Журнал "Слово" № 8 1990 | Часть II

Где-то за амбаром говорили голоса, но тишины ночной они не трогали. Она была сама по себе, глубокая, тихая, - замерла и не дышит.

И вдруг зашумело дерево у самого окна, задрожало, закачало веткой, и сердитый птичий голос закричал, забранился резко с почти человеческой выразительностью. Отвечал ему другой птичий голос, такой же сердитый, но как бы возражающий и оправдывающийся. Ссора продолжалась несколько минут. Потом все стихло, и только, медленно плывя по воздуху, опустилось на землю черное птичье перо да насмешливый писк с соседнего дерева три раза повторил одну и ту же фразу вопросительно и едко.

? Как чудесно все на свете! - думал Сысоев, сидя снова на полу амбарчика. Как чудесна и сладка наша земная жизнь! Вот птица - я даже и имени-то ее не знаю, и не видел ее, может, никогда, а она живет, и вот ссорится, и сердится, и все, как мы... Мало мы знаем нашу землю! Оттого и уходить с нее так трудно. Чувствует человек, что не взял, не вобрал в душу данного ему Богом сокровища и тоскует душа его неполная, несытая.

Лег на землю тихий и умиленный и приснилась ему ягодка-земляничка. Крупная, красная и говорила как деревенская девочка, тоненьким голоском на "о".,

? Больно много вы ерохтитесь! Все-то целый день ерохтитесь! А я всю жизнь на одном месте стою, корешком вглубь иду, землю постигаю...

Пришли за Сысоевым опять трое, но уже не те, что взяли его. Они страшно торопились, дергались, и когда вдоль улицы прострекотал мотор, долго прислушивались. Несколько человек пробежали, стрелял. Кто-то крикнул: "Надо скорей!?

Сысоева вывели из амбарчика. Двое шли по бокам, один сзади. У всех троих в руках были ружья. У всех трех на лице одинаковый испуг, и вели Сысоева они не злобно, а даже как будто доброжелательно, и он шел покорно и просто, составляя с ними одну группу, занятую одним и тем же делом.

Вышли за амбарчик, прошли вглубь к заборам, проглянули вдоль и чего-то испугались. Испугался с ними и Сысоев, хотя не знал чего, и вместе с ними так же быстро повернул голову в сторону леса.

? Надо было прямо там же, на месте, - сказал один из трех. - И чего выводили!

Другие кивнули головой. Кивнул и Сысоев.

Повернули опять к амбарчику и, когда уже подходили, брызнуло через березняк теплое желтое солнце, ослепило и зажмурило Сысоеву глаза.

? Сюда, к стенке, - озабоченно сказал один из трех, и это знакомое выражение всколыхнуло Сысоева.

? К стенке?

И вдруг крикнула мысль:

? Поручик Каспар умирает!

Но душа оставалась такой же покорной и умиленной.

как во сне, когда говорила с нею ягодка-земляничка.

? Да, Агния Сергеевна! Поручик Каспар умер героем! Ни одна фибра его лица не дрогнула! Он гордо поднял голову и смотрел прямо на солнце! Поручик Каспар умеет умирать, и "мы" это знаем!

Он повернулся лицом к солнцу, но усталые глаза заслезились и зажмурились.

? Вот! Даже этого не могу!

Улыбнулся виновато и, прежде чем раздался выстрел, низко свесил голову на грудь.

(Рассказ петербургской дамы)

Мне удивительно везет! Если бы мои кольца не были распроданы, я бы нарочно для пробы бросила одно из них в воду, и если бы у нас еще ловили рыбу, и если бы эту рыбу давали нам есть, то я непременно нашла бы в ней брошенное кольцо. Одним словом - счастье Поликрата.

Как лучший пример необычайного везенья, расскажу вам мою историю с обыском.

К обыску, надо вам сказать, мы давно были готовы. Не потому, что чувствовали или сознавали себя преступниками, а просто потому, что всех наших знакомых уже обыскали, а чем мы хуже других.

Ждали долго - даже надоело. Дело в том, что являлись обыскивать обыкновенно ночью, часов около трех, и мы установили дежурство - одну ночь муж не спал, другую тетка, третью - я. А то неприятно, если все в постели, некому дорогих гостей встретить и занять разговором, пока все оденутся.

Ну ждали - ждали, наконец и дождались. Подкатил автомобиль. Влезло восемь человек сразу с черной и с парадной лестниц и шофер с ними.

Фонарь к лицу:

? Есть у вас разрешение носить оружие?

? Нету.

? Отчего нету?

? Оттого, что оружия нету, а из разрешения в вас палить ведь не станешь.

Подумали - согласились.

Пошли по комнатам шарить. Наши все, конечно, из постелей повылезли, лица зеленые, зубами щелкают, у мужа во рту часы забиты, у тетки в ноздре бриллиант - словом, все как полагается.

А те шарят, ищут, штыками в стулья тычут, прикладами в стену стучат. В кладовой вытащили из-под шкапа старые газеты, разрыли, а в одной из них портрет Керенского.

? Ага! Этого нам только и нужно. Будете все расстреляны.

Мы так и замерли. Стоим, молчим. Слышно только, как у мужа во рту часы тикают, да как тетка через бриллиант сопит.

Вдруг двое, что в шкап полезли, ухватили что-то и ссорятся.

? Я первый нашел.

? Нет, я. Я нащупал.

" Мало что нащупал. Нащупал, да не понюхал.

" Чего лаешься! Присоединяй вопще, там увидим. Мы слушаем и от страха совсем пропали. Что они такое могли найти" Может быть, труп какой-нибудь туда

залез?

Нет, смотрим, вынимают маленькую бутылочку, оба руками ухватили.

? Политура!

И остальные подошли, улыбаются. Мы только переглянулись:

? И везет же нам!

Настроение сразу стало у меня такое восторженное.

? Вот что, - говорят, - мы вас сейчас арестовывать не будем, а через несколько дней.

Забрали ложки и уехали.

Через несколько дней получили повестки - явиться на допрос. И подписаны повестки фамилией "Гаврилюк".,

Думали, думали мы - откуда нам эта фамилия знакома, и вспомнить не могли.

? Как будто Фенькиного жениха Гаврилюком звали, - надумалась тетка.

Мы тоже припомнили, что как будто так. Но сами себе не поверили. Не может пьяный солдат, икавший в кухне на весь коридор, оказаться в председателях какой-то важной комиссии по допросной части.

? А вдруг!.. Почем знать! И зачем мы Феньку выгнали!

Фенька была так ленива и рассеянна, что вместо конины сварила суп из теткиной шляпы. Шляпа, положим, была старая, но все-таки от конины ее еще легко можно было отличить.

Никто из нас, конечно, есть этого супа не стал. Фенька с Гаврилюком вдвоем всю миску выхлебали.

" Что-то будет! Однако пришлось идти.

Вхожу первая. Боюсь глаза поднять. Подняла.

? Он! Гаврилюк! Сидит важный и курит.

? Почему, говорит, у вас портрет Керенского контра-цивурилицивурилена?

Запутался, покраснел и опять начал:

? Концивугирицинера... Покраснел весь и снова:

? Костривуцилира...

Испугалась я. Думаю, рассердится он на этом слове и велит расстрелять.

? Извините, - говорю, - товарищ, если я позволю себе прервать вашу речь. Дело в том, что эти старые газеты собирала на предмет обворота ими различных предметов при выношении, то есть, при выносьбе их на улицу бывшая наша кухарка Феня, прекрасная женщина. Очень хорошая. Даже замечательная.

Он скосил на меня подозрительно левый глаз и вдруг сконфузился.

? Вы, товарищ мадам, не беспокойтесь. Это недоразумение, и вам последствий не будет. А насчет ваших ложек, так мы растрелянным вещи не выдаем. На что расстрелянному вещи" А которые не расстреляны, так те могут жаловаться в... это самое... куды хочут.

? Да что вы, что вы, на что мне эти ложки! Я давно собираюсь пожертвовать их на нужды... государственной эпизоотии.

Когда мы вернулись домой, оказалось, что наш дворник уже и мебель нашу всю к себе переволок - никто не ждал, что мы вернемся.

Ну, не везет ли мне, как утопленнику!

Серьезно говорю - будь у меня кольцо, да проглоти его рыба, да дай мне эту рыбу съесть, уж непременно это кольцо у меня бы очутилось.

Дико везет!

Вступление и публикация Е. ТРУБИЛОВОЙ.

В ТУМАНЕ

В густом "криминальном" тумане - недвижная жизнь за окном. Деревья, как веники в бане, застыли в замахе парном.

Туман, как судьбы одеянье... В гнетущей его глубине вершатся земные деянья: огонь исчезает в огне,

теряется мысль в размышленьях, любовь поглощается злом. В тумане утрат и явлений - ноябрь за оконным стеклом.

Подняв воротник безответный, глухой, как секретный забор, проходит анафемски бледный товарищ по имени Вор.

Он женщина или мужчина - не видно, не важно... Он - мним. И личная, сзади, машина крадется на брюхе за ним.

* * *

Рубины тяжелеющих рябин

на золоте листвы и малахите хвои.

И солнце легкое, осеннее, кривое

над гладью Балтики восходит из глубин.

Рубины меркнут. Снег сулит Борей. И прибавляют листья в пилотаже. И так хотелось бы дождаться снегирей, чтоб ярких черт прибавилось в пейзаже.

Отменный на рябину урожай. Его достанет на зиму с лихвою - мышам и птицам, белкам и ежам, как в сердце - нежности, чтоб слыть душе - живою.

ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич родился в 1931 году в Ленинграде. Учился в ремесленном училище, в Ленинградском полиграфическом техникуме. Сменил много профессий: работал столяром, слесарем, грузчиком, несколько лет провел в геологических экспедициях на Сахалине, Камчатке, з Якутии.

Первые стихи Г. Гор-бовского были опубликованы в 1955 году а волховской районной газете, первый сборник стихов "Поиски тепла" вышел в 1960 году. Г. Горбовский - лауреат Г осударствен-ной премии РСФСР, автор нескольких книг прозаических произведений, книжек стихов для детей,

многочисленных песенных текстов. Живет в Ленинграде.

ГЛЕБ ГОРБОВСКИЙ

ЧТОБ

ЧЕРЕЗ ТЫСЯЧУ ЛЕТ

...Но будут жить - манкурты иль мутанты, прогорклый пить из чаши кислород. Мы все у бренной жизни - арестанты, и всяк освободится, коль умрет.

Но бренное навряд ли станет бренней, - наоборот: окрепнет, как мечта. Деревья будут мыслить откровенней, и четче музицировать - вода.

Железнее сумеют стать вороны, титано-молибденней - комары, ведь им вкушать не кровь, а электроны, нейтронных червячков земной коры.

Что будет через тысячу столетий" Что будет завтра, тотчас, через миг" - не ощутит, не выразит в ответе ни юноша, ни вызревший старик.

Грядущее маячит ложным ликом, как в море донный риф, утеса мыс... И лишь поэту надлежит проникнуть и в эту даль, и в этот смутный смысл.

* * *

Желтая, в листьях, жижа - лужа... Опавший клён. Листья стучат о крышу, слышу их медный звон.

Прелесть тоски, разлуки, ветер гуляет в снах... Радость смертельной муки в цвете и полутонах.

* * *

Асфальт с горы - как будто лавы иссиня-мертвенный язык... В моей руке орел двуглавый тажат ?

его предсмертный крик! ?

"елено~медный, в две копейки

достоинством...

Мой талисман.

Лишенный божеской опеки,

прибрежный стелется туман.

Предместье. Пригород.

Отрада

для скептика. Покой и ширь. И саваном над Петроградом хмурь прибалтийская и сырь. Со стороны - не с расстоянья - который год со стороны смотрю на призрачные зданья, взошедшие из глубины болот

и чаяний Отчизны ?

по воле Бога.

Город - в нас

сидит, холодный и лучистый,

как подсознанья "третий глаз".,

СЛЫТЬ ДУШЕ - ЖИВОЮ

Предзимье. Кладбище раздето.

Умри, - свободных нету мест.

Беда: на днях с могилы деда

архаровцы стянули крест!

Не сшибли весело от скуки ?

изъяли... Молча, без следа.

Переместили.

Чьи-то внуки...

Беда? Подумаешь, беда.

Оно и впрямь: ничто не вечно.

Но без креста могилы - нет.

Пришлось в подзол втыкать дощечку,

писать чернильно: здесь - мой дед.

...Уймись, печаль, накройся снегом.

Судьбу, дружок, не прокляни.

И все же, братцы, с человеком

что происходит в наши дни"

И мы гуляли не уныло.

вдрызг пропивались, до креста!

Но, чтобы так... до крестной силы,

дотла, до глубины могилы"! ?

плевать в распятого Христа?

Что с нами будет, господа?

* * *

Фонарь чугунного литья, столбы гранитные в воротах, под дубом - врытая скамья... И всё - отменная работа.

Остатки прелести былой, судьбы старинной да не длинной. Когда-то здесь гнездились финны, - копни поглубже - там их слой.

Там их опавшие цветы.

На срезе почвы - прах конкретный:

кругляшка пуговицы медной,

со львами... лепесток слюды...

Фундаменты... Их здесь не счесть. Торчат из-под опавших листьев. Страна фундаментов кремнистых, незыблемых, как долг и честь.

Присядем возле фонаря. В его металле - отголосок иссякшей готики... Обносок эпохи Веры, Алтаря.

ДОМ У ДОРОГИ

Всю ночь на мускулах державы, где в этот час разлита тьма, тяжеловесные составы колышут почву и дома.

Россия спит - режим постельный во тьме блуждают поезда. И пляшут стены богадельни, где я живу, где жду суда...

Дрожит в порожней чашке ложка, и мысль дрожит, как на ветру, - о том, что правда жизни ложна, коль в этой жизни я умру.

Причуды смерти и уловки, все закорючки бытия не поддаются расшифровке... Зато - грохочет колея!

ВЕТЕР С МОРЯ

Ветер с моря - усталость из сердца. Возносящая бодрость - под плащ! Рокот волн, как язык иноверца, - непонятен, но свеж и манящ.

Пахнет Швецией, той стороною. Ветер с моря... Оборвана нить. Время - верить! Затылком, спиною, чем угодно... Но - только не ныть.

...А назавтра уляжется ветер, станет сердцу тесней, но теплей, И потянет на смутном рассвете тишиной от родимых полей.

Тишиной и господнею силой - от кержацких могил и пустынь, от священных развалин России, уходящих в небесную синь...

АЗИЯ

Ослик по извилистой дорожке

мельтешит ногами, не спеша.

Азия... Во лбу змеятся рожки, "

то сайгачья стелется душа

по степи, по бархату пустыни...

Азия... Твой камнескулый лик,

речь твоя - в ней привкус зрелой дыни,

боль твоя - орла гортанный крик!

Память-боль, как плетка Чингисхана.

Обозначен ею мой удел:

узкий рот - разрез от ятагана,

дыры глаз - пробоины от стрел.

Азия, я твой... В песках песчинка.

Азия, я свой... В снегах снежинка.

Слышишь, как настой в крови кипит,

как, переплетаясь, рвутся корни.

как грохочет в сердце непокорном

стук испепеляющих копыт"!

КНИГИ ГЛЕБА ГОРБОВСКОГО

ПОИСКИ ТЕПЛА: Стихи. - Л.: Сов. писатель, 1960.

СПАСИБО, ЗЕМЛЯ: Вторая кн. стихов. - М.; Л.: Сов. писатель, 1964. КОСЫЕ СУЧЬЯ: Третья кн. стихов. - М.; Л.: Сов. писатель, 1966. НОВОЕ ЛЕТО: Пятая кн. стихов. - Л.: Сов. писатель, 1971.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДОМ Стихи. - М.: Современник, 1974. - (Новинки "Современника?). ДОЛИНА: Стихотворения. - Л.: Сов. писатель, 1975.

СТИХОТВОРЕНИЯ. - Л.: Лениздат, 1975. ВИДЕНИЯ НА ХОЛМАХ: Новые стихи. - М.: Мол. гвардия, (977. МОНОЛОГ: Стихи. - М.: Худож. лит. 1977. КРЕПОСТЬ: Новые стихи. - Л.: Лениздат, 1979.

ВОКЗАЛ: Повести. - М.: Сов. писатель, 1980. ИЗБРАННОЕ. - Л.: Худож. лит. Ленингр. отд-ние, 1981.

ЯВЬ: Стихи разных лет. - М.: Современник, 1981.

ЧЕРТЫ ЛИЦА: Стихотворения. - Л.: Сов. писатель, Ленингр. отд-ние, 1982.

ПЕРВЫЕ ПРОТАЛИНЫ: Повести. - Л.: Сов. писатель, Ленингр. отд-ние, 1984

ЗВОНОК НА РАССВЕТЕ: Повести. - М.: Современник, 1985. - (Новинки "Современника?). ЗАВЕТНОЕ СЛОВО: Новые стихи. Поэма. - Л.: Лениздат, 1985. ОДНАЖДЫ НА ЗЕМЛЕ: Новые стихи. - М.: Мол. гвардия, 1985 ОТРАЖЕНИЯ: Лирика. - Л.: Сов. писатель, Ленингр. отд-ние, 1986. СТИХОТВОРЕНИЯ. - Л.: Дет. лит. Ленингр. отд-ние, 1987.

ПЛАЧ ЗА ОКНОМ: Повести. - Л.: Сов. писатель, Ленингр. отд-ние, 1989.

t

3"

г?

3

ЛОЩИЦ Юрий Михайлович родился в J938 году в селе Долинское Одесской области. Окончил филологический факультет Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, член Союза писателей СССР, прозаик, поэт, публицист. Печатается с I960 года. Сотрудничал в журналах "Вокруг света", "Детская литература", автор книг - Земля-именинница - (]979), "Слушание земли" (1988). В серии "жизнь заме чате льны х людей" вышли книги "Сковорода? (1972), "Г ончароа? (1977), "Дмитрий Донской" (*980, )983). Последняя переиздана в "Роман-газете? в 1989 году. В издательстве "Советский писатель" в этом, году вышла первая поэтическая книга Ю. Лощмца "Столица полей".,

ЮРИЙ лощиц

Б&И Татарин

В Лаптуново мы с Николаем попали уже под вечер. Деревня-невеличка, всего восемь изб, зато поставлены по-старинному, будто бабы в хороводе - лицом друг к дружке. В центре же, на площади - бескрестная деревянная часовенка, давно уже, видать, разоренная. Впрочем, дверь затворена на замок, ни одна доска от обшивки не отломана.

Огляделись повнимательней: а что, вполне ладная деревенька! Трава у домов подбрита, светлеет нежной отавкой, старые высокие березы зарумянились в предзакатном свету.

Николай быстро приглядел себе место в тени заколоченной избы, достал из рюкзака планшет с бумагой, краски, кисти и плоскую фляжку с водой. Гляжу, он уже пишет часовню.

Не стал и я терять времени. Вынул и s футляра фотоаппарат, сделал несколько снимков с разной выдержкой И диафрагмой. Самая подходящая пора, тени вытягиваются, загустевают: избы и часовня не будут на снимках плоскими, отчетливей проступят з боковом подсвете все их объемы.

Когда я вернулся к Николаю, вокруг него уже собирались зрители:

согбенный старик в майке с трясущимися руками и краснолицый, видать, только из бани, мужик средних лет, а на подходе был еще один любопытствующий. Вон как спешит, даже посапывает от нетерпения.

На вопрос о том, как зовется часовня, мужик, который из бани, промычал что-то невнятное, а старик подергал-подергал головой и наконец выговорил:

? Е... Е... Егорья.

А этот, что припозднился, шумно дышит, и вид у него нездешний, совсем не костромской. Еще и эта шапочка чудная на нем - с голубым целлофановым козырьком, изделие, которым торгуют на прибалтийских пляжах. Вот только загар у дяди совсем не курортный, а по-крестьянски неровный, грубый. Насупился, громко дышит, и, кажется, одно лишь неловкое наше слово, и он выкинет какую-нибудь штуку.

? А деревня красивая, - негромко, как бы для самого себя, произносит Николай.

Этого оказалось вполне достаточно.

? Но! А ты што думал! - коричневые азиатские глаза того, что в кепочке, вспыхнули какой-то яростной радостью. - Тут савсем харош! Тишина, пакой. Дача - лучше не нада. Адна только плоха - зима придет - таска! Месяц не видишь человека. Только жена видишь, карова, авечки, баранчики. Смотришь на них как в телевизор, и ани на тебя... Деньги в кармане плесенью накрываются. А в городе - другая дела. Только в карман руку и суешь - мозоли натираешь." Туда-сюда деньги давай. Пойди с приятелями, выпей кружечку пива, другую. Пагавари о том, о сем. Харош!.. Зачем тебе свой мед? Зачем свой агурец? Пакупай мед искусственный, агурец длинный, как калбаса...

Мы с Николаем весело переглянулись: как все отлично - и деревня, и часовня, и этот очень даже замысловатый лаптуновский философ!

? А вы, что же, не отсюда родом?

? Нет, не атсюда.

? Не из Татарии ли"

? Угу.

? Не из Казани" - уточнил Николай.

? Из Казаны... Я здесь с сорок пятого. Женился на местной, так и астался.

Он опять насупился, громко задышал. Но мы знали теперь: это он так себя готовит, должно быть, к новому философскому рассуждению. И точно.

- Странна, - мотнул он головой. - Сначала ламали. Теперь фа-таграфируют. Старину изучаете? Эта харашо. Тут были у нас из Москвы, тоже фотографии делали. А вот художники еще не были. Ты - первый. Рисуй, рисуй на здаровье.

Скоро и эту бульдозером сковырнут, - хмыкнул мужик, который из бани.

Зачем скавырнут" - татарин свирепо округлил глаза. - Кто не строил, тот не ламай! Правильна?

И опять он повздыхал, мотнул раз-другой головою, будто бодая в воздухе неприятную ему мысль.

? Правильно-то правильно. Только у вас тут все уже наоборот: ничего не строят, лишь доламывают. Вот и хочется, чтоб документы какие-то остались, фотографии, рисунки.

? Документы" - оживился он. - Вот моя теща-покойница оставила документ. Книга такая. Все церкви Костромской губернии. Даже Никола Малый там есть. Вон он. видишь, километр атсюда... Как раз пять лет будет, как схаранили тещу. На Илью прарока... Ехали на машине с кладбища, граза пашел.

И подмигнул Николаю:

? А сегодня не дает Илья гром с молнией. Нада тебе небо чистое рисавать.

- Надо чистое, - согласился Николай. А у меня спросил:

? Успеем еще к Николе Малому сходить"

? Схадите, ребята, схадите. Кра-асивый церковь... Я и вижу, вы люди серьезный, интересуетесь. А то скора все равно канец будет.

? В каком смысле конец, - полюбопытствовал я.

А в таком! Мне сейчас семде-сят ровна. У нас тут никого нет, чтоб моложе сорока был. Скоро-скоро ка-не,ц. Только хороним да хороним, никто не ражает, хуже зверей стал человек. Жить савсем разленился, ражать не любит, любить не хочет. Памрем, некому гроб скалатить будет.

Он вздохнул так шумно, будто бык ночью в стойле.

Неужели вам уже семьдесят" - подивился я. - А на вид лет пятьдесят пять, не больше.

Право, худой, жилистый, с большими крепкими руками, он и на шестьдесят не тянул.

? С девятсот шестого, - уточнил он хмуро и вдруг, округлив глаза, швырнул вопрос неизвестно кому:

-? Бог есть или нет бога, а".,. Я в войну возил одного капитана. Страшна он ругался, бога все время ругал - и в мать, и в душу, и в печенку. Сели в машину, паехали - на мину наскочили. Мне сюда, - он задрал рубашку и показал на шрам чуть ниже пупка - а ему обе ножки отчикнуло. Капитан плачет, каленки руками трогает. Господи, боже мой, где мои ножки" А я за живот держусь, кричу ему: ах ты, сволочь такая, кагда в акопе сидели, как ты бога абзывал, а теперь: Господи, миленький, да".,. Эх. ребята, - он сокрушенно махнул рукой, и глаза его хищно округлились. - Я разбираюсь в человеке. Я вижу, кто серьезный, кто нет. Вай-на есть вайна. Тьфу! Лучше я другое расскажу: как ездил к патриарху, ка-та колокола у нас атнять хатели.

Ну" - подивились мы. - К самому патриарху?

- Ну да. К костромскому патриарху.

Его легкие зашумели, как меха, он оглядел нас почти торжественно, и теперь стало нам понятно, что для .)той именно минуты он и пришел сюда, и вот она подступает.

- В сорок пятом, как я тут поселился, церковь уже закрытый стоял, без попа. И тут костромской патриарх присылает письмо: снять с Николы Малого колокола и атвезти в его расиаряжение. Колокола - двенадцать штук, самый бальшой - сто двадцать шесть пудов, так на нем и написано. Моя теща в церковной двадцатке была, приходит и говорит: Боря, мы проголосовали колокола не давать, пускай нам попа шлют, служба будет. Езжай, Боря, в Кострому, к патриарху с теткой Таисьей. уговорите его. Мы пять тысяч собрали, дорогу вам аплатим, и там, каму нада. дай деньги. Ты челавек ваен-ный, все знаешь лучше нас, уговори патриарха... Ладна! Раз меня общество пасылает, раз мне даверяет, я еду. Достали мы себе в Парфентьеве ка-чандировки, без камандировок билеты на поезд не давали, едем. Утром в Костроме сходим, прямо в канцелярию. Там такой дедушка был гарба-тый, Архип, старый монах, все ему сказали. Не знаю, говорит, что у вас палучится, он челавек суровый, но я про вас доложу, ждите на диванчике. Сидим, ждем, молчим. Вдруг звонок. Архип шепчет: это он, сейчас доложу ваше дело. Ждем апять. Долго ждем. Наконец, Архип нас повел к двери - вхадите. Бабка Таисья упала, как у верующих людей пало-жена. А я ему руку даю. Здрасьте, батюшка. И он мне - руку. Черный весь, борода черная, глаза быстрые, ух! Ну, думаю, какой ты патриарх, из тебя бы шпион хароший вышел. А вакруг лампадки горят, и на столе лампадка. Так и так, докладываю, уполномочен просить, чтоб колокола с Николы Малого не снимали, а оставить их верующему советскому народу. Ох, какие глаза на меня сделал! Как эта, говорит, а-ста-вить" Уже вапрос решен. Ты в Москве был, Москву видел" Туда сколько иностранцев ездит" Нада в Москве ат-крывать церкви, звонить в колокола... Нет, говорю, батюшка, нельзя так. В Москве сто заводов, пускай они новые колокола льют. А нам дома так сказали: мы своих мужей, своих детей для родины не пожалели, отдали, а колоколов жалко, не атдадим... Ну, ладна, говорит, вы мне колокола везите, а я вам за эта церковь аткрою, попа дам. Эх, говорю, батюшка, не харашо думаешь. Так не пайдет. Пришлешь ты нам попа, а люда станут пальцем показывать: гляди, этого попа на утиль выменяли. Нет, нам такой поп не нужен... Нахмурился. Не отдадите, говорит, колокола, я тогда вам командировку абратно не пад-пишу. Хе, и не нада! Он гарячий, и я гарячий! Я с адиннадцати лет в чанастыре жил. Как? Нас в революцию, детдомовцев, кагда Колчак на Казань наступал, повезли в Осташков, в Ниловскую пустынь. Я пять лет в келье жил, с голоду памирал, сухари, падлецы, ходили у старых монахов воровать. А как этот патриарх жил, я не знаю. Падумаешь, каман-дировку не падпишет! Я сейчас пойду, мне ее в Управлении госбезопасности падпишут. И бабке Таисье тоже. Ну, ладно, говорит, идите к Архипу, пусть вас обедом пакормит. И правда, накормили - вкусно. Монашки готовят еду. И поспали до вечера. Вечером он меня еще вызвал. Ну, говорит, не передумал" Нет, батюшка, не передумал. Мне за себя что думать" Я челавек не православныи. У нас свой закон. А бог у нас и у в;к адин, он все видит. Он видит, что я тоже православие приму, если коло кола нам аставят... Э-э, хитрый гы. говорит, васточный человек, а нра вишься мне. Ты на флоте служил' Вижу, якорь у тебя на руке, и мои сын теперь на флоте. Поговорили о морской службе, чувствую, он расстроился. Давай, говорю, батюшка, немного падаждем. Может, наши привыкнут, сами тебе эти колокола привезут, а? Сам же думаю: выиграть время, а такой патриарх у нас долго не прадержится. Властный очень. Такого еще куда-нибудь камандовать вазьмут... Ладно, соглашается, падаждем. Так мы и вернулись домой с бабкой Таисьей. И колокола не отдали, и деньги не потратили.

? И открыли церковь вашу?

? Нет, не прислал попа. А тут скоро и его самого куда-то от нас забрали.

? И что же, колокола до сих пор висят"

" Что ты! Десять лет назад свезли их все же в Кострому. А кто защищать будет" Старый народ поумирал, а новый о другом думает: кому - мотоцикл, кому - телевизор, кто в город уехал.

Он умолк, полез в карман за пачкой "Примы", помял было в желтых пальцах сигаретку, но передумал почему-то закуривать.

? Да. А я. аднако, последним звонил в бальшой колокол. Сосед мой умер, так я как раз, когда его выносить из избы, пашел к Николе, залез наверх, ступеньки савсем уже гнилые были, и позвонил в бальшой колокол соседу на дарожку. Харош колокол, далеко слышно. А когда во все сразу - э, музыка!

Он вдруг опять насупился, как в самом начале, задышал громко, поднял на уровень лица тяжелые темные кулаки, стал их с напряжением разводить, так что и жилы вздулись на шее:

? Если ты челавек, так" то в тебе далжна быть эта... эта...

С видимым усилием подыскивал он слово:

" Что-то духовственное... Правильна?

Мы успели в тот вечер сходить к Николе Малому. Старые березы, как могли, закрывали от нас стыдный вид обворованной шатровой колокольни. А если не пялиться на нее, если и нам сделать вид, что ничего не произошло, то вечер этот, долина Печерги, эти до самого горизонта холмы и леса, облитые закатным августовским золотом, будут просто великолепны. И мы, кажется, почти' расслышим, как изливаются с горы голоса колокольной семьи, - в сторону Лаптунова и Осеева, в сторону Грибанова и Василева, Парфеньева и Костромы, - над обочинами с их терпкой вечерней прохладой, над полями притихшей поклонной ржи.

Проходишь, бывало, мимо ее двора, спросишь о здоровье. Жалуется баба Нюра, на голову показывает:

? Болит ноне тутотка.

Вместо того, чтобы сказать "тут" или "здесь", она то и дело применяет это свое тутотка. С непривычки так озадачишься, что и не сообразишь, как его и записать-то правильно, занятное словцо - сплошняком или вразбив: тут-от-ка... Свое тутотка баба Нюра в разговоре то и дело чередует, по мере надобности, с тамот-ка.

? У нас тутотка церькву после войны нарушили. А за речкой" Та-мотка у них до войны еще нарушена... В Пеньях, говоришь" В Пеньях да-авно нарушена, уж и не скажу точно, когда было. И думать неча. В Елизарове - тамотка до колхозов еще обе церьквы нарушены. Была и в Перемилове церьква, как у нас тутотка, деревянная, да кумполом в сруб провалилася, как прогнила кры-ша-та... И в Нестерове нарушили, и в Симе, и в Дмитровском погосте тож... Куды было податься-то" Мы с мамой наладились на праздники в Переславль ходить, сорок верст пешего ходу. Обувку-ту берегли, босые бегали, так-то скорей. Выстоишь службу да назад сорок. А в одне сутки управлялись. На больше-то отлучиться нельзя, детишки тутотка, скотина, колхоз.

Она и в нынешние свои старые годы с весны до осени ходит по деревне и в лес за хворостом босоножкой. Крупная, крепко сбитая, круглолицая, с чуть вытаращенными глазами, не ходит, а катится колобком, руки за спину, еле-еле их там сводит друг с дружкой над крутыми боками. Старухой, а тем паче старушкой ее звать как бы не по чину. Баба и все тут. Ее и внучки из заречного села так зовут: баба Нюра.

Загадывал я: вот приедем на следующий год, все лето ей одной посвящу - пожертвую для бабы Нюры рыбалкой и грибами. По пятам буду за ней ходить, как аккуратный Эк-керман ходил за своим Гете, записывал любое словцо веймарского оракула. Да что там) Баба Нюра может задать работку целой дюжине таких Эккерманов. Пусть хотя бы разбе-" рутся с одним всего-навсего ее глаголом "нарушить", который она использует и по отношению к взорванной церкви и по отношению к козе, которую давеча водила в Нестерово, чтобы пеструху нам козел нарушил. Впрочем, этот же глагол употребляется ею еще во множестве разных смыслов, самых иногда неожиданных.

Словесное искусство бабы Нюры способно нарушить покой любого маститого ученого-языковеда, если только он не погнушается прислушаться к такому ее коронному средству, - несущему в жизни этой одинокой старухи поистине громадную смысловую нагрузку, - каким является крепкое русское словцо.

О, тут баба Нюра, невинная душа, откроет перед ошалелым слушателем целый материк словотворчества, такими одарит его перлами, что хоть... Рука уже тянется написать: ?хоть святых выноси". Да нет же! В ее самобытнейшей матерщине ну ничегошеньки не углядишь грязного, святотатственного или циничного, и думаю, баба Нюра глаза вытаращит, если заявить ей, что она, безобразница, сквернословит.

Если, к примеру, она прикрикнет на ту же свою козу, запоровшуюся в грядки, то в окрике ее интересна будет, конечно, не первая часть, состоящая в упоминании женщины легкого поведения, а прибавка "кобыла морготная". Ну, согласитесь же, вы никогда не слышали и даже не подозревали о существовании фантастической "морготной" кобылы. Ей-ей, слушая, как баба Нюра благодушно честит свою прожору-пеструху, я горжусь, что это сделано в СССР. И не просто в СССР, а именно в Черно-кулове. На такого рода изречениях не мешало бы ставить личное клеймо мастера: баба Нюра.

Или вот: остановились у нее в избе на полмесяца трое командированных мужчин из Владимира - археолог и два полевых рабочих. Не успел чернобородый, в белой льняной кеп-чонке, глава команды, увести своих подопечных на первую разведку окрестностей, как баба Нюра уже докладывает соседкам:

? Пожаловал ко мне тутотка... хеолог какой-то. Право слово, хео-лог - вся харя заросляна и в кепке мундяной.

И при этом, я уверен, она вполне мирно настроена по отношению к "за-росляному" археологу, иначе бы отказала ему в постое.

Кто только не останавливался, кто лишь не ночевал в ее избенке в разные года и во всякие времена года, пристраиваясь то на лавке, то на кровати, то на полу, то в чуланке, то на сеннике. Каких только загадочных гостей и гостий не умещало под своим драночным кровом нехитрое бабы-Нюрино избенцо. .Как-то года на два, не менее того, чердак ее дома уютил несколько досок, затащенных сюда сердобольным собирателем всяческого беспризорного деревенского антиквариата. Доски те были с самым что ни на есть третьесортным, в академической масляной технике, церковным художеством. Откуда было догадаться бабе Нюре, что чердачные гостьи эти, под шелест дождей, под метельные взвывы грезят о запредельной Флоренции, о сияющем в ночи Париже. И не чудо ли: они грезили не напрасно! Сменив чердачный закут на светлую келью реставрационной мастерской, оказавшись в руках опытнейших мастеров, которые разглядели под слоем академической коросты сияние первородных древних красок, эти лики, рожденные вновь для великого служения, побывали, как бы снисходя к любопытству Европы, и на флорентийских, и на парижских вернисажах. И произошло ведь это еще при ее жизни, и мы, приехав в очередной раз на лето, ей про ту международную славу поведали. Да только баба Нюра об иконах чердачных уже не помнила. Каких лишь подробностей не подсказывали ей, ни за что не хотела вспомнить. Да и нас она, как почти тут же выяснилось, совсем теперь не помнила.

? Не знаю вас, - отмахнулась рукой. - И думать неча.

? Анна Михайловна, голубушка, мы ведь с вами лет семь уже, как знакомы.

? Не знаю, - повторила она упрямо. - И думать неча.

Отвернулась и, заложив руки за спину, пошуршала босыми пятками по траве.

И сколько раз потом, в течение лета, ни видели ее, одну или в обществе старух-подружек, она, бывало, постоит-постоит, переминаясь с ноги на ногу, послушает-послушает молча, а потом зевнет, махнет рукой:

? И думать неча.

И поплывет-покатится, куда подскажет ей новое бездумное житье. Отстаньте, мол, не хочу более никого помнить, ни о ком думать. Даже ругаться забыла.

Говорят, это случилось с ней нынешней зимой, когда осталась тут одна на все дома. В тихом помешательстве бабы Нюры мне виделся укор всему свету, всем-всем, кто забыл о ее существовании, ни разу за зиму не навестил, не приветил раз-Говором, не порадовал посылочкой с гостинцем к празднику.

После этого лета ее забрала к себе дочь, что живет в заречном селе, в двух километрах от Чернокулова. Как-то в декабре баба Нюра выскочила из зятьевой избы на двор и, что было прыти в ее крепком, еще нензношенном теле, понеслась босоногая в сторону реки - в сторону своего дома. Значит, не все она забыла, не обо всем перестала думать" За ней гнались зять и внучки - дочь была на ферме, нагнали почти у реки и с великим трудом, со слезами и криком остановили, уговорили вернуться. С того дня она слегла и по весне умерла.

Хоронили ее на старинном сельском кладбище, заросшем с трех сторон лесом. Тут, говорят, был когда-то женский монастырь, но никаких следов строений теперь не видно. Одно только есть свидетельство древности погоста - белый, в крапинах празелени надгробный камень-известняк, с неразличимыми уже резными буквами славянского уставного письма. Камень лежит обочь безымянного бугорка, неловко накренившись. Не на одной, видать, могилке успел он полежать, пока, наконец, притулился тут. Даже странно как-то, что этот камень до сих пор никем не нарушен.

НЕОЖИДАННЫЙ ОППОНЕНТ

Статья В. И. Ленина "Партийная организация и партийная литература" слишком хорошо известна, чтобы ее представлять. Впервые она была опубликована в газете "Новая жизнь" 13(26) ноября 1905 года. Ленин выдвинул принципиальное и новое в марксистской идеологии положение, что "литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, "колесиком и винтиком" одного-единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса".,

Взгляды Ленина на литературу были поддержаны А. Луначарским ("Задачи социал-демократического художественного творчества", 1907) и М. Горьким ("Сборник пролетарских писателей", 1914, предисловие). Однако появился и ряд критических возражений со стороны видных деятелей тогдашней русской культуры, которые долгое время в нашей официальной терминологии именовались "сторонниками буржуазного индивидуализма".,

Одно из таких выступлений - статья В. Брюсова, уже тогда маститого поэта, литературоведа и критика, опубликованная в 1905 году в - 11 журнала "Весы". Издавался он в Москве в 1904-09 годах, редактором по сути был сам В. Я. Брюсов. Издание считалось органом символистов, но на самом деле оказывалось, конечно, гораздо шире этих рамок. Статья В. Брюсова с критикой литературных положений Ленина не получила заметного отклика в тогдашней печати. После Октября Брюсов не перепечатывал ее, хотя публиковался много и свободно. Ни разу не переиздавалась статья и в посмертных сборниках поэта.

Единственная пока обнаруженная перепечатка данной статьи В. Брюсова имеется в книге поэта и литературоведа Виссариона Саянова "Очерки по истории русской поэзии XX века? (Издательство "Красная газета", Л. 1929).

Cj^ava^ енину нельзя отказать в смелости: он идет до крайних выводов из своей мысли; но меньше всего в его словах истинной любви к свободе. Свободная (внеклассовая) литература для него - отдаленный идеал, который может быть осуществлен только в социалистическом обществе будущего. Пока же "лицемерно свободной, а на деле связанной с буржуазией литературе? Ленин противопоставляет "открыто связанную с пролетариатом литературу". Он называет эту последнюю "д,ействительно свободной", но совершенно произвольно. По точному смыслу его определений обе литературы не свободны. Первая тайно связана с буржуазией, вторая - открыто - с пролетариатом. Преимущество второй можно видеть в более откровенном признании своего рабства, а не в большей свободе. Современная литература в представлении Ленина на службе "у денежного мешка", партийная литература будет "колесиком и винтиком? "общепролетарского дела". Но если мы и согласимся, что общепролетарское дело - дело справедливое, а денежный мешок - это нечто постыдное, разве это изменит степень зависимости" Раб мудрого Платона все-таки был рабом, а не свободным человеком.

Однако, возразят мне, та свобода слова (пусть еще не полная, пусть вновь урезанная), которой мы сейчас поль-"уемся в России, или, по крайней мере, пользовались некоторое время, была достигнута не чем иным, как энергией "р,осс. с.-д. раб. партии". Не стану спорить, воздам должное этой энергии. Скажу больше: в истории можно подыскать только один пример, напоминающий наши октябрьские события: это отход плебеев на Священную гору. Вот истинно первая "всеобщая забастовка", на тысячелетия предварившая подобные попытки в Бельгии, Голландии, Швеции. Но, признав всю благо-деятельность пережитого нами события, неужели я должен поэтому самому отказаться от критического отношения к нему? Это было бы все равно, как никто из благодарности к Гуттенбергу, изобретшему книгопечатанье, не смел находить недостатков в его изобретении. Мы не можем не видеть, что с.-д. добивались свободы исключительно для себя, и что партиям, стоявшим вне их партии, крохи свобод достались случайно - на время, пока грозное "д,олой" не имеет еще значения эдикта. Слова с.-д-ов о всеобщей свободе - тоже "лицемерие", и мы, писатели беспартийные, тоже должны сорвать "фальшивые вывески".,

Свободе слова Ленин противопоставляет свободу союзов и грозит писателям беспартийным исключением из партии, "волен прогнать таких членов, которые пользуются фирмой партии для проповеди антипартийных взглядов". Что это значит" Странно было бы трактовать это в том смысле, что писателям, пишущим против с.-д-ии, не будут предоставлены страницы с.-д-их изданий. Для этого не надо создавать "партийной литературы". Предлагая только выдержанность в журналах и газетах, смешно было бы восклицать, как это делает Ленин: "За работу же, товарищи, перед нами трудная и новая, но великая и благородная задача...". Ведь теперь, когда "новая и благородная задача" еще не решена, пи-сателю-"д,екаденту" не приходит в голову предлагать свои стихи в "Русский вестник?', а поэты "Русского богатства" не имеют притязаний, чтобы их печатали в "Северных цветах"'. Нет сомнения, что угроза Ленина "прогнать" имеет иной, более обширный смысл. Речь идет о гораздо большем: утверждаются положения с.-д. доктрины, как заповеди, против которой не позволены (членам партии) никакие возражения.

Ленин готов предоставить право "кричать, врать и писать что угодно", но за дверью. Он требует расторгать союз с людьми, "г,оворящими что-то не так". Итак, есть слова, которые запрещено говорить. "Партия есть добровольный союз, который неминуемо распался бы, если бы он не очищал себя от членов, которые проповедуют антипартийные взгляды". Итак, есть взгляды, которые высказывать запрещается. "Свобода мысли и свобода критики внутри партии никогда не заставят нас забыть о свободе группировок людей в вольные союзы". Иначе говоря, с.-д. партии дозволяется лишь критика частных случаев, отдельных сторон доктрины, но они не могут критически относиться к самим устоям доктрины. Тех, кто отваживается на это, надо "прогнать". В этом решении - фанатизм людей, не допускающих мысли, что их убеждения могут быть ложны. Отсюда - один шаг до заявления халифа Омара: "Книги, содержащие то же, что Коран - лишние, а содержащие иное - вредны"'.

Почему, однако, осуществленная таким способом партийная литература именуется истинно свободной" Много ли отличается новый цензурный закон, вводимый с.-д-ой партией, от старого, царившего у нас до последнего времени" При господстве старой цензуры допускались критика отдельных сторон господствующего строя, но воспрещалась критика его основоположений. В подобном же положении остается и свобода слова внутри с.-д-ой партии. Разумеется, пока несогласным с такой тиранией предоставляется возможность перейти в другие партии. Но и при прежнем строе у писателей - протестантов оставалась такая возможность: уехать, подобно Герцену, за рубеж. Однако, как у старого солдата в ранце есть маршальский жезл, так и каждая политическая партия мечтает стать единственной в стране, отождествлять себя с народом. Более, чем другие, надеется на это партия социал-демократическая. Т. о. угроза изгнания из партии является, в сущности, угрозой извержения из народа. При господстве старого строя писатели, восстававшие на его основы, ссылались, смотря по степени "р,адикализма" в их писаниях, в места отдаленные и не столь отдаленные. Новый строй грозит писателям-"р,адикалам" гораздо большим: изгнанием за пределы общества, ссылкой на Сахалин одиночества.

Екатерина II определяет свободу так: "Свобода есть

возможность делать все, что законы позволяют". С.-д-ты дают сходное определение: "Свобода слова есть возможность говорить все, что согласно с принципами социал-демократии". Такая свобода не может удовлетворить нас, тех, кого Ленин презрительно обзывает "г,г. буржуазные индивидуалисты и сверхчеловеки". Для нас такая свобода кажется лишь сменой старых цепей на новые. Пусть прежде писатели были закованы в кандалы, а теперь им предлагают связать руки мягкими пеньковыми веревками, но свободен лишь тот, на ком нет даже оков из роз и лилий. "Долой писателей беспартийных!" - восклицает Ленин. Следовательно, беспартийность, т. е. свободомыслие есть уже преступление. Ты должен принадлежать партии (к нашей или, по крайней мере, к официальной оппозиции), иначе - "д,олой тебя!? Но в нашем представлении, свобода слова неразрывно связана со свободой суждения и уважением к чужому убеждению. Для нас дороже всего свобода исканий, хотя бы она и привела к крушению всех наших верований и идеалов. Где нет уважения к мнению другого, где ему только надменно предоставляют возможность "врать", не желая слушать, там свобода - фикция.

"Свободны ли вы от вашего издателя, г-н писатель, от вашей буржуазной публики, которая требует от вас порнографии"" - спрашивает Ленин. Я думаю, что на этот вопрос не один кто-нибудь, а многие твердо и смело ответят: "Да, мы свободны". Разве Артюр Рембо не писал своих произведений, когда у него не было никакого издателя, ни буржуазного и ни не-буржуазного и никакой публики, которая могла бы потребовать у него порнографии или чего-либо другого" Или разве не писал П. Гоген своих картин, которые упорно отвергались разными жюри и не находили себе до самой смерти художника никаких покупателей" И разве целый ряд других работников нового искусства не отстаивал своих идеалов вопреки полному пренебрежению со стороны всех классов общества. Заметим, кстати, что работники эти были вовсе не из числа "обеспеченных буржуа", а нередко должны были, как тот же Рембо, как тот же Гоген, терпеть голод и бесприютность.

По-видимому, Ленин судит по тем образчикам писателей-ремесленников, которых он, может быть, встречал в редакциях либеральных журналов. Ему должно узнать, что рядом встала целая школа, выросло новое, иное поколение писателей - художников, тех самых, которых он, не зная их, называет насмешливым именем "сверх-человеков". Для этих писателей - поверьте нам - склад буржуазного общества более ненавистен, чем вам. В своих стихах они заклеймили этот строй, "позорно-мелочный, неправый, некрасивый", этих "современных человечков", этих "г,номов". Всю свою задачу они поставили в том, чтобы и в буржуазном обществе добиться "абсолютной" свободы творчества. И пока вы и ваши идеалы идете походом против существующего, "неправого" и "некрасивого" строя, мы готовы быть с вами, мы - ваши союзники. Но как только вы заносите руку на самую свободу убеждений - так тотчас мы покидаем ваши знамена. "Коран социал-демократии" столь же чужд нам, как и "коран самодержавия? (выражение Тютчева). И поскольку вы требуете веры в готовые формулы, поскольку вы считаете, что истины уже нечего искать, ибо она у вас, - вы враги прогресса, вы наши враги.

ЖИВОЙ источник

"Русский вестник" - журнал консервативного направления, издававшийся в Москве М. Н. Катковым с 1856 года. С 1902 года выходил в Петербурге до конца 1906 года, но прежнего влияния в обществе не имел. "Русское богатство" - популярный журнал либерально-народнического направления (1876"1918), основателями были В. Гаршин, А. Скабичевский, Л. Трефолев, Г. Успенский.

1 "Северные цветы" - непериодический литературный альманах, издававшийся под

фактической редакцией

В. Брюсова в 1901?05 годах ' Халиф Омар - Омар ибн аль-Хаттаб Первый (591 644), один из ближайши-сподвижников Мухаммеда, один из вождей арабских за воеваний. С ним связана m торическая легенда: при захвате Александрии возник пожар в знаменитой на весь античный мир библиотеке. Когда у Халифа сп росили. тушить ли огонь, он будто бы и произнес свою знаменитую фраз

Предисловие и примечания С. СЕМАНОВА.

Эта книга - лишнее подтверждение тому, что различные стороны жизни русского крестьянства для непредвзятого исследователя невозможно изучать вне содержательно-смыслового наполнения понятия "лад". И если Василия Белова критика не однажды упрекала за то, что у него получился не столько "лад", сколько "лак", то эта работа новосибирского историка, можно сказать, научно подкрепляет правоту поэтически-ностальгического чувства писателя, ибо основывается на документах эпохи, на уникальных источниках - крестьянских письмах и мемуарах. Они-то и подтверждают, что "отечество, родина, "общество" (община), деревня, дом, семья - коренные понятия крестьян-ского сознания и уклада бытия - "лада". Того самого "лада", в котором находилось место не только будням, но и праздникам, не только пользе, но и красоте

Кресть янекие радости и

скорби, будни и праздники - это старина, действительно, живая, источник, способный даровать современному человеку силы для нравственного очищения и душевного оздоровления. И когда в очередной раз приходится читать заявления о дикости, косности, рабстве русского народа, неважно чем продиктованные - безграмотностью, недоумием или бесстыдством, то как не вспомнить слова Достоевского из "Дневника писателя" о демократах, переродившихся в брезгливых аристократов, которые, обличая в народе темное, "осмеяли и все светлое, и даже так можно сказать, что в светлом-то они и усмотрели темное".,

Л. МЕШКОВА

Миненко Н. А. ЖИВАЯ СТАРИНА: Будни и праздники сибирской деревни в XVIII - первой половине XIX в. - Новосибирск: Наука, Сиб. отд-ние, 1989. - (Серия "Страницы истории нашей Родины".,)

СТОЛЬНЫЙ ГРАД СИБИРИ

Так именовали Тобольск в | пору его расцвета, в XVIII веке. Немало способствовал | этому знаменитый тоболяк | Семен Ремезов, всю жизнь трудившийся "ко у теш ней ! всенародной пользе", чьими ! усилиями в XVII веке был ! заложен на месте дерев ян-j ного "г,рад каменный". А i сердце града - тобольский, ; единственный за Уралом i кремль, белеющий на высоких Алафеевских горах, поражал воображение людское во все последующие ; времена. И хотя в начале

прошлого века, когда рези : денцией генерал-губернаторов Западной Сибири стал Омск и значение Тобольска уменьшилось, с историей этого города связано множество замечательных российских имен. Ершов, автор "Конька-Горбунка", композитор Алябьев, историк Словцов, декабристы, среди которых Фонвизин, Кюхельбекер, Батеньков, выдающийся ученый Менделеев, Достоевский, Чернышевский, Короленко, - все они были связаны с Тобольском, кто рождением, кто судьбой. И пусть большинство из них оказалось там не по своей воле, а на поселении, в ссылке или пройдя через Тобольский острог, именно эти люди создавали в городе атмосферу, необыкновенную притягательность которой отмечали многие.

Знакомясь с краеведческими изданиями, подобными "Тобольскому музею-заповеднику", утверждаешься в мысли, что в истории города, края отражается, да и не может не отразиться, история державы. И чтобы глубже постигать ее пути, необходимо вчитываться в смысл отражений. Так, к примеру, нарождавшемуся Тобольску, далеко отстоящему от Не-прядвы, основанному спустя более двухсот лет после Куликовской битвы, выпала роль одержать на Иртыше, на Княжем лугу окончательную победу в битве с последним чингисидом ханом Кучумом.

Достоинство этой книги видится в том, что автор па раллельно ведет повествование о вехах истории города, о коренных жителях Сибири, о землевладельцах, ремесленниках, охотниках и - судьбах выдающихся людей, чья жизнь и деятельность была связана с ним Наложение конкретной

судьбы на историко-крае-ведческий рассказ придает ему живость, углубляет саму тему

М. ЛИДИНА

Надточий Ю. С. ТОБОЛЬ СКИЙ МУЗЕИ-ЗАПОВЕД НИК. - Свердловск: Средне-Уральское кн. изд-во, 1988

ИСТОРИЯ

Очерки. Мемуары. Документы.

Письмо Михаила Шолохова Сталину. 1932 год. на стр. 68.

Судьба Михаила Дмитриевича Каратеева (1904-1978) драматична даже на фоне той общей драмы, какую переживала вдали от России литература первой эмиграции.

Пройдя общие для всех этапы хождения по мукам, через испытания гражданской войны, неустроенности и бедствий, сменив ряд профессий (об этом его очерки "Парагвайская надежда" и "На рудниках Боливии"), он обрел себя как писатель-историк, глубоко и плодотворно разрабатывая тему исторического прошлого. Эта грандиозная тема прослеживается им в пяти книгах эпопеи "Русь и Орда": "Ярлык великого хана? (1958), "Карач-Мурза? (1962), "Богатыри проснулись" (1963), "Железный хромец? (1967), "Возвращение? (1967). Распри русских князей в первой половине XIV века под татаро-монгольским гнетом, борьба Дмитрия Донского за объединение Руси, увенчавшаяся исторической Куликовской битвой, нашествие Тимура, битвы Польско-Литовского государства с Тевтонским орденом - таковы вкратце вехи романов М. Каратеева.

Нельзя сказать, чтобы талант Каратеева не был замечен в Русском Зарубежье. Сошлюсь хотя бы на отзыв такого авторитетного литератора, как Ю. Терапиано, который писал в 1963 году в парижской газете "Русская мысль": "Литературный талант удачно сочетается у М. Каратеева со знанием истории, поэтому и все действующие лица его романов - исторические и вымышленные - у него по-настоящему живы, правдивы, а в историческом романе, как в художественном произведении, важна не только историческая, но и психологическая правда". И все же, находясь вдалеке от главных литературных центров русской эмиграции, М. Каратеев был вынужден издавать свои без преувеличения замечательные книги за собственный счет, тиражом в 500-1000 экземпляров.

Особое место в наследии М. Каратеева занимают сборники исторических очерков - "Из нашего прошлого" (1968) и "Арабески истории" (1971). Их патриотическая одушевленность, глубочайшее знание истории, широта и непредвзятость подхода к самым сложным вопросам нашего прошлого, кажется, не имеют аналогов в отечественной литературе XX века. В нашем прошлом, во многом, и разгадка нашего будущего. Вот почему очерки, собранные М. Каратеевым в книге "Из нашего прошлого" и предлагаемые читателю, несут не только огромный познавательный, но и поучительный опыт.

ОРМ

МИХАИЛ КАРАТЕЕВ

ОЛЕГ МИХАИЛОВ

СКАЯ

ЕЗ

В РУССК' ИСТОРИИ

"Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут".,

II. Карамзин

и

aJL орманизмом в русской историографии называется то ее направление, в основу которого положена гипотеза о скандинавском происхождении российской государственности. Эта более чем шаткая гипотеза выдается норманистами за непреложный факт, оказавший, будто бы, огромное влияние на культуру, общественное развитие и даже на язык восточных славян.

Может быть, не все защитники норманской теории отдают себе в этом отчет, но по существу она покоится на чисто русофобском фундаменте, ибо под всей словесной шелухой тут лежит совершенно определенная по-литическая идея: утверждение неполноценности русско-^ го народа и его неспособности самостоятельно создать 5 и развивать свою государственность. Были, мол, орды ?5 грязных дикарей, которые неизвестно откуда взялись, С5 как народ не имели даже своего имени, платили дань - w кто варягам, а кто хозарам, жили по-звериному и резали друг друга, пока не догадались поклониться немцам, Л которые прислали им своих князей, навели порядок, ф дали им имя Русь и научили жить по-людски. Историк '_> М. Погодин дошел до того, что даже принятие Русью христианства считал заслугой норманов, а "Русскую Правду? Ярослава Мудрого называл "памятником нор-манского происхождения".,

Таким началом своего исторического бытия мы, как известно, обязаны немцам Фридриху Миллеру, Готлибу Байеру и Августу Шлецеру, которые, через прорубленное Петром Первым "окно в Европу", попали в Петербургскую Академию Наук и ревностно занялись "р,одной" русской историей.

Она еще не была написана, - предварительно нужно было собрать, изучить и систематизировать подсобные материалы: русские летописи, хроники соседних народов, свидетельства древних авторов, писавших о Руси, и множество иных документов. За это взялся в первой половине 18 столетия русский историк В. Н. Татищев. Человек чрезвычайно добросовестный, он много лет потратил на поиски и исследованье первоисточников, - в особенности летописей, хранившихся во всевозможных монастырях, - и потому труд его подвигался медленно.

Немецкие академики утруждать себя подобной работой не стали. Они сразу взяли быка за рога, и вскоре "р,усская история" была у них готова. На основании совершенно недостаточных, сомнительных и непроверенных данных, пополненных натяжками и домыслами, игнорируя одни русские летописи и неправильно истолковав другие, - они объявили князя Рюрика скандинавским немцем и основоположником русской государственности, хотя имелось немало своих и иностранных исторических источников, которые явно противоречили .ггому утверждению и проливали свет на более древние периоды и события русской истории.

Так, например, древнейшая новгородская летопись епископа Иоакима, найденная Татищевым, говорит совершенно определенно, что Рюрик был внуком новгородского князя Гостомысла, а в киевской летописи Нестора, - на которой базировались академики, - по поводу призвания варягов сказано: "звахуся те варязи русью, како другие зовуться свей, нормане, англяне и геты". Иными словами, Нестор с предельной ясностью говорит, что скандинавами они не были и что варягами в то время назывались на Руси многие народы самого разнообразного происхождения. Однако, вопреки этому, Рюрика сделали норманом, а Иоакимовскую летопись, - убийственную для норманской доктрины, - объявили фальшивой.

История этой летописи такова: ее список, - по-видимому единственный сохранившийся и неполный, - Татищев получил в 1748 году от Мельхиседека Борщева, игумена Бизюкинского' монастыря. Сняв с летописи копию, он возвратил ее в монастырь, где она несколько позже сгорела при общем пожаре. Это дало академикам повод объявить Иоакимовскую летопись подделкой игумена Мельхиседека или самого Татищева. Но игумен совершенно историей не интересовался и, судя по запискам Татищева, вообще был человеком необразованным, а Татищев не имел ни малейшей надобности прибегать к подобным подделкам, ибо в его время никаких споров не было, - полемика началась через двадцать лет после его смерти, с появлением "трудов" Шлецера и Миллера.

Таким образом, норманисты обеспечили себе и своим последователям возможность игнорировать самое важное свидетельство существования древне-новгородского государства. Сказками и вымыслом были объявлены и все сведенья о древне-Киевской Руси, невзирая на то, что и Нестор и целый ряд польских хронистов^, труды которых были академикам известны, - утверждают, что в Киеве задолго до призвания Рюрика уже вполне сложилась своя собственная государственность и в течение трех веков правила династия чисто русских князей, потомков Кия.

Благодаря тому же "окну", зерно норманизма упало на благодатную почву: теорию "р,усских" академиков подхватили и разработали историки Готфильд Шриттер, Эрих Тунман, Иоганн Круг, Фридрих Крузе, Христиан Шлецер, Мартин фон Френ, Штрубе и т. п. Разумеется, она получила полное одобрение и поддержку президентов и вице-президентов Академии Наук, гг. Блюментрос-та, Кайзерлинга, Корфа, Таубарта и Шумахера. Надо полагать, что очень довольны ею остались сменяющие друг друга временщики - Бирон, Миних и Остерман, да и сама матушка Екатерина, - урожденная принцесса Ангальт фон Цербст, - при таких "исторических" предпосылках чувствовала себя на русском престоле более уютно.

Однако, русские академики (в небольшом количестве были и таковые в русской Академии Наук) - Ломоносов, Тредьяковский, Крашенинников и Попов, - горячо протестовали против этих оскорбительных для России измышлений. Когда Миллер на торжественном заседании Академии прочел свой труд "Опроисхождении народа и имени российского", они с возмущением заявили, что автор "ни одного случая не показал к славе российского народа, а только упоминал о том, что к его бесчестию служить может". Ломоносов после этого писал:

"Сие есть так чудно, что если бы господин Миллер лучше изобразить умел, он бы россиян сделал столь убогим народом, каким еще ни один самый подлый народ ни от какого историка представлен".,

Основываясь на древних источниках, Ломоносов доказывал, что к моменту правления Рюрика Русь уже насчитывала много веков своей собственной, славянской государственности и культуры.

Еще большего внимания заслуживает выступление Тредьяковского: в изданном им труде "Рассуждение о первоначалии россов и о варягах-русах славянского звания, рода и языка", - он обнаружил большую эрудицию и в частности утверждал, что Рюрик и его братья были прибалтийскими славянами, выходцами с острова Рюгена, что позже нашло некоторые подтверждения в трудах других исследователей-антинорманистов.

Эти выступления русских ученых имели временный успех: Миллер был лишен звания академика, а уже напечатанный труд его уничтожили. Но его измышления оказались слишком выгодными для многих сильных мира сего: очень скоро он был прощен и восстановлен

Села Бизюкино, Алексинского уезда Тульской губернии. ' Ян Длугош, Матвей Меховский, Мартин Вельский, Бернард Ваповский и др.

в звании. Его "труд" несколько лет спустя был издан на немецком языке в Германии, а позже снова просунут в официальную русскую историю.

Норманская доктрина восторжествовала: она была признана правильной и научно вполне обоснованной. С той поры все работы историков, которые ей противоречили, рассматривались как проявление назойливого невежества в науке и встречали со стороны Академии пренебрежительное отношение, а иногда и нечто похожее на окрики, - этим особенно отличался Шлецер. Замечательный труд С. Гедеонова "Варяги и Русь", совершенно разбивающий норманскую гипотезу, испортил ему служебную карьеру.

Богатые и материально независимые люди у нас историей, к сожалению, не занимались, а те, кто избрал ее своей служебной профессией, не могли, конечно, вступать в идеологический конфликт с министерством просвещения и с Академией Наук. До самой революции каждый русский историк, если он хотел преуспевать и получить профессорскую кафедру, должен был -придерживаться доктрины норманизма, что бы он в душе ни думал. Наглядным примером такой вынужденной двойственности может служить Д. И. Иловайский: в своих ?частных" трудах он был ярым антинорманистом, а в написанных им казенных учебниках проводил взгляды Байера, Шлецера и иже с ними.

Читателя, может быть, удивит то, что эта унизительная для русского национального достоинства теория не встретила в верхах нашего культурного общества никаких протестов. Но это тоже имеет свое историческое объяснение. Почва и все условия для пышного расцвета норманизма были подготовлены на Руси задолго до эпохи немецкого эасилия.

Еще в конце пятнадцатого столетия у великих князей Московских, уже начавших титуловать себя царями, возникла чисто политическая необходимость официально возвысить свой род в глазах европейских монархов. Это было вызвано следующими обстоятельствами: в 1453 году турки сокрушили Византийскую империю, а девятнадцать лет спустя великий князь Иван Третий женился на> племяннице последнего императора Зое (Софье) Палеолог и в качестве русского государственного герба принял римско-византийского двуглавого орла. С этого момента в Кремле возникает и провозглашается идея: "Москва - Третий Рим, а четвертому не бывать". Иными словами, Москва объявила себя прямой наследницей и преемницей Византии, которая была оплотом православия и восточно-европейской культуры. Московским государям надо было чем-то обосновать свои права на такую преемственность и в то же время утвердить за собой царский титул, которого никак не желали признавать за ними другие монархи.

В соответствии с этим, опальный митрополит Спири-дон, - известный на Руси как широко образованный человек и духовный писатель, - получил от великого князя Василия Третьего задание: разработать соответствующим образом родословную Московской династии.

Спиридон это поручение выполнил. Вскоре появился его труд, озаглавленный "Посланием", в котором он взял отправной точкой всемирный потоп: от Ноя вывел родословную египетского фараона "Сеостра? (Сезостри-са), а прямым потомком этого фараона сделал римского императора Августа. У Августа, по Спиридону, оказался родной брат Прус, получивший, будто бы, во владение область реки Вислы, которая, по его имени, стала с тех пор называться Прусской землей. По прямой линии от Пруса Спиридон вывел род Рюрика и в результате всех этих "г,енеалогических" построений оказалось, что "г,осударей Московских поколенство и начаток идет от Сеостра, первого царя Египту, и от Августа кесаря и царя, сей же Август пооблада вселенною. И сея от сих известна суть".,

Интересно отметить, что в том же "Послании" Спиридон выводит родословную Литовских князей, но их, наоборот, старается всячески принизить. Причина этого понятна: Литва являлась главной соперницей Москвы, - под ее властью находились обширные искони русские территории, до Смоленской, Черниговской и Орловской областей включительно. Европейскому общественному мнению надо было доказать, что литовские князья никаких прав на эти земли не имеют, а для большей убедительности было взято под сомнение и самое право их на княжеский титул. Сообразно этому, Спиридон пишет, что род их идет от "некоего Гегеминика? (Гедимина), бывшего в молодости конюхом у князя Вите на, который, в свою очередь, был подручным Смоленского князя Ростислава Михайловича. До власти Гели мин, будто бы, добрался всякими кознями и хитростями, князем же начал титуловаться только сын его Ольгерд, после того как женился на русской княжне Ульяне Александровне Тверской.

Несмотря на полную фантастичность всего этого, версия Спиридона была официально принята при Московском дворе и получила дальнейшую разработку в "Сказании о князьях Владимирских" и в "Степенной книге" митрополита Киприана. При Иване Грозном она вошла в "Государев родословец", а потом и в так называемую "Бархатную книгу".,

Разумеется, с научно-исторической точки зрения весь этот материал не выдерживает никакой критики и способен вызвать только улыбку. Однако в политическом отношении.он свою роль сыграл, ибо дал Вселенскому патриарху основание признать за Иваном Грозным царский титул, а вслед за ним признали его и европейские монархи.

Но в то же время все это подготовило почву для норманизма и оказалось первым шагом на пути неуважения к своему русскому началу. Грозный любил щеголять фразой: "я не русский, мои предки немцы". И с его легкой руки иностранное, а в частности немецкое происхождение начинает считаться на Руси особенно почетным.

Родоначальник-иноземец становится объектом вожделения каждой аристократической семьи, и для отыскания такового широко применяются генеалогические методы митрополита Спиридона, то есть совершенно невероятные измышления и натяжки, подделка документов и т. п.

Известный генеалог Л. М. Савёлов-Савёлков, член Императорского Историко- Родословного Общества, в своей книге "Древнее . русское дворянство" по этому поводу пишет:

"Главной особенностью родословных древнего русского дворянства являются легенды об его иностранном происхождении, и этот вопрос обойти молчанием нельзя... Отрицать выезды в Россию из Польши, Литвы и татарских царств, конечно, невозможно, но выезды из европейских государств, а особенно "из Прус", - которыми так изобилуют русские родословные, - даже при наличии документов, подтверждающих "выезд", должны подвергаться проверке и тщательному исследованию, так как известны случаи их подделки (Приводится ряд известнейших фамилий. - М. К.)... Появление подложных документов особенно усилилось после указа царя Феодора Алексеевича о составлении родословной книги. Палата родословных дел потребовала доказательств, их не было - стали фабриковать, и в результате всего этого получилось, что русские дворянские роды ведут свое происхождение откуда угодно, только не из России".,

Савёлов-Савёлков нисколько не преувеличивает: при составлении этой первой в России родословной книги оказалось, что подавляющее большинство высшего русского дворянства ведет свое начало от всевозможных ?честных мужей", некогда выселившихся на Русь "из прус", "из немец", "из свеев", "из фрягов", "из грек", в крайности "из ляхов" или из Литвы. Всего было представлено 933 родословных и из них 804, - почти девяносто процентов, - оказались иностранного происхождения!

"Род Новосильцевых от Юрия Шалого. А прежде зва-хуся Шель и выеха из Свейского государства".,.. "Выеха из немец муж честен именем Андрей Иванович Кобыла, от него же род Кобылий".,.. "Выеха из прус к великому князю Василию Димитриевичу честен муж Христофор, прозванием Безобраз и от него род Безобразов".,.. и т. п.

В соответствии с подобными заявлениями, потомками немцев оказались Колычевы, Кутузовы, Салтыковы, Епанчины, Толстые, Пушкины, Шереметевы, Беклемишевы, Левашевы, Хвостовы, Боборыкины, Васильчиковы и очень многие другие; потомками шведов - Аксаковы, Суворовы, Воронцовы, Сумароковы, Ладыженские, Вельяминовы, Богдановы, Зайцевы, Нестеровы и пр.; потомками итальянцев - Елагины, Панины, Сеченовы, Чичерины, Алферьевы, Ошанины, Кашкины, и др.; греков - Жуковы, Стремоуховы, Власовы; англичан - Бестужевы, Хомутовы, Бурнашевы, Фомицыны; венгров - Батурины и Колачевы. Апухтины н Дивовы оказались французами; Лопухины, Добрынские и Сорокоумовы - черкесами и т. д.

Несомненно, некоторые из них действительно шли от нерусских корней и о своем происхождении писали правду. Но подавляющее большинство было, конечно, иностранцами такого же порядка, как Иван Грозный. Нередко то происхождение, которое люди себе приписывали, чтобы удовлетворить этой печальной моде, было много хуже подлинного, которое казалось скверным только потому, что оно было чисто русским. Доходило до абсурдов. Так, например, всей России известные Рюриковичи - князья Кропоткины показали себя выходцами из Орды. Даже это, очевидно, казалось более почетным, чем происхождение от великих князей Смоленских. Собакины, - тоже потомки Смоленских князей, - стали писаться выходцами из Дании.

При Петре Первом и его ближайших преемниках эта тенденция в русском дворянстве еще усилилась. Мен-шиков, до встречи с Петром, как известно, торговавший на улицах Москвы пирожками, оказался потомком литовских магнатов; Разумовский и Безбородко - заведомые малороссы и притом далеко не знатного происхождения, - отпрысками древних польских родов и т. д.

Стоит ли говорить о том, что порожденная немцами норманская доктрина, при такой настроенности верхушки русского общества, не могла задеть в нем каких-либо специфически-русских национальных чувств и была принята в лучшем случае с полным равнодушием.

Она вошла во все академические труды и учебники, ее стали преподавать в школах и в университетах, постепенно отравляя национальное сознание русских людей, прежде справедливо гордившихся своей древней историей и самобытной культурой, а теперь все глубже проникающихся подсунутой им идеей неполноценности русской нации и неспособности русского народа обойтись без руководства и опеки иностранцев. Она была с отменным удовольствием принята и утверждена за границей, давая нашим соседям "научное" основание для того, чтобы смотреть на русских свысока, как на низшую расу, пригодную лишь в качестве удобрения для других'.

Все это привело к тому, что развитие русской исторической науки пошло по совершенно ложному пути, искривленному предвзятой уверенностью, что мы народ без прошлого, из мрака неизвестности выведенный на историческую арену каким-то другим народом высшей категории, - конечно, не славянским.

Приняв летопись Нестора за основу истории Киевской Руси, наши официальные историки вынуждены были в какой-то мере считаться со сведениями, которые имеются в этой летописи об основателе города Киева, - князе Кие и его династии. Однако, допустить, что эти князья были полянами, т. е. русскими, никто не хотел. Академики Байер, Миллер и другие отечественные немцы, конечно, объявили их готами; В. Татищев - сарма-

' Более всего в этом погрешны немцы, навязавшие нам нор-манскую теорию и старавшиеся ее использовать в своих политических целях. Но многие русские впадают в' глубокую ошибку, не делая различия между этими "внешними" немцами и немцами прибалтийскими, которые тут совершенно неповинны. Эти потомки Ливонских рыцарей, с присоединением Ливонии, вошли в состав Российского государства и честно служили ему на протяжении веков.

тами, историк князь Щербатов - гуннами. Только Ломоносов утверждал, что они были славянами, позже к этому мнению не без колебаний примкнул Карамзин. Наконец, просто решили объявить все это легендой и таким образом совершенно списать князя Кия и все с ним связанное с исторического счета. На эту позицию твердо встал С. Соловьев, заявивший: "Призвание князей-варягов имеет великое значение в русской истории, которую с этого события и следует начинать". Костомаров, отважившийся верить в "легенду" и считать Кия исторической личностью, этим испортил свою репутацию серьезного историка. Преуспевающий Ключевский благоразумно обходил спорные вопросы молчанием, хотя по существу норманистом не был. Платонов тоже счел за лучшее о Кие не упоминать и с некоторыми оговорками примкнул к норманистам, - иначе бы ему не бывать академиком. Иловайский, как уже было сказано, сидел на двух стульях.

Итак, под Рюрика был подведен германский фундамент, и с него стали начинать официальную историю Русского государства. Все, что было прежде, объявили вымышленным или недостоверным. Даже допущение того, что поляне были способны сами построить свой столичный город, считалось ненаучным и противоречащим всему норманистскому представлению о древней Руси. Основание Киева старались приписать кому угодно, только не славянам. Многие русские историки (Ку-ник, Погодин, Дашкевич и др.) защищали совершенно нелепую гипотезу, согласно которой он был построен готами и есть не что иное, как их древняя столица Дан-парштадт. То обстоятельство, что Константин Багрянородный в одном из своих трудов назвал Киев Самбатом, сейчас же породило целую серию "исторических" гипотез, будто этот город был построен аварами, хозарами, гуннами, венграми и даже армянами, - только лишь потому, что в языках этих народов нашлись слова, похожие на Самбат. Но прямое указание Птоломея на то, что в его время1 на Днепре уже существовал славянский город Сарбак (чем легче всего объяснить "Самбат" Багрянородного), всеми было оставлено без внимания. Вероятно решили, что Птоломей что-то путает, - настолько неправдоподобным казалось норманистам славянское происхождение Киева.

Вопрос, по существу совершенно ясный, в конце концов запутали до того, что только археология могла дать ему окончательное решение. Теперь раскопки археологов, и в частности академика Б. А. Рыбакова, неопровержимо доказали, что никакие "высшие" народы тут ни при чем, и что Киев был построен своими, славянскими руками. К чести многих иностранных историков следует сказать, что не в пример большинству своих русских коллег, они этого никогда не отрицали.

Конечно, среди русских историков было немало и анти-норманистов (Костомаров, Максимович, Гедеонов, Забелин, Зубрицкий, Венелин, Грушевский и др.), которые проделали большую исследовательскую работу и нанесли доктрине норманизма чувствительные удары. Борьба между этими двумя течениями не прекращалась со времен Ломоносова вплоть до самой октябрьской революции. Но практически она ни к чему не привела: слишком неравны были условия этой борьбы.

Научные позиции антинорманизма и тогда были гораздо сильнее, ибо их подкрепляли факты, открывавшиеся все в большем количестве и определенно говорившие не в пользу норманизма, который держался больше на рутине и на предвзятых мнениях. Но на стороне защитников норманской теории была сила авторитета Академии Наук и сила реальных возможностей. Кроме того; у норманизма был весьма ценный союзник: инертность русского общества, которое считало, что это спор сугубо научный и никого, кроме профессиональных историков, не касающийся.

Сколько непоправимого вреда принес норманизм престижу нашей страны и нам самим, начали понимать уже за границей, очутившись в "норманском" мире и

Второй век христианской эры.

М И Н И И Н Т Е Р В ь ю

поневоле сделав кое-какие наблюдения, сравнения и выводы. Нашу эмиграцию принимали в Западной Европе в полном соответствии с учением норманизма, то есть не слишком гостеприимно, и не скрывая расценивали нас как представителей низшей расы. Западно-европейских политических эмигрантов, - французов, испанцев, греков и других (кто только не жаловал в трудные для себя времена на обильные русские хлеба!) у нас принимали иначе. Французский эмигрант герцог Ришелье в России получил пост генерал-губернатора; русский эмигрант герцог Лейхтенбергский во Франции работал монтером. Французские офицеры-эмигранты, ни слова не знавшие по-русски, у нас получали поместья и полки в командованье, а русские заслуженные генералы-академики, в большинстве прекрасно владевшие французским языком, в Париже работали простыми рабочими или гоняли по улицам такси. И этим мы обязаны, главным образом, норманской доктрине, созданной и взлелеянной в нашей же Академии Наук.

Что касается советской исторической науки, то она - от норманизма решительно отказалась, объявив норман-скую теорию антинаучной. Но оформила она этот отказ не очень убедительно. Сделав много в области исследования и описания древнейшего периода истории Руси, полностью признавая самобытность русской государственности и культуры, советские историки в то же время заняли какую-то невразумительную позицию в отношении призвания варягов и личности князя Рюрика: не занимаясь вопросами его происхождения и появления на Руси, о нем просто стараются вспоминать пореже, трактуя в этих случаях как личность скорее легендарную, чем исторически действительную. Как у этого легендарного отца мог оказаться вполне реальный сын - князь Игорь, советские историки не объясняют, хотя Игоря признают безоговорочно и считают его чистейшим славянином. Впрочем для Рюрика в последние годы выдумали особый термин: его называют персонажем не легендарным, а "эпизодическим". Это, по-видимому, следует понимать так, что он в действительности существовал, но не заслуживает того, чтобы им занимались историки.

Так или иначе, с норманизмом на нашей родине покончено. Но Запад продолжает за него держаться цепко и в течение двух последних десятилетий с завидной настойчивостью старается укрепить обветшалые позиции норманской теории. Западные норманисты, среди которых есть, к сожалению, и выходцы из России, в разных странах выпустили немало книг и публикаций, в которых на все лады повторяют, по существу, все те же псевдонаучные измышления шлецеров и байеров, при полном замалчивании непрестанно возрастающего числа исторических открытий и работ, совершенно убийственных для норманской доктрины.

Этот факт весьма показателен и требует самого пристального внимания, ибо за ним кроется не одно лишь тщеславное желание Запада отстоять видимость своего превосходства над русским народом. Дело обстоит гораздо серьезней: норманская доктрина пошла на вооружение тех русофобских сил западного мира, которые принципиально враждебны всякой сильной и единой России, - вне зависимости от правящей там нласти, - и служит сейчас чисто политическим целям: с одной стороны как средство антирусской обработки мирового общественного мнения, а с другой - как оправдание тех действий, которые за этой обработкой должны последовать.

Так ошибка историческая, допущенная два века тому назад и казавшаяся тогда малосущественной, постепенно расширяя круг своего действия, опоганила и русское самосознание и отношение к нам других народов, обернувшись ошибкой политической огромного масштаба.

За неуважение к своему прошлому приходится платить дорогой ценой.

Что вы читаете? Какими книгами в последнее время пополнилась ваша домашняя библиотека?

Ирина Константиновна АРХИПОВА - народная артистка СССР, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда, профессор, народный депутат СССР, председатель правления Всесоюзного музыкального общества.

Книги по истории России - исторические труды и романы, документальная и мемуарная литература - принадлежат к числу тех, которые читаю постоянно, многие годы. В русской истории мне интересно и важно все: и Чингисхан, и Батый, и отношения с Литвой и Польшей. Ведь из всего этого и вырастает великая судьба нашей великой и многострадальной России. Люблю романы Дм. Балашова. А В. Пикулю, ругать которого считается у иных литдеятелей хорошим тоном и признаком интеллектуальности, очень благодарна за то, что он единственный, кто вытаскивает из разных "закоулков" истории маленьких, неприметных людей, послуживших России верою и правдой, и поминает их добрым словом.

Хорошо, что в наши дни широкий читатель получает большую, чем раньше, возможность знакомиться с трудами Соловьева. Ключевского, Карамзина. Явно возрос интерес к научно-популярным историческим изданиям. Кажется, их число увеличивается. Например, за прошедший год вышло сразу несколько интересных книг о Смутном Времени. Все это вселяет надежду на оздоровление и возрождение духа русской нации и русской культуры. Хочу сказать по этому поводу, что считаю величайшей несправедливостью, когда русских, столько отдавших другим народам, пытаются представить ?шовинистами". "Клеветников России" всегда хватало и во времена Пушкина, и позднее, и теперь. Будем же помнить, что они - преходящи, а Россия наша - вечна.

Постоянно читаю журнал "Наш современник". Благодаря ему открыла для себя такого прекрасного писателя, как Леонид Бородин. Буду теперь следить за его публикациями. Конечно же. читала и читаю Александра Солженицына.

Всю жизнь возвращаюсь к Пушкину, Лермонтову, Толстому, Чехову. Перечитала недавно "Братьев Карамазовых". Как все-таки мудр был их создатель, прозревавший такие высоты и такие низины в душе человеческой! Недавно вслух, между прочим, перечитала "Театральный роман"Булгакова и получила от этого огромное удовольствие. Очень люблю у него "Мастера и Маргариту", "Белую гвардию". Мы ведь только теперь подошли к пониманию трагедии русского офицерства, среди которого было столько людей душевно красивых, патриотов, бесконечно преданных родине.

А вот поэзию в чтении не воспринимаю, но лишь с музыкой, с мелодией. Исполняю, как вы знаете, многие песни и романсы на стихи Пушкина. Тютчева, Фета, Полонского, Апухтина и многих других русских поэтов, то, что мне особенно созвучно и близко.

Приобретаю я те книги, которые читаю или надеюсь прочесть, несмотря на угнетающий меня постоянный дефицит времени.

ВНИМАНИЮЧИТАТЕЛЕИ

Если вы хотите быть в курсе выходящих за рубежом новинок прозы, поэзии, драматургии, литературной критики, подписывайтесь на издаваемый Всесоюзной государственной библиотекой иностранной литературы литературно-критический журнал "Современная художественная литература за рубежом". Основной вид информации - рецензии, обзоры, проблемно-аналитические статьи. Редакция регулярно подготавливает специальные тематические номераН Год издания - 30-й. Выходит раз в два месяца. Подписка годовая. Цена 3 руб. 60 коп. Подписка принимается всеми отделениями Союзпечат! Индекс - 70931.

ПИСЬМО М. А. ШОЛОХОВА И. В. СТАЛИНУ

Тов. Сталин.

Постановление ЦК "Опринудительном обобществлении скота" находится в прямом противоречии с планом мясозаготовок на 1932 г. по Вешенскому району. Судите сами: по району имеется коров в колхозном обобществленном стаде - 2025, в личном пользовании колхозников - 6787, у единоличников - 516, всего - 9328.

Овец и коз - в обобществленном колхозном стаде - 4146, у колхозников - 5654, всего 98 ООО. План же мясозаготовок на 1932 г. следующий: по крупному скоту - 1 2 058 ц, по мелкому - 2256 ц. К этому надо добавить "накидку" на второй квартал, полученную из края 14 апреля, по крупному скоту - 362 головы, по мелкому (овец, коз) - 3898 голов.

Гулевого скота старше двух лет по всему району имеется 81 голова, выбракованных быков в этом году нет (поголовье рабочих быков резко уменьшилось, т. к. в прошлом году около 4 тыс. было сдано на мясозаготовку), следовательно, план по крупному скоту надо будет выполнять целиком за счет стельных или отелившихся коров. На Верхнем Дону коровы мелкопородные и - в среднем - не весят больше 15 - 16 пуд. Для того, чтобы выполнить мясозаготовительный план, надо будет сдать примерно 4883 коровы, и 8410 овец. На 13 629 дворов, имеющихся в районе, остается коров (за исключением обобществленного скота) 2420 штук, овец и коз, со всем обобществленным поголовьем, 1390.

В конце первого квартала по району началась интенсивная покупка (заготовка) скота. И с первых же дней по всем колхозам колхозники стали оказывать решительное сопротивление: коров начали запирать в сараи, постоянно держать под замком, а покупающих встречать с кольями. Продавать последнюю корову (во всем районе на 13629 хозяйств на 1 февраля было только 18 двухкоровных хозяйств) никто не изъявлял желания, тогда на собраниях сельхозкомиссии стали просто обязывать того или иного колхозника сдать корову. Колхозники отказывались от добровольной сдачи, тогда соответственно перестроились и сельсоветские работники: покупка коров обычно производилась таким порядком: к колхознику приходило человек 7?8"12 "покупателей", хозяина и хозяйку связывали или держали за руки, тем временем остальные из "покупателей" сбивали замок и на рысях уводили корову.

По хуторам происходила форменная война - сельисполни-телей и других, приходивших за коровами, били чем попало, били преимущественно бабы и детишки (подростки), сами колхозники ввязывались редко, а где ввязывались, там дело кончалось убийством. Так, был убит колхозником Антиповского сельсовета уполномоченный сельсовета, пришедший забирать корову.

Можно с уверенностью сказать, что по числу заготовленных в марте коров (300 штук), такое же количество насчитывается в районе "битых и увечных", как со стороны покупающей, так и продающей.

После того, как до района дошло постановление ЦК от 26 марта, положение усложнилось: колхозники стали защищаться уже не только кольями, но и постановлением ЦК, ссылаясь на то, что в постановлении сказано: ".,..задача партии состоит в том, чтобы у каждого колхозника была своя корова".,

После получения "Правды" от 26 марта по хуторам происходило примерно то, что было после опубликования Вашей статьи "Головокружение от успехов": за "Правдой" шли в районный центр ходоки, вброд перебираясь через взыгравшие лога и речки...

В настоящее время, в связи с севом, заготовки несколько свернулись. Но как только кончат колосовые, по колхозам опять пойдет "война" за коров. Противоречие между постановлением ЦК и мясозаготовительным планом столь очевидно, что районная парторганизация чувствует себя вовсе неуверенно. И если Вешен-ский райком ВКП(б) и молчит, то, по-моему, только потому, что в прошлом году, когда крайком предложил сдать на мясо 3 тыс. рабочих быков, а райком вздумал ходатайствовать о снижении, то получил от крайкома выговор.

Считаю, что вопрос этот имеет для районного колхозного хозяйства первостепенное значение, поэтому решил обратиться к Вам.

С коммунистическим приветом 20 апреля 1932 г. М. Шолохов.

И. Д. СЫТИН

Товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров, мой личный знакомый, сообщил мне, что мной очень недоволен П. А. Столыпин и что издательская деятельность моя вызывает его упреки.

Это для меня было неожиданно. Но зная, как много в этих случаях ивисит от шептунов и личных недоброжелателей, не останавливающихся ни перед клеветой, ни перед сплетней, я попросил Макарова, чтобы он мне устроил свидание с министром, рассчитывая, что в личной беседе мне удастся выяснить недоразумение и, может быть, рассеять наговоры, если они были.

Макаров обещал все устроить и, действительно, скоро ко мне в Москву пришла телефонограмма П. А. Столыпина. Меня вызывали в Зимний Дворец, к 2-м часам дня, на личный прием.

Признаюсь, это свидание меня несколько волновало. Что такое могли ему наговорить и чем собственно он недоволен"Опыт жизни приучил меня к мысли, что министры редко бывают недовольны сами по себе: обыкновенно им кто-нибудь "д,окладывает" и только после "д,оклада" они бывают милостивы, либо недовольны.

Мой билет на прием П. А. Столыпина был 12-й, но почему-то меня не вызвали, когда пришла моя очередь, и пропустили. Почему бы это" - думаю. Вот прошел в кабинет - 15-й и 20-й, и 30-й, а меня все не вызывают. Наконец, в приемной уже никого не осталось, я был последним и меня позвали:

? Пожалуйте!

Столыпин принимал в просторном кабинете Александра П. Он сидел за небольшим столом, но и в сидячем положении чувствовался его крупный рост и вся его внушительная крупная фигура. Чернобородое, несколько бледное лицо казалось чуть-чуть усталым.

- Господин Сытин"Прошу садиться. - Министр указал рукой на кресло, и я сел.

У вас, я знаю, очень большое дело народных изданий"

- Да, ваше превосходительство, дело большое, но очень трудное.

- На вас жалуются... Дело ваше большое, но слишком сумбурное. Вы много либеральничаете, а между тем именно в вашем положении народного издателя нужна особая осторожность, чтобы не развращать русскую душу.

- Ваше превосходительство, вас информировали пристрастные люди. Я веду дело с глубокой предусмотрительностью и более чем осторожно. Свою задачу я понимаю просто и подхожу к ней тоже просто, без всяких задних мыслей. Наш народ темен, его надо учить, а я стараюсь дать ему полезную и дешевую книгу по всем отраслям знания. Если ваше превосходительство благоволите заглянуть

П. А. Столыпин

в наш каталог, вы увидите все результаты нашей работы.

? Хорошо, я просмотрю ваш каталог, но вы должны понимать, что и знание народу надо давать чистое, а не разрушительное.

Из этих слов я понял, что большого неудовольствия против меня не питают и что если и был какой-нибудь "д,оклад" о нашей работе, то не слишком злой.

? Я с радостью предоставлю вашему превосходительству все обширные материалы и планы моей работы.

? Вот и чудесно. Я, при шаюсь, тоже имел некоторые виды на вас и

ПРИМЕЧАНИЕ

Патриотизм, духовность, высокая нравственность и творческая деятельность И. Д. Сытина сделали его имя символом отечественного книгоиздания. "Русский предприниматель" - так мы назвали подборку в - 6 за нынешний год, посвященную этому талантливому человеку. Редакция решила продолжить публикацию документов из его семейного архива, фрагментов редчайших изданий, хранящихся в московском Выставочном центре "У книгоиздателя И. Д. Сытина". Сегодня предлагаем читателям никогда не публиковавшиеся воспоминания Ивана Дмитриевича о П. А. Столыпине, в свое время изъятые из широко известного издания "жизнь для книги", впервые вышедшего в 1960 году.

О Т Р Е Д А К Ц И И

хотел воспользоваться вашей опытностью для распространения в народе сельскохозяйственных книг. Наша программа хуторского хозяйства требует полезной книги для народа... Кстати в вашей газете нашу программу раскритиковали и довольно жестоко... А вы как на это смотрите?

? Я, ваше превосходительство, в этом пункте не разделяю взглядов моей газеты. Я смотрю на отрубное хозяйство с величайшим удовлетворением. Я сам крестьянин и знаю, что нужно крестьянину...

? Да" Мне это очень приятно слышать... Значит, мы с вами одного мнения? Тогда давайте вместе работать: дадим мужику хорошую народную библиотеку: серию книг по сельскому хозяйству, по ремеслам и, вообще, по всем кустарным мастерст-вам... А? Как вы на это смотрите? Я нахожу, что давно пора устраивать в деревнях специальные избы-читальни с необходимыми научными пособиями, с показательными станками и орудиями обработки. В этом отношении мы очень отстали.

Признаюсь, эти слова сурового министра, которого вся наша печать рисовала чуть ли не временщиком, поставленным в сословных интересах дворянства, показались мне очень неожиданными. Так не говорят люди, занятые сословными интересами. По крайней мере, в самом тоне голоса Столыпина мне почувствовалась любовь к России, ко всей России.,а не к одному классу.

? Ваше превосходительство говорит о том. что давно составляло нашу мечту. Вот уже лет десять, если не больше, мы все ждали, что правительство, наконец, пойдет навстречу и по крайней мере разрешит делать другим то, чего само не будет делать. И вдруг вы сами хотите подойти к насущным нуждам деревни... Это такое доброе дело, что я был бы счастлив, если бы мог оказать посильное содействие вашему превосходительству... И не только моей работой, но и материальными жертвами... Я верю в жизненность отрубного хозяйства, я знаю, что значит зависимость крестьянина от общины, и если мужику, наконец, развяжут руки и он будет сам себе господин, то и обработка земли и все хозяйство пойдет по-другому. А пример хорошего хозяина всю округу заразит... Я хорошо знаю это дело, я тоже сын крестьянина. Да еще если при этом будет изба-читальня, если к мужику дойдет, наконец, книга, которая была спрятана от него за семью замками, так русская деревня через десять лет станет неузнаваемой...

? Значит, мы с вами одного мнения? Я очень рад... Давайте же вместе работать...

Расстались мы со Столыпиным совсем иначе, чем встретились.

А через неделю, ко мне в Москву приехал от него чиновник П. П. Зубовский и попросил, чтобы я дал ему программу будущих изданий для народа.

Я ему показал целый ряд каталогов и обратил его внимание, что три четверти книг для предполагаемой избы-читальни уже есть в совершенно готовом виде и что надо будет добавить только учебники для взрослых да хорошенько подобрать библиотечки по кустарным производствам.

С своей стороны П. П. Зубовский обратил мое внимание на приближающийся юбилей крестьянской реформы и Отечественной войны и спросил, что мы думаем сделать для этих юбилеев. Но так как вопрос этот занимал и нас и мы разработали программу юбилейных изданий в самом широком и даже грандиозном масштабе (над этим делом у нас трудились 50 профессоров), то осталось подумать лишь о серии самых дешевых народных брошюр и картин.

Вообще из разговора с Зубовским я вынес впечатление, что Столыпину очень запал в душу наш разговор об избе-читальне и что планы у него созрели самые широкие.

К сожалению, однако, П. А. Столыпин скоро предпринял роковую для него поездку в Киев на торжества, и там исполнилось его давнишнее предчувствие, которое он отметил в своем завещании:

? Похоронить там, где убьют...

g х

3

с

с а

о

69

АРОН СИМАНОВИЧ

РАССКАЗЫВАЕТ СЕКРЕТАРЬ

РАСПУТИНА

После проявления его решающего значения на царя Распутин не разменивал его на мелкую монету. Он имел собственные идеи, которые он старался провести, хотя успех был очень сомнителен, он не стремился к внешнему блеску и не мечтал об официальных должностях. Он оставался всегда крестьянином, подчеркивал свою мужицкую необтесанность перед людьми, считавшими себя могущественными и превосходящими всех, никогда не забывая миллионы, населяющие русские деревни, крестьян. Им помочь и разрушить возведенную между ним и царем стену было его страстным желанием и пламенной мечтой.

Долгие часы, проведенные им в царской семье, давали ему возможность беседовать с царем на всевозможные политические и религиозные темы. Он рассказывал о русском народе и его страданиях, подробно описывал крестьянскую жизнь, причем царская семья его внимательно слушала. Царь узнал от него многое, что осталось бы без Распутина для него скрытым.

Распутин горячо отстаивал необходимость широкой аграрной реформы, надеясь, что она должна привести русского крестьянина к новому материальному благосостоянию.

? Освобождение крестьян проведено неправильно, - говорил ои часто.

? Крестьяне освобождены, но они не имеют достаточно земли. Обычно крестьянская семья численно велика и состоит из десяти членов, но участок земли мал. Из-за земли сыновья ссорятся с родителями, и им приходится отправляться в город в поисках работы, где они ее не находят. Окончится война, сыновья вернутся и поженятся. Чем же они тогда будут кормиться'? Возникнут ссоры и беспорядки. Крепостные крестьяне жили лучше. Они получали свое пропитание и необходимую одежду. Теперь крестьянин не получает ничего и должен платить еще подати. Его последняя скотинка описывается и продается с торгов. До десятого года крестьянские дети бегают голыми. Вместо сапог они получают деревянные колодки. Не хватает у крестьянина земли. Замирает вся жизнь н деревне.

Распутин жаловался на то. что правительство не строи г н Сибири железных дорог. - Боятся железных дорог и путей сообщения. - пояснял он. Боятся, что железные дороги испортят крестьян. Это пустой разговор. При железной дороге крестьянин имеет возможность искать себе лучшее существование. Без железной дороги сибирский крестьянин должен сидеть дома, не может же он пройти всю Сибирь пешком. Сибирский крестьянин ничего не знает и ничего не слышит. Разве >то жизнь" Сибирь пространна и сибирский крестьянин зажиточен. В России же (Распутин понимал европейскую Россию) крестьянские дети так редко видят белый хлеб, что считают его лакомством. Крестьянин в деревне не имеет ничего. Пшеничную муку он иногда получает к Пасхе, мясо он даже по праздникам получает очень мало. Ему не хватает одежды, обуви и гвоздей, но он ничего не может заказать. В деревне нет мастерских. Если в деревне появляется нерусский мастеровой, то его прогоняют. Почему? Потому что он изготовил лопату, плуг или подкову, или потому, что он починил сапоги" Боятся чужого мастерового. Боятся, что крестьянин мог бы разбаловаться, пожелать денег или земельного надела!

Поясняют, что все :)то может привести к революции. Все ЭТО глупости. Дворянство имеет слишком много. Дворянство ничего не делает, но мешает и другим. Если появляется образованный человек, то кричат, что он революционер и бунтовщик, и в конце концов сажают его в тюрьму. Крестьянину не дают образования. Эта господская политика к добру не приведет.

Распутин мечтал о крестьянской монархии, в котброй дворянские привилегии не имели бы места.

Окончание. Начало в ?? 5, 6, 9, 10,4989, "? 2, 4/1990.

По его мнению, монастырские и казенные земли следовало разделить между безземельными крестьянами и в первую очередь между участниками войны. Частные помещичьи земли, по его мнению, тоже следовало отчудить и распределить среди 'крестьян. Для уплаты помещикам за отчужденные земли следовало бы исхлопотать крупный внешний заем. Распутин был очень высокого мнения о земледельческих способностях и благосостоянии немецких колонистов. Их чистоплотность и опрятная добротная одежда сильно выделяли их среди русских крестьян.

Попадая в немецкую колонию, Распутин всегда удивлялся богатству их стола. Его особенно поражало, что колонисты пили не только чай, но и кофе. Эти наблюдения сильно врезались в душу Распутина, и при разговорах с русскими крестьянами он всегда заводил разговор о благосостоянии немецких колоний. Он советовал русским брать в жены девушек из немецких колоний. Такие браки оказывались всегда как-то очень счастливыми.

? Крестьянин рад. -" говорил он, - если у него в доме немка, тогда в хозяйстве порядок и достаток. Тесть гордится такой снохой и расхваливает ее перед своими соседями.

Уважение Распутина к Германии возросло еще больше после того, как Распутин узнал, что большинство употребляемых русскими крестьянами земледельческих машин германского происхождения.

Он всегда стоял за немедленное заключение мира, даже при самых плохих условиях. По его мнению, любой мир для России был лучше, чем война. Когда Россия опять окрепнет, тогда и можно будет вновь пересмотреть мирные условия.

На заявления, что о немедленном заключении мира не может быть и речи, и поэтому за него и не стоит выступать. Распутин всегда отвечал:

? Я ничего не боюсь. Я плохого ничего не хочу. Никто не имеет права уничтожать человеческие жизни. Существуют люди, которые занимаются посредничеством в денежных делах, в продажах домов и земель. Я хочу быть только посредником заключения мира. Даже папа говорит, что я прав и должен остаться нейтральным...

Утверждение царя, что он не прекратит войны до тех пор. пока последний германский солдат не оставит русскую землю, не влияло на Распутина.

? Царь мог и это сказать. Он хозяин своего слова. Если ои его дал, то он может его и взять обратно. Если он что-нибудь приказал, то новым приказом он первый может отменить. Он царь и может все. И каким путем прогнать из России всех немцев" Что делать с немецкими мастеровыми и купцами"

Не помогало и разъяснение, что царь своими словами не хотел задеть русских немцев и говорил только о германских солдатах. Он хитро улыбался и говорил, что он не видит разницы между русскими немцами и германцами. Оба они преследуют одну цель, лишь с той разницей, что одни работают кулаком, а вторые деньгами и головой.

? Русский, - говорил он," привык к немецким товарам. Немецкие купцы поставляют хорошие товары и идут покупателям всячески навстречу. Немец умеет работать. Если в деревню попадает германский военнопленный, то бабы стараются заполучить его в свою избу потому, что он хороший работник.

Кроме Германии Распутина очень влекло к Америке. И это имело свои причины.

В России имелось довольно много крестьян, родственники которых жили в Америке и присылали оттуда своим родным в Россию денежные вспомоществования. Много бедных выходцев стали в Америке состоятельными фермерами, но оставшиеся и там простыми рабочими были довольны своими заработками. Для бедного русского крестьянина Америка казалась сказочной страной. Поэтому Америка импонировала Распутину, и он советовал жить с Америкой в дружбе и мире.

Под конец я хочу еще рассказать один любопытный случай. После отступления русских войск из-под Варшавы Николай II вызвал в два часа ночи Распутина к телефону. Он был очень взволнован и говорил, что готов повеситься, так как Виль-

гельм предполагает учредить самостоятельное польское государство. Такого унижения он не может перенести... Распутин ответил ему:

? Ты сам должен был полякам даровать самостоятельность. Но теперь имей мужество. Если ты вернешь Польшу, то ты ей дашь все... Они такие же славяне, как русские, и должны себя чувствовать хорошо.

СОМНЕНИЯ И НАДЕЖДЫ

В течение долгих лет я находился при Распутине и днем, и ночью. Я знал его лучше всех. Я могу сказать, что он не особенно верил в прочность его отношений к царю. Мне часто казалось, что он чувствовал себя ненадежно и был беспокоен. Мысль, что его большая роль может быть в один день сыграна, заставляла его задумываться о будущем. Он не столько боялся своей смерти, сколько своего падения и неизбежных с ним последствий. Распутин имел сильно развитое самомнение, и поэтому падение его беспокоило больше, чем смерть. Он старался себя успокоить верой в свою "силу", так как имел к тому основания, уже ранее мною сообщенные. Мучимый сомнениями и в заботе о будущности, Распутин обращался ко мне за дружеским советом и поддержкой. Он считал меня хорошим математиком, с большим жизненным опытом и практическим умом. Он верил мне и цеплялся за меня. Я тоже чувствовал привязанность к нему. Я никогда не видел от него ничего плохого, да и другим он не делал зла. В том, что Николай II был слабым царем, не он был виноват. При моем посредстве он помог тысячам людей и вследствие своей доброты спас многих от бедности, смерти и преследований. Распутину это я никогда не забуду и поэтому не имею права не только его осуждать, но и вообще судить. Нет людей без недостатков, но, по моему мнению, Распутин был честнее всех собиравшихся на его квартире людей. Когда он говорил о своей будущности, я ему советовал теперь же оставить Петербург и царя до того, пока его враги окончательно не выведены из терпения.

Я владел в Палестине небольшим участком земли и мечтал конец моей жизни провести в стране моих праотцов. Распутин также имел влечение к святой земле. Он соглашался с моим планом переехать туда. Мы давно уже бросили бы эту нездоровую и опасную жизнь в Петербурге, если бы нас не удерживало проведение поставленных нами себе целей. Распутин решил добиться заключения мира, а я стремился к осуществлению еврейского равноправия.

? Необходимо, - говорил он, - заставить царя сдержать данное им слово. Он обещал конституцию. Если бы он исполнил свое обещание, то давно уже все национальности были бы уравнены в правах, но теперь мы должны думать только о заключении мира. 4

? Заключение мира - очень трудная вещь, - отвечал я. - Ты бы лучше начал с еврейского вопроса. Это облегчило бы также заключение мира. Если нам удалось бы добиться разрешения еврейского вопроса, то я наверное получил бы от американских евреев столько денег, что мы были бы обеспечены на всю жизнь...

? Почему же русские евреи не хотят давать деньги" - настаивал Распутин.

? Потому что русские евреи не хотят, чтобы про них говорили, что они у царя купили свою свободу, - ответил я. - Деньги я оставлю себе и поделюсь с тобой. Их хватит на нас обоих и на наши семьи. Твой уход облегчит всеобщее примирение, и я полагаю, что дворцовые круги и дворянство скорее согласятся на еврейское равноправие, если они этим смогут освободиться от тебя.

? Но папа не хочет мира, - отвечал он. - О равноправии евреев он даже и слушать не хочет. Его родня не позволяет ему даровать конституцию. Неоднократно я царю говорил: - Если ты дашь конституцию, тебя назовут Николаем Великим. Он мне ответил, что при конституционном правлении он не сможет заключить сепаратный мир с Германией. Он вместе со мною все время ищет министров, которые были бы согласны на заключение мира (?!), но он всех боится. Когда он в своем рабочем кабинете разговаривает со мною, то он все время оглядывается, не подслушивает ли кто-нибудь нас. Я настаиваю, чтобы моим крестьянам была дана конституция. Она не угодна только барам. Но мы - крестьяне - нуждаемся в ней. Теперь после отбывания военной службы солдаты уже не возвращаются в деревню, а остаются в городе. Как только дадут крестьянам землю, это изменится. Это большая беда, что папа не дает себя уговорить. Как только я не при нем, он забывает свои обещания. Это наше несчастье.

Потом Распутин продолжал;

? Я вполне согласен с Витте. Может быть, мне удастся провести его на какую-нибудь значительную должность. Тогда он меня поддержит. Когда я теперь разговариваю с царем по еврейскому вопросу, он не противоречит мне, но говорит:

? Подожди, отец Григорий, пока я найду верного министра и заключу мир, тогда я исполню все. что я обещал.

? Ты, может быть, все и дашь, - отвечал я совершенно откровенно, - но отберешь все обратно. Тогда уже лучше не давай ничего, чтобы тебе не приходилось брать обратно.

? Ну хоть что-нибудь нужно же дать евреям, - кричал я.

? Как же может быть что-нибудь дано евреям, если я для моих крестьян ничего не добился, - возражал Распутин. - Царь боится даровать евреям равноправие. Он уверен, что его после этого убьют. Его дедушку ведь убили. Царь мне много раз жаловался, что все его министры жулики. Оки стараются ему внушить, что во всем виноваты евреи.

Этот разговор произошел в 1915 году. В период сближении Витте с Распутиным, Витте имел тогда большое влияние на Распутина, а последний сумел перетащить на его сторону царицу и митрополита Питирима. К ним присоединился также старик Штюрмер, и им симпатизировал весь молодой двор. Распутин старался убедить царя, что необходимо, наконец, внести конституционную форму правления, и таким образом покончить со всеми раздорами. Однажды Распутин явился в очень хорошем настроении к нам. Он заявил, что ему, наконец, удалось провести у царя свои желания. Царь собирается в Государственную Думу, чтобы объявить, что он решил установить порядок, по которому председатель совета министров будет назначаться им самим, а остальные министры будут намечены Думой. Как все это должно было пройти, я не могу сказать. Может быть я Распутина не так понял, а может быть он мне все и не передал как следует.

? Во всяком случае, - присовокупил он, - после объявления новой конституции евреи также получат полное равноправие, за исключением права занимать руководящие должности в войсках и в государственном управлении. По словам Распутина, это была немецкая система.

Я счел своей обязанностью все передать моим единоверцам и сообщил полученные от Распутина сведения барону Гинц-бургу и Мозесу Гинцбургу. Все ему поверили, так как знали, что он не лжет.

Но мы упустили из виду печальные качества царя. Правильнее было бы, если бы мы не упустили бы из виду его безволие, неспособность сдерживать данное слово, и не верили бы его обещанию.

После своего возвращения из ставки он заявил Распутину, что он свое намерение переменил. Он не желает даже показываться в Думе и не думает о даровании новой формы правления, пока идет война.

Распутин бывал иногда очень несдержан и грубоват с царем. На этот раз он не скрывал свою злость. По сему случаю он запугивал царицу и Вырубову и говорил, что революция неизбежна, так как царь не может понять, что необходимо сговориться со своим народом.

Наконец царь объявил, что он последует совету Распутина и даже был установлен день, когда будет оглашена конституция. В этот день он действительно направился в Государственную Думу, но по-видимому, он опять в последнюю минуту был напуган возможностью его убийства в случае отказа от своих самодержавных прав. К сожалению, подробности этого случая мне неизвестны.

БЕЗРЕЗУЛЬТАТНАЯ ПОПЫТКА У ЦАРЯ

Однажды мы устроили в Алексакдрово-Невском монастыре у митрополита Питирима совещание по еврейскому вопросу. Оно состоялось скоро после назначения Штюрмера председателем совета министров. Он обязался перед нами предпринять меры к решению еврейского вопроса. На совещании митрополита кроме меня участвовали епископ Исидор, Штюрмер и Распутин. Все присутствующие выразили согласие по мере сил способствовать разрешению еврейского вопроса.

По отношению ко мне Штюрмер высказался следующим обра зом:

? Ты странный человек, Симанович. В твоих стремлениях ты прав, но ты выбрал неправильную дорогу для их осуществления. Должен же ты знать, что не только я, но и весь совет министров никогда без согласия царя не осмелится поднять еврейский вопрос. Каждый министр заботится о своей будущности. При прежних царях было иначе: они действовали по собственному почину, имели больше мужества и держали слово. Теперешнему царю же никто не верит. Он сам также никому не верит, и поэтому трудно что-нибудь у него провести. Я был бы счастлив, если мне удалось бы вывести еврейский народ из его ужасного положения. Но я не могу решиться взять на себя инициативу, так как за это я могу поплатиться моей карьерой. Каждый русский министр официально должен быть юдофобом и не должен отказываться от своей враждебности к евреям. Я же, конечно, хочу сохранить мой пост министра, и ты не имеешь права от меня требовать невозможного. Я охотно помогу евреям, но для этого должен подвернуться случай. При твоих связях и изворотливости тебе скорее представится случай поднять этот вопрос. Ты имеешь больше власти, чем мы все вместе. Добейся только, чтобы царь поручил мне заняться еврейским вопросом, и я могу тебе поклясться, что я все необходимое сделаю.

Митрополит Пигнрим выступил после этого с совершенно неожиданным предложением: - Слушай, Симанович, мы с Распутиным завтра едем в Царское Село, где будет богослужение. После службы раненым будет дан обед. Ты должен привезти коньяк, сахар и мармелад для солдат, и я позабочусь о том, чтобы ты мог лично поговорить с царем. Это будет самый верный путь. Следуй моему совету и расскажи царю откровенно о всех тех преследованиях евреев, о которых ты рассказывал здесь. Бог тебе поможет.

Предложение митрополита встретило всеобщее одобрение.

Я вызвал к телефону сестер Воскобойниковых и получил от них подтверждение, что действительно в Серафимовском лазарете предполагается устроить богослужение. Наследник имел намерение в этот день распределять подарки среди раненых.

Я отправился в лазарет, и наследник поручил мне купить для подарков дюжину серебряных часов и столько же подставок для чайных стаканов. Взяв на другой день заказанные предметы с собой, я приехал в лазарет к окончанию службы. Наследник был в восхищении от моих вещей. Царица обратила на это свое внимание и сейчас же сообщила царю, насколько наследник доволен мною. Настроение казалось мне благоприятствующим. Наследник распределял подарки.

Распутин понимал, что наступил для исполнения нашего замысла подходящий момент. Он встал и обратился к царю:

? Сын еврейского народа стоит перед тобой.

Николай II посмотрел с удивлением на нас обоих с* Распутиным и сказал:

? Я не понимаю.

Остальные присутствующие смотрели на нас с большим любопытством. Распутин продолжал:

? Я только начал, он сам изложит тебе все. Дрожа от волнения, я начал:

? Ваше Императорское Величество, я уже годами живу в Петербурге, но мои сестры и братья и весь наш еврейский народ ничего не знают о вашей любви к нам.

Митрополит прервал меня:

? Ты объясняешь очень неясно. Если ты говоришь, как сын еврейского народа, то ты должен выражаться яснее.

В сильном волнении я продолжал:

? Ваше Величество, мои братья и сестры и весь еврейский народ ждут Вашего слова. Они ждут свободы и разрешения на право образования, они ждут Вашу милость. - Царь слушал меня. Речь моя была бессвязная. Я говорил отрывистыми предложениями, но Николай II понял, чего я хотел. Все молчали и с напряжением ждали ответа царя. С удовлетворением я заметил, что все присутствующие мне сочувствовали. Но царь ответил мне*:

? Скажи твоим братьям, что я им ничего не разрешу.

Я потерял самообладание и со слезами на глазах умолял царя:

? Ваше Величество, ради Бога, освободите меня от этого ответа. Свыше моих сил передать моим братьям такой ответ.

Ласково смотрел царь на меня, и сказал спокойным, даже симпатичным тоном:

? Ты меня не понял. Ты должен передать евреям, что они, как и все инородцы, в моем государстве равны с другими подданными. Но у нас имеется девяносто миллионов крестьян и сто миллионов инородцев. Мои крестьяне безграмотны и мало развиты. Евреи высоко развиты. Скажи евреям:

? Когда крестьяне будут на той же ступени развития, как евреи, то они получат все то что к тому времени будут иметь крестьяне.

Я ответил:

? Как прикажете, Ваше Величество, я все сделаю.

Я просил митрополита Питирима на другой день принять еврейских делегатов и подтвердить им, что я хлопотал перед царем о равноправии евреев. Барон Гинцбург, Поляков и Варшавский явились к нему, и он им подтвердил правильность моего сообщения.

ПРОТОПОПОВ - ПОСЛЕДНЯЯ КАРТА

Наши надежды на царя разбились, и мы находились в очень подавленном состоянии. Мы решили в будущем уже не рассчитывать на непостоянство царя, а действовать больше при посредстве министров. На них можно было легче воздействовать и при помощи орденов и денег перетянуть на свою сторону. Я опять поставил себе целью добиваться улучшения еврейского положения, считая, что скорее возможно улучшить положение отдельных лиц, чем добиться изменения всего режима.

В этом отношении у нас появились новые надежды. Распутин неоднократно сообщал нам, что царь не прочь предоставить евреям некоторые облегчения. Когда нам удалось провести в министры внутренних дел Протопопова, мы взяли с него обещание что-нибудь сделать для евреев. Мы уверили его, что почва в этом отношении уже подготовлена нами и дальнейший успех зависит исключительно от его ловкости и умелости.

Когда евреи узнали, что Протопопов обещал принять меры к улучшению положения евреев, то они прислали к нему делегацию. Ему это было очень неприятно, так как он не хотел преждевременно открывать свои карты. Поэтому он принял делегацию довольно сдержанно и не высказал ей своего намерения идти им навстречу. Этим он вызвал сильное недовольство среди евреев.

Протопопов, решив выдвинуть себя на пост министра, вошел сперва в сношения со мной. Мы скоро с ним подружились и стали на ты. Я его свел с Распутиным, который начал ему доверять. Он часто разговаривал с царем о Протопопове и старался царя им заинтересовать. Его старания не остались без результатов.

Первые встречи Распутина с Протопоповым происходили у княжны Тархановой. Потом они встречались в доме князя Мышецкого. Протопопов мечтал о министерской карьере. Мы выдвинули ему наши условия: заключение сепаратного мира с Германией и проведение мер к улучшению положения евреев. Он согласился. Я его потом познакомил с выдающимися представителями еврейства, и он им подтвердил свое согласие относительно евреев. Однажды Протопопов, Распутин и я поехали в Царское Село к Вырубовой. Она подвергла его. по своему обычаю, особому испытанию. Все сошло хорошо. В лазарете Вырубова представила Протопопова царице, на которую он произвел хорошее впечатление. Скоро он сделался министром внутренних дел, но, как потом оказалось, последним при старом режиме. До его назначения я выкупил его векселя на сто'-пятьдесят тысяч рублей, иначе его объявили бы несостоятельным, что воспрепятствовало бы его назначению. Протопопов обещал мне эту сумму уплатить после своего назначения из секретных фондов министерства,. Но так как он пожертвовал сто тысяч рублей лазарету Вырубовой, то он сразу не мог эту сумму вернуть. Вырубова запросила, согласен ли Распутин на принятие этого пожертвования, и получила ответ, что оно произведено по указанию Распутина. Для нее это было достаточно, и она приняла пожертвование. Очень часто такие суммы жертвовались лицами, которые пользовались поддержкой Вырубовой. Так, например, ей пожертвовали: г-жа Рубинштейн 50.000 рублей, г-жа Бейненсон - 25.000 рублей. Банкир Манус - 200.000 рублей, Нахимов - 30.000 и другие. От меня Вырубова получала неоднократно ценные бриллианты, смарагды и дорогие серебряные вазы. Вырубова рассказывала царской чете, что ее друзья хотят обеспечить ее будущность, так как во время железнодорожной катастрофы у нее были сломаны ноги.

При обыске на моей квартире во время революции были найдены несколько векселей Протопопова. На основании этого судебный следователь, нашедший у меня векселя, также других лиц, великих князей, министров и прочих высоких сановников, хотел меня обвинить в даче взяток. Но до этого дело не дошло. Я пояснил ему, что не могу отвечать за то. что я занимал должность еврея без портфеля.

Назначение Протопопова вызвало в России много шуму. Члены Государственной Думы были возмущены, что он в борьбе за народное представительство стал на сторону царя. Очень озабоченный этим, Протопопов советовался с нами, что делать. Распутин пояснил ему, что он не должен вводить себя в заблуждение. Члены Думы сами не знают, что они хотят. В действительности. Распутин боялся, чтобы против него самого не произносились бы едкие речи. Поэтому он советовал царю и потом Протопопову по возможности оттягивать открытие Думы, и вообще держать представителей народа, как собак на привязи, так как они всегда будут недовольны и всегда будут иметь стремление кусаться. Это выражение особенно любил Распутин.

Царь, царица и Распутин были сильно увлечены Протопоповым. Молодой двор чувствовал себя всеми оставленным и окруженным только врагами. Он находился в сильном беспокойстве, чувствовал опасность, но не был в силах ее предотвратить. Это кажется странным потому, что царь не был еще свержен и имел почти неограниченную власть, но настроение при дворе было в высшей степени подавленным. Тем более ценилось каждое лицо, которое вызывало доверие. Кружок друзей и надежных людей все суживался. Царь становился все более апатичным и безразличным. Создавалось впечатление, что он уже ничем не интересуется. Ему и в голову не приходило принять действительно энергичные меры к примирению со своими врагами и к общему улучшению положения. В это время появился Протопопов, н он сумел воскресить угасшие надежды.

АФЕРА САХАРОЗАВОДЧИКОВ

Сын известного председателя Петербургской синагоги. Зив, обратился ко мне с просьбой помочь его тестю, Хепнеру. киевскому сахарозаводчику. Хепнер был арестован совместно с сахарозаводчиками Бабушкиным и Добрым.

Так началась известная афера киевских сахарозаводчиков. Их обвиняли в продаже во время войны немцам крупной партии сахара и отправки его в Персию. Дело касалось, насколько я мог установить, крупной махинации с сахаром и имело своим началом крупную продажу перед войной. Военные власти старались всех обвиняемых (они были все евреи), привлечь к ответственности за государственную измену.

Осуждение их военным судом могло иметь самые нежелательные последствия для евреев, и поэтому считалось необходимым всеми мерами противодействовать обвинению заводчиков.

Я советовался с Распутиным. Он согласился помочь арестованным. Зив согласился нести все финансовые тяготы, связанные с благополучным разрешением этого дела. Его первый расход был уплачен в "Вилла Родэ" за кутеж: пятнадцать тысяч рублей.

Далее я заинтересовал этим делом и обер-прокурора Сената, Добровольского, который со своей стороны конферировал с товарищем министра юстиции. Через несколько дней Добровольский посоветовал мне подать через поверенного жалобу на неправильный арест обвиняемых. По мнению Добровольского, процесс подлежал рассмотрению в гражданском суде. Военные же власти держались того взгляда, что произведена спекуляция с сахаром, вредно отозвавшаяся на снабжении армии.

Случай был очень тяжелый, и даже Распутин признался мне. что у него нет надежды. Генералы не хотели его даже слушать. Он пояснил мне, что с этим делом я должен один справиться. После долгих споров он все-таки согласился и в дальнейшем меня поддерживать. Чтобы облегчить борьбу, мы дали Добровольскому обещание провести его в министры юстиции, если он нас поддержит. Со своей стороны он обещал нам распустить комиссию генерала Батюшкина, которая будто бы мешала юстиции. Распутин согласился с этим планом и даже вызвался заинтересовать этим делом царицу. Он, действительно, сумел так устроить, что Добровольский был представлен царице. При посредстве ее окружения старались ей внушить, что генерал Батюшкин и его комиссия приносят много вреда. Распутин выступал вообще против комиссий, в бесполезной работе которых, по словам Распутина, только тратилось много времени, которое могло быть использовано более целесообразно.

Скоро я мог установить, что наша пропаганда в пользу сахарозаводчиков при дворе возымела некоторый успех. Одновременно я предпринимал также шаги и в другом направлении. Я посылал моего друга, Розена, к отдельным членам комиссии, к которым он как бывший прокурор имел отношения, с поручением выведать положение дела и ход расследования, что ему без особых трудов и удавалось. Таким образом, нам удалось узнать слабые пункты обвинения.

От имени дочери Хепнера мы подали на имя царицы прошение о помиловании, в котором мы особенно напирали на слабые стороны обвинения. В прошении указывалось, что сахар был продан немцам еще до войны и отправлен в Персию. Каким путем он оттуда попал в Германию, сахарозаводчикам не известно. Царица послала прошение находящемуся в то время в ставке царю с просьбой поручить установить действительное положение дела.

Николай вызвал генерала Батюшкина в ставку. Здесь ему сообщили, что он скоро будет сменен с должности председателя комиссии и получит другое назначение. Батюшкин сильно возмутился и пожаловался начальнику штаба Алексееву. Последний посоветовал ему не обращать внимания на эти запугивания и спокойно продолжать свою работу. Батюшкин последовал этому совету, но стал осторожнее и начал добиваться расположения к нему Распутина. Когда я это заметил, я пошел к генералу. Мы имели продолжительный разговор. Батюшкин стал податливее, и нам удалось все дело вырвать из рук военного суда и передать его гражданскому суду. Сахарозаводчики признали себя виновными в спекуляции с сахаром, но отвергли обвинение в государственной измене.

Это произошло уже после смерти Распутина. В то время министр юстиции Макаров был уже уволен и вместо него назначен, по моему указанию, Добровольский. Я был в нем вполне уверен и рассчитывал на то, что ему удастся это дело совсем прекратить. Он вызвал к себе киевского прокурора с подробным докладом о ходе расследования. После переговоров с прокурором Добровольский распорядился о прекращении дела. Все же освободить арестованных мне не удалось, так как они были арестованы по распоряжению командующего юго-западным фронтом, Брусиловым, который и слышать не хотел об их освобождении. Он распорядился сослать сахарозаводчиков в Нарымский край.

Мы старались оказать на Брусилова влияние, но совершенно безрезультатно. Тогда Слиозберг написал царю новое прошение, в котором сахарозаводчики признали себя виновными в попустительстве, благодаря которому германцам удалось переотправить сахар в Германию и просили о помиловании. Прошение было подано через министра внутренних дел Протопопова. На прошении царь поставил резолюцию, коей хотя и сахарозаводчики не были совершенно оправданы, но судебное преследование против них было прекращено. Она гласила, что хотя сахарозаводчики и провинились, все же для них будет достаточным наказанием сознавать перед обществом свою вину.

Незадолго перед революцией они были освобождены.

Это дело имело еще в 1919 году свои последствия в Одессе. Хепнер, Розен и я в числе других беженцев также попали туда. Розеи очень нуждался. Розен просил Хепнера выдать ему обещанные в Петербурге его зятем Зивом двести тысяч рублей. Хепнер отказался. Тогда Розен пожаловался бывшему члену комиссии генерала Батюшкина, Орлову, который в то время занимал должность начальника контрразведки при генерале Деникине. У него был произведен обыск и при этом найдено мое адресованное ему письмо, в котором я требовал уплаты указанных двухсот тысяч рублей. Хепнера арестовали. В то время Одесса была оккупирована французами. Когда они узнали, что Хепнер в свое время оказывал услуги немцам, они стали к нему относиться весьма подозрительно. Он оставался в заключении до оставления Одессы французами.

МИНИСТР-ПРЕЗИДЕНТ В ВИДЕ ПРИМАНКИ

К началу войны министром-президентом в России был Го-ремыкин. Старый и совершенно больной человек оставался на своем посту только благодаря своей жене, которая сумела обеспечить себе расположение Распутина. Она постоянно находилась на квартире Распутина и всеми мерами старалась удержать его расположение. Когда Горемыкин все же был смещен, ей удалось все же добиться вновь назначения мужа министром-президентом.

Горемыкииа приняла на себя, по ее мнению, почетную работу снабжать Распутина вареным картофелем, который доставлялся Распутину с такой быстротой, что по дороге не успевал остыть. Кроме того, она часто посылала уху, яблоки и белые булочки. Она умела картофель приготавливать десятью способами и этим, действительно, добилась расположения Распутина.

Известный петербургский банкир Дмитрий Рубинштейн, человек очень честолюбивый, высказал пожелание познакомиться с Горемыкиным. Я посоветовал для этой цели пожертвовать Горемыкину для содержания лазарета некоторую сумму денег. По моему совету Рубиитштейн через Распутина просил передать Горемыкину для пожертвования соответствующую сумму для лазарета. После этого Распутин представил Горемыкину Рубинштейна. Сумма пожертвования была 200 ООО рублей. Госпожа Рубинштейн была назначена начальницей лазарета, и, таким путем, Рубинштейн имел возможность часто встречать Горемыкииа.

Это вызывало много зависти среди других финансистов Петербурга, но имело большую пользу для Распутина, так как благодаря этому престиж Рубинштейна сильно поднялся. Он очень гордился знакомством с Горемыкиным и никогда не упускал случая этим похвастаться. Очень часто во время разговора с каким-нибудь лицом, с которым он считался, Рубинштейн звонил по телефону к Горемыкину и справлялся о здоровье его супруги или заводил с ним какой-нибудь незначительный разговор, чтобы этим импонировать присутствующему при разговоре. Соответствующее лицо тогда распространяло по всему городу слухи о близости Рубинштейна с Горемыкиным, что, конечно, в сильной мере укрепляло положение Рубинштейна.

Рубинштейн приобрел большинство акций известного банкирского дома Юнкер и К°. Началась эта операция блестящим балом, на который в числе других был приглашен очень богатый киевский сахарозаводчик Лев Бродский. Рубинштейн надеялся его также привлечь к участию в покупке акций. Ему это удалось. Когда Бродский на балу Рубинштейна увидел министров Горемыкииа и Протопопова, Распутина и ряд других высокопоставленных лиц и ему пришлось подслушать дружественные разговоры хозяина дома с влиятельными министрами, он согласился участвовать в покупке акций на несколько миллионов рублей.

Рубинштейн умел выдвигать себя на первый план. Он не скупился большими пожертвованиями на благотворительность. Я с ним находился в хороших отношениях и часто помогал ему в его делах. Его сближение с Распутиным состоялось через меня. Рубинштейн расценивал знакомство с Распутиным очень высоко. Поэтому он охотно отзывался на мои просьбы о помощи бедным евреям. Со своей стороны я также старался быть ему полезным и всюду его рекомендовал для финансовых операций.

БАНКИР ЦАРИЦЫ

Царица просила Распутина указать ей для ее доверительных финансовых операций верного банкира. Он, конечно, обратился ко мне, и я назвал ему Рубинштейна. Распутин вызвал его к себе и спросил его, можно ли ему доверить производство одной финансовой сделки, в которой особенно заинтересована государыня. Рубинштейн пришел в большое волнение и клялся в том, что он оправдает вполне оказанное ему доверие и будет держать данное ему поручение в безусловной тайне. К моему удовольствию, Рубинштейну удалось убедить Распутина, что он является самым подходящим человеком для исполнения поручений царицы.

Распутин рассказал царице, что он нашел для нее очень подходящего банкира, Рубинштейна, члена древней еврейской фамилии, родственника знаменитого композитора, который ко всему этому является одаренным финансистом. Царица согласилась на выбор, и Рубинштейн находился на вершине своего счастья.

Поручение царицы заключалось в следующем.

Царица имела в Германии бедных родственников, которым она помогала. Во время войны денежные переводы в Германию не производились, и царица беспокоилась о своих нуждающихся родственниках. Поэтому она искала возможности тайным образом переслать деньги в Германию. Роль Рубинштейна в этом дела была очень деликатна и опасна, но он исполнил поручение царицы с большой ловкостью и этим заслужил ее благодарность.

Своими отношениями к Распутину Рубинштейн добился некоторого значения в придворных кругах. Оба старались быть друг другу полезными. Лично для себя Распутин от Рубинштейна ничего не требовал. Но он посылал к Рубинтшейну массу нуждающихся, чтобы он им помог или дал работу. Рубинштейн никогда не отказывал в исполнении просьб Распутина, но не имел возможности предоставить такой массе работу в своих банках. Поэтому он основал на Марсовом поле контору, назначение которой для него самого было неясно. Служащие этой конторы не имели никакой работы, но регулярно получали жалованье. Этим Рубинтшейн достиг того, что Распутин его постоянно хвалил и величал "умным банкиром".,

Отношения Рубинштейна к царице никому не были известны, но путем ловкой рекламы Рубинштейн сумел распространить слухи, что он состоит банкиром царского дома. Мануйлов, секретарь президента министров Штюрмера, с особым усердием заботился о том, чтобы эти слухи получили бы более широкую огласку. Однако, скоро Рубинштейна постиг тяжкий удар. Он скупил все акции страхового общества "Якорь" и их с большею прибылью продал одному шведскому страховому обществу. Планы застрахованных в "Якоре" крупных зданий он поСлал в Швецию. Среди них находились планы многих украинских сахарных заводов.

Это произошло как раз в то время, когда по примеру великого князя Николая Николаевича искали по всей России шпионов. В охоте за шпионами гибла масса невинных людей; она вызвала всеобщее смятение. Почта и пассажиры на границе Швеции подвергались строгому контролю. Когда контролирующие чиновники увидели посылаемые Рубинштейном планы, они вообразили себя напавшими на след большой шпионской организации. Это было скоро после назначения Штюрмера. Старик Горемыкин уже не мог ему помочь. Распутин, бывший недовольным некоторыми его финансовыми махинациями, также был настроен к Рубинштейну не особенно доброжелательно. По распоряжению военных властей Рубинштейн был арестован. Это вызвало внимание всей России. Особенно неприятным был этот арест для евреев, так как он давал новую пищу для разговоров о еврейской шпионской деятельности. Друг Рубинштейна, консул Вольфсон, находящийся в хороших отношениях с графиней Клейнмихель, был также арестован.

Арест Рубинштейна произвел на царицу потрясающее впечатление. Она предполагала, что арест вызван как раз произведенными по ее поручению Рубинштейном операциями. Ее беспокойство улеглось только после того, как выяснилось, что арест с ее поручениями ничего общего не имел. Она все очень боялась, что ее отношения к Рубинштейну могут как-нибудь раскрыться, что, конечно, вызвало бы неслыханный скандал. Царицу все это сильно тревожило.

Она поручила статскому советнику Валуеву съездить в ставку и там принять шаги к прекращению дела. Она посоветовала ему сперва обратиться к генералу Гурко с просьбой сообщить все данные о деле. Гурко высказался, что, по его мнению, арест Рубинштейна не имеет достаточно оснований. По его мнению, военные власти произвели арест с целью вообще напакостить евреям.

Рубинштейну угрожала виселица. Гурко знал акты. Он составил доклад, в котором выводилось, что Рубинштейн вообще не совершил военное преступление. Но Рузский, большой враг евреев, с ним не соглашался. Он опасался, что Рубинштейна в Петербурге могут освободить и поэтому распорядился о переводе его и Вольфсона в Псковскую тюрьму. Расследование дела было поручено комиссии генерала Батюшкина, и дело принимало все больший объем.

Все евреи были очень встревожены. Представители еврейства устраивали беспрерывно совещания, на которых много говорилось о преследованиях евреев. На одно из этих совещаний был приглашен также и я. Ко мне обратились с предложением оказать еврейскому народу большую услугу. Вследствие моих отношений к царской чете, Вырубовой, Распутину и министрам все присутствующие считали, что только я один способен что-то сделать. Я должен был добиться прекращения дела Рубинштейна, так как оно для еврейского дела могло оказаться столь же вредным, как в свое время дело Бейлиса. Я вполне сознавал опасность положения и считал, что должны быть приняты все меры, чтобы отвратить надвигающуюся на евреев беду.

В первую очередь я старался достигнуть примирения Распутина с Рубинштейном, Распутин согласился хлопотать за него. По моему указанию жена Рубинштейна посетила Распутина. Она уверяла Распутина в невиновности своего мужа, объясняла все происками врагов евреев и горько плакала. Распутин обращался с ней очень милостиво и предложил ей поехать с ним немедленно в Царское Село.

Царица приняла их в лазарете. Распутин просил ее помочь невинно арестованному человеку. Она расспросила г-жу Рубинштейн о всех подробностях й наконец сказала ей:

? Успокойтесь и поезжайте теперь домой. Я еду в ставку и там расскажу все моему мужу. О результатах я Вам сообщу по телефону.

Госпожа Рубинштейн была очень осчастливлена милост-ливыми словами царицы.

Нужно было подать прошение об освобождении из-под ареста. Но, к нашему удивлению, известные адвокаты отказались от его составления. Даже находившиеся в дружественных отношениях с, Рубинштейном адвокаты не хотели и слышать о нем. Все они боялись военных властей. Но без прошения царица не могла ничего предпринять. Поэтому я поручил составить прошение моему старшему сыну. Мы его передали царице, и к еврейскому Новому году я получил от нее телеграмму:

? Симанович, поздравляю. Наш банкир свободен.

Александра.

На другой день г-жа Рубинштейн отправилась в Псков. Она надеялась своего мужа встретить уже на свободе, но ее радость была преждевременной.

Мы старались выяснить причины, из-за которых задерживалось освобождение Рубинштейна, и скоро их обнаружили. Совместно с братьями Воейковыми Рубинштейн учредил банк. Банк работал плохо, и Воейковы вину приписывали Рубинштейну. Они в этом деле потеряли около восьмисот тысяч рублей, т. е. очень крупную сумму. С тех пор они были врагами Рубинштейна. Один из братьев был дворцовым комендантом. Получив распоряжение царя об освобождении Рубинштейна, он оставил его без исполнения. Эти обстоятельства я выяснил к моменту возвращения царя в Царское Село. После церковной службы мне удалось переговорить с ним. Поступком Воейкова он был крайне возмущен и потребовал подачи ему нового прошения. Это прошение с резолюцией царя было передано для исполнения надлежащему учреждению помимо Воейкова, и Рубинштейн наконец был освобожден. Узнав, что Воейков оставил без исполнения приказ царя, царица устроила своему мужу неприятную сцену. Царь молчал, даже не защищая своего любимца. Создавалось впечатление, что подобный случай не первый.

Наша победа в деле Рубинштейна казалась мне очень важной, так как благодаря ей еврейский народ избежал много новых неприятностей.

ВТОРИЧНЫЙ АРЕСТ РУБИНШТЕЙНА

Рубинштейн недолго оставался на свободе. Скоро после его освобождения был убит Распутин. Я допустил большую тактическую ошибку, благодаря которой опять было возобновлено дело против Рубинштейна. Его арестовали во второй раз. Дело было в следующем.

После смерти Распутина царь был еще милостливее ко мне, так как он предполагал, что я был вполне посвящен в планы Распутина. После погребения Распутина я был вызван к царю, подробно расспросившему меня о надеждах и намерениях умершего. Мне удалось благодаря доверию ко мне царя провести в министры несколько лиц, кандидатуры которых были нами совместно с Распутиным уже намечены.

В последний дореволюционный год все министры назначались и увольнялись исключительно по моим с Распутиным указаниям. При выборе кандидатов мы руководствовались двумя соображениями: насколько предполагаемый министр мог способствовать заключению мира с немцами и нам помочь при проведении еврейского равноправия.

Еще при жизни Распутина я наметил моего юридического советника Добровольского, состоявшего в то время обер-прокурором сената, в министры юстиции. Он был плотный, по внешним признакам весьма ограниченный мужчина. Но при его помощи в сенате можно было многое сделать. Он очень любил деньги и за подарки услуживал. Поэтому для меня он был очень ценным. Вообще такими людьми Петербург был переполнен.

Я хотел провести Добровольского в министры юстиции, так как предполагал, что он в благодарность будет исполнять все мои желания. Но он был запутан в какую-то грязную историю и пользовался в высших кругах весьма неважной репутацией. Поэтому проведение его в министры стоило мне большого труда, и это назначение вызвало очень много толков в обществе и в газетах.

Назначение Добровольского состоялось после смерти Распутина, но только потому, что я его предложил царю. Я и понятия не имел, что он принадлежал к кружку старого двора. После я узнал, что он друг дома баронессы Розен. Там он часто встречался с мадам Рубинштейн. Они занимались спиритическими экспериментами. Между мадам Рубинштейн и Добровольским произошла ссора, благодаря которой они сделались большими врагами. Что он не будет помогать мне при освобождении Рубинштейна из второго ареста, было для меня ясно. К нашему разочарованию, он действовал против нас. Во время своей первой аудиенции он докладывал царю о необходимости вторичного ареста Рубинштейна, так как по его мнению на него падают очень сильные подозрения в военном шпионаже. Последствием этого было, что безвольный царь отменил свое прежнее распоряжение о прекращении дела против Рубинштейна и согласился на его вторичный арест.

Таким поступком Добровольского мы были захвачены врасплох и не знали, что делать. Я отправился к Добровольскому и устроил ему крупную сцену. Я бранил его и объяснил ему. что он очень скоро вылетит из министерства. Я дал полную волю моей злобе и ударял даже кулаками по столу. Однако старая лисица, Добровольский, старался инициативу приписать царю и вел себя довольно вызывающе. Но на открытый разрыв с нашей партией, т. е. царицей и Вырубовой, у него все-таки не хватало мужества.

После разговора с Добровольским я немедленно отправился к царице и рассказал ей все случившееся. Она была в полном отчаянии, хваталась за голову и говорила мне:

? Симанович, что вы наделали.

Назначение одного из сторонников старого двора министром юстиции действительно могло иметь для царицы самые нежелательные последствия. Опять появилась угроза раскрытия операций по переводу царицей денег в Германию. Довольно долго продолжалось, пока царица пришла в себя. Она повторяла несколько раз:

? Вы нас всех погубили, Симанович, всех погубили... Я упал перед ней на колени и сказал:

? Простите*, Ваше величество, но дело поправимо, нужно прогнать Добровольского.

Царица предложила мне немедленно отправиться к нашему общему доверенному, министру внутренних дел Протопопову и просить, что делать. Протопопов также был изменой Добровольского очень возмущен. Но его смещению препятствовало то обстоятельство, что царь был в убеждении, что Добровольский намечен в министры Распутиным. Сам же Добровольский великолепно знал, насколько царь считался с указаниями покойного, и поэтому усиливал свою враждебность к нам. Протопопов вызвал к телефону Добровольского и сильно его упрекал, но ничего не помогало. Добровольский оставался твердым и только старался формально вину свалить на царя.

При таких обстоятельствах я решил прибегнуть к моему старому испытанному средству - взятке. Протопопов согласился, и мы решили мой план привести немедленно в исполнение.

На другой день я пошел вместе с мадам Рубинштейн в банк, где она получила сто тысяч рублей. Так как мне было известно, что любимая дочь Добровольского была только что помолвлена, то я взял с собой несколько драгоценностей. Добровольский не устоял против соблазна, получил от нас наличными деньгами сто тысяч рублей и драгоценности для свадебного подарка своей дочери и согласился прекратить'судебное преследование против Рубинштейна.

Но он свое обещание не сдержал, и нам разрешили только перевести Рубинштейна из тюрьмы в санаторию, где он во всяком случае имел больше удобств. Потом наступила революция. Когда во главе Временного правительства стал Керенский, мадам Рубинштейн при посредстве дружественного к ней адвоката Зарудного добилась освобождения мужа.

ПЛАН ФИКТИВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

С 1916 года Распутин не скрывал, что он противник войны. Он постоянно высказывался за скорейшее заключение мира. Если ему говорили, что царь и слышать об этом не хочет, то он отвечал, что во всем виновата "баба". Она бросила камень в воду, а теперь трудно его найти. Он подразумевал царицу-мать, которая пропагандировала русско-английское сближение. Распутину этот союз казался мало удачным. Он говорил мне. что существует только одна возможность вызвать мирные переговоры: революция. Только революция могла Россию освободить от обязанности перед своими союзниками. Политическое будущее России Распутину рисовалось в очень мрачных красках.

? Все министры жулики, - любил он говорить. - а дворянство кусается. У царя нет советников, и он не видит выхода. Он изворачивается и не решается ни на мир, ни на войну. Может быть, нам удастся найти министров, которые будут за заключение мира, и в его необходимости убедят также царя. Мама хочет мир, но все плачет. Ее сестра, Елизавета, увлекается войной, она хотя и немка, но восстанавливает всех против немцев. Она потребовала даже от царя моей высылки и заключения царицы в монастырь. Это она требовала по поручению московского дворянства. Царица прогнала ее. и царь посоветовал ей лучше вернуться в учрежденный ею монастырь. Хорошо, что она не может продолжить свои козни, иначе и я

. не был бы от нее в безопасности. Но теперь победа на нашей стороне.

Во время посещений Царского Села сестрой царицы Распутин был в сильном беспокойстве. Когда он полностью узнал ее намерения, он сильно взволновался, писал разные записки и клал их под свою подушку. На другой день он тогда казался уверенным в своей победе. В происках великой княгини царь отказал, но положение перед тем было столь критическим, что я счел необходимым сжечь некоторые бумаги, которые в случае выступления против Распутина могли бы оказаться опасными. Касалось это главным образом поступивших к Распутину со всех концов России прошений, количеством превосходящих число прошений, получаемых даже царицей. При просмотре бумаг нагм помогал епископ Исидор.

Пришлось установить, что пошатнувшееся доверие народа к царю выявлялось также в сильно уменьшившемся в последние годы перед революцией числе поступавших прошений на имя царя. Царица этим явлением была сильно обеспокоена. Она старалась, насколько это только было возможно, исполнять все поступающие просьбы. Мы старались это обстоятельство использовать для наших целей и советовали многим к нам обращавшимся подавать прошения царице, будучи уверены, что эти прошения будут удовлетворены.

Мирная пропаганда Распутина вызвала недовольство представителей союзников России. Французский посол Палеолог имел даже свидание с Распутиным, но ничего не добился от хитрого мужика. Однажды через одну из поклонниц Распутина к нему обратилась одна английская художница с просьбой разрешить ей писать с него портрет. Он согласился, но работа подвигалась очень медленно. После истечения около полгода, Распутин выбросил художницу со словами:

? Я знаю, что ты от меня добиваешься, - сказал он. - но ты меня не перехитришь.

Оказалось, что эта художница старалась приблизиться к Распутину по поручению английского посла Бьюкенена, чтобы выследить Распутина.

После назначения Протопопова у Распутина появилась надежда на возможность окончания войны.

? Царь теперь имеет верного советника, - выражался он," может быть теперь нам удастся остановить бессмысленное кровопролитие.

Он устроил совещание, на котором кроме Протопопова присутствовали начальник петербургского гарнизона Хабалок, начальник политической охраны генерал Глобачев и начальник петербургской крепости, генерал Никитин. К изумлению Распутина, Протопопов привел с собою также своего сотрудника, генерала Курлова.

Распутин открыл совещание и заявил, что царь поручил ему посоветоваться по одному очень важному и строго секретному делу с безусловно верными людьми и спросил, может ли он быть вполне уверенным в этом относительно всех присутству-щих.

? Я вполне доверяю всем присутствующим, - ответил Протопопов.

? Но среди нас есть лицо, которому я не доверяю, "- ответил Распутин, - если бы я знал, что ты назначишь его своим сотрудником, я не стал бы хлопотать о твоем назначении. Этот человек - Курлов. Я не стану в его присутствии говорить.

Курлов встал и удалился. Распутин продолжал:

? Он человек больной и все путает. Царь его не любит. Он подозревается в участии при покушении на Столыпина. К остальным генералам я питаю полное доверие. Теперь говори, Александр Димитриевич, что царь тебе приказал.

? Царь поручил мне, - заявил Протопопов, - устроить восстание.

? Почему как раз ты хочешь взять на себя это поручение" спросил Распутин. - Ведь это больше дело генералов" Как ты хочешь это устроить"

? Я поручил вполне верному нам председателю Союза Русского Народа. Др. Дубровину, доставить с Кавказа людей, на которых мы можем вполне надеяться. Это отчаянные головорезы, но, безусловно, нам преданные. Они подавят восстание в подходящий момент. Число городовых будет также увеличено на 700 человек, и они будут обучены обращению с пулеметами.

? Ты не говорил генералу Хабалову, что он должен удалить из Петербурга солдат старых призывов и заменить их молодыми"

? В этом нет надобности, - ответил Протопопов.

? Это должно быть сделано, - настаивал Распутин и, обращаясь к генералу Хабалову, добавил:

? Ты должен стянуть к Петербургу молодых солдат и старых офицеров. Царь должен как можно чаще их навещать и привлечь на свою сторону. Тогда устроим беспорядки. Солдаты нас защитят. После этого царь заключит мир.

? Каким путем ты учинишь беспорядки"

? Я вышлю на улицу моих людей с криками: "Давайте хлеба!? Это вызовет общее выступление, но солдаты без труда разгонят толпу. Мы сможем тогда нашим союзникам сказать: - "Мы находимся перед революцией". Но я считаю, что нет необходимости вызывать в Петербург новые военные-части. Мы можем вполне положиться на теперешний петербургский гарнизон.

Распутин утверждал, что царь уже получил от Вильгельма мирное предложение и обсуждал его с некоторыми доверенными лицами. Он собирается возобновить прежний торговый договор с Германией и признать самостоятельность. Польши. Россия получает часть восточной Галиции, населенной православными русинами. Прибалтийские губернии должны отойти к Германии, но зато Россия получает свободный проход через Дарданеллы. Но царь заявил, что он не может приступить к заключению мира до тех пор, пока не произойдут беспорядки.

Агент члена Государственной Думы Пуришкевича Лап-чинская сумела подслушать и записать этот разговор. План фиктивной революции стал известным в Петербурге. Протопопов приступил к подготовительным работам, но странным образом поручил их Курлову. Как раз в это время был убит Распутин, и план был оставлен.

ПОКУШЕНИЯ НА РАСПУТИНА

Мне было прекрасно известно, насколько Распутина ненавидели его враги, и об его безопасности я был в постоянном беспокойстве. Для меня было ясно, что неслыханное возвышение этого мужика должно повлечь за собой трагическую развязку.

Bq время ночных попоек Распутина часто происходили всякие недоразумения и столкновения. Они всегда заканчивались гладко, но только благодаря мною уже заранее предпринятым мерам предосторожности. Для охраны Распутина была организована специальная служба, подчиненная начальнику петербургского охранного отделения генералу Глобачеву. Дом, в котором жил Распутин, постоянно охранялся агентами полиции. При оставлении Распутиным квартиры его всегда сопровождали агенты охраны. О своих наблюдениях они составляли доклады, которые представлялись по начальству. Охрана Распутина была организована по образцу охраны членов царской фамилии. Для охраны отпускались значительные суммы денег. На охранную службу командировались исключительно опытные и надежные агенты. Я сам также старался Распутина не выпускать из виду. Мы встречались по несколько раз в день. Если он не находился во дворце или у Вырубовой, то я навещал его и по вечерам. Кроме того, мы часто беседовали по телефону. На Распутина постоянно устраивались покушения. Зачинщиком некоторых из них являлся монах Илиодор.

Однажды утром мы провожали Распутина с одной попойки в Вилле "Родэ" домой. На Каменноостровском проспекте были брошены несколько больших поленьев дров перед нашим автомобилем с целью вызвать катастрофу. К счастью, шофер обладал достаточным присутствием духа и свернул машину в сторону. При этом переехали одну крестьянку. Покушавшиеся бежали. Мы позвали находившегося поблизости городового, который нагнал и арестовал одного из покушавшихся крестьян. Стонавшую крестьянку мы доставили в больницу. Распутин успокаивал ее и дал ей денег. Поранения ее были незначительны. Арестованный назвал всех своих сообщников. Все они были простыми крестьянами из Царицына, главной цитадели Илиодора. Он их подговорил к покушению, но они не намеревались лишить жизни старца, а лишь подшутить над ним.

Распутин 'отказался от судебного их преследования. Из Петербурга они были высланы на родину.

Второе покушение было произведено на Распутина незадолго перед началом великой войны. Распутин находился тогда в своем родном селе, Покровском.

Распутин ежегодно ездил летом на свою родину, и в тот раз его сопровождал журналист Давидсон. Впоследствии я узнал, что этот журналист будто бы знал о предполагающемся покушении и собирался писать сенсационные статьи об убийстве Распутина. Спор между Распутиным и Илнодором достиг в то время наивысшего своего напряжения, и Илиодор задумал еще раз принять меры к насильственному устранению своего врага. К поклонницам Илиодора принадлежала Гусева, также знакомая Распутина, крестьянка с провалившимся носом. Она получила от Илиодора приказание убить Распутина. В село Покровское она явилась еще до приезда туда Распутина, часто посещала дом Распутина и не вызывала ни малейшего подозрения. Однажды Распутин получил из Петербурга телеграмму. Он привык за доставку телеграмм давать чаевые. На этот раз телеграмма была вручена не ему, а одному из членов семьи.

Распутин спросил, не забыли ли дать на чай и, получив отрицательный ответ, он поспешил за доставившим телеграмму. Гусева его поджидала и подошла к нему со словами: "Григорий Ефимович, подай. Бога ради, милостыньку".,

Распутин начал искать в своем кошельке монету. В этот момент Гусева ударила Распутина в живот спрятанным перед тем под платком ножом. Так как на Распутине была надела лишь рубашка, то нож беспрепятственно вонзился глубоко в тело. Тяжело раненный, с распоротым животом, Распутин побежал к дому. Кишки выступали через рану, и он -держал их руками. Гусева бежала за ним, намереваясь ударить еще раз. Но Распутин был еще в силах подобрать полено и им выбить у Гусевой нож из рук. Гусеву окружили прибежавшие на крики люди и изрядно избили. Бесспорно над ней был устроен самосуд, но Распутин попросил за нее. Рана оказалась очень опасной. Врачи считали чудом, что он остался живым. Он употреблял какие-то целебные травы, и свое исцеление приписывал исключительно им.

В Петербурге многие были того мнения, что если бы Распутин был ко времени объявления войны в Петербурге, то ему удалось бы войну предотвратить. Зная Распутина и обстоятельства, я должен к этому мнению вполне примкнуть. Царь безусловно следовал его советам. Распутин уже в то время был противником всяких войн. Задерживаемым своим ранением в Покровском, он телеграфировал царю во всяком случае отказаться от войны. Но телеграмма не могла оказать на царя такое влияние, как его личное присутствие. Объявление войны привело Распутина в такое волнение, что его рана вновь раскрылась. Он послал царю вторую телеграмму, в которой он умолял царя еще раз отказаться от войны, но было уже поздно.

Распутин рассказывал мне, что после Сараевского убийства он неоднократно указывал царю, что не стоит начинать войну с Австрией из-за Сербии. По этому поводу он даже поссорился с царем.

? Ты родился несчастным царем, - взволнованный, говорил он ему. Народ еще не забыл Ходынскую катастрофу при коронации и гибельную войну с Японией. Мы не можем начинать новую войну. Плати им, сколько хочешь. Дай Австрии 400 миллионов, но только не войну. Война всех нас погубит.

Распутин не любил балканские страны. Во время своего посещения в 1913 году Петербурга, болгарский царь Фердинанд навестил Распутина. Причиной этому послужил отказ Николая принять Фердинанда. Распутин исхлопотал для него прием у царя. Но результаты не были удовлетворены. Распутин рассказывал мне, что Фердинанд поехал домой с красным носом.

Фердинанд старался повлиять на Николая II указанием о возможности новой балканской войны. Распутин был уверен, что не существует военной опасности. - Пока я жив, я не допущу войны, - говорил он.

ЗАГОВОР ПРОТИВ РАСПУТИНА

Теперь я приступаю к описанию убийства Распутина во всех подробностях. Оно не произошло для меня неожиданно. Меня неоднократно предупреждали, и как раз в дни, предшествующие убийству, я принял тщательные меры предосторожности. Они, однако, не достигли благодаря несчастным случайностям своей цели. Первые слухи о предполагаемом убийстве были мне доставлены следующим образом. В то время в Петербурге существовало много клубов, в которых шла карточная игра.

Во главе клубов обычно стояли высокопоставленные лица или люди с громкими именами. Они получали большие оклады, но не имели никакого влияния на дела клуба. Я был владельцем такого клуба под названием "Пожарный Клуб", и находился он в доме графини Игнатьевой на Марсовом Поле. С пожарным делом клуб ничего общего не имел. Он служил исключительно для карточной игры. Председателем правления состоял городской голова Пскова Томилин. В клубе на хороших условиях служили двое молодых людей. Один назывался Иваном, а другой Алексеем. Фамилии обоих я забыл.

Томилин был избран председателем "Национального Клуба", который находился недалеко от моего клуба. Поэтому Томилин должен был нас оставить. Он пригласил с собою также моих обоих служителей. Я этому не противился, так как вследствие их новой службы мне предоставлялась возможность узнавать о происшествиях в новом клубе.

Для меня было весьма ценно быть осведомленным о том. что происходило в других клубах и общественных собраниях, и поэтому я всюду имел своих людей. Это было мне необходимо для успешного ведения дел моих многочисленных клиентов. Один из моих бывших служителей. Иван, явился однажды ко мне с сообщением о состоявшихся в Национальном Клубе таинственных совещаниях, которые ему казались очень подозрительными. Подробностей он не мог мне сообщить, так как в той комнате, в которой состоялись совещания, прислуживал не он, а его коллега Алексей. Он только знал определенно, что на этих совещаниях много говорилось о Распутине.

? Слушай, Иван, вот тебе пятьсот рублей, передай их Алексею и попроси его от моего имени выяснить все подробности этих совещаний. Деньгами он может не скупиться. Я вас обоих хорошо вознагражу, если вам удастся выяснить, что подготавливается в клубе.

Иван и Алексей великолепно знали, что в таких делах я наградами не скупился. После пары дней ко мне явился Алексей и рассказал мне, что ему удалось разузнать о совещаниях в их клубе. Он передал, что на совещаниях председательствовал известный антисемитский член думы Пуришкевич, а участвовали великий князь Дмитрий Павлович, граф Татищев, молодой князь Феликс Юсупов, бывший министр внутренних дел Хвостов, реакционный член думы Шульгин и несколько молодых офицеров, фамилии последних Алексей не знал. Но он слышал, что это были великие князья. Все время на совещаниях много говорилось о Распутине. Иногда назывались также имена английского посла Бьюкенена, царя и царицы. Затевалось что-то таинственное и говорилось, что кого-то необходимо выставить.

Общее впечатление было, что против царя и Распутина затевался заговор, головой которого был Пуришкевич.

Сообщение Алексея заставило меня задуматься. В сопровождении его я немедленно отправился к Распутину. Я обещал Алексею еще большее вознаграждение, если ему удастся получить дальнейшие сведения и поставил ему на вид возможность получить службу во дворце. Этим он был очень обрадован и обещал мне сделалъ все возможное.

Распутин выслушал сообщения Алексея с большим вниманием и был сильно возмущен заговором. Пуришкевича он всегда считал своим врагом. Но мы были уверены, что при помощи Алексея нам удастся обезвредить затеянный Пуришкевичем план. Алексей ежедневно являлся ко мне и доносил о дальнейших действиях заговорщиков. Он сообщал, что в совещаниях участвовало также много членов Государственной Думы, фамилии которых он не мог установить.

У меня всегда счастливилось с моими сотрудниками. На этот раз особенно ценным для меня помощником оказался Бвсей Бухштаб, который работал в одном из моих предприятий. Бухштаб был дружен с одним врачом по венерическим болезням, фамилию которого я не хочу называть. Я только ограничусь указанием, что он имел клинику на Невском проспекте. Пуришкевич в то время лечился сальварсаном. Я просил Бухштаба расспросить его друга, врача, что затевает Пуришкевич против Распутина. Мы полагали, что благодаря своей болтливости Пуришкевич не утерпит посвятить своего врача в планы заговора. Бухштаб посещал врача ежедневно и обещал ему большое вознаграждение, если ему удастся разузнать планы Пуришкевича. Врач согласился на наше предложение.

Однажды оба пришли ко мне в большом волнении. Они рассказали мне следующее.

После произведенного вспрыскивания сальварсана Пуришкевич прилег. Врач разговаривал с ним и как будто совершенно случайно заговорил о Распутине и высказал мысль, что тот является большим несчастьем для России и что следовало бы его удалить. Пуришкевич отв. тил, что он может уверить его. что скоро Распутина не станет. Он собирается освободить русский народ от Распутина. Вся Государственная Дума, включая и председателя Родзянко, с ним согласна. Скоро уже царь не сможет помешать работе Думы, ее распуская. "Вы увидите, - закончил он, - что произойдет в ближайшие три дня".,

Я очень благодарил врача за это сообщение и отправился в Царское Село. Там я имел разговор с сестрами Воскобойниковыми, находящимися в очень близких отношениях к царице. По моему мнению, было необходимо посвятить царскую чету в дело о заговоре Пуришкевича, и я просил сестер передать царю, что я считаю весьма полезным вызвать указанного врача в Царское Село и лично его расспросить о заговоре. Без сомнения, предполагал-* ся государственный переворот. Положение очень серьезное. Я посоветовал также допросить обоих служителей клуба: Ивана и Алексея. После этого я направился к Распутину и также рассказал ему все. У него были гости: придворная дама Никитина и Маня Головина. По-видимому, Распутин не хотел выдавать перед ними свое волнение и внешне казался спокойным.

Когда гостьи уехали, я сказал Распутину:

? Дело очень серьезное, и ты не должен терять времени. Поезжай немедленно к царице и расскажи ей. что затевается переворот. Заговорщики хотят убить тебя, а затем очередь будет за царем и царицей. Царь должен от тебя отказаться. Только этой жертвой можно остановить надвигающуюся революцию. Когда тебя не будет, все успокоятся. Ты восстановил против себя дворянство и весь народ. Скажи папе и маме, чтобы они дали тебе один миллион английских фунтов,, тогда мы сможем оба оставить Россию и переселиться в Палестину. Там мы сможем жить спокойно. Я также опасаюсь за мою жизнь. Ради тебя я приобрел много врагов. Но я хочу жить.

Не в первый раз я уже ему это говорил. Но я еще никогда не чувствовал опасность столь сильной и близкой. Для меня это было ясно, что Распутин не мог дольше оставаться при царском дворе. Мои предупреждения не остались без результатов. Взволнованный Распутин ходил по комнате, потом он потребовал вина и было видно, что он хочет привести себя в состояние ясновидящего. Принесли вино и Распутин вылил сразу две бутылки мадеры.

? Сказанное тобою еще преждевременно. Я не скажу царю ничего из твоего разговора. Еще рано.

Он говорил очень скоро, его глаза блестели.

? Дворянство против меня, - вдруг воскликнул он. - Но дворянство не имеет русской крови. Кровь дворянства смешанная. Дворянство хочет меня убить, потому что ему не нравится, что около русского трона стоит русский мужик. Но я им покажу, кто сильнее. Так скоро они меня не забудут. Я уйду только после заключения мира с Вильгельмом. До тех пор от меня не освободятся. Дворянство врет. Оно только ищет, как можно больше выжать из крестьянина. Но я пошлю моих мужиков домой с фронта, дворяне могут кусаться, сколько им угодно.

Наша беседа продолжалась еще долго. Мои старания заставить Распутина отказаться от своей роли при царском дворе остались безрезультатными.

ПРЕУВЕЛИЧЕННАЯ САМОУВЕРЕННОСТЬ РАСПУТИНА

Нам не пришлось долго ждать новых известий о предполагаемом заговоре. При моем следующем посещении Распутина я там встретил трех офицеров: обоих братьев князей Эристовых и жениха дочери Распутина Марьи - Симеона Пхакадзе. Распутин любил армян и желал, чтобы его дочь вышла замуж за офицера армян. К Пхакадзе он был особенно расположен. Но потом оказалось, что он находился на службе Русского .Национального Клуба и был помолвлен с дочерью Распутина лишь для того, чтобы легче проникнуть в дом Распутина и произвести покушение.

Братья Эристовы и Пхакадзе пришли к Распутину, чтобы пригласить его на попойку, которая должна была состояться в доме графа Толстого, на Троицкой улице. Там он был встречен большим обществом, и было много выпито. Многие гости были совсем пьяными.

Вдруг Распутин заметил, что Пхакадзе вытащил свой револьвер и направил на него. Пхакадзе предполагал, что Распутин ничего не замечает. Тогда Распутин повернулся к нему, пристально на него посмотрел и сказал:

? Ты хочешь меня убить, но твоя рука не повинуется. Пхакадзе был ошеломлен и выстрелил себе в грудь. Среди гостей возникла паника. Одни окружили Пхакадзе и старались ему помочь, другие хотели успокоить Распутина, но он, никого не слушая, повернулся, вышел, взяв свою шубу, и направился домой.

После прихода домой он немедленно вызвал меня к себе и рассказал о случившемся. При этом он не был не только подавлен, но находился даже в хорошем расположении духа. Он даже подпрыгивал, как он это делал, когда был в радостном настроении, и сказал мне:

? Ну, теперь опасность миновала. Покушение уже произведено. Пхакадзе, конечно, больше не жених моей дочери. Он поедет теперь домой.

Он был вполне уверен, что ему не грозит больше никакая опасность.

Я же был уверен, что заговорщики не успокоятся неудавшимся покушением. Опасность казалась мне еще больше. Я предполагал, что Пхакадзе, находившийся в отпуске в Петербурге, и отпуск получил только для производства покушения на Распутина.

Вернувшись домой, я узнал, что Распутин приглашен на чай к одному из великих князей. Это сообщение обеспокоило меня, и я счел нужным Распутина предупредить. Для меня было ясно, что необходима крайняя осторожность. Если на этом чае участвовали великий князь Дмитрий Павлович или князь Феликс Юсупов, то для меня было ясно, что на Распутина опять что-то готовилось. Я опять поехал к нему, чтобы его лично предупредить.

? Будь осторожен! - воскликнул я, - чтобы они с тобой там не прикончили.

" Что за глупости! - ответил он. - Я уже справился с одним убийцею, и с такими мальчишками, как князь, я также справлюсь. Я поеду к ним, чтобы этим доказать перед царем мое превосходство над ними всеми!

? Но мы не можем допустить, чтобы ты пошел, - возразил я. - они тебя там убьют.

? Никто не может запретить мне ехать, - настаивал он. Я только жду "маленького", который за мной должен заехать, и мы поедем вместе.

? Кто же этот "маленький"" - спросил я с любопытством. Я уже раньше слышал это прозвище, но Распутин не хотел его мне выдавать. Но он был возбужден и бегал по комнате.

? Григорий, ты должен быть готовым, - сказал я, - что тебя сегодня или завтра убьют. Лучше послушай моего совета и исчезни. Иначе для тебя нет спасения.

. В этот момент раздался телефонный звонок, и Распутин пошел к телефону. Незнакомый женский голос спрашивал:

? Не можете ли Вы мне сказать, когда состоится отпевание Григория Распутина?

? Тебя похоронят первой, - ответил злобно Распутин и повесил трубку.

? Видишь, уже тебя хоронят, - сказал я. - Слушайся меня. Брось свои фантазии. Ты мог бы их провести двести лет тому назад, ио не теперь. Я не хочу больше с тобой спорить, а все скажу царю, царице и Вырубовой. Может быть им удастся тебя научить.

? Слушай, - сказал Распутин, - я сегодня вылью двадцать бутылок мадеры, потом пойду в баню и затем лягу спать. Когда я засну, ко мне снизойдет божественное указание. Бог научит меня, что делать и тогда уже никто мне не опасен. Ты же убирайся к черту!

Распутин велел принести ящик вина и начал пить. Каждые десять минут он выпивал по одной бутылке. Изрядно выпив, он отправился в баню, чтобы после возвращения, не промолвив ни слова, лечь спать. На другое утро я его на шел в том стра ином состоя нии. которое на него находило в критические моменты его жизни. Перед ним находился большой кухонный таз с мадерой, который он выпивал в один прием. Я его спросил, чувствует ли он прибавление своей "силы".,

" Моя сила победит, - ответил он, - а не твоя.

В этот момень вошла очень возбужденная Вырубова.

? Были ли здесь сестры из Красного Креста, - спросила она. Видимо, смутившийся Распутин прошептал мне: - говори, что сестры здесь были.

Оказалось, что царица и одна из ее дочерей, в форме сестер Красного Креста, навестили Распутина.

Они приходили просить Распутина без моего ведома не принимать никаких приглашений. Это было результатом моих предостережений.

После этого приезжали также епископ Исидор, придворная дама Никитина и другие лица, и все они умоляли Распутина не выезжать.

Я посвятил также министра внутренних дел Протопопова в мои заботы. Он находил эти тревоги беспочвенными, так как он не видел никакой опасности, .советовал мне ехать домой и присовокупил:

? Я сам примусь за это дело. Царица приказала мне позаботиться о том, чтобы Распутин сегодня не уходил из дому. Все меры предприняты, я Распутин сам своим честным словом обещал мне сегодня не оставлять квар-

тиру. Нет ни малейшего повода к беспокойству.

Протопопов говорил очень уверенно, и это меня несколько успокоило.

Я возвратился к Распутину.

В это время гости Распутина стали постепенно расходиться. Я же считал необходимым также принять некоторые меры предосторожности. Я велел Распутину раздеться и запер в шкаф на ключ его платье, сапоги, шубу и шапку. На квартире Распутина остался секретарь митрополита Питирима Осипенко, который мне обещал следить за Распутиным. Кроме того, дом был окружен агентами охранной полиции, получившими распоряжение не выпускать Распутина.

Но Распутин сумел нас всех перехитрить. Он вышел к агентам охраны, дал им деньги и уговорил их уйти, так как по его словам, он собирался спать. Они поверили ему и пошли в какой-то ресторан. '

После этого к Распутину приезжал еще Протопопов, чтобы удостовериться в исполнении всех его распоряжений. Распутин уже находился в кровати. Он просил Протопопова распорядиться, чтобы Осипенко ушел, так как его присутствие излишне. Протопопов исполнил эту просьбу. Ушел также в то время у Распутина еще находившийся епископ Исидор. Протопопов оставался еще некоторое время. При прощании Распутин как-то таинственно сказал ему:

? Слушай, дорогой. Я сам господин своего слова. Я его дал, но я его могу и взять обратно.

Протопопов изумился этим словам, но объяснил их всегда несколько странным распутинским оборотом речи и ушел.

УБИЙСТВО РАСПУТИНА

В полночь ко мне позвонил Распутин по телефону и сказал:

? Приехал "маленький", я поеду с ним.

? Боже упаси, - воскликнул я испуганный. - Оставайся дома, иначе они тебя убьют.

Слово "маленький" приводило меня в ужас.

? Не беспокойся, - возразил Распутин, - приезжай к нам. Мы будем пить чай, и в два часа я позвоню к тебе.

Нечего было делать. Я не имел возможности удержать Распутина. Но о сне я и думать не мог и поэтому остался с моими сыновьями около телефона. Часы пробили два, потом три... Распутин не звонил. Я не был в состоянии подавить мое волнение и сказал моим детям:

? Помните мои слова, они убили Распутина.

Наконец я поехал с моим старшим сыном Семеном к Распутину и разбудил его племянниц и дочерей. Я им заявил прямо:

? Ваш отец убит, нужно искать его тело.

Девушки заплакали. Я их спросил, кто такой "Маленький".,

? Отец запретил нам это говорить, - ответили они.

? Он убил Вашего отца, - воскликнул я.

? Это - Юсупов, - наконец призналась старшая дочь Марья.

Когда я услышал эту фамилию, я в отчаянии схватился за голову. Теперь мне стало ясно все. У меня уже не было сомнении, что Распутин сделался жертвой страшного заговора.

? Как же Юсупов с ним встретился, - удивленный спросил я, - ведь они были большие враги.

" Через Маню Головину, - к моему удивлению ответила дочь Распутина.

Для меня это было непонятно. Головина была фанатической поклонницей Распутина, и я не мог себе представить, что она могла бы явиться участницей заговора.

Я отправился к Мане Головиной и не скрывал от нее мою тревогу.

? Григорий убит, - сказал я ей. Но она мне не верила.

? Нет, Вы ошибаетесь, - ответила она, - Григорий жив.

Я спросил ее, для какой цели она способствовала сближению Распутина и Юсупова. Для меня было ясно, что она и понятия не имела о заговоре. Она сообщила мне следующие подробности.

Родители Юсупова не были довольны своим сыном, и поэтому они послали его для образования в Англию. Только после убийства из-за какой-то проститутки на дуэли его старшего брата ему было разрешено вернуться в Петербург.

Так как Феликс был гомосексуалистом, то родители пытались его вылечить с помощью Распутина. Лечение, которому подвергался Феликс, состояло в том, что Распутин укладывал его через порог комнаты, порол и гипнотизировал. Немного это помогло. Но Феликс поссорился с Распутиным, так как последний был против его брака с дочерью великого князя Александра Михайловича Ириной.

План женитьбы Юсупова на великой княжне Ирине имел целью влить несметные богатства князей Юсуповых во владения семьи Романовых.

Князья Юсуповы были татарского происхождения. Поэтому Распутин часто говорил, что в их жилах не течет русская кровь, и советовал Николаю не выдавать Ирину замуж за Феликса Юсупова, так как он вообще не мог быть мужем.

Молодой Юсупов узнал об этих выражениях Распутина и страшно возмутился. Произошло очень бурное столкновение, после которого они не встречались, пока их опять не помирила Маня Головина.

Царица была против женитьбы Феликса на Ирине, и после того, когда эта женитьба все же была решена, она долгое время не разговаривала с царем. Она присутствовала на венчании, но не разговаривала с Николаем.

Все эти подробности я узнал от Распутина - перед которым царская чета не имела секретов.

Я лично с князем Юсуповым познакомился при следующих обстоятельствах: Юсупов хотел купить для своей невесты подарок - жемчужное колье, которое было выставлено в окне ломбарда около Синего Моста. Я требовал 12 ООО рублей. Юсупов поехал туда со своим комиссионером Эйзенбергом н мною. Эйзенберг отличался красным цветом лица и имел искусственную ногу, вследствие чего бросался всем в глаза. Покупка не состоялась. Распутин был против моих деловых сношений с Юсуповым по причине своей враждебности к нему. <

Фелнкс Юсупов, окончив военное училище, был произведен в офицеры. Но царь не хотел его, вследствие его гомосексуальности, принять в гвардию. Юсупов решил обратиться к Распутину в надежде, что царь не откажет Распутину в ходатайстве. Он обратился к Мане Головиной замолвить за него перед Распутиным доброе слово. - Я достигла их примирения, - гордо заявила она, - Феликс пригласил сегодня Распутина к себе. Григорий обещал вылечить (?!) также княгиню Юсупову. Теперь они кутят и чествуют свое примирение. Убийство совершенно исключается.

Я знал, что княгини Юсуповой совсем не было в столице. Вне сомнения, Распутин был вовлечен в ловушку. Но Маня Головина уверяла, что Распутин, как обычно после кутежа, благополучно вернется домой.

Я поспешил к Протопопову, разбудил его и рассказал ему все.

? Но Распутин же дал мне свое честное слово, что он никуда не поедет, - удивился министр.

Я рассказал, каким способом он тайком ушел из дому. Протопопов обеспокоился, звонил по телефону и поднял на ноги всю полицию. Распутина искали по всему городу.

С епископом Исидором я направился в полицейский участок в районе дворца Юсуповых. Участковый пристав, с которым я был дружен, также разделял мое мнение, что Распутин убит. Ему уже доносили, что ночью из дворца Юсуповых были слышны выстрелы. С тех пор, как стало известно о заговоре, квартира заговорщиков находилась под постоянным полицейским наблюдением. Городовой, находившийся ночью на этом посту у дворца Юсуповых, доносил, что ночью подошел к нему неизвестный, назвался членом Государственной Думы Пуришкеви-чем, передал ему пятьдесят рублей и заявил, что он убил Распутина.

? Я освободил Россию от этого чудовища. Он был другом германцев и хотел мира. Теперь мы можем продолжать войну. Ты также должен быть верным своему отечеству и молчать.

Городовой направился в участок, где обо всем и доложил. Пристав велел вызвать в участок кого-нибудь из слуг Юсупу-вых.

Вызванный слуга был бледен и сильно взволнован. Он заявил, что он видел автомобиль, которым управлял великий князь Дмитрий Павлович. В этом автомобиле сидели Юсупов и Распутин, а рядом с великим князем с нарочно измененным лицом Пуришкевич. Он им открывал двери и потом получил от Юсупова распоряжение удалиться. Дальнейшие подробности затем сообщила присутствовавшая при убийстве и тоже стрелявшая двоюродная сестра Юсупова.

Участниками заговора были великий князь Дмитрий Павлович, оба сына великого князя Александра Михайловича, братья жены Юсупова и Пуришкевич. Отец Юсупова и бывший министр внутренних дел Хвостов ожидали результатов убийства в другой части дворца. В убийстве Распутина принимала участие двоюродная сестра Юсупова и танцовщица Вера Коралли. Один из шуринов Юсупова находился спрятанным за портьерами в передней. При входе Распутина он выстрелил в него и попал в глаз. В упавшего Распутина стреляли уже' все, только Вера Коралли отказалась и кричала: я не хочу стрелять.

Ее крик был услышан даже в соседних помещениях.

Заговорщики полагали, что Распутин уже мертв. Они надели на него его шубу, завернули его в дорожный плед и спрятали в подвал дома с намерением потом его удалить из дома.

Но Распутин был еще жив, хотя в него и было сделано'11 вы-

стрелов.

Он пришел в себя, выбрался из подвала, направился в окруженный высокой стеной сад и там искал из него выход. Он даже старался перелезть через стену, но это ему не удалось. Собаки подняли сильный лай, который привлек внимание убийц. Они бросились и начали ловить Распутина. Последний, несмотря на свои раны, отчаянно сопротивлялся. Наконец Дмитрию Павловичу удалось поймать Распутина, и он был связан по рукам и ногам веревками. Впавшего в то время в обморочное состояние Распутина повезли в автомобиле в заранее выбранное место, на скованной льдом Неве, близ Каменного острова. С деревянного моста сбросили Распутина в воду, которая около моста была иезамерзшей.

Было очень трудно найти то место, где тело Распутина было сброшено в воду. Но мой сын Семен нашел около моста галошу Распутина. Мы также заметили следы крови, которые вели к одной проруби. В полверсте от этого места мы на льду нашли тело Распутина. Оно было сильно занесено снегом. По-видимому, Распутин выбрался из воды и потащился по льду, и только благодаря сильному морозу он погиб; шуба на нем была продырявлена пулями в восьми местах. Его правая рука была развязана и приподнята, как бы для сотворения крестного знамени. Наверно, ему еще в автомобиле удалось освободиться от веревок, и в воду он был брошен живым.

Это произошло 17-го декабря 1916 года.

ПОХОРОНЫ РАСПУТИНА

После нахождения тела Распутина туда явились Протопопов, начальник политической охраны Глобачев, начальник петербургского гарнизона, генерал Хабалов, петербургский градоначальник Балк и полицмейстер Галле. В их присутствии тело было перенесено в автомобиль.

Еще до нахождения тела Распутина в восемь часов утра отправился во дворец Юсуповых. Епископ Исидор сопровождал меня. Молодой Юсупов немедленно вышел к нам взволнованный и бледный.

" Что вы сделали с Распутиным" - спросил я его. Были ли вы с ним у цыган"

? Я не знаю, - пробормотал он. - Мы вместе с ним кутили, но он остался у цыган.

Князь не осмеливался смотреть мне в глаза.

? Сообщите это царице, - ответил я. - Ее Величество очень беспокоится. Она хочет знать, что произошло с Распутиным.

Князь передал мне через несколько минут письмо, в котором говорилось, что ему ничего не известно о пребывании Распутина.

? Я ничего не знаю, - повторял молодой человек.

Тем временем я заметил на полу темные кровяные пятна.

" Чья это кровь на полу" - спросил я его.

Это его не озадачило. Он ответил мне совершенно спокойно, хотя и не глядел на меня.

" Мы застрелили нашу собаку, это не имеет никакого значения.

? Но чем объяснить то, что живущие по соседству модистки слышали несколько выстрелов и кроме того крик: "Не убивайте его"!?

Эти сведения мною были получены от моих агентов, которым я поручил заняться выяснением обстоятельств убийства.

? Это были моя двоюродная сестра и госпожа Коралли, - ответил с деланным спокойствием князь. - Они очень испугались, когда мы стреляли в собаку.

Ничего больше я не мог от него добиться.

Тело Распутина в дубовом гробу доставили в Чесменскую часовню, которая находилась по дороге из Петербурга в Царское Село. Скоро туда прибыли дочери и племянницы Распутина. Я с моими сыновьями также направился туда. Мы увидели в часовне притворявшуюся поклонницей Распутина, а в действительности бывшую агентом Национального клуба Аку-лину Лапти некую. По приказанию царицы посторонним доступ в часовню был воспрещен. Дочери Распутина привезли с собой белье и платье. Тело омыли и одели. Епископ Исидор отслужил панихиду. Мы просили об этом митрополита Питирима, но ов ответил, что убийство Распутина его слишком расстроило.

Император находился в ставке. Об убийстве Распутина ему было сообщено по телеграфу. Царь приказал разломать весь лед от Петербурга до Кронштадта.

Он поспешил вернуться в Петербург. Убийство Распутина подвергло его в тяжелую грусть.

? Я погиб, - говорил он. Все старались его успокоить, но ничто не могло отвлечь его от грустных мыслей. Он бул уверен, что убийство Распутина повлечет за собой и его гибель.

Царица и ее дочери плакали все время. В дворцовой часовне постоянно совершались панихиды. Тело покойного было тайно доставлено в одну часовню в Царском Селе и там погребено. После погребения еще часто совершались службы, на которых присутствовала вся царская семья. Но на них могли присутствовать лишь люди, которые считались ближайшими друзьями царской четы.

На тайных похоронах все члены царской семьи помогали при перенесении гроба в склеп; даже маленький наследник, который держал прикрепленную к гробу черную шелковую ленту. Тело было набальзамировано и над лицом покойного в крышке гроба помешено стекло. На груди покойного была помещена икона, на которой расписались все члены царской семьи. Один офицер, по фамилии Беляев каким-то путем узнал об иконе с подписями членов царской семьи. Для него было ясно, что эта икона могла стать очень ценной для собирателей редкостей, и он решил икону похитить. Ему было трудно узнать место погребения Распутина. Для этой цели он прибег к хитрости. Он познакомился с дочерью Распутина Марьей и выдавал ей себя за тайного поклонника ее отца; но осуществить свой план ему удалось лишь с началом революции. К склепу Распутина он привел толпу революционеров. Гроб Распутина вскрыли, и Беляев взял себе икону, а тело сожгли. Толпа была уверена, что Беляев действовал в интересах революции.

ЗАВЕЩАНИЕ РАСПУТИНА

После убийства Распутина царь продолжал оставаться в подавленном состоянии. Он потерял всю жизнеспособность. Только этим можно объяснить то, что он без особого противодействия подписал свое отречение. Еще до наступления революции царь был уверен а неизбежности катастрофы. Несомненно также, что решающую роль в этом сыграло предсказание Распутина, которое он незадолго до своей смерти в письменной форме передал царю. Оно имело громадное влияние на все действия царя во время переворота.

Предсказание Распутина, о котором идет речь, создалось таким же путем, как создавались все его предсказания, которым он очень гордился. Весь день он находился в приподнятом настроении. Вечером он лег спать. На другой день он поручил .мне вызвать к -нему его любимца адвоката Аронсона. Он собирался писать свое завещание. Я изумился его намерениям, но исполнил его просьбу. Аронсон провел с нами весь вечер. Распутин написал следующее прощальное письмо:

"Дух Григория Ефимовича Распутина Новых из села Покровского.

Я пишу и оставляю это письмо в Петербурге. Я предчувствую, что еще до первого января я уйду из жизни. Я хочу Русскому Народу, папе, русской маме, детям и русской земле наказать, что им предпринять. Если меня убьют нанятые убийцы, русские крестьяне, мои братья, то тебе, русский царь, некого опасаться. Оставайся на твоем троне и царствуй. И ты, русский царь, не беспокойся о своих детях. Они еще сотни лет будут править Россией. Если же меня убьют бояре и дворяне, и они прольют мою кровь, то их руки останутся замаранными моей кровью, и двадцать пять лет они не смогут отмыть свои руки. Они оставят Россию. Братья восстанут против братьев и будут убивать друг друга, и в течение двадцати пяти лет не будет в стране дворянства.

Русской земли царь, когда ты услышишь звон колоколов, сообщающий тебе о смерти Григория, то знай: если убийство совершили твои родственники, то ни один из твоей семьи, т. е. детей и родных не проживет дольше двух лет. Их убьет русский народ. Я ухожу и чувствую в себе Божеское указание сказать русскому царю, как он должен жить после моего исчезновения. Ты должен подумать, все учесть и осторожно действовать. Ты должен заботиться о твоем спасении и сказать твоим родным, что я им заплатил моей жизнью. Меня убьют. Я уже не в живых. Молись, молись. Будь сильным. Заботься о твоем избранном роде.

Гри горий."

Это пророческое завещание я передал царице. Какое оно на нее оставило впечатление, я не знаю. Она никогда мне об этом не говорила. Она только просила меня не показывать его царю. Я его передал на хранение митрополиту Питириму.

Царь познакомился с завещанием только после смерти Распутина. Я думаю, что царица сама сказала ему о завещании. Царь опасался, что задуманный Национальным Клубом заговор направлен не только против Распутина, но и против него. Отношения его родни становилось более угрожающим. После убийства Распутина Николай И считал себя в серьезной опасности. Он неоднократно совещался с представителями департамента полиции. С тех пор он уже не имел ни к одному человеку на свете доверия.

Это делало его положение еще более безнадежным.

ПОСЛЕ СМЕРТИ РАСПУТИНА

Завещанием "старца" редакция заканчивает публикацию мемуаров личного секретаря Григория Распутина, подготовленную по книге, выпущенной в 20-е годы а буржуазной Латвии.

Делаем мы это лишь потому, что оставшиеся несколько главок этой книги содержат в себе не столько воспоминания Арона Сима-новича о Распутине, сколько пространные описания послереволюционных перипетий самого автора - причем описаний также крайне субъективных, окрашенных стремлением выпятить свою роль в тех или иных происходивших событиях.

Со смертью Григория Распутина, пишет автор, его магическое влияние на царя и царицу, вопреки надеждам организаторов убийства, отнюдь не ослабло, напротив, Николай II и Александра Федоровна старались во всем следовать указаниям "старца". Вот тут-то и вышел на авансцену Арон Симанович, который убедил, дескать, государя том, что только он один - как самое доверенное лицо Распутина - был посвящен в планы покойного, и в частности, относительно желательных перемещений в министерских кругах. Подия* из архива несколько старых записок, на которых рукою Распутина были нацарапаны имена, якобы, претендентов на ключевые государственные посты, Симанович показал их царю, и тот, зная почерк "старца" и думая, что действительно выполняет последнюю его волю, сделал ряд высочайших назначений: Добровольского - на пост министра юстиции, Беляева - во главу военного ведомства и т. д.

Исключительным влиянием Распутина объясняет Симанович и то обстоятельство, что государь, будучи хорошо осведомленным о готовящемся против него заговоре, в котором участвовали великие князья, задумавшие - как один из вариантов - объявить Николая II умалишенным, а царицу сослать в монастырь, и до совершеннолетия цесаревича провозгласить Николая Николаевича регентом, не принял по отношению к заговорщикам никаких репрессивных мер: дескать, "старец" - а его воля священна - просил не трогать никого из императорской фамилии.

После свержения монархии на квартиру к Арону Симановичу неоднократно заявлялись вооруженные солдаты и учиняли обыски. Керенский требовал немедленного удаления секретаря Распутина из Петрограда. Скрываясь, Симанович переехал скромную гостиницу, где и поселился под вымышленным именем, однако вскоре был все же арестован и отправлен в Александро-Нев-ский монастырь, где уже содержались Штюрмер и Питирим, а затем переведен Петропавловскую крепость, откуда за взятку в 200 тысяч рублей ему удалось освободиться. Отмена распоряжения о высылке его из города обошлась Симановичу еще а 40 тысяч рублей.

И все же, не чувствуя себя в безопасности, секретарь Распутина с семьей перебрался в Киев. "Чтобы совершить эту поездку без риска, - пишет ои, - мне пришлось прибегнуть к хитрости. Я изобразил перелом руки и велел сделать перевязку, к которой была прикреплена надпись, что снять ее разрешалось только в определенный день. Кроме того, я имел врачебное свидетельство, которое удостоверяло перелом. В повязке я спрятал на тысячу каратов брильянтов и миллион рублей наличных денег".,

В Киеве Симанович открыл казино, организовал сбор средств среди богатых беженцев, опасающихся погромов, пользу белой армии - взамен ему гарантировали защиту от черносотенцев, средн которых находился и его "злейший враг? Пурмшкевнч. Когда город занял Петлюра, Симанович бежал в Одессу; вскоре на пароходе "Продуголь", где в его распоряжение, небезвозмездно, конечно, было предоставлено 10 мест, он прибыл с Новороссийск. Там секретарь Распутина "подружился" с небезызвестным генералом Мамонтовым, который конфиденциально попросил Симановича обменять несколько миллионов имевшихся у него рублей на бриллианты. По городу вскоре поползли слухи, что бывший секретарь Распутина скупает драгоценности. Не раз Симанович подвергался разбойным нападениям - го офицеров, го неизвестных лиц, а однажды к нему, мол, явился сам Пуришкевич, но Симанович чудом спасся. Убийцу же "старца" арестовали н выслали из Новороссийска.

Одну из заключительных главок своей книги Арон Симанович посвятил рассказу о детях Распутина, о их судьбе, а также о тобольских злоключениях царской семьи н многочисленных попытках ее освободить. Поведал он и историю Соловьева, который перед тем как скончаться Париже от туберкулеза, "признался мне во всем", г. е. своем предательстве членов императорском фамилии. Не обошел Симанович и Юровского - бывшего ?ювелира, похитившего царские брильянты" и поделившего их со своими "товарищами". Рассказ о Юровском секретарь Распутина записал со слов Семена Голубя, жившего в Екатеринбурге, а затем бежавшего в Америку, где в 1922 году его повстречал Симанович.

Как сложилась в дальнейшем судьба Арона Симановича, читателю известно из нашей публикации в - 10 за прошлый год.

Заканчивая печатать воспоминания личного секретаря Григория Распутина, хотим сообщить, что а 1991 г. "Библиотечке "Слова" средн других книг-приложений к журналу планируется выпуск репринтного издания "Воспоминаний" Арона Симановича.

АННА

В 3 часа полковник Перетц и вооруженные юнкера меня повезли. Обнявшись, мы расстались с Лили. Внизу Перетц при качал мне сесть в мотор; сел сам, юнкера сели с нами, и всю дорогу нагло глумился надо мной. Я старалась не слушать "Вам с вашим Гришкой надо бы поставить памятник, что по могли совершиться революции!? Я перекрестилась, проезжая мимо церкви. "Нечего вам креститься, - сказал он, ухмы ляясь, - лучше молились бы за несчастных жертв ре волю ции . Вот всю ночь мы думали, где бы вам найти лучшее по мещение, - продолжал полковник, - и решили, что Трубеп кой бастион самое подходящее!? После нескольких фраз он крикнул на меня: "Почему вы ничего не отвечаете" - "Мж вам нечего отвечать". - сказала я. Тогда он набросился на их величества, обзывая их разными оскорбительными име нами, и прибавил, что, вероятно, у них сейчас "истерика после всего случившегося. Я больше молчать не могла и ска зала: "Если бы вы знали, с каким достоинством они перенося все то, что случилось, вы бы не смели так говорить, а прекло нялись бы перед ними". Перетц замолчал...

Миновав ворота крепости, подъехали к Трубецкому басти< ну. Полковник крикнул, что привезли двух важных политм ческих преступниц. Нас окружили солдаты. Ьыло очень сколь f ко, и вышедший навстречу офицер, казак (Берс) помог ми. идти. Он сказал, что заменяет коменданта. Мы шли нескоп чаемыми коридорами. Меня толкнули в темную камеру и за перли.

Тот, кто переживал первый момент заключения, пойме! что я пережила: черная, беспросветная скорбь и отчаяние Я упала на железную кровать; вокруг на каменном полу лужи воды, по стенам текла вода, мрак и холод; крошечно* окно у потолка не пропускало ни света, ни воздуха, пахл. сыростью и затхлостью. В углу клозет и раковина. Желе* ный столик и кровать приделаны к стене. На кровати лежали тоненький волосяной матрац и две грязные подушки. Я услы шала, как поворачивали ключи в двойных замках огромной железной двери, и вошел ужасный мужчина с черной бородой с грязными руками и злым, преступным лицом, окруженньп толпой наглых, отвратительных солдат. Солдаты сорвали тю фячок с кровати, убрали вторую подушку и потом начали срывать с меня образки, золотые кольца. Этот субъект за явил мне, что он здесь вместо министра юстиции и от него за висит установить режим заключенным. Впоследствии он назва i себя - Кузьмин, бывший каторжник, пробывший 15 лет в Сибири. Когда солдаты срывали золотую цепочку от креста, они глубоко поранили мне шею. Крест и несколько образков упали мне на колени. От боли я вскрикнула; тогда один из солдат ударил меня кулаком, и, плюнув мне в лицо, они ушли, захлопнув за собой железную дверь. Холодная и голод ная, я легла на голую кровать, покрылась своим пальто и oi изнеможения и-слез начала засыпать под насмешки и улюлюканье солдат, собравшихся у двери и наблюдавших в окошко Вдруг я услышала, что кто-то постучал в стену, и поняла, что верно это госпожа Сухомлинова, заключенная рядом со мною, и в эту минуту это меня нравственно поддержало...

В первый день пришла какая-то женщина, которая раздела меня донага и надела на меня арестантскую рубашку. Как я дрожала, когда снимали мое белье... Платье разрешили оста вить. Раздевая меня, женщина увидела на моей руке запаян ный золотой браслет, который я никогда не снимала. Помни", как было больно, когда солдаты стаскивали его с руки. Даже черствый каторжник Кузьмин, присутствовавший при этом, увидя, как слезы текли по моим щекам, грубо заметил: "Оставь те, не мучьте! Пусть она только отвечает, что никому не от даст!?

Я голодала. Два раза в день приносили полмиски бурды

Анна Вырубова (справа) с сестрой Александрой

Окончание. Начало в*? 9/1989, - 1/1990.

вроде супа, в которую солдаты часто плевали, клали стекло. От него воняло тухлой рыбой, так что я затыкала нос, проглатывая немного, чтобы только не умереть от голода; остальное же выливала в клозет, выливала по той причине, что, раз заметив, что я не съела всего, тюремщики угрожали убить меня, если это повторится. За все эти месяцы мне не разрешили принести еду из дома. Первый месяц мы были совершенно в руках караула. Все время по коридорам ходили часовые. Входили в камеры всегда по нескольку человек сразу. Всякие занятия были запрещены в тюрьме. "Занятие - не есть сидение в казематах". - говорил комендат, когда я просила его разрешить мне шить...

Теперь надо поговорить о моем главном мучителе, докторе Трубецкого бастиона - Серебрянникове. Обходил он камеры почти каждый день.-Толстый, со злым лицом и огромным красным бантом на груди. Он сдирал с меня при солдатах рубашку, нагло и грубо насмехаясь, говоря: "Вот эта женщина хуже всех: она от разврата отупела". Когда я на что-нибудь жаловалась, он бил меня по щекам, называя притворщицей и задавая циничные вопросы об "оргиях" с Николаем и Алисой, повторяя, что, если я умру, меня сумеют похоронить. Даже солдаты, видимо, иногда осуждали его поведение..

Первую радость она (надзирательница. - Ред.) доставила мне, подарив красное яичко на Пасху.

В этот светлый праздник в тюрьме я чувствовала себя забытой Богом и людьми. В Светлую Ночь проснулась от звона колоколов и села на постели, обливаясь слезами. Ворвалось несколько человек пьяных солдат со словами ?Христос Во-скресе". похристосовались. В руках у них были тарелки с яасхой и кусочком кулича; но меня они обнесли: "Ее надо побольше мучить, как близкую к Романовым", - говорили они. Священнику правительство запретило обойти заключенных с крестом. В Великую Пятницу нас всех исповедовали и причащали Святых Тайн; водили нас по очереди в одну из камер, у входа стоял солдат. Священник плакал со мной на исповеди.

Была Пасха, и я в своей убогой обстановке пела пасхальные песни, сидя на койке. Солдаты думали, что я сошла с ума, и под угрозой побить требовали замолчать. Положив голову на грязную подушку, я заплакала... Но вдруг я почувствовала над подушкой что-то крепкое и, сунув руку, ощупала яйцо. Я не смела верить своей радости. В самом деле, под грязной подушкой, набитой соломой, лежало красное яичко, положенное доброй рукой моего единственного теперь друга, нашей надзирательницы...

В - 71 сидела Сухомлинова, в - 72 генерал Воейков. В - 69 сидел сперва Мануйлов. Говорят, он симулировал параличное состояние, закрывая то один, то другой глаз. Когда его перевели в Кресты, туда посадили писателя Колышко. Он громко плакал первую ночь; надзирательница сказала, что он отец большой семьи...

Меня повели на первый допрос. За большим столом сидела вся Чрезвычайная комиссия - все старые и седые; председательствовал Муравьев. Вся процедура напоминала мне дешевое представление комической оперетки. Из всех них один Руднев оказался честным и беспристрастным. Меня он допрашивал 15 раз, по четыре раза каждый раз. Он был ошеломлен, когда я благодарила его в конце четвертого допроса, во время которого мне сделалось дурно. "Отчего вы благодарите меня" - удивился он. "Поймите, какое счастье четыре часа сидеть в комнате с окном и через окно видеть зелень!.." После моего освобождения он высказал, что из моих слов он ясно понял наше несчастное существование...

В день именин государыни, 23 апреля, когда я особенно отчаивалась и грустила, в первый раз обошел наши камеры доктор Манухин, бесконечно добрый и прекрасный человек. С его приходом мы почувствовали, что есть Бог на небе и мы Им не забыты.

Солдаты стали относиться с недоверием к доктору Серебрянникову, находя излишней его жестокость. Следственная комиссия сменила его, так как воля солдат была законом для правительства Керенского. Доктора заменили человеком, который был известен как талантливый врач и в смысле политических убеждений человек им не опасный, разделявший мнение "о темных силах, окружающих престол". Но одного Керенский не знал: что у доктора Манухина было золотое сердце и что он был справедливый и честный человек.

Допросы Руднева продолжались все время. Я как-то раз спросила доктора Манухина: за что мучат меня так долго" Он успокаивал меня, говоря, что разберутся, но предупредил, что меня ожидает еще худший допрос.

Раз он пришел ко мне один, закрыл дверь, сказав, что комиссия поручила ему переговорить со мной с глазу на глаз. Чрезвычайная комиссия, - говорил он, - закончила мое дело и пришла к заключению, что обвинения лишены основания, но что мне нужно пройти через этот докторский "д,опрос", чтобы реабилитировать себя, и что я должна на это согласиться!.. Многих вопросов я не поняла, другие же вопросы открыли мне глаза на бездну греха, который гнездится в думах человеческих. Когда "осмотр"кончился, я лежала разбитая и усталая на кровати, закрывая лицо руками. (По протоколам Следственной комиссии Вырубова при медицинском освидетельствовании оказалась девственницей. - Примеч. ред.) С этой минуты доктор Манухин стал моим другом, - он понял глубокое, беспросветное горе незаслуженной клеветы, которую я несла столько лет.

24-го августа вечером, в 11 часов, явился комиссар Керенского с двумя "адъютантами", потребовал, чтобы я встала и прочла бумагу. Я накинула халат и вышла к ним. Встретила трех евреев; они объявили, что я, как контрреволюционерка, высылаюсь в 24 часа за границу...

В Рихимякки толпа в несколько тысяч солдат ждала нашего поезда и с дикими криками окружила наш вагон. В одну минуту они отцепили его от паровоза и ворвались, требуя, чтобы нас отдали на растерзание. "Давайте нам великих князей. Давайте генерала Гурко..." Я решила, что все кончено, сидела, держа за руку сестру милосердия. "Да вот он, генерал Гурко," - кричали они. Напрасно уверяла сестра, что я больная женщина, - они не верили, требовали, чтобы меня раздели, уверяя, что я - переодетый Гурко. Вероятно мы бы все были растерзаны на месте, если бы не два матроса-делегата из Гельсингфорса, приехавшие на автомобиле: они влетели в вагон, вытолкали половину солдат, а один из них - высокий худой, с бледным добрым лицом (Антонов) обратился с громовой речью к тысячной толпе, убеждая успокоиться и не учинять самосуда, так как это позор...

Ночью подъехали к Гельсингфорсу. Всех остальных спутников Антонов отправил под конвоем, меня же и сестру он повел в лазарет, находившийся на станции. Санитары на носилках понесли меня на пятый этаж. Сестра финка, очень милая, уложила меня в постель, дала лекарство, но через полчаса поднялась суматоха, пришел караул с "Петропавловска", матросы, похожие на разбойников, с штыками на винтовках, какие-то делегаты из комитета, требуя, чтобы меня перевезли на "Полярную Звезду" к остальным заключенным. Антонов с ними сердито спорил, но ему пришлось сдаться.

Я спустилась вниз на костылях среди возбужденной толпы матросов. Антонов шел возле меня, все время их уговаривая. На площади перед вокзалом тысяч шестнадцать народу," и надо было среди них добраться до автомобиля. Ужас слышать безумные крики людей, требующих вашей крови... Я, уверенная, что меня растерзают, чувствовала себя как заяц, загнанный собаками. Антонов посадил меня и сестру в автомобиль и мы начала медленно двигаться сквозь неистовав-шую толпу. "Царская наперсница, дочь Романовых. Иди пешком по камням!.." - кричали обезумевшие голоса.

На набережной остановились, пришлось лезть по плоту, доскам и, наконец, по ответному трапу. Спустились на яхту "Полярная Звезда", с которой связано у меня столько дорогих воспоминаний о плаваниях - по этим же водам с их величествами... Яхта перешла, как и все достояние государя, в руки Врем, правительства и на ней заседал "Центробалт". В заплеванной, загаженной и шкуренной каюте нельзя было узнать чудную столовую их величеств. За теми же столами сидело человек сто "правителей", - грязных, озверелых матросов. Решались вопросы и судьба разоренного флота и бедной России.

Пять суток, которые я пережила на яхте, я целый день слышала, как происходили эти заседания и говорились "умные" речи. В трюме все было переполнено паразитами; день и ночь горела электрическая лампочка, так как все это помещение было под водой. Никогда не забуду первой ночи. У дверей поставили караул с "Петропавловска", те же матросы с лезвиями на винтовках, и всю ночь разговор между ними шел о том, каким образом с нами покончить, как меня перерезать вдоль и поперек, чтобы потом выбросить через люк, и с кого начать - с женщин или со стариков...

Газеты были полны решениями полковых и судовых комитетов, и все приговаривали'меня к смертной казни. Караул приходил от шести рот поочередно. Вначале настроение было очень возбужденное. Когда же поговорят, то смягчались, но до самого конца были такие, которые хотели покончить с нами самосудом. Но не было того одиночества, как в Петропавловской крепости...

Приезжал из Кронштадта курчавый матрос, делегат-большевик. Он расспрашивал о царской семье и моем заключении, а уходя сказал: "Ну, мы вас совсем иной представляли!? Ужасно было то, что всякий мог войти к нам помимо караула. Вскоре пришли человек 10 матросов-большевиков, и насколько первый был учтивый, настолько эти ввалились с громкими криками: "Показать нам Вырубову!? Я вся похолодела. "Лучше выходить", - сказал мне кто-то. Я открыла камеры, и они все сразу окружили меня. Все были очень возбуждены. Стали расспрашивать, и чем больше говорили, тем более становились приветливее. "Так вот вы какая", - говорили они, уходя протянули руки, желали скорее освободиться...

Как ни странно, но зима 1917"1918 гг. и лето 1918 г. были сравнительно спокойными, хотя столица и находилась в руках большевиков, и я знала, что ни одна жизнь не находится в безопасности. Пиша была скудная, цены огромные и общее положение становилось все хуже и хуже. Армия больше не существовала, но я должна сознаться, что относилась хладнокровно к судьбе России: я была убеждена, что все несчастья, постигшие родину, был вполне заслуженными после той участи, которая постигла государя.

Кто не сидел в тюрьме, тот не поймет счастья свободы. На время я была свободна, виделась ежедневно с дорогими родителями; двое старых верных слуг жили со мной в крошечной квартире, разделяя с нами лишения и не получая жалованья - лишь ограждали от врагов. Любимые друзья посещали нас и помогали нам.

Я верила, что скоро наступит реакция и русские люди поймут свою ошибку и грех по отношению к дорогим узникам в Тобольске. Такого же мнения был даже революционер Бурцев, которого я встретила у родственников, и писатель Горький, который, вероятно, ради любопытства, хотел меня видеть. Я же, надеясь спасти их величества или хоть улучшить их положение, кидалась ко всем. Я сама поехала к нему, чтобы мое местопребывание не стало известным. Я говорила более двух часов с этим странным человеком, который как будто стоял за большевиков и в то же время выражал отвращение н открыто осуждал их политику, террор и их тиранство. Он высказывал свое глубокое разочарование в революции и в том, как себя показали русские рабочие, получившие давно желанную свободу. То, что он говорил о государе и государыне, наполнило мое сердце радостной надеждой. По его словам, они были жертвой революции и фанатизма этого времени, и после тщательного осмотра помещений царской семьи во дворце, они казались ему даже не аристократами, а простой буржуазной семьей безупречной жизни. Он говорил мне, что на мне лежит ответственная задача - написать правду о их величествах "д,ля примирения царя с народом". Мне же советовал жить тише, о себе не напоминая. Я видела его еще два раза и показывала ему несколько страниц своих воспоминаний, но писать в России было невозможно. Что я видела Горького, стали говорить и кричать те, кому еще не надоело меня клеймить, но впоследствии все несчастные за помощью обращались к нему. Несмотря на то, что он и жена его занимали видные места в большевистском правительстве, они хлопотали о всех заключенных, скрывали их даже у себя и делали все возможное, чтобы спасти великих князей Павла Александровича, Николая и Георгия Михайловичей, прося Ленина подписать ордер об их освобождении; последний опоздал и их расстреляли...

7-го октября ночью мы были разбужены сильными звонками и стуком в дверь, и ввалились человек 8 вооруженных солдат с Гороховой, чтобы произвести -обыск, а также арестовать меня...

Выборгская одиночка построена в три этажа; коридоры соединены железными лестницами; железные лестницы посреди, свет сверху, камеры как клетки, одна над другой, везде железные двери, в дверях форточки. После Гороховой здесь царила тишина, хотя все было полно, редкие переговоры заключенных, стук в двери при каких-нибудь надобностях и шум вентиляторов. Когда замок щелкнул за мной, я пережила то же состояние, как в крепости, - беспросветное одиночество... но старушка не забыла меня, и добрая рука просунула мне кусок хлеба... Заключенная женщина, назвавшая себя княгиней Ке-куатовой, подошла к моей двери, сказав, что она имеет привилегию - может ходить по тюрьме и даже телефонировать. Я просила ее позвонить друзьям, чтобы помогли, - если не мне, то моей матери. Она принесла мне кусочек рыбы, который я жадно скушала. Самая ужасная минута, - это просыпаться в тюрьме. С 7 часов началась возня, пришла смена надзирательниц, кричали, хлопали дверями, стали разносить кипяток. У всех почти форточки в дверях были открыты и заключенные переговаривались, но я была "политическая" и "под строгим надзором", и меня запирали. После обморока меня перевели из "одиночки" в больницу. Я была рада увидеть окна, хотя и с решеткой, и чистые коридоры. К камерам были приставлены сиделки из заключенных, которые крали все, что попадалось им под руку, н половину убогой пищи, которую нам приносили. Сорвали с меня платье, надели арестантскую рубашку и синий ситцевый халат, распустили волосы, отобрав все шпильки, и поместили с шестью больными женщинами. Я так устала и ослабела от всех переживаний, что сразу уснула. Меня разбудили женщины, которые ссорились между собой из-за еды; кто-то что-то украл, а одна ужасная женщина около меня с провалившимся носом просила у всех слизывать их тарелки. Другие две занимались тем, что искали вшей друг у друга в волосах. Благодаря женщине-врачу и арестованной баронессе Розен меня перевели в другую камеру, где было получше. В 8 часов утра приходила старушка-надзирательница, на вид сер-дитая-пресердитая; она раздавала по чайной ложке сахар и под ее наблюдением обносили обед, но в коридорах сиделки обыкновенно съедали полпорции. Рядом с больницей помещалась советская пекарня; надзирательницы и сиделки ходили туда, кто получал, а кто просто крал хлеб. Кроме баронессы

Розен и хорошенькой госпожи Сенани, у нас в палате были две беременные женщины, Варя-налетчица и Стеша из "г,уляющих". Сенани была тоже беременна на седьмом месяце и четыре месяца в тюрьме; потом еще какая-то женщина, которая убила и сварила своего мужа. Трудно было привыкнуть к вечной ругани, доходившей до драки, - и все больше из-за еды. Меняли все, что было: рубашки, кольца и т. д. на хлеб, и крали все, что могли, друг у друга. По ночам душили друг друга подушками, и на крик прибегали надзирательницы. С кем только не встретишься в тюрьме! Были женщины, забытые там всеми, которые скорее походили на животных, чем на людей, покрытые паразитами, отупевшие от нищеты и несчастий, из которых тюремная жизнь создала неисправимых преступников. Но к ворам, проституткам и убийцам начальство относилось менее строго, чем к "политическим", каковой была я, и во время "амнистии" их выпускали целыми партиями. Была раньше в Выборгской тюрьме церковь, которую закрыли, и во время большевистского праздника в ней устроили бал и кинематограф. Священник тайно причастил меня...

Сколько допрашивали и мучили меня, выдумывая всевозможные обвинения! К 25 октябрю, большевистскому празднику, многих освободили: из нашей палаты ушла Варя Налетчица'и другие. Но амнистия не касалась "политических". Чего только не навидалась и сколько наслыхалась горя: о переживаниях каторжанок в этих стенах, о их терпении и о песнях, которыми они заглушали свое горе. И мы, госпожа Сенани и я, пели сквозь слезы, забираясь в ванную комнату, когда дежурила добрая надзирательница. 10-го ноября вечером с Гороховой пришел приказ: меня немедленно препроводить туда. Приказ этот вызвал среди тюремного начальства некоторое волнение: не знали - расстрел или освобождение! Я всю ночь не ложилась - сидела на койке, думала и молилась. Утром в канцелярии меня передали конвойному солдату, и в трамвае мы поехали на Гороховую.

Меня обступили все арестованные женщины; помню между ними графиню Мордвинову. Сейчас же вызвали на допрос. Допрашивали двое, один из них еврей; назвался он Владимировым. Около часу кричали они на меня с ужасной злобой, уверяя, что я состою в немецкой организации, что у меня какие-то замыслы против Чека, что я опасная контрреволюционерка в что меня непременно расстреляют, как и всех "буржуев", так как политика большевиков - "уничтожение" интеллигенции и т. д. Я старалась не терять самообладания, видя, что предо мной душевнобольные. Но вдруг после того, как они в течение часа вдоволь накричались, они стали мягче и начали допрос о царе, Распутине и т. д. Я заявила им, что настолько измучена, что не в состоянии больше говорить. Тут они стали извиняться, "что долго держали". Вернувшись, я упала на грязную кровать; допрос продолжался три часа. Кто-то из арестованных принес мне немного воды и хлеба. Прошел мучительный час. Снова показался солдат и крикнул: "Танеева! С вещами на свободу!? Не помня себя, вскочила, взяла свой узел на спину и стала спускаться по лестнице. Вышла на улицу, но от слабости и голода не могла идти. Остановилась, опираясь об стену дома. Какая-то добрая женщина взяла меня под руку и довела до извозчика. За 50 рублей довез он меня на Ферштадскую. Сколько радости и слез!..

6 ноября я свиделась с матерью. Туда же пришла моя тетя, сказав, что она нашла мне хороший приют - но совсем в другой стороне. Мне пришлось около десяти верст идти пешком, и часть проехать в трамвае. Боже, сколько надо было веры и присутствия духа! Как я уставала, как болели ноги и как я мерзла, не имея ничего теплого!.. Кто-то мне подарил старые галоши, которые были моим спасением все это время.

Новая моя хозяйка была премилая, интеллигентная женщина. Она раньше много работала в "армии спасения". У нее я отдохнула, но она боялась оставить меня у себя более 10 дней и обратилась к местному священнику. Последний принял во мне участие и рассказал некоторым из своих прихожан мою грустную историю, и они по очереди брали меня в свои дома.

Раз ко мне пришла знакомая эстонка, предлагала бежать в Финляндию, сказав, что одна женщина-финка за большие деньги переводит через границу. Какое-то внутреннее чувство тогда предсказало мне им не доверяться, и оказалось, правда. Взяв деньги, женщина эта завела барышню в лес и затем, сказав, что дальше идти нельзя, скрылась. Эстонка эта вернулась в Петроград пешком, без денег и под страхом ежеминутного ареста.

В конце концов, очутилась в квартире одного инженера, где нанимала комнатку. Домик стоял в лесу далеко за городом. Кроме других благодеяний этот человек позаботился первый сделать мое положение легальным. Он взял у знакомого священника паспорт девушки, которая вышла замуж, потом заявил, будто потерял его, и таким образом получил для меня новый паспорт, благодаря которому я получила карточку и право на обед в столовой. Насколько я могла и умела по хозяйству, я помогала ему. Целый день он проводил на службе; возвращался поздно, колол дрова, топил печки и приносил из колодца воду. Я же согревала суп, который готовился из овощей на целую неделю. По субботам приезжала его невеста. Конечно, я часто была совсем голодна. Мать и старичок, ее духовник, приносили мне что могли, равно как и мой друг, которая служила в столовой.

В январе 1920 года инженер женился, и я перешла к другим добрым людям, которые не побоялись приютить меня. Самое мое большое желание было поступить в монастырь. Но монастыри, уже без того гонимые, опасались принять меня: у них бывали постоянные обыски, и молодых монахинь брали на общественные работы. Теперь другой добрый священник и его жена постоянно заботились обо мне. Они не только ограж -дали меня от всех неприятностей, одиночества и холода, де лясь со мной последним, отчего сами иногда голодали, но нашли мне и занятие: уроки по соседству. Я приготовила детей в школу, давала уроки по всем языкам, и даже уроки музыки, получая за это где тарелку супу, где хлеб. Обуви у меня уже давно не было, и я ходила босиком, что не трудно, если привыкнешь, и даже, может быть, с моими больными ногами легче, особенно когда мне приходилось таскать тяжелые ведра воды из колодца или ходить за сучьями в лес. Жила я в крохотной комнатке, и если бы не уйма клопов, то мне было бы хорошо. Вокруг - поля и огороды. В тяжелом труде, спасите ле во всех скорбных переживаниях, я забывала и свое горе, и свое одиночество, и нищету.

Осенью стало трудно и я перешла жить к трамвайной кон дукторше: нанимала у нее угол в ее теплой комнате. Но я оста валась без обуви. Весь день до ночи таскалась по улице.." Одна из моих благодетельниц, правда, подарила мне туфли, сшитые из ковра, но по воде и снегу приходилось их снимать, и тогда я мерзла, но ни разу не болела, хотя стала похожа на тень.

Начали приходить письма из-за границы от сестры моей матери, которая убеждала нас согласиться уехать к ней. Зная, сколько риска сопряжено с подобными отъездами, мы сначала отказались.

В декабре пришло письмо от сестры, настаивавшей на нашем отъезде: она заплатила большие деньги, чтобы спасти нас, и мы должны были решиться. Но как покинуть родину?

Отправились: я босиком, в драном пальтишке. Встретились мы с матерью на вокзале железной дороги и, проехав несколько станций, вышли... Темнота. Нам было приказано следовать за мальчиком с мешком картофеля, но в темноте мы потеряли его. Стоим мы посреди деревенской улицы: мать с единственным мешком, я с своей палкой. Не ехать ли обратно" Вдруг из темноты вынырнула девушка в платке, объяснила, что сестра этого мальчика, и велела идти за ней в избушку. Чистенькая комната, на столе богатый ужин, а в углу на кровати в темноте две фигуры финнов, в кожаных куртках. "За вами приехали", - пояснила хозяйка. Поужинали. Один из финнов, заметив, что я босиком, отдал мне свои шерстяные носки. Мы сидели и ждали; ввалилась толстая дама с ребенком, объяснила, что тоже едет с нами. Финны медлили, не решаясь ехать, так как рядом происходила танцулька. В 2 часа ночи нам шепнули: собираться. Вышли без шума на крыльцо. На дворе бы ли спрятаны большие финские сани. Так же бесшумно отъеха ли. Хозяин избы бежал перед нами, показывая спуск к морю. Лошадь провалилась в глубокий снег. Мы съехали... Почти все время ехали шагом по заливу: была оттепель, и огромные трещины во льду. То и дело они останавливались, прислушиваясь. Слева, близко, казалось, мерцали огни Кронштадта. Услыхав ровный стук, они обернулись со словами: "Погоня", но после мы узнали, что звук этот производил ледокол "Ермак", который шел, прорезывая лед за нами. Мы проехали последними... Раз сани перевернулись, вылетела бедная мама и ребенок, кстати сказать, пренесносный, все время просивший: "Поедем назад". И финны уверяли, что из-за него как раз мы все попадемся... Было почти светло, когда мы с разбегу модня лись на финский берег. Окоченелые, усталые, мало что сооб ражая, мать и я пришли в карантин, где содержали всех русских беженцев. Финны радушно и справедливо относятся к ним, но, конечно, не пускают всех, опасаясь перехода чере i границу разных нежелательных типов. Нас вымыли, накормили и понемногу одели. Какое странное чувство было - надеть сапоги...

И у меня, и у матери душа была полна неизъяснимого страданья: если было тяжело на дорогой родине, то и теперь подчас одиноко и трудно без дома, без денег...

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Когда окончание воспоминаний Анны Вырубовой было уже сдано в набор, из-за рубежа пришло сообщение, опровергающее информацию как журнала "Прожектор"(? 6, 1926 г.), опубликовавшего некролог о смерти бывшей фрейлины последней российской императрицы, так и Советского энциклопедического словаря (1990 г.), в котором с определенной долей неуверенности сказано, что Анна Вырубова "умерла после 1929 года". И вот совсем недавно выяснилось, что утверждение СЭС, оказывается, намного ближе к истине, чем краткий некролог в "Прожекторе".,

Итак, что же обнаружилось"

В результате исследований, связанных с судьбой Анны Вырубовой, проведенных отцом Арсением из Ново-Валаамского монастыря, удалось установить, что под своей девичьей фамилией (Танеева) фрейлине прожила в Финляндии более четырех десятилетии Скончалась она в 1964 году в возрасте 80 лет и похоронена в Хельсинки на местном православном кладбище.

В Финляндии Анна Александровна вела, по словам отца Арсения, очень замкнутый образ жизни в тихом лесном уголке Озерного края, на что были свои причины. Во-первых, выполняя данный перед тем, как покинуть Родину, обет, она стала монахиней: во-вторых, многие эмигранты не желали общаться с человеком, чье имя скомпрометировано одним лишь упоминанием рядом с именем Григория Распутина. Правда, жить на территории монастыря, заниматься физическим трудом Анна Александровна не могла, поскольку передвигалась на костылях (последствие железнодорожной катастрофы 1915 г.), и посему обряд ее пострижения в инокини был совершен тайно, что, однако, в ie годы довольно часто случалось, особенно в среде "мигрантов.

Многие годы бывшая фрейлина работала над мемуарами. В 1937-ом с одним финским издательством был уже заключен договор на публикацию воспоминаний, но тогда книга так и не вышла - Анне Вырубова изменила решение и по необъяснимым причинам распорядилась при ее жизни мемуары не издавать. Вышли они лишь в 1987 году на финском языке. С тех пор книга дважды переиздавалась. Хронологически повествование охватывает период с детства Анны Вырубовой до свержения царизма. Книга снабжена фотографиями, рассказывающими о жизни императорской семьи. Значительная часть снимков сделаны самой Анной Александровной.

Две заключительные главы написаны иеромонахом Арсением. Первая представляет собой пересказ ранее изданных мемуаров Анны Вырубовой о ее жизни в революционной России, вторая посвящена финскому периоду. Отец Арсений лично не был знаком с фрейлиной, однако хорошо знал другую русскую эмигрантку - Веру Залевалову, много лет жившую в одном доме с Анной Вырубовой. Запевалова умерла в 1985 году. Незадолго до смерти она передала отцу Арсению книги и документы, которые завещала ей Анна Александровна. Среди них: семь писем, полученных фрейлиной от членов царской семьи из Тобольска; все они переданы в музей православной церкви в финском городе Куопио. Многие вещи до сих пор хранятся в монастыре: в частности, рисунки, сделанные рукой императрицы и царевича Алексея, почтовые открытки с автографами царицы и ее детей, их фотографии, а также акварельные пейзажи самой Анны Александровны Вырубовой.

мы

нынешних условиях ваш уважаемые читатели, литературно-художественных периодоЗеодюе-иЗд^ший может стать весьма ограниченным в связи с новыми ценами, советуе обратить внимание на наиГжурнал. В последний год редакшиГ*Слова" вместе с подписчиками, - полемизируя и обсуждая, -4- искала новый образ и тиГьлй^ратурно-художестве^ого иллюстрированного "тонкого" журнала, отвечающего высоким духовным потребностям читателей. Однако^ подобные издания-^- рещдстьзе/только,у~нас, но и в мировой практике. ЙМке же нам/Кажется, что приближаемся к желаемой модели. Широкое представительство авторов, книжных новинок, разнообразие и неожиданность литературных ^^произведений, в том числе .лиало или совсем недоступных, возвращаемых из зарубежья и спецхранов, из-под идеологических: пломб - вот наш принцип. Мы не всегда имеем возможность печатать целиком большие произведения. Потому^ наше N. правило - представлять авторов и указывать верный N. адрес в выборе литературных, исторических^-^ ^^философских первоисточников. Это делает наше-', I издание единственным, уникальным, своеобразным", ) ^^итератур1<в^ху^к>жественны1г1 "д,айджестом",

ж^тл|аломжурналов - ггутевч>дителе?~всовременном ) отечесйённомчи мировом книжном мире1<<С^во>> может заменить вам многие лите^^рно-художественные^ издания и все болееТг^яагдапные по цене книги.

ли вас ока, Ва-народ-Ве-

? ПОСТОЯННЫХ, аВТОрОВ, которые согласие^ впгжде^сотрудничать

писателей-современников"""-Бежина, Василия.Белова, Виктор! ва, Леонида Бородина, Владимира Буш

ia Воздвиженского I, Юрия Галкина,

Глеба Горбов

пина, Михаила Вострышева,

ского, Павла Горелова, Глеба Горышина. Владимира Гусе-

L"уко-ipa >а

ва, Николая Дорошенко, БорЖа Ёкимова, да ^*ау~ Дмитрия Жукова, СтанВвдава Золотцева? Крупица, Юрия Кузнецова, Валентина Курбатова, Лиммкк'ова. Юрия Лощица, ^Нвслава Марченко, J Михайлова, Михаила Юхму, I ария Нщченко, Бориса ОД

ника, Петра Паламарчука, Михаила Петрова, Сергея Пл "ханова, Виктора Плотникова, Юрия Прокушена. Валенти Распутина, Всеволода Сахарова, Сергея Семенова, Миха! ла Синельникова, Эдуарда Скобелева, Валентина Сорокина, "^Бориса Споро ва, Николая Старшинова, Анатоли5Г^Ткаченко, Ивана Ухаяова, Леонида Фролова, Евгения Чернова;

писателей Русского Зарубежья - Зинаиду Шаховскую^??

Владимира Максимова, Абдурах-я Тарасьева, Валентину Синкевич,-^

Александра мама

Алексан, ловье

селева, Михаила Со-

Толстоп), Ь Челы-СР О. тру Н БССР*. О. Лойко, стического Тр$ Н. Дмитриеву^!. Ска^-

' Мухиной, Ю. Ракша.

-^^^двод^вуясь-^гим принципом, мы уже познай " творч^стюмСЛеонида Леонова и Альфреда X Родари>Лиона Фейхтванг ргия Жженова уи^-Алек

дер"идКоТ ,

" с воспоминаниями Лили БрНк Александры Толстой" Триоде, Анны [у^тлёвой, адмирала флота Советского за Н. Г. Кузнецова^К'Тлхмюва, ГЛВагйера;

" с литературным наЪледивм А-/Ахматовой, И. Се веря на, С. Писахова, В. Хлебникова, ^^Мережковского, Б. Шер гина, Л. Мартынова, ИГТ^шюв

" с художниками й скулмио ~^В. Клыковым; (

-А с представителями "Русс* нйцыным, Б. Филипповвни^ yi. Шмелевым^ Б. Зайцевым.

Замята с жизнью, мыслями П. Флоренского^ И. Bepj патриарха Тихона,архиепископа епископа И. Брянчанинона;

отрывками/ из воспоминаний Антуа! пери;^-К. Черчилл"' Р. Гелена, с эссе А. Маль! Голле, сТивотами М. Джиласа и К. Чапека^ с" рассказами К^/Гамсуна; "-^^Аг^асментами из книг М. Родзянко П. Милюкова, С. Мстиславского, А. Дени га, Г. Зиновьева, Л. Троцкого, А. Гучко! П. Жилья

|эля, Рокуэлла Кента, Андрея ксячвшннра года номерах читатели поз эми и^ЧРлюминаюяв^Дйседоры Дунка ["р,ии СССР? Луи АР^а; кениями романа А. чР^вма (отца

__Д. Жукова "Встревкс ясновидцами", и) ения Д. Мордоввва "Великий раскол"1

учен

шекШ чле

И. Шафаревич известного пуни С. Гейченко, докторов1 това, А. Швиденко;

деятелей культуры - Ирину Архипову, Веру Брюсову, лерия Гаврилина, Анатолия мИоолоцкого. Вячеслава кова, Бориса Козмина, Влавиира ЗИШйзйа- Валерия Сервис Сергея Сюхина, Сергея Харламова, Виктора Харло-Савелия Ямщикова;

JHbie рубрики; s которыех вызвали нап больший интерн читателей: "Духовники", "Руеекая мысль", "Исповедь^Ииктория", "Народные мемуары">г"Планета", "Жития снязви", "Вечньте спутники", "Таинства магии", "Истоки".,

r"-9i ОТКРЫВ;

РАЗДЕЛЫ

IT н<

рус

СКОЙ BI

"сх

ГАВЛЯЕТ

война? (продолжение рубрики Октября"ГЧ" свидетельства "Очевидца вожДец. красного hi белого движе*н*ш) по ма5 айших изданий 20-x">raflOB, таких как "Архив' волюции" ГессЭца (Бердан), "Архив граждан-? (Берлин), "Революция j гражданская война описания4*, белогвардейцев" (соЬъ С.( А. Алексеев, М.-Л. Госиздат). Журнал предоставит свои страницы^Централь-ному государственному архиву ОюгяврьскзэЯ революции, который откроет постоянный раздел I? не/ публиковавшиеся в нашейЧ стране^материалы зар&бфкрире-ъщижв русской эмиграции^. ^-ч^ /I / ч_ / ^ - "Народная жи4н1" - своёЭбразн!^ "Домострой XXtjJe-ка", сведения, как строцть, как/со^идать свой дом/ свото*4"^ ^емью, свою жизнь, основываясь на вековйгх традициях, на юсофских и нравственных идеалах народаТЧщииер* часть публикаций составят материаль!/ из~>в(г;овящейся ^Русской энциклоЛедии";

"Популярные издательские серии", где читатель познакомится с на>(более/Т"нтересными актуальный^ книгами готовящимися к печати.,

ТЕЛЬНО

рубрйву"Р^сско^ Зарубежье" - гп>соедством прямых кон-[ тактов с рядом эмигрантских журналов4^ издательств.

ВО"-91 ВЕДЕТ ПОИСК

4 -^^де*туш"ой Щ1Я^всСЗГчдюпулярной публикации^ ^которая продолжила бы тему, начатую "жизнью Иисуса? Э. Ренана - в непременном сопровождении на цветной вкладке редких икон; S) (

" исторического романа, долгое время не ветскому читателю, который-"'можно было номера в номер целый год.

доступного со-ы печатать ул^

Ждем ваших предложен

ий.

"СЛОВО"-91 ТРАДИЦ ПОСВЯЩАЕТ

течных работников и книголюбов ся, станут нашими постоян помогут еще шире раздвину ков. Напоминаем, что отсутств] продаже, вызванное общей нехватке" ет редакции рассчитывать лишь н;

зиастов, наших доброжелателей, которые не зайудут напомнить о журнале "Словдрсвоим эйакомым, друзь ям, коллегам по работе и поддержка сегодня, когда стать существовать в прив Подобных трудностей може тывая, что на журнал "Слово

д. Особенно важна эта гие издания могут перетрадиционной фор* збежать и мы,^Р< стана вливаете

? 6 - Александру Сергеевичу Пушкину, - 9 - Льву Николаевичу Толстому, - 12 - Федору Михайловичу Достоевскому. А в - 5 отметит 100-летие со дня рождения Михаила Бул гакова публикацией оригинальных материалов о жизни творчестве писателя.

В "СЛОВЕ"-91 БУДУТ ПРОДОЛЖЕН!*

" заинтересованный разговор о Слове, о живой языке литературном и языке нашего общения;

" вернисажи художников и фотомастеров, книжных фиков и иллюстраторов, которым в каждом; номере отвЬ дится цветная вкладка;

" викторины, игры, конкурсы, связанные с выдаютнимвея книгами, известными писателями, их TBop4er?fB

По традиции победителей ждут призы

Таковы лишь некоторые аспекты нашей прогр 1991 год. Большинство из них-ч>сновано на пг ниях /бодгшеч^усов.

""ем конкретно наполнить запланированные раз. тоже зависит от пожеланий наших читателей Информацию о книгах,^рекламу изданий, характер тику литературного ЧП^юцесса, сведения о новинка библиографию, тематиче^<шеп<<дборки - все это чи татель также найдет "Зчгграницах "Слова".,

новая, более высокая, цена. Сохранить старую возмо> но только при принципиальном измененшьигюлиа

фических компонентов - изъятие ц! замена бумаги на газетную и т. д. что совершенно меняет издание-Сыитаете ли вы, уважаемые читатели, что это нужно еде

В старом каталогеЛВВЪзпечати", в разделе центральных журн^Йвв, ищйтЛьс под прежним названием "В мире кни^К индекс 7<Ш^ Не откладывайте свойАШор^щвашы подпис пании

_Судя по редакционной почте, тетторий читателей, журнал - у школьных учителейи_пре

03

94

Комментарии:

Добавить комментарий