая сторона возникшего спора предельно ясна. Все бывшие учредители могут доказать свои права через суд, который, я уверен в этом, аннулирует все выданные свидетельства о регистрации как незаконные. Правда, суду тоже в этом случае не позавидуешь, так как, отстаивая букву закона, ему придется волей-неволей противостоять психологическому нажиму нашей так называемой "д,емократической" печати, которая умеет добиваться своего силовым давлением.

Не говоря уже о том, что вся история регистрации названных изданий приобрела характер почти детективный. Все они, кроме "Октября", будучи изданиями всесоюзными, должны были зарегистрироваться в Госкомпечати СССР. Но Госкомпечать СССР, получив заявки на одни и те же издания от нескольких учредителей, попыталась встать на позиции правового порядка решения таких спорных ситуаций, оставаясь в рамках закона, что явно не устраивало ни "Огонек", ни "Знамя", ни "Литгазету", обрушивших на комитет всю мощь своей "тяжелой артиллерии". А затем, видимо, сознавая юридическую слабость своих позиций, эти издания прибегли к обходному маневру и получили регистрационные удостоверения за подписью республиканского министра М. Полторанина (в равной степени это могло быть и Казахское или Армянское министерство), таким образом формально "Литературка",

дить Ананьеву за это "г,ероическое" противоборство с российскими писателями... Но во всем этом есть (как и в случае с "захватом" журналов под видом борьбы за свободу печати) лишь одна "фигура умолчания", о которой уже говорилось: не за "р,усофобию" отправляли его на пенсию... Ананьев прибегает к демагогии и шулерству, пытаясь удержаться в своем редакторском "кресле".,

Л в выступлении по Ленинградскому телевидению Ананьев вообще заявил, что Союз писателей не имеет права его снимать, поскольку назначен он не Союзом писателей. И на сей раз он сказал совершеннейшую правду: назначен он не Союзом писателей России, а секретариатом ЦК КПСС во главе с Сусловым и Брежневым, он их ставленник, можно сказать один из последних могикан времен застоя, сохранивший и преумноживший свои должности во времена перестройки. Ананьев верный ортодокс застоя, его охранитель. Все остальное, мягко говоря, несколько преувеличено. Эта тяжба с Ананьевым и верховными властями у Союза писателей РСФСР длится уже более года, свидетельствуя, как невысоко ныне в цене мнение честных писателей и сколь крепко парализовано руководство самого Союза. А в результате журнал "Октябрь" вообще стал пожизненной ананьевской вотчиной, хотя писатели годами боролись именно с такими "вотчинами".,

Итак, пожировав на застойных болотах, благополучно удержавшись на гребне гласности - с помощью связей в аппарате, демагогических обращений к общественному мнению, липового депутатства от общественных организаций - наши лжегерои приблизились к новому рубежу, когда уже оказалось возможным прикарманить и собственность товарищей по перу. Короче, грянул гром, клюнул знаменитый жареный петух, но... вместо того, чтобы перекреститься, "захватчики" решили съесть с потрохами и самого петуха.

Разумеется, речь не об аппарате, дни которого сочтены. Меня в данном случае волнует реальная угроза полнейшей монополизации престижного, имеющего огромное значение литературно-журнального дела группой изворотливых окололитературных деятелей, сумевших к тому же сколотить немалые состояния (иначе зачем бы они так упорно стремились к созданию акционерных компаний), так наши миллионеры вскоре станут миллиардерами...

Теперешние редакции в своем большинстве созданы системой, где писательский союз выступал с правом совещательного голоса (я имею в виду, опять же, не голоса "литературных генералов", а голос всей писательской общественности). По сути дела сегодняшние попытки отделиться от Союза писателей - это и есть стремление сохранить такое положение, когда отдельные личности будут решать судьбу всех остальных. В этом смысле "взбунтовавшиеся" редакторы и "трудовые коллективы" напоминают недавно продемонстрированный телевидением тип партийного секретаря. Пользуясь агонизирующей административной властью, он создает под своим крылом привилегированный кооператив, чтобы в нужный момент перепрыгнуть с загнанной партийной лошадки на тайно вскормленного госзерном жеребца. Нетрудно заметить, что весь сыр-бор вспыхнул вокруг вопроса "о кормлении", то есть о перераспределении миллионных доходов, поскольку профессиональная самостоятельность редакции новым законом гарантирована, а вот денежки отныне будут только нашими, заявляют и "огонь-ковцы", и "литгазетовцы", и "октябристы". "Да, производители холста и красок получают деньги за свой труд. Но как-то не принято, чтобы они претендовали на доходы от проданной картины. И уж совсем чудно, если они попытаются оспаривать ее авторство", - риторически восклицают "огоньковцы", считая свою ссылку на холсты и краски, видимо, неоспоримой. Но в данном случае речь идет не о типографиях и типографской краске, а о правовом статусе "учредителя" того или иного издания. Не говоря уже о том, что проданная в галерею или коллекционеру картина перестает быть собственностью автора, за собой он сохраняет только имя. Но эти редакции хотят добиться монопольного права на все, включая материальные доходы от изданий общественных организаций, которых они не основывали и не учреждали.

А изменения нужны - демократические и радикальные. Гораздо более радикальные, чем имеют в виду "взбунтовавшиеся" редакторы. Но они - и по закону, и по совести - должны осуществляться не по принципу экспроприаторов, а демократическим путем. Таким демократическим путем для писателей является только съезд, который может решить судьбу наших органов печати таким же демократическим путем - общим голосованием. А не келейно избирать редакторов литературных журналов и газет, поскольку новый закон и буквой и духом в данном случае устанавливает ГЛАВЕНСТВО ДОБРОЙ ВОЛИ ПИСАТЕЛЬСКОЙ ОБЩЕСТВЕННОСТИ.

Но именно об этом - о доброй воле писательской общественности - нас, писателей, до сих пор никто не спросил. Все решается за нашими спинами, но на сей раз не только аппаратчиками, но и нашими знаменитыми "прорабами перестройки".,

Вот теперь-то становится все более ясно, о какой перестройке они мечтали, какой "д,емократии" добивались: это "д,емократия" не для всех, а для избранных...

Продолжаем разговор, начатый в N9 10 в редакционном комментарии "Закон принят", в этом номере - публицистические заметки полковника юстиции Александра Позднякова fТ95Т г. р.), являющегося также членом СП СССР, автором двух поэтических книг (новая книга выходит в 1991 году в издательстве "Советский писатель")- Так что в данном

случае он может судить о Законе о печати с двух сторон: как профессиональный юрист и как профессиональный писатель. Думаем, что разговор не закончен, а только начат. Предлагаем 'читателям высказать и свою точку зрения на все проблемы обретения нашей печатью независимости и свободы слова.

ВРЕМЯ

Идеи. Диалоги. Поиски.

Новейшие врали

вралей старинных стоят - И слишком

уж меня их бредни беспокоят.

А. ПУШКИН

ПОЗДРАВЛЯЮ

ВАС СОВРАМШИ

нынешней, до краев заплюрали-стиченной прессе, бывает всякое. Уже и не дивится никто, что закрытых тем нет. Уже и дозволено, кажется, все. Поэтому, сделали вывод некоторые авторы, главная, любимая и всегда широко применявшаяся ими метода нынче может с новой силой соучаствовать в той гласности, которая, наконец, освободилась от навязываемых моралью пут. Проявления этой методы один клетчатый персонаж одного булга-ковского романа называл "случаями так называемого вранья". Этот клетчатый тип был простой, открытый мужчина и обычно прямо так и говорил совравшему: "Поздравляю вас соврамши". Однако нынешний читатель нынешней прессы, уже набравшись опыта и зная репутацию иного издания, иногда не всему заранее верит и сам решает - читать или не читать. И вообще бывают у него странности: хочет иногда, чтобы "случаев так называемого вранья" было не так уж много. Или вовсе бы не было. Устал уж он очень за столько лет от этих "случаев". Однако, вольно или невольно, но, бывает, такие

"случаи" происходят и в серьезных на вид изданиях. Почти, кстати, как это произошло в одной ненаписанной, потому и не столь известной, но печальной повести, состоящей всего из двух фраз: "Не было случая, чтобы Петюня обманул своих товарищей. Наконец, такой случай представился".,..

Именно такой случай представился, на удивление, одному весьма серьезному изданию - газете "Московский церковный вестник". Здесь за подписью "О. Петровская" опубликована статья под восходящим к самому Святому Евангелию названием - "Торговцы в храме? (1989, - 17). В статье вроде бы ставится вопрос о храмах, связанных с именем Пушкина, которые, как справедливо замечает автор, находятся повсеместно в самом плачевном состоянии. Таких храмов много: "Это храмы в Москве и Подмосковье, церкви в Царском Селе, в псковских и тверских усадьбах, где бывал поэт: в Ладине, Поляне, Теребени, Торжке, Бернове, Старице... А Суйда, Болдино, Виногра-дово... Нет на пушкинской тропе

Божия дома, где можно было бы помолиться о поэте, затеплить свечу за упокой его души", - пишет автор "Вестника".,

Вот об этих храмах, думает читатель, и поведет "Московский церковный вестник" самый что ни на есть серьезный разговор. Опишет, в каком они состоянии. Проанализирует - кто, каким образом и почему довел их до такого состояния. Зачем годами и десятилетиями эти храмы и церкви не восстанавливаются, а все оскверняются и разрушаются. Задаст, наконец, вопрос, который другой наш поэт, хотя он и был атеистом, но сумел поставить с истинно библейским пафосом: "Значит, это кому-нибудь нужно"". Покажет "Вестник", думает читатель, и "кому это нужно", и определит "кто виноват", и предложит ?что делать". Но не тут-то было. У автора статьи совсем иное на уме. Автор хочет, чтобы, освоив статью, читатель так и вскипел от негодования. Но совсем не потому, что разрушаются храмы. Они автора, как довольно метко выражались в застойное время, - "по большому счету", - не столь уж и волнуют. Вознегодовать читатель должен от обнаруженных "торговцев". И особенно от того, что они именно "в храме". Кто же эти ужасные "торговцы"? И Божьи, и пушкинские враги"

О. Петровская останавливает пронзительный свой взгляд (вспомним, читатель, впечатляющие строки Н. С. Гумилева: "С остановившимся взглядом здесь проходил печенег?) на Государственном музее-заповеднике А. С. Пушкина, который, как известно, находится на Псковщине, в Пушкиногорье. Заповедник этот, несмотря на определенные недостатки, которые вдруг стали выявляться с недавних пор буквально всюду, все же считается (но это было до того, как остановился на нем этот пронзительный взгляд, теперь надо говорить "считался?) одним из самых достойных по своему состоянию памятных мест в нашей стране (и не только среди относящихся к Пушкину). В этом может (теперь уже надо, конечно, писать "мог?) убедиться всякий, кто хоть раз побывал там. Именно здесь и обнаруживает таких "торговцев" автор. И, обнаружив и вознегодовав, начинает бить в рельсу и будить наш повсеместно спящий, но все же ленивый и беспечный народ. И тут очнувшийся читатель, если он хоть мало-мальски образованный, начинает прямо трепетать, представив себе образ неведомой ему до этого звона О. Петровской, ибо он (читатель) знает, кто изгонял торговцев из храма. От такого сопоставления у читателя прямо сердце падает. Неужели время пришло" Неужели началось"

Да, началось. И началось вот с чего.

Автор статьи "за ежегодными фанфарами пышных пушкинских торжеств в Михайловском", за "восторженными дифирамбами именитых гостей" расслышала "ныне уже многочисленные сигналы о серьезных неблагополучиях в заповеднике". Как остер и неожиданен ее взгляд, остановившийся на "пушкинских торжествах" и особенно на "именитых гостях", которым теперь, без сомнения, будет под ним не очень-то "уютно"! Тут обнаруживается особая глубина ее чутья, с которым надо согласиться. Что и говорить, в пушкинских торжествах в Михайловском есть некая пышность (которой, как подразумевает автор, конечно же нет на наших многочисленных, но строгих и аскетичных съездах, митингах, собраниях и других, - каждый может продолжить этот ряд, - "мероприятиях"). Да и выступления "именитых гостей" здесь, бывает, не отличаются особыми откровениями (которых, как подразумевает автор, конечно же полно во всех высказываниях о Пушкине, звучащих в иных местах, а также в сотнях печатных трудов, посвященных поэту и сочиненных современными специалистами).

Приняв нелицеприятную и сокрушительную эту критику, теперь отечественные и зарубежные поклонники поэта, "именитые" и совсем не "именитые" гости будут, конечно, и стратегически и тактически действовать совсем по-другому: скрытно стягиваться поодиночке в Михайловское, а затем, образовав таким способом многотысячную толпу, не тратя лишних слов, сдержанно выкрикивать: "Ай да Пушкин, ай да сукин сын!" - и всего хорошего. Исследователям же "Слова о полку Игореве" стоит призадуматься: не О. Петровскую ли имел в виду его автор, писавший: "Дети бесови кликом поля перегороди ш я".,..

Теперь о "ныне уже многочисленных сигналах о серьезных небла-

Б

та о х

R

R

гополучиях в заповеднике". Это утверждение вызывает большую тревогу: чем вызвана такая скрытность автора? Почему он не уточняет: если "ныне уже многочисленные", то, верно, когда-то были "немногочисленные?? Если да, то когда? Если теперь "многочисленные", то исчисляемые примерно скольки знач-ным числом? Если "сигналы" - то от кого исходящие? Какого рода? Каким образом и при помощи чего переданные? Кто, где и как определяет по ним "серьезность" неблагополучий" и т. д. Тревожно потому, что такие примерно вопросы задают обычно тем, кто был свидетелем появления НЛО... Но, как говорится, "тайна сия велика есть". А дальше, как убедится читатель, будет еще больше. Но самое важное то, что она будет все-таки раскрыта.

Автор статьи, творчески использовав методы определения "виновных", имевшиеся в известном нам прошлом, указала, наконец, на виновника всех "неблагополучий". Тут читатель (еще не зная, что его - автора - с этим открытием можно "поздравить"), должен остановиться и ахнуть - почему же это разоблачение сделала неизвестно кому известная О. Петровская, а не известный всем в нашей стране (даже бы и печенегам, если бы кто-то из них еще сохранился на ее просторах) Семен Степанович Гей-ченко - многолетний директор, а ныне главный консультант Пушкинского музея-заповедника, отдавший ему почти всю свою жизнь, поднявший его из руин, знающий каждый его уголок, все его победы и беды" Как же так, уважаемый Семен Степанович? А так. Ахни, читатель, еще сильнее. Ведь главный враг заповедника, как вычислил удивительный наш автор, и есть он самый! Кто - "он самый"? Да Семен Степанович Гейченко же!

Но тайну своего разоблачения автор сразу не раскрывает, а начинает метать стрелы просто как бы в заповедник. И тут же, даже не проведя никакой предварительной разведки, хватает, как говорится, крепко "быка за рога". Хотя, полная отваги, подходит к нему сперва с довольно щекотливой стороны.

"Казалось бы, мелочи..." - так начинает она свое сказание, пытаясь такими словами усыпить бдительность читателя. Но чуткое его ухо в этом многозначительном "казалось бы" уже слышит топот приближающейся конницы. Читатель понимает, что разговор пойдет по-крупному, что предметом его будут никакие не "мелочи".,..

И действительно, автор сразу, бросая свое первое "копье", говорит главное: то, что в заповеднике нет "ни одного общественного туалета". И с этим нельзя не согласиться. Как ни прискорбно, но это так и есть. Но напрасно ханжи-пушкинисты скрывают от широкой общественности тот факт, что, кроме О. Петровской, то же неблагополучие обнаружил и сам Пушкин (правда, не в Михайловском, а в Болди-не). Так, А. О. Смирнова-Россет в своих воспоминаниях как-то отмечала: "Государь цензуровал "Графа Нулина". У Пушкина было: "урыльник". Государь вычеркнул и написал - будильник. Это восхитило Пушкина: ?C'est la remarque de gentilhomme ("Это замечание джентльмена?). А где нам до будильника, я в Болдине завел горшок из-под каши и сам его полоскал с мылом, не посылать же в Нижний за этрусской вазой".,

Посетителям, приезжающим в Михайловское на автобусах и на непродолжительное время, конечно же, очень недостает соответствующего беломраморного сооружения (возможно, с колоннами и, безусловно, кооперативного) рядом с домом поэта или, допустим, в парке, в конце "Аллеи Керн". Тем более при отсутствии в этих местах системы проточной канализации...

Затем автор действует стрелой-"зажигалкой", от которой должно стать "г,орячо" тому, кто допустил наличие замеченного "мороза в комнатах Тригорской усадьбы". Этот "мороз в комнатах", конечно же, особенно должен тронуть многих современных горожан, в том числе и москвичей, не во всем разделяющих с поэтом восторги по его поводу ("Полезен русскому здоровью наш укрепительный мороз?), когда они частенько испытывают крепкий морозец в своих квартирах... На самом же деле температурный режим в мемориальных музеях подобного рода, имеющих электрический обогрев и находящихся в деревянных сооружениях, отличается от такового в московских квартирах. Здесь не нужна комнатная температура. Кроме того, здесь, как неоднократно с изумлением замечали многие посетители (что отражено в их переписке, мемуарах, дневниках, а также в книге отзывов), довольно редко кто из публики переодевается в пижаму или в халатик или ходит в нижнем белье, а тем более в симпатичных пляжных бикини...

Далее - удар "палицей". О. Петровская видит "г,ниющие из-за завалов покалеченного ураганом леса здоровые деревья пушкинской поры". Автор этих заметок не так давно бродил и по парку, и по лесу в Михайловском и может подтвердить, что и там и сям и в парке, и в лесу действительно есть деревья. Однако "г,ниющих", а также поваленных среди таковых он, сослепу что ли, не увидел. Но даже если он и не побывал на тех "неведомых дорожках", где оставила свои следы О. Петровская, то все же должен усомниться в ее отличной успеваемости (если она училась в школе) по биологии: ни погибшие от урагана, ни здоровые деревья, пострадавшие от упавших деревьев, за это время никак не успели бы сгнить.

Угнетают О. Петровскую и тяжкие цепи, которыми окружен дуб в Михайловском. Их можно, с той стороны, с которой смотрит на них рассказчик, расценивать как "безвкусное напоминание о сказочном лукоморье? (вот уж здесь видно, что учебник "Родная речь" в ее бережных руках все-таки побывал), с другой же стороны они выглядят как ненавязчивое желание того, кто их повесил, оградить приствольный круг дуба от вытаптывания (ведь пришлось же закрыть по этой причине проход по липовой "Аллее Керн").

Уф! На этом автор расстреливает запас "мелочей", принимает "поздравления" и переходит к главной части.

О. Петровская сокрушается о том, что посетители "не в благоговейной тишине и не неспешным шагом идут на поклон в храм и к дорогой могиле, а лихо и начальственно подкатывают к самым вратам на черных "Волгах" и интуристовских автобусах". От этого-де древние "стены монастыря рушатся, холм, на котором возведен храм, оседает, грозя засыпать могилу поэта".,

Здесь трудно удержаться от очередного "поздравления" в адрес автора: и не "р,ушатся", и не "оседает". Что же касается первого ее сокрушения, то действительно, С. С. Гейченко следует его учесть: взять в руки милицейский жезл (а еще лучше новейшее изобретение - "д,емократизатор?) и осаживать ретивых туристов подальше от монастыря, где-то у въезда в поселок Пушкинские Горы (который наш автор с большим упорством, - почти с таким же, с каким она "уличает" Гейченко, - именует почему-то "г,ородом?). Думается, что обитатели интуристовских автобусов, даже наткнувшись на "заставу Гейченко", все же не сумеют полностью раскрыть систему обороны заповедника. Наши же туристы, о которых чуткий автор почему-то и не вспоминает, эту меру, конечно же, и так правильно поймут. Тем более, что асфальтированная дорога (качество покрытия которой, кстати, куда лучше, чем на многих московских проспектах, - почему это неблагополучие не отметила О. Петровская - неясно) проходит прямо у ворот монастыря, что по ней постоянно и так идет транспорт, что ни закрыть ее, ни перенести никуда нельзя, потому что с одной ее стороны - холм, а с другой - почти что обрыв. Однако если бы рассказчица удостоила чести Пушкиногорье и поприсутствовала бы здесь в пушкинские дни, то она смогла бы сама, своими ногами, вместе с настоящими поклонниками поэта, несущими цветы, вместе с "начальством" и "именитыми гостями", в "благоговейной тишине" и "неспешным шагом? (только, конечно, неузнанной и спрятав подальше "Московский церковный вестник" со своей замечательной статьей) пройти от местного Дома Советов до могилы в Святогорском монастыре. Опасаюсь только, сможет ли О. Петровская, которая, как заметил читатель, склонна к некоторой торопливости, потратить на этот короткий путь целый час. Что же касается иных ?черных "Волг", то так сложилось, что у нас сам черт велел (уж очень он, вражина, падок на всякие привилегии) подъезжать им к таким местам, куда и пешему-то ходу нет. Хорошо еще, что не научил он их пока взбираться по крутой каменной монастырской лестнице прямо к могиле поэта...

В заметке "Вранье о Пушкинском заповеднике", опубликованной в Пушкиногорской районной газете "Пушкинский край" 7 апреля этого года (тираж которой составляет немногим более 4 тысяч против 200-тысячного тиража "Московского церковного вестника?), С. С. Гейченко, сказав о многочисленных "р,азоблачениях" О. Петровской, пишет: "Свыше 65 лет я занимаюсь музейными делами. 15 лет был хранителем бывших царских парков, дворцов и храмов Петергофа, восстанавливал памятники, был научным сотрудником Русского музея, восстанавливал имение И. Е. Репина в Куоккала, был научным сотрудником Пушкинского дома Академии наук СССР... За все это получил высокие звания, ордена, медали..." Но что с того" Автор статьи как бы отвечает ему словами одного пушкинского персонажа:

Что хочешь говори,

не пошатнуся я. Всю истину твою

низвергнет ложь моя.

И низвергает. И низвергает. И на каждое ее горячее "низвержение", на каждый пролет (со свистом) ее "стрелы" Гейченко отвечает еще более горячим "поздравлением".,

Здесь и "кресты - поминальные, дорожные, могильные...", которые якобы он свез в Михайлов-ское "со всей Псковщины" (каюсь, курсив мой. - Ю. Ч.), и обличения его как "противника возвращения городу (снова "г,ороду" - какое упорство! - Ю. Ч.) исторического названия Святые Горы", и как противника "возвращения Успенскому собору иконостаса".,

Спокойствие, граждане, только спокойствие! Не напирайте. Вижу, что вы не ленивы и любопытны. Однако не создавайте новые "неблагополучия". Не мешайте нашему автору натягивать тетиву и принимать "поздравления".,

"На усадьбе Михайловского, - пишет С. С. Гейченко, - есть лишь один каменный "д,орожный" крест XVI века, который был найден мною двадцать лет тому назад в деревушке неподалеку от села Васильевского. У входа в одну из изб основание креста было положено для того, чтобы входящий в дом человек чистил свои ноги. Верхнюю часть креста я нашел в яме у колхозного скотного двора. Собрав эти части вместе, привез их в Ми-хайловское, отреставрировал, смонтировал, поставил у дороги, ведущей'на усадьбу Пушкиных, рядом с часовней Михайловского, одновременно и строго документально воссозданной мною (за что, кстати сказать, я получил большой нагоняй от тогдашнего высокого начальства)".,

Не сокрушайся, читатель, получив очередное подтверждение, что ни храмы, ни церкви, ни часовни О. Петровскую на самом деле нисколько не интересуют. Иначе как бы симпатичный наш автор мог промчаться мимо и не разглядеть такого серьезного неблагополучия? Ведь нагоняй же! И за что" За часовню. Тем более, что было и еще одно неблагополучие: получил Гейченко "строгий нагоняй и за восстановление часовни на городище "Савкина Горка" - одного из древнейших памятников заповедника".,

Не участвовал С. С. Гейченко и в дебатах по поводу возвращения поселку Пушкинские Горы его исторического названия. Он имеет собственное мнение и считает, что поселок должен называться "Святые Пушкинские Горы".,

Лукаво скрывает автор от читателей "Московского церковного вестника" и причину того, почему С. С. Гейченко против "возвращения Успенскому собору иконостаса". А дело в том, что, как отмечает Семен Степанович, "в эпоху Пушкина старинный обветшавший иконостас был уничтожен (о чем, конечно, не ведает О. Петровская - крупный специалист "по храмам". - Ю. Ч.), а взамен его в 1832"33 гг. был сделан новый иконостас, резко противоречащий архитектуре и живописи собора и его убранству XVI века. Ряд икон нового иконостаса экспонируется сегодня в соборе. Мне, пишет Гейченко, удалось их найти".,

Разборчивость вестницы "Вестника" просто поражает: теперь она почему-то отворачивает пристальный свой взгляд от целого ряда "неблагополучий": и от икон, "экспонирующихся сегодня в соборе", и от того, что Гейченко "удалось их найти".,..

Тем временем, пишет наблюдательный автор, пока Гейченко совершал все вышеперечисленное (а О. Петровская бесстрашно стреляла туда и сюда), "в храме, где отпевали поэта, стены XVI века уже дали трещину. Через давно нечиненную крышу во время дождей вода капает с потолка" в южном приделе собора, "г,де стоял гроб с телом Пушкина". Все эти ценные сведения О. Петровская, без сомнения, взяла оттуда, откуда "капает" вода в соборе... Да, трещина действительно есть, но образовалась она не в результате действий (или бездействий)

С. С. Гейченко, а в результате взрыва собора фашистами. "Ее, - как он пишет, - специально обследовал академик архитектуры А. В. Щусев в 1945 году и поставил на нее стеклянный маятник, который до сего дня свидетельствует, что трещина... не растет, и ремонт, проделанный реставраторами Ленака-демстроя в 1945?49 гг. сделан как нужно. После 1949 года кровля собора ремонтировалась Псковской реставрационной мастерской дважды, гранитные стены тоже... Планом 1990 года предусмотрен новый ремонт кровли собора, который будет выполнен летом с. г."

Однако, надеюсь, читатель уже разгадал заурядные приемы незаурядного автора. Они действительно несколько однообразны. Не хватает фантазии, что ли... Так, она сообщает, что С. С. Гейченко - противник "возрождения богослужений в Успенском соборе Святогорского монастыря", но не пишет почему. А он считает, что в этом нет необходимости, так как "д,ействующая церковь стоит почти рядом с Успенским собором-музеем. Ее никогда не закрывали, даже при гитлеровцах. Она существует уже многие сотни лет". Оказывается, что колокола у "г,ей-ченковского дома" предназначены вовсе не для "наигрывания развеселых скомороший", а собираются здесь "д,ля храма св. Георгия Победоносца на городище Воронич, где Пушкин когда-то собирал материалы для своего "Бориса Годунова", что "описанное в книге "У Лукоморья" кощунственное вскрытие гроба поэта" - это не "самодеятельность" Гейченко, а работа по "р,еставрации падающего мраморного надгробия после взрыва фашистами собора", проведенная по специальному постановлению Академии наук и т. д.

Автора "Торговцев в храме" особенно беспокоит судьба средств, переданных государственными и общественными организациями и отдельными гражданами на ликвидацию последствий урагана. Она уверена, что эти деньги растрачены на "сувениры именитым гостям? (прямо покою не дают ей эти "именитые гости"!). Однако финансовая ревизия, которая была проведена Министерством культуры РСФСР в Пушкинском заповеднике в конце 1989 года, установила, что "никаких расходов на дорогие подарки именитым гостям не было. Ни Гейченко, ни его заместители их не делали".,.. И много еще такого, читатели, есть в этой примечательной и показательной статье, только уж вы, наверное, устали от бесконечного числа встречающихся здесь "случаев так называемого вранья". И я признаюсь, устал тоже. Тем не менее, еще одна деталь.

О. Петровская считает, что "поклонение поэту" в Пушкинских Горах "низведено до ярмарочной сувенирности, пошлого неуважительного любопытства". Вот уж будут благодарно изумлены и рады десятки тысяч посетителей заповедника, ознакомившись с этим умозаключением: как это здорово, что автор сумел-таки дотянуть их до своего уровня и приписать им свое собственное ярмарочное и пошлое отношение и к действительности, и к правде, и к великому русскому ПОЭТу|

В заключение с "уважительным любопытством" хочется спросить О. Петровскую: не желает ли она принять в подарок (и совершенно безвозмездно) еще одну многодумную идею - тему для очередной сшибающей с ног статьи. Для журнала "Птицеводство" на сей раз постараться. А название дать ей можно прямо-таки криминогенно-детективное: "Поедатель петушков". Захватывает не меньше, чем "Торговцы в храме". А материал - да вот он! - одно малюсенькое объявление в том же номере газеты "Пушкинский край": ?Хочу купить молодого петушка золотисто-коричневого цвета. С предложениями обращаться по тел. (...) к Гейченко Семену Степановичу (Михайловское)". Могу и начало ее (тоже совершенно безвозмездно, - ведь не "в храме" же мы!) предложить нашей труженице пера. Например, такое: "Всем. Всем. Всем. Всему прогрессивному человечеству. Всему общеевропейскому дому и миру. Как стало известно, в Советском Союзе ведется истребление петушков. Особенно зверским погромам подвергаются молодые петушки золотисто-коричневого цвета. Проводит эту беспрецедентную акцию С. С. Гейченко, который уже засыпал их перышками все Пушкино-горье! Вырвем петушков, так необходимых к нашему столу, из кровавых рук "всесильного хозяина? Пушкинских Гор!? А уж финансирует эту акцию Гейченко знамо из каких источников. Хитит и хитит денежки из пожертвованных на ликвидацию последствий урагана...

Так и хотелось все написанное закончить припиской: "Гонорар за эти заметки прошу перечислить на счет О. Петровской". Пусть, подумал, купит себе хотя бы простого синего советского петушка (или курочку), скушает и вдохновится на новое сочинение, которое так же повеселит читателя. Да вот незадача - расчетных счетов псевдонимы не имеют...

Так в чем же дело" Почему газета "Московский церковный вестник", призванная нести людям высокие идеи христианства, отстаивать его этические принципы, разразилась клеветой в адрес настоящего подвижника? К лицу ли Православной Церкви порочить человека, отдавшего всю свою жизнь служению идеалам добра, света, красоты, истины" Поэтому так беспомощны и смешны эти потуги, поэтому никак не ложится, не прилипает черная краска...

Дело в том, что собственно церковь, видимо, не имеет к такого рода публикациям никакого отношения. И вот почему. Некоторые материалы "МЦВ", помимо воли его редакции, свидетельствуют о том, что газета, недавно возникнув, уже успела приобрести определенную репутацию в церковных кругах. Так, к примеру, редакция горестно сетует на то, что ей было отказано в аккредитации на Поместном Соборе Русской Православной Церкви (1990, - 14). Корреспондентов "МЦВ", как значится в самой газете, не пригласили и на пресс-конференцию новоизбранного Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия. А когда корреспонденту газеты все же удалось задать Патриарху вопрос о том, как он относится к "Московскому церковному вестнику", он ответил, что "Церковный вестник Москвы должен быть официальным вестником Русской Православной Церкви, отражающим жизнь епархий и приходов во всем ее многообразии". Обратим внимание - "д,олжен быть". То есть таковым он, по мнению Патриарха, пока не является.

Что же такого должна была бы натворить, к примеру, газета "Правда", если бы ей было отказано в аккредитации на очередном съезде КПСС, если бы ее корреспондентов не приглашали на соответствующие пресс-конференции" Совершенно ясно, что такой "афронт" "Московскому церковному вестнику", который является в настоящее время единственным общедоступным многотиражным изданием своего профиля, делается не случайно. Не случайно, к сожалению, и то, что газету эту, как у нас с некоторых пор повелось, взялись выпускать люди, преследующие не высокие. Божьи цели, а свои.

ЮРИЙ ЧЕХОНАДСКИЙ

Успенский собор Саятогорского монастыря. Фото Юрия Садовникова.

РУДОЛЬФ БАЛАНДИН

ПОЧЕМУ Я ПРОТИВ

Русь, куда ж несешься ты" дай ответ. Не дает ответа.

Н. В. Гоголь

Теперь некоторые писатели и публицисты ратуют за внедрение рыночных отношений. Таким призывам многие внемлют, надеясь, что наконец-то найден верный путь к спасению нашей страны.

Хотелось бы объяснить, почему я не за, а против очередных панацей от всех бед: против строительства капитализма с его рыночными отношениями...

Настоящая революция редко обходится без гражданской войны. А у нас происходит, пожалуй, настоящая, хотя и затяжная, перманентная революция.

Впрочем, по некоторым данным - по числу жертв, разрушениям, развалу народного хозяйства - гражданская война в нашей стране продолжается 73 года. Просто в разные периоды она принимала различные формы. Сейчас она наиболее яростно прорывается на национальных фронтах. Но подспудно зреет нечто более грозное и всеобщее.

Вроде бы все согласны: завела нас кровавой дорогой в безнадежный нынешний тупик наша руководящая партия с ее идеологией марксизма-ленинизма. Тут даже нет смысла называть конкретных вождей. Все они справедливо ссылались на волю партии (реально - партаппарата). И сами были выдвинуты вовсе не народными массами. Вожди всегда помнили, кому обязаны своим положением.

Ну, хорошо, не теми дорогами плутали, не к той конечной цели пришли (хотя кое-кто в нашем обществе пришел именно туда, куда метил, обеспечив себе персональный коммунизм за счет других). И вновь, как прежде, теоретики выбирают направление выхода из тупика. Обсуждаются три проекта, представленные тремя группами экономистов, возглавляемыми именитыми академиками. Казалось бы, и выбор есть, и силы интеллектуальные задействованы мощные, а сомнения продолжают одолевать. Почему?

Да ведь та же структура государства, та же правящая партия, все те же заботы начальства о том, куда повести стадрлюдный народ. Правда, на .этот раз предполагается цель не идеальная, а реальная: рыночная экономика, многообразие собственности, свобода предпринимательства, демократия... Короче - капитализм.

Встает страна на магистральный путь цивилизации, проторенный всеми развитыми странами. А народ не ликует. Он по обыкновению не верит теоретикам. Не надеется, что на этот - уже который! - раз выведет его партруководство к светлому будущему. Это видно уже по тому, что производительность труда не растет, а снижается, и забастовки только усугубляют экономический развал. Народ не торопится в капитализм. Странно!

Хотелось бы мне высказать соображения о причинах такого нелепого положения. И даже - усомниться в реальности наиболее разумной и обоснованной программы ?500 дней". Как неспециалист не смею ее критиковать. Надеюсь, она профессионально добротна. Очень, очень хотелось бы, чтоб она осуществилась. Однако надежд, по-моему, мало. Потому что главная причина наших бед вряд ли связана с экономической структурой.

Пора бы отказаться от не оправдавшей себя гипотезы, будто экономика является базисом общества. Не лучше ли прислушаться к мнению мудрого русского философа Н. А. Бердяева: "Вся экономическая жизнь человечества имеет духовный базис, духовную основу".,

Трудно с ним не согласиться.

Без честной взаимопомощи нет экономики, а есть воровство и расхищение богатств природы и культуры. Без дисциплины нет производительного труда. Без труда нет прироста общественного достояния. Без духовного единства нет сплоченного общества. Без доверия народа руководителям нет прочного государства. Без свободы меньшинства нет справедливости. Без приоритета народа над партией нет демократии. Духовное здоровье народа, культурные ценности и природная среда - залог и фундамент общественной жизни.

Впрочем, отвлечемся от теорий. Сейчас и без того теоретизируют все подряд, а прежде всего публицисты, политики, экономисты. Привычно придумываются объяснения тому, что есть, и варианты того, что хотелось бы иметь. Но хорошо бы прежде всего попытаться оценить нашу реальность, а не анализировать идеальные схемы. Каково общественное мнение? Какая расстановка социальных сил в революционный период перехода к капитализму? Кому у нас выгоден этот переход, и кого он не устраивает" Кто в нашей стране боится социализма как системы справедливого - по труду и основным потребностям - распределения общественных богатств"

Обычно предполагается, что наш народ - в массе - подозрителен к капитализму из-за оболванивающей пропаганды (в прошлом), политического и экономического невежества, привычки к безделью. Но причины, на мой взгляд, более серьезны. И вряд ли разумно оглуплять

БАЛАНДИН Рудольф Константинович - писатель, геолог, историк науки. Член Союза писателей СССР. Как геолог работал в разных уголках нашей страны: в Забайкалье и на Чукотке, в Средней Азии, Белорусском Полесье, на Кавказе... Автор более тридцати книг; из последних: "Природа и цивилизация", "Вернадский: жизнь, мысль, бес-

смертие", "В. В. Докучаев". За последние годы опубликовал две пьесы: о Джордано Бруно и о Максимилиане Волошине. Стремится - безуспешно, а значит и неутолимо - познать взаимосвязь духовной и материальной культуры, историю научных идей, суть и предназначение человека на Земле и в мироздании, живую жизнь нашей планеты и Космоса.

народ. Он очень разнороден. А потому и общественное мнение не столь монотонно, как полагают наши теоретики.

Кто в нашем обществе выгадает от введения капиталистических отношений" Те, у кого крупные капиталы. Не имеющие капиталов (то есть те, кто имел наивность честно работать при так называемом социализме) - пролетарии физического и умственного труда - вынуждены продавать свои таланты и работоспособность. А у кого в нашем многострадальном обществе максимально весомые капиталы и возможности наилучшей жизни при капитализме? У партаппарата и крупных, а то и мелких хозяйственных деятелей. Преимущественно именно у тех, кто сулил народу златые горы в будущем, предпочитая их для себя в настоящем.

Должен признать, все это - вовсе не мое открытие. Подобное мнение не раз приходилось мне выслушивать в разговорах с неглупыми людьми. От них же слышал: больше всех боятся социализма высшие начальники, партаппаратчики, явные и тайные воротилы "советского бизнеса? (точнее именуемого расхищением народного добра), нередко прямо или косвенно связанные с иностранным капиталом. И не зависть к ним в народе. Хуже: ненависть.

К счастью, это еще нельзя назвать гласом народа. Хотя и услышишь порой злейшие высказывания в адрес руководства или даже членов КПСС. Например: "Пора кончать с этими большевиками!? И уже яростные антиленинцы охотно возрождают его лозунг: экспроприация экспроприаторов! А по-русски: грабь награбленное!

Перед этой угрозой партийцы-активисты пытаются попрочнее сплотить свои порядком прореженные ряды. Происходит это на глазах народа, который отчетливо ощущает против кого - не против же империалистов США и ФРГ! - и за какие ценности (уж определенно не духовные) готовы выступить эти ряды. В ответ экстремисты из народных масс тоже объединяются и смыкаются в противостоящую силу при молчаливом одобрении подавляющего (и вечно подавляемого) большинства трудящихся.

Национальные конфликты отчасти отвлекают общественное мнение. Не прекращаются (а то и разжигаются) распри между народами, можно сказать, по горизонтали. Кому это выгоднее всего" Не народам, конечно, ввязавшимся в гражданскую резню. Им это все не сулит ни более богатой, ни более достойной жизни. Недаром же в периоды народных волнений начинаются штурмы райкомов и обкомов. И тогда-то вводятся войска.

Но это хитро и подло продуманное или невольное стравливание народа с народом лишь временно затеняет, но внутренне все более обостряет роковой и чреватый бунтами конфликт: между верховодителями (их помощниками, подголосками, вооруженными слугами) и ведомыми, начальниками и подчиненными, вождями (а они у нас, большие и малые, исчисляются сотнями тысяч) и массами. И чем сплоченнее противостоящие социальные группы, чем безнадежнее противоречия между ними, тем реальнее вспышки братоубийственных погромов. И тут на авансцену могут выйти экономические факторы.

Цены продолжают расти, хотя и теперь они непомерно велики. Богатые продолжают воровски обогащаться, а бедные - беднеть. Внедрение в общественное сознание идеалов самого низкого, подлого, бездуховного и бессмысленного бытия, продажности, воровства и обмана разрушает социальные связи, плодит преступления, разжигает зависть и алчность. Десятилетиями насаждая взаимную подозрительность и ненависть, презрение к добру и высшим духовным ценностям, поклонение бездарным и беспринципным вождям, обуянным жаждой власти и личного благополучия, вряд ли разумно ожидать от этаких посевов добрые всходы. Злом порождается зло, ложью - ложь. В таком круговороте мы существуем. И все серьезнее опасения, что мирного, невзрывного выхода из него ожидать не приходится.

Нынешняя политическая ситуация внутри страны резко обозначила противостояние наших извечных двух партий: руководящей (Партия) и подчиненной (Народ).

Большинство избирателей голосуют за тех, кто выступает против партаппарата. Гонения "сверху" на Ельцина - и он побеждает на выборах. Гонения на Гдляна и Иванова - они народные избранники. Гонения на бывшего генерала КГБ - тотчас его избирают в народные депутаты. Для политиканов беспроигрышная игра: для успеха в массах достаточно стать - хотя бы на словах - в оппозицию КПСС, партаппарату, идеологии марксизма-ленинизма. И те, кто привык первыми перестраиваться при всякой смене власти или политического курса, прекрасно учли это: Ю. Афанасьев, Г. Попов, А. Собчак, А. Ципко, В. Коротич... Многие!

При нынешнем накале страстей, остроте политических противоборств, нестабильности предреволюционной ситуации выиграть борьбу за власть, как это бывало в истории, могут самые беспринципные, лживые, жестокие деятели, ловкие демагоги. Хотя на первых порах могут объявиться и вдохновенные фанатики, и крепкие народные лидеры. Нельзя же забывать, в частности, уроков польской Солидарности. Но у нас все-таки своя специфика. Интуиция народа ее уже уловила. Наша система за долгие десятилетия сформировала мощный многомиллионный класс "подпольных капиталистов", обычно именующих себя пламенными коммунистами. (Они подлинные антикоммунисты уже потому, что не делятся с окружающими своими богатствами, что положено делать коммунистам, а напротив - накапливают личные блага за счет трудящихся.) Среди них есть, конечно, и беспартийные, но и они намертво связаны с гос-хоз-партаппаратом. Их всех панически страшит сталинизм. Это понятно. Репрессивный режим перемелет их в первую очередь. Но и народовластие их не устраивает: придется либо таить, либо отдавать свои неправедно нажитые богатства. А так как эта категория людей ориентирована на мещанские ценности, такая перспектива их тоже не удовлетворяет.

Революционеры после победного переворота поднялись из подполья к вершинам власти. Ныне их преемники после перестройки готовы радостно стать из подпольных откровенными капиталистами. Они и сейчас ворочают миллиардами рублей, в личном владении имея сотни тысяч, а то и миллионы. Для них капитализм куда приманчивее персонального коммунизма. Главное - безопаснее.

А народ у нас беспощадно обобран. Он обозлен. Все отчетливее проявляется осознание, нас обманули! Все посулы, начиная с ленинского обещания коммунизма через 15 лет (в 1920 году), оказались обманными. Природные богатства страны существенно подорваны. Экологическая обстановка критическая во многих регионах. Даже вооруженные силы, на которые тратились гигантские суммы, оказались в упадке. Стремительно развалилась мировая социалистическая система. В стадии распада находится сам Советский Союз... Все это, понятно, не увеличивает доверия народа к руководителям. А потому откуда бы взяться трудовому энтузиазму? Или хотя бы добросовестности" Но без труда нет народного богатства. Безнадежность...

Мне кажется, надо сначала ясно понять: трудящиеся подозрительно относятся к планам построения капитализма в нашей стране теми, кто совсем недавно руководил строительством коммунизма и обличал капиталистические порядки. Теоретически свободный рынок хорош для всех. Но реально он имеет смысл только для тех, у кого есть что продать и на что купить. И потому, как мне представляется, народ, обобранный государством и спекулянтами, не поддерживает здравую идею перехода к рыночной экономике.

Наша страна слишком долго шла "своим путем". У нас сформировалось своеобразное общество с особой экономической системой, социальной структурой, духовной культурой (или, если угодно, бескультурьем) и т. д. Во многом это - уродливое общество. Однако оно, тем не менее, сохраняло определенную стабильность. Прежде чем его рушить, следовало бы построить новые, более прогрессивные и работоспособные структуры, а также подготовить общественное мнение. К сожалению, за 5 лет перестройки этого не сделано.

Наконец, еще одно соображение. Даже при самых благоприятных условиях нам в ближайшие годы вряд ли удастся построить нормально развитое постиндустриальное общество, существующее в развитых странах. Пока что мы идем к какому-то убогому первобытному капитализму с характерными для него массами пролетариев, группами экстремистов, явными правителями-демагогами и тайными правителями-дельцами, владетелями воровски нажитых капиталов. Это как раз такая нестабильная структура, которая чревата революциями. А они свершаются не по указам начальства, а по воле народа.

Что предпринять, чтобы снизить социальную напряженность" свести на нет опаснейшее противостояние крупных общественных групп" нормализовать духовное состояние общества" подготовить благоприятную обстановку для осуществления радикальных экономических мероприятий (или, по крайней мере, одновременно оздоровлять духовную и экономическую жизнь нашего общества)? Или даже так: как нам перейти к развитому капитализму, вернее, к постиндустриальному обществу без кровавых социальных катастроф?

1. Необходимо прекратить противостояние партии и народа.

В других однопартийных диктатурах (поучительный пример ФРГ, Италии, Японии) эффективным был путь запрещения. Он логичен, хотя и парадоксален: демократия торжествует, когда запрещают партию, подавлявшую демократию. Ведь такая партия имеет огромные преимущества и привилегии, достигнутые за период своей диктатуры.

Сейчас у КПСС такие гигантские преимущества. Не случайно ее Генсек является (по совместительству?) Президентом страны. Он как бы олицетворяет в масша-бах СССР единство Ельцина и Полозкова.

Что же делать в нашем случае? Быть может, перейти от однопартийной системы к беспартийной. Партия должна слиться с народом, стать общественной организацией, не претендующей на государственную власть и капиталы. Коммунисты" Значит, делитесь с народом своими богатствами - материальными и интеллектуальными!

2. Переход к рыночной стихии неизбежен, ибо это одно из проявлений свободы личности, избавленной от ига Государства. Но многим ли лучше иго Капитала? Трудящиеся, попав из огня да в полымя, вряд ли покорно перенесут и это испытание. При неуклонном росте цен, нехватке товаров, разгуле беззакония, усиливающемся раздражении и возмущении населения такой переход воспринимается как очередной нелепый эксперимент бестолковых руководителей. И даже "маленькая хитрость" правящей прослойки - перенос негодования населения на нынешний Совмин СССР и его Председателя - не снизит напряженность. У нее слишком глубокие корни.

Как быть" Прежде всего и незамедлительно: использовать немногие, но существенные в данной ситуации достоинства централизованной командно-административной системы для оперативной жесткой борьбы с расхитителями общественного добра, спекулянтами, уголовниками, участниками погромов. Преступления, прежде всего экономические, разлагают общество, уменьшают количество и качество труда. Слишком немногие готовы добросовестно трудиться в системе, где значительно легче воровать, расхищать, спекулировать.

Еще раз повторю: путь к рыночной экономике лежит через честное партнерство и производительный труд - источник общественного богатства. Только в таком случае рынок становится средством взаимодействия, взаимопомощи, взаимного обмена, а не обмана.

3. Не следует форсировать революционные социальные преобразования и по другой причине: закрытие экономически и экологически нерентабельных предприятий, а также издержки конкурентной борьбы освободят большие массы трудящихся, которые образуют взрывоопасную смесь. Учтем, что в ней будут находиться, в частности, представители военного ведомства. Надежды на трудоустройство этих людей слишком малы: уже сейчас центральные власти теряют контроль над подобными процессами. В том первобытном капитализме, к которому нас ведут, господствуют жестокие законы погони за наживой любой ценой. Тут выгадывают примитивные и беспринципные (это заметно уже сейчас). Такое ужесточение "борьбы за существование" ничего хорошего не сулит.

Хороший хозяин, не ломая старую развалюху, доживает в ней до готовых первых помещений нового дома. И не на старом фундаменте строит, а на новом.

4. Что означает капитализм, социализм, коммунизм в приложении к реальным общественным структурам? Не знаю. Подозреваю, что в действительности таких систем в чистом виде нет, подобно идеальным человеческим типам. Есть - индивидуальности. Но, затрудняясь с выбором "этикетки" для нашей системы (госкапитализм феодального типа?), я понимаю, что означает строительство некой социальной структуры диктатом сверху, по теоретическим установкам и под руководством вождей и прочих "слуг народа".,

Мне приходилось наблюдать поучительную картину: огромное стадо серых баранов следует за черным козлом. Сомневаюсь, чтобы такая модель подходила для человеческого общества. Не надо питать иллюзий, будто наш народ покорно следовал за очередными вождями, надеясь попасть в коммунистический (или капиталистический) рай на земле. Из тысячи людей, с которыми меня сталкивала судьба, подобной стадностью сознания обладали лишь считанные единицы, да и те, подозреваю, лукавили.

Итак, теоретики наши исходят из своего понимания желаемого общества и вновь стараются вести куда-то народ Однако человеческая масса слишком разнородна и инертна, чтобы добровольно разом повернуть в теоретически предначертанную сторону. Тут требуется надежная лагерная дисциплина. А если ее нет, надо исходить из реальности, способствуя эволюции общественного сознания и экономики, а не революционным скоропалительным перестройкам.

Открою одну тайну: наш народ давно осознал, что руководители успешно строят то общество, которое их, руководителей, вполне устраивает. Вернее, устраивает ту правящую прослойку, которая выдвигает очередных руководителей. Эта прослойка при необходимости легко заменяет вождей (вспомним пример Хрущева), делая из них козлов отпущения. Как справедливо писал князь-анархист П. А. Кропоткин: "Народ всегда чувствует истинное положение дел, даже тогда, когда он не может ни правильно его выразить, ни обосновать предчувствия доводами".,

5. О личных мотивах. Я не могу быть противником капитализма хотя бы уже потому, что это - естественный продукт общественного развития. Как у всякого творения людей, и у этой системы есть свои недостатки и пороки. "Нет в мире совершенства", - вздохнул мудрый лис в сказке Сент-Экзюпери. Нам следовало бы признать эту нехитрую истину. Бессмысленно несовершенства нашего "социалистического" уклада усугублять несовершенствами первобытного капитализма, давно пережитого, подобно детской болезни, всеми экономически развитыми странами. Если нам суждено перейти к капиталистическим отношениям, то пусть этот переход будет естественным, а не насильственным.

Спору нет, на то и теоретики, чтобы теоретизировать. Но вы представьте себе, что свою неповторимую своеобразную жизнь пришлось бы вам постоянно переиначивать по чьей-то указке. А при очередной неудаче, когда вы расшибаете себе лоб о стену или падаете в яму, двигаясь - подневольно! - по указанному пути, вам тотчас объясняют: там была некоторая теоретическая неувя-зочка, так что теперь повернем... Куда ни поворачиваем - нет нам удачи, нет нормальной человеческой жизни.

Так может быть, не надо нам ничего строить: ни коммунизм, ни капитализм?

Ничто нам не поможет, если не будет взаимного согласия, надежды на достойную жизнь, веры в добро и справедливость, опоры на разум и совесть.

ДОРОГОЙ ГЕОРГИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ!

От имени наших читателей сердечно поздравляем Вас с семидесятипятилетием! Доброго Вам здоровья, счастливых

творческих удач. Пусть Бог хранит Вас, наш русский восхитительный Гений!

ВЕЛИКИЙ

ВАЛЕРИЙ ГАВРИЛИН

ГЕОРГИИ

Фото ПАВЛА КРИВЦОВА.

Долгие годы "г,ением" м "великим", причем по "сякому даже малостоящему поводу, у нас называли одного человека. Все остальные, если даже уровень их, к примеру, художественных достижений был не просто выдающимся, а гениальным, такого высокого общественного и профессионального признания не удостаивались... Ни Шолохов, ни Шостакович, ни Прокофьев, им Корин, ни Твардовский не услышат уже о своем творчестве как великом отечественном и мировом свершении. Но есть человек - наш современник, который дожил до открытых времен и по достоинству должен быть оценен как гений музыки. Это Георгий Васильевич Свиридов. В декабре ему исполняется семьдесят пять лет. Мы знакомим вас со статьей другого крупного отечественного композитора и музыканта Валерия Гаврилииа, написанной, правда, в застойные времена и без высоких эпитетов, но достойной щемяще русской, душевной мелодии Свиридова. Трудно поверить, что эта божественная музыка сотворена человеком, живущим рядом с нами.

Весной чудесно. Разные светлые мысли, удивительные видения: корова с золотыми зубами, поездка на бульдозере за анемонами, цветущие деревья. Роскошный мат, как ни печально, по неизъяснимое" чувства ближайший родственник музыки. Тут же и песня - соседи сажают картошку.

Мир, спокойствие, благодать. Начало годового круга. Мы сидим в огороде. Вне нас - поэзия (по Твардовскому). Мы ее впитываем. Поет соловей. В теплой земле зашевелились, отходя от сна, зерна яровых.

...Кто теперь садится без штанов, голым задом на пашню, определяя температуру и влажность почвы" Кто мнет землю в руках, кто пробует ее на вкус" Чудаки. Кто пашет по старине, без отвалов, и годами носит семена на груди, чтобы они, напитавшись выделениями человеческого тела, отблагодарили за это чудесно-неслыханным урожаем" Чудаки. Кто ужасается, что нет больше в Сибири арбузов - неважная ягода, ни вкусу, ни весу, что за потеря? Но пропал ген морозоустойчивости, пропал, навсегда потерян для человечества, вот и огорчаются чудаки! Пропажи, пропажи - растительные, животные, потери земельные, воздушные, водные. И потери нравственные. Мало стало чудаков, которые и не чудаки вовсе, а просто люди, имеющие особо острое чувство ответственности за жизнь и перед жизнью.

Весной, когда особенно ощущается тяга всего сущего родиться, возродиться и расцвесть, когда среди черемух заливаются не золотые, а настоящие пернатые орфеи, и сама душа поет, делая втору неистребимой музыке природы, - с особой нежностью думается о таких вот ответственных чудаках - самых заботливых пестунах этой неистребимости, без которой захирело бы и зачахло все человеческое в человеческой душе.

Такой чудак есть и среди композиторов. Это Георгий Свиридов. Странный, одиозный. Примитивный. Не развивающийся. Отсталый. Вчерашний день. Национально-ограниченный, "вносящий вклад в вокальную и хоровую музыку". Это - с точки зрения одних. Великий, прекрасный, могучий, неповторимый - это с точки зрения других. Человек крупный, с тяжелой поступью и тяжелым, прощупывающим взглядом небольших темных глаз. Во всем облике есть нечто от большого зверя (по Бунину), что отличает только очень породистых людей и является признаком сильно развитой первопамяти, способной не только обращаться глубоко вспять, но предвидеть, заглядывать вперед себя. Такая память - удел немногих. Благодаря ей Л. Толстой впервые в мировой литературе описал не только ощущения новорожденного, но и момент смерти прожившего жизнь человека.

Путь открытия избрал и Г. Свиридов. Он шел к нему упрямо, не гладко, порой мучительно и безотчетно, но упорно. Не примыкал всерьез ни к какому направлению, не поддавался никаким стилистическим и жанровым поветриям, кажется, не брал на веру ни одной эстетической концепции, на зубок опробовал качество продукции каждого светила от сочинения (а их было немало - отечественных и зарубежных), искал не истин доказанных, а истин настоящих и почти неожиданно явился во всей силе и красоте, совершенстве, уверенно идущим по своей особенной дороге в направлении, которому уже не изменял, ибо ему уже было ясно, что для того, чтобы знать, куда идти, надо знать, откуда идешь. Откуда он шел"

Если антику времен Ликурга предлагали послушать певца, который поет, как соловей, антик отвечал: "Зачем? Я слушал настоящего соловья!? В ответе этом здоровое отношение здорового человека к искусству жизни. Страх остаться наедине с собой, наедине с природой, неумение и боязнь думать, неспособность увидеть, желание (из чувства самосохранения) избежать активной добродеятельности заставляет людей укрываться в мир искусства и требовать от него всего того, чего лишились, добровольно разрушив гармоничную связь с живой действительностью, - и воздуха, и соловьев, и бури, и натиска, и мужества, и любви, и нравственного и даже физического здоровья. "Что же в результате" - спрашивает М. Бахтин. И отвечает: "Искусство слишком дерзко-самоуверенно, слишком патетично, ведь ему нечего отвечать за жизнь, которая, конечно, за таким искусством не угонится. Когда человек в искусстве, его нет в жизни. Поэт должен помнить, что в пошлой прозе жизни виновата его поэзия, а человек жизни пусть знает, что в бесплодности искусства виновата его нетребовательность и несерьезность жизненных интересов. Вдохновенье, которое игнорируется жизнью, не вдохновенье, а одержанье".,

Русская литература запечатлела массу именно вдохновенных служителей музыки. Бунинский слепой "р,ыль-ник? (лирник), недоучка-поэт Федюша, живший ожиданием, что после каждого стиха Пушкина или Некрасова мир вот-вот перевернется и засияет, простонародные певцы, виденные и слышанные Г. Успенским, собиравшие тысячные толпы потрясенных людей, М. Кривополе-нова, воспетая Б. Шергиным, - все они, бессребреники, люди чистые в помыслах, несли духовное, братское чувство, а ясная музыка не нервы щипала, а прямо проникала в душу. Все это Свиридов знал и принял близко к сердцу. Первопамять открыла ему силу простоты и заставила по-новому взглянуть на самый древний, самый надежный и действенный инструмент - человеческий голос, хотя это новое было возрождением самой древней культуры пения - строгого по голосу, приспособленного для братского музицирования, и строгого по содержанию, никогда не переходящего черты, отграничивающей то, что является общим для всего товарищества: все, что за чертой, составляет область сугубо личного и должно оставаться тайной. Таков закон народной жизни, который никогда не преступал композитор Свиридов.

В этом - его первое новаторство, в этом - начало наступательного движения на "несерьезность жизненных запросов". И разговоры в душе: "Чего-нибудь не так просто правдивого, не так ясного, чего-нибудь поразнообразнее, пообильнее красками, чего-нибудь, что бы не так поднимало бы нашей умеющей прилаживаться к обстоятельствам совести" (Г. Успенский) - его уже не сбивали.

Три принципа подлинного искусства, сформулированные Л. Толстым, стали руководством для его работы: "свежесть чувства, ясность выражения, искренность". Свежесть он находит в том, что будит забытые, добрые чувства, пробуждает человеческую память колоколами своих гармоний, показывает хрупкую и вместе могучую красоту природы; при этом уважение его к слушателю бесконечно, он не задерживает его внимание безнужд-но, говорит только о том, о чем иначе не скажешь, и при этом выступает как истинный лаконик: состояния сжаты, спрессованы, но, выпущенные в сознание слушателя, разрастаются там до своих подлинных, огромных размеров и делают свое мудрое, большое и важное дело - очищают желания, раскрывают внутреннее зрение, заставляют понять добро несуетности, чистого помысла. Звуковая ткань его творений всегда поражает своей безыскусственностью, в ней нет украшательства, лишних, хотя бы и эффектных движений, она внешне очень неброска. Но звук к звуку так точно подобран, так чист, так верен, что сразу понимаешь - так говорят правду, так говорят самое главное для жизни. Иной раз покажется: можно бросче, громче, пикантнее. Но свиридовская формула уже пленила, и понимаешь: только так! - потому что мысль и форма у Свиридова в дивной, неразделимой гармонии, соразмерности.

Все мы слышим в детстве простые родительские наставления: не лги, не кради, не трусь, будь добрым, не жадничай. Проходят годы, наши мысли и убеждения становятся сложнее, богаче, разнообразнее и запутаннее. И крепко запутавшись, отыскивая путь спасения, перебирая всю человеческую мудрость и нервно прилаживая ее к себе, вдруг вспоминаешь старинные родительские заветы, и как светом небесным тебя осеняет: да ведь только это и нужно было не забывать и жить по этим правилам. Так и со Свиридовым: он напомнил, что есть в жизни некая вечная, незабвенная, а потому легко забываемая, как все само собой разумеющееся, суть, о которой нельзя говорить иначе, как нельзя плюнуть в лицо матери, как нельзя, подобно Хаму, оголить отца своего. Поэтому ни один человек, заботящийся о самоусовершенствовании, умеющий отличать прогресс от поступательного движения по инерции, не может не обратиться к делам Свиридова, чья музыка рассчитана на духовный рост человечества. Так же выглядит при ближайшем рассмотрении "вчерашний день", примитивизм и отсталость Свиридова. "Наше оружие - наша музыка. И пусть нас будут бить, умереть мы должны с этим оружием в руках", - сказал сам композитор. И не сдается. Если художник тянется к свету, время его не согнет - даже на крутых откосах деревья вырастают прямо.

Лето. В густой листве тополей возятся вороны. Все вокруг самовыявляется - морковка на грядках, ягоды в лесу. Сосед-пастух сочиняет в рабочее время музыку и вечером со слезами спрашивает: "Лексаныч, а как лучше?? Газеты не успевают сообщать о фестивалях и конкурсах. По ночам в лесу стреляют. Пуля - тоже малая форма. В воспоминаниях об А. Твардовском М. Исаковский пишет про деда, который в тридцатиградусную жару тащил в дом огромную вязанку березовых дров и топил занимающую четверть избы печь. Вся эта большая и неудоботерпимая форма разогревалась для того, чтобы дед мог сварить себе яйцо. Страсть к самовыявлению не знает пределов.

Свиридов не одинок в своих исканиях. Его очень многое роднит с Твардовским - бескомпромиссность творческая и человеческая, презрение к украшательству речи, добротолюбие и сугубый интерес к тому, что является общим для всех людей. Именно для всех: зачитанные экземпляры "Теркина" находили у убитых немцев, знавших по-русски. Причем и Твардовский, и Свиридов обращаются именно к сердцам и памяти, заставляя их работать, не позволяя лениться, и этим самым выставляют заслон против псевдоискусства, которое со своими темами полового влечения, гордости и как итог - тоски жизни обращается не к сознанию, а к инстинктам человеческим, не требует для восприятия ни напряжения, ни внутренней работы, ни культуры, ни мировоззрения, мало-мальски выходящего за рамки, очерченные требованием инстинктов, то есть не дает духовного роста. Всеми помыслами и делами выступая против псевдообшительно-сти, они сделались подлинно общительными - на уровне духовном.

Твардовский стал для Свиридова сильной моральной опорой, и композитор говорит о нем всегда с восхищением и нежностью. И не вспомнить о нем в связи со Свиридовым нельзя. Это два современных столпа нашей национальной духовности, для которых поэзия - не досужая выдумка для красного словца, для времяпрепровождения, не одежда для парадных случаев, не доходная профессия, не способ быть неузнанным, а действенная сила, которая должна быть воспринята людьми не завтра, не через десять, сто лет, а немедленно, потому что завтра может быть поздно. Так люди строят дом - он нужен сейчас, иначе жить нельзя. Но жить в нем будут многие поколения, стоять он будет десятки, может быть, сотни лет - в зависимости от материала и качества постройки, и он всегда будет нужен.

Свиридов обойден чисто структурным музыковедческим анализом. Да и немудрено. Вроде ничего нет. Простые такты, суммированные трезвучия, длинные выдержанные педальные звуки, формы незатейливы, как одноклеточное. Откуда же сила, силища, откуда вызывающий слезы восторг? Охватывающая душу власть прозрения? Вероятно, секрет внутри самой клетки, в генах, составляющих ее цепочки и связи.

Прежде всего - язык. Его ошибочно называют то крестьянским, то романсово-городским. Это неверно. Это русский музыкальный язык. Деревня - детство России, многих славных ее детей. Крестьянский язык - родина нашего сегодняшнего языка. Язык Свиридова - современный музыкальный русский язык в его наиболее незамутненном виде, новые фонды, новые резервы, ранее не использованные, им открытые и развитые, язык в своем движении, в своей реакции на современность, в обновляющейся способности запечатлевать процесс познания мира, в котором участвует все культурное человечество, все народы, все нации. И на этом языке Свиридов выступает в своем народе как представитель всего человечества и во всем человечестве - как представитель своего народа.

Вирус модной "самости" не коснулся его творчества. Собственное "я" - лишь его рабочий инструмент; принципы - не шоры на глазах, а точный прибор, позволяющий верно разглядеть и оценить явление. Старинные мастера говорили: "Показать красоту камня, показать красоту дерева, красоту металла", и никому не приходило в голову сказать: "В этом куске малахита я хочу показать себя". Мастер лишь подчиняется материалу, подсмотренному в нем скрытому образу и идет в поисках его, как собака по следу. Отсюда редкая органичность, естественность Свиридовеких творений, они кажутся существовавшими всегда. Поэзия вне нас. Мы ее впитываем. Это важнейшая установка Свиридова-художника, ответственного перед жизнью, защищающего музыку от сползания в трясину ?чистого" искусства. Душа художника как калейдоскоп со множеством зеркал, и отраженные в них узоры бесконечны в своем разнообразии и меняются от малейшего движения. Это и есть собственное видение, только душой, без других специальных приспособлений. Поэтому его зрение - "всехное" зрение, и каждый вдумчивый человек, слушая любимые страницы свиридовской музыки, с упоением скажет, перефразируя Твардовского: "Как это мы со Свиридовым замечательно чувствуем". Свиридов не покоряет слушателя, он его возвышает. А чем больше человек помогает возвыситься другим, тем больше возвышается он сам.

...Осень. "По-осеннему кычет сова..." Гармошечка. Отчий дом. Дорога. Колокола. Три единственных гармо-шечных аккорда, поставленных один на другой, - и заполнено все гигантское пространство от родной Руси до высей заоблачных. Небывалая стела, звучащая антенна, соединяющая мир земных людей с миром отлетевших энергий, миром нашей первопамяти, миром нашего будущего - вспоминаем ли прошлое, думаем ли о будущем - мы смотрим в небо. Познание света и тьмы человеческой жизни, вера, надежда, любовь, прозрение новых солнечных начал, божественные симфонии с учениями мудрейших сынов человечества - таковы плоды сви-ридовского сада музыки. Он ликует и плачет, скорбит и утверждает, но вместе с ним то же испытываем и мы. Свиридов входит в нас, потому что мы вошли в Свиридова. Свиридовские колокола указывают путь к тому волшебному месту, где зарыта знаменитая ныне на весь мир волшебная зеленая палочка, отыскав которую, люди узнают, как стать счастливыми, станут как "муравейные братья".,

Люди желают жить такой жизнью, от которой не хотелось бы спрятаться, забыться, не хотелось заглушить, удушить, утопить в пьяной одури воспоминания о каждом прожитом дне, неделе, месяце и так круглый год, и год за годом. Свиридов, понимающий новаторство как ответ художника на новые запросы человечества, неукоснительно улавливает их еще в зародыше и выдвигает новый идеал, показывает его красоту так, что для слышавших становится невозможной сама мысль о том, что этого может не быть, что это может исчезнуть, что об этом можно позабыть. Кажется, что музыка Свиридова не сочинена, а выросла, как вырастает сама истина. И Свиридов никогда не выращивает того, из чего неизвестно

что вырастет. Если пока нет возможности вычислить результат дела - лучше не делать. Так учил Лао-цзы, так повторяли за ним многие великие гуманисты. И поэтому и современное, к чему бы оно ни относилось, Свиридов принимает не огульно, а разделяет на дурное и хорошее, поддерживая доброе и выдвигая заслон злому.

Идее неудержимо вырастающих потребностей, когда каждый обеспеченный человек в высокоразвитых странах становится волей-неволей Катоблепом, пожирающим свою ногу и не понимающим, что пожирает себя, Свиридов выдвигает идею спасения природы, умеренности в страстях, целомудрия, но не декларативно, а всем строем своей музы " могучей и скромной, прозрачной, как чистый воздух, и густо-ароматной, как цветущие луга, памятливой к прошлому, почтительной к истории и коленопреклоненной перед высокой духовностью светлых гостей человечества.

Когда в обществе появляются негативные процессы, расцветает зараза эгоизма - первым страдает хоровое искусство, искусство братского общения. Свиридов мужественно отстаивает это древнее, прекраснейшее искусство и создает непревзойденные шедевры, в которых не только возрождает богатейшие национальные традиции во всем объеме, от знаменного и партесного, но и двигает их далеко вперед, разрабатывая новые эмоциональные системы, мелодии, гармонию, тембры, ритм, и все это в чеканно законченных формах. Причем не взамен радостей реального бытия, и не в обмен на них, а на пользу им: душа делается открытей и бережней.

В области камерной лирики Свиридов утверждает культуру пения здоровым, красивым голосом - наиболее консервативную, но и наиболее объективную, здравую, понятную и приемлемую большинством слушателей, наиболее вневременную, интернациональную, имеющую наибольший запас прочности и способную сохраниться бесконечно долго, если, конечно, не забывать за ней ухаживать.

Это важно в наши дни, когда изобретено множество жаргонных, частных, зачастую вульгарных манер зву-коизвлечения, особенно в сфере легкой музыки, когда не поймешь, кто поет - сексуальные ли маньяки или еще не совсем пришедшие в себя наркоманы. Вот где дерганье за самые чувствительные кончики видовых инстинктов обывателя, выработка атмосферы, где каждый - и артист, и слушатель - всего лишь соучастник звукового одурманивания, где никогда не родится эффект братства - самое главное и высокое, ради чего сочиняет Свиридов. Он никогда не подкармливал обывателя, серого героя всех времен и народов, ленивого душой Наполеона, желающего царствовать в мире только с помощью того, что не стоит усилий, потерь, труда и страданий, жаждущего признания его таким, каков он есть, и ищущего опоры и поддержки своим устремлениям всюду, в том числе и в культуре. И находит. Вот я в драгоценностях - доставай и ты; вот я в несусветных нарядах - имей и ты; вот я некрасиво кричу некрасивым голосом - такой и у тебя; вот я показываю бедра - и у тебя есть такие; вот я прыгаю и дергаюсь - и ты можешь; вот я горжусь - и ты гордись; я в лучах славы - и ты славный! Вот я еще прыгну - и ты прыгни! Вот так - и ты так! И не услышат они грозных слов Аристофана: "Если кто позволял себе скачки, вычурные трели и переливы, того щедро награждали палками за то, что осквернил дар музыки".,

Вероятно, Свиридов знал это от рождения. Злободневный дар, какая уж тут отсталость... У него разговор неожиданный, то громкий, то еле слышный, то резкий, едкий, то вдруг сразу осторожный, таинственный, он одновременно доверчив и подозрителен, открыт и замкнут, воинственен и раним. Кажется, внутри его постоянно работают какие-то вулканы, которые каждую минуту все переворачивают наоборот, и он переживает и прорабатывает для памяти вообще все состояния, отпущенные богом человеческой памяти. Он очень добр (к добрым), болезнен к фальши и двоедушию и совершенно лишен зависти. Иногда очень сух, но без тени заносчивости, ибо "каждый заносится настолько, насколько у него не хватает разума". У него строгий римский профиль, профиль цезаря. Он - цезарь российской музыкальной поэзии. Он точно разгадал тайну поэтических темпов Пушкина, Лермонтова, Блока, Маяковского и Есенина, а в гениальном хоре "Об утраченной юности" - тайну гоголевских темпов, что позволило ему найти верно отвечающий звуковой ряд и дать непревзойденные образцы музыкального истолкования русской поэтической мысли, углубило познание ее смысла и стало одним из величайших открытий не только музыкального искусства, но и всей культуры в целом. Мятущийся в поисках, он неколебим в находках. Одна к одной, они мостят его путь. Здесь все ясно, прочно, правдиво и совершенно необходимо. Свиридов знает, что непонятно лишь то, в чем много натяжек, условностей, где решение только подогнано под ответ и совершенно с ним не сходится, и все произведение от этого - не более чем звуковой муляж, нечто исполняющее обязанности музыки на основании многих оговорок, объяснений, поправок, скидок и многих защитительных речей.

Строго различая психологию того, чья профессия - чувствовать, от психологии широкого слушателя, который множество впечатлений извлекает не из стороннего наблюдения, а, так сказать, ежедневно биясь о них душою и телом в тысячах своих будничных забот, Свиридов дает ему только то, мимо чего проносит сутолока ежедневное", когда в спешке можно позабыть нечто такое, без чего мучения жизни потеряли бы смысл ("Гимны Родине", "Светлый гость"). Причем принципы свиридовской общительности корнями уходят в традицию русской художественной нравственности: "Каждый человек, взятый отдельно, может являть из себя загадку, неразрешимый кроссворд; взятые сообща, люди обретают определенность математических величин"(Г. Успенский).

Свиридов всегда обращается к сообществу людей и потому всегда точно знает, что говорит, и потому всегда говорит точно. Он созвучен сообщноста, он соборен и потому чужд какого бы то ни было пустозвонства. Он счастливо не увлекся встревожившей мир "игрой в бисер", его не разъели метастазы эпохи "великого блефа", он не подменял мысли словами, напева - нотами, открытий - изобретениями, не испугался, когда настало время великого прожигания музыки, все новых и новых средств ее потребления при почти полном отсутствии накопления. Он идет навстречу всему, не прячется и побеждает. Это не те частые победы, которые одерживают наши композиторы над слушателем, когда слушатели смятенно отступают и больше сюда уже не вернутся. Это не победы, одержанные с помощью воинствующей и хитрой сводни-рекламы. Это победы, которые одерживает мудрость над глупостью, правда над кривдой, братство над толпой, победы, которые приносят все новых и новых друзей.

Умнейший Мельников-Печерский записал: "Мы к старое" выслуживаем лицо, как солдаты Георгия". Георгию Свиридову - семьдесят пять лет. Какое удивительное лицо он выслужил! Но самое замечательное, что наша культура, наша музыка "выслужила" такого Великого Георгия, каков есть Георгий Свиридов...

Зима. Вспоминаются мальчишеские голоса и завораживающее: "Снег идет, снег идет, к белым звездочкам в буране тянутся цветы герани..." Вечер. Снег не идет. Сегодня будет лютый мороз. Сегодня ночью погибнут сады. Сегодня ночью по всей России погибнут сотни престарелых брошенных российских матерей, погибнут, отогреваясь на оледеневших камнях печей, которые некому истопить. В кромешной ташине гулко взрываются рельсы. Стоят электрички. Голубыми всполохами зажигается то там, то сям хрустальный воздух - лопаются линии электропередач.

В избе тепло. Топилась печь, тихо играло радио: виделся большой многоярусный зал. Тускнели сусальные золотые завитки, покашливали нарядные, душистые зрители, звуки разложенных аккордов слетали со струн арфы, наслаждение пели скрипки, и в прицельном пятне прожекторов энергичная женщина танцевала танец Смерти.

Скорей бы весна...

КУЛЬТУРА

Традиции. Духовность. Возрождение.

К 100-летию со дня рождения О. Э. Мандельштама. Стр. 26.

00

О а. Н W С

>=: s < х

5

Отношение столицы к литературной провинции как к явлению вторичному, несамостоятельному - общеизвестно, хотя вряд ли бесспорно. И небезобидно, если учесть, что вслед за столицей к этой соблазнительной мысли потянулся и Ленинград, И ленинградское телевидение, и местная печать вдруг дружно заговорили о великом городе с областной судьбой, о городе, в котором и писатель достоин каких-то особых привилегий, и даже о "вольном" городе. Одно выдает: стремление собственные достоинства показать на фоне провинциальной серости ?чужих". Вот стенограмма открытого партийного собрания Ленинградской городской писательской организации, посвященного судьбе журнала "Ленинград". Отрицая самую идею нового журнала "Ладога", обещанного правлением СП РСФСР Ленинградской, Калининской, Новгородской и Псковской областным писательским организациям, один из коллег-писателей из городской писательской организации, Валерий Попов, выразил это отношение так: "Поразительна любовь Гидаспова к псковским, новгородским и калининским писателям, но вряд ли он при всех своих консультантах назовет хоть одного из них..." (см. газету "Ленинградский литератор"от 14 февраля сего года).

Дело тут не только в предполагаемом невежестве Гидаспова и его консультантов, хотя по отношению к ним сказанное звучит не менее оскорбительно и бездоказательно, но и в нашей серости. Подобное отношение к провинции в общем-то знакомо и уже не удивляет. Напомним хотя бы предложение Татьяны Ивановой закрыть журнал "Волга" и передать бумагу для увеличения тиражей "Огонька" и "Знамени". Или сравнение русской провинции с Вандеей, которое принадлежит Евтушенко. Да я и сам испытал это отношение сполна, устраивая статьи о разгроме русской провинциальной культуры в центральных журналах уже в годы развитой гласности. В одной редакции выбрасывали из статьи негативные факты, в другой - положительные. Два московских журнала, не сговариваясь, разделили статью "Провинция и культура" точно на две части, как на сепараторе; один пожелал опубликовать "сливки", другой - "обрат". Такой вот плюрализм

Не хотелось бы продолжать полемику в оскорбительном стиле: что и мы-де не знаем имен большинства выступавших на партийном собрании ленинградских писателей: ни Нивякина, ни Борича, ни Чубинского, ни Д. Аля. Имя Д. Аля, например, мне впервые встретилось год назад в экспозиции выставки, посвященной с топяти десятилетию Государственной публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина и русской культуре, где его книга "Опаснее врага" представляла русскую драматургию 60?70-х годов. И теперь мне, мол, понятней стало, почему с ней рядом я не нашел книг Вампилова, а рядом с книгами Рыбакова и Гроссмана не было книг Астафьева и Белова, рядом с Лениным и Лавровым - Соловьева и Розанова. Вряд ли только потому, что они провинциалы. Повторяю, можно было бы продолжить полемику в этом же духе, но считаю его несовместимым с желанием найти путь, который бы ПОМОГ выйти из состояния междоусобной войны. Хотелось бы только узнать прежде, неужели уважаемые ленин градские коллеги действительно не знают, что в Новгороде живет известный русский писатель Дмитрий Ба лашов, автор прекрасных романов "Младший сын", "Великий стол", "Бремя власти", "Симеон Гордый" и др Краткую справку о нем можно получить также в де вятом томе "Краткой литературной энциклопедии" на стр. 96. Знают о его творчестве и некоторые ленин градские писатели-коммунисты. Я. Гордин и Н. Коняев писали на книги Балашова положительные рецензии (см. Я. Гордин. "Что было впереди"". "Лит. обозрение", 1980, - 5; Н. Коняев. "И скорбь и слава". "Аврора", 1980, - 5). Может быть, менее известен широкому читателю новгородский писатель Борис Романов, но поверьте мне на слово, что его романы и повести ничуть не уступают произведениям тех, кто его высокомерно не знает...

Вряд ли нуждаются в представлении и имена писате-

лей-псковичей - лауреата Ленинской премии Ивана Васильева, блестящего, тонкого критика Валентина Курбатова и известного прозаика Александра Болотова. Не знать их человеку профессионально занимающемуся литературой - непростительно.

Теперь о тверяках. Ежедневной обширной читательской почте старейшего тверского писателя Петра Петровича Дудочкина, думаю, позавидуют и многие из "д,есятков достойных и талантливых" "наших" писателей, как любовно называет своих коллег-единомышленников из городской писательской организации Валерий Попов. Петр Петрович и в застойные времена имел мужество писать на конвертах "Обратный адрес - город Тверь" и даже заказал для этой цели факсимильное клише. Что-то я не слышал ни об одном из "д,остойных" писателей-ленинградцев, который бы осмелился написать на конверте не Ленинград, а Санкт-Петербург или хотя бы предложил изменить название одноименного журнала на "Санкт-Петербург".,.. В восьмом номере "Нового мира" за прошлый год рядом с романом Александра Солженицына "Архипелаг ГУЛАГ" напечатана прекрасная повесть тверяка Юрия Красавина "Полоса отчуждения". Мне кажется, за последние годы - это одно из немногих произведений о современности, где блеснул подлинно народный характер пожилой русской женщины со всем хорошим и плохим, что в ней оставила ее судьба и история России. Думаю, что ленинградский писатель Михаил Глинка знает тверского писателя Леонида Нечаева. Его повести и рассказы не раз печатались в соседстве с лучшими писателями, пишущими о юношестве, и нигде не выглядел он серым провинциалом. Проза его психологически выверена, глубоко гуманистична, милосердна, его книгами подростки зачитываются, его выступлениями - заслушиваются. Живет у нас в области еще один замечательный писатель Юрий Андреевич Козлов. Он живет в районном городишке Кувшинове. Мальчишкой попал на фронт, воевал. После войны работал в многотиражках и писал. Он писал о войне и человеке правду, а его не печатали. Первую книгу выпустил в пятьдесят пять лет. В Союз писателей вступил в пятьдесят восемь. Думаю, если бы он жил в Москве - давно стал бы известным писателем. А пока - автор трех книг повестей и рассказов, выпущенных в Москве, и трех или четырех - лежащих в столе. Его книга "Новобранцы", полная юмора и сострадания к юнцам, брошенным в пекло войны, была выпущена издательством "Современник" тиражом 150 тысяч экземпляров.

Наверное, не стоит напоминать читателю, что централизация государства российского подчинила некогда самобытную культуру русской провинции одному стилю. Это также общеизвестно. Напоминаю только потому, что процесс этот до сих пор не закончился. Особенно жестоко и злокачественно он происходил в годы Советской власти, застойного периода. В Твери, например, до революции издавались четыре журнала, а в двадцатые годы более двух десятков; в губернии существовали десять театров, среди них и музыкальные, три симфонических оркестра, на всю Россию была известна Тверская историко-краеведческая школа. Напомним, что первый музыкальный журнал в России стал выходить не в столице, а в провинциальной Астрахани в 1814 году. Его редактировал учитель музыки Астраханской гимназии И. В. Добровольский. Журнал был программный, печатал русские, армянские, чеченские, грузинские, татарские, казачьи песни и пляски. Ко всему прочему это был первый в России журнал с нотами на языке оригинала и переводами на русский язык. Он был и первым литографским изданием в России. Приоритет астраханского музыкального издания до сих пор, кстати, остается почти неизвестным, я прочел о журнале в книге М. Рыбушкина "Записки об Астрахани". А через сто лет в 1911 году в России выходили уже 17 музыкальных периодических изданий; причем три из них - в провинциальных городах: ежемесячный музыкально-литературный журнал "Гусельки яровчаты" в Новгороде, ежемесячный музыкально-литературный журнал "Музыка гитариста" в Тюмени и еженедельные выпуски "Нижегородских музыкальных новостей" в Нижнем Новгороде. Для сравнения скажем, что в Германии в тот год издавались шестнадцать периодических музыкальных изданий, в Англии - пять, в США - четыре, в Италии и во Франции - по три... (см. "Музыкальный календарь на 1911 год?). Замечу кстати, что из-за более высоких тиражей по сравнению с европейскими странами, и гонорар русских писателей был соответственно выше среднеевропейского1 .

Да что говорить о губернских провинциальных городах. Вот "Каталог книг Новоторжской земской публичной библиотеки", изданный в Торжке в 1913 году. Я назвал бы эту книгу памятником провинциальной культуры. Доступная библиотека уездного городка царской России имела книги, каких сегодня и в областной не найти. Прошу обратить внимание на идеологическую широту книжного фонда. На одной полке стояли с точки зрения жестоко политизированной коммунистической идеологии такие "несовместимые" книги, как "Православные монастыри и архиерейские дома в России" и "Исторический материализм? Бернштейна, "Пол и характер"Вейнингера и "Так говорил Заратустра? Ницше, сочинения Владимира Соловьева и книги Луначарского, "Добрые люди Древней Руси" Ключевского и книги Ленина, Либкнехта, Маркса, Энгельса, десятки наименований журналов самых крайних направлений, книги Шестова, Карамзина, Коллонтай, Каутского, Спенсера, Дарвина. Вот вам и "тюрьма народов", и великорусский шовинизм, который особенно заметен на фоне советского шовинизма устроителей выставки Ленинградской публичной библиотеки. Й большинство этих книг в советское время были вывезены, уничтожены, распроданы, брошены за решетку в спецхран...

Еще один пласт провинциальной культуры - земские издания. За годы существования Тверского земства только в Твери вышло более пятисот книг и брошюр по разным вопросам культурной, хозяйственной, научной, общественной жизни нашего края. Достаточно полистать тринадцатитомное "Статистическое описание Тверской губернии" В. И. Покровского, коего сегодня не сможет обойти ни один историк пореформенной России, "Историко-статистическое описание фунтовых дорог Тверской губернии" Воробьева или "Каталог образцов, выставленных Тверским губернским земством" на Всероссийскую промышленно-ху до жест венную выставку 1882 года в Москве, чтобы понять громадную научную и познавательную ценность земских изданий. Читая их, узнаешь о развитии промыслов, промышленности, сельском хозяйстве, торговле, социальном составе общества, ремеслах пореформенной России такие факты, которых не найдешь даже у знатоков народной жизни, подобных Максимову, Глебу Успенскому, Селиванову. Кто знает сегодня, в годы поношения всего русского, что в Тверской губернии перерабатывалось около одного миллиона кож на 5?6 миллионов рублей" Выделкой кож мирового качества славились осташковские кожевенники. Юфть с осташковских заводов Ф. К. Савина шла только за границу, преимущественно в Англию, где не имела себе конкуренции и ценилась очень высоко. Юфти из Осташкова покупалось Англией на 1 миллион 200 тысяч рублей. Отметим: не фунтов стерлингов и не долларов, а золотых царских рублей, иметь в своем кошельке которые хотел торговец любой страны. Именно тех рублей, которые не стал разменивать в Сингапуре на доллары русский военный врач из книги Антона Чехова "Остров Сахалин", с гордостью заявив продавцу: "Вот еще, стану я менять наши православные деньги на какие-то эфиопские". Думаю, министру финансов Павлову сегодня такой ответ советского врача и во сне не приснится...

А знаете, чем отличались кимрские сапожники от Краснохолмских" Нет, не только местом жительства. Кимряки шили обувь в основном на городской рынок, для пролетариата, шили дешево, много (до двух с половиной миллионов пар в год), торопливо и, зачастую, плохо, подменяя кожу картоном, а то и сдиркой - склеенным из кусочков кожи материалом, шедшим на каблуки и подошвы и расползавшимся от первого дождя. Сапожники соседнего Краснохолмского уезда обслуживали крестьянина, а крестьянин, как известно, денег на ветер бросать не любил, а любил носить крепкие, не на один сезон стачанные сапоги и желал, чтобы шили их у него на глазах, дома. Крестьянин никогда не покупал обувь у кимряков. Вот и существовал сапожный промысел, при котором сапожник трудился в доме заказчика, на глазах работая ему обувь. Обувь эта стоила дороже кимрской почти в два раза, но крестьянин и не хотел обуви дешевой, но плохого качества. По условиям найма мастер даже столовался у заказчика, пока шил или ремонтировал ему обувь. (Заказчик еще и не любил выбрасывать крепкие голенища, давал сапожнику обсо-юзить сапоги; и эта работа выполнялась добротно и оплачивалась высоко).

Из земской литературы я бы назвал и пятнадцать томов "Отчетов губернских съездов врачей Тверского земства". Это кладезь опыта народного здравия. Кроме деловых выступлений по проблемам местной медицины, в них печатались и оригинальные научные работы практических врачей, такие, как "Народные средства лечения в Новоторжском уезде? С. Федорова, "Оестественном движении населения Тверской губернии" В. Покровского, "Заболевания крупозной пневмонией в связи с характером подпочвы во втором медицинском участке Тверского уезда? А. Первова, которые, мне кажется, и сегодня не утратили научного значения, так как касаются влияния местных условий на здоровье человека и его лечения в этих условиях. Сегодняшняя медицинская статистика запущена, а областные органы народного здравия предательски молчат, наблюдая и высокую смертность среди детей, и экологические преступления ведомств.

Добавив к перечисленному около ста выпусков журналов Тверской ученой архивной комиссии (ТУАК), изданных тверскими учеными и краеведами, десятки книг, изданных уездными земствами, начинаешь понимать причины упадка культуры в провинции. Но и это не все, так как мы не коснулись провинциальных периодических изданий - газет, еженедельников, журналов и альманахов. В Твери издавали до революции две больших губернских газеты, еженедельник "Тверской вестник" и два журнала - "К свету" и "Епархиальные ведомости". После 1905 года возникли так называемые на правленческие газеты. Октябристы издавали "Тверское слово", в Торжке Петрункевичи издавали кадетскую газету "Но-воторжский голос", в Вышнем Волочке либералы - "Вышневолоцкий голос". С 1906 года в уездной Старице выходила еженедельная газета "Тверское Поволжье" под редакцией С. Вревского в издательстве И. П. Крылова. С 5 мая 1907 г. в Старице же выходил пользовавшийся большой популярностью еженедельный сатирический журнал "Тверское жало" формата "Крокодила", а с 1911 года под редакцией А. Н. Верши некого тот же И. П. Крылов стал выпускать исторический журнал "Тверская старина". Двадцать две книжки этого авторитетного журнала, опубликовавшего микулиногородищенские летописи, интереснейшие этнографические материалы, до сих пор являются укором нашей монополизированной культуре. Хлесткими, остроумными названиями вроде "Онуфрий", "Фиговый листок", "Карусели", "Отблески" отличались тверские молодежные альманахи, выпускаемые на каникулах студенческой молодежью. Ну а перечень журналов и альманахов послереволюционной поры занял бы целую страницу. Перечислю некоторые: "Тверской кооператор" - общественно-политический, экономический, литературно-художественный и краеведческий журнал, "Сельский хозяин" - журнал Тверского союза сельскохозяйственной и кустарно-промысловой кооперации, "Пахарь" - журнал Губземуправления, "Наше хозяйство", "Трудовая мысль", "Народное право", "Вехи", бежецкий журнал "Трудовое хозяйство", литературно-художественный журнал "Красная панорама", сатирический "Тверской свисток", литературные альманахи ?Факел", "Среды", "Зарницы" и другие.

Оглядывая эти издания, сегодня только удивляешься приговору библиографа и архивиста Н. П. Рогожина, литературные опыты которого приходятся на двадцатые годы. Делая обзор тверской литературы с 1900 по 1917 год, он с молодой горячностью жаловался в статье "Меняющийся лик Твери" на отсутствие в провинции литературной и издательской жизни. Если даже не брать во внимание писателей - выходцев из Тверской губернии, таких как Лажечников, Коншин, Щедрин, Голенищев-Кутузов, Крылов, Львов, братья Бакунины, Шишков, Тверяк, Гумилев и др. в Твери родились и были изданы такие шедевры, как "Собрание сочинений, относящихся к истории Тверского края? Д. Карманова, "Описания Тверской губернии в сельскохозяйственном отношении" В. Преображенского, "Прошлое и настоящее г. Твери" В. Колосова, "Кашинский словарь" И. Смирнова, "Об остатках древностей и старины в Тверской губернии" В. Плетнева, "Описание сельского духовенства в России" И. Беллюстина и многие другие. Золотые богатства рассыпаны в бесчисленных статьях, брошюрах, бытовых и этнографических очерках, рукописях, хранящихся в областном архиве.

Как вернуть провинции ее достоинство и культуру? Презрением? Уважением? Равнодушием? Высокомерием? Или все же отказом в пользу провинции того, что принадлежит ей по праву".,.

Довольно странно толкует понятие "литературная провинция" главный редактор журнала "Огонек? В. Ко-ротич, сводя его к какому-то дремучему мифу. Выступая по ЦТ, он заявил, что столичным писателям, приезжающим в провинцию, местных писателей будто бы представляют так: "А это наш местный Горький", "А это наш местный Маяковский". Хотелось бы узнать поконкретней, где в русской провинции живут сегодня подобными представлениями" Не в пылком ли воображении самого Коротича? И кто из провинциальных писателей согласился бы на такой дурацкий титул" Курянин Евгений Носов или вологжанин Василий Белов" Красноярец Виктор Астафьев или краснодарец Виктор Лихоносов" Иркутянин Валентин Распутин или волгоградский писатель Борис Екимов" Новгородец Дмитрий Балашов или псковитянин Иван Васильев" Может быть, автор имел в виду национальные окраины" И ему представляли так киргиза Чингиза Айтматова? Или казаха Олжаса Су-лейменова? А может быть, калмыка Давида Кугульти-нова? Так кого же так старательно унижает в сознании многомиллионной аудитории В. Коротич, рисуя образ какого-то беспробудного провинциального дурака, и зачем ему это нужно" Да простит меня читатель, но по "г,амбургскому счету" не провинциального Астафьева или Распутина должно представлять Коротичу, а скорее наоборот, Коротича. Вот только как? "Наш современный Безыме некий"? Или "Наш современный Жаров"".,.

Российская провинция, а сюда следует включить и Чувашию, и Башкирию, и Урал, и Сибирь, многие годы живет неизбывной надеждой: вот в Москве доспорят, вспомнят, наконец-то, о нас, и нам полегчает. Отстегнут что-нибудь из союзных и российских фондов, может быть, печатные станки подарят, и культурная жизнь в провинции начнет расцветать. Перестанет рваться в Москву молодежь, постепенно нарастет культурный слой, наполнится пульс общественной жизни, определится общественное мнение. Увы, ни той, ни другой стороне, все чаще кажется мне, самостоятельная провинция, какой она была еще в прошлом веке, не нужна; одна сторона не прочь отнять у нее и то, что есть, другая - ограничивается посулами либо отдает по пословице "На тебе, Боже, что нам негоже" - то, что самой не по зубам - журнал "Ленинград", например, или "Ладогу". Иногда кажется, что те, кто хулит провинцию и ничего доброго не обещает, и те, кто хвалит и обещает, приводимы в действие какой-то одной силой, цель которой взбодрить истощенную, ослабленную, деморализованную, изъеденную комплексом неполноценности провинцию, то подзадоривая ее кнутом, то приманивая пряником. Потому что если бы это было не так, какая-нибудь заинтересованная в возрождении провинции сторона давно стала бы делать для нее что-нибудь реальное...

Культура провинции не сможет стать на ноги, если всей экономикой культуры будет распоряжаться Москва. Кстати, руководство Госкомпечати долгое время отписывалось, что для открытия ликвидированных при Хрущеве областных издательств и изданий не хватает бумаги. Но вот пришел 90-й год, и мы с удивлением увидели, что центральные газеты выросли в тиражах до десятков миллионов экземпляров и начали выпускать миллионными тиражами самые разные приложения. Нет, не отсутствие .бумаги и средств, видимо, не дают возможности перейти провинции к самостоятельности и самоуправлению,, а старое стремление держать и не пущать, владеть общественным мнением. Вот тогда становится понятным, почему нет бумаги для издания областного альманаха, переиздания краеведческой книги или издания шедевров провинциальной живописи, а для миллионных тиражей календарей с голыми красотками бумага находится. Понятно, почему в начале века Бежецкий уезд Тверской губернии заваливал маслом и сметаной Петербургскую масляную биржу и почему Бежецкое земство могло выпускать в уездной типографии труды местных агрономов и кооператоров, такие как "Молочный промысел в Бежецком уезде" в двух томах, например, а сегодня бежечаие читают бульварную газетку "Совершенно секретно", которой буквально забиты все киоски. Так и хочется сказать вершителям подобной издательской программы: "Вот и намазывайте ее импортным эрзац-маслом", да боюсь, как раз у них-то с сыром и маслом все в порядке...

О многом говорит опыт самостоятельного развития литературной провинции и в наши дни. Журналы "Волга", "Подъем", альманах "Кубань", как только вырвались из-под жесткой опеки центра (за которую, кстати, не забывают ратовать наши демократы, в то же самое время желая слыть плюралистами), - сразу стали явлением провинциальной культуры, тиражи их многократно выросли; в "серой" провинции явились люди не только предприимчивые, но и с самобытными идеями, со своим пониманием литературного процесса. Как удар по культуре русской провинции рассматриваю закрытие в 1963 году ряда областных издательств. Много за этой акцией изломанных судеб молодых литераторов, немало трагедий. Вот что написал мне директор Омского книжного издательства А. П. Токарев в ответ на мое выступление на VII пленуме СП РСФСР, проходившем 19"20 марта 1990 года:

"Семнадцать долгих лет (1963"1980) мы были (по выражению злого писателя) под новосибирским игом. Бедные омичи издавались где угодно, но только не в Новосибирске, в родном Западно-Сибирском издательстве. Ибо: "В Омске молодые литераторы" Что вы! Там и старых-то... Иванов, Петров да Сидоров (Читай, П. Реб-рин. - А. Т.)". И вот произошел разлом. Образовались Омское (1981), Новосибирское (1982) и Томское (1982). И обнаружились удивительные вещи. В нашем Омском за 9 лет вышло 60 (!) книг местных авторов. Не все они равнозначны, но они стали фактом культуры. Стал возрождаться писательский дух, появился литературный зуд, что тоже небесполезно для писателя. Вот и альманах открыли в 1990 году. По нашим книжкам уже приняты в СП семеро. Но мы так ?жиманули", что В. Н. Мурзаков, ответственный секретарь нашей писательской организации, за голову оберучь схватился.

В прошлом году он еще заслал шесть дел в приемную комиссию СП РСФСР. Это не значит, что принимали всех подряд и без разбору. Просто случилось так, что весь "подрост" пришелся на тот год, и каждый молодой уже имел по 2"3 книжки. И какой-то литературный фон образовался, и молодежь увидела перспективу, а не песок под ногами, как во многих областных городах, не имеющих книжных издательств.

О денежной стороне я Вам не пишу. Не бедствуем. Не будет бедствовать и любое новое издательство. Беда в другом. Мы государству даем немало прибыли, да жаль, что оно, любимое, мало дает и нам, издателям, и вам, писателям. Любовь в одностороннем порядке".,

Что тут скажешь".,. Что прибавишь" Империя столичных издательств и журналов-миллионников - это культурные и литературные ведомства, узурпировавшие культурный и издательский процесс, они наносят провинции вреда не меньше, чем пресловутый Минводхоз, осушая на местах аралы инициативы, предприимчивости, культуры-Сегодня много пишут об упадке доверия к КПСС, о возвращении партии былого уважения. Думаю, если бы партия взялась за подъем культуры в стране, разработала программу возрождения того, что было уничтожено под ее непосредственным руководством, включая реставрацию храмов, выкуп проданных за рубеж ценностей и т. д. она бы вернула к себе уважение. Думаю, если бы партийное издательство "Правда" за счет своих миллионных доходов и фондов отдало бы 10"15 процентов издательских мощностей провинции, она нашла бы себе сторонников. Пока же у всех культурных людей вызывают тревогу бесконтрольное пользование КПСС бумагой, беззастенчивое отнимание доходов у областных газет, убийственная программа ?хозрасчетной" культуры, которая была принята при ее участии.

Мое глубокое убеждение - культура должна быть убыточной, и только тогда она начнет приносить и пользу, и прибыль. Как известно, А. С. Пушкин оставил своей семье более тридцати тысяч долга. Император Николай I повелел погасить все его долги за счет казны. Великий русский поэт, переходя на язык экономики, был убыточен для казны. Но за 150 лет своей бессмертной жизни произведения Пушкина принесли России еще и миллионы рублей дохода. То же можно сказать и о многих других русских классиках, которые при жизни испытывали нужду. Но и в эту проблему партия внесла свою лепту. Обрекая в свое время таких писателей, как Андрей Платонов, Анна Ахматова, Михаил Зощенко на нищету, она получает за счет издания их книг сегодня в издательстве "Правда" миллионные доходы, которые идут, увы, не на развитие культуры. А ведь это всенародное достояние. Поучиться бы партийному издательству у дореволюционных издателей Сойкина, Сытина, Некрасова и других, которые исповедовали в книгоиздательстве некоммерческий подход к делу, издавая себе в убыток книги, несущие культуру и просвещение народу. Издательство "Правда", наверное, сегодня единственное издательство в стране (исключая, конечно, кооперативные), которое нацелено только на прибыль. И в этом забвении русской просветительной традиции безусловно скрыто подсознательное отношение руководства КПСС и к культуре, и к просвещению, и к народу.

Литературная провинция, культура провинции не поднимутся на ноги, если все журналы, все издательства, все картины художников, произведения материальной культуры (а от нас, как из колонии, было вывезено в двадцатые"тридцатые годы все ценное, включая твер ские клады), будут находиться в Москве, в Ленинграде. (Вот подлинная причина стремления к привилегиям!) Мы не сможем быть великой державой, если писатель, совесть народа, будет ездить в Москву с протянутой рукой за каждым рублем, за каждым килограммом бумаги, ощущая "подлость" в каждой поджилке, если в нас будут развивать рабский комплекс зависимости, если провинция не обретет самостоятельности. Потому что она, а это понял еще Александр II, учредив земства на Руси, имеет свои местные, культурные, социальные и хозяйственные проблемы, которые за нее не сможет решить ни Москва, ни надежда наших радикалов - Запад, а без разрешения их России не жить.

Провинция уже вдоволь насытилась культурно-просветительскими миссиями Москвы - всеми этими "зимами", "веснами", "д,нями", "неделями" и "месячниками". Пора переходить к делу. Если кто-то действительно любит Россию и готов жизнь за нее положить, самое время приехать сюда вместе с журналами, идеями, театрами, оркестрами, как "приезжала" в прошлом веке русская интеллигенция, а то ведь скоро не за что будет и жизнь отдавать...

Подчеркивать сегодня скудость обобранной, попранной, униженной русской провинции, распятой на всех перекрестках советской истории, да еще жить с сознанием исключительной миссии, как живут писатели и деятели культуры Москвы и хотят жить в Ленинграде - мне видится это продолжением политики сталинского монополизма. Требовать перемен не для России, а только для себя - значит не отличаться сознанием от тех же критикуемых "врагов перестройки". Кстати, не в этом ли "монопольном" сознании истоки пафоса культа личности, который питал советскую литературу, начиная с ее рождения. Критики сталинизма сами не могут обойтись без кумиров, это их метод воздействия на общественное мнение. Творят кумиров на каждом шагу: "Булгаков - великий прозаик", "Пастернак - великий поэт", и даже - "Эйдельман - великий историк". Это рядом с Пушкиным, Лермонтовым и Блоком? Рядом с Толстым, Достоевским и Гоголем? Рядом с Соловьевым и Ключевским? Побойтесь бога, вспомните святую заповедь: "Не сотвори себе кумира".,

Когда я слышу требование особых условий, исключительности, мне всегда хочется спросить: "А за счет кого"? За счет тверской, псковской или рязанской земли, где смертность уже несколько лет превышает рождаемость" За счет тверского писателя Юрия Козлова, прожившего в дымах Каменского бумкомбината и не имевшего возможности до 55 лет выпустить своей книги" Или за счет того провинциального мальчика, которому по уровню подготовки в провинциальной школе никогда не поступить в творческий вуз, а если и поступить, то годам к сорока, когда его московские сверстники станут уже лауреатами и народными витиями, возбуждающими неприязнь к России" А все дело в том, что в школе, где учился мальчик, не было учителя рисования, музыки, пения, иностранного языка. А учителей не хватало потому, что местный Совет и те крохи, что ему перечисляют местные предприятия и хозяйства, отдает в общесоюзный бюджет. Многие местные Советы за 70 лет Советской власти не выстроили ни одной квартиры для учителей, врачей, библиотекарей. В старинном русском городе Угличе местная интеллигенция рассказывала мне, что за годы Советской власти здесь не построено ни одного здания, которое по красоте и сложности инженерного решения смогло бы соперничать с творениями безымянных зодчих. На культуру Угличского района (а это около 50 тысяч человек) в год выделяется всего 40 тысяч рублей, т. е. по 80 копеек на человека. И при том, что Угличский часовой завод приносит десятки миллионов рублей дохода. Создалось положение, при котором трудовой человек, живущий в русской провинции, десятилетиями недополучает то, что он зарабатывает; идет скрытая эксплуатация государством провинции...

Русская интеллигенция всегда была на стороне униженных и оскорбленных, это ее родовая и роковая черта. Почему же часть передовой интеллигенции забывает об этом? Когда-то, помнится, столичные интеллигентные мальчики публично уступали места в университетах способным, но не имеющим связей и подготовки мальчикам из провинции. Почему-то не слышно ни об одном современном московском или ленинградском мальчике, который бы уступил свое место в консерватории или университете, архитектурном институте или институте международных отношений не менее способному, но менее эрудированному и подготовленному мальчику из провинции" Столичная интеллигенция растеряла свой жертвенный пафос. Почему-то и "левые" и "правые? по отношению к провинции сходятся на одном: отпихнуть ее, обойти, утвердиться в собственной избранности и исключительности. Получить образование за счет народа, а потом уехать за рубеж? А ведь процент талантливых детей в поколении не зависит ни от места рождения, ни от социального положения, ни от национальности. Недаром многие уехавшие специалисты работают за рубежом мусорщиками. Сколько же Платонов и Нектонов теряет Россия ежегодно из-за бесправия провинции".,. Не пора ли государству стать на защиту народных интересов"

Так куда ж нам плыть" Продолжать искать причины небратского отношения в других" Или начать с себя" Мне кажется, пока идея исключительности, избранности, будет жить в интеллигентной среде Москвы и Ленинграда, ни о каком возрождении духовных ценностей, ни о какой культуре и ни о каком братском единении в России не может быть и речи, и мы будем катиться в пропасть невежества и междоусобиц. Культура - не сумма знаний, которую можно транслировать по телеканалам или привозить в почтовых вагонах, это живая, конкретная жизнь: библиотека, оркестр, музей, картинная галерея, журнал, консерватория, университет. И если говорить о национальном согласии, давайте обратим взор туда, где в культуре нуждаются, быть может, более, чем в хлебе насущном - на русскую провинцию. Воздадим ей должное за терпение, за муки, за унижение достоинства, за утраты, которые она претерпела и терпит, поклонимся ей и попросим прощения за все. Главное же, отступимся от мысли создавать собственное благополучие за ее счет. У нее на это уже не хватает сил. Те же, кому провинция кажется только серой, неразвитой, нищей, бескультурной Вандеей, вероятно, люди без сердца, так как они никогда, по-видимому, не задумывались, что ее серостью и нищетой они заплатили за свою культуру и образованность. Им хотелось бы напомнить великие слова из Евангелия о времени, когда первые станут последними; "ибо кто превозносит сам себя, - сказано там, - тот унижен будет..."

И грош всем нам будет цена, если становление это вновь пойдет не через свет культуры, а через тьму

насилия^_

ПЕТРОВ

Михаил Григорьевич - прозаик и публицист.

Член СП СССР. Родился в 1938 году в селе Чередово Омской области. Его детство и юность прошли в Сибири. Работал на заводе, в редакциях районных и областных газет, на телевидении, в театре. В 1978 году закончил Литературный институт имени А. М. Горького СП СССР. Повести, рассказы и очерки М. Петрова печатались в журналах "Наш современник", "Новый мир", "Советская литература", "Литературная учеба", а газетах "Литературная Россия", "Литературная газета", "Советская Россия". Он автор книг о жизни и проблемах русской провинции: "Иван Иванович? (1983), "Сны золотые? (1985), "Затяжная весна? (1986) Тема его последних очерков - провинциальная культура и история русского народного хозяйства.

ч

2

Признаться, давно не бывал я в Ленинке, и, может быть, именно это обстоятельство и стало причиной той внезапной душевной боли, даже стыда, которые нежданно охватили меня после знакомства с полками справочной литературы в самом большом и посещаемом читальном зале - третьем. М-да... Заметно поредели ее ряды. Немало томов знаменитого "Брокгауза" и других отечественных энциклопедий исчезли напрочь, а в других, пока еще устоявших на месте, судорожно, так, что выпростаны наружу, как обнаженные нервы, нити крепления блоков, вырваны целые статьи. И легко догадаться: нет, не недоумок это сделал, не малограмотный, потому что Ленинка хотя демократично и зовется публичной библиотекой, да не всякий сюда войдет - чтобы записаться, необходимо иметь определенный образовательный и служебным ценз. К примеру, полностью выдрана "с мясом" из "Брокгауза" немалая статья о Российской Академии Наук - видно, потребовалась очень ученому и весьма занятому мужу, переписывать ему было некогда, так что, чего там церемониться - выдирай, неси домой, чтоб под рукой лежала. Захочешь и заглянешь: как там велись дела в Российской".,.

Так что ряды справочных изданий здесь не только укорачиваются, но и каждый оставшийся том уже доживает, как видно, свой недолгий век (собственно, недолгий - определение, так сказать, фигуральное, ибо Энциклопедический Словарь Брокгауза и Ефрона, ставший предметом этих заметок, начал выпускаться сто лет назад - в 1890 году, и вряд ли его создатели предполагали тогда, в конце Х1Х-го столетия, когда книгоиздательство России, не в пример сегодняшнему, находилось на подъеме, что к концу века ХХ-го так варварски будут обращаться с их словарем вовсе не от недостатка образования...).

Глядя на это разорение, первым движением моей души было желание возмутиться, возвысить голос, обратиться к скромной женщине-библиографу: мол, куда смотрите. Даже выкрикнуть на весь гулкий зал: наследство-то пощадите - и так почти ничего не сохранилось, уже и из заграницы его выбираем, то, что там уцелело, что им отдавать не жалко. Хотя вот уже и тамошние владельцы озадачены - в недоумении разводят руками, как сделал это один из потомков знатной российской фамилии, вопрошая с телеэкрана: зачем же я буду продолжать переправлять вам сохранившиеся реликвии, если и те, которые передал ранее, где-то свалены, сыреют, может быть даже разворовываются, а значит, видно, никому у вас не нужны...

Вспомнился мне по этому поводу один разговор. Некто из моих друзей каждый год выкраивал несколько дней, чтобы навестить живущего в деревне старика-отца, и, имея знакомого в местной потребкооперации, покупал каждый раз подарок - дешевенький костюмчик из таких, какие обычно "забрасывали" у нас именно в сельпо по причине их неуместности на городских прилавках. И каждый раз отец благодарил сына за "г,остинец", а потом, склонившись над сундуком, долго и аккуратно укладывал подарок в его темное нутро. В один из последних наездов мой друг спросил: "А что это вы, папа, костюмы мои не носите, только в сундук складываете?? "То не твоего ума депо, - ответствовал старик, - твое дело покупать, мое хранить, как распоряжусь - моя забота". И видится в этом жизненном случае в общем-то обычное - исконное стремление крестьянина к "откладыванию" про черный день. Но такое отложенное всегда хранилось на Руси в радении. Не в пример нашим музейным и библиотечным заведениям, которые из-за своей вопиющей бедности вынуждены наблюдать, как пропадет Великое Наследство и без того оскудевшее от многочисленных разорений войнами, революциями и прочими потрясениями Отечества. А прироста пока не предвидится...

Так что даже начав возвышать голос против тех, кто беззастенчиво выдирает страницы из "Брокгауза", тут же, одумавшись, и замрешь на полуслове, потому что как бы против воли своей входишь в положение "книгодралов" - слишком затянулся и стал, к сожалению, уже привычным голод на качественную, независимую, а стало быть непредвзято составленную, авторитетную справочную книгу, высокая репутация которой удерживалась бы десятилетиями без всякого урона, как это и произошло с Энциклопедическим Словарем Брокгауза и Ефрона с того самого момента, когда из Семеновской Типо-Литографии, что находилась в Санкт-Петербурге, на Фонтанке, 92, появился первый его том. И сегодня, несмотря на почтенный возраст этого издания, вся череда из его 86 книг, облаченных в благородные - черные с золотым тиснением переплеты, набранные специально отлитым, убористым, но четким шрифтом, являются и по сей день источником весьма глубоких и авторитетных сведений из всех областей жизни, особенно русской, чему в немалой мере способствовала важнейшая особенность - независимость или как мы сказали бы сегодня - внепартийность.

Уместно также напомнить и о том, что Энциклопедический Словарь появился на свет усилиями, так сказать, совместного предприятия - издательской фирмы Ф. А. Брокгауза из Лейпцига и петербургского издателя и типографа И. А. Ефрона. Такое содружество позволило вести дело неимоверно быстро и на высоком уровне, поскольку русская часть Словаря писа-

лась отечественными авторами, а остальная была заимствована из немецкого издания, которое уже много лет периодически выпускалось в Германии фирмой "Брокгауз".,

Не занимаясь здесь подсчетами величины урона в экономике и культуре, которые понесла наша страна после самоуверенного и полного отказа к началу тридцатых годов от создания совместных с иностранными предпринимателями предприятий, напомню лишь одну полезную новацию фирмы Брокгауз и Ефрон. Стремясь к увеличению числа подписчиков, это издательство впервые в России затеяло продажу своих книг в рассрочку с выплатой их цены в течение полутора лет. Можно предвидеть, что конкурентные условия свободного рынка наших дней и неуклонно растущие цены на книги станут вскоре причиной их залежей и тогда-то, видимо, придется прибегнуть к опыту Брокгауза и Ефрона - продавать многие тома в рассрочку.

Итак, год 1890-й - время рождения "Брокгауза", как называют знаменитое издание в обиходе. А год 1891-й - другая дата. Именно тогда, по свидетельству очевидца, "г,ромадная толпа во главе с покровителем Санктпетербургского Училища Правоведения принцем А. П. Ольденбургским провожала в последний путь Ивана Ефимовича Андреевского. На ленте серебряного венка от студентов столичного университета было начертано: "Идеальному ректору, любимому профессору и честному человеку".,

Сегодня это имя, пожалуй, ничего не говорит даже тем, кто регулярно открывает "Брокгауз". И станет понятно почему, если я приведу другие, относящиеся к данному случаю строки: "Редакторы европейских Энциклопедических Словарей всегда дают в них биографические сведения и о себе. Но покойный Иван Ефимович так болезненно-брезгливо относился ко всему, что имело даже самую отдаленную тень "р,екламы", что между Андреевскими, вошедшими в 1-й том Энциклопедического Словаря Брокгауза и Ефрона, себе совсем не уделил места". А места этого он заслуживал, как и множество других деятелей русской мысли, имена которых ныне стерлись из памяти, легкомысленно отринуты или забыты, чьи труды одновременно со всяческими переменами, ниспровержениями и переустройствами жизни в Отечестве были невольно (а чаще насильно) вычеркнуты из строя нашей к"льтуры и памяти народа, нередко предварительно подвергшись не только отвержению, но и пуще того - осмеянию. Огромен этот мартиролог! В нем стоит и имя Ивана Ефимовича Андреевского - личности, несомненно, замечательной, поэтому сказать о нем хотя бы несколько слов весьма уместно.

Он был сыном одного из лучших медиков столицы - Е. И. Андреевского, учредителя и первого президента Общества русских врачей. Окончил юридический факультет Петербургского университета. Защитил магистрскую диссертацию "Оправах иностранцев в России до половины XV столетия", в которой пришел к выводу, что "д,ревняя история прав иностранцев в России свидетельствует о правиль-нейшем взгляде русских на чужеземцев, и потому имеет большее внутреннее достоинство, чем история прав иностранцев у прочих европейских народов". Читал лекции по русскому праву в Петербургском университете, возглавлял кафедру энциклопедии и истории русского права в Училище Правоведения. "Одаренный большим ораторским талантом, своеобразной, но в высшей степени приятной дикцией, Иван Ефимович приковывал к себе всеобщее внимание слушателей, когда с высоты профессорской кафедры ратовал за великие начала свободы личности и общественного самоуправления", - писал о нем коллега. Будучи одним из самых популярных профессоров России, Андреевский некоторое время руководил Петербургским университетом.

Однако венцом жизни этого подвижника было другое - упорная и кропотливая работа по редактированию русского "Брокгауза", который он довел до буквы В, считая, что все это предприятие чрезвычайно соответствует потребности времени, так как дает возможность отечественному читателю в объективной форме (что очень важно, ибо сегодня становится все более очевидным, насколько содержание многих наших энциклопедий, вышедших после 1917 года, весьма далеко лежит от беспристрастия, правдивости и точности) ознакомить общество с плодами западно-европейской мысли и культуры, подвести итог всему, что сделано по изучению родной страны.

После смерти Андреевского "Брокгауз" продолжал выходить уже под началом других редакторов - известных русских ученых К. К. Арсеньева, Ф. Ф. Петрушев-ского, Д. И. Менделеева, А. И. Воейкова, В. Т. Собичевского, В. Соловьева, С. А. Венгерова... И с, каждым новым томом Энциклопедический Словарь становился все более русским и по содержанию, и по языку. А его 54-й и 55-й полутома полностью посвящены описанию России конца XIX века, так что можно посоветовать читателям обратить особое внимание на эти две книги, ибо в свете сегодняшнего выбора - стремления к суверенитету России, возрождению ее самобытного великого духа, уклада жизни и воскрешения духовных традиций - чтение это не только чрезвычайно полезно глубоким проникновением в суть проблемы, но и окажется очень полезным для ведения конкретных дел. Оно поможет многое прибавить - живой мысли, верных указаний, позволит короче пройти дорогу, которую, петляя то в одну, то в другую сторону, никак не могут одолеть наши законодатели всех уровней во многом оттого, что более полагаются на собственную сметку, изворотливость, ораторское искусство, чем утруждаются в обращении к извечной русской идее и богатству отечественной мысли.

И еще об одном хочется сказать - об уважительном отношении издателей к тем, кто работал над русским "Брокгаузом". Я имею в виду те 300 портретов редакторов и сотрудников, которые завершают 82-й полутом. Люди давным-давно ушли из жизни, а память о них до сей поры сохранена - можно прочесть их фамилии и даже взглянуть им в лицо...

Излишне настойчиво доказывать, что мы имеем дело с одной из лучших энциклопедий в мире, национальной гордостью. Тем более прискорбно, что некое предприятие предпринятое им недавно начинание преподносит читателям как необычный дар. Я имею в виду начало выпуска "Брокгауза? (разумеется, репринтного) московским издательским центром "Терра". Да, действительно, все в нем будет как прежде - переплет, бумага, шрифт. Но возникает у меня по крайней мере два недоумения, которые, несомненно, разделят и читатели. Оказывается, продаваться Словарь будет на валюту. Интересно - кто же эти просвещенные "валютчики", которым потребуется "Брокгауз". И что останется в конце-концов делать тем, кто валютой не располагает - неужто напрочь и до конца разорвать по листкам остатки "Брокгауза" в Ле-нинке? И второе недоумение - труд переиздать Энциклопедический Словарь могло бы взять на себя и издательство "Советская энциклопедия" вместо того, чтобы более всего печься о создании "идеологически выверенных" справочников, которые, по мысли их составителей, должны бы сохранять свою непререкаемость по меньшей мере лет сто, а на деле теряют доверие и уважение к себе чуть ли не каждую пятилетку. Так что чувство неловкости, даже стыда за нерасторопность, за эдакую ?юбилейную кляксу" остается. Хотя честь и достоинство самого Энциклопедического Словаря от этого не пошатнутся - "Брокгауз" есть "Брокгауз". Так что спешите, читайте, пока еще остались на полках изящные тома в черном с золотым тиснением переплете!

ЮРИЙ ЧЕРНЕЛЕВСКИЙ, обоз эеватель "Слова?

ЕВГЕНИЙ МАКСИМОВ

ТАЙНА АРХИВА

КАРАМЗИНА

Отправимся в Дугино, бывшее имение Никиты Ивановича Панина, где до сих пор, по преданию, таится бесценный сундук с архивами Карамзина... Как попали его письменный стол и сундук с архивами в имение Панина? За сотни верст от Санкт-Петербурга?

В 191 1 году в журнале "Русский архив" его редактор П. И. Бартенев, человек довольно осведомленный, рассказал, что в имении Дугино Сычевского уезда Смоленской губернии у внука Н. И. Карамзина хранятся неопубликованные бумаги писателя. Можно ли сомневаться в утверждении Бартенева? И что это за личность" Петр Иванович Бартенев родился в 1829 году, окончил историко-филологический факультет Московского университета, стал известным в России историком и библиографом. Ко всему этому - был археологом. В течение полувека издавал журнал "Русский архив". В нем опубликовал много литературно-библиографических находок о А. С. Пушкине.

Утверждение Бартенева о нахождении архива Н. М. Карамзина в Дугино поддерживали и другие его современники: ученые, писатели, библиографы и даже старожилы самого Дугино.

Владельцем Дугино был внук Н. М. Карамзина и сын той, кому посвятил А. С. Пушкин стихотворение, известное теперь как "Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной".,

В 1828 году Екатерина Николаевна, дочь Н. М. Карамзина, вышла замуж за князя Петра Ивановича Мещерского.

Вскоре у них родился сын Николай. Прошли годы. Однажды молодой князь Николай Петрович Мещерский повстречал на балу редкостную красавицу - Марию Александровну Панину...

Вернемся к истории Дугино. Молодой царь Петр i имение это пожаловал с окрестными деревнями, лесами, полями и лугами родственникам первой жены. Затем Дугино несколько раз отбирали в государственную казну. Потом оно принадлежало боярам Ромодановским. Кому именно - неизвестно. 15 мая 1682 года в Москве во время стрелецкого бунта раздавались вопли: "Вон боярина Ро-модановского поволокли к Лобному месту!? При Екатерине I один из рода лого - И. Ф, Ромодановский - работал в Преображенском приказе, который заменил Тайную канцелярию времен Петра i. После владельцем Дугино <~тал Николай Андреевич Корф. Известно, что при царице Елизавете Петровне - дочери Петра t - он был русским посланником в Дании.

В ноябре 1 7о9 года имение покупает Матвей Федорович К'ашталинский. Есть сведения, что он родом из-под Смоленска. Через него Дугино вновь поступает в казну и, наконец, к Панину... О нем история рассказывает щедро, есть его биография, написанная Д. И. Фонвизиным, а потому вспомним лишь кратко.

Никита Иванович Панин - граф, видный русский дипломат и государственный деятель, возглавлял коллегию

Материал печатается в сокращении.

иностранных дел. Он был посланником в Швеции, Дании; заключал договоры с Пруссией, Англией, облегчивших войну России с Турцией.

Кроме государственной и дипломатической деятельности, Никита Панин был воспитателем Павла Петровича - будущего императора. Екатерина II подарила Панину 186 селений с 4512 домочадцами...

Никита Панин прожил 65 лет и умер в 1783 году.

После смерти бездетного Никиты Ивановича Панина имение"' Дугино унаследовал его племянник Никита Петрович, сын Петра Ивановича Панина.

У его сына Александра родится единственная наследница - красавица Мария. Она станет княгиней Мещерской... Помните, мы упомянули, как сын Екатерины Николаевны - дочери Карамзина повстречал на петербургском балу Марию Александровну? Именно она по существующим правилам наследия и станет хозяйкой имения Дугино со 128 селеньями, в которых к тому времени проживало крепостных мужского пола 4365 человек, женского - 4866; станет хозяйкой 19764 десятин земли: из них пашни - 598 десятин, лесов - 7324 десятины... Кроме как память о жестокой эксплуатации и угнетении людей - бывшая светская красавица из рода Паниных ничего у современников не оставила. Она даже ухитрялась выколачивать по 50 копеек у крестьян и их детей, пожелавших в ее многочисленных лесных владениях пособирать грибы, ягоды.

Иные воспоминания сохранились о ее муже. Николай Петрович Мещерский много сил отдавал общественной работе, являясь попечителем Московского учебного округа. Старался он улучшить состояние просвещения в Сычевском уезде и многих селеньях Бельского уезда, входивших тогда в Московский округ. А еще князь был мировым посредником.

Екатерина Николаевна и ее муж - князь Петр Иванович Мещерский часто бывали в гостях у сына в Дугино. Итак, многознающий редактор "Русского архива? Петр Иванович Бартенев в 1911 году в своем журнале утверждал, что архив с богатым собранием неопубликованных бумаг Карамзина находится у его внука Мещерского в имении Дугино Сычевского уезда Смоленской губернии.

Теперь давайте поразмышляем, когда бесценный архив мог попасть в Дугино.

Екатерина Николаевна умерла на шестьдесят первом году жизни, в 1867 году, муж пережил ее на девять лет. Так может, незадолго перед смертью или после смерти князя были перевезены письменный стол и архив Карамзина в имение сына? Возможно и так.

Но скорее всего это сделала умная и просвещенная Екатерина Николаевна! Сделала для того, чтобы спасти в тихом отдаленном Дугино стол отца, за которым создавалось гениальнейшее многотомное произведение: чтобы спасти бесценный архив и чтобы документы того архива не смогли увидеть свет...

Последнего владельца имения Дугино, князя Мещерского, многие старожилы Сычевского и Новодугинского районов помнят и по сей день. Возникает вопрос: почему он и его предшественники, обладая бесценным сокровищем - архивами, не обнародовали их, не сделали достоянием России" Загадка? Да, загадка. Скорее всего, в тех документах Карамзина хранилась тайна, при обнародовании которой он не возвысился б перед царем. Значит, не все мог Карамзин высказать по ряду причин при жизни. Не могли этого сделать сыновья, дочери и даже внуки. И на это имелись причины.

Куда же исчез архив" Давайте вновь порассуждаем логически. Может, вывезен за границу последним владельцем Дугино" Но ведь семья князя с декабря 1917 года находилась в Сы-чевке под арестом. Имение и имущество были реквизированы Советской властью, и семейный архив Мещерских сегодня находится в Центральном архиве древних актов - более двух тысяч документов.

А известно, что сундук с архивами стоял рядышком с сундуком семейных архивов Мещерских в кабинете, где находился и письменный стол Карамзина. Там же были бронзовая статуя Никиты Панина, бюст его отца и бюст жены брата. Видимо, там же хранился альбом Екатерины Николаевны. Где сундук с архивами" Сгореть он не мог, реквизирован не был. Значит, спрятан... А альбом? Где стол Карамзина и бюсты" В 1918 году в связи с тем, что князь не совершал контрреволюционных действий, его отпустили, и он даже жил в Дугино. Потом его выселили, уехал в Москву, затем тайно пробрался на юг и во Францию. Увезти с собой спрятанный большой архив Карамзина князь в 1918 году никак не мог, выселили его представители ЧК. А если бы и свершилось чудо, то многие документы бесценного архива уже за границей Мещерские обязательно бы опубликовали.

Что же собой представляла усадьба графа Панина, а затем князя Мещерского в Дугино" На левобережье реки базузы раскинулся красивейший парк. Одни аллеи из дуба и кавказской липы, другие - из туи, третьи - из березы. А над Вазузой со звонкими родниками склонялись белые ивы, а их покой и грусть, будто витязи на часах, охраняли канадские тополя. По берегу еще пролегала аллея из берлинских тополей. На северо-восток от парка таинственно шумела дубрава, а рядом с парком, храня весь день полумрак, зеленела пихтовая роща.

В парке насчитывалось более восьмидесяти видов деревьев, среди них - много экзотических. А по обширному парку раскинулись живописные полянки, зеленеющие лужки, чистые пруды и озера, искусственные гроты, изящные мостики. Если оставаться точным, то это был не парк в 34 гектара, а ботанический сад. Посреди парка возвышался дворец с двумя флигелями. В его залах висели картины

Репина, Левитана, Серова, Айвазовского, Коровина, имелась большая библиотека с редкими старинными книгами, среди них книги с автографами А. Пушкина, В. Жуковского, П. Вяземского, В. Соллогуба, В. Даля, Н. Гоголя, В. Одоевского, Д. Веневитинова, А. Муравьева, поэтессы графини Ростопчиной, французского историка Леве-Веймара, приезжавшего в 1836 году в Петербург, и многих других писателей и мыслителей России и Европы. Многие книги на иностранных языках были завезены из европейских стран, когда Никита Иванович Панин и его племянник Никита Петрович находились там на дипломатической работе. Имелись и тома "Современника", издаваемого А. Пушкиным,

Фасад усадьбы и часть парка обрамляла каменная со множеством башен стена с воротами к мосту через Вазу-зу. Некоторые современники утверждают, что под усадьбой и парком имелись даже подземные переходы и тайники. Один из таких подземных ходов от пещеры "Грот" будто бы тянулся на несколько километров до сегодняшней лесной дачи "Загон".,

Лауреат Государственной премии СССР, одна из создателей сычевской породы скота, В. П. Добруцкая в двадцатые годы училась в Дугинской школе. Она вспоминает: "Мы, учащиеся школы, часто ходили на поляну в дачу "Загон"и видели выход из подземелья, выложенный кирпичом. Только войти в подземелье было опасно: своды уже обрушивались". Другие сомневаются в этом.

Однако, надежно спрятать архив Карамзина и другие архивы, редкие книги, а возможно, и ценности - труда для князя не составляло. Могли быть тайники под дворцом или флигелями.

Дворец сгорел в 1918 году. Стену с башнями и воротами, какой больше не было в селах Смоленщины, разобрали, церковь разрушена, флигеля приходят в негодность. Библиотека исчезла. Пихтовая роща вымерла, многие ценные реликтовые деревья погибли, пруды заплыли, родники на светлынь-Вазузе заглохли, да и сама река после того, как разрушили плотины, обмелела... Что случилось - то случилось! А аедь Вазуза долгие годы связывала дугинцев с Санкт-Петербургом.

Многое уничтожили или разграбили и фашистские варвары. Многое уничтожил жуткий ураган в 1966 году...

Писатель Лев Любимов после долгой эмиграции в феврале (948 года вернулся в Советский Союз, а в 1957 году в журнале "Новый мир"опубликовал документальную повесть "На чужбине". Так вот в той повести есть строки: "В этом отношении примечательна эволюция одного из князей Мещерских, который отправился в первые же месяцы войны в Россию. Это был молодой человек из эмигрантской "верхушки", с большими связями во французских и иностранных кругах. Поехал, как говорили, чтобы скорее войти во владение своим бывшим имением где-то под Смоленском. Однако очень скоро... стал злейшим врагом немцев, вернулся во Францию, поступил в тайную армию Сопротивления, доблестно сражался против фашистов, удостоился высоких французских боевых наград и остался на службе во французской армии".,

Эти строки я прочитал в том же году глухой полярной ночью далеко от родной Смоленщины, и с той поры они не давали мне покоя.

И вот однажды в журнале Советского общества по культурным связям с соотечественниками за рубежом выступила родственница Мещерских. Ее выступление было посвящено совсем иной теме, но я написал ей письмо. С каким же нетерпением ждал ответа из Франции!

Надеялся и не надеялся... И все же дождался. Она сообщала, что из разговоров родственников помнит лишь одно: Мещерские в 1941 году ни в чем не нуждались, а ездил князь в Дугино с надеждой узнать о судьбе архива далеких и близких родственников. Но узнать ничего не удалось.

Я думаю, кто такие далекие родственники - объяснять не следует.

В 1980 году в журнале "Турист" в одной из статей говорилось: "История Дугино наделена множеством тайн и загадок. Неясно, например, куда делась библиотека. Может быть, она хранилась где-то в тайниках подвалов" А что за деньги странной треугольной формы были найдены однажды в реке" Чей склеп с мумифицированным телом обнаружили под несколькими полами церкви"?

Некоторые тайны удалось раскрыть. Живет в Дугино ветеран педагогической и просветительской деятельности, замечательный краевед Павел Меркурьев ич Меркурьев. Старожил Дугино рассказывает, как когда-то через тайные дыры в сводах дугинской церкви пробрался в склеп: "Я долго хранил череп графа Петра Ивановича Панина с удостоверением его личности. На его груди лежала металлическая дощечка с надписью: "Его сиятельство генерал-аншеф и разных орденов кавалер граф П. И. Панин родился в 1721 году, умер 15(26) апреля в 1789 году в 2 часа по полудню".,

Эту находку учитель собирался отвезти в Москву в какой-нибудь музей, да грянула война. А ведь принято считать, что генерал-аншеф Петр Иванович Панин умер в первопрестольной. Здесь напрашиваются две версии: или он завещал похоронить себя в имении сына, или, навестив сына, умер в Дугино. А где похоронен сын"Видимо, в том же склепе дугинской церкви.

И вторую тайну приоткрыл Павел Меркурьевич: "В 1924 году я был принят в пятый класс Дугинской школы и помню, как возами отправляли княжескую библиотеку в Сычевку. В 1 930 году я был уже учителем этой школы, и в это время в нижней части библиотечных шкафов еще оставалось множество книг. Никто ими не дорожил, никто не обращал внимания". Вдумайтесь, 13 лет прошло после Октября, а множество книг, возможно ценнейших и с автографами великих людей, брошены были на произвол судьбы... Так погибла ценнейшая библиотека, свыше 10 тысяч томов.

Однако возможно, что самые ценные из них, скажем с автографами Пушкина, Карамзина, Жуковского, картины великих художников спрятаны где-то здесь. Может, вместе с архивом Карамзина? А где знаменитый альбом Екатерины Николаевны Карамзиной" Вдруг он находится вместе с архивами отца? Ведь если уж отправляли в Дугино, в надежные руки сына стол и архив, то едва ли оставили б в Петербурге драгоценный альбом. Документы подтверждают, что имущество князя было реквизировано. Однако эти-то документы и заставляют серьезно задуматься. Ведь наивно верить, что у князя, владевшего 19-ю тысячами десятин земли и огромными лесами, тянувшимися на два уезда лесничеством, лесопильным заводом, имелись лишь серебряные ложки да монеты, что были реквизированы и сданы в Сычевский банк... Только ли серебряными ложками и прочей мелочью располагал князь" Конечно же, нет! Вывод: основные-то ценности князь спрятал. Иных версий пока нет.

А где же письменный стол Карамзина, на котором создавалась "История Государства Российского"? Судьба его заслуживает большой новеллы: искал я его очень долго. Но в этой статье скажу кратко: в 1919 году стол из имения Дугино перевезли в Сычевский музей, в 1920 году уездный отдел народного образования отправил стол в Петроград в Академию наук. Смоленская газета "Рабочий путь" 14 августа 1920 года сообщала, что Академия наук за ценный подарок выразила не только благодарность, но и наградила уездный отдел юбилейной пушкинской медалью.

Сегодня стол историка с медной дощечкой и надписью на ней "Стол, за которым историк Н. М. Карамзин писал "Историю Государства Российского" находится на последней квартире А. С. Пушкина в Ленинграде - набережная Мойки, 12.

Павел Меркурьевич утверждает, что картина неизвестного художника с изображением Пугачева находится в Москве в Историческом музее, внизу полотна надпись: "Вывезена из имения Дугино"; бюст жены Петра Ивановича находится в Третьяковской галерее; бюст отца Паниных - где-то в смоленском музее.

Ну, а бронзовый Никита Иванович Панин находился в Сыневском музее, в 30-е годы перевезли его в тенишев-ский музей "Русская старина", где он, пережив страшные годы оккупации, встречает сегодня каждого входящего...

А деньги треугольной формы" Не из глубины ли древности"

Вот как много тайн хранит Дугино и дугннский парк. Старожилы утверждали и утверждают, что Василиса Кожина похоронена в ограде села Хотьково, что рядом с Дугино. Об этом говорил еще в 1936 году дугинский зоотехник П. Г Зелле и нынешний краевед П. М. Меркурьев, всю жизнь связавший с Дугино.

И напрашивается закономерный вопрос: почему же в Дугино не создать музей" Почему парк и леса дугинские не объявить заповедником? Сколько бы людей со всей страны и из-за рубежа потянулось в Дугино! Сколько бы людям оно принесло радости, упоения, скольких бы подтолкнуло к воспоминаниям и размышлениям об Отечестве... А пока ничего этого нет. А ведь здешние предки не были Иванами, не помнящими родства. Они берегли родной мир. А мы"

МАКСИМОВ Евгений Васильевич - прозаик и публицист. Родился в 1936 году в деревне Козицыне Сычевского района Смоленской области. В 1969 году закончил ВПШ при ЦК КПСС. Член Союза писателей с 1972 года. Автор книг "Бабье лето" (1976), "Вереск - свет осенний" (1981), "Когда шумит рожь" (1974), "Тайна сон-травы" (1986) и других. Живет в Смоленске.

В двадцатых числах октября 1938 года Осип Эмипьевнч Мандельштам писал брагу Александру и жене Надежде Яковлевне: "Дорогой Шура! Я нахожусь - Владивосток, УСВИТЛ, 11 барак. Получил S лет за к. р. д. по решению ОСО. Из Москвы из Бутырои лап 9 сентября, приехали 12 октября. Здоровье очень слабое, истощен до крайности, исхудал, неузнаваем почти, но посыпать вещи, продукты и деньги - не знаю, есть пи смысл. Попробуйте все-таки. Очень мерзну без вещей..." Это, видимо, последние дошедшие до нас строки поэта. Z7 декабря О. Мандельштам умер в больничном бараке в пересыльном лагере 3/10 "Вторая речка" под Владивостоком. Ему было сорок семь лет. Тридцать из них он безраздельно отдал поэзии.

Его нмя, его творчество находились под запретом в течение десятилетий: тридцать лет отделяют его последнюю прижизненную публикацию на родине (три стихотворения в "Литературной газете", 1932) от первой посмертной (четыре стихотворения в "Дне поэзии". 1962), сорок пять лет - последнюю прижизненную книгу ("Стихотворения", f928J or первой посмертной ("Стихотворения", Большая серия "Библиотеки поэта", 1973). 15 |3) января 1991 года исполняется сто пет со дня рождения Осипа Эмильевича Мандельштама. Однако до сих пор мы не удостоены чести иметь ни собрания его сочинений, ни свода воспоминаний о поэте, ни его биографии и иконографии, как, впрочем, не имеем мы таковых, относящихся н к его старшим и младшим современникам: В. Хлебникову, И. Северянину, К. Бальмонту, А. Белому, Н. Клюеву, М. Кузмину, Вяч. Иванову, Н. Гумилеву, М. Волошину... Дивитесь, народы, сколько у России прекрасных поэтов! Но еще более дивитесь, что никак не дают им глубоко, полноправно и полнокровно войти в наш духовный мир. Много лет тоталитарная система поддерживала и опекала только то, что служило ее укреплению. Наших "ндеояогоея-правителей страшили духовные истины, выраженные в художественном слове, в слове мыслителей, подлинные эстетические ценности. Потому что невозможно бесконтрольно командовать людьми, которые осознают себя людьми.

Много горя и испытаний выпало на долю народа, много их было и в судьбе этого прекрасного поэта. Он был одним нз тех, кто не смирился, кто сохранил свою душу. Стихи его наполнены свежестью и светом высокой Поэзии. И, может быть, Мандельштам есть Мандельштам не столько в исключительно смелом и даже "сенсационном" для своего времени стихотворении о Сталине "Мы живем, под собою не чуя страны" (1933), с которого начался его мученический путь по ссылкам и лагерям, сколько в иных, истинно поэтических шедеврах.

Предлагаем вниманию читателей несколько стихотворений О. Мандельштама из "Воронежских тетрадей" (193S"1937), которые в полном виде были впервые изданы я США в 1980 году. В нашей стране эти стихи стали известны любителям поэзии совсем недавно

ЮРИЙ ЧЕХОНАДСКИЙ

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

к 100-летию со дня рождения

Куда мне деться

в этом январе

На мертвых ресницах Исакий замерз И барские улицы сини. Шарманщика смерть и медведицы ворс, И чужие поленья в камине.

Уже выгоняет выжлятник-пожар Линеек раскинутых стайку, Несется земля - меблированный шар, - И зеркало корчит всезнайку.

Площадками лестниц - разлад и туман, Дыханье, дыханье и пенье, И Шуберта в шубе застыл талисман - Движенье, движенье, движенье...

? *?

Куда мне деться в этом январе? Открытый город сумасбродно цепок... От замкнутых я, что ли, пьян дверей" - И хочется мычать от всех замков и скрепок.

И переулков лающих чулки, И улиц перекошенных чуланы - И прячутся поспешно в уголки, И выбегают из углов угланы...

И в яму, в бородавчатую темь Скольжу к обледенелой водокачке, И, спотыкаясь, мертвый воздух ем, И разлетаются грачи в горячке, "

А я за ними ахаю, стуча

В какой-то мерзлый деревянный короб:

Читателя! советчика! врача!

На лестнице колючей разговора б!

Как по улицам Киева-Вия

Ищет мужа, не знаю чья, жинка,

И на щеки ее восковые

Ни одна не скатилась слезинка.

Не гадают цыганочки кралям, Не играют в Купеческом скрипки, На Крещатике лошади пали, Пахнут смертью господские Липки.

Уходили с последним трамваем Прямо за город красноармейцы, И шинель прокричала сырая: - Мы вернемся еще - разумейте...

Чернозем

Переуважена, перечерна, вся в холе, Вся в холках маленьких, вся воздух и призор, Вся рассыпаючись, вся образуя хор, - Комочки влажные моей земли и воли...

В дни ранней пахоты черна до синевы,

И безоружная в ней зиждется работа ?

Тысячехолмие распаханной молвы:

Знать, безокружное в окружности есть что-то.

И, все-таки, земля - проруха и обух. Не умолить ее, как в ноги ей ни бухай: Гниющей флейтою настраживает слух, Кларнетом утренним зазябливает ухо...

Как на лемех приятен жирный пласт,

Как степь лежит в апрельском провороте!

Ну, здравствуй, чернозем: будь мужествен, глазаст...

Черноречивое молчание в работе.

???

Наушнички, наушники мои! Попомню я воронежские ночки: Недопитого голоса Аи

И в полночь с Красной площади гудочки...

Ну как метро" Молчи, в себе таи, Не спрашивай, как набухают почки, И вы, часов кремлевские бои, - Язык пространства, сжатого до точки...

Вехи дальние обоза

Сквозь стекло особняка.

От тепла и от мороза

Близкой кажется река.

И какой там лес - еловый"

Не еловый, а лиловый.

И какая там береза,

Не скажу наверняка ?

Лишь чернил воздушных проза

Неразборчива, легка.

Улыбнись, ягненок гневный, с рафаэлева холста, - На холсте уста вселенной, но она уже не та:

В легком воздухе свирели раствори жемчужин боль, В синий, синий цвет синели океана въелась соль.

Цвет воздушного разбоя и пещерной густоты, Складки бурного покоя на коленях разлиты.

На скале черствее хлеба - молодых тростинки рощ И плывет углами неба восхитительная мощь.

*?*

О, как же я хочу, Не чуемый никем, Лететь вослед лучу, Где нет меня совсем.

А ты в кругу лучись, - Другого счастья нет - И у звезды учись Тому, что значит свет.

Он только тем и луч, Он только тем и свет. Что шепотом могуч И лепетом согрет.

И я тебе хочу Сказать, что я шепчу, Что шепотом лучу Тебя, дитя, вручу...

Роль сыграна моя, и все, что ни встречается в жизни радостного и печального, все

выпало на мою долю.

К. Хойгенс

В пору нашей молодости, неизбалованной соблазнами развлечений, но сконцентрированной на избранных путях познания, отдельные имена, пример их земного бытия необыкновенно воодушевляли, учащенней заставляли биться сердце. Божественно недосягаемыми, единственными в своем роде воспринимались явления художественного творчества, душа которых зиждилась на дидактике непререкаемых нравственных идеалов. Яркими вспышками в сознании возникали понятия и имена, - греческая классика, Ренессанс, Моцарт, Пушкин и, конечно же, Рембрандт, - этот удивительный голландский самородок, - мастер единственный как у себя на родине, так и во всех странах и во все времена. Библия, Евангелие, - предмет его неистощимого интереса и художественного освоения.

Познав Свет и Тень бытия, - славу и забвение, - он и в искусстве этими категориями оперировал с не^ постижимым успехом. Немногие в потомстве удостоились столь устойчивой славы и безусловного признания. Слава далеких веков и не столь отдаленных, продолжая волновать чарующими звуками, божественным глаголом, волшебными красками, волнует и с подмостков театральных сцен представлениями об отдельных светочах общечеловеческой культуры.

"Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная", как справедливо заметил поэт. Попытаемся и мы в робкой надежде проникнуть в таинственный мир творчества голландского художника.

Гете говорил: "Не будь счастлив, а родись вовремя". Это положение вполне применительно к Рембрандту, жившему в эпоху исключительно бурную. Его родина Голландия - первая европейская страна победившей буржуазии. Она, по выражению К. Маркса, стала "образцовой капиталистической страной семнадцатого столетия", в которой сложились благоприятные условия не только для развития экономики, но и для большого подъема культуры. Искусство перестало быть достоянием узкого круга меценатов. Оно проникло всюду в массы, где только был хотя бы относительный достаток. Известно, что русский царь Петр получил эстетический импульс именно в Голландии, так плодотворно отозвавшийся на российской почве возникновением бесценных эрмитажных коллекций.

В этих условиях сложились новые формы мировоззрения художников, работавших уже на более массового и демократического потребителя, нежели прежде. Их художественные вкусы ориентировались теперь не на отдельного покупателя-мецената, а на рыночную стоимость продукта их труда. В этих условиях каждый художник в большей степени, чем раньше, развивал субъективные особенности своего дарования. В этом надо усматривать и прогресс, и трагедию личности творца, опередившего эстетические запросы и бюргерские вкусы современников. Наблюдается быстрое совершенствование каждого в отдельности вида живописи: портрета, бытовой композиции, пейзажа, натюрморта и т. д. И в искусстве произошло разделение труда. За редким исключением, в Голландии работало значительное число мастеров, специализировавшихся в каком-либо одном жанре и достигших исключительных результатов: Франс Хальс поднял на небывалую высоту искусство портрета, Янн Вермеер - бытовой жанр, Якоб Рейс-даль - область пейзажной живописи.

В стороне от этой традиции осталось творчество великого Рембрандта, оказавшее сильнейшее влияние на все жанры живописи и графики. Этому художнику в высшей степени свойственно было умение воплотить в своих произведениях национальный дух и в то же время по устремлениям и идеям выйти далеко за пределы своей маленькой Родины, став художником общечеловеческого значения. Рембрандт никогда не выезжал за пределы своей страны, не стремился он и в Италию, как

многие его современники, считая, что на родной земле вполне достаточно возможностей для художника, чтобы развить и усовершенствовать свое мастерство. Однако это ни в малейшей степени не говорит за то, что он был равнодушен к классике или игнорировал ее.

Это была уверенность национального гения, способного творить новые формы классического искусства. Достаточно вспомнить его восхищение "Тайной вечерей" Леонардо да Винчи или портретом графа Кастильоне Рафаэля, чтобы увидеть ту преемственную связь мастера семнадцатого века с корифеями Возрождения, которая значительно расширила его художественный мир и помогла ему преодолеть "бюргерскую ограниченность голландского искусства и его узкожанровую раздробленность". Насколько глубоко впитал и органически переработал в собственном творчестве Рембрандт достижения великих предшественников, показывают его совершеннейшие композиции на сюжеты из Библии и непревзойденные психологические портреты позднего периода.

Еще в молодости у Рембрандта обнаружилось совершенно особенное отношение к жанру автопортрета. Как сквозь магический кристалл, всматриваясь в тончайшие движения собственной души, он через это с редкостным успехом постигал психологию своих соотечественников-современников. Это пристальное всматривание в собственные физиономические черты не было одним лишь желанием как-то потрафить самому себе, чему примеров художественного лукавства немало; изначально это было способом углубленного исследования.

Рембрандт, сын лейденского мельника, был плоть от плоти своего народа, по сути только что вышедшего из тяжелой освободительной борьбы против испано-габсбургского гнета и устремившегося в своих делах и помыслах к национальному самоутверждению. Но неизбывными на всю жизнь остались его младенческие впечатления. Он еще захватил ужасы, творимые испанскими завоевателями, неслыханные страдания своих ближних и лейденских горожан, принужденных жестокой судьбой противостоять то вражескому булату и огню, то чумному мору, то постоянно грозившим океанским валам, сотрясавшим дамбы, ограждавшие город от потопов. Случалось и их ему пережить. В его прирожденном художественном восприятии запечатлелись те трагические события и то, что в несчастии все были равны.

После изгнания захватчиков жизнь быстро стала брать свое. Все выше и выше поднималось солнце над разоренной страной. Под его живительными вешними лучами таял и испарялся лед оцепенения, наполняя вечно продуваемые ветрами низины медленно смещавшихся к Рейну вод. Освобожденные от мутно-серебри стой ряби низкие долины все более пестрели изумрудом ухоженных угодий да пурпурными волнами тюльпанов, будто это сошедшие в землю жертвы войны взывали о памяти к себе. Неусыпному действу поминовения денно и нощно вторило и бойкое верчение и скрип ветряных мельниц. Запах пота и мучной пыли, - спутники его мужицкой молодости, - въелся в его сознание так глубоко и неистребимо, что потом уже всю дальнейшую жизнь со всеми ее счастливыми взлетами к достатку и утонченной роскоши, мрачными пропастями несчастий и нищеты сроднился с терпким духом его мастерских.

И он сам, и отец его, и старшие братья Геррит и Адриан - все они, как и большинство лейденцев, выдубленные жестокими бедами и напастями, в той или иной степени несли на себе печать скрытого мужицкого мученичества. Рембрандт же, от природы отмеченный дарованиями, в семье, особенно в лице отца, нашел сочувственное понимание и даже нечто, похожее на самолюбивую надежду, что благодаря этим способностям фамилия Харменсов возвысится в глазах лейденского общества. Искусство живописи почиталось за великое благо, потому что через него согревался суровый быт и простирался в наглядностях путь к божественным откровениям. Дарование Рембрандта оказалось особого рода, не сводившееся только к освоению приемов мастерства, но к широкому и углубленному познанию

всего сущего.

Несостоявшееся завершение университетского образования, на что затрачены были средства и усилия всей трудовой семьи, не повергли в безнадежное уныние старшего Харменса. Он постоянно следил за успехами сына в живописи, которая стала для него истинным университетом, где он скоро оставил позади своих первых учителей и Яна ван Сваненбюрха, и Питера Ластмана. У него с молодости главным нравственным девизом был: "Познай самого себя!? С годами через трудный собственный опыт он пришел к твердому убеждению: "Человек лучше и быстрей всего учится сам, освобождая глаза свои от заемных образов и беспощадно устремляя нелицеприятный взор в тайники собственной души". Отсюда у него такое влечение к автопортрету - к возможности постоянного самовыражения и самопознания.

Смерть мельника, на котором зиждилось укреплявшееся фамильное благополучие, выявила подспудные тревоги всех обитателей дома. Нужно было что-то делать, кому-то впрягаться в тяжелое и беспокойное мельничное хозяйство. У каждого же были свои обстоятельства и личные интересы, отстаиваемые с болезненной ранимостью. Правда, старший брат Геррит, несчастный калека, переломавший себе ноги на этой самой мельнице, в расчет не шел, поскольку за ним самим требовался уход. Средний - Адриан, - вечно недовольный, почитавший себя в семье ущемленным и как бы обойденным родительским вниманием в пользу младшего - Рембрандта, - талантливого и преуспевающего на легкой стезе, как ему всегда казалось и даже за счет его, Адриана, несбывшихся надежд стать священником, а ставшего башмачником. Сестра Лисбет, - невеста на выданье, девушка, наделенная тонким умом, не могла безучастно следить за тяжбой единокровных существ, в которой, как ей казалось, быстрее хотят выдать ее замуж, и дело с концом.

По всему выходило, что наследство отца должно было перейти Рембрандту, но сама мысль о том, чтобы во имя этого пожертвовать искусством, ему была невыносима. Тяжелый горячий ком смятения поднимался у него от живота к горлу и давил тем сильнее, чем неотвратимее разыгрывалось воображение. Спасла его мать, разрешив все хлопоты. "Отец хотел, чтобы он был художником", - сказала она тогда, глубоко и отрешенно вздохнув и всхлипнув вдовьей слезой.

В этот тягостный и печальный период жизни память и огненное его воображение высветило и запечатлело в душе те минуты, когда жив был еще отец и которому особенно в последний период наносил он сердечные раны своей юношеской гульбой и периодами беззаботной жизни в среде друзей. Его поздние возвращения домой и тревога в глазах у поджидавшего отца; объяснения с невысказанными горькими упреками и какие-то особенно трепетные объятия в знак всепрощения. Все пережитое тогда глубоко залегло в душе и постепенно успокоилось, чтобы с годами вызреть до мудрых и ясных откровений великой живописной поэмы о "Блудном сыне".,

Невзгоды и несчастья, если они не ранят смертельно, - закаляют молодые цельные натуры, развивают сильные стороны характера, устремляют их к быстрому возмужанию. Со все возрастающим успехом совершенствовал он свое живописное и графическое мастерство. Весь лейденский период продолжительностью в шесть лет, с 1625 по 1631 годы говорит об этом. И хотя созданные молодым Рембрандтом вещи, подобные "Принесению во храм? (1628 г.), еще не лишены признаков учениче ства, они в отдельных компонентах уже вполне маете ровиты. Пристальный взгляд позволяет уловить в них ростки будущего психологизма персонажей и драмати ческой напряженности сюжета. Раскрывались безграничные возможности его композиционного мышления.

Исключительно сильным творческим импульсом в судьбе молодого Рембрандта стала его страстная любовь к Саскии ван Эйленбюрх, ответившей художнику счастливой взаимностью. В 1632 году окончательно перебравшись в Амстердам, молодой мастер, полный неуемной энергии, стремительно вошел в фавору художественной жизни. Коммерция становилась альфой и омегой всех помыслов обитателей новой капиталистической мекки.

По свидетельству друга Рембрандта поэта Иеремиаса Деккера: "Это место, которое в полдень кишит разнообразными народностями, место прогулок, где мавр ведет торговлю с нормандцем, где встречаются еврей, турок и христианин, это школа всех языков, рынок всех товаров, биржа, которая дает силу всем биржам мира". Рембрандту - прирожденному реалисту по своим эстетическим воззрениям, - кажется, и пожелать-то уже было нечего. Для штудии бесконечного разнообразия форм и блеска предметного мира свезено было сюда решительно все. "Кажется, все четыре страны света ограблены, чтобы обогатить этот город и выбросить на его рынок все, что есть достопримечательного и исключительного", - свидетельствует современник художника.

Саския - богатая, юная фрисландка, с хорошими манерами и слегка кокетливая, что прибавляло ей очарования, сама изъявила желание позировать входившему в моду живописцу. В процессе сеансов цепким и проницательным взглядом Рембрандт открывал в своей прелестной модели достоинства здоровой чувственной красоты. Это был именно тот случай, который почти неизбежен в судьбе всякого истинного художника; среди бесчисленной череды портретируемых встречается та единственная модель, в работе с которой живописец реализует весь пыл сердца и ума, достигая истинного творческого озарения.

Это и знаменитая ?Флора? Эрмитажного собрания, и ?Флора? Лондонской национальной галереи, - ив той, и в другой художник кажется неистощимым в искрометной своей фантазии, наряжая юную супругу в дорогие наряды из своей богатой коллекции реквизитов, на которые он не жалел денег. Саския в восхищенном представлении Рембрандта выступает в образе юной богини, убранной зеленью и цветами. Плавный абрис ее слегка склоненной головки с нежным, лучистым, задумчивым выражением светло-карих глаз создают неотразимый по жизненной правдивости образ, предвосхищающий ценнейшие достижения позднего Рембрандта. Эти достижения характеризуются способностью мастера передать живописными средствами диалектику переживаний, дать им полнокровную жизнь в пространстве и времени. Саския хоть и представлена в образе мифологической богини, но чувства и мысли, наполняющие ее юную головку, вполне понятны каждому.

Апофеозом мажорного мироощущения стал его прославленный "Автопортрет с Саскией на коленях". Одна из драгоценнейших жемчужин Дрезденской галереи, эта картина осталась лучшим свидетельством земного счастья, которым судьба редко награждает гениальных людей. Созданием же группового портрета "Урок анатомии доктора Тюльпа", украсившего зал Собраний хирургической гильдии в 1632 году, Рембрандт открыл для себя путь к славе, потеснив в популярности старшего своего современника из Гарлема Франса Хальса.

Бесчисленные заказы различных корпораций и отдельных богатых бюргеров, стремившихся увековечить свои персоны кистью знаменитого мастера, оплачивались щедро. Вокруг него разрасталась настоящая школа молодых талантливых учеников. Чтобы не утратить степени достигнутой популярности, он едва ли не в каждом заказном портрете самым подробным образом моделировал лица, руки, одежду, драгоценные украшения и делал все это с великолепным мастерством. Создавалась галерея разнообразных типов, наделенных неповторимыми индивидуальными чертами и в то же время объединенных общностью социального происхождения.

Чаще всего заказчики у Рембрандта изображались в костюмах своего времени, однако нередко художник шел навстречу любителям экзотики и обряжал модели в роскошные восточные одежды из личной коллекции. Так появился на свет под условным позднейшим названием "Знатный славянин", этнически весьма мало имеющий сходства с представителями восточной Европы.

Это несоответствие можно отнести за счет искусствоведческого курьеза, однако, принимая во внимание пристрастие Рембрандта к собирательству дорогих восточных нарядов и драгоценностей, можно не сомневаться, что делал он это с глубокой творческой осознанностью. От костюмированных персоналий - "Знатный славянин", "Николас Рютс" или "Якоб Трип" - пролегает путь к этнически достоверным и психологически глубочайшим композициям на сюжеты из Библии, такие как "Давид и Ионафон", "Давид и Урия", "Ассур, Аман и Эсфирь".,

Парный портрет "Проповедник Ансло с женой" 1641 года в известной степени примечателен. В жизни и творчестве художника исподволь надвигались великие перемены. Счастливая пора супружества с Саскией заканчивалась, а с ней и незыблемость материального благополучия. Творческий рост Рембрандта совершился бурно. Подчас против собственной воли он осложнял себе жизнь, шокируя богатых заказчиков все более частыми художественно-техническими новациями. Гордый, бескомпромиссный характер, впитанная с молоком матери верность идеалам борьбы за свободу, зревший в душе протест против разительного социального размежевания в обществе, - вот те слагаемые, которые при наличии громадного дарования скоро уготовили ему положение одинокого исполина.

Огромный групповой портрет "Ночной дозор", заказанный бюргерами-стрелками во главе с ротным капитаном Ба мни игом Коком и лейтенантом ван Рейтен-бергом вдруг был демонстративно отвергнут. Не потому, что заказчиков не устраивало качество живописи. Она как раз становилась все более зрелой, а в отдельных фрагментах была изумительной по своим цветотональ-ным откровениям. И высокий героический пафос сцены, напоминавший о славной поре освобождения, не принимался в расчет. Глаза же им застилала все нараставшая неприязнь предубеждения к Рембрандту, как к зарвавшемуся, слишком возомнившему о себе классовому чужаку. Эти настроения ловко и исподволь культивировались завистниками, среди которых не последнюю роль сыграли и родственники Саскии - Эйленбюрхи. Вчерашние ласкатели явились злобными хулителями. Теперь на каждом шагу и сам художник, и его многочисленные ученики сталкивались с нелицеприятными суждениями относительно тех новых направлений в искусстве, которые определял Рембрандт. Круг учеников стал приметно сокращаться.

Несмотря на то, что наиболее глубокие и проницательные поклонники, такие как Ян Сикс, доктор Тюльп, поэт Деккер, повидавшие мир и знавшие толк в искусстве, с еще большим восхищением провозглашали великую хвалу своему гениальному современнику, их голоса тонули в бюргерской разноголосице. Безвременная смерть Саскии, его горячо любимой подруги, подарившей ему столько творческого вдохновения, злополучная история с гильдией стрелков, ошельмовавших его великую картину, - все разом в один год обрушилось на него. Эти житейские потрясения еще больше сблизили духовный мир Рембрандта с неизбывной мудростью Священного Писания и через него сосредоточили пристальный взгляд на окружающей жизни, на неприметных тружениках, спасших Отечество и не порабощенных властью Золотого Тельца.

Роскошный дом на Бреестрат, уставленный дорогой резной мебелью, украшенный реликтами древности и шедеврами живописи Рейсдаля, Браувера, Сегерса, Ластма-на, дом полная чаша, когда царила в нем Саския, а он самозабвенно творил, наполнился мертвенной тишиной, хотя вокруг продолжалась повседневная суета. По мере отдаления той страшной минуты, когда его подругу опустили в сырую землю, ему все чаще приходили мысли о тех восьми безоблачных годах, когда их любовь торжествовала над любыми напастями. А ведь и тогда рок стучал в их дом. Он вспоминал несчастных своих младенцев, умиравших при первом глотке воздуха. Болью в сердце отзывалась укоризна брата Адриана, известившего о смерти матери, брата Геррита и сестры Лисбет, умершей так рано, как и его свояченица Тиция. По желанию Саскии их выживший ребенок наречен был Титусом. Теперь только сын да искусство, в которое он погружался с неиспытываемой до этого лирической самоуглубленностью, давали силы, чтобы не сорваться в пропасть небытия.

Мажорное жизнеощущение Рембрандта отошло в прошлое, как и годы молодости. Овдовев в тридцать шесть лет, он всю творческую энергию сосредоточил на неприметно обыденном, направив ее в медитативное русло, где все более открывался для него новый, необъятный мир неброской поэзии. "Святое семейство", небольшая картина из собрания Эрмитажа, написанная три года спустя после смерти Саскии, навеяна глубоко личными переживаниями. Душевное сиротство все эти годы, как могли, скрашивали обитатели его огромного дома: и Клартье, и верная нянька Титуса Гертье, и экономка Диркс.

Медленно все стало преображаться с приходом в его дом двадцатилетней Хендрикьё Стоффельс, взятой из деревни Рансдорп по совету Клартье на должность служанки. Черты лица Марии, ее тихие плавные жесты, без всякого сомнения, напоминают эту женственную миловидную крестьянку, как и в златокудром младенце Христе нельзя не узнать маленького Титуса. Любовь художника теплым сиянием озарила всю эту человечней-шую сцену.

И вновь в который уж раз писал он себя, писал почти во весь свой рост, расправившийся и преодолевший грозные накаты житейских бурь. Писал страстно и мощно. Его живописная манера обретала совершенно иной характер, чем тот, который утверждался, продиктованный модой рафинированного буржуа, и которому теперь в высшей степени отвечал столь же рафинированный изыск гладкописи фламандца Ван Дейка. Спектр цветотональных возможностей Рембрандта необычайно расширялся за счет того, что ему с величайшим искусством удавалось сочетать возможности и эффект светопреломления. Такое многих шокировало.

Известен консерватизм эстетического восприятия, но вместе с тем нельзя было не поразиться силе воздействия такого метода, который привел живописца к желанной цели, сформулированной в письме к Константину Хойгенсу: как стремление "выразить наивысшую и наи-естественнейшую подвижность", имея в виду диалектику души. Этот автопортрет - гордость собрания венского Исторического музея, - одна из абсолютных вершин портретной живописи. Четвертое столетие пронизывает он неотразимым, всепонимающим взглядом бесчисленных своих посетителей. И вполне естественно, что на недавней эрмитажной выставке шедевров западного искусства он явно доминировал, окруженный блестящими работами живописцев Веласкеса, Гойи, Рубенса, Ван Дейка.

Этому творческому взлету, безусловно, содействовала близость, а затем и женитьба на Хендрикьё Стоффельс, - представительнице того же социального круга, что и он сам. Двадцатилетняя, крепкая, ладно сложенная чернобровая шатенка, она была носительницей здравого житейского смысла и женственной прелести, не оценить которой жизнелюбивый Рембрандт не мог. К тому же ей удалось обогреть младенчество Титуса, - это отражение святой памяти Саскии.

Тихо, ненавязчиво, с редкой деликатностью завладела она душой художника и на многие годы сделалась и хранительницей его домашнего очага, и вдохновительницей творчества, более всего на свете заботясь о покое и сосредоточенной работе гения. Феномен Рембрандта ни разгадать, ни объяснить обыкновенными представлениями нельзя, - при колоссальной творческой плодовитости над каждой вещью он работал подолгу и основательно. И, кажется, ничто не могло выбить его из колеи.

Однако судьба с этим человеком продолжала свою жестокую и мрачную игру. Не зная досуга, разве что на ходу выпив стакан-другой любимого пива, он вновь становился у холста, либо погружался в смрад кислотных испарений при обработке очередной медной доски офорта на евангельский сюжет, и все более погружался в трясину долгов. Кабальные условия покупки дома на

Бреестрат, житейская непрактичность художника медленно вырисовывали надвигающийся крах несостоятельного должника.

Все для Рембрандта возвратилось на круги своя. Его духовное родство с людьми из трудного детства вызвали к жизни целую галерею незабываемых портретов-картин. "Портрет старушки" (ГМИИ), превосходно организованный по колориту, совершенный по композиции и глубокий по раскрытию внутреннего мира. Пожилая женщина спокойно сидит, сложив руки на коленях. Из темно-коричневого прозрачного пространства выступают лицо и руки современницы художника, посредством тончайших тоновых переходов Рембрандт дает почувствовать живую плоть во всей ее неуловимой изменчивости. Подобно позднему Тициану, он значительно сужает цветовую палитру своей живописи и переводит главный акцент на колебание едва уловимых тонов, тем не менее полотна от этого не стали носить монохромный характер. За счет дополнительных цветов он усилил светосилу положенных на холст красок. С большой рельефностью из темноты фона мастер высвечивает лицо и руки. Зритель невольно оказывается как бы сопричастным невеселым думам, "безмолвно развивающим свой длинный свиток".,

Мастерство исполнения поднимается до такого совершенства, что его и не замечаешь. Все максимально органично и подчинено строгой внутренней логике. Темная одежда женщины как бы растворяется на сумрачном фоне, усилив местами плотность и интенсивность черного, коричневого и красного цветов, живописец убедительно передает пространство фона, и вся фигура кажется окутанной воздушной средой.

В отличие от портретов прежней поры представителей класса имущих, изображавшихся в дорогих нарядах и драгоценностях, здесь все строго и просто, и лишь скромный перстень, поблескивая на пальце правой руки, словно напоминает о редких радостях в жизни этой беззаветной труженицы с доброй горчинкой в лице и в узловатых изработавшихся руках. В портретах этого периода изображению рук Рембрандт придавал исключительно важное значение, достигая непревзойденного мастерства в усилении этим характера натуры.

Осенью 1654 г. художник съездил в свой родной Лейден. Какая-то неведомая сила порой влечет людей кровно родственных, долгие годы находившихся в размолвке, для предсмертной очистительной встречи. Брат его Адриан с женой Антье, изнуренные бесконечными мельничными делами, житейскими тревогами, ревматизмом, заметно истаивали. За обедами и ужинами и Рембрандт, и Хендрикьё все больше проникались чувствами родственной близости к скромным, непритязательным в быту старикам. Среди обстановки, чуждой самой мысли о какой бы то ни было роскоши, за столом с небогатой снедью в тяжелой оловянной посуде, они оба; он, - отпрыск Харменсов, и она, - дочь сержанта, с детских лет познавшие трудное счастье, погружались в благостные воспоминания о далеком отеческом крове. Поездка оставила неизгладимый след в душе художника. С исключительным эмоциональным подъемом работал он над портретами брата Адриана и его жены. Благословенные дни возрождения кровной любви и примирения после долгой череды лет холодного отчуждения, в чем он и себя не мог не винить. Но сама судьба развела их по разным ипостасям. Одного через испытания духа для Истории и Славы, другого для житейских волнений и тяжелого однообразного труда. В благодатном порыве любви и раскаяния волшебная кисть Рембрандта запечатлела на века живое дыхание и невеселые бесконечные думы брата и свояченицы.

Величайший гуманист по природе своего интеллекта и реалист по средствам выразительности, Рембрандт всегда руководствовался в своей работе некой идеей, - составляющей до конца непостижимую тайну лучших его творений. Эта тайна и в том, что, зачастую изображая голландцев, евреев, с их специфическими национальными и социальными особенностями, он сообщает им черты духовной близости со всеми европейцами. "Я стократ видал точь-в-точь в картинах Рембрандта такие лица", - замечает Пушкин в своей петербургской повести "Домик в Коломне".,

По возвращении на Бреестрат Рембрандт завершил свою "Вирсавию", в облике которой нельзя не узнать тридцатидвухлетнюю Хендрикьё, подобно тому как в созданной восемнадцать лет назад "Данае", - одухотворен-нейшем образе дочери аргосского царя Акризии угадываются черты Саскии, не раз служившей живописцу вдохновительной моделью. В зрелые и поздние годы на смену рано умершей златокудрой Саскии в круг постоянных живописных экспериментов вошла смуглая шатенка Хендрикьё. То вдохновляет его знаменитый сюжет о Сусанне и старцах, и тогда для создания образа прелестной библейской героини он в качестве адекватной в его представлении натурной модели использует свою богобоязненную супругу. То пишет очередной ее портрет, любуясь кротостью и душевной красотой этого существа, разделившего с ним все его невзгоды (1652 г. Лувр). То изображает усталой и отрешенной (1658 г. Берлин-Далем, Музей), то в образе великолепной богини Юноны.

Порывы творческих страстей Рембрандта неистощимы. И поразительно, что, кажется, не было в мире таких сил, которые бы победили его неукротимый дух. Невзгоды, несчастья, беды стучали в его обитель с нарастающим постоянством и все вероломнее. Едва возвратились они из Лейдена, как пришло известие о смерти брата Адриана; докучные кредиторы все бесцеремоннее следили за каждым его шагом; погиб при взрыве порохового склада лучший и талантливейший его ученик Карел Фабрициус. Заказы, как по дьявольскому сговору, почти прекратились, а то, что он создавал, не находило отклика у богатого покупателя. Когда ему пеняли на отсутствие тонкости и вкуса и вкрадчиво советовали не игнорировать господствовавшую моду, он решительно отметал подобные домогательства, - "как пес хвостом, я кистью виляю". Признавая талант, они считали его грубым мужиком и неумолимо затягивали долговую удавку.

В 1656 году он испытал смрад долговой камеры, а через год все его имущество: и вызывающе громадный дом на Бреестрат, и ценнейшая коллекция живописи и графики европейских мастеров, дорогие реквизиты и семейные драгоценности - были пущены с молотка за бесценок на погашение долгов. Он был разорен до нитки, но не пал духом, не погиб. Потеряв все, что с такой тайной страстью и самоотвержением собиралось десятилетия, он нашел поистине мужскую твердость и мужество утешить ближних: "Не стоит слез, - во мне остался весь блеск потерянного". След пережитого несчастья запечатлен в автопортретах этой поры и в портрете Хендрикьё 1658 года (Берлин"Далем, Музей).

Прошло несколько месяцев мытарств, тяжелых семейных сцен, тягостных недомолвок, прежде чем семейство Рембрандта окончательно обосновалось на Розенграхт, - в бедном еврейском предместье Амстердама. Все чаще в одинокой задумчивости вспоминал художник свое лейденское детство, скромный родительский дом, мать, отца, сестру и братьев, - все уже умерли... Что сказали бы они, окажись вдруг в новом его жилище; как отнеслись бы к новому его состоянию после банкротства. Во всяком случае, мать с недоверием относилась к его родству с семейством Эйленбюрхов, к вызывающей роскоши и странным запросам несостоявшегося мельника и его изнеженной супруги. Этот же, затерянный среди многих неприметных серых домов бедного предместья, превосходивший даже их, лейденский, ничем не выделял сына голландского мельника и уже не мог вызвать погибельной зависти, которая его разорила. И этот дом, и это его состояние у матери скорее вызвало бы по ни мание и материнское сочувствие.

Повинуясь уроку горького опыта, Рембрандт без сопротивления уступил Хендрикьё и Титусу все права и заботы по распоряжению скудными семейными средствами. Отныне у него не было другой заботы, как только стоять у мольберта или склоняться над медной доской. В "Автопортрете с палитрой и кистями" 1660 г. (из лондонского частного собрания) предстает пожилой человек, полный еще могучей энергии, хотя и изрядно потрепанный невзгодами. Это особенно заметно в сравнении с автопортретом почти десятилетней давности из собрания Венского музея. Белый и мятый платок на голове, взамен берета, одутловатое багрово-землистое лицо с крупным мясистым носом, обрамленное поредевшими седыми патлами волос, раздавшаяся вширь, как бы придавленная к земле, фигура стареющего человека, - вот таким входил величайший художник в полосу забвения. Таким его видели современники, - отстраненным от всего, что не отвечало его сокровенным творческим исканиям. Искал же он, часто теряясь в пестрой толпе бедняков, появляясь у церквей и синагог, среди раввинов и ашкеназов живых прототипов для образа Христа и библейских персонажей.

В скромном своем жилище на Розенграхт среди медленных трудов, рождавших таинства соприродного искусства, - портретов-картин: "Старик-еврей", "Мужской портрет", "Старик в красной кофте", все новые и новые автопортреты, запечатлевшие щемящую глубину драматизма, исподволь вынашивал Рембрандт заветную тему о блудном сыне. Гениальное воплощение известного сюжета обрело жизнь не прежде, чем художнику суждены были новые испытания. В 1661 году сквозь мрак нужды промелькнул яркий луч надежды. Он получил заказ на групповой портрет "Синдиков гильдии суконщиков" и хорошо заработал.

Этот успех вдохновил немногих, но влиятельных друзей Рембрандта хлопотать о передаче ему еще более зна чительного заказа по оформлению вновь построенной ра туши. Он создал громадное историко-патриотическое полотно "Заговор Юлия Цивилиса", которое постигла та же судьба, что и "Ночной дозор". И хотя, выпалив гнев и негодование на всех и вся за то, что вновь позволил себя втравить в презренный соблазн, не один раз взвыв как раненый лев, он и теперь выстоял, - это сокрушило тех, - самых близких, которые оградили его от докучных мелочей жизни, - Хендрикьё и Титуса.

Осенью 1663 года он второй раз овдовел, а пять лет спустя похоронил и двадцатисемилетнего сына Титуса. Нити, связывавшие его с миром живых, рвались неотвратимо. Последние силы были отданы самой исповедальной и задушевной его картине о блудном сыне, о несокрушимой силе любви, прошедшей через тернии и страдания. Он живо вспоминал свою молодость и нередкие порывы к ветреным увлечениям; помнил горестные минуты объяснений с отцом и трепетные его объятия. Теперь старый, одинокий, похоронивший всех своих близких, подобно евангельскому старцу, он тем более не мог забыть недавних назиданий и примирительных объятий с несчастным Титусом. Все это глубоко пережитое Рембрандт воплотил в совершенной живописной форме, полной глубоких неразгаданных тайн.

Эжен Фромантен в свое время сделал любопытное наблюдение, заявив, что "Рембрандт - наименее голлан дец из всех голландских художников, что он, хотя и при надлежал своему времени, но никогда полностью". Самая существенная его часть принадлежала грядущим вре менам и всему человечеству.

Автопортрет с Саскией на коленях.

Давид и Ионафан.

UBliHEHKO

ОЛЬ

моя

:ком

ЛЕСЕ

Фото Юрия

Сапдвникова.

"Начало жизни у меня есть конец, конец - начало, я не знаю, откуда прихожу, не знаю, где нахожусь, и не ведаю, куда опять завтра пойду".,.. Нет, не приемлю я Твоей мудрости, Симеон Новый Богослов, ибо можно веровать в существование духа человеческого помимо древа жизни, но что заменит человеку обыкновенную радость его земного бытия".,. Нет, никто и ничто не оправдает и не поправит смерть живого, есть грани, за которыми нет ничего, кроме торжества знаменитого третьего начала термопинамнки (...Все процессы в мире свершаются в направлении деградации энергии, сложности и порядка...).

...Над Мончегорском - пронзительное голубое небо, свободные ветры арктических пространств шевелят разноцветные дымы знаменитого комбината. Стране нужен никель. Никто, правда, не знает, сколько его действительно нужно для счастья и процветания народа. Впрочем, ни количества ракет, ранее столь необходимых для утверждения нас в образе империи зла, ни времени их уничтожения тоже пока никто не знает, равно как и количества подлежащих демонтажу блоков АЭС. Известно только, что это обойдется тому же народу в такую же необозримую копеечку, что и их создание...

Под Мончегорском - техногенная пустыня, непривычные пока человеку могильные пространства холодом окаменелой пустоты обвевают душу. Почти сто тысяч гектаров погубленной тайги, медленно, но неотвратимо расползающаяся смерть. Есть понятия предельно допустимых концентраций (ПДК) и нагрузок (ПДН), после длительного воздействия которых приходится уповать лишь на то самое третье начало. "Горы обезлесили, леса обезлисили, лисы облысели".,.. Что думал Велимир Хлебников там, в рассветной сумяти двадцатых" Прозрение гения, видящего суть человеческую и временную траекторию, по которой поведет человека эта суть" Предвидение грядущего апокалипсиса, тоска неотвратимости постчернобыльских пустынь"

Впрочем, Мончегорск - даже не середнячок и далеко не лидер: из 64 городов нашей страны, выбросивших в прошлом году вредных веществ в атмосферу более 200 тысяч тонн, он на 49-м месте. И не числится он ни среди трех десятков городов с наибольшими концентрациями конкретных "ядохимикатов" в воздухе и на земле, ни среди 68 - с наибольшим суммарным индексом загрязнения атмосферы (есть такой, определяется по пяти наиболее представленным загрязнителям). Великий и, надеюсь, непревзойденный в будущем рекордсмен здесь - славный город Норильск, прочно стоящий на фундаменте вечной мерзлоты, намертво скрепленный костями политзэков. Знаменитый комбинат, почти вся таблица Менделеева. Стране действительно нужна вся таблица Менделеева. Но тогда, разумеется, и иной счет погубленного пространства: два миллиона гектаров, из них - 500 тысяч северной тайги, защитницы,южных земель. Впрочем, судите сами - выбросы вредных веществ предприятиями Норильска в прошлом году составили два миллиона триста шестьдесят тысяч тонн. Можете посчитать, сколько получается всяких ПДК и ПДН, если, например, среднесуточная ПДК для сернистого газа составляет 0,05 мг на кубический метр воздуха, и ни для одного из учитывающихся ныне основных загрязнителей она не превышает 0,6 мг/м3.

Впервые в прошлом году с данных по стране, характеризующих состояние среды нелегкого нашего выживания, снят гриф секретности, и, собранные вместе, они производят удручающее впечатление даже на профессионалов, знакомых с проблемой не понаслышке. Почти треть проверенных рек имели превышение ПДК в 10 раз и больше. По-прежнему травят Байкал. Десяток заболеваний - одно страшнее другого - несет величаво Северная Двина: в реке (как и в тысячах других) слишком много органики. Ореолы загрязнений вокруг промышленных и урбанизированных агломераций Европейской части, отчетливо вырисовывающиеся на зимних космических снимках, скоро сомкнутся. Их площадь достигла 300 млн. гектаров. По скромным оценкам, 10 млн. гектаров используемых сельскохозяйственных земель заражены сверх всякой меры, но, думается, это далеко не вся правда - ведь только сверхнормативный "д,уст" ДДТ присутствует в 16% проверенных земель. Треть пашен имеют повышенную кислотность...

Это то, чем мы и дети наши дышим, что едим и пьем. И в конечном счете самое' страшное не в тех проявле-

ШВИДЕНКО А. 3. профессор, доктор сельскохозяйственных наук, директор ВНИИ лесоресурсов, постоянный автор нашего журнала (см.: - 5, 1989 г. Ы9 6, 1990 г.).

ниях деградации, которые можно увидеть, изучить, оценить. Мы очень мало знаем о глубинных процессах, протекающих в живом, и сегодня никто не скажет, сколь необратимо поражены наследственные механизмы, какой будет всплеск мутаций и к чему он приведет.

Беда эта, конечно, общая. Не мы одни преуспеваем в этом. Десятками миллионов гектаров оцениваются поврежденные леса Европы. На территории ФРГ, Франции, Нидерландов и многих других стран повреждено каждое второе дерево. 15 тысяч озер погублены в Канаде, 20 тысяч - в Швеции... Этот перечень бесконечен. И никто не может спрятаться друг от друга. Чернобыльское облако достигло калифорнийского побережья на десятый день после взрыва (и американские эксперты предсказывают повышение количества раковых заболеваний!). Никакие таможни не задерживают трансграничный перенос загрязнений: скажем, из 1 млн. 300 тыс. тонн серы, которую получила в 1989 году украинская земля, "своих" - 800 тысяч, остальные пришли к нам из благословенного запада. Не меньший "подарок" получила Прибалтика, не обделена многострадальная Белоруссия...

Хватит, скажет читатель, надо же что-то делать!.. Что-то, увы, уже мало. Нужны немедленные совместные, чрезвычайно дорогие и целенаправленные усилия по коренной перестройке промышленности, переход на безотходные, экологически чистые производства. Нужно искать технологии возвращения к жизни умерших пространств: самой матери-Природе, если ей дадут выжить, на это понадобятся многие столетия. Для реализации этого нужна, по крайней мере, половина из того триллиона долларов, который собратья по цивилизации тратят ежегодно на оружие.

Впрочем, проклятый капитализм (или как он там ныне именуется), точнее то, что называется развитым капитализмом, взялся за это дело с присущей ему энергией и напором. До пргдела ужесточается экологическое законодательство. Убираются подальше грязные производства и отходы (к нам, например). Беспрецедентные по масштабам акции неформалов и средств массовой информации стали одним из регуляторов государственной политики. Ряд европейских стран разработал долгосрочную перестройку промышленности. Мы только начали этот путь. Принятые в последнее время законы продвигают нас, безусловно, в правильном направлении. Вместе с другими европейцами мы вступили в "клуб 30%? (обязательство снизить выбросы серы к 1993 .году на тридцать процентов). Есть надежда, что скоро мы станем полноправным участником международных экологических движений... Но - слишком много гласности, слишком мало перестройки. Реальное продвижение ничтожно, и нет уверенности, что очередной Минводхоз не проглотит очередные 20 млрд, рублей на очередное крупномасштабное разрушение природы. Кстати, примерно в такую сумму обошлось американцам спасение Великих озер, и, смею вас уверить, вода в этих озерах сейчас почти такая же прозрачная, как в тех частях Байкала, куда еще не дошла деятельность еще одного знаменитого комбината.

Есть у не поумневшего пока человека великий союзник в борьбе с деградацией, верный и незаменимый хранитель земли и жизни на земле, душа живая, наиболее устойчивая преграда процессам разрушения - лес. Это он хранит 82% фитомассы суши. Российский лес каждому жителю нашей страны ежегодно дает 10 тонн кислорода и забирает 12 тонн углекислоты. Это он - владетель той, видимо, единственной красоты, у которой нет изъяна. Глубинный источник духовного обогащения человека, его представлений о гармонии. Может, нет ничего изначальней куска хлеба, но стремление к красоте - такой же атрибут и непременное условие существования человеческого духа, как и стремление к познанию.

Человечество может жить без всех продуктов, которые дает лес, но оно не выживет без самого леса - это не фраза, а отражение суровой действительности.

Человечество уничтожает своего союзника. "Естественный лес - совершенно другой лес, непохожий на наши искусственные создания. Все его внутренние свойства - результат тысячелетнего процесса приспособления в дарвинском смысле, процесса, в котором в полной мере приняты в расчет все временные и местные опасности и соблюдены все условия для продолжительного равномерного существования. Только против одного врага и он бессилен - против человека, и как мало может лес сопротивляться разрушительной силе этого врага, всюду доказывают тысячи его кровоточащих ран". Это начало века, посмертно опубликованные записки Карла Гайера, светлого старца и истинного ученого, прожившего длинную жизнь в удивительном согласии с лесом, совестью и убеждениями.

Похоже, что он, мудрец, знал все уже тогда. Недавно два ученых с американского континента написали книгу под симптоматичным названием "Исчезающие русские леса", и боюсь, что для этого у них было достаточно оснований. Если всмотреться, как мы обращаемся с нашим российским лесом (а в России - 95% союзных лесов), то становится "стыдно и страшно" (Леонид Леонов).

Крайняя неравномерность размещения наших лесов (в Европейско-Уральской зоне, где проживает три четверти населения страны, около четверти лесов; громадные степные пространства практически лишены лесной защиты) порождает труднорешаемые проблемы. Доказано, что даже при экологически щадящем природопользовании для предотвращения деградации природных ландшафтов необходимо, чтобы стабилизирующая растительность - лесная - занимала не менее трети территории; этому правилу, кстати, следует подавляющее большинство европейских стран. Лесистость наших основных житниц редко достигает лишь третьей части этой нормы. Многочисленные кампании по защитному лесоразведению проблему пока не решили: стране требуется 18 млн. гектаров агролесомелиоративных насаждений, сегодня их всего пять. Давно назрела необходимость всестороннего осмысления проблемы оптимизации структуры ландшафтов, сохранения и воссоздания лесного каркаса территорий. Небольшие сдвиги в этом есть - разработан проект Государственной программы лесо-восстановления, но лесная отрасль получает сегодня не более трети средств, необходимых для качественного и полного восстановления лесов (примерно 3% от затрат на заготовку и вывоз леса). Сегодня посадка лесов производится только на половине вырубленных территорий (и примерно на четверти с учетом выгорающих площадей), причем не менее 30% посадок погибает, не успев стать лесом. Нет, общая площадь лесов последние десятилетия в стране не уменьшается, природа - великий сеятель, но слишком долгое понадобится время, чтобы восстановленное по вырубкам и гарям стало полноценным лесом.

То, что землю надо спасать, доказывать не требуется. Наши земельные ресурсы в глубоком кризисе, и не видно пока спасения от бездумных и бездушных временщиков. Судите сами. Из 606 млн. гектаров сельскохозяйственных земель подвержено ветровой и водной эрозии 475, из 227 млн. гектаров пашни - 177. А ведь земли пахотной, кормилицы, у нас немного: при оптимуме один гектар на человека - в 1985 году мы имели 0,82, прогноз к 2000 году - 0,7?0,65 гектара. И это при том, что за последние 40 лет была и целина, и другие попытки расширить площади пахотных земель. Протяженность оврагов превысила 1 млн. километров, ежегодно добавляется на сельских нивах 4 млн. га разрушенных почв. Ежегодно поля теряют 150 млн. тонн гумуса: так его хватит на считанные десятки лет. За счет эрозии мы не добираем ежегодно более чем треть урожая, не менее 25 млрд. рублей в год. Конечно, есть еще и несостоятельность системы земледелия. Средняя масса сельскохозяйственной техники за последние четверть века увеличилась вдвое; за счет чрезмерного уплотнения почв их плодородие упало на треть. Добавим, что треть урожая теряется из-за вредителей и болезней. Прилагаются громадные усилия, но... из 20 млн. гектаров орошаемых земель уже выпало из хозяйственного оборота пять. Бездарные технологические решения (попробуйте сыскать в стране хотя бы одну действующую осушительно-оросительную систему) ведут ко вторичному засолению и гибели почв. Ежегодно в водоемы смывается до 1,5 млрд. тонн продуктов разрушения почв вместе с загрязняющими веществами, включая 30% вносимых пестицидов. Эти цифры - грозный символ деградации, беды настоящего и будущего. Это песок миллиона гектаров развеваемых земель Калмыкии над Парижем, соленая пыль Арала на южнороссийских землях... Только по одной Калмыкии Совет Министров России (прежний) принял 4 постановления, и как сказал один неспокойный человек, с этой проблемой мы справимся: половину разрушенных земель закроем постановлениями, а другую - бумагами о том, почему эти постановления не выполняются.

Как бы нас ни утешали, что леса наши благоденствуют, факты говорят совсем о другом.

За последние 5 лет запасы спелого леса в стране уменьшились почти на 3 миллиарда кубометров; с учетом поспевания - это уже не менее четырех миллиардов. Два из них вырублено, но где же остальные?! За тот же период уменьшился запас спелых лесов в Якутии почти на полтора миллиарда кубометров (рубки здесь в ничтожных размерах), на 1,4 млн. га уменьшилась площадь кедровых лесов в Тюменской области, на 200 тысяч гектаров стало меньше дубрав в России. В Хабаровском крае запас спелой древесины сократился на 250 млн. кубометров (рубили около 15 млн. - в год), уничтожено 300 тысяч гектаров ельников, идет безостановочное разрушение уникальных лесов корейского кедра (в 1966 году их было 1460 тысяч гектаров, в 1988 - 800 тысяч). К тому же ежегодно в пожарах гибнет около 2 млн. гектаров лесов.

В европейской зоне, где особый древесный голод и сложная экологическая ситуация, леса многих областей крайне истощены. Но мы десятилетиями допускали значительные перерубы высококачественных хвойных насаждений, оставляя гнить на корню десятки миллионов кубометров лиственной древесины.

Так, спелого леса в Костромской и Вологодской областях осталось не больше, чем на 20 лет, в Карелии - на 30. Да и многие сибирские края находятся не в лучшем состоянии: завозит себе лес Новосибирская область, а треть леспромхозов Красноярского края - под угрозой закрытия в ближайшие 10"15 лет. А за этим - не только искалеченные леса, но и необходимость закрытия многих десятков леспромхозов, неустроенные люди, брошенные поселки и гибнущие дороги, словом, очередной виток все той же непобедимой бесхозяйственности.

Многие десятилетия никто не интересовался стратегией размещения лесозаготовительных предприятий в таежных местах: хищнически вырубались наиболее доступные, высокопроизводительные леса, и чтобы изменить это "пятнистое выедание", требуются громадные средства. Исповедовалась порочная теория перемещения лесозаготовок в многолесные районы - там, где рубился лес, в лучшем случае создавались лесопильные производства, но не было никакой глубокой переработки.

Во всем мире существует прекрасный принцип - "технология под сырье". Но только не у нас. Мы везем лес сегодня в среднем на расстояние чуть меньше 2000 км, вызывая изумление всего цивилизованного мира (это о наших перевозках придумали специфический термин "синдром географических ножниц?). Результат - громадные потери: в лучшем случае из трех вырубленных деревьев до готового продукта доходит одно, десятки миллионов кубометров гибнут в лесу и горят в отвалах. Вырубая больше всех круглого леса, мы производим в расчете на душу населения меньше в сравнении, например, с США целлюлозы - в 8 раз, бумаги и картона - в 7, фанеры - в 9 раз. По выработке бумаги и картона страна на 49-м месте в мире...

Мы - печальные рекордсмены почти по всем направлениям лесной индустрии. У нас самая антиэкологическая лесозаготовительная техника в мире. Никто из уважающих себя стран не пользуется двадцатитонными гусеничными монстрами, оставляющими после себя пустыню.

Уничтожение всего живого корейскими концессиями в районе БАМа, после чего на сотнях тысяч гектаров царствует один багульник. Почти 30 млн. куб. метров молевого сплава - это миллионы килограммов фенолов и прочей химии в воде. Сейчас на водохранилищах Ангаро-Енисейского бассейна находится в заливах и на прибрежной полосе более 5 млн. куб. метров древесины. Хотя с 1970 по 1988 год на Братском водохранилище выловили 5,3 млн. куб. метров древесины, плавающего леса не становится меньше. Вывозим за рубеж почти исключительно круглый лес, от чего отказались уже Филиппины и Таиланд...

Оставим "изобличительный" поток и спросим: откуда это" Из того времени, в котором вся истина заключалась в слепом следовании разлагающей демагогии" Еще в тридцатых годах единственно разумный принцип рационального хозяйствования в лесу - принцип непрерывного и неистощительного пользования лесом - предавали анафеме, а его сторонников объявляли врагами народа. До последних времен бытовал миф о неизбывности отечественных лесов и о том, что лес - дар природы и ничего не стоит. В это, наверное, нелегко поверить, но и сегодня лесную землю любое ведомство получает бесплатно, а кубометр древесины, отпускаемый на корню, - в 10 раз дешевле, чем на Западе. За последнее пятилетие площадь гослесфонда Сибири уменьшилась на 6 миллионов гектаров, а счет навсегда уничтоженных нефтяниками северных земель идет на миллионы гектаров, однако это не дает ни одного рубля лесоводам для восстановления лесов, улучшения неразвитой инфраструктуры, нищенской и допотопной социальной сферы.

Бесспорно, времена начали ощутимо меняться. Верховный Совет принял решение сосредоточить все леса в ведении единого государственного органа. Запрещена у ничто жи тельная рубка кедра. Разработан проект нового лесного законодательства, в ближайшем будущем должны вступить в силу механизмы экономической оценки лесов, подготовлен проект об аренде, создается корпус лесничих, задача которых - управление лесами от имени государства. Но как медленно, а то и неразумно многое делается в нашем государстве! Вот и борьба за власть становится важнее подлинной заботы о природных ресурсах, в том числе и лесных. Кричим о собственности народа на землю - правильно, конечно, но управление лесами требует масштабного, общегосударственного подхода - иначе не решить главнейшие природоохранные проблемы. Передали два года назад Минлес-прому двести миллионов гектаров лучших лесов - и разорили лесную службу. А промышленники по-прежнему требуют преступного переруба будто бы из-за "исключительной сложности момента".,..

А над древними склонами Шагонара, совсем близко над нами, победно сияют звезды, не признающие ущербную луну, и в их непостижимом свечении смутно прорисовываются очертания затихшего внизу в долине тувинского селения. Затухшие угли костра светлеют в холодном дыхании августа. Бугрятся уходящие к югу, в Монголию, хребты, пустынность которых заменяет сейчас ночная таинственность простора. Темная массивность кедров перемежается ажурностью лиственичных крон. Исконные российские деревья - аккумулированная веками таинственность живого, неразгаданная тайна прошлого и будущего.

О многом переговорено у этого костра с нашими коллегами. Здесь и американский профессор Джордж, столь похожий на типичного русского интеллигента из прошлого века, и бодрый голландец, не потерявший угловатости юности. Вместе нас собрала проблема глобального потепления и неизбежного изменения северных лесов: еще одну заботу создало себе человечество.

Вдруг Джордж обрушивается на свою собственную бюрократию и милитаризм, говорит о том, что ни одно государство никогда не было заинтересовано до конца в истине, и только развитие независимых организаций может быть подлинным регулятором нелегкого процесса сближения природы и человека.

Я достаю записную книжку и читаю ему поразившие меня еще в далекой юности слова, которыми ровно сто лет назад один из основоположников российского научного лесоводства Ф. К. Арнольд закончил трехтомный "Русский лес", разъяснявший широкой публике место лесов в существовании человека и суть незадолго до этого принятого и высочайше утвержденного первого в нашем отечестве лесоохранительного закона:

".,..Заговорив о русском лесе в такую пору, когда правительство и само решилось на жертвы для сбережения этого богатства, и твердою рукою указало своим верноподданным на необходимость таких же жертв, - в такую пору, говорим, можно ли умолчать о том, что смысл и значение этих, несомненно больших жертв, не может быть объяснен с точки зрения космополита, или как говорят теперь, общечеловека, что оне понятны только для гражданина своей страны.

Мы все хранители огня на алтаре,

Вверху стоящие, что город на горе,

Дабы всем виден был. Мы соль земли, мы свет.

Когда голодный толпы в годину бед

Из темных долов к нам о хлебе вотпют,

Прокормим как-нибудь мы этот темный люд,

Чтобы не умереть ему, не голодать ?

Нам есть пока что дать.

Но если б умер в нем живущий идеал,

И жгучим голодом духовным он взалкал,

И вдруг о помощи возопиял бы к нам,

Своим старейшинам, пророкам и вождям; ?

Мы все хранители огня на алтаре,

Дабы всем виден был и в ту светил бы тьму ?

Что дали б мы ему??

Вот почему автору "Русского леса" казалось недостаточным повторить вслед за учеными всех стран стереотипное "сберегайте леса". Вместо этого он решился высказать эту мысль пространнее:

"Будем хранить родные леса, как часть дорогой нам России, за которую кровь наших дедов и отцов обильно лилась и на полях Европы, возделяющей и нашим богатствам, и в грозной стихийной Азии".,

Текст не очень легкий для перевода на английский, но Джордж все-таки схватывает оттенки мысли удивительно быстро, и, мне кажется, ощущает незаурядный слог автора. И мы снова молчим, и смотрим на угли, а я вижу рядом в записной книжке еще две цитаты, уже выписанные мной "у американцев":

".,..Настоящая программа реформ в основе своей несовместима с русской культурой, политической идеологией и социальной силой..."

"Горбачевская "г,ласность" - так же, как и хрущевская "оттепель" - может оказаться временным и, до некоторой степени, эфемерным явлением, связанным не с настоящими переменами в системе, но, скорее, с консолидацией власти в руках руководителя и замены одной элиты другой..."

Трудно, конечно, когда рушатся идеалы. И какую долю истины видят те, кто отказывает русской культуре в понимании пути к подлинному возрождению? Уповать на то, что кто-то "твердою рукою укажет своим верноподданным" - пожалуй, не пройдет, это уже было. Но если боль и страдание - сущность в духовном очищении, то, видимо, в будущее можно смотреть с оптимизмом...

Ночь закономерно катится к концу, белесые туманы начинают прорастать над озябшей землей, сумеречно светлея к востоку. Светла ли наша печаль и тверда ли. вера? Выстоят ли и наш народ, и наш лес, столь сродненные судьбой, терпением и неброским величием в это из-ломное время".,. Но нет сомнения, что в нашем возрождении всегда должна жить заповедь: мы не получили природу в наследство от своих предков, мы взяли ее на время у своих детей.

жития святых

Св. Преподобномученица ВЕЛИКАЯ КНЯГИНЯ

ЕЛИЗАВЕТА

Предлагаем вашему вниманию главу из книги Л. Миллер "Святая мученица Российская Великая княгиня Елизавета Феодоровне". Книга была издана в Западной Германии (изд-во "Посев")" в ознаменование 1000-летия Крещения Руси и посвящена всем гонимым и страждущим за веру православную в России. Это бесхитростный, основанный на фактах, рассказ о судьбе женщины, которая даже перед лицом смерти осталась верна своей стране и народу и молила Господа об убийцах своих, ибо "не ведят бо, что творят". К сожалению, несмотря на то, что Великая княгиня Елизавета была причислена к лику святых Русской Православной Зарубежной Церковью, до последнего времени мы ничего о ней не знали. Прежде всего потому, что принадлежала она к царской фамилии и была родной

сестрой последней императрицы Александры Феодоровны. Между тем, дела ее, как справедливо писал игумен Серафим ("Мученики христианского дела", Пекин, 1920 г.) еще "воспоют в стихах". Вскоре после смерти мужа, убитого террористом Каляевым, распродав свои драгоценности и ценные предметы искусства, Елизавета Феодоровна основала Марфо-Мариинскую обитель Милосердия (1909 г.). Приняв постриг, она вела настоящую жизнь подвижницы, совершила много подвигов и приняла добровольную мученическую смерть, оставшись до последней минуты верной своему христианскому долгу. Пришло, наконец, время, и великая княгиня Елизавета Феодоровна вновь вернулась в свою обитель. В августе 1990 года состоялось открытие памятника этой удивительной женщине. Автор памятника скульптор, лауреат Государственных премий СССР и РСФСР В. Клыков. (См. вторую страницу обложки и цветную вклейку.) Издательство "Столица" готовит к печати книгу Л. Миллер. И хочется верить, что "вновь засияют золотом купола и кресты поруганных храмов и монастырей, и по всей воскресшей Святой Руси понесется ликующий пасхальный перезвон колоколов. И там, где стояла Марфо-Мариииская обитель любви и милосердия, трудами православного народа, вероятно, будет воздвигнут величественный храм во имя св. Преподобномученицы Великой княгини Елизаветы".,

".,..Святой Кремль, с заметными следами этих печальных дней, был мне дороже, чем когда бы то ни было, и я почувствовала, до какой степени Православная Церковь является настоящей Церковью Господней. Я испытывала такую глубокую жалость к России и к ее детям, которые в настоящее время не знают, что творят. Разве это не больной ребенок, которого мы любим во сто раз больше во время его болезни, чем когда он весел и здоров" Хотелось бы понести его страдания, научить его терпению, помочь ему. Вот, что я чувствую каждый день. Святая Россия не может погибнуть..."

Из письма Великой княгини Елизаветы Феодоровны к графине А. Олсуфьевой за несколько дней до ареста, апрель 1918 г.

ЛЮБОВЬ МИЛЛЕР

У ПОСЛЕДНЕГО ПОРОГА

Великая княгиня Елизавета Феодоровна и остальные узники были привезены в Алапаевск 20 мая 1918 года и помещены в Напольной школе на краю города*.

Эта школа представляла собой каменное здание коридорной системы из четырех больших и двух маленьких комнат.

Угловую комнату заняла охрана. В первой большой комнате разместились Великий князь Сергей Михайлович, князь Владимир Палей и служащие Ф. М. Ремез и Круковский. В следующей комнате - князья-братья Константин Константинович и Игорь Константинович. В угловой - жила Великая княгиня Елизавета с сестрами Варварой и Екатериной. Другую угловую комнату занимал князь Иоанн Константинович, а рядом - служащий Калин.

В комнатах школы стояли простые железные кровати с жесткими матрацами, несколько столов и стульев.

При школе была кухня, где готовили приходящие поварихи Кривова и ее помощница. Караул состоял из шести лиц: мадьяр-красноармейцев и местных рабочих, назначавшихся Совпедом или Чека.

Князья и Великая княгиня работали в огороде, где своими руками сделали гряды и цветочные клумбы. Школьный двор они вычистили и привели в порядок так, что там получился уютный уголок.

Елизавета Феодоровна руководила посадкой в школьном огороде, и князь Владимир Палей писал матери, что тетя Элла знает об овощах больше, чем кто-либо из них.

Обедали все, кроме Елизаветы Феодоровны, в комнате Сергея Михайловича. Великая княгиня обедала отдельно у себя в комнате. Она занималась рисованием и подолгу молилась. (Из показаний во время следствия поварихи Кривовой.)**

С разрешения разводящего красноармейца караула, заключенные ходили в церковь и гуляли в поле, которое прилегало к школе. Ходили они там без охраны.

Повариха Кривова на следствии говорила, что красноармейцы, охранявшие узников, были разные. Одни жалели их, а другие были грубыми и придирчивыми. Около трех раз дежурными были красноармейцы-австрийцы. Они были очень жестокими и по ночам почти через каждый час врывались в комнаты заключенных и производили там обыск. Великий князь Сергей Михайлович протестовал против такого насилия, но на его протесты не отвечали.

Е. М. Алмединген в "Ап Unbroken Unity* пишет, что все узники Напольной школы очень сдружились. Владимир Палей, некоторые письма которого дошли до его матери, писал много о "д,яде Сергее", которого все они успели полюбить. Писал он и о "тете Элле" и о ее большой к нему доброте.

Елизавета Феодоровна не знала хорошо сына Павла Александровича от его второго брака - Владимира Палея. Теперь же, в ссылке, она очень полюбила своего племянника.

Как видно, жизнь заключенных в Алапаевске протекала в большой дружбе и взаимной любви. Они хорошо узнали друг друга, и их общее положение сроднило их всех.

Для вечерней молитвы все собирались в комнате Елизаветы Феодоровны, и молитвы читал или князь Иоанн Константинович, или Великая княгиня.

Елизавета Феодоровна делала также рисунки для вышивки для супруги Иоанна, Елены Петровны, которая некоторое время жила в Алапаевске*.

Определенно, что у узников было и некоторое общение с местным населением. Среди вещей Великой княгини Елизаветы в Алапаевске было найдено полотенце грубого деревенского полотна с вышивкой и надписью:

"Матушка Великая княгиня Елизавета Феодоровна, не откажись принять по старому русскому обычаю хлеб-соль от верных слуг царя и отечества, крестьян Нейво-Алапаевской волости, Верхотурского уезда?**.

21 июня жизнь заключенных резко изменилась к худшему. У них были отобраны личные вещи и деньги: обувь, белье, платье, подушки, золотые и серебряные вещи. Оставлено было только носильное платье, пара обуви и две смены белья. Всякие прогулки вне шсольной ограды были запрещены. Теперь несчастные жертвы уже были лишены и последнего утешения - посещения церкви.

Эта перемена произошла по приказу из Екатеринбурга

Великий князь Сергей Михайлович послал телеграмму в Екатеринбург председателю Областного совета. Он в телеграмме писал следующее:

".,..Не зная за собой никакой вины, ходатайствуем о снятии с нас тюремного режима. За себя и моих родственников, находящихся в Алапаевске, Сергей Михайлович Романов".,

Телеграммой из Екатеринбурга, на имя комиссара юстиции Алапаевска Соловьева, в облегчении положе ния узников было отказано.

В это приблизительно время от Великой княгини были взяты ее келейницы Варвара и Екатерина и отправлены в Екатеринбург.

Ниже приводится об этом сокращенное повествование игумена Серафима в "Мучениках христианского долга".,

Прощание сестер с Елизаветой Феодоровной было очень тяжелым. Все трое плакали, думая, что расстаются навсегда. Оставшись одна, Великая княгиня часто плакала, молясь перед иконой Божией Матери. Хотя она и была подготовлена принять со смирением смерть, но как человек она боялась предсмертных мучений.

Сестер Варвару и Екатерину привезли в Екатеринбург и привели в.Областной сонет и там предложили им идти на свободу. Когда обе сестры стали умолять чекистов

* Княгиня Елена Петровна не была арестована, но добро вольно сопровождала своего мужа в Сибирь. Их дети остались на попечении бабушки в Петрограде. Когда еще положе ние узников в Алапаевске было сравнительно спокойное, она поехала обратно в Петроград, чтобы навестить своих детей но по дороге, в Перми, была арестована и посажена в тюрьму, где сидела вместе с графиней Гендриковой и г-жой Шней-дер. Из тюрьмы она освободилась только в 1919 году и уехала с детьми за границу.

** Протопресвитер М. Польский. "Новые мученики Российские", том 1, с. 282.

вернуть их обратно в Алапаевск, то их стали стращать мучениями, которые предстоит вынести Великой княгине Елизавете Феодоровне, и сказали, что если они не хотят разделить этой пытки с их настоятельницей, то должны уехать.

Самая близкая к Елизавете Феодоровне келейница Варвара Яковлева не испугалась и сказала, что готова дать подписку даже своей кровью, что желает разделить судьбу с Великой княгиней. Коммунисты растерялись. Они не думали, что эта молодая женщина вместо свободы пойдет на страдания и смерть, и им ничего не оставалось делать, как отправить ее обратно в Алапаевск.

Крестовая сестра Марфо-Мариинской обители Милосердия Варвара Яковлева была одной из первых, которая пошла по стопам Великой княгини Елизаветы и стала служить ближним в созданной Елизаветой Феодоровной обители. Она была келейной сестрой настоятельницы и одной из самых ей близких сестер. Но этим она не гордилась и была ласкова и доступна всем. Все, кто ни соприкасался с ней, любили ее. Родные Елизаветы Феодоровны хорошо знали ее и называли "Варей".,

Из какой среды и из какой местности пришла сестра Варвара - нам неизвестно. Она осталась верной своей Высокой матушке до конца и добровольно пошла за ней на страдание и смерть, исполнив этим завет Иисуса Христа: "Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих" (Иоанн 15, 13). Приняла она свою мученическую кончину, когда ей было, вероятно, около тридцати пяти лет.

Игумен Серафим пишет, что алапаевские узники знали, что их ждет в недалеком будущем. Они все сознательно готовились к смерти и просили Господа укрепить их и чтобы их тела не остались на поругание коммунистам, а были бы с честью похоронены Православной Церковью.

Вскоре все служащие были удалены из школы. Оставлены были только при Сергее Михайловиче Федор Ремез, а при Елизавете Феодоровне - ее верная сестра Варвара.

17 июля в 12 часов дня в школу явились чекист Петр Старцев и несколько рабочих-коммунистов. Они отобрали у заключенных оставшиеся у них последние деньги и объявили им, что их ночью перевезут в Верхне-Синя-чихинский завод, расположенный недалеко от Алапаев-ска. Они удалили из школы красноармейцев-охранников и сами заменили их.

Повариха Кривова во время следствия показала:

"Меня большевики очень торопили с обедом; обед я подала в 6 часов, и во время обеда большевики все торопили: "Обедайте поскорее, в 11 часов ночи поедем в Си-нячиху". Я стала укладывать продукты, но большевики сказали мне, чтобы я отложила укладку и что я могу завтра привезти их в Синячиху?*.

Жители Алапаевска около трех часов утра услышали звуки выстрелов и взрывов фанат, и некоторые видели рассыпанные недалеко от школы цепи красноармейцев.

Ночью чекисты подбросили к зданию школы тело мнимого "бандита", которого якобы убила охрана красноармейцев при "похищении князей". В действительности это был крестьянин Салди некого завода. Он заранее был арестован чекистами для их замысла и содержался несколько дней в алапаевской Чека, а потом был убит и подброшен к зданию школы.

Явный обман здесь был ясен не только жителям Алапаевска, но и самим участникам этой мистификации - красноармейцам.

Рано утром, 18 июля, путем обмена телеграммами между чекистами Абрамовым и Белобородовым из Екатеринбурга, была распространена ложь, что на школу напала "неизвестная банда".,

В этих телеграммах, которыми обменялись Абрамов и Белобородое по заранее условленному плану, а также и в советских газетах, имени Великой княгини Елизаветы Феодоровны не упоминалось. Это было сделано по приказу Ленина из Москвы с целью оградить себя от возможных неприятностей со стороны немцев. Дело состояло в том, что после убийства графа Мирбаха немецкие власти хотели ввести в Москву батальон своих войск. Когда большевики отказали, немцы пошли на уступки и стали требовать от коммунистов гарантии, что жизни Императрицы Александры Феодоровны, наследника и Великой княгини Елизаветы Феодоровны будут сохранены.

Когда произошло убийство Императорской семьи в Екатеринбурге, Свердлов, боясь немцев, говорил только о "казни" Царя, особо выделяя, что Императрица и наследник живы. По этой же причине коммунисты не упоминали имени Елизаветы Феодоровны, зная, что немцы не поверят их сообщению об "увозе ее белыми".,

Адское злодеяние Алапаевска произошло в ночь на 18 июля, когда Православная Церковь празднует память преподобного Сергия Радонежского. Это был день Ангела покойного супруга Елизаветы Феодоровны, Великого князя Сергея Александровича.

Узников разбудили ночью и повезли в нескольких повозках по дороге в направлении деревни Синячихи.

Недалеко от этой дороги, приблизительно в 18 километрах от Алапаевска, находился заброшенный железный рудник. Одна из шахт рудника, Нижняя Селимская, которую выбрали чекисты для зверского плана, была в 60 метров глубиной. Она состояла из двух отделений: рабочего, где раньше добывалась руда, и машинного, где когда-то стояли насосы для откачки воды. Стены шахты были выложены бревнами, которые торчали теперь, полусгнившие, в разных направлениях.

С площадной руганью палачи стали бросать в эту яму свои жертвы, избивая их прикладами. Эта свирепая расправа с невинными была до того страшная, что даже некоторые ее участники не выдержали. Двое из них сошли с ума*. Это были люди из местных большевиков, увлекшиеся идеями коммунизма. Но они еще не озверели до того, чтобы принимать участие в таком кошмарном деле.

Вблизи этой шахты находился местный крестьянин. Он видел, как к шахте подвезли группу узников и побросали их живьем в шахту.

Первой столкнули в зияющую чернотой яму Великую княгиню Елизавету. Она громко молилась и крестилась, говоря: "Господи, прости им, не знают, что делают!? Потом стали бросать остальных. Всех столкнули живыми, кроме Великого князя Сергея Михайловича. Он единственный был мертвым, прежде чем достиг дна шахты. В последний момент он стал бороться с палачами и схватил одного из них за горло. Тогда выстрелом из револьвера в голову он был убит. Когда все жертвы были уже в шахте, чекисты стали бросать туда ручные гранаты. Они хотели взрывами засыпать шахту и скрыть следы своего преступления. Только один мученик Федор Ремез был убит гранатой. Его тело, извлеченное из шахты, оказалось сильно обожженным взрывом**. Остальные мученики умерли в страшных страданиях от жажды, голода и ранений, полученных при падении.

Святая Великая княгиня Елизавета упала не на дно шахты, а на выступ, который находился на глубине 15 метров. С нею рядом нашли князя Иоанна с перевязанной раненой головой. Это Св. Великая княгиня, сильно ушибленная и с повреждениями в области головы, сделала ему в темноте перевязку, употребив свой апостольник.

Свидетель крестьянин слышал, как из глубины шахты стала раздаваться Херувимская песнь. Это пели мученики во главе с Елизаветой Феодоровной. Святая Великая княгиня пела молитвы и укрепляла других до тех пор, пока ее душа не отошла от тела, и к ней навстречу понеслись другие, райские напевы, и над ее главой не засиял мученический венец.

Промыслом Божьим было устроено так, что Елизавета Феодоровна и Иоанн Константинович упали на один выступ шахты. Св. Великая княгиня была особенно при

* Протопресвитер М. Польский. "Новые мученики Российские", том. 1.

вязана к князю Иоанну, с которым при жизни часто беседовала на духовные темы. Они были одинаковы по духу, и оба жили для вечной жизни.

Капитан Павел Булыгин в "Тле murder of the Romanovs* на с. 255 писал (пер. с англ.):

"Бессердечное избиение и отвратительная работа по разрубке и уничтожению тел*... ужасны почти сверх всякого человеческого воображения, но даже и это бледнеет перед историей преступления в Алапаевске..."

В газете "Новое русское слово" от 11 августа 1984 года (Нью-Йорк, США) была помещена статья гр. Ра-дина под заглавием "Палачи". В этой статье передается рассказ одного из палачей алапаевских узников - Рябова.

Рябов и другие изуверы, побросав свои жертвы в шахту, думали, что они утонут в воде, которая находилась на дне шахты. Но когда они услышали их голоса, то Рябов бросил туда гранату. Граната взорвалась и наступила тишина. Потом опять возобновились голоса и послышался стон. Рябов бросил вторую гранату. И тогда палачи услышали, как из шахты понеслось пение молитвы "Спаси, Господи, люди Твоя". Ужас охватил чекистов. В панике они завалили шахту хворостом и валежником и подожгли. Сквозь дым еще долетало до них пение молитв... * * *

Когда Белая армия адмирала Колчака заняла район Екатеринбурга и Алапаевска, то началось расследование злодеяний большевиков по убийству Императорской семьи и узников Алапаевска.

Путем допроса свидетелей и оставленных убийцами улик был найден старый рудник вблизи Синячихинской дороги. Одна из шахт, Нижняя Селимская, была засыпана сверху свежей землей. Это и привело следователей к догадке, что там находятся тела алапаевских мучеников.

Была затрачена неделя времени и приложено немало усилий, чтобы раскопать шахту и достать тела мучеников, которые находились на различной глубине шахты.

8 октября 1918 г. было найдено тело Федора Ремеза; 9 октября - инокини Варвары и князя Владимира Палея; 10 - князей Константина Константиновича, Игоря Константиновича и Великого князя Сергея Михайловича; 11 октября были найдены тела Великой княгини Елизаветы Феодоровны и князя Иоанна Константиновича. Все тела были в одежде. В карманах у них находились документы и некоторые вещи.

Великий князь Сергей Михайлович был брошен в шахту мертвым. Медицинская экспертиза доказала это: при вскрытии тела его было обнаружено круглое пулевое отверстие в черепной коробке покойного.

От взрывов фанат (см. выше) погиб только мученик Федор Ремез. Остальные жертвы, как показало вскрытие, скончались в длительных мучениях. Они умирали в неописуемой агонии от полученных ранений от ударов прикладами и ушибов при падении на дно шахты, а также и от истощения.

Во рту и желудке князя Константина была найдена земля. Это показало, что князь так мучился, что в предсмертной агонии грыз и глотал землю, чтобы облегчить желудочные спазмы. На его темени было обнаружено две больших рваных раны и несколько кровоподтеков.

Голова князя Игоря Константиновича имела трещину в черепе; у него были большие кровоподтеки в области груди и живота. Тело князя Владимира Палея носило следы нескольких кровоподтеков и кровоизлияний. Все тело мученицы Варвары было покрыто кровоподтеками. Иоанн Константинович имел сильный кровоподтек в височной части головы, в области плевры и живота.

Медицинское освидетельствование тела Великой княгини Елизаветы Феодоровны: в головной полости, по вскрытии кожных покровов, обнаружены кровоподтеки: на лобной части, величиною в детскую ладонь и в области левой теменной кости - величиною в ладонь взрослого человека; кровоподтеки в подкожной клетчатке, в мышцах и на поверхности черепного свода. Кости черепа целы...

В кромешной тьме шахты, изнемогающая от собственной боли, Святая Великая княгиня Елизавета исполняла свой последний долг на земле - облегчать страдания других. Она ощупью, осторожно, чтобы не упасть с выступа шахты вниз, сделала перевязку раненой головы князя Иоанна. И своим пением молитв она подбадривала других и помогала им превозмогать боль и ужас надвигающейся смерти и нестись в молитвах к Богу.

Елизавета Феодоровна была найдена с иконой Спасителя* на фуди. Икона, украшенная драгоценными камнями, и на обороте ее сделана надпись:

"Вербная Суббота 13 апреля 1891 года".,

Этот день - 13 апреля 1891 года - был днем перехода Великой княгини Елизаветы Феодоровны в православие.

Вероятно, Елизавета Феодоровна спрятала эту дорогую для себя икону на фуди, чтобы не нашли ее чекисты, и молилась, прижимая ее к себе, во время длинных предсмертных часов своей жизни.

Рядом с Великой княгиней лежало две неразорвавшихся гранаты. Господь не допустил, чтобы тело Его угодницы было разорвано на части. Пальцы правой руки святой подвижницы были сложены для крестного знамения. В таком же положении пальцы были и у инокини Варвары и князя Иоанна. Как будто они хотели перекреститься, откинув уже холодеющую руку со сложенными для креста перстами.

Один из главных чекистов - Старцев - на следствии показал, что убийство алапаевских узников произошло по приказанию из Екатеринбурга, и для руководства им оттуда приезжал Сафаров.

Судебный следователь Николай Алексеевич Соколов пишет**:

"Всего лишь сутки отделяют екатеринбургское убийство от алапаевского. Там выбрали глухой рудник, чтобы скрыть преступление. Тот же прием и здесь.

Ложью выманили Царскую семью из ее жилища. Так же поступили и здесь.

И екатеринбургское, и алапаевское убийство - продукт одной воли одних лиц".,

* Неизвестно, какая это была икона Спасителя. Если это был образ Нерукотворенного Спаса, то, по всей вероятности, это была та икона, которой Император Александр III благословил Елизавету Феодоровну при переходе ее в православие. ** H. Соколов. "Убийство Царской семьи", с. 264.

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ

АПОСТОЛЫ, НАШИ УЧИТЕЛЯ

Трудна судьба зиждителей и апостолов русской духовности. Трудна она при жизни и не менее тяжела после смерти. При всех катаклизмах истории разбушевавшиеся массы направляют свой гнев именно на них. Вместе с памятниками Ленину опрокидывают памятники Пушкину, не чувствуя разницы, что одному ставила их партийная команда, другому - народная любовь.

Злословят по поводу графа Льва Толстого, якобы обласканного вниманием первого большевика. Не понимая того, что сам граф, сочувствуя революционерам, не допускал и мысли о их верховенстве в обществе, верно предполагая, что может стать с обществом под пятой их революционной диктатуры. И сомнений на сей счет не держал. Не случайно революционное правительство большевиков-коммунистов и его идеологи, можно сказать, сокрыли на семьдесят лет Льва Николаевича Толстого - мыслителя, философа, духобора, беспощадного критика несовершенных, а порой и просто убогих революционных "философий". Доживи он до Февраля-Октября 1917 года, может быть мы узнали бы более беспощадного и мудрого критика новых порядков, чем Иван Алексеевич Бунин, открывший всему миру трагические "Окаянные дни".,

И все же больше всех от большевиков досталось

Федору Михайловичу Достоевскому. Они не могли

простить ему пророческих "Бесов". От архибранных

ноток Ленина и до тупо-тяжеловесных, чугунных

словесных упражнений всякого рода кирпотиных,

от изощренно-витиеватых атак Набокова и до

смердяковских воплей современных прогрессистов - все

смешалось в одном дьявольском желании принизить

гений Достоевского, якобы изобличившего все гнусности

в характере русского народа.

Да, писатель не щадил свой народ, но из любви

к нему. А оппоненты-то действуют с дальней целью:

обокрасть духовно и народ, и самого Федора

Михайловича.

Уловки старые, но живучие. Поэтому в декабрьском номере, ежегодно, раздел "Вечные спутники" мы намерены посвящать жизни, деятельности и творчеству Федора Михайловича Достоевского, так же как в июньском номере - Александру Пушкину, в сентябрьском - Льву Толстому. Мы глубоко убеждены, что русские люди должны не просто знать литературные произведения своих духовных апостолов, но и уметь нравственно воспринимать деяния духовных учителей. Последуем же примеру замечательных философов Бориса Вышеславцева и митрополита Антония.

Предлагаем вниманию читателей главы из работы основателя Русской Православной Зарубежной Церкви митрополита Киевского и Галицкого Антония (1863"1936) "Ключ к творениям Достоевского". Первое издание настоящего труда под заглавием "Словарь к творениям Достоевского" напечатано в Софии Российско-Болгарским Книгоиздательством. Книга эта была написана Владыкой в заключении, куда он был помещен вскоре после октябрьского переворота 1917 г. В ней митрополит обратился к русскому обществу со словами ободрения и поддержки в трудные для Родины дни. Девизом книги являются слова: "Не должно отчаиваться", а сама книга составляет "нравственно-патриотический катехизис русского человека". Почитая Достоевского истинным пророком русской земли, митрополит Антоний поставил своей целью изложить его идеи в форме нравственно-патриотической программы. Кроме книг митрополитом Антонием написано множество статей, опубликованных в церковных и патриотических изданиях "Новое время", "Русский военный вестник", "Царский вестник" и др. Материал печатается из "Сборника избранных сочинений блаженного Антония, митрополита Киевского и Галицкого", Монреаль, 1986 г. В СССР публикуется впервые.

МИТРОПОЛИТ АНТОНИЙ

НАРОД И ОБЩЕСТВО

Пусть, наконец, наш писатель заговорит сам от себя. Отвлечемся, читатель, на время от гаданий о нашем будущем и обратим взор к прошедшему. От времени кончины Достоевского прошло уже 40 лет, а от его "Дневника Писателя", если не считать последних двух брошюрок этого журнала, - 42 года. Тогда еще не совсем забыто было крепостное право, да и интеллигенция в значительном большинстве была дворянского сословия. Понятия и симпатии читателей, публики много разнились от современных. И, однако, исходной точкой всех призывов, крайним обоснованием всякой мысли у Достоевского было то знамя, которое с меньшей искренностью, но с таким же постоянством поднимают и современные нам устроители революции: "народ! для народа! за народ!? Уже поэтому никто да не сочтет учение Достоевского несовременным. Итак, начнем с изложения его центральной идеи, с его учения о русском народе и об отношении к нему интеллигенции и обратно.

"Народ наш есть богоносец", так приблизительно начинает свою страстную речь раскаявшийся социалист Ша-тов в "Бесах". "Велики и святы идеалы русского народа", поясняет Достоевский в "Дневнике Писателя? (20, 49). "Велика Россия своим смирением", пишет он в другом месте (17, 60).

Жалкая критика высмеивала эти выражения, как будто бы общие и неопределенные, но они не были таковы. Автор облекал их в весьма определенную одежду и пояснял и то, в каких свойствах души сказываются преимущественные качества русского человека, и в чем выражается достоинство его религиозности, и каковы его мировые стремления и чаяния, и каково его отношение к различным людям и народам.

Однако, для пояснения первого отличительного свойства русской души я принужден снова отвлечься от нашего писателя...

Прошу, читатель, обратить внимание на такое изречение писателя: "Народ наш не считает факта нормой и чужд самооправдания, а интеллигентское юношество наоборот" (20, 47). "Народ наш, если грешит, то сознает грех и приносит покаяние? (21, 452). Поэтому русский человек и чужд презрения к падшим. Народ, пишет Достоевский, велик и тем, что преступников он называет "несчастными" (19, 168). - К этим мыслям о том, что, не будучи свободен от греха и пороков, русский народ никогда не одобряет зла и не оправдывает себя в пороках, Достоевский возвращается многократно, но с особенной силой раскрывает эту мысль спившийся чиновник Мармеладов ("Преет, и наказ."), когда предсказывает, как на суде Божием после смерти он и подобные ему падшие люди примут обличение от Спасителя за свое глубокое падение, но тут же и милостивое прощение, потому что они никогда не оправдывали своего падения, но сознавали свою виновность и горько укоряли себя.

Мармеладов, хотя и не был простолюдином, но в этом случае и более поверхностный (как Грибоедовский Репетилов) сохранил чисто народное отношение к себе и чисто народную ясность совести.

Разумеет ли читатель, какая великая черта духа найдена здесь Достоевским у русского народа? Не думает ли он, что это нечто второстепенное? Горе ему, если так. Пусть же он знает, что этим признаком определялась погибель или спасение человеческой души, когда к ней обращалось слово Христово или апостольское. Многие уважаемые люди отвергали это слово жизни и погибали навеки; многие порочные и презираемые его принимали и спасались: какими же свойствами души определялось у людей отношение к словесам вечной жизни" А вот именно тем, которое Достоевский указал в русской душе. Люди, не оправдывающие себя в недобром, сознающие себя грешниками, принимали проповедь евангелия, даже если были порочны и преступны, а люди, исполненные гордого самооправдания, отвергали его, даже если и были одарены многими почтенными качествами и окружены общим уважением. Первая из десяти и главенствующая заповедь Ветхого Завета была заповедь единобожия, а первая из девяти и главенствующая заповедь Нового Завета гласит: "блаженны нищие духом, яко тех есть царство небесное". И эту заповедь русский народ исполнил и наполнил ею свою душу, и уже по одному этому он есть народ евангельский, народ-богоносец.

Впрочем, да не подумает читатель, будто сказанным свойством определяется только чисто религиозное сознание или религиозная только жизнь русского народа. Нет, готовность всегда признать свою вину и стать выше самолюбивого оправдания обнаруживает высокую нравственную культуру души, как выражается Достоевский, - не желающий признавать факт нормой и быть рабом обстоятельств, и нести на себе укоризну Пушкина:

О люди, жалкий род, достойный слез и смеха,

Рабы минутного, поклонники успеха.

Достоевский любит в этом смысле противополагать западно-европейского человека русскому в том же духе, как противопоставил Л. Толстой П. Безухова тому самодовольному французику, которому он спас жизнь. Вспомните "Игрока" с партнерами Бабушкой, с самозваным французским графом и торговкой Жюли, или первого жениха Грушеньки в "Карамазовых" и т. д. Впрочем, к сравнительной характеристике русских и иностранцев у Достоевского мы еще возвратимся, а пока скажем, что не только в области жизни чисто религиозной, но и в общественной, семейной, школьной и ка кой угодно, если вы встретили человека, исполненного духом самооправдания, то знайте, что ни на какое серьезное и трудное дело он не годится и в близких отношениях совершенно невыносим. Напротив, встретив человека, готового признать свою ошибку и вину, беритесь за него обеими руками, - вы нашли сокровище, - сокровище, в русском народе встречающееся постоянно, в обществе - довольно редко, а в западном мире - почти никогда. Там факт отождествляется с нормой. Там современное состояние умов и управление считаются образцом, и исторические эпохи ценятся не по существу, но по степени их сходства с современностью. Отсюда выработалось сложное учение о прогрессе: что было недавно, то более похоже на современность, а следовательно, оно лучше того, что было раньше, ибо тогда этого сходства не было.

Также неглубоко и суждение европейцев при оценке чужих культур; они обнаруживают полную неспособность понять последние и общаться с ними. Культивирование Европою Америки, Австралии и Африки выразилось в том, что основное население двух с половиною материков было истреблено почти поголовно.

Упоминаем обо всем этом, чтобы показать, какое огромное значение имеет указанная Достоевским ясность совести русского человека, сохранившаяся даже у пропойцы Мармеладова, и у героев Мертвого Дома (их бред во время сна), и у развращенного социалистами каторжника Федьки, который обличает своего повелителя-социалиста Верховенекого за его "бессердечие и безбожие? (13, 303). Здесь противоположность русского характера европейскому или европеизированному. Наши каторжники, пишет Достоевский, сознают свою виновность, а Биконсфильд и европейцы оправдывают жестокость (21, 143). Эта ясность совести, это постоянное преднесение пред собою идеи должного и недовольство собою обусловливает в русском человеке немало и нравственных, и умственных, и общественных талантов, о коих говорит наш писатель.

И прежде всего, всегда различая сущее от должного, русский человек, по Достоевскому, никогда не бывает рабом в душе, - ни в крепостной зависимости, ни в состоянии крайней бедности. Чем беднее и ниже человек, заявляет автор, тем более в нем боголепной правды (17, 60). Русский человек сохраняет достоинство и в рабском положении и всегда спокоен (14, 193). Тип такого величественного в своей бедности характера представляет собою Макар Иванович в "Подростке". Сам подросток, почти студент и почти неверующий, проникся к нему таким благоговением, что почитал его "исцелением от всякого душевного недуга? (для его собеседников - 15, 140). Особенно его поражало отсутствие в старике всякого самолюбия и "постоянное умиление? (15, 162). Последнее не только не отступало пред страхом надвинувшегося смертного часа, но еще светлее озарило старческую душу, и Макар Иванович с сердечною ласкою, умирая, пригласил своих близких приходить к нему на могилку и поверять там ему свои думы.

Наряду с сохранением внутренней свободы при послушании и внешней зависимости у русского человека преимущественно пред всеми народами развито чувство милосердия и сострадания, тоже тесно связанное с указанною ясностью совести и способностью отрешаться от своего эгоизма. "Мужик Морей" является типичным представителем такого евангельского свойства русской души.

Кроме внутренней свободы и жалостливости, русское смирение и его далекость от самооправдания прививали русской душе честность, правдивость и откровенность, которой более всего удивляются в конец изолгавшиеся сыны Западной Европы. Нет шпажной чести у русского, говорит Достоевский: но он чище душою, нежели интеллигенция (21, 149). В старину и у наших бояр не было европейской чести (это - понятие чисто языческое, враждебное нашей религии), но была своя нравственная (21, 148).

Русская душа, исполненная недовольством собою и смиренномудрием, отражает влияние этого основного свойства своей души и на всех своих общественных понятиях и чаяниях; не только для себя, но и для своего отечества, и для всего мира она желает, чтобы факт излился в норму, чтобы воцарилась Божья правда и победила бы неправду. Сердце русского человека, пишет Достоевский, всегда лелеет в себе великую жажду благообразия (общего - 15, 159). Народ и сказки потому любит, что там открывается возможность иного, лучшего мира (19, 132). При сем народ наш совмещает в своем сердце и горячий патриотизм, и космополитичность симпатий. Об этом наш писатель упоминает многократно. Идея народа - благо и мир всего человечества (21, 21). Однако, это человеческое всеединство русские понимают не мечтательно, как немецкие пиетисты, а весьма реально. Первый шаг к тому - освобождение царем страдающих православных братьев от власти иноверцев, а дальше - умножение и расширение православной веры и церкви. Войну русские признают только одного рода - за святую веру, и идут на нее вовсе не для славы или корысти; это отличительное свойство русского взгляда на ратный подвиг отмечает и покойный генерал Дра-гомиров в своих книжках о русском солдате. - Русский народ ищет подвига на войне; он непоколебим в своих убеждениях (20, 335), читаем мы у Достоевского. "Православное дело" - вот что располагает сердце народа к Восточному вопросу (20, 275). Автор с умилением описывает, как магометане замучили солдата Фому Данилова (в Средней Азии) за веру, и он не отрекся от нее, хотя мог бы тем спасти свою жизнь; мучения были медленны и ужасны. Из общества никто бы этого не выдержал, замечает автор (21, 15).

Идея народа, заключает Достоевский: вселенская церковь, это и есть наш социализм (21, 498).

На этом положении нам достаточно остановиться, ибо Достоевский развивает его настойчиво и в этом видит сущность того гибельного отделения общества от народа, в коем он находит источник всех бедствий России, как целого, и всех душевных недугов общества, всей меланхолии русского интеллигента. - Списывая историю своего отечества с немецких образцов, авторы коих - иконоборцы - взирают на православие (и на католичество), как на идолопоклонство, мы усвоили то в высшей степени нелепое и несогласное с историей предубеждение, будто наши предки, как и современные русские крестьяне, приняли от христианства только ритуал, а не его нравственное учение. Достоевский со всей энергией утверждает противоположное. Он говорит: народ наш понимает христианство гораздо лучше, чем наше общество (вспомним о первой заповеди блаженства, совершенно отринутой в Европе и ее подражателями - 20, 134). Начала народной жизни взяты целиком из православия (20, 135 - наша сельская община это сокращенный русский монастырь). Народ наш давно просвещен разумением христианства (21, 449). Поэтому нам нечему учить русский народ (21, 16), а надобно у него поучиться. Общество потому не понимает народа, что не понимает православия (20, 134). Кто не понимает православия, никогда не поймет русского народа (21, 498); и такового народ никогда не признает своим человеком (21, 499). Неверующий талант ничего не сделает с русским народом. Народ встретит атеиста и поборет его, ибо народ сей есть богоносец (17, 58). Неверующий толстовский Левин не дошел до ясных убеждений, он еще вопрос (21, 240), народом он не сделается, сколько бы времени ни прожил с народом (21, 243). "Атеист не может быть русским? (12, 345). Кто отрывается от народа, тот отрывается от Бога и наоборот (12, 49). Мода на Редсто-кизм (штунду) - проявление отчужденности от народа (20, 115). Это основная тема Достоевского во всех его повестях, к которой мы еще возвратимся, а пока продолжим его афоризмы о народе.

Мы сказали, что в народном идеале совмещается широко конфессиональное (вероисповедное) начало с общечеловеческим и жажда общего мира с стремлением к ратному подвигу в священной войне. В осуществлении этого единства между торжеством истинной веры и всеобщего благоустройства на земле народ наш, по Достоевскому, видит призвание России, свое призвание. Великий народ, заявляет нам писатель, должен верить в свое мессианское (всемирное) призвание (21, 18). - И русский народ в это верует и в горячие времена охватывает сею верою даже сердца общества.

Вот что писал Достоевский в эпоху славянско-ту-рецкой войны 1876"1878; колоссальные жертвы на Герцеговине показали, что дело сие наше, общенародное (20, 239). Религиозный подъем в виду восстания славян объединил все слои русского общества и народа (20, 277"278). Война турецкая в глазах народа - защита христианства, и ради него-то идут люди на ратный подвиг (20, 416), - и не славян только, но и всех православных христиан (20, 417), так что если бы Россия отказалась от войны за веру, то отказалась бы от себя самой (20, 417), и сила войны 1877 года - союз царя с народом; проглядели это наши западники (21, ПО). Истина этого афоризма, скажем кстати, художественно освещена писателем из совершенно другого лагеря, бывшего добровольцем на этой войне - В. Гаршиным в очерке "Четыре дня". - Народ взирает на царя, - продолжает Достоевский - как на защитника православного христианства от восточного магометанства и западных ересей (21, 74); эту же идею он воплотил в древнем герое своих былин Илье Муромце - заступнике за обиженных (21, 76). Вообще же, выступая на историческое дело (1877 г.), народ наш представляет собою единомыслие, чего нет у европейских народов (21, 426); в этих и в подобных событиях народ вбирает в себя и общество, и правительство, и не последние, а он сам диктует решения правителей. Так было, прибавим от себя, и в 1812 г. и в 1877 г. и в 1914 г. ибо и эта война предпринята исключительно с религиозно-благотворительной целью охранить Сербию от разрушения ее Австрией. Приводим выражение нашего писателя о войне 1877 г.: Россия народна, и в важные моменты истории ее выражает именно народ (а на правительство только - 21, 80). Россия сделает это (освобождение восточных христиан) ради подвига любви и будущего блага племен (21, 362).

Да, хотя убеждения и стремления нашего народа строго вероисповедные, и в народе нашем, кроме православия, нет никакой идеи (21, 497), но идея эта широка и гуманна; это есть, как выражается Достоевский, - "идея Вселенской Церкви", а ее идея - соединение всех людей во Христе (21, 498). Соединение предполагается свободное, соединение любовью по духу Христову, а образ Христа, пишет наш автор, сохранился только в православии, у прочих же народов он затемнен (20, 212); мы еще обратимся к весьма определенным выражениям Достоевского о протестантах, сектантах и католиках. В русском христианстве, заявляет он, нет даже мистицизма, а только проповедь любви (20, 309).

Последнее замечание, скажем кстати, особенно ценно в наше время. Во времена Достоевского врагом веры нашей был в Европе и России псевдорационализм, а с легкой руки Вл. Соловьева наше общество и даже нашу философскую мысль одолел суеверный мистицизм и хлыстовщина с ее дикими суевериями и гнусными оргиями. Все это сроднилось с теософией и необуддизмом и составило такую безобразную кашу, что, взирая на подобные извращения религиозной мысли и чувства, готов бываешь пожалеть о временах материализма, ведь материалистам никто не может пробыть дольше 35-летнего, много 40-летнего возраста, а с теперешним хлыстовским суеверием люди остаются до старости. Эти увлечения Достоевский тоже предвидел и писал: потеряв истинную веру, человечество обратится к грубому суеверию (16, 439); а в частности русские дойдут до ужасных безобразий (19, 307), и пришло уже время, говорит он в другом месте, когда обманщики смущают людей, говоря: се здесь Христос. Заявляя о немистичности христианства, Достоевский говорит то же, что и современные церковные учители - Еп. Феофан (1894) и Игнатий Брянчанинов, горячо обличавший своих знакомых за их приверженность к сочинениям мистиков - Фомы Кемпийского, Терезы и проч. "сумасшедших". Но это между прочим.

Не то вера народная: там приняты к сердцу обе главные всеобъемлющие заповеди Евангелия - смиренномудрие и сострадательная любовь, и эти заповеди сделали близким русскому сердцу всех православных, а затем и все человечество.

Сила этой убежденности великая, и она захватывает собою всякого искреннего человека, сближающегося с народом. - Я вновь принял Христа от народа, свидетельствует Достоевский, утеряв его в европейской школе (24, 416). Итак, европейская высшая школа в России убила веру в юноше, а каторжники из простого народа оказались для него миссионерами, ибо обращение его произошло на каторге, как свидетельствуют его "Записки из Мертвого Дома". - Не года ссылки сломили нас, пишет автор, а уравнение с народом и близость к нему (19, 309). - А пока он был невером, каторжники его чуждались и почитали преступнее всех уголовных; так же они взирали на не веровавшего Рас-кольникова, с которым они чувствовали себя, как люди разных наций (9, 380). Так не любит русский человек ренегатов своей веры, но он не враждебен иноверцам.

НАРОД И ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

Пушкин и его идеалы есть тот мост, через который наше денационализировавшееся общество может воссоединиться с народом. Мы упомянули уже о том, что разъединение это имеет причиной разность душевных расположений: народ православен и смирен сердцем, общество не любит своей церкви и гордо воспитано на рыцарских романах.

Позвольте, наконец, вскрикнет современный читатель: я понимаю, что идеализировать народ мог Достоевский сорок лет тому назад, но идеализировать злодеев, убийц, богохульников, грабителей - ведь это дико, нелепо. Кажется, события последних двух лет должны навсегда похоронить славянофильские фантазии о России и русском мужике. Но дело в том, что и Достоевский, как мы уже видели, не закрывал глаз на возможность у нас революции и антропофагии; мало того, он замечал, что "р,елигия в народе начинает уже колебаться? (13, 40), что железные дороги оказывают развращающее влияние на народ (20, 22), отвлекая его от земли и от семьи на легкие заработки; он предупреждал от книжной идеализации народа, от любви не к действительному народу, а к созданному в нашей фантазии, в чем небезгрешны даже славянофилы (20, 50); он прекрасно понимал, что растление нигилизма возможно впустить не только в Смердякова при помощи немецких миллионов, но и в значительные слои народной молодежи, и, однако, от своих надежд он не отказался. Сверх того, не должно смешивать народа с толпой каторжников, китайцев и латышей, завоевавших Россию. Народ тяготится ими и всем, что произошло, не менее, чем интеллигенция; он то там, то здесь поднимает восстания, но что может сделать безоружная деревня против вооруженной армии" Желания народа остались прежние, и молитва его та же, что и раньше; только пока ему приходится помалкивать. Не сам одинокий простой народ, но соединившись с обществом просвещенным, осуществит он свое назначение и искупит свое временное падение; такова идея Достоевского, таков его призыв к обществу - объединиться с народом. Он верил в возможность подобного объединения, хотя и не стеснялся резко обличать общество за отъединение; впрочем, обличал с любовью и надеждой, а надежду основывал на том, что "идеалы всегда восторжествуют над практической политикой" (20, 235). Не ошибался ли он"Это покажет будущее; но во всяком случае не ошибался в такой степени, как его антагонисты, напр. Струве и его левые думцы. Последние, когда думским представителям заявили, что они вовсе не выразители народа и народных желаний, о чем особенно горячо писал Л. Толстой в 1905 г. в статье "Осовременном общественном движении", уподобляя всех земцев и депутатов самозванцам, отвечали: "Скоро народ будет с нами, скоро мы пойдем рука об руку". Вторая революция была заготовлена в 1914 г. но ее пришлось отложить по причине войны, дабы уже потом двинуть ее, воспользовавшись военными неудачами и утомлением, как это было устроено в 1905 году; в обоих случаях выбирался момент общего недовольства накануне благоприятного оборота войны, дабы предупредить последний, уже совершенно подготовленный. Итак, в 1914 г. в оппозиционной "Русской Мысли" ее редактор писал, что теперь народу уже открыты глаза; средостению между интеллигенцией и народом пришел конец; разъединения больше нет; в "этот период 1905? 1914 годов народ химически слился с интеллигенцией". Последняя фраза повторялась в статьях неоднократно и печаталась курсивом; характерны были хронологические указания, обозначавшие закругленный девятилетний период от первой революции до второй, предназначенной к лету 1914 г.; но еще раньше наши трибуны, газетные и митинговые, приняли обычай разуметь под интеллигенцией только ее революционное меньшинство, безошибочно положившись на детскую доверчивость читателей, которые сразу так и поверят, что "интеллигенция" и "р,еволюционеры" два понятия, совпадающие по своему личному составу, и не дадут себе труда сообразить, что среди их знакомых близких и дальних едва ли десятая или двадцатая часть суть революционеры. В подобных случаях указанная Достоевским стадность русских людей достойна уже не похвалы, а слез и смеха...

Итак, 1917 г. и следующие показали думцам и г. Струве, как наш народ ?химически слился с интеллигенцией", которой он начал бесцеремонно выпускать кишки. Процесс, впрочем, если хотите, пожалуй химический, даже физиологический, и ему подвергались по преимуществу те, которые ждали химического соединения с народом в ниспровержении трона и храмов, т. е. кадеты и студенты; журналы и газеты, предсказывавшие химическое соединение, тоже были упразднены, а интеллигентская оппозиция объявлена буржуями наравне с графами, камергерами, министрами и банкирами; но последние, впрочем, сумели откупиться, и живут себе.

Мне приходилось неоднократно наблюдать и ту степень теперешнего ожесточения против революции, которое залегло в сердца наших недальновидных либералов; особенно откровенны в этом отношении люди молодые, напр. студенты. Большинство их, т. е. именно бывших либералов, а не славянофилов, уже вовсе не желают не только химического слияния, но даже и механического сближения и более склонны повторять надменный стих латинского поэта:

?Odi profanum vulgus et агсео".,

А слияние^го все-таки нужно: это и Ленин уже сознает, судя по его публичным декларациям; ведь с насильно пойманными генералами, посаженными во главу армии, далеко не уйдешь. - Так вернемся же поскорее к нашему учителю Достоевскому и спросим: как в самом деле помочь беде разъединения общества и народа, чтобы дождаться не полицейского, а действительного, не химического (с выпусканием кишок), а душевного, психологического, а следовательно и бытового слияния?

Достоевский, как видит читатель, не только горячо любил народ, но и благоговел пред ним. - Но он также горячо, мучительно любил интеллигенцию, не только в ее благоразумной части, но и в оппозиционной; мы уже привели одно его изречение, оправдывающее внутренние побуждения наших юношей, замышлявших перевороты. Приведем и другие его афоризмы о том же предмете.

Вот что проповедует наш писатель в области самого дорогого для него вопроса - религиозного. Не надо ненавидеть атеистов, ибо среди них есть и добрые (16, 279). Бунтующие против Христа часто бывают в душе Христовы, ибо высшего начала люди не имеют (16, 291).

Разделение интеллигенции с народом Достоевский вовсе не представляет как дело сознательной, злой воли со стороны первой. - У всех болит сердце, говорит он, о разделении общества и народа (20, 299), и только у некоторых петербургских франтов наблюдается остервенелое отвращение к народу (20, 128); а презрение либералов к народу, по его мнению, не более как остаток крепостного права; таким типам никогда не сойтись с народом (21, 497). В частности, Достоевскому очень надоели прописные либералы 60-х годов с их шаблонами по всем вопросам. Либералы 60-х годов устарели, пишет Достоевский, но еще продолжают считать себя передовыми (20, 301). Кстати, скажем от себя, что это писалось в 1876 году, а те старички и доныне ничему не научились и не подновили себя. Мечников, Сеченов, Ковалевский, Боборыкин, Михайловский и им подобные намного пережили Достоевского, а до смерти только и знали, что повторять Писаревские: аз, буки, веди.

Достоевский не щадит в своих обличениях и той части общества, которая сознательно не любит народа своего, и той части, которая, хотя и бессознательно повторяет их глупые фразы, но занимает уже такое положение в обществе, когда бессознательность непростительна; в этом смысле Достоевский отзывается так: наши профессора те же русские мальчики (16, 402), т. е. они, ничего не понимая в жизни, повторяют шаблонные фразы. Самый либерализм подобных болтунов внешний, напускной, а как дошло ; э дела, то наше земство и самоуправление (тоже оторванное от народной жизни) обратились всецело и произвольно в прежнее чиновничество (21, 509). - Современные русские интеллигенты - фельдфебели цивилизации и презирают народ (4, 429), будучи глупо уверены в непогрешимости форм европейской жизни (4, 432), причем еще хвалятся вместо того, чтобы стыдиться, когда говорят: я не понимаю России, я не понимаю религии (19, 155).

Да и немудрено, что этим хвастаются: отсутствие практического знания России в столичных кругах считалось добродетелью для высокого чиновника (11, 4), а если прибавить к этому, что Петербург вообще коверкает характер и что "Россией управляют петербургские характеры" (9, 270), то понятно, что в нашем чиновничестве и обществе и либералы, и консерваторы бывают "ненациональны" (И, 17); эти либералы-космополиты - продукт крепостного права (19, 159). Они были бы несчастны, если бы Россия была счастлива: они ее ненавидят (12, 187); да, русский либерал ненавидит самую Россию и злорадствует ее бедам (11, 20); иное дело либерал в других государствах: там нет такой ненависти к отечеству. Русская сатира, сказал один француз, боится хорошего поступка, отрадного явления в России (21, 25 - таков, прежде всего, Щедрин). Высшая дворянская школа, даже военная (вероятно, разумеются три привилегированные учебные заведения в столице), пишет автор, воспитывала юношество не на русских, а на западных идеях средневековых рыцарей (12, 396). Мудрено ли, что наша родовая интеллигенция чужда народной религии и народному духу" - Но и "интеллигентные разночинцы" не утешали Достоевского: они "образованы, но карьеристы и презирают родителей", (20, 341). Таковы в частности ренегаты церковной школы - семинаристы, покинувшие свое призвание: они особенно ненавидят Бога и религию (18, 132; 13, 71) - вложили порнографию в продававшиеся евангелия. Самолюбие у них бешеное (18, 134); они поэтому никогда не понимают шуток и вечно обижаются (18, 129), но мастера на карьеру (18, 130); Ракитин непременно наживет себе в столице дом и редакцию; в .революционных идеях пропаганды они ограничены (12, 39), но отличаются беспримерным бесстыдством и нахальством (13, 181). Вообще, нигилистами бывают либо только дворяне, либо семинаристы, но и те, и другие ненациональны (11, 17).

Достоевский неоднократно оплакивает современное общественное безразличие к нравственным запросам, современный индифферентизм (20, 40). Могут ли люди такого сорта ценить Россию, когда ее ценность есть по преимуществу ценность религиозная" Мудрено ли поэтому, когда один либеральный герой повестей нашего автора составил реферат о том, что русский народ призван быть только материалом для благоустройства какого-либо другого народа (немцев или евреев; 14, 72). Русским стало так тесно в либеральном обществе шестидесятых годов, что раскаявшийся революционер Шатов выражается о себе так: "За невозможностью быть русским, я стал славянофилом? <13, 319).

Злоба против России и всего русского достигла таких пределов к 70-м годам, что когда один полупомешанный профессор выступил на литературном вечере с самым грубо ругательным памфлетом на Россию, то зала "завыла от восторга": "Могло ли быть для общества что-либо приятнее: бесчестилось, обливалось помоями его отечество"" - восклицает автор. Оратору сделали шумную овацию и вынесли его на руках (13, 203).

Как же вообще Достоевский отзывается о таком обществе? Весьма безотрадно; он говорит: "Современный интеллигент - умственный пролетарий, беспочвенный межеумок? (20, 257).

БОРИС ВЫШЕСЛАВЦЕВ

ЧУВСТВО ГРЕХА

Русская стихия - она чувствуется каждым русским, как непонятная и непередаваемая иностранцам сущность русской души, русского характера, русской судьбы, даже русской природы. Нужно сознаться, что и нам самим она не вполне понятна - "умом Россию не понять" - уму непонятна, хотя близка и знакома и родственна, ибо мы живем в ней и из нее рождены, из этой иррациональной стихии. Теперь уже иностранцы начинают ее чувствовать - ?das Russentum", говорит Шпенглер, и переживает это, как особую стихию, глубоко отличную от западно-европейской культуры.

Шпенглер думает, что нужно ее понять, нужно - даже для запада. Но и нам нужно ее понять, чтобы не погибнуть в ее стихийности, чтобы не потонуть в ее бурях и вихрях... А может быть - будем верить в это - чтобы создать из этого хаоса русской души новый прекрасный космос.

Достоевский верил, что мы создадим нечто великое для всемирной культуры. "Народ-богоносец" - это звучит теперь наивно и претенциозно. Но его вера не наивная вера, она прошла через горнило величайших сомнений. Все произведения Достоевского вовсе не напоминают наивность Руссо, Толстого, с их верою в добрый народ, в сущность человека, которую вы тотчас получите во всей чистоте, лишь только уничтожите власть тиранов или всякую власть вообще: человек уже готов для земного рая - уничтожьте досадное заблуждение власти, и все устроится.

Достоевский обладал, напротив, редкой зоркостью ко злу; чувство первородного греха, "das radikale B6se", живет повсюду в его произведениях... Можно подумать, читая их, что он желал изобразить преступность, нигилизм, тиранство и лакейство русской души; грязь, пьянство, разврат, тьму русской жизни, ее призрачность, ее дикую фантасмагорию... Я вполне понимаю, что один немец, очень культурный и философски образованный, мог сказать мне, что произведения Достоевского внушают ему отвращение к России. Это так и должно быть, ибо в изображении Достоевского мы видим прежде всего хаос стихийных сил и в этом хаосе замечаем прежде всего разгул зла, безумия, болезни душевной. Может ли быть что-нибудь более неприемлемое для представителя германской культуры с ее порядком, с ее здоровьем, с ее чувством долга?

Но Достоевский верит, что из русской хаотической стихии создастся дивный Космос, он, значит, видит в ней не одно только безумие, распад, преступление, но и еще что-то другое - какую-то бесконечную мощь, какие-то таинственные возможности. Ведь в хаосе содержится потенциально все - и добро, и зло, и гармония, и диссонанс, и красота, и безобразие, в нем все титанически нагромождено и дико смешано. Такова и русская душа, полная невероятных противоречий, и она связана с русской природой, с ее могучими контрастами. Разве природа Италии, Франции, Германии знает контрасты огненного лета и ледяной зимы, бога Ярилы и Деда Мороза с его вьюгами, разве там есть эти снежные пустыни и раскаленные степи, где гуляет ветер"А медленное таяние меланхолической весны, а завывание осеннего ветра? О чем ты воешь, ветр ночной" О чем так сетуешь безумно".,. Что значит странный голос твой, То глухо жалобный, то шумно"

Так говорит поэт, познавший связь русской природы и русской души с хаотическим началом в мире; он говорит о той же самой русской стихии, о которой все время думает и пишет Достоевский. Быть может, я лучше сумею показать, какую стихию я здесь разумею, если приведу эти всем известные слова. Представьте себе, что они прямо обращаются к Достоевскому, и они зазвучат для вас совсем по-новому и откроют некоторую таинственную сущность его творчества: Понятным сердцу языком Твердишь о непонятной муке - И роешь и взрываешь в нем Порой неистовые звуки!..

О, страшных песен сих не пой Про древний хаос, про родимый/ Как жадно мир души ночной Внимает повести любимой' Из смертной рвется он груди, Он с беспредельным жаждет слиться!.. О, бурь заснувших не буди - Под ними хаос шевелится!..

Здесь высказано в одном слове и сразу то, что есть в этом хаосе могучего и сильного: это - беспредельность, жажда души слиться с беспредельным; есть беспредельность в русской природе и в русской душе, она не знает ни в чем предела: в этом ее трагизм, порою ее комизм, иногда ее гибель, но всегда своеобразное величие!

Душа Запада закована в пределы, она вся оформлена и потому ограничена. Душа России неоформлена; она безобразна, и потому порою безобразна... Что Достоевский прежде всего усмотрел на западе? Его поразил порядок, дисциплина души, завершенность форм. "Париж - это самый нравственный и самый добродетельный город на всем земном шаре. Что за порядок! Какое благоразумие, какие определенные и прочно установившиеся отношения... так сказать, затишье порядк а... И какая "р,егламентация", не внешняя, конечно, а колоссальная, внутренняя, духовная, из души происшедшая". "А Лондон... исполинская мысль", достижение, победа, торжество: "в этом колоссальном дворце... что-то окончательное совершилось, совершилось и закончилось". "Как! Вы бы ни были независимы, но вам отчего-то становится с т р а ш н о. Уж не это ли, в самом деле, достигнутый идеал"? Но почему же страшно" разве плохо достигнуть идеала? Вот загадка русской души - она как бы любит бесформенность, незавершенность. И если французы самый нравственный народ в силу душевной дисциплины и порядка, то вывод очевиден; самый безнравственный народ - это русские. Достоевский, конечно, этого не думает, но в силу чего" Здесь поставлена основная проблема его творческой мысли: проблема русской стихии.

Во всех произведениях Достоевского изображена эта русская стихия, и в сущности только она одна. Он обладал по отношению к ней редким пророческим ясновидением. И если среди спокойного затишья 80-х и 90-х годов, когда русская стихия дремала и не было даже слышно подземных ударов, если тогда можно было говорить о Достоевском "больной талант" и "г,лубокий психолог преступления", полагая при этом, что он какой-то криминальный писатель, изображающий жизнь ненормальную, исключительную, невероятную, то теперь, когда русская стихия разбушевалась и грозит затопить весь мир, - мы должны сказать о нем, что он был действительно ясновидцем, показавшим нечто самое реальное и самое глубокое в русской действительности, ее скрытые подземные силы, которые должны были прорваться наружу, изумляя все народы, и прежде всего самих русских.

Что же такое эта русская стихия? Достоевский для ее изображения пользуется средствами искусства. Трудно было бы подойти к ней иначе, ибо имеешь дело с элементом иррациональным, невыразимым в понятиях. Его искусство гениально; поразительно, как он извлекает и показывает скрытую правду. Но теперь, когда она уже запечатлена в образах, можно попытаться дать и ее философский и психологический анализ.

Итак, что такое эта стихия? Она есть нечто духовно-душевное, нематериальное, хотя она связана с материальной природой и из нее черпает порою свои настроения. Это стихия души, стихия страстей, море страстей с его бурями. И оно бушует не только в сфере одинокой индивидуальной души, но и в отношениях между индивидуальностями, в сфере социальной, в душе народа. Достоевский все время видит сам и показывает читателю, что душевная стихия таинственна в своей сущности и скрыта в своей глубине, ее нельзя понять из того, что разыгрывается на поверхности; если она выбрасывает порою совершенно неожиданно то лаву, то пепел, то огонь, - то это в силу процессов скрытых, подпочвенных, происходящих под порогом сознания.

В русской душе эта бессознательная и подсознательная стихия играет особенно важную роль - отсюда те удивительные взрывы и вспышки, которые взрываются из души его героев.

Вот Ставрогин, красавец и "барич", человек сверхчеловеческой силы, сумевший снести удар по лицу без всякой христианской кротости князя Мыш-кина, сверхчеловек, в которого влюблялись все женщины и делались его рабынями, а мужчины тоже рабствовали и лакействовали перед ним. Ему Вер-ховенский, который поцеловал у него руку, хотел вручить знамя Стеньки Разина "по необыкновенной способности к преступлению", а Шагов хотел вручить ему знамя "народа-богоносца", знамя православия, и сделать его действительным Иваном-царевичем. И оба были проницательны, умели выбирать людей и искали героя для своих целей: один для целей разрушения, другой для целей созидания. И странно - оба сошлись на Ставрогине. Вот настоящее воплощение мощи русской стихии, которая как бы создана для того, чтобы совершать нечто великое, от которой все ждут, что она совершит нечто великое; ну, и что же" что она совершает" Ничего, - хаос, бессмыслицу, дикое нагромождение добра и зла, которое кончается самоубийством.

Прикусывает губернатору ухо, женится на хромоножке, по словам Ша-това, потому, что "тут позор и бессмыслица доходили до гениальности".,,,, "вызов здравому смыслу был уж слишком прельстителен! Ставрогин и жалкая, скудоумная, нищая хромоножка". Предается разврату, так что "Маркиз де Сад мог бы у него поучиться"; "не знает различия в красоте между какою-нибудь сладострастною зверскою шуткой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнью для человечества...", "в обоих полюсах находит совпадение красоты, одинаковость наслаждения". В конце концов "теряет различие добра и зла".,

Дикая, хаотическая, но бесконечно-мощная стихия. Самообладание его моментами так громадно, что он сносит публичную пощечину от Шато-ва, и затем с царственным, полупрезрительным великодушием предупреждает, после пощечины, Шатова о грозящей ему смертельной опасности.

Ум Ставрогина мощен. Все самое великое и самое страшное, что носилось пред Достоевским, он вкладывает в душу, ему приписывает; ему, и затем еще близкому по идеям и вообще однородному по стихийности - Ивану Карамазову. Над этой мощной стихией первозданного хаоса могли носиться только мощные формирующие идеи, и они были Бог, Христос и православие, с одной стороны ("народ-богоносец..." и "атеист не может быть русским".,..); и полный атеизм, нигилизм, бунт и разрушение ?" с другой стороны ("сравнять высокие горы" и "все сжечь и разрушить..."). Как он сам формулирует в одном месте в разговоре с Ша-товым, отвергая "р,азные пищеварительные философии": "ведь мы с вами знаем, что все это вздор, и что есть только две инициативы: или вера, или жеч ь".,

Ставрогин не выбрал того или другого: формирующие силы оказались бессильными, хаос бушевал по-прежнему, и он погиб в нем; его Я не могло овладеть стихийными силами, бушевавшими в душе и оно погибло; в чем же" в стихии безумия (галлюцинации, самоубийство, явление злого двойника).

Вот русская стихия во всем ее трагизме. Никакого оптимизма, никакого самохвальства! Самые мрачные пророчества! Но сила ее, мощь этого хаоса, то дающего огонь, взлетающий к небу, то падающий на землю пепел, смрад, разрушение и землетрясение, его напряжение - огромно. Ставрогин так говорит о себе сам в письме к Даше, где он вполне откровенен: "Я пробовал везде мою силу. Вы мне советовали это", чтобы узнать себя. "На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она оказывалась беспредельною. На ваших глазах я снес пощечину от вашего брата; я признался в браке публично. Но к чему приложить эту силу - вот чего никогда не видел...", "я все тот же, как и всегда прежде, могу пожелать сделать доброе дело и ощущаю от того удовольствие; рядом желаю и злого и тоже чувствую удовольствие".,

В записных книжках Достоевского мы находим материал к "Бесам", очень ценный. Тут мы прямо встречаем подтверждение нашего понимания "р,усской стихии" и Николая Ставрогина, как ее порождения и воплощения;

"Тип из коренника, бессознательно беспокоимый собственною титаническою своею силою, совершенно непосредственною и не знающею на чем основаться. Такие типы из коренника бывают часто или Стеньки Рази-н ы или Данилы Филипповичи, или доходят до всей хлыстовщины и скопчества. Это необычайная, для них самих тяжелая непосредственная сила, требующая и ищущая на чем устроиться и что взять в руководство, требующая до страдания спо-кою от бурь и не могущая пока не буревать до времени, до успокоения. Он уставляется наконец на Христе" - так верует и так надеется Достоевский - "но вся жизнь - буря и беспорядок. (Масса народа живет непосредственно, тихо и складно, коренником, но чуть покажется в ней движение, т. е. простое жизненное отправление - всегда выставляет эти типы)".,

Дальнейшие слова Достоевского уже прямо характеризуют то, что мы назвали "р,усской стихией":

"Необъятная сила, непосредственная, ищущая спокою, волнующаяся до страдания, и с радостью бросающаяся во время исканий и странствий - в чудовищные уклонения и эксперименты до тех пор, пока не установится на такой сильной идее, которая вполне пропорциональна их непосредственной ж и-вотной силе - идее, которая до того сильна, что может, наконец, организовать эту силу и успокоить ее до елейной тишины".,

Здесь говорится о Николае Ставрогине, но стихия, в нем живущая, присуща в конце концов всем героям Достоевского, как женщинам, так и мужчинам: разве не все они живут в буре и беспорядке" волнуются до страдания" бросаются в искания и странствия, в чудовищные уклонения и эксперименты" Да и не в них одних живет эта таинственная подсознательная животная сила: она действительно и в Стеньке Разине, и в Пугачевых, и в хлыстовстве, и в скопцах. Это древнерусская стихия, яростная стихия бога Ярилы, уходящая во тьму времен. Недаром Грушенька говорит: "неистовая я и яростна я". И все его женщины неистовы и исступленны и готовы резать себя не части и терзать ради оскорбленной гордости, ради любви и ради, воображаемого подвига.

Русская стихия всюду трепещет в произведениях Достоевского, он говорит почти только о ней одной, но большею частью в образах и воплощениях, как художник; редко он определяет ее прямо и непосредственно, как философ. Мы привели одно место поразительной яркости и точности, определение, сделанное для себя и не напечатанное в романе. Но есть и другое место, совершенно ему соответствующее и вошедшее в роман "Идиот". Вот что говорит там князь Мышкин:

"И не нас одних, а всю Европу дивит, в таких случаях, русская страстность наша; у нас коль в католичество перейдет, то уж непременно иезуитом станет, да еще из самых подземных; коль атеистом станет, то непременно начнет требовать искоренения веры в Бога насилием, то есть стало быть и мечом! Отчего это, отчего разом такое месту плени е??

"И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль".,

"Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в хлыстовщину даже пускались... Да и чем, впрочем, в таком случае хлыстовщина хуже, чем нигилизм, иезуитизм, атеизм? Даже может и поглубже еще!?

"Есть в нас какое-то Колумбово искание "Нового света!?

Здесь удивительное раскрытие русского национального характера, загадочного и странного; и оно дается через проникновение в сущность русской душевной стихии, обладающей поразительной степенью напряжения. И это та же самая стихия, глухо кипящая под порогом сознания, те же подпочвенные вулканические силы, которые в одних индивидуальностях взлетают гордым пламенем к небу, в других текут неудержимым потоком горячей лавы, ползущей по земле, в третьих - твердеют серой корою, делающей душу как бы телесною. Все три типа людей - пневматики, психики, ги-лики, т, е. люди духа, люди души и люди тела - сформированы у Достоевского из одной и той же стихии, - точнее, не сформированы, а пытаются ее формировать.

Характеры люциферианского и прометеевского типа, как Ставрогин, Иван Карамазов, Раскольников и даже Кириллов, по иному переживают русскую стихию, чем, например, Рогожин или Дмитрий Карамазове. Их пламенеющий дух все время ищет неба, их замыслы титаничны, но есть раздвоение, есть "д,ух отрицанья, дух сомненья" н потому падение назад, в стихию безумия. Это люди духа, русские философы, но как они непохожи на западно-европейских критиков и скептиков! Русская стихия, над которою витает их дух, делает их вулканическими, трагическими; ненахождение все-космического центра делает их не насмешливыми, а безумными.

Иначе живут в родной стихии такие, как Рогожин и Дмитрий Карамазов. Их Я фатально пленено страстями души, оно захвачено потоком горячей лавы, но эта лава течет из тех же странных, скифских, азиатских вулканов, и в ней восточный фатализм, какая-то древняя мудрость земли: Все, асе, что гибелью грозит. Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья - Бессмертья, может быть, залог/

В любви они сознают гибель, любовь для них фатальна, женщины, которых они любят, для них "инфернальны". Дмитрий называл Грушеньку "инфернальной" женщиной, но и Настасья Филипповна инфернальна для Рогожина, она не сияет для него небесным светом, он не видит ее вечного, божественно-прекрасного прообраза, который открыт князю, а потому его любовь скорее похожа не на умиление, не на жалость, а на ненависть, и она приводит его к убийству, приводит его в infernum. Подобно Ромео, он влюбляется в нее с первого взгляда, бесповоротно и навсегда. И страсть его, по силе напряжения, не уступает юному итальянскому любовнику, но это другая стихия: там солнце любви, стремительный ритм действий, красивый жест, пластика, форма; здесь пьяный угар, мрак душевный, темным хаос бессознательных и нецелесообразных действий. Как и Ромео, он является на бал со свитою друзей; но какая безобразная и нелепая полупьяная сайта! и зачем он привез ее? И какая бессмыслица: торгует за деньги женщину, за которую трижды готов умереть! Однажды даже избивает ее до синяков - свою "королеву?! Нам скажут, что Ромео был рыцарь и дворянин; но Митя Карамазов тоже был дворянин и офицер, однако во многом он действует, как Рогожин - в нем та же стихия и он так же бессилен ее преодолеть.

В Рогожине громадная подсознательная мощь страстей, унаследованная от предков; там она проявлялась иначе: в мрачном самовластьи, в тихом скрытном накоплении денег; "у нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить", говорит Рогожин, - "одна расправа, убьет!? Этот родитель "г,оворил, что по старой вере правильнее. .Скопцов тоже уважал очень".,

Есть поразительное прозрение в эту таинственную рогожинскую природу в следующих словах князя:

"А мне на мысль пришло, что если бы не было с тобой этой напасти, не приключилась бы эта любовь, так ты, пожалуй, точь-в-точь, как твой отец бы стал, да и в весьма скором времени. Засел бы молча один в этом доме с женою, послушною и бессловесною, с редким и строгим словом, ни одному человеку не веря, да и не нуждаясь в этом совсем и только деньги молча и сумрачно наживая. Да много-много, что старые бы книги когда похвалил да двуперстным сложением заинтересовался, да и то разве к старости..."

Здесь, в рогожинском доме, живет особый модус русской стихии. Как не узнать, не почувствовать, что это все та же она - ив скопцах, и в древних самосжигателях, и в сжигающих страстях Парфена!

А вот еще один странный и дикий модус той же субстанции:

"Два крестьянина, и в летах, и не пьяные, и знавшие уже давно друг друга, приятели, напились чаю и хотели вместе в одной каморке ложиться спать. Но один у другого подглядел, в последние два дня, часы серебряные на бисерном желтом снурке, которых, видно, не знал у него прежде. Этот человек был не вор, даже был честный, и, по крестьянскому быту, совсем небедный. Но ему до того понравились эти часы и до того соблазнили его, что он наконец не выдержал: взял нож и, когда приятель отвернулся, подошел к нему осторожно сзади, наметился, возвел глаза к небу, перекрестился и, проговорив про себя с горькою молитвой: Господи, прости ради Христа! - зарезал приятеля с одного раза, как барана, и вынул у него часы".,

Внезапно вспыхнувшее желание достигает такой стихийной силы, что опрокидывает все препятствия. Это бывает у детей, у дикарей... изумительно здесь это ясное сознание греха, это чувство присутствия Бога. Бог не потерян, но Я потеряно, человек "не в себе", самообладание потеряно; нет центра воли, а образовался какой-то неожиданный преступный центр и к, вокруг которого завертелись все страсти и все силы; это как бы бесовский центрик: "бес попутал", говорит в таких случаях народ. Трудно после этого обвинить Достоевского в идеализации русского народа. И сколько, сколько еще раз желание украсть часы будет внезапно и стихийно определять поступки русского человека!

А этот потрясающий случай с рас-стреливанием причастия, рассказанный Достоевским, это странное состязание парней в русской деревне: "кто кого дерзостнее сделает"? Быть может, это дикое патологическое исключение, которое в счет не идет" О нет, совсем не так думает Достоевский. Этот факт и эти типы, по его мнению, - "в высшей степени изображают нам весь русский народ в его целом. Это, прежде всего, забвение всякой мерки во всем (и, заметьте, всегда почти временное и преходящее, являющееся как бы каким-то наваждением). Это - потребность хватить через край, потребность в замирающем ощущении, дойдя до крайности, свеситься в нее на половину, заглянуть в самую бездну и - в частных случаях, но весьма нередких - броситься в нее, как ошалелому, вниз головой".,

Не ту же ли стихию изображает Пушкин"Но только, как поэт и как сын иного века, он изображает ее в красоте, в романтической дымке: Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю...

Достоевский скептичнее, сатиричнее; он не романтизирует русскую стихию, он говорит ту же правду о ней, но говорит горше Пушкина. Его Рогожин и Митя Карамазов менее красивы, чем Алеко, но это братья по крови и духу...

Но замечательно: несмотря на этот самый крайний скепсис, несмотря на самую горькую правду о русском человеке, несмотря на самое неумолимое исповедание его грехов, Достоевский никогда не теряет веру в Россию и русский народ. В той же самой русской стихии, в ее могучем напряжении он черпает свою уверенность: в стихийности есть аффект, жажда бытия, которая не может остановиться на разрушении. Как это ни странно, в самом разрушении есть бессознательный аффект бытия, жажда какой-то полноты, невоплощенной в этой остановившейся и затвердевшей жизни. Встретившись с чистым небытием, аффект бытия поворачивает назад, он не хочет конца, он хочет бесконечности. Так, думается мне, можно объяснить веру Достоевского, вложенную а его дальнейшие слова:

"Но зато с такою же силою, с такою же стремительностью, с такою же жаждою самосохранения и покаяния русский человек, равно как и весь народ, и спасет себя сам, и обыкновенно, когда дойдет до последней черты, т. е. когда уже идти больше некуда". Причем Достоевский убежден, что "обратный толчок, толчок восстановления и самоспасения, всегда бывает серьезнее прежнего порыва - порыва отрицания и само* разрушения..." и что "в восстановление свое русский человек уходит с самым огромным и серьезным усилием, а на отрицательное прежнее движение свое смотрит с презрением к самому себе".,

Залогом этой веры является наличность русской стихии, ее напряжение. Пока есть аффект бытия, будет порыв самосохранения, если он иссякнет, если стихия охладеет - тогда ничего не поможет, никакая дисциплина, никакая цивилизация.

Есть и еще одна, совсем особая, категория характеров Достоевского, тоже являющихся воплощением русской стихии, но только особенно редким и ценным. Это князь Мышкин, Алеша Карамазов и Зосима. Если правда, что хаос есть смесь добра и зла, нагромождение всех потенций, то в хаосе русской жизни, среди безумств и преступлений, должен когда-нибудь сверкнуть и луч небесный, в волнах этой темной стихии должен отразиться и лик Божества. И вот эти три лица являются такими вестниками из иного мира; в них есть нечто ангельское, и оно роднит их с люциферианскими характерами - недаром Иван так любил беседовать с Алешей о предельных вопросах бытия - роднит в одном: они тоже люди духа, высокого предельно-ищущего духа, а не души и не тела; они тоже пневматики. Но только им чужд "д,ух отрицанья и сомненья", они нечто нашли и увидели и хотят показать людям.

Вся жизнь князя Мышкина сплошной хаос и беспорядок, он неловок в движениях, светски неприличен, неудержим в слове, в выражении внезапных чувств, неистов в своих объятиях, протянутых навстречу людям. Это вполне русская стихия, но только в добром аспекте. Он в силах снести удар по лицу с кротким величием христианина, и здесь даже нет могучего желания самопреодоления, как у Сгаарогина, здесь все счастливый дар, все благодать. И все его мысли, часто гениальные, - всегда внезапное наитие, прозрение. Он говорит как Пифия, в "божественном умоисступлении", и говорит часто пророчески. Все лучшие пророческие свои идеи Достоевский вкладывает в его уста. Все он знает и понимает; он знает русскую стихию, знает ее разрушительный уклон, знает страшную предстоящую опасность:

"Извините меня, надо уметь предчувствовать... Нам нужен отпор и скорей, скорей! Надо, чтобы воссиял в отпор западу наш Христос!?

А петербургский ?хладный свет" сановников и бюрократов говорит этому одержимому, этому бестактному молодому человеку: успокойтесь, успокойтесь, не волнуйтесь так, все это преувеличено; какой отпор, какое предчувствие? Католицизм, социализм, атеизм - все это интересно конечно, но вовсе не так для нас важно. "Хладный сеет" давно потерял всякую связь с русской стихией, она в нем давно остыла и окаменела, он даже не подозревает, что она существует. Но князь живет в ней, кипит в ней, и это то, что в нем шокирует.

Есть, однако, и в ангельском аспекте русской стихии нечто странное, индивидуально-русское, чудное: это юродивость, какое-то отсутствие таланта формы, умения формировать, отсутствие пластики, жеста. Русское добро часто принимает этот неуклюжий вид. Вспомним Пьера Безухова у Толстого, даже и Левина. Но поразительно об этом говорит сам князь Мышкин: "Я всегда боюсь моим смешным видом скомпрометировать мысль и главную идею. Я не имею жеста. Я имею жест всегда противоположный, а это вызывает смех и унижает идею. Чувства меры тоже нет, а это главное; это даже самое главное".,.. Какая здесь глубокая противоположность латинской расе!

Если эта юродивость порою смешит и сердит князя, то все же сияние подлинной любви притягивает к нему сердца женщин и мужчин. В нем русский аффект бытия становится аффектом любви, но не ревнивой и корыст ной, а всеобъемлющей и мистической. Он любит Настасью Филипповну ?ж а-л о с т ь ю, а не любовью? (и это тоже глубоко народная форма любви); он любит, наконец, двух женщин - ее и Аглаю, и никто этого не понимает; а все дело в том, что он их любит святой, мистической, христианской любовью: "конечно люблю ту и другую", отвечает он, не задумываясь, на прямой вопрос. Есть в нем и моменты прикосновения к мировой гармонии, как бы созерцание рая:

"Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божью зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят".,..

Но вот что трагично - именно в этот момент восторга, и после этих самых слов, князь падает в припадке падучей. Мы ведь и забыли, что он все же "идиот", он вышел из стихии безумия и снова упадает в стихию безумия. Какой страшный символ] Неужели Россия всегда одержима и в добре и в зле? Неужели нам даны лишь мгновения болезненного экстаза, лишь в священной болезни можем мы созерцать иные миры" Мы в небе скоро устаем, И не дано ничтожной пыли Дышать божественным огнем... Поэт, по-видимому, думает, что для нас неизбежны такие падения: Вновь упадаем не к покою, Но в утомительные сны...

Значит - в стихию безумия, она всегда сторожит нас, и освободиться от нее, овладеть ею можно лишь освободившись от всякой одержимости, найдя свое Я, овладев собою.

Как бы с целью показать, что это возможно, Достоевский ставит перед нами образы Алеши Карамазова и Зосимы. В них осуществлено то, о чем он мечтал: русская непосредственная сила наконец "организована" и "успокоена до елейной тишины". Но русской жизни они все же не организуют пока, до поры до времени. Быть может, этот старец и этот послушник - образы далекого прошлого, а может быть, им предстоит далекое будущее. Алеша проходит как-то безмолвно, хотя любовно, через ад и чистилище земного круговорота; он весь, устремлен в какую-то бесконечную даль - быть может, в будущее своего народа, быть может, в иные миры, из которых он пришел. Достоевский делает их живыми и дает почувствовать их силу, но все же райские видения, как и у Данте, оказываются более бледными, чем пластические, осязаемые образы ада.

Но не только живет эта могучая древняя стихия в сильных героях Достоевского - в Ставрогине, в Иване Карамазове, в Мите, в князе Мышкине, в Настасье Филипповне и Грушеньке; ее можно почувствовать и узнать и в самых презренных и мелких людях - а Федоре Павловиче, в Смердякове, в Фоме Опискине, во всех этих генералах, приживалах и приживалках... она живет в пьяном разврате, в кутеже, в слезах, в словесном блуде, в угнетении, в лакействе - везде какое-то своеобразное радение и верчение, везде хаос подсознательных душевных сил, везде отсутствие настоящего Я и самообладания. Не люди действуют, а страсти и животные поползновения владеют ими, бесы действуют, крупные и мелкие; а внезапно отразится лик Божества в этом кипящем хаосе, в этом море... отразится и потухнет.

Русская стихия роднит у Достоевского всех, великих и малых, в одном удивительном признаке: в необыкновенном напряжении аффекта бытия, в стремлении как можно полнее воплотить себя, занять универсальное место в мироздании. Самые мелкие и пошлые "бесы" больше всего боятся быть нереальными, незаметными, они изо всех сил стараются доказать свою реальность и жаждут воплощения. Черт Ивана Карамазова хочет воплотиться в семипудовую купчиху - надежная и заметная реальность! Русский человек, говорит Достоевский, изо всех сил спешит заявить себя - "заявить себя в хорошем или в поганом". Если он находится в состоянии падения, то он будет играть роль шута, как Федор Павлович или генерал Иволгин с его героическим враньем, но только бы не пройти незамеченным, только бы поразить воображение, произвести эффект, в крайнем случае - замешательство или скандал. Достоевский часто изображает необъятное, непропорциональное ничему и несообразное ни с чем самолюбие русского человека: чем ничтожнее его Я, тем более оно себя раздувает; эти пузыри земли хотят раздуться до пределов мироздания, и чем более знают свою пустоту, тем более озлоблены, отравлены завистью. Известна поразительная, стихийная обидчивость русских людей, и особенно русских мальчиков. Они должны быть недотрогами, ибо мыльный пузырь может лопнуть при каждом прикосновении. Самая яркая индивидуальность этого рода - Фома Опискин:

и Фом а Фомич есть олицетворение самолюбия самого безграничного, но вместе с тем, самолюбия особенного, именно: случающегося при самом полном ничтожестве, и, как обыкновенно бывает в таком случае, самолюбия оскорбленного, подавленного тяжкими прежними неудачами, загноившегося давно-давно, и с тех пор выдавливающего из себя зависть и яд при каждой встрече, при каждой чужой удаче".,

В нем воплощена русская стихия, одержимая бесом деспотизма, "похотью господства? (выражение Августина). Она странным образом зарождается в состоянии угнетения. Здесь какая-то удивительная диалектика страстей: "Наверстал-таки он свое прошедшее! Низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетет. Фому угнетали - и он тотчас же ощутил потребность сам угнетать; над ним ломались ? и он сам стал над другими ломаться". Здесь Достоевским поставлена еще другая проблема: трагедия села Степанчикова есть трагедия власти и подчинения. Как властвует Фома, при помощи какого гипноза он подчиняет себе людей умных, более добрых, чем он"Это странная загадка. "Люди, - говорит Достоевский, - считали все это за чудо, за наваждение, крестились и отплевывались".,

Похоть господства, как одно из проявлений русской стихии, изображена была затем Чеховым в образе унтера Пришибеева.

Достоевский ненавидит, конечно, сам своего Фому Опискина, но все-таки он видит в его душе некоторый трагизм и как бы некоторое извращение когда-то существовавшего человеческого достоинства. Падение есть во всех подобных типах, но пасть может лишь тот, кто когда-то стоял, кто хоть мгновение был на высоте.

"Кто знает, может быть, это безобразное вырастающее самолюбие есть только ложное, первоначально извращенное чувство собственного достоинства, оскорбленного в первый раз еще, может быть, в детстве - гнетом, бедностью, грязью, оплеванного, может быть, еще в лице родителей будущего скитальца, на его же глазах"?

И в этих ничтожествах повторяется вечная трагедия и комедия потенциально-бесконечной души человека, "бесконечного в возможности", по выражению В. Соловьева, и "ничтожного в действительности". Русская стихия воплощает ее по-своему в странных изломах и наваждениях.

До сих пор мы рассматривали русскую стихию у Достоевского, так сказать, статически - в ее сущности, в ее особенностях и модификациях, в ее носителях и воплощениях. Но ее необходимо рассматривать динамически - в движении, в развертывании событий, в смене страстей; только здесь она раскрывается вполне, ибо она неустойчива и динамична по существу.

В романах Достоевского всегда происходит нагромождение событий, которые завершаются сценами высшего напряжения. Они странны, хаотичны, иррациональны, стихийны. Герои действуют наперекор рассудку, не отдавая себе отчета, потеряв власть над событиями; подпочвенные течения в душе влекут к поступкам. В конце концов действуют не сами люди, а неведомые им скрытые стихийные силы.

Не сами - это чрезвычайно важно: они одержимы какими-то неистовыми силами, иногда им самим непонятными, одержимы бесами крупными и мелкими. Часто это бес уязвленной гордости, необъятного самолюбия, бес господства и раболепия, бес предательства и бес разрушения святынь и надругательства... Но это не сам человек: его самость как будто куда-то ушла.

"Разве вы такая, какою теперь представлялись" Да может ли это быть!?

Это говорит князь Настасье Филипповне, после знаменитой сцены у Ивол-гиных. Конечно, это не она сама, не сама сущность ее души говорила эти слова цинического самоунижения, направленного к унижению других:

"Я ведь и в самом деле не такая, он угадал", - прошептала она.

И мгновенно вся одержимость исчезла, демон гордости удалился.

Вспомните эту знаменитую сцену, когда Ганя ударяет князя по лицу, или другую, когда Настасья Филипповна бросает деньги в камин. Есть что-то общее во всех этих сценах Достоевского, где совершается какое-то чудовищное нагромождение событий, накопление страстей невероятного давления, какой-то бесовский шабаш всеобщей одержимости, поистине сумасшедший дом. Здесь Достоевский становится драматургом и великим драматургом, и здесь-то он и раскрывает динамику русской стихии. Как непохоже это стихийное движение на развитие западноевропейской драмы!

Совсем другой ритм событий; быть может, даже полная аритмичность. Здесь герои теряют себя и несутся в какую-то бездну... Здесь есть русское "Эхма!" или "пропадай моя телега".,.. Вихрь, кружение, метель, бесы: Сбились мы. Что делать нам/ В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам...

Никто не идет прямо к своей цели, каждый действует и говорит себе во вред... разгулялись духи стихийных сил, ,и никто не может их заклясть. Иногда они мощны и страшны, иногда мелки, смешны и подлы - эти духи... Иногда их хоровод становится широким, почти всеохватывающим: вспомните бал у губернатора в "Бесах" - стихия разрушения, дерзновения вырастает из хулиганства и грозит разлиться до пределов страны. Все здесь непохоже на западно-европейскую трагедию: там действующие лица действуют по целям, частью добрым, частью преступным, сталкиваются, борются... Здесь - бесцельный вихрь, никто не действует, никто не строит жизни, последовательны и сильны только разрушители, как Верховенский, здесь много личин и мало лиц, мало кто нашел свое лицо, даже свою главную страсть. Все движется, все переливается, все неопределенно и беспредельно.

Стихия страстей есть, конечно, во всякой душе и во всяком народе. Нет истории, нет трагедии без страстей. Но западно-европейская трагедия дает картину формирования страстей центром самосознания, а Достоевский показывает странную картину бесформенности страстной стихии, над которой беспомощно и удивленно стоит в ы с-ш е е Я, постоянно бросающее свою душу на произвол низших сил, на произвол стихийных вихрей, где образуются центры вращений, затягивающих душу в круговорот, эфемерные формирующие центры всяких одержи-мостей, мешающих истинному самообладанию. А где же высшее Я" Может быть, его и нет совсем у русского человека? О нет, напротив, оно очень гордое и высокое; только оно не может никак найти какой-то точки опоры, без которой нельзя творить. И творить как-то не хочет русский человек, и дух его пока "носится над бездной". Все он думает, выбирает, не решается; все готовится к какому-то великому подвигу, для которого нужно сначала решить предельные вопросы. А запад строит ежедневную, насущную жизнь и без решения этих вопросов.

"Э! К чему предрешать, - вскричал Шатов, - на тысячу лет вперед!.. Будем жить в современности, делая лишь насущное дело, не сомневаясь, что Бог поможет впоследствии.

? Попробуйте ужиться! - засмеялся князь (Ставрогин), и вышел". (Материалы к "Бесам?).

Да, неуживчив русский человек, не может ужиться ни с другими, ни с самим собою: все ему жизнь не по плечу - мелка, пошла, ничтожна. Взыскует он какого-то града. В этой уродливости есть великая правда: он ищет непременно отношения к вселенскому центру, откуда должны идти формирующие силы, к нему должен тяготеть формирующий центр микрокосма, центр самосознания. Пока центр великий не найден, нет и центра малого, жизнь остается эксцентричной, хаотичной, антиномичной, раздвоенной; а при могучем напряжении русской стихии это приводит к безумию, к раздвоению личности, к злому двойнику, как у Ивана Карамазова и Став-рогина.

Где творческие индивидуальности у Достоевского" творится ли космос из русского хаоса" или ничего не реализуется из этого моря возможностей" Ставрогин и Иван Карамазов ничего не творят, хотя могли бы - и по мощи душевной стихии и по силе ума, но они не решили, с кем идти: "с Тобою, или с ним". То же самое можно сказать и о Раскольникове, и о Кириллове - все это ?чудовищные эксперименты", имеющие целью решить предельные вопросы, без которых ничего делать и не стоит. Дмитрий Карамазов и Рогожин не строят жизни, ибо их дух всецело и фатально погружен в стихию страстей, и даже еще не поднимался над этой бездной, не витал над ней, ища формирующего центра. Женщины Достоевского не делают жизнь, потому что они рождают жизнь, они носительницы стихийного начала души по преимуществу, они могут показать из этого темного лона "лик Мадонны", но могут и погрузить мужскую душу в "неистовую и яростную" хлыстовскую стихию. Семена Логоса должны упасть в души женщин, а Логос есть мужское начало; если бесплодны в творчестве мужчины, то бесплодны и женщины, и гибнут бесплодно.

Наконец, не строят никакой жизни и положительные типы: князь Мышкин и Алеша Карамазов; это пожалуй особенно странно - ведь они несомненно наш вселенский центр и находятся в сфере его притяжения, в них есть подлинная святость, божественная любовь, самообладание. Ведь лишь только Алеша уверовал, что есть Бог и бессмертие, как тотчас и решил: "буду жить для Бога и бессмертия", и решил уже бесповоротно и без колебаний. И все же они оба только странники - мч-ру, юродивые, монахи, ангелы Божий, восхищающие и привлекающие сердца, но не творящие жизни. Жизнь течет мимо них, течет по своим законам. Они не делают этой жизни так же, как не делают ее старцы настоящего монастыря, как не делает ее Зосима. Достоевский знал, что это великие светильники жизни, маяки, - но не корабельщики, не лоцманы.

Не делает жизни, конечно, и бессмертный тип русского либерала, Степан Верховенский: Воплощенной укоризною Ты стоишь перед отчизною, Либерал-идеалист...

Фигура совершенно пророческая для всего развития русского либерализма: из "идеи" вытекает только "укоризна" и единственное реальное дело всей жизни - это уход, предсмертный протестующий уход Степана Трофимовича! Впрочем, в нем русская стихия поослабла и поостыла: ведь он не холоден и не горяч, он тепл... Как он поразился, прочтя впервые, в конце жизни, эти слова! Тут уже ничего стихийного и мало осталось русского, разве только русское неделание.

Но есть одна личность у Достоевского, которую, хотя нельзя назвать творческою, ибо она занимается делом противоположным, однако следует .признать необыкновенно деятельной, активной, настойчивой и последовательной - это Петр Верховенский, крайний антипод и противник своего отца (как символично: отца!). Он лучше знал и понимал русскую стихию, чем "либерал-идеалист" и даже сам имел в себе нечто стихийное, хотя конечно в отрицательном полюсе. Это тоже личность пророческая, и в нем раскрывается великое ясновидение Достоевского. Без этой личности нельзя понять русскую стихию и ее будущее. Вот его программа:

"Я делаю дело, потому что надо делать. С этого (с разрушения, естественно) всякое дело должно ' начинаться; я это знаю, а потому и начинаю... а прочее асе болтовня и время берет. Все эти реформы, и поправки, и улучшения - вздор". "Нужно все разрушить, чтоб поставить новое здание, а подпирать подпорками старое здание - одно безобразие". Он "ужасно иногда невежествен"и "совершенно спокоен в своем невежестве". И народа он, собственно, не желает узнавать и изучать: "Мне, собственно, до народа и до знания его нет никакого дела. Я знаю, что смуту теперь можно сделать в народе и все тут". Ему отвечают, что и смуту он не сделает, не зная народа "Это вздор, - отвечает он, - дайте мне четверть часа только поговорить без цензуры с народом, и он тотчас за мною пойдет". Когда его уверяют, что народ гораздо крепче сидит, он говорит: "Ну, вот вздор", и показывает факты - разбои, поджоги, фон-Зон

Эта показательная характеристика Верховенского-сына мало известна, ибо она извлечена не из романа, а из записных книжек Достоевского. В ней концентрирована вся сущность этой личности. Верховенский угадал одну сторону русской стихии, и сам есть ее воплощение

Но кто же ь конце концов делает русскую жизнь, ежедневную, насущную? Кем держится государство и строится общество" Романы Достоевского дают нам один ответ - ясный и неумолимый: ее делают те, кто занят не совершен- ем дел. а устраиванием "д,ели-I jck". Губер на тор-немец, который клеит картонные домики, аристократическая бюрократия, занятая борьбою честолюбий, сплетнями, пенсиями, любовницами, выгодными браками, залогами имений... и наконец - Федор Павлович, Фердыщенки, Лебедевы, Ивол-гины. . все эти мелкие бесы, которые в баню любят ходить и стараются воплотиться в семипудовую купчиху. Вот кто строители жизни - это гилики, люди тела, те самые, души которых и за гробом заняты той же гнилью, как это изображено в страшном рассказе "Бобок?

Значит она, эта жизнь, творится не прометеевски, огонь не похищается с неба, она творится без духовного начала, люди духа бездействуют" Удивительно ли, что лава охлаждается, лопается и рассыпается в прах"

Но, может быть, жизнь эта опирается на народную массу, которая живет "тихо-складно, коренником?? О нет, фундамент непрочен: там разбои, грабежи, украденные часы, хулиганство и богохульство. Верховенский прав: если масса начнет что-то делать, она прежде всего начнет разрушать.

Безгранично презрение Верховен ского-сына к русской жизни и русской интеллигенции. Все, по его мнению, одна болтовня и провождение времени, особенно он презирает либеральную болтовню. Он совершенно циничен, ибо ничто вокруг не кажется ему заслуживающим уважения. Но он уважает русскую стихию в модусе разрушения Он целует руку Ставрогина, ибо видит в нем огромную разрушительную силу Мэоническое должно быть погружено в небытие. Таков философский смысл этого духа. Он дух отрицания в квадрате: negafio negafionis- Неумолимая диалектика истории осуществляет в нем отрицание тезиса и переход к какому-то, ему самому неведомому, антитезису. Он страшен, этот жрец небытия в своем двойном отрицании; он не различает добра и зла, он интриган, - но все же есть нечто в нем, заставляющее задуматься, есть великая историческая проблема, почти чудо. Его нельзя уничтожить никакою логикой и никакою этикой, ибо он выражает русскую стихию в ее историческом модусе, в ее судьбе.

А что, если правда мэонична русская жизнь, та жизнь, которую изображают Гоголь, Лев Толстой, Чехов, а главное, и больше всего - сам Достоевский"

Жизнь Хлестакова, Чичикова, мертвых душ - разве это подлинная жизнь" разве дух веет здесь" - А тоскливые тени Чехова, мечтающие о том, что будет через 100, 200 лет, разве это не эфемерное бытие, царство теней" Толстой с своим могучим аффектом бытия уж, кажется, творит наиреальнейшие образы, но весь он, вся его душа - в сознании неподлинности этой жизни. Что-то здесь не так, в этой дворянской культуре, даже все не так; нужно уйти от нее, прикоснуться к природной стихии, уйти в землю, ниспасть, и затем начать совсем иной путь восхождения. Но сам Достоевский всех определеннее высказывается: в его изображении русская жизнь есть сплошное бесовское наваждение, сплошная одержимость, фантасмагория, призрачные туманы Петербурга, "утомительные сны".,.. Если русская стихия жива, если она действительно есть аффект бытия, то она прежде всего должна желать разорвать эту дымовую завесу, рассеять эти удушливые газы, уничтожить все формы, все перегородки, разбить все оковы, все переплавить, все погрузить в хаос, и затем начать строить новый космос. Иначе говоря, русская стихия должна вступить в фазис революционный. Дворянски-интеллигентская аристократическая культура завершила цикл развития и пришла к распаду, к "семейке? Карамазовых. Самый умный и сильный из этого мира, Ставрогин говорит так: "Я прежде судил нигилизм и был врагом его ожесточенным, а теперь вижу, что и всех виноватее и всех хуже мы, баре, оторванные от почвы, и потому мы, мы прежде всех переродиться должны; мы" главная гниль, на нас главное проклятие и из нас все произошло".,

Но, может быть, это неправда, может быть, это клевета, может быть прекрасна, уютна и богата была русская жизнь" Как многим и сколько еще раз будет приходить эта мысль! Если так, то значит неправа вся русская литература, начиная с Пушкина, ибо это она осудила и похоронила старую Россию; если так, то не имел Пушкин права сказать высшему свету:

В разврате каменейте смело!

И народной массе: Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары свободы" Их должно резать или стричь.

Но нет, в словах этих правда, и еще надолго в русской истории они сохранят свою правду.

Наконец, оставим всю русскую литературу и вспомним наше самочувствие, основной мотив всей нашей жизни: разве это не было сплошным сознанием какой-то неправды, постоянной жаждой переродиться, постоянным стремлением что-то изменить, начать новую жизнь, которая всегда не удавалась".,.

Нет, кто хочет творить жизнь, никогда не должен оглядываться назад, иначе он разделит судьбу жены Лота.

Теперь ясно, почему у Достоевского нет творческих личностей, почему творческое, прометеевское начало, петровское начало исчезло из русской стихии. А ведь Петр был классическим ее воплощением когда-то - "он весь, как Божия гроза!" - Петровская Россия достигла возможного совершенства, окаменела, и одряхлела. Русская стихия вступает в фазис великих переворотов, разрушений и землетрясений. И Достоевский, как пророк, видит судьбу России.

Ясно также, почему носители божественного, гармонического начала не деятельны. Здесь великая проблема: Зосима в затворе, его брат умирает молодым, Алеша в молчании, князь - в падучей. Это так оттого, что время еще не пришло для них, они лишь семена далекого будущего, семена Логоса, но они должны попасть в родную землю, которую еще всю предстоит поднять, перепахать и разрыхлить; иначе, на этом камне, на этой коре они погибают бесплодно: их любят, ими восхищаются, над ними смеются, на них смотрят, как на иконы, но никто не берет их всерьез. "Не оживет, аще не умрет".,.. вот пророчество Достоевского. Россия должна пойти "путем зерна? :

Затем, что мудрость нам единая дана: Всему живущему идти путем зерна.

Так говорит современный поэт, угадывая пророчество Достоевского.

И вот еще другое прозрение этого духовидца: беснование русской стихии должно дойти до предела, до полного выявления из ее недр и полного выделения всего самого низкого - бесы должны войти в стадо свиней и свергнуться в бездну.

Видит ли Достоевский ясно грядущую судьбу русской стихии" тот уклон, который ей предстоит" Не вполне. Как все духовидцы, он видит отчасти, "как бы в зерцале, как бы в гадании" и выражает свое видение в символах. С другой стороны, быть может, он видит многое, чего еще мы не видим, и мы не знаем, исполнятся ли все его пророчества. Он не думал, что Петру Верховенскому принадлежит такая грандиозная роль. Он делает ему уничтожающие возражения. Но, с другой стороны он знает, что его невежество побеждает странным образом всякую логику. И он допускает возможность и такого пути. В своих эпиграфах он даже предначер-тывает именно этот путь зерна.

Все великие русские писатели знали, переживали, воплощали и любили русскую стихию. По отношению к Пушкину это отлично показал Гершензон. В нем он угадал русскую стихию и через ее переживания нашел истинный подход к пониманию русской литературы. Его мысль глубоко родственна моему пониманию Достоевского и сущности русской души...

Мне кажется только, что в обожании беззаконной стихии ни у Пушкина, ни, тем более конечно, у Толстого и Достоевского - нет никакого имморализма. Достоевский в своей знаменитой речи понял Пушкина, как глубочайшего моралиста, и он, пожалуй, прав. Стихия может быть и беззаконной и преступной и вдохновенно героической, и в ней все смешано, но дух великого поэта, витающий над нею и творящий из нее образы, никогда не смешивает добра и зла, прекрасно различает их, хотя равно прекрасно изображает и добро, и зло, и их стихийное смешение. В этом особенность русской души, в этом отличие Достоевского от Ницше. Западный дух, если влюбится в стихийность, непременно станет "по ту сторону добра и эла". Так было со времен Цезаря Борджиа и Бенвенуто Челлини.

Как удивительно Пугачев приковывал внимание Пушкина. Это потому, что в нем с большой яркостью воплощена русская стихия. Ее можно было бы проследить во всей русской истории. Иван Грозный, самозванцы, Петр, Пугачев, Стенька Разин и, наконец, Распутин - все это русская стихия в странном многообразии своих модусов.

И вот есть для России, для русского народа две опасности: погибнуть от напряжения стихии и от иссякновения и охлаждения стихии. Море может поглотить в своих бурях, но может и иссохнуть в полном затишье. Нужно формировать русскую стихию, но так, чтобы форма не убила живой материи, не иссушила материнского лона. В этом лежит разгадка отношения Достоевского к западно-европейской цивилизации и к переносу ее форм в русскую стихию. И не один Достоевский боялся здесь тепло-хладности европейской гуманной уравнительной цивилизации... С другой стороны, Достоевский понимал, что без формирующего центра грозит гибель в стихии безумия и преступления.

Где же выход? Он в том, чтобы найти свое Я, высокое, божественное по происхождению, прекрасное в своей скрытой сущности; в том, чтобы это Я овладело стихийными силами страстной души и того, что лежит ниже души, той ?животной силы", которая живет под порогом сознания, и которая корнями своими погружена в живое тело; все эти темные обители стихийных сил дух должен пронзить своим лучем, просветить, преобразить, оформить. Тогда даже напряжение пороков преображается в добродетели, по мысли Ницше, которого, кстати сказать, роднит с Достоевским тоска по потере стихийной мощи в западно-европейской цивилизации.

Что нужно для этого" Нужно о в-ладеть собой, нужно создать прочный центр духа, преодолеть центробежные силы страстей и бессознательных стихий, нужно постоянное самопреодоление, постоянная концентрация растекающейся и разбегающейся души, ибо мощь души, как указал еще Августин, есть концентрация. И вот Достоевский постоянно возвращается к понятию самообладания. Русскому человеку, русской стихии более всего не хватает самообладания. Достоевский восхищается самообладанием Ставрогина и князя Мышкина, когда они сносят пощечину. Он восхищается подвигом самопреодоления, совершенным Зосимою в юности. Подвиг самообладания есть для него высший подвиг, и во всяком подвиге есть самообладание.

"Прежде всякого возрождения и воскресения - самообладани е", - говорит Ставрогин. "Он ищет укрепиться в убеждениях у Голубова? (лицо в романе не фигурирущее) "а идеи Голубова суть смирение и самообладание и что Бог и царство небесное внутри нас, в самообладании, и свобода тут же? (Материалы к "Бесам?). К этой любимой своей идее Достоевский возвращается в Пушкинской речи; он говорит: вот "р,усское решение вопроса", "проклятого вопроса", по народной вере и правде..." не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой - и узришь правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоем собственном труде над собою. Победишь себя, усмиришь себя - и станешь свободен, как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело, и других свободными сделаешь и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя, и поймешь наконец народ свой и святую правду его".,

Но, конечно, недостаточно одного этого формирующего центра в себе, в микрокосме, хотя без него ничего

не может быть сделано, без него даже религиозные порывы превращаются в падучую болезнь, или в хлыстовское радение. Необходим еще центр всекосмический, и это для Достоевского - русский Бог и русский Христос: "д,айте отыскать русскому человеку это золото, это сокровище, сокрытое от него в земле! Покажите ему в будущем обновление всего человечества и воскресенье его, может быть, одною только русскою мыслью, русским Богом и Христом, и увидите, какой исполин могучий и праведный, мудрый и кроткий, вырастет пред изумленным миром, изумленным и испуганным, потому, что они ждут от нас одного лишь меча, меча и насилия".,.. (слова князя Мышкина). Этого пророчества Достоевского мы конечно не сможем проверить.

Но вот, в конце концов, мы должны спросить себя: можно ли любить русскую стихию, стихию безумия и преступления? Да, можно и должно, но она прекрасна только в самопреодолении, в самопреображении; она отвратительна в самохвальстве, в самодовольстве, в распоясанности, в стоячем болоте. Во всякой душе есть стихийность и во всякой душе есть стихия безумия, но в русской душе она сильнее, чем а какой-либо другой; и не случайно, что русский философ и психолог, С. Л. Франк, указал на значение этой стихийности в составе сознания в своей замечательной и еще не оцененной книге "Душа человека". Термин "безумно" есть самый распространенный на всех языках (Wahnsinnig, fofle-ment) - "безумно люблю", "безумно рад", "безумно несчастен" - чувства и поступки людей так часто безумны, и особенно у нас в России. Но разве хорошо, если будут любить и радоваться только рационально, если никто ничего не будет творить из бессознательного"

В безумии есть одна странная особенность: оно родственно с фантазией, бесконечно близко к ней, почти едино. Безумие и фантазия - дети одной и той же стихии, живут в одном и том же лоне; все безумцы - фантасты, и все фантасты немного безумцы. Фантазия есть преображенное и просветленное безумие. И если нет искусства без фантазии, то значит искусству нужна стихия безумия. В ней оно зарождается. Поэт одержим манией (Mavia). Это знал Платон. Художник, говорил он, творит в некотором божественном умоисступлении. Пушкин выразил эту мысль с милым юмором: "поэзия, прости Господи, должна быть глуповатой". Творить вне священного безумия - значит творить, как Сальери. Сон, грезы, бред, - все это порождение той же стихии, родные братья безумия и фантазии. "Сновидение" - это любимое слово всех поэтов, и вся поэзия, пожалуй, состоит из гениальных снов, сохраненных от забвения силою Мнемосине: Бывало, милые предметы Мне снились и душа моя Их образ тайный сохранила; Их муза после оживила.

Из родной стихии, из стихии безумия, черпает русское искусство огненные вихри своего вдохновения, оно преображает безумие в огнецветную фантазию, в расплавленную, или кристально-граненую красоту. А если чем и можем мы, русские, бесспорно гордиться перед западом, если можем чем покорять сердца и завоевывать народы, то это прежде всего нашим искусством: музьжой, танцем, живописью, театром, поэзией, романом.

Шпенглер правильно угадал, что только мы, русские, можем дать миру новую религию: он думает, что в наш век нужно быть немного сумасшедшим, чтобы обладать религиозной одержимостью, и он прав по-своему. И еще есть нечто, связанное с той же стихией: это наш фантастический утопизм, способность внезапно вдохновляться к действию самыми безумными проектами. Черта, которая удивляет запад и скорее пугает, чем внушает насмешку.

Как океан объемлет шар земной,

Так наша жизнь кругом объята снами...

Das Russentum может это сказать; das Deatschtum, пожалуй, уже нет: там все рефлексивно, аналитично, рационально.

Но есть в русской стихии и другая, страшная сторона: в безумии есть преступление. И это, конечно, ужасно. Преступление нельзя преобразить. Его можно только искупить. Но преступника можно преобразить; и в этом - высшая радость и счастье. Достоевский вскрывает здесь исконную народную веру: баба, "молодка", видит первую улыбку своего ребенка:

"Что ты, говорит, молодка? А вот, говорит, точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у Бога радость, всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник перед Ним от всего сердца на молитву становится". Это, конечно, князь Мышкин, рассказывает и поражается: "г,лавнейшая мысль Христова! Простая баба! Правда, мать".,..

Но нелегко достигнуть такого преображения грешника. Не все разбойники и на кресте "благоразумны". Много преступлений гнездится во тьме стихии безумия, неискупленных и незабытых. "Власть тьмы" - это национальная трагедия: в ней изображена русская стихия, с ее страстной жаждой покаяния. Здесь лежит объяснение того, почему величайшие русские умы, и преимущественно люди чести и эстетического чувства, могли переживать такое отвращение к русской стихии, к славянству, могли так презирать его. Нет, с другой стороны, народа, который до такой степени был бы склонен к покаянию, к самобичеванию, к самоунижению. Русский человек боится сам себя.

Но искупление осуществляется не иначе, как путем страдания. Вот откуда та жажда страдания, которую Достоевский так подчеркивал в русском человеке. В душе Ставро-гина есть стихия преступления, и это она приводит его к "потребности кары, креста, всенародной казни". И не должно роптать и обращаться в бегство, когда это страдание приходит. В нем должно искать самообладания и самопреображения, нужно уметь увидеть в нем карму дел, извлечь из нее высшую мудрость. Это любимая мысль у Достоевского и Толстого: "Мне отмщение и Аз воздам".,

Почему взор Достоевского так прикован к душе преступника, к сущности преступления? И у Толстого есть эта тенденция. Русская жалостливость, сентиментальность" Вовсе нет! Стихию преступности нужно осветить в русской душе, нужно до дна заглянуть в нее, чтобы преодолеть, чтобы преобразить русскую душу. Нельзя действовать только извне: законом, судом, наказанием; наивно думать, что так легко укротить стихию. Надо действовать изнутри, из центра; тем более, что есть преступность и даже глубокая, которая умеет уживаться с какими угодно уголовными кодексами.

Теперь, в заключение, оторвемся от Достоевского, отойдем в сторону от его образов и философских построений, и зададим себе один тревожный вопрос: да правда ли так мощна "р,усская стихия", и где ее богатыри" Была, правда, великая гора, но что, если она начнет рождать мышей" Произошло извержение русского "Этноса", но может быть вулкан потухает и стихия охлаждается в тепловатом быту, в жалком мещанстве" как ответить на этот вопрос" здесь не может быть объективного знания; здесь - субъективная вера. Каждый скептик, каждый мещанин реально охлаждает русскую стихию; каждый энтузиаст, каждый герой - и ее воспламеняет. Все в том, как мы захотим переживать самих себя - как великих или как ничтожных. Надежды не рождаются в бездейственном унынии: в нем лежит безнадежность; надежды расцветают в действии. А потому самые трезвые практики и реалисты суть хранители наших надежд, если только они рождены русской стихией, если в них есть размах, инициатива, аффект бытия, а не одна только мелкая трусливая корысть.

Аффект бытия надо хранить в себе, он жив и мощен еще в хаосе нашей жизни, в бурях нашей революции, в песнях нашей поэзии.

Да, так любить, как любит наша кровь. Никто из вас давно не любит! Забыли вы, что в мире есть любовь, Которая и жжет, н губит! Мы любим асе - и жар холодных

числ,

И дар божественных видений, Нам внятно все - и острый галльский

смысл,

И сумрачный германский гений...

Так говорит Блок, поэт эпохи революции, воплотивший с огромной силою русскую стихию в своих двух поэмах: "Двенадцать" и "Скифы". Он угадал, что аффект бытия есть любовь и что любовь, рожденная русской стихией, может быть и слепой и губительной, но хочет быть потенциально-бесконечной, всепроникающей, всемирной, хочет быть тем Эросом, который как-то залетел к нам из далекой Греции.

Русская стихия двойственна, беспокойна, не любит затишья, противоречива, всегда сразу и утверждает и отрицает; она родственна по природе этому странному богу эллинов и влечется к нему. Никто с такою силою ее не постиг; никто не выразил так ее революционной, разрушительной мощи, никто не дал о ней таких пророчеств, идущих в глубь времен, как это сделал великий Пушкин; лучше сказать невозможно: Кто, волны, вас остановил, Кто оковал ваш бег могучий, Кто в пруд безмолвный и дремучий Поток мятежный обратил".,.

взыграйте, ветры, взройте воды, Разрушьте гибельный оплот. Где ты, гроза - символ свободы" Промчись поверх невольных вод.

ИОСИФ РОЗЕНТАЛЬ

ДОСТОЕВСКИЙ, БУЛГАКОВ И СОВРЕМЕННАЯ ФИЗИКА

I

в; з

Если попытаться кратко назвать основную тему, проходящую красной нитью через произведения Достоевского ("Преступление и наказание", "Братья Карамазовы", "Бесы"), то, вероятно, ее следует сформулировать так: можно ли путем единичного преступления (например, убийство старухи или ребенка) пытаться добиться мировой гармонии" Совместима ли эта гармония хотя бы с ее единичным нарушением? И Достоевский с удивительной психологичностью, граничащей с математической строгостью, отвечает на этот вопрос отрицательно.

Вероятно, сама постановка такого вопроса и подобный ответ привели к тому, что до Отечественной войны, во время, еще овеянное пороховым дымом и многочисленными жертвами во имя светлого будущего, Достоевский был отнесен к лику "р,еакционеров" и исключен из школьной программы. Именно взаимосвязь личного счастья и мировой гармонии была апофеозом мировоззрения Достоевского и, в частности, нашла свое отражение в гимне предельно ясной, замкнутой и завершенной евклидовой геометрии, - гимне, торжественно провозглашенном Иваном Карамазовым во время его беседы с братом Алешей: "Но вот, однако, что надо отметить: если бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по евклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее - все бытие было создано лишь по евклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые по Евклиду ни за что не могут сойтись на Земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности... Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум евклидов-ский, земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего. Да и тебе советую об этом никогда не думать, друг Алеша, а пуще всего насчет бога: есть ли он или нет" Все это вопросы совершенно несвойственны уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях".,

Во времена Достоевского казалось, что к стройной конструкции трехмерной евклидовой геометрии нельзя было ничего добавить или отнять. Поэтому, вероятно, неслучайно он обращался именно к этому образу, который превосходно отражал представления XIX века о физическом пространстве и являлся как бы символом гармонии. Однако, смутное XX столетие, насыщенное войнами и революциями, интуитивно отраженное в дисгармонии, - основном мотиве почти всех произведений Достоевского, - опровергло также и его представление о единственности и необходимости трехмерной евклидовой геометрии.

Далее мы кратко остановимся на современных представлениях о физическом пространстве, а пока затронем вопрос о геометрии пространства по Булгакову и обратимся к диалогу между представителем Сатаны - Коровьевым и Маргаритой, в знаменитой квартире - 50. "Нет, - ответила Маргарита, - более всего меня поражает, где все это помещается. - Она повела рукой, подчеркивая этим необъятность зала.

Коровьев сладко ухмыльнулся... - Самое несложное из всего! - ответил он. - Тем, кто хорошо знаком с пятым измерением, ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов."

Коровьев был прав. Если бы существовало четвертое или пятое измерение, аналогичное известным трем, но не ощущаемое нашими чувствами или приборами, то раздвинуть объем закрытой трехмерной комнаты не составляло бы ни малейшего труда. Чтобы представить детальнее эту процедуру, мы попросим читателя немного напрячь свое воображение и допустить, что мы ?живем" в двухмерном мире: например, на бесконечной плоскости. Тогда образ замкнутого пространства можно представить в форме квадрата, расположенного на этой плоскости. Двухмерное существо, находящееся внутри квадрата, не может его покинуть, если отсутствует "д,верь". В этом квадрате внезапно для этого существа возникнет третье измерение (высота), тогда оно беспрепятственно может покинуть замкнутый квадрат, устремившись ввысь. Именно аналог этой процедуры и имел в виду Коровьев, объясняя Маргарите необъятные размеры трехмерной замкнутой квартиры - 50.

Различие между "сатанинским" многомерным пространством и человеческим трехмерным объясняет таинственную фразу другого ассистента Воланда - Азазел-ло, обращенную к Маргарите: "Когда будете пролетать над воротами, крикните "невидима"". И, действительно, из текста явствует, что Маргарита будет невидимой для других, но увидит хорошо мельчайшие детали ночной Москвы.

Моя трактовка этого парадокса полностью основывается на правильном (с моей точки зрения) указании Достоевского на то, что человеческий ум (или точнее зрение) устроен так, что он способен воспринимать лишь три измерения. Маргарита, парящая в высшем измерении, была бы невидимой - для обычных, "трехмерных" людей. Ее же зрение, адаптировавшись ко многим измерениям, могло бы наблюдать привычную человеческую жизнь.

Мне представляется также, что и заключительный парящий полет Мастера и Маргариты, когда перед их мысленным взором мелькают фантасмагорические пейзажи грешной Земли, с ее известным символом конформизма - Понтием Пилатом, и возникает надежда на светлое будущее, также происходит в пятом измерении.

Известно, что заключительные главы "Мастера и Маргариты" М. А. Булгаков дописывал в безнадежном состоянии. Прекрасный врач - он не питал никаких иллюзий относительно своей близкой кончины. Быть может, пятое измерение было для него иным, лучшим и вечным миром, куда готовилась переселиться его душа. Возможно, что это мой домысел. Однако - вот удивительный факт. Великие писатели Достоевский и Булгаков затрагивали очень давно (первый более 100 лет, а второй - 50 лет назад) проблемы, которые сейчас стали центральными в современной физике - проблемы геометрии и размерности физического пространства.

Я решительный противник ранжирования талантов (первый, второй...). Каждый гений уникален, и поэтому подобное сопоставление бессмысленно. Поэтому, я ограничусь лишь чисто личностным замечанием: Булгаков и Достоевский - мои любимые писатели. И совпадение: их интересовали те проблемы, которые, как я полагаю, в физике являются самыми важными. Никаких аналогов в русской или иностранной художественной литературе столь пророческого видения контуров физических образов мироздания я не знаю.

Теперь наступила пора кратко остановиться на современных представлениях физического пространства. Уже А. Эйнштейн в своих основополагающих работах

по теории относительности исходил из того, что истинная геометрия физического пространства должна весьма незначительно отличаться от евклидовой. Здесь полезно некоторое разъяснение. Почти всегда, и в повседневной жизни, и в научных исследованиях, пространство можно трактовать евклидовым. Однако, в некоторых исключительных случаях (когда исследуются явления вблизи очень массивных тел) пространство (по Эйнштейну) становится кривым и может быть существенно неевклидовым. Здесь необходимо сделать одно замечание. Понятие неевклидовой геометрии в математике было введено Н. Лобачевским и Ф. Гауссом задолго до создания Эйнштейном теории относительности. Однако Эйнштейну принадлежит крылатая фраза: "Достоевский дал мне больше, чем Гаусс". К сожалению, несмотря на многократное цитирование этого афоризма, я не встречал подробную мотивацию приведенного утверждения самим Эйнштейном. Быть может, в ее основе лежит приведенная выше цитата из "Братьев Карамазовых". Однако мне представляется более правильной другая интерпретация. Общая картина дисгармонии мира Достоевского натолкнула Эйнштейна на необходимость отказа от универсальности совершенной евклидовой геометрии.

Далее следует сказать о современных представлениях о размерности физического пространства. Сейчас практически все ведущие специалисты в области фундаментальной физики полагают, что истинная размерность пространства существенно больше трех. Интенсивно исследуются физические пространства с размерностями 9, 10 и 505. (Замечу, что в специальной литературе указываются размерности 10, 11 и 506, поскольку учитывается также и временная координата. Весьма возможно, что Булгаков, знакомый с теорией относительности, поэтому говорит о пятом, а не о четвертом дополнительном измерении).

Уже то обстоятельство, что рассматриваются столь разные значения размерностей, указывает на отсутствие вполне завершенной теории физического пространства. Сейчас эта теория находится в стадии развития, однако правильно главное утверждение - физическая теория опирается на представление о многомерных пространствах. Геометрия таких пространств весьма существенно отличается от евклидовой геометрии или простейших неевклидовых пространств, рассмотренных Эйнштейном.

Сейчас полагают, что из всех перечисленных выше координат, три имеют выделенное значение - они (так же как и временная координата) простираются в бесконечность. Остальные (6, 7 или 502) можно рассматривать, как чрезвычайно маленькие многомерные сферы. Эту малость можно иллюстрировать следующим примером: радиус этих сфер относится к размеру точки на бумаге (1 мм) примерно так, как размеры точки к радиусу Вселенной. Наглядно такое сложное пространство можно представить следующим образом. Основное пространство - трехмерно и евклидово, однако к каждой его точке "прикреплен"микроскопический многомерный шарик.

Таким образом, та дисгармония - отклонение от трехмерной евклидовой геометрии, которой опасался и не мог понять Иван Карамазов, воплотилась в современную физику. Однако он был совершенно прав, что человеческий ум непосредственно не может воспринять многомерные пространства. Крошечные дополнительные пространства проявляются в сложных современных физических опытах, которые естественно не могли предвидеть ни Достоевский, ни Булгаков. Однако поражает воображение, что эти гениальные писатели правильно поставили вопросы в центральной и, казалось бы, чуждой им науке - физике. Это еще одно бесспорное свидетельство их высочайшей культуры, пророческого дара и блестящей интуиции. Очевидно, все же теория диалектического материализма не выдерживает здесь критики, ибо обнаруживается существование некоего духовного, нематериального мира, с гениальной интуицией предугаданного великими русскими писателями: Ф. М. Достоевским, 170-летие которого мы будем отмечать н ноябре 1991 года, и М. А. Булгаковым, 100-летие которого также в 1991 году.

НОВОЕ Ю ПУШКИНЕ

О том, как связан Беломорский Север с именем Пушкина, о его влиянии на культуру края рассказывает Игорь Стрежнев в своей книге "К студеным северным волнам".,

Ломоносов и Пушкин - они не были современниками, но их судьбы сближает драматизм борьбы за свободу и независимость своего творчества, их характеры - неиссякаемая энергия созидания.

Не мог не знать Пушкин и о знакомстве его прадеда Абрама Ганнибала с М. В. Ломоносовым, которые, вероятно, были не только соседями, но и людьми одного круга.

Работая над "Историей Петра I", Пушкин убедился, как велико было значение Поморья в деле укрепления могущества северных границ России.

В начале 1820 года разгневанный Александр I грозил Пушкину за вольнолюбивые стихи ссылкой на Соловки или в Сибирь. И только активное заступничество Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского, А. И. Тургенева и других заставило царя уступить. В Архангельске в разное время довелось служить людям, родственно связанным с А. С- Пушкиным. Любопытно, что когда в канун празднования 100-летия со дня рождения А. С. Пушкина газета "Сельский вестник" обратилась к читателям с просьбой сообщить, насколько им известно это имя, - было получено около тысячи писем со всех уголков России, из которых видно, что к концу XIX века простой русский народ был достаточно хорошо осведомлен о Пушкине. Много уникального материала собрано И. Стрежневым в его книге. Несомненно, это ценный вклад в пушкиноведение.

И. Филиппова

СТРЕЖНЕВ И. К СТУДЕНЫМ СЕВЕРНЫМ ВОЛНАМ. - Архангельск: Северо-Западное книжное изд-во, 1989.

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ

Библиотека русского фольклора пополнилась прекрасной книгой. Это сборник "Частушки", составленный Ф. М. Селивановым. Частушки возникли во второй половине XIX века. По всей России на праздниках, на гуляньях звучали они, задорные, огневые или задушевные, грустные. Это не просто коротенькие песенки, это - народная поэзия. Частушки отражали все события народной жизни. Солдатчина, любовь, надежды и разочарования, размолвки и примирения, жалобы, зависть, грусть, разлука, счастье - все звучало в коротких, но таких звонких строчках. Конец XIX - начало XX века - время выпуска первых сборников частушек. Ученые-фольклористы, а также местные энтузиасты собирали и записывали частушки. Именно этим людям, хорошо понимавшим глубинную красоту русского языка, подвластную частушкам, обязаны мы тем, что сегодня держим в руках эту книгу. Среди тех, кто отправлялся в фольклорные экспедиции, а затем создавал эти сборники - Д. К. Зеленин, П. А. Флоренский, В. И. Симаков. Откроем новую книгу. В нее включены частушки, отражающие "маленькие судьбы в большой истории России", частушки, которые пели девушки на посиделках "под жужжанье своего веретена", на гуляньях под гармонь. Особый раздел - лирический. Ревность, измена, мечты о любви, душевные переживания - все это есть в деревенских песнях-частушках, звучавших в разных уголках России и выражавших в своих строчках житейскую мудрость, широту русской натуры, глубокую грусть и неизбывную нежность женской души - "слезы и боль разбитого сердца", по словам ученого-фольклориста П. А. Флоренского.

Комментарии:

Добавить комментарий