Журнал "Слово" № 8 1990 | Часть I

ВРЕМЯ

Идеи. Диалоги. Поиски.

На первой обложке икона "Богоматерь Одигитрия" работы Дионисия (хранится в Государственном Русском музее).

В этом году культурный мир отмечает 550-летие

со дня рождения этого великого

художника Древней Руси.

Прошло немало времени с тех пор, как а пятом номере нашего журнала за прошлый год была начата публикация материалоа под рубрикой "Книга и перестройка". Напомним, что открывала ее статья "Путь к читателю - хозрасчет и демократия" председателя Госкомиздата СССР (ныне Госкомпечать). Этот заголовок по существу и очертил основное содержание рассматривавшихся в рубрике проблем. Более двадцати материалов - статей, интервью, репортажей - было напечатано под рубрикой "Книга и перестройка". В чем не откажешь их авторам, так это в искренности радения за достойную жизнь отечественной книги среди читателей, решительный поворот к демократическому, наполненному гуманизмом книгоизданию. Однако главным камнем преткновения в осуществлении этих планов и надежд авторы материалов рубрики, как правило, считают, так сказать, материальную сторону дела - скудность бумажных ресурсов, низкое качество полиграфии. То есть, как и прежде, перед глазами стоит "вали продукции, которым и обеспечивается выполнение ппана. Но почти никто из авторов рубрики не дал конкретных, хорошо обоснованных предложений по выработке долгосрочной программы книгоиздания, максимально приближенной к нуждам читателей и задачам его нравственного и духовного очищения. А ведь вопрос зтот видится основополагающим для целесообразного существования отрасли. По итогам деятельности предприятий и организаций Госкомпечати СССР за 1989 год государственные план и заказ выполнены. Выпуск книг в стране составил 2,2 миллиарда экземпляров (из них почти 1,5 миллиарда приходится на систему Госкомпечати). Тем не менее положение дел в отрасли (а значит и настроение читателей) существенно не улучшилось. 61 тысяча наименований, 55 миллионов экземпляров книг центральных, республиканских, областных и других издательств, выпущенных в 1986"1987 годах, не распроданы. Продолжаются сложные процессы вживания отрасли в новые условия работы. С одной стороны, декларируется демократизация книгоиздания, что означает и общедоступность, невысокую стоимость книги, а с другой - расширяется его коммерциализация. Не только кооперативы, но и "формальные" издательства быстро наращивают темпы и объемы выпуска литературы по договорным, то есть завышенным ценам. Но не будем на этом основании обвинять всех и вся в погоне за длинным рублем. В конце концов начинает действовать свободный рынок - пришла вынужденная, суровая реальность. Тем не менее ее жесткие и даже жестокие условия не должны наносить удар главному в культурной политике - заботе о духовном здоровье народа.

Много лет слава о советском читателе основывалась, главным образом, на количественных показателях. Их противоречивость показывает профессор А. И. Соловьев, статьей которого мы и заканчиваем разговор в рубрике "Книга и перестройка". Ныне, оглянувшись, как следует осмотревшись, осмелев в атмосфере демократизма и гласности, наши теоретики книги и чтения все настойчивее стали фиксировать внимание общества на бедах миллионов читателей - недостаточно образованных, не имеющих таких стойких литературных интересов, которые возвышают душу и облагораживают сердце. Современный читатель нашего общества, оказалось, не в состоянии формировать свои книжные запросы - они случайны, поверхностны, порой даже наивны.

Вспомним в этой связи почти уже забытого, как и многие другие русские просветители, выдающегося библиографа Н. А. Рубакина, который путем многолетних исследований в гуще народа пришел к выводу, что 600 книг - вот максимум, достаточный для чтения и образования любому человеку на всю жизнь. Но книг самых нужных, самых лучших. И, к слову сказать, Рубакин эти книги называл. Тщетно будем сегодня искать подобных подвижников - их нет, как и, к стыду нашему, нет до сей поры цельной, опирающейся на достижения отечественного и мирового духа и знания, комплексной программы выпуска книг. Одна надежда - на корифеев издательского дела, библиографов, науку. Но создается впечатление, что весь этот сонм теоретической и практической мысли и поныне продолжает видеть перед собой какую-то аморфную, не доведенную до ума конструкцию - "массового читателя", то есть множество людей самого разного уровня знаний, способностей и материальных возможностей. А ведь этот "массовый читатель" - основа моделирования ясей нашей издательской деятельности... Отношение к книге и чтению всегда служило мерилом культуры общества. К сожалению, у Верховного Совета и, видимо, у правительства тоже руки пока не доходят до нужд отрасли. Но не лора ли им, наконец, осознать, что все экономические и социальные беды, омрачающие нашу жизнь, - следствие прежде всего недостаточности знаний, низкой культуры, то есть напрямую зависят от книжных проблем. Так что ленинская идея о всеобщей доступности книги не претворена в жизнь. А ведь еще И. Д. Сытин упорно стремился дорогую книгу удешевить, а дешевую качественно улучшить. Его издательские программы, как и многих других отечественных издателей прошлого - А. Ф. Смирдина, M. О. Вольфа, К. Т. Сол датенкова, А. С. Суворина, П. П. Сойкина, А. Ф. Маркса - составляли лучшие, самые светлые умы России. И какая большая потеря, что преемственность накопленных веками духовных ценностей русской культуры опрометчиво нарушена в надежде на "очищающую" силу новых постулатов. Прервалась естественная связь мысли, наработок долгого вдумчивого труда умных, предприимчивых, высоко, нравственных людей.

Путь к оздоровлению нашего книжного дела один - он лежит в русле отечественной культуры. Возрождение из забвения ее лучших традиций и достижений в соединении с сегодняшним знанием смогут создать не ходульный образ "самого читающего" читателя, а действительно современного, широко образованного, до. стойкого высоких идеалов своего Отечества гражданина.

Вот почему, оставляя в стороне освещение экономической, хозяйственной, организационной стороны дела в отрасли, мы решили сосредоточить теперь внимание на духовной, нравственной сущности и судьбе нашего книгоиздания. Среди множества собранных В. И. Далем русских пословиц и поговорок есть и такая: на ясякую перестройку смело клади вполовину больше сметы. Нам кажется, что свой новый взгляд на проблему, который мы постарались здесь разъяснить в связи со сменой рубрики, и сможет прибавить важную часть к прежней "смете".,

ЮРИЙ ЧЕРНЕЛЕВСКИИ, обозреватель "Слова?

3

М

О

ь*

3

ЕЗ

S

>3

о о. (?>

5, <ъ с

3

3

гч>

3

я

Иванович родился в 1939 году, получил высшее педагогическое образование. Работал на телевидении, находился на комсомольской и партийной работе в Иркутске и Москве, преподавал в вузах. Автор нескольких книг и брошюр. Профессор, доктор философских наук. В настоящее время - директор научно-исследовательского Института книги.

Фото АЛЕКСАНДРА ШАТРОВА

АНАТОЛИЙ СОЛОВЬЕВ

КНИЖНАЯ культура:

ОПАСНОЕ ПАДЕНИЕ

Прежде всего хочу оговориться - все, что я здесь скажу, это лишь первые подходы к осмыслению тех сложных проблем, которые характерны для сегодняшнего бытия отечественной книги. И бытия весьма тревожного. Сформировавшийся за последние шестьдесят лет вульгарный идеологизм вкупе с технократизмом и деляческим прагматизмом стали главными причинами возникновения авторитарно-бюрократических извращений книжного дела в стране. Из этого, разумеется, не следует, что тем самым мы стали чуть ли не застрельщиками насилия над книгой и свободной мыслью. Во все времена (в том числе и в России) Слово находилось в авангарде всех идеологических движений, в самой гуще конфронтации мировоззрений, становясь кафедрой, трибуной и даже трибуналом над общественными взглядами. Сколько раз книга восходила на костер или эшафот то жертвой, то палачом!

Но что нам обращаться к скрижалям истории - ив нашем обществе недавнего прошлого книга оказывалась инструментом духовного манипулирования людьми, средством социальной демагогии, идеологической опорой диктатуры. В нашей книжной, а значит и социально-культурной традиции образовался огромный "котлован"размером в несколько поколений. Потому что были разорваны сосуды культурной, интеллектуальной преемственности, питающие духовный и творческий потенциал народа. К чему это привело, хорошо известно - выросло великое множество людей вульгарно-технократической ориентации, либо не желающих, либо уже не способных читать что-то другое, кроме сентиментально-развлекательного и детективного ширпотреба. Даже значительное число сегодняшних интеллигентов не испытывают потребности знать, понимать и культивировать идеи, рожденные творчеством Сократа и Леонардо да Винчи, Рублева и Аввакума, Гоголя и Достоевского, Соловьева и Флоренского, Н. Вавилова и Вернадского...

Одна из главнейших задач всего нашего общества - вернуть в руки народа право: "От диктата производителя - к господству потребителя". Сделать это, прямо скажем, нелегко - десятки лет жизни в путах административной системы привели к тому, что не только наука, но и практика оказались беспомощными перед лицом обнажившихся вдруг духовных и нравственных проблем. Одна из них - потеря все большего год от года объема социальной памяти, которая напрямую зависит от многообразия научной и художественной литературы.

Ведь именно в многообразии книг находят свое место любые новые научные направления, открытия и даже туманные гипотезы, концентрируется весь круг идей, знаний, опыта, то есть то, что мы называем интеллектуальным потенциалом, духовным богатством народа.

С этих позиций, хотя бы бегло, не вдаваясь в подробности, посмотрим, как же менялось количество изданий по мере развития страны. Не трудно определить, что этот показатель напрямую связан с подъемом или спадом в ее духовной жизни. Рост приходится на два периода: 1925"1931 годы, когда стали сказываться результаты нэпа (от 32 до 55 тысяч названий), и времена ?хрущевской оттепели" (от 55 тысяч названий в 1955 году до 79 тысяч в 1962-ом). Зато резкий спад пришелся на годы нарастания сталинских репрессий (от 55 тысяч названий в 1931 году до 38 тысяч в 1937-ом), хотя в тот период, впрочем как и в годы застоя, фарисейски эксплуатировалось ленинское положение о том, что социализм должен быть силен сознательностью масс, когда массы все знают, все понимают, на все идут сознательно...

Конечно, не таким уж наивным может показаться вопрос: "А может быть, большего числа книг советскому читателю не требуется?? Но давайте сравним наше положение с США. Там на один миллион населения издается ежегодно 600 названий книг и брошюр. У нас в два раза меньше. Многое стоит за столь не главным в общегосударственной статистике показателем - числом изданий. Он - один из самых красноречивых отражений темпов общественного прогресса, перспектив будущего страны.

Что, например, означает уменьшение числа изданий научной и производственно-технической литературы" Сужение возможностей возникновения новых направлений в науке, технике, культуре, оскудение интеллекта народа. Между тем наше книгоиздание в новых условиях хозрасчета, когда началась безудержная погоня за денежной выгодой, все более отчуждается от интересов "узких" отраслей науки и культуры, где чаще всего и формируется новое знание, возникают новые идеи, теоретические и практические разработки. Сегодня малотиражная книга, рассчитанная на "узких" специалистов, не выгодна. Но разве не может не тревожить, что из-за такого деляческого подхода фаза признания в науке, технике и литературе сдвинута у нас уже на 15"20 лет. Великая страна, располагающая четвертью всех научных работников мира, теряет первенство во многих исследованиях и' разработках.

Где же выход? В создании эффективной системы госзаказа на издание малотиражных книг, несущих в себе даже риск оригинальных и новых идей. Резонен вопрос - где взять средства на выпуск такой литературы" Да просто делать так, как давно практикуют в западных странах, - покрывать расходы за счет высоких и легких доходов, которые поступают за счет издания детективов, фантастики, переизданий популярных имен.

Обратившись к художественной литературе, мы столкнемся с другим парадоксом. При ее бездонном у нас дефиците растут залежи нераспроданных романов, повестей, стихотворных сборников. И получается, что книжный дефицит - это чуть ли не голод при изобилии.

Параметры этой уже ставшей в отечественном читательском мире хронической болезни помогают очертить социологи Института книги, как бы говорящие голосом "страдающей стороны". 56 процентов читателей с трудом могут купить нужную книгу в магазине, 73 процента не могут получить ее в библиотеке. И почти половина наших респондентов считают причиной тому недостаточно продуманную книгоиздательскую Политику. Однако нельзя замалчивать и изъяны книжной торговли, например, протекционизм при распределении дефицитных изданий. С достаточной долей достоверности можно сказать, что при тираже книги в 100 тысяч экземпляров она по существу оседает среди "номенклатуры", торговых работников и спекулянтов. Логическое следствие - неуклонное возрастание использования книги как "р,ейтинга престижности", эквивалента в натуральном обмене на другие товары, средства для оказания взаимных услуг.

С другой стороны, даже по нашим очень осторожным прикидкам не менее десятой части книгоиздательской продукции не находят сбыта даже спустя три-четыре года после выхода в свет. Библиотечные залежи "мертвых книг" достигают по некоторым данным от 2 до 2,5 миллиарда экземпляров, то есть чуть ли не половины всего фонда!

Другого вывода быть не может - сложившаяся в стране система издания и распространения книг не отвечает интересам и запросам читателей, а значит, целям духовного обновления общества. Потому что она не обеспечивает полнокровного воспроизводства культуры и искусства, науки и техники, идею перестройки в целом. Десятилетиями упорно не менявшиеся отношения между автором, издателем, кн и го-распространителем и читателем не удовлетворяют своим результатом - книгой - любознательность, профессиональные и культурные интересы народа.

Очерченный здесь лишь в самых общих чертах кризис отечественной книжной культуры вызвал мощную волну общественного негодования, которое направлено главным образом против Госкомпечати СССР. И такую заданность можно объяснить - именно он несет главную ответственность за благополучие ?читального зала" страны. Однако, истины ради, напомню: десятилетия книжного оскудения, омертвление настоящих гор всевозможных изданий, дискриминация, а то и полное отсечение от читателей множества талантливых и самобытных авторов, забвение богатейших традиций книжной культуры Отечества - печальный итог насильственной деформации общественного сознания, следствие отвратительных явлений сталинизма и застоя.

Ныне предпринимаются отчаянные попытки для вывода книжного дела из кризиса. Тем не менее этот процесс развивается крайне медленно. Народ вправе спросить: неужели великая держава не в состоянии выпускать столько и таких книг, которые требуются для нормального интеллектуально-духовного воспроизводства? Проблема настолько значима для судьбы страны, что общественное мнение должно же, наконец, подхлестнуть тех, кто отвечает за производство и распределение бумаги, создание и поставку полиграфического оборудования. Главная надежда здесь - на действенный спрос и контроль со стороны Верховного Совета и правительства СССР.

Закономерно спросить: а что же предлагает наука о книге и чтении" К сожалению, даже ее основные специфические понятия не имеют еще научной определенности. И в самом деле - что есть книга? Кто есть читатель" Каковы границы, за которыми человек может быть отнесен к "нечитателю?? Ответы на эти, как и многие другие вопросы, лежат в контексте понятия "современная книжная культура".,

Более полувека характерным для нашей действительности было рождение и существование "нового читателя". Но какого" Сориентированного на привычный, весьма ограниченный набор имен. Специфика нынешней ситуации в "круге чтения" в неожиданном воскрешении из забвения множества литературных имен. На смену, казалось, незыблемым представлениям о "современной литературе" и ?хороших книгах" пришли вдруг разнообразие, неоднозначность, множественность и что самое главное - свобода выбора. И вот уже в огромном книжном половодье образуются отдельные потоки, стремнины, заводи... Все это и создает тот плюрализм книжной культуры, по которому мы так истосковались, но который объективно и жестко диктует свои требования к производителям и распространителям печатного слова.

Еще К. Маркс дал универсальный ключ для решения возникающих перед любым обществом проблем: "Идея неизменно посрамляла себя, как только она отрывалась от интереса..." Перефразировав эту мысль, можно сказать: идея административного книгоиздания, во многом оторванного от интересов читателя, посрамила себя. Производители книги, как бы они того ни хотели, не смогут освободиться от все усиливающегося прессинга читательских интересов.

Каков же сегодняшний читатель"

Прежде всего обратимся к активным. К ним главным образом относится интеллигенция, большая часть которой располагает накопленным предыдущими поколениями капиталом книг. Эти люди обладают в силу такого наследства высоким уровнем "культурного старта", имея с детских лет семейную библиотеку в тысячу и более томов. По нашим подсчетам этих библиотек насчитывается около пяти процентов от всего количества домашних собраний. Каждый такой "книжный фонд" делает его обладателя в немалой степени независимым от иных источников получения литературы, позволяет иметь широкий и самостоятельный выбор, устойчиво поддерживать и воспроизводить высокие стандарты культуры. Тот, кто вырос в столь благоприятной книжной атмосфере, как правило, свободен от унылой дидактики стороннего руководителя чтением, с "младых ногтей" приобретает собственную ориентацию в книжном мире и навыки самостоятельного освоения богатств культуры.

Правда, не у каждого из таких хранителей, знатоков и даже экспертов книги одинаково благополучно складывается "книжная жизнь". Имеющих доступ к каналам распределения дефицита явное меньшинство. Основная часть активных читателей, этих главных носителей книжной культуры народа, стонет от книжного голода. Не удовлетворяют их даже массовые тиражи. Произведем несложный расчет. В стране насчитывается более 361 тысячи населенных пунктов, свыше 66 миллионов семей. Если тираж книги равен, к примеру, 100 тысячам экземпляров, то на каждый населенный пункт не приходится даже одного.

По нашим данным, больше других страдают от дефицита книг люди с высшим образованием, кандидаты и доктора наук, студенты. То есть именно активные читатели, ориентированные на лучшие образцы литературы. Число таких людей составляет 40?50 миллионов человек, это девять десятых постоянных посетителей книжных магазинов. Если продолжать политику формирования единообразия книжной культуры, проблему не решить - даже при самом радикальном увеличении производства бумаги наше книгоиздание никогда не сможет давать тиражи в десятки миллионов экземпляров.

Путь видится в другом. Надо "р,аспылить", то есть четко разделить читательские интересы, формировать максимально широкий спектр читательских вкусов и предложений. Пора также отыскать эффективные пути вовлечения в активный книгооборот 50-миллиардного потенциала книг из домашних собраний, выявить книги, которые не вос-требуются в общественных библиотеках, не доходят до своего адресата. Проблема эта архиважная, ибо от усилий активного читателя во многом зависит нравственное, экономическое, культурное состояние нашего общества. И, несомненно, он должен иметь преимущества в получении книги, особенно перед другой группой читателей, которую можно назвать околономенклатурной элитой.

Не секрет, что некоторые работники торговли и связанные с ними "д,еловые люди", а то и просто пронырливые обыватели приобретают книги (конечно, имеются в виду супердефицитные) при помощи неформальных, а то и просто нелегальных каналов книгораспростра-нения. И все бы ничего - в конце концов каждый член нашего общества должен иметь право на свободное духовное развитие и получение необходимой книги. Но как легко заметить, в "ареале" коррумпированной элиты книга теряет свою духовную ценность, рассматриваясь прежде всего в качестве редкого товара. Книга в такой среде - деньги, капитал, сокровище, броский элемент интерьера, показатель престижа. В этой малочитающей среде, причем многочисленной, и сконцентрировано то извращение книжной культуры, которое порождено дефицитом и нравственной деградацией. Книга здесь теряет свое социальное, функциональное назначение, и таким образом происходит крайняя степень вырождения, деформация книжной культуры в значительной части нашего общества.

Логическим завершением подобного существования (а вернее сказать, прозябания) книги является ее перекачка в руки книжной мафии ?черного рынка", которая по предварительным оценкам Института книги постоянно имеет в своем обращении изданий общей стоимостью от полутора до двух миллиардов рублей. Наши данные говорят и о другом - сегодня каждый девятый покупатель вынужден прибегать к услугам ?черного рынка". И рассеивает таким образом свои ядовитые семена антиобщественная мораль...

Но есть еще более тревожные наблюдения - самой массовой социально-культурной группой являются у нас пассивные читатели. И дело здесь не в уровне их образованности. К ним относятся представители всех социально-классовых, профессиональных и национальных слоев взрослого населения. Приобщены они, в основном на школьной скамье, к чтению классики и наиболее издаваемых советских писателей. В книжный магазин такой читатель заходит крайне редко, не более трех-четырех раз в год, имеет дома 200"300 книг. Он забыл дорогу в общественную библиотеку, классику читать бросил, а достать бестселлеры не надеется, что, впрочем, мало его тревожит. По самым приблизительным прикидкам, таких пассивных читателей насчитывается около ста миллионов. Но что интересно - сейчас в этой среде идет благотворный процесс - вновь издающаяся литература о "белых пятнах" отечественной истории, обнаженная, ранящая каждого из нас правда о прошлом и настоящем страны пробудили обостренный интерес к книге и чтению, идет превращение пассивных читателей в активных. Такой внезапный взрыв интереса к чтению у многих миллионов людей придает нынешней ситуации в книгоиздании еще большую остроту, ибо они фактически напрочь отключены от любых официальных и "неформальных" каналов получения популярных новинок. Такие асоциальные лишенцы" особенно раздражены недоступностью книги, и с точки зрения социальной культурной политики это раздражение не может не настораживать, требуя принятия быстрых и радикальных мер.

И, наконец, нельзя не сказать о детском чтении, постановка которого носит стратегический характер, ибо оно напрямую связано с воспроизводством интеллектуального и нравственного потенциала нашего общества в XXI веке. А нынешняя картина детского чтения в стране драматична. Все больше наблюдается отчуждение ребенка и подростка от книги. Особенно беспокоит этот процесс в неблагополучной социально-культурной среде, где из-за ограниченности доступа к ценностям духовной культуры, не проявляется должной заботы о развитии вкуса к чтению. Наши исследования зафиксировали: треть детей вообще не любят читать, каждый третий ребенок не может удовлетворить свой читательский интерес, более половины родителей не знают, что же читают их дети.

В свете этих реалий трудно объяснить, почему же происходит снижение'объемов выпуска детской литературы. Такой путь чреват тяжелыми последствиями - человек, не обладающий достаточно развитым сознанием и духовной культурой, не сможет адаптироваться в ближайшие десятилетия, он выпадает из системы интеллектуальных ценностей современного мира, эпоха снесет такого человека на обочину жизни...

И последнее наблюдение в "г,рупповом портрете" персонажей книжного мира. Вопреки известной характеристике нашей страны как страны читателей, "нечитателей" у нас предостаточно. Это те 10 процентов людей, которые вообще не имеют дома книг. Это те 30 процентов наших сограждан, которые не посещают книжные магазины. Отчуждение от книжной культуры захватывает и ту прослойку неграмотных, которые еще, увы, имеются в СССР. Сколько же их, "нечитателей"? Около десяти миллионов человек. И еще 30 миллионов, читающих очень и очень редко. Таким образом где-то 40?50 миллионов наших соотечественников практически находятся вне книжной культуры!

Ясно, что Институт книги не может стоять в стороне от этих сложных процессов. Кроме постоянных социологических исследований, помогающих лучше понять на данный момент направления читательского интереса, мы, в частности, работаем над выяснением оптимальных соотношений качественного и количественного подходов в книгоиздании. Ведь каждый из нас может назвать немало примеров выпуска "массовыми" тиражами произведений либо откровенно слабых, либо носящих коммерческий характер.

Интересуют нас и соотношение покупательского и читательского поведения, психологические механизмы чтения, роль книги в контексте научно-технического прогресса...

Я назвал только несколько направлений наших исследований, и сегодняшнее их состояние может быть оценено как начало, первый шаг на пути глубокого социального анализа книжной культуры, создания достоверной панорамы бытия книги в нашей стране. Однако должен подчеркнуть, что наши рекомендации окажутся пустым звуком без заинтересованного внимания к ним со стороны издателей, книготорговцев, Госкомпечати СССР. Принципиально важным становится определение системы приоритетов и социального норматива обеспечения людей книгой.

Что касается приоритетов, к ним мы прежде всего относим детскую, учебную, научную, справочно-эн-циклопедическую, научно-техническую, научно-популярную, классическую художественную литературу. Если же говорить о проблеме обеспеченности книгой, то ныне ежегодный выпуск книг и брошюр в стране составляет 2,2 миллиарда экземпляров - около 8 экземля-ров на душу населения. По экспертным оценкам, для удовлетворения читательских потребностей выпуск изданий в ближайшие 4 0"15 лет должен возрасти до 4?4,5 миллиарда экземпляров. Мы прекрасно осознаем трудность достижения этого показателя. Тем не менее он постоянно должен стоять перед глазами практиков, как напоминание им о том ближайшем пределе, хотя бы приближение к которому значительно улучшит состояние нашей книжной культуры.

Многое из того, о чем говорилось, уже вошло а разработанную Институтом книги Концепцию развития книгоиздания в СССР, и мы удовлетворены, что ее основные положения используются при разработке предложений Госкомпечати СССР для долгосрочной программы развития культуры в нашей стране. Правда, некоторые критики названной концепции не без оснований говорят, что в ряде ее разделов "повторяются зады". И действительно, это плохо. Но плохо и то, что снова и снова приходится говорить о не удовлетворяющем общество состоянии книгоиздания, ошибках в расстановке акцентов при определении приоритетности тех или иных изданий. Значит, дело не столько в "повторении задов", сколько в определенном консерватизме, недостаточной продуманности программы книгоиздания.

В стране вводится рыночная экономика. Идет поляризация интересов производителей и потребителей. Цель одних - доход, цель других - культура. Но и в этих сложных, противоречивых, новых для всех нас условиях нельзя упускать из виду эталон нравственности книгоиздания, его высокую гуманистическую цель.

Три года назад в нашем журнале были впервые опубликованы воспоминания Евгения Борисовича Пастернака (NSNs J-6, 1987) "Приблизить час", которые потом аошли в его книгу "Борис Пастернак. Материалы для биографии". Сын поэта, известный литературовед, рассказал в них о светлых и трагичных страницах необыкновенной писательской судьбы, о людях, окружавших Б. Л. Пастернака, сыгравших в его жизни разные роли, о времени, в которое довелось жить и творить. Книга, вышедшая в издательстве "Советский писатель", необыкновенно хорошо проиллюстрирована - многие фотографии, гравюры, рисунки публикуются в нашей печати впервые. Этот том - заметный вклад в литературоведение и в мемуаристику, посвященную выдающемуся поэту в год его 100-летия. Несомненно, интерес читален вызовет и книга "Переписка Бориса Пастернака", составленная Е. Б. Пастернаком и Е. В. Пастернак. В книгу вошли уникальные образцы эпистолярного наследия поэта - его письма Цветаевой, Горькому, Тихонову, Шаламову, Ариадне Эфрон. Но не только изящество, глубина мысли и своеобразие стиля писем привлечет всех, кому посчастливилось приобрести книгу, изданную экспресс-методом в издательстве ?Художественная литература". Читатель узнает новые факты биографии поэта, истории создания его произведений.

В этом номере мы публикуем беседу литератора Александра Знатнова с Евгением Борисовичем Пастернаком. Надеемся, что эта публикация, в которой мы использовали рисунки и фото из книги "Борис Пастернак. Материалы для биографии", приоткроет еще одну грань личности нашего выдающегося современника.

Корр. Когда произошла Октябрьская революция, Борис Леонидович Пастернак уже был сформировавшимся поэтом, автором книг стихов "Близнец в тучах" (1914) и "Поверх барьеров" (1917). Как он встретил новую жизнь, начавшуюся после слома прежнего мира, и каково было его отношение, в связи с этим, к насилию?

Е. П. Отношение Пастернака к новой жизни в ее чаяниях достаточно хорошо видно по тому, как написана "Сестра моя - Жизнь" и стихи революционного времени. В то же время Пастернак был всегда противником насилия, поэтому мировая война и ожидание революции были для него связаны с тем, что война и кровопролитие, братоубийство кончается и после революции начнется нечто прекрасное. То есть будет свобода от ограничений, от насилия, которую ждали все, она придет с революцией. Революция внушала ему надежду, что кончится война, что тьма, которая объяла Россию, сменится светом. Об этом есть его письмо родителям начала 1917 года. Он был тогда конторщиком на Урале на военных заводах, потому что был освобожден от военной службы в связи с укорочением ноги из-за перелома. Приехав в Москву после февральской революции, он встреченному на улице университетскому другу Константину Григорьевичу Локсу сказал: "Как замечательно, что это море грязи начинает излучать свет". Ожидание этого света, то есть перехода к чему-то новому, когда человечество России найдет мирный, ясный и достойный образ жизни, владело им тогда. Он начал писать драму, которая называлась "Смерть Робеспьера", о конце якобинской диктатуры во Франции, думая, что тем самым покажет, насколько революционные перевороты могут привести к еще худшим результатам и как этого избежать. Но эта почти академическая задача вылилась в два отрывка, которые сохранились, а вместо драмы он написал революционным летом книгу "Сестра моя - Жизнь", сочетающуюся с замыслом и трудом всей жизни - "Доктором Живаго". Эта книга связана с тем, как вся Россия митинговала и думала, как бы устроить новое существование в русле надежд всей христианской Европы, всего того, что принесла европейская гуманная христианская традиция за, без малого, две тысячи лет своего существования.

Корр. Многие исследователи пытаются выстроить некую периодизацию творчества Пастернака, чтобы проследить эволюцию его взглядов и творчества. Была ли, на ваш взгляд, эволюция пастернаковских идей, или же они оставались неизменными и эволюцию можно наблюдать лишь в способах их выражения?

О

О S

3

Е. П. Есть разного рода эволюция. Пастернак всю жизнь хотел рассказать о том, что он видел, сделать опыт своей жизни художественно доступным всему человечеству. Вот в этом эволюции не было, это едино в течение всей его жизни. Замысел книги о своем опыте только пополнялся, также как пополнялся сам опыт. Эволюция была в другом - в выразительных средствах, потому что он начинал тогда, когда воспитанная символистами публика изъяснялась на "лиловом", как тогда говорили, языке. Пастернак любил повторять, что его опыт и Маяковского был в самой поэтике, он заключался в том, что если Блок мог свободно говорить на "лиловом? языке, потому что его окружали "лиловые" люди, то ему пришлось менять язык, на котором он писал, потому что это окружение ушло в прошлое, на смену ему пришел совершенно иной человек, для которого перенасыщенность отдельными метафорами, образная сложность был "звук пустой". Надо было, чтобы книги, которые писал Пастернак, взахлеб читал бы любой человек простой жизни, говорящий на бытовом языке, не начитанный в философии и том эстетическом слое, который совершенно необязателен для людей. Искренний и умный человек должен был понять написанное Пастернаком с лету, без предварительной подготовки. Это сказалось на первых же вещах, которые он писал после революции, на "Детстве Люверс". Это сказалось в поисках нового, более простого способа разговора в его поэтических сборниках. Он считал свой опыт в этом отношении, когда он писал эпические вещи - поэмы "Девятьсот пятый год", "Лейтенант Шмидт", и "Спекторский", - неудачным, потому что то была попытка написать эпос, что, вообще говоря, - задача второго плана. Эпос более свойствен язычеству и древним культурам и мало что говорит душе человека, поэтому Пастернак всегда старался внести в эти эпические вещи, но считал, что этого недостаточно. Во "Втором рождении" он провозгласил задачу:

"Есть в опыте больших поэтов Черты естественности той. Что невозможно, их изведав. Не кончить полной немотой.

В родстве со всем, что есть, уверясь И знаясь в будущем в быту, Нельзя не впасть к концу, как в ересь, В неслыханную простоту".,

И Д00.1И.1ЯЛ'

? Но мы поиигжены не будем, Когда ее не утаим. Она всегда нужнее людям. Но сложное понятней им".,

И история его последующих "простых" вещей, и, главное, "Доктора Живаго" как раз подтвердила этот тезис, потому что именно то, что он просто и ясно написал о картинах полувекового обихода в России, принесло ему весь трагизм его последних лет и конца. Он заплатил за эту "немыслимую простоту" как раз тою ценой, о которой он во "Втором рождении" думал и писал провиденциально.

Такова его эволюция. Это уход от псевдосложности, возможность писать так, как он хотел, так как он был подготовлен для тех людей, которые эту подготовку утратили. Для тех людей, которые в силу исторической трагедии России просто утеряли язык, на котором тогда говорили, утеряли возможность смелого понимания написанных со всей глубиной вещей и потребовали от искусства крупного искреннего и не связанного, скажем, с университетским образованием разговора. К этому Пастернак поначалу не готовился, он готовился, как художник, к гораздо более глубоким вещам. Поэтому его "неслыханная простота" - плод эволюции, навязанной ему историческими условиями. Об этом есть в его письме к жене Шаламова (для передачи Варламу Тихоновичу) мысль о том, что сейчас даже не существует и того языка, на котором тогда говорили, и он вынужден переводить на нынешний более обыденный и простой язык хотя бы то основное тепловое цветовое органическое восприятие

Борис Пастернак.

жизни, которое существовало в дни его молодости. То есть решать задачу продолжения и непрерывности исторического сознания человека, чтобы вытащить искусство снова на публицистический путь борьбы, для того чтобы искусство продолжало быть выражением человеческих желаний, любви, душевности. Чтобы люди продолжали стремиться к тому, к чему им достойно стремиться, и что было создано в течение веков европейской христианской истории.

Корр. Я помню, как в 1983 году, когда в издательстве "Советский писатель" вышел сборник "Воздушные пути", мое внимание привлекла такая же мысль из "Охранной грамоты": ".,..развращенные пустотою шаблонов, мы именно неслыханную содержательность, являющуюся к нам после долгой отвычки, принимаем за претензии формы". Но, как известно, обвинение Пастернака в формализме давно уже стало общим местом.

Е. П. Вы знаете, если говорить о критике, как она относилась к Пастернаку и что говорила, то с двадцатых годов, накануне роспуска РАППа, когда Селивановский и Авербах думали наконец разделаться с Пастернаком, его всегда обвиняли в том, что он не замечает действительность. Вот тогда-то в обиход была пущена его строчка "Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе".,." - как доказательство оторванности от действительности и нежелания переделываться и перестраиваться, - как его вину. При этом всегда говорили о его мастерстве. Это полное искажение того, о чем думал Пастернак, и что он делал. Он стремился в своей лирике передать читателю душевное тепло, видение мира, свежесть жизни для того, чтобы не просто обрадовать читателя, а чтобы ввести его в круг вещей максимально далеких от самоуничтожения и уничтожения других, от озлобленности, от того, что привело Маяковского к самоубийству. Да и помощь Пастернака близким ему людям, сочувствие им вытекали из того, как он писал. Понимаете, это тесно связанные вещи. Их можно определить, как лирическое участие в жизни человечества, которое потеряло способность воспринимать художественную правду в силу исторической трагедии, в силу лишений. Лишений не только материальных - отсутствия свободы и самостоятель-

Жена поэта и сын Евгений. 1925 г.

ности, минимум которых необходим человеку, чтобы он стал что-нибудь понимать в жизни.

Корр. Можно ли сказать в связи с этим, что у Пастернака была не биография, а житие, то есть полная гармония между его творчеством и его поступками"

? Е. П. Вы ставите вопрос неверно. Гармония бывает разная. Но если говорить о житиях святых, как понимал это Серафим Саровский, что, по его словам, все дается тем, как человек себя ставит, его решительностью идти на все, идти во след Христу до конца, то есть героизм святости, - то он Пастернаку не был свойствен. Он был ему свойствен не как самоусовершенствование, а как путь художника. Пастернак писал об этом в черновиках к роману "Доктор Живаго", ставил совершенство вещи, вышедшей из несовершенных смертных рук и дающих ее творцу бессмертие, выше бесплодного самоусовершенствования человека. Путь Пастернака, конечно же, сознательный. Пастернак не душил своего творчества, он заботился о свободе его дыханья больше, чем о собственной свободе, готовый идти на любой риск, включая и смертельный, в те годы, когда неизвестно, что его спасло. Спасла его случайность, потому что, как вы знаете, следователь, который занимался реабилитацией Мейерхольда, был уверен в том, что Пастернак, который проходил по тому же делу, уже давно на том свете. Так что существование Пастернака всегда было некоторой сказкой. Именно эта сказочность его биографии ставит ее, но еще не поставила, в ряд биографий русских художников, которые вели жизнь, полную самопожертвования, трагизма. Это всегда была самоотверженная жизнь, чем-то равная жизни русских святых. Тут нет большой разницы. Просто одно связано с религией в ее каноническом понимании, а другое - с христианством в его более свободном толковании.

Корр. После публикации "Доктора Живаго" все настойчивей раздаются голоса о христианской сущности творчества Пастернака. Что бы вы могли сказать на эту тему?

Е. П. Пастернак был верующим человеком, причем для него основы христианства заключались в том, что после Христа началась новая история - история человеческой личности. Но должен сказать, что то, что сейчас называют русским религиозно-философским возрождением начала XX века, для меня (и, по-моему, для Бориса Пастернака) характеризуется огромным стремлением людей к самостоятельности. Среди причин, породивших нашу революцию, главная нравственная причина - это стремление, во-первых, к защите человеческого достоинства от социального зла и несправедливости, а, во-вторых, к самостоятельности, к проявлению своей личности. Последнее было для Пастернака главной характеристикой христианства как такового. Когда в "Докторе Живаго" героиня попадает в церковь, где читаются заповеди блаженства из "Нагорной проповеди", то в них она ощущает веяние христианской свободы, которое было свойственно христианству в целом. Поэт любил православное богослужение, его красоту. Это роднит Пастернака с Достоевским. Он, например, считал, что нравственная проповедь Толстого недостаточна, а нужна еще красота, которую Достоевский чувствовал в русской культуре, восприятие справедливости как жертвы, которую Достоевский тоже считал необходимой для своих героев. Вот эта полнота художественного понимания христианства, полнота, которая была задана впервые любимым учеником Христа Иоанном Богословом в его "Откровении", и была для Пастернака в христианстве главной. Он считал, что нравственная проповедь, трак-татное изложение любой идеологии может привести, вообще говоря, к обратному, что из хороших догматических истин можно в результате - применением насильственных средств реализации этих прекрасных целей - их самих свести к полной противоположности. Тогда как картина в искусстве, притча евангельская, искажению не подвергнется. Удивительно, что в стихах к роману, в "Гефсиманском саде" концовка говорит о том, что величие притч достойно самопожертвования Бога. И тогда эта притча, то есть его история, ведет к тому, что к нему "на суд, как баржи каравана, столетья поплывут из темноты". Именно так надо понимать истину - в самом простом смысле. Скажем, притчи о лепте бедной вдовы, о потерянной драхме, о заблудившейся овце написаны так, что каждый вспоминает свой опыт, каждый вспоминает себя и понимает, как ему надо поступить, вот в этом - величие художников. И в этом отношении художественное изображение истории великими историками прошлого века гораздо больше говорит людям, чем нынешние наукообразие, которого никто не воспринимает.

Корр. Сейчас наблюдается повышенное внимание к русскому философскому наследию, публикуются работы отечественных мыслителей, бывшие раньше под запретом. С кем из них был знаком Борис Леонидович? Кто из них оказал на него особое влияние?

Е. П. Он был знаком со многими. Например, с Федором Степуном, на философский семинар которого при "Мусагете" он ходил. Он достаточно близко знал Андрея Белого и причислял себя к его ученикам. Он, конечно, был знаком с Бердяевым, Элисом, со всеми философами "круга" символизма и хорошо знал философию своего юношеского кумира Скрябина. Но это не означает, что он всему усвоенному стремился подражать. Самостоятельность мысли - это то, что Пастернак вынес из своих профессиональных занятий философией. Известно, что он окончил в 1913 году Московский университет со степенью кандидата философских наук, то есть с дипломом первой степени. И один семестр учился вообще в Европе, честно отчитываясь перед Когеном, который был вершиной западноевропейской философии, в полном ее понимании, чего, кстати, не числилось за большинством русских самодеятельных философов. Пастернак считал философию символистов поверхностной, он считал, что они - дилетанты, так же как Ницше он считал полным дилетантом, - есть на этот счет его статья в немецком журнале ?Magnum", и недавно вышла она в русском моем переводе в журнале "Век XX и мир". Поэтому Пастернак предпочел путь художника пути рассуждений на узком псевдопрофессиональном языке, на котором тогда говорили.

Корр. Евгений Борисович, извините, почему "поэтому??

Е. П. Люди очень глубоко и серьезно учатся науке иногда с тем, чтобы потом всю глубину перенести в другое поле. Наиболее характерно, когда люди приходят к религии. Многие священники предпочитали практическое служение Богу всему тому, что они прошли в духовных академиях и на философских факультетах. Примеров тому множество. Пастернак считал, что в силу многих обстоятельств для него важен другой путь, важна правильная философия в искусстве. Она и оказалась основой всего его художественного творчества. Самостоятельность Пастернака, начиная от его юношеского периода и до последнего трагического периода, связанного с "Доктором Живаго", - это отражение того, чему он учился и что он получил. Я бы сказал, что всякая наука нужна человеку для того, чтобы встать крепко на ноги и пойти своим путем. Вот это Пастернак выполнил.

Корр. В массовом сознании Пастернак прежде всего поэт. Известно много критических выступлений, в которых он не воспринимается как прозаик, хотя и существует его собственное признание о том, что он всю жизнь шел к большой прозе. Так кто же он на самом деле, по вашему мнению?

Е. П. Писавший в юности яркие, очень глубокие стихи, лирик Пастернак в начале мировой войны встретился с историческими реалиями, мимо которых лирик пройти в такое время не может. Если бы, скажем, он был в девятнадцатом веке, и ему не пришлось бы участвовать в крушении мира, в начавшемся историческом "страшном суде" и в обстановке длящейся войны прожить остальную свою жизнь, тогда он бы к себе относился иначе. Но человек не волен менять те условия, в которые он поставлен. Он должен к ним относиться как к чему-то, что дано ему свыше, и делать все, что он может в этих условиях. Вот так рассуждал Пастернак, который считал себя главным образом прозаиком.

Исторические темы не составляют предмет лирического стихотворения, они составляют предмет большой лирической прозы. Это было известно и раньше: от элементов прозаических в трагедиях Шекспира до толстовской "Войны и мира", которая в сущности - лирическое изложение великих исторических событий. "Война и мир"значит для русского читателя гораздо больше, чем любые исследования этого периода, потому что там заложена художественная правда оценки явления: поставить человечество на борьбу с бесчеловечьем, что и есть задача лирики, что и'есть задача искусства. Публицистика и полемический подход для Пастернака невозможны: он всегда был уверен, что это мелкая тема, что настоящие задачи решаются не так. Они решаются утверждением, а не спором, они решаются абсолютом, а не относительностью. И вот это достижение - только образное - плотно сбитой художественной реальностью приводит к тому, что человек, прочтя и поняв, станет неспособным к действиям, которые противоречат его человеческой природе.

Корр. Действительно, при всех достоинствах поэтического слова, стихи - всегда недоговоренность, недосказанность. Прозе же, не стесненной версификационными канонами и догмами, в большей степени, чем поэзии, свойственна наимак-симальнейшая высказанность и доступность.

Е. П. Да, это наимаксимальнейшая высказанность, но... Тут надо вот что понять: это - максимальная высказанность в периоде историческом, который сам по себе бесчеловечен. В этом отношении стихи Юрия Живаго - противовес описанию бесчеловечия истории и судьбы личности, которая тем не менее не теряет себя, а гибнет в этот период; это противопоставление делом, которое эта личность может сделать. Поэтому лирическое стихотворение может быть больше, если оно дает человеку то в жизни, чего он лишен. Понимаете: стихам Пастернака свойственно возникать в нашей памяти в моменты, когда без них вам уже и жизнь не жизнь. Иначе говоря, стихотворение - свидетельство более локальное, но в то же время и более значительное, чем проза. В этом смысле стихотворения Юрия Живаго надо смотреть в контексте прозы, надо видеть, что человек, который дошел до гибели, тем не менее способен писать стихи, которые для самого Пастернака - вершина его творчества, потому что он в этом находит свою свободу и находит свое бессмертие. Практический показ возможности человеческого бессмертия есть стихотворения.Юрия Живаго, стихотворения Пастернака. Не рассуждения об этом, а практический показ. И поэтому всякие критики, говорившие о романе, - самые придирчивые, - отдавали должное стихотворениям и критиковали прозу. Они критиковали прозу потому, что они в ней не нуждались (у них своего хватало); она написана для тех, кому она нужна. А стихи Пастернака для максимально богатого человека тем не менее несут в себе что-то высокое, нужное, которое возникает перед ним в сложнейшие моменты жизни. Это и есть загадка искусства, это и есть его тайна.

Корр. Когда вы говорили о критиках, я вспомнил, что, например, и булгаковского "Мастера и Маргариту? Симонов воспринимал именно как роман о Пилате, но не в целом. Кстати, а каковы были отношения Пастернака с современными ему прозаиками"

Е. П. Пастернак хорошо относился к людям, а Булгакова он, по-моему, просто любил. Я не знаю литературного отношения Пастернака к Булгакову, но есть рассказ, который записан Еленой Сергеевной, о двух свиданиях Пастернака с Булгаковым. Первое, когда они были вместе на дне рождения Тренева, который жил в том же доме, что и Булгаков, и куда Булгаковых привел Вересаев. Там, хотя Булгаковы сидели тихо и на них мало кто обращал внимания, Пастернак неожиданно сказал тост в честь Булгакова, который звучал примерно так: "Всякий праздник - это праздник, но он становится особенно праздничным, когда за праздничным столом присутствует человек, который сам по себе явление, и тогда всем максимально радостно и значительно!?

Хозяйка дома решила переадресовать тост, как она сказала, "великому хирургу Бурденко", но Пастернак сказал: "Да, Бурденко, конечно, тоже явление, но явление законное, а Михаил Афанасьевич - явление противозаконное и в этом его ещё большая притягательность". Второе их свидание состоялось, когда Булгаков уже не вставал с постели. Когда пришел Пастернак, Елена Сергеевна с радостью оставила их наедине, и о чем они говорили, она не знала. И когда Пастернак ушел, то лицо Михаила Афанасьевича было так радостно, что она даже и не расспрашивала его. Вот все, что я знаю об отношениях Пастернака и Булгакова.

А, например, с Андреем Платоновым Пастернак виделся у Пильняка, когда Платонов только что написал "Котлован", Пастернак там читал "Охранную грамоту". Он Платонова очень высоко ставил, любил. Дело в том, что на Тверском бульваре, где жил Андрей Платонович, жили мы с мамой. А Пастернак там прожил всего несколько месяцев, когда этот дом писательский был только что оборудован, Пастернак получал в нем маленькую двухкомнатную квартирку, которую потом он обменял с нами на старые комнаты на Волхонке. Поэтому он часто приходил к нам в гости. Каждый раз, когда у него оставалось какое-то время, он обязательно заходил к Платонову. Андрей Платонович жил очень замкнуто, мрачновато, и, видимо, Пастернак хотел чем-то его жизнь украсить. Но важно еще вот что: дело в том, что в романе "Доктор Живаго", в эпилоге, в этом страшном рассказе бельевщицы Тани, есть элементы прозы Платонова. Если внимательно приглядеться, то "проза ужаса", которая характерна для Платонова, применена Пастернаком там, где ничем другим воспользоваться было невозможно. Таково отражение платоновской жизни в искусстве, отражение платоновского восприятия мира в прозе Пастернака.

Корр. Какое, на Ваш взгляд, место в русской литературе принадлежит Пастернаку?

Е. П. В моем понимании духовная традиция есть веками ведущийся разговор, в котором каждый следующий должен сказать новое слово. Так думал и этого добивался Борис Пастернак. Отечественная оценка его значения, мне кажется, еще впереди. Широкая любовь и известность, которую получило его слово, несмотря на все препятствия, достаточно говорит о том, какое место ему принадлежит по праву.

В. САХАРОВ

УРОКИ ДВУХ ЮБИЛЕЕВ

Столетние юбилеи Анны Андреевны Ахматовой и Михаила Афанасьевича Булгакова разделяют всего два года. Сейчас в литературе настало время бурных радостных сближений, весьма щедрого и не всегда оправданного использования союза "и", и потому, наверное, ленинградский литературовед А. И. Павловский уверенно пишет в журнале "Русская литература", что у Ахматовой и Вупганова "г,ак много родственного". Да, поэтесса и прозаик были знакомы - кстати, разрешая некоторые недоумения А. Павловского и ссылаясь на разыскания ленинградского же публикатора А. Бурмистрова и на воспоминания писателя В. Ардова, хочу напомнить, что знакомство это произошло летом 1933 года в Ленинграде в доме художника Николая Радлова.

Конечно же, Булгаков, внимательно читавший и даже цитировавший в статье о Юрии Слезкине петербургский журнал "Аполлон"и интересовавшийся Михаилом Кузминым, знал поэзию Анны Ахматовой и раньше, еще до революции, когда слава поэтессы только начиналась и когда легендарный, умело стилизованный облик ее создавался с помощью Блока, Кузми-на, Гумилева, критиков, художников и восторженных поклонников и особенно поклонниц ее музы. Их знакомство, взаимное внимание и уважение, понятный интерес к творчеству друг друга, помощь в трудных жизненных ситуациях достаточно хорошо известны, хотя и здесь, наверно, можно открыть новое в архивах.

И все же долгие и достаточно сложные взаимоотношения Булгакова и Ахматовой трудно понять и объяснить с точки зрения жизнерадостной теории "единого потока", на основании которой автора "Театрального романа" уже решительно соединяли с Пастернаком, Мандельштамом, Пильняком, Андреем Белым и даже Маяковским, сознательно игнорируя при этом недвусмысленно отрицательные отзывы о них Булгакова. Ибо тогда, в 20-30-е годы, как и сегодня, существовала не одна, но несколько замкнутых литератур, ожесточенно защищавших свою культурную автономию и обращавшихся к своему читателю.

Булгаков понимал это лучше позднейших историков литературы и раздраженно произнес в разговоре с женой Радлова очень важную фразу: "На чем мы можем объединиться с (А. Н.) Толстым?? Столь же знаменательна фраза Ахматовой в разговоре с рассерженным Мандельштамом: "Нет, Булгаков сам изгой". Слово "изгой" по признанию самой поэтессы было применено неудачно, но дело тут в другом. Представительница одной литературы объясняет своему собрату, что его сосед по писательскому кооперативному дому - тоже изгой, но совсем другого рода и по иной причине. Недаром и сам Мандельштам видел в Булгакове представителя "московской", то есть какой-то другой, в чем-то враждебной литературы.

Взаимоотношения Булгакова и Ахматовой в первую очередь определяются тем, что они все время хотят найти ту основу, на которой могли бы объединиться два столь непохожих, принадлежащих к разным культурным мирам и эпохам художника и человека. Милых банальных фраз типа "Но вы же оба умные интеллигентные люди" им было явно не достаточно... К тому же вокруг бушевала тяжелая и беспощадная историческая стихия, требовавшая постоянной осмотрительности.

Литературовед А. В. Чичерин, слушавший в 1925 году авторское чтение повести "Собачье сердце", отметил, что Булгаков выглядел удивительно обыкновенным в сравнении с Белым или Пастернаком. Действительно, автор "Собачьего сердца" не терпел патетики, позы и фраз. Писательницу Ларису Рейснер он не любил, ибо считал ее насквозь театральной, а к Мандельштаму относился следующим образом: "Несколько выспренная, многозначительная манера, с которой читал стихи поэт, не пришлась по вкусу Булгакову. Он всегда посмеивался над такой манерой - слушал сконфуженный".,

В характере и творчестве Ахматовой была черта, о которой мемуарист Всеволод Петров сказал: "Царственному величию Анны Андреевны недоставало просто ты - может быть, только в этом ей изменяло чувство формы. При огромном уме Ахматовой это казалось странным".,

Таким отсутствием простоты страдает, на мой взгляд, известное стихотворение Ахматовой, поевященное памяти Булгакова, несколько высокопарное и не совпадающее с живой, ироничной и чуждой всякого аскетизма и позерства личностью писателя. Такие "завышенные" слова, как "ты так сурово жил", "великолепное пре зренье", "скорбная и высокая жизнь", словно не об этом веселом жизнелюбе сказаны. Впрочем, это, повторяю, мое личное читательское впечатление.

Во всяком случае, сама Ахматова явно испытывала в общении с Булгаковым немалые затруднения, и прежде всего это касалось ее поэзии. Мемуарист В. Ардов вспоминал: "Булгаков не скрывал того, что равнодушен к стихам, и Анна Андреевна, знавшая об этом, никогда не читала своих стихов при нем". Здесь мемуариста поправляет дневниковая запись Елены Сергеевны Булгаковой от 4 июня 1937 года, где говорится о чтении Ахматовой 384 лирических своих стихотворений. Но тем не менее затруднения были.

Чрезвычайно интересно отношение Ахматовой к главной книге Булгакова - роману "Мастер и Маргарита". Уже в октябре 1933 года она слушала у Булгаковых отрывки из романа в авторском чтении. Елена Сергеевна записала тогда: "Ахматова весь вечер молчала". Ведь обычно Ахматова говорила с Булгаковым о Пастернаке, Мандельштаме, о своей книге и несчастьях, то есть о своей литературе. И вдруг она поняла, что иная, новая литература не только возможна, она уже есть и ничуть не уступает литературе прежних лет. Поэтесса сразу познакомилась с одной из главных книг этой литературы. На нее обрушились непривычные образы романа, вырастающего из новой жизни и глубоко и остроумно проникающего в глубины этой жизни и порожденных ею характеров. И лишь после смерти Булгакова, в ташкентской эвакуации она перечитала полученную от вдовы писателя рукопись "Мастера и Маргариты", нарушила величественное молчание и сказала актрисе Раневской: ?Фаина, ведь это гениально, он гений!?

Разумеется, Булгаков написал свой роман не для того, чтобы доказать свою гениальность. Он хотел сохранить для нас в этой книге выстраданную и понятую им просветляющую правду, которая только выигрывала от помогавшего ей выявиться гениального мастерства. Конечно, Ахматова, прочитав роман "Мастер и Маргарита", не изменила своих мыслей, поэзии и стиля жизни, и это доказывает именно стихотворение 1940 года памяти Булгакова, где рядом с выдержанным в высоком трагическом стиле портретом писателя привычно обрисовываете я собственный образ величественной плакальщицы об ушедшей эпохе и умерших замечательных людях. Но она задумалась серьезно и надолго.

Этой книгой и всей своей удивительной жизнью Булгаков доказал Ахматовой, и не только ей, что в самые трагические минуты истории настоящий писатель творит подлинную литературу, которая может быть не только скорбной и философской, обращенной в прошлое, но и веселой, сатирической, с надеждой вглядывающейся в настоящее и будущее. К тому же мы забываем, что автор "Мастера и Маргариты" был и талантливым поэтом, сказавшим в либретто оперы "Минин и Пожарский" (1936"1938) удивительные слова: "Мне цепи не дают писать, но мыслить не мешают".,

Ахматова, говоря с Булгаковым, узнала человека, который, по ее собственным словам, и в самые трудные дни был полон сил, светлых замыслов и воли. Воля здесь ключевое слово - воля к жизни, воля к творчеству, чуждая аскетизму и безнадежности. И это общение с Булгаковым, как и встреча с раскритиковавшей "Поэму без героя" Мариной Цветаевой, помогла Анне Ахматовой иначе взглянуть на себя и свою поэзию и приобщиться к иным ценностям. Стихотворение памяти писателя и отзвуки его романа "Мастер и Маргарита" в "Поэме без героя" это подтверждают.

?

О) О)

О)

О)

о

"МОСКВА?

до конца 1990-го и в 1991 году будут опубликованы:

романы и повести: Вл. Солоухина "АХИНЕЯ", В. Распутина "БЛИЖНИЙ СВЕТ ИЗДАЛЕКА", В. Максимова "КАРАНТИН", Н. Плотникова "КУРБСКИЙ", Вад. Сафонова "ВАТЕРЛОО", Г. Русских "КЛЕЙМА", Ю. Куранова "ТЕПЛО РОДНОГО ОЧАГА? (книга вторая), главы из новой книги ф. Углова "ЛАМЕХУЗЫ", И. Шмелева "СТАРЫЙ ВАЛААМ", а также В. Белова, С. Залыгина,

B. Лихоносова;

рассказы: Ю. Леонова, Б. Шишаева, Е. Обуховой, В. Богатырева;

статьи: В. Ильина, И. Ильина,

А. Карташова, Питирима Сорокина,

из "ЗАПИСОК? Н. Махно;

романы: Г. Гессе "СИДДХАРТА", О норе де Бальзака "СЕРАФИТА", а также Г. Фонтане, К. Гамсуна,

C. Моэма (впервые на русском языке);

беседы К. Чапека с Масариком, рассказы Э. Т. А. Гофмана, А. Камю, Г. Бёлля, воспоминания о Э. Хемингуэе;

фрагменты из 13-томной "ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕРКВИ" митрополита Макария, труд архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого) "ДУХ, ДУША, ТЕЛО";

продолжение книги М. Пыляева "СТАРАЯ МОСКВА";

статьи из литературного и философского наследия русских мыслителей: старцев Оптиной

пустыни; А. Хомякова,

И. Киреевского, Ф. Тютчева

(политические статьи), А. Фета

(неизвестные письма),

К. Леонтьева (о национальном

вопросе), В. Розанова (статьи),

П. Флоренского (об о. Алексее

Мочеве), Л. Карсавина, о. Иоанна

Кронштадтского, о. Анатолия

Жураковского;

из философской мысли Запада: статьи Платона, святой Терезы, С. Кьеркегора, А. Шопенгауера,. К. Ясперса;

стихи и поэмы: Р. Бородулина, Р. Гамзатова, Ю. Кузнецова, Н. Рачкова, А. Решетова, Л. Сафронова, национальных молодых поэтов России и ранее не публиковавшихся авторов Русского Зарубежья, а также из литературного наследия отечественных поэтов: Даниила Андреева, В. Нарбута, П. Васильева и др.

"московский

ВЕСТНИК?

В 1991 году

будут опубликованы:

роман Владимира Максимова

"ПРОЩАНИЕ ИЗ НИОТКУДА", роман Еремея Парнова

"ЗАГОВОР

ПРОТИВ МАРШАЛОВ", роман-эссе

Вячеслава Резникова "ВЕЧНЫЕ ПРОБЛЕМЫ В ТВОРЧЕСТВЕ ПУШКИНА",

новые произведения

Л. Бородина,

А. Ткаченко, Р. Киреева,

A. Проханова, П. Паламарчука, Ю. Доброскокина,

Вас. Казанцева, О. Кочеткова, Н. Старшинова, К. Кедрова;

статьи С. Семеновой, М. Антонова,

B. Кардина и других;

городские частушки, анекдоты, материалы из истории московской культуры, материалы о состоянии Москвы как города, о ночной жизни Москвы.

"СОВЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА?

до конца 1990-го и в 1991 году будут опубликованы:

романы: Сергея Магомета "КОМ", Владимира Личутина "РАСКОЛ", Юрия Мамлеева "ВЕЧНЫЙ ДОМ", Николая Шипилова "ВЕСЫ";

повести и рассказы: Георгия Баженова, Владимира Гусева, Руслана Киреева, Игоря Козлова, Марины Кретовой, Михаила Петрова, Николая Попова, Ивана Оганова, Георгия Семенова, Дмитрия Стахова, Валентина Сидорова, Юрия Тешкина, Михаила Попова;

стихотворения: Миланы Алдаровой, Михаила Гаврюшина, Татьяны Глушковой, Николая Котенко, Бориса Рябухина, Игоря Тюленева,

MV0

?

АТУРА

Ивана Шепеты, Горгия Чхеидзе, Сергея Мнацаканяна;

статьи: Николая Бердяева, Владимира Короленко, Дмитрия Святополк-Мирского;

в разделе "Литературное наследие: Иван Бунин "ИЗ ВЕЛИКОГО ДУРМАНА", Марк Алданов "УБИЙСТВО ТРОЦКОГО", Николай Рерих "ВЕЧНОЕ", Борис Зайцев "АТЛАНТИДА", Николай Гумилев "ОПЕРЕВОДАХ", Алексей Ремизов "ЭЛЕКТРОН", Галина Бениславская "ВОСПОМИНАНИЯ О ЕСЕНИНЕ";

в разделе "Век нынешний и век минувший": Фаддей Булгарин "ИВАН ВЫЖИГИН";

в разделе "Публицистика": Феликс Чуев "БЕСЕДЫ С МОЛОТОВЫМ", Владимир Карпец "МОНАРХИСТЫ СЕГОДНЯ", Виктор Курьеров

"ОСОЦИАЛИЗМЕ, ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТИ И СВОБОДЕ", ГЕНЕРАЛ РОДИОНОВ В ТБИЛИСИ; "Россия на кресте" - таково название новой рубрики, под которой журнал будет публиковать ранее не известные большинству наших читателей документальные материалы. Среди авторов - высокопоставленный чиновник Министерства иностранных дел России В. Б. Лопухин - свидетель Октябрьской революции в Петрограде; колчаковский генерал М. К. Дитерихс, принимавший участие 8 расследовании екатеринбургского убийства царской семьи. Здесь же исповедь 26-летней женщины, любившей А. В. Колчака, размышления известного религиозного мыслителя Георгия Федотова, написанные им в эмиграции, перепечатка книги С. П. Мельгунова - "Красный террор в России 1918"1923".,

"МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ?

в 1991 году

предполагает

опубликовать

следующие

произведения:

Николай Вирта. "ЧЕРНАЯ НОЧЬ". Книга вторая. Роман-хроника о возникновении и гибели гитлеровского рейха. Первая книга опубликована в ?? 6, 7 "МГ? ' за 1990 г,

Владимир Чивилихин.

Воспоминания писателя о времени, | о людях, с которыми свела его судьба на литературном и жизненном пути.

Дмитрий Мищенко. "ЛИХОЛЕТЬЕ | ОЙКУМЕНЫ". Исторический роман о борьбе славян в конце VI века за независимость против могущественной Византии и о вторжении в славянские земли обров (перевод с украинского).

Олесь Бровко, Юрий Тараскин.

"ОДИННАДЦАТЬ" - остросюжетная повесть о борьбе чекистов в период Великой Отечественной войны с фашистскими

бандоформированиями ОУН, УПА на только что освобожденной территории Ровенщины.

Арнольдо Таулер Лопес.

"ЧАСОВЫЕ РАССВЕТА" - политический детектив о попытке ЦРУ провести операцию по уничтожению лидеров кубинской революции.

Лев Филимонов. "ДОРОГА НА ЭВЕРЕСТ" - документальная повесть о совместной китайско-советской экспедиции по разведке путей покорения высочайшей вершины мира и о жизни на Тибете на переломном моменте его истории.

Ванцетти Чукреев. "ДЕНЬ И ЧАС". Роман-хроника. В романе на строго документальной основе анализируется период в жизни Советского государства 1940? 1941 гг. вплоть до 22 июня, показаны реальные усилия Сталина и руководства страны по подготовке к отражению фашистского нашествия.

"НАШ

СОВРЕМЕННИК?

В 1991 году журнал открывает новую рубрику, в которой история России будет выражена в портретах царей и патриархов, святых и героев, подвижников и самозванцев, мыслителей и художников. О святом князе Владимире, митрополите Иларионе, Александре Невском, Дмитрии Донском, Сергии Радонежском, Андрее Рублеве, Иване III и Иване Грозном, Ермаке, святителе Макарии, Лжедмитрии, о Минине и Пожарском, о государях династии Романовых, патриархе Тихоне, Столыпине, Колчаке, Деникине, Ленине, Троцком, Сталине и многих-многих других героях и антигероях давнего и близкого прошлого нашей Родины расскажут выдающиеся историки и священнослужители, писатели и публицисты. В 1991 году будет опубликована "БИБЛИЯ" для подростков.

*****

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО

А. И. СОЛЖЕНИЦЫНУ

Не прошло и года, как снято цензурное табу на имя и произведения выдающегося писателя современности Александра Исаевича Солженицына. Но с тех пор вместо былых идеологических запретов вступили в действие новые - ааторские. Как известно, А. И. Солженицын запретил публикацию своей публицистики в СССР до той поры, пока не выйдут все его основные художественные произведения. В результате оказалось, что художественные произведения все еще выходят, а самые горячие споры наших дней, на которые читатели могли бы найти ответы именно публицистике А. И. Солженицына, оказались вне его гражданских и политических идей. А пустот, как известно, не бывает: и то место, которое должна была - годы перестройки занять в общественном сознании публицистика А. И. Солженицына, заняли его антиподы. Заняли как раз те, кого Владимир Максимов очень точно назвал "литературными мародерами" и с кем сам А. И. Солженицын начал свой принципиальный спор еще в "Наших плюралистах" и в "Колеблемом треножнике". Правда, некоторые органы печати попытались было нарушить этот авторский запрет, но получили достаточно четкий ответ. "Много лет оторванный от своего читателя, я ясно выразил, что хочу прийти к нему сначала своими книгами, а не публицистикой прежних десятилетий. Издатели, сохранившие понятие чести, не могут переступать через авторское право", - зги строки из письма А. И. Солженицына привел в своем интервью С. П. Залыгин ("ЛГ", 1990, - 17). И действительно, никто не имеет права нарушать авторскую волю. В атом А. И. Солженицын абсолютно прав. Тем не менее, сам его "обет публицистического молчания" - это тоже свершившийся факт литературной и общественной жизни современности, с которым нельзя не считаться, но который можно и не принимать. Так во всяком случае поступил главный редактор "независимого русского журнала", выходящего а Мюнхене, "Вече? (1990, HS 37), широко известный в эмигрантских кругах публицист О. А. Красовский, обратившийся к А. И. Солженицыну с открытым письмом, в котором, иа наш взгляд, поставил вопросы, выходящие за пределы авторского права и авторской воли. Надеемся, что со временем мы сможем познакомить читателей с ответом А. И. Солженицына на это открытое письмо. С ответом, который ждут от него многие соотечественники не только за рубежом, но и в самой России.

Глубокоуважаемый, дорогой Александр Исаевич!

Одной из причин, побудивших меня взяться за перо, является возникшее в последнее время тревожное чувство, что с некоторых пор живете Вы в условиях, лишающих Вас возможности поддерживать письменную связь со мною. На Ваше последнее письмо я ответил 25 марта 1989 года, то есть ровно год назад. На мой ответ Вы не реагировали. Дважды после этого я писал Вам, и оба мои письма остались неотвеченными. Такого на протяжении почти десятилетней переписки с вами, даже в периоды, когда Вы на меня крепко гневались, не случалось. Вам должно быть понятным мое недоумение, ибо когда-то Вы заверили меня, что на письма мои намереваетесь отвечать "без задержки"; а через пару лет после этого, когда все же случилась задержка, писали: "Когда от меня нет писем - не предполагайте ничего другого, кроме моей занятости". Ныне я вынужден предполагать, что отсутствие писем от Вас объясняется не только Вашей занятостью...

Не скрываю, - не столько отсутствие надежды получить ответ на письмо, отправленное Вам почтой, сколько убежденность, что тема задуманного письма имеет не только личное, но и общественное значение, побуждает меня встать на путь открытого общения с Вами. Суть же дела в следующем:

Благодаря широкому и глубинному проникновению "Вече" на родину (когда-то Вы писали мне:

"Главное: как журнал пойдет на родину? Если двинется - так цены не будет..."), у меня установились и укрепляются активные двусторонние связи с соотечественниками, которые, знакомя меня со своими мыслями, порой ставят вопросы, требующие ответов. Подобные вопросы задают мне и русские люди, живущие в зарубежье, часто и иностранцы, считающие, что как редактор русского печатного органа я в состоянии ответить на них.

Один из очень часто задаваемых вопросов можно сформулировать так: почему всеми нами глубоко уважаемый Александр Исаевич Солженицын наложил на себя обет публицистического молчания, длящийся уже несколько лет"

Вопрос этот имеет принципиальное значение, и ответа на него ни у меня, ни у кого другого, кроме Вас самих, нет. Поэтому строятся догадки, возникают домыслы, вплоть до предположений, что Вы подпали под влияние каких-то неведомых сил, заинтересованных в Вашем отказе от самой действенной формы общения с родным народом, для выражения болей и чаяний которого Вы находили когда-то заветные слова, проникавшие в каждую грешную и праведную душу. И это понятно. Ведь недоумение по поводу Вашего молчания связано с тем, что каждый мало-мальски логично и здраво мыслящий человек прекрасно знает, что Ваш путь к славе, к глубочайшему почитанию большинством русского народа, к признанию Вас на Западе уникальным духовным (а вместе с тем - общественным, политическим) явлением современности изначально прокладывался не столько Вашей писательской деятельностью, как Вашим авторством блестящих, гениальных публицистических работ. Вы сами, в свое время, целеустремленно выбрали именно этот путь.

К моменту Вашей высылки из СССР, как писатель Вы были известны широким российским кругам в основном по произведениям, опубликованным в стране; по тем четырем небольшим художественным творениям, вход в "советскую литературу" которым открыл "Новый мир". Пусть это были прекрасные художественные произведения, но тем не менее многократно громче была в народе Ваша слава как автора публицистических работ, интервью, писем, обращений, протестов, не нашедших места в советской печати, но опубликованных в самиздате, размножаемых на Западе и оттуда засылаемых в страну в миллионах экземпляров, беспрерывно повторяемых всеми западными радиоголосами.

Разница между тем и другим была весьма ощутимой. Художественная проза знакомила читателей с новым, замечательным, смелым, /пренебрегшим методом соцреализма, писателем, заставляла задумываться над недавним прошлым страны и народа, вскрывала порочную суть системы. Публицистика же - будоражила общественное мнение, воодушевляла русских патриотов, наполняла их сердца надеждой, заставляла подниматься с колен и расправлять плечи... У всех на устах было Ваше имя. Чувством глубочайшей признательности к Вам наполнялись души миллионов Ваших соотечественников, не столько за блестящее описание одного дня жизни советского каг торжника и рассказ о прекрасной русской женщине Матрене, как в благодарность за то, что в Вашей публицистике Вы решительно, бескомпромиссно, мужественно выступили в защиту угнетенного, оскорбленного, ограбленного материально и духовно народа. Этим дышали Ваши публицистические работы, в них Вы не только касались оздоровляющей рукой всех болевых точек нации, но с прирожденной Вам гениальностью нащупывали и раскрывали возможности морального, духовного возрождения народа, призвав каждого русского человека к раскаянию и самоограничению, к покаянию, к жизни не по лжи!

В этом качестве Вы продолжали блестяще проявлять себя, вопреки напряженнейшему труду на литературном поприще, в первое десятилетие Вашего пребывания на Западе. Без малого 1000 страниц публицистики, представленной в двух томах Вашего собрания сочинений, изданного парижской ИМКА-ПРЕСС (в них еще не вошли Ваши публицистические выступления после 1981 года) - говорят сами за себя.

И вдруг, внезапно, Вы смолкли!?

В Вашем письме от 31.1.89 г. Вы писали мне: ".,..последнее, что я говорил на общественные темы - в Лондоне в 1983, с тех пор - ничего, и намерен пока дальше так: большинство сказанного все равно прошло зря". Я счел нужным возразить Вам, однако, судя по Вашему последнему дошедшему до меня письму, мое возражение Вы оставили без внимания.

В Ваших словах - горечь разочарования кажущейся Вам безрезультатностью Ваших усилий. Это настроение просвечивалось уже и в Ваших статьях, написанных в 1980 году. В статье "Коммунизм у всех на глазах - и не понят" Вы бросили упрек правящим кругам Америки за их пренебрежение Вашими предупреждениями. А статью "Иметь мужество видеть" Вы горько закончили: "Уже становится ясным, что ни одна моя статья, ни десять моих статей, ни десятеро таких, как я, не посильны перенести Западу наш кровавый выстраданный опыт".,

За этой горечью, пожалуй, одна из причин Вашего ухода в молчание... Но, дорогой Александр Исаевич, в основе ее - неизбежный конфликт, запрограммированный Вашей духовной высотой и низменностью бездуховности Запада. И тут речь может быть лишь о том, что была допущена обоюдосторонняя ошибка: в Вашей первоначальной оценке Запада и в оценке Западом Вас. Но разве это повод для изменения Вашего отношения к России, для разрыва связей с народом, принадлежность к которому Вы неизменно утверждали всей Вашей жизнью и деятельностью?

Общеизвестно, что в последние годы Вы особенно настаиваете на том, чтобы в Вас видели только писателя, относились к Вам только как к творцу художественных произведений, судили по ним, и только по ним, и о Ваших достоинствах как продолжателя традиций русской классической литературы, и о Ваших общественно-политических взглядах, и о Вашей позиции на полях жестоких идеологических сражений современности. Но и эта возможная причина Вашего отказа от публицистики, на мой взгляд, недостаточно веская, ибо я глубоко уверен, что при всем к Вам уважении, большинство русских патриотов согласиться с Вашим утверждением, что Вы лишь писатель, один из многих талантливых и хороших, не могут, больше того - не имеют права. Вы вросли в их сознание как выразитель их надежд, как совесть русского народа, как учитель и духовный вождь именно потому (независимо от того, хотите ли Вы этого сегодня или нет!), что предстали перед Россией как великий гражданин своего отечества, и лишь затем - как писатель. Вы - сугубо русское общественное явление! Поэтому существует крепчайшая взаимосвязь между Россией, ее народом и Вами - гражданином! А это означает, что к Вашим советам, пожеланиям, рекомендациям и призывам очень многие русские люди внимательно прислушивались, следовали им, выполняли их, ощущая их прямую причастность к российским национальным интересам и нуждам.

Убедительнейшее же свидетельство того, что к ним действительно прислушивались, им следовали и выполняли их, перед нашими глазами. Ведь целый ряд прямых и побочных явлений, сопутствующих пятилетнему процессу "перестройки" непосредственно связаны со становлением и укреплением национального самосознания русского народа, в возрождении которого именно Ваша публицистическая активность в 60?70-е годы сыграла огромнейшую роль.

Допускаю, конечно, наличие других причин, побудивших Вас отказаться от публицистических выступлений, хотя не рискую догадываться об их характере. Как бы там ни было, исхожу из того, что они не весомее тех двух, предполагаемых выше. Уверен, что независимо от причин, принимая обет публицистического молчания. Вы, с присущим Вам чувством ответственности, тщательно взвесили все доводы "за" и "против", и Ваше решение имеет солидное обоснование. Однако семь лет назад у Вас не могло быть довода, который, на мой взгляд, может и должен побудить Вас пересмотреть давнишнее, возможно, по тому времени очень правильное, решение и отказаться от него. Заканчивая мое открытое письмо, позволю себе прибегнуть к этому доводу.

Сейчас ситуация в России несравнима с той, какая была несколько лет назад. Россия - на развилке исторического пути. В одну сторону - к неминуемой мучительной гибели; в другую - к спасению! Тысячи голосов зовут, толкают, принуждают на ту или иную стезю. Но среди этих громких и порой обманных голосов нет того, который в состоянии убедить и покорить большинство очевидностью своей истинности, могущего произнести единственно верные, нужные, спасительные СЛОВА. И СЛОВА эти в состоянии сказать только Вы, дорогой Александр Исаевич! Так скажите же их, зажгите маяк перед нашими глазами!

Допускаю, что Вы оставите без внимания это мое письмо. Что ж, тогда придется в глубокой скорби смириться с мыслью, что у русского народа, у России- нет больше того Александра Солженицына, который ей нужен в нынешний "р,аскаленный" час.

Прошу Вашего прощения за возможную неточность моих формулировок, за слабость и легковесность моих рассуждений и за причиненное беспокойство.

Как всегда Ваш,

О. КРАСОВСКИЙ

25 МАРТА 1490 Г.

"Вече", Мюнхен, 1990, - 37.

Дневники. Письма. Воспоминания.

14

X 5 и

ОН

щ

и

S

СИ,

о

<

X

со

ОДИН ИЗ мудрецов века сего (Д. Бедный) изрек однажды, что все талантливые люди - поэты, художники, музыканты, непременно имеют большой вкус к плотскому любо-страстию. Сей опыт дебелой плоти противоположен иному опыту. Опыт иного сознания и самопознания, опыт иного ведения, предлагает: оставим плоти сладострастие, возрастим души дарования. Чтобы расцвели творческие (единые на потребу!) силы, надо, как одежду грязную, как раз чувственность-ту и сбросить. Пусть человек отдаст долг плоти, сладострастию в молодые свои годы, пусть отдаст долг матери Природе. Этот хмель пройти должен, разум должен очиститься. До сорока годов пущай хмель-от одолевает, после сорока протрезвится. Очисть ум-от, мысль-ту от хмельных грез. А то и тело уж старое, слабое будет, а привыкшая к молодым сластям мысль и воображенье все еще позорно будут нудить к жалкому разврату немощное тело. Не позорь возраста. Пусть молодость там, в "д,олине роз", в чашечках своих цветков копошится. Пусть молодость и воображает, что вокруг пола все в мире вращается. Им дальше... и видеть не должно. А уж зрелому-то разуму иные горизонты открываются. Что у юного красота, то у старого срамота.

Трудно бывает человеку перейти малость и низменность телесных похотей, понять, осознать и вовремя им их место указать. Поэзия, музыка, живопись, скульптура как раз внушают, что в плотском сладострастии главная сущность бытия. Отсюда неудовлетворенность, разочарованность, мрачность, пессимизм пожилых людей. Бывало, как важно держал себя старик, как значительно было его лицо. Недаром вечная книга заповедует: "Перед лицем седого восстани и почти лице старче". Старость стала презренной, уж если не в силах ты молодым казаться, дак тебя и на свалку.

Но эта торжествующая дикость и примитивизм не стоят внимания...

Итак, иным венком, чем юность, должна венчать себя зрелость человеческая. Очистивший сердце от мути сладострастия, а через это стяжавший себе и ума светлость, с улыбкой глядит на утехи молодости. Просветленный ум знает, что все это надобно - и красование юности, и утехи брачные, знает это разум и благословляет, но соглядает и простирается к тайнам и глубинам иным.

Из оконца виден день, блещущий облаками. Вчера дожди-ли они, сегодня гонит их резвый ветер, что стаю птиц. Ребятишки играют на солнышке. А я... будто и не мой день-от, не моя весна... Око мысленное сырым телом обремененное, что из каземата и на праздник глядит. Не мое-де...

Все эти годы страшные, весь груз непосильный житья-бытья доблестно влачил на себе брателко мой. А в эту 4-ю зиму припадать стал духом, и здоровьишка негде уже взять... Обтрепались, обносились. Война кончилась, будет ли какая ослаба. Газетешку-ту нюхают, да трут, да копают: выжать-то надёжу какую поскорее тщатся. Я так уж себя и считаю юродом, бездельником: не у чего-де живу, ветры ловлю, за тенью бегаю. Сверстники-те - председатель, при академии, с орденом, дачу и машину имеет; мимо проедет, грязью оконце мое обдаст, не увижу я ни облачка, ни соседнего забора... Что же, неужели в самом деле смолоду-то надо было не лазури небесные соглядать, а что собаке ищейке носом в землю практически обеспечивающие дорожки вынюхивать".,. Бежать по следу такого хозяина, у которого кока с соком запасена... Конечно, у... (неразб.) верный нюх, знают, где жареным пахнет. Давно у тех окон сидят, хвостом виляют. И много их. Теплая компания. Овсянку с мясом им дают. Сахару на нос положат, скажут: "Пиль!? Они фокусы умеют показывать... Нам так не уметь.

Ложью век пройдешь, да назад не воротишься. Умирать все будем. Тошно будет при смертном-то часе. Для чего-де жил" Исполнил ли то, что тебе задано было в жизни" О чем сердце смолоду горело, к чему живая душа твоя рвалась, то куда ты дел" Вот что при конце-то жизни совесть спросит.

Продолжение. Начало в ?? 3, 5/1990 г.

Это, конечно, к Леоновым не относится. Их сознанье совестью сроду не было обременено... Весна идет, на сердце все прискорбно, неустройно житьишко-то. На мели сижу. Никто с мели не сдернет. Нужда братко держит, не вывернешься. Горе-злосчастие - свет из очей теряется, долу меня гнет. Извне веселье - весна идет, а внутри меня нету радости. Знаю, что она должна быть во мне. Сердце мое ларец и положена была в него радость, да ключ теперь теряю часто, не знаю, куда засуну, память худая.

Голодуха, скудость во всем, лохмотья всех наокруг одолели. На сытых и одетых глядят жадно, завистливо. И всеобщий, всеодержимый, единственный у всех идеал и смысл существования: урвать и мне свое от жизни. 10% сыты, пьяны и нос в табаке. 50% воруют напропалую. 40% из кожи лезут, колотятся-бьются, не хотят подыхать. В деревне идеал: огородишко... еще козу купить... Мечта и тема разговоров: пара башмаков, хоть одна на всю семью. Событие: получить брюки, рубахи, платьишко бумажные... Жить надо, как вор на ярмарке вертеться. Под лежач камень вода не подойдет. На дом к тебе никто за твоим товаром не придет. Не расхожий у тебя товар-от. На любителя...

...Человек века сего удачливый ли, неудачливый ли, спокою не ищет. Ежели он много нахватал, дак знает, что и зависти самой лютой в окружающих породил и все окружающие в ложке воды его такого ловкаго, утопить рады. И с опаской, с опаской он хватает. Ему и ночь не спится. Посмотри-ка на счастливчика сего света, как у него - чуть что - глазки-то забегают опасливо. Во время чумы-то пировать, ох, многодельно и заботливо!.. А что мне около мертвых псов стоять, вонь пропащую слушать да про падаль сказывать!? Знатно, что в нужнике окроме дерьма нет ничего...

Сегодня валаамским преподобным Сергию и Герману праздник. Как бы золотую ризу накладывает на житейский праздник, память святая. Особенно любо мне, когда с Севера родимого, от светлых озер и дремучих лесов в заповеданные дни года идет и светит, будни наши озаряя и согревая, преподобный оный и блаженный свет... Сергий и Герман Валаамские, основавшие обитель Преображения на озере Нево, в первые века христианства русского^, благодатно жили и в века последующие. Каким огнем сиял свет иночества на Валааме, доказывает век XIX...

Нонешние времена из правил вышли. Еще Златоустый сказал, что можно спастись и в городах... Теперь "д,ом отдыха", "д,ача".,.. А бывало, чем красно было летом в моем родном городе... Город стоял на водах - порт, близ моря. Мало кто ездил "на дачу", но семья хоть раз в лето собиралась "на богомолье" - к Соловецким, к Антонию Сийскому, к Ивану и Логгину Яреньским, к Вассиану и Ионе Пертоминским... Особенная жизнь, особенная природа, особенный быт, не наши интересы и разговоры, не наш уклад, жизнь, не боящаяся смерти, и смерть, как праздник. Жили в монастырях люди умершие для радостей мира, но как тускнели и умалялись радости мира перед святым иноческим житьем. На Соловках у многих из наших горожан были родственники монахи... и уже как бы в чине ангела почитали мы, например, материна двоюродного брата монаха Иустиниана. Омытыми, новыми возвращались мы из обители. И привезенные из обители образки, картинки, ложки, посуда, книги, просфоры, - так это потом любо было... Кто-нибудь подмигнет мне и скажет: "Знаем мы монахов - "абие-бабие", "игумен вокруг гумен"и т. д. И я отвечу: "Всякой находит, что ищет, всякой видел в,монастыре то, что он способен был видеть, что ему было дано видеть. Всяк видел то, что хотел. И жемчужну кучу разрывая, ухитрялись "навозное" зерно иные любители находить."

Липы мои, что через дорогу, за оконцем, поредели; ветер гонит желтый лист. Точно и не было густолиственной купы. Неба стало много видать, чему я рад. Вчера к сумеркам брел Ивановским, Подкопаевским переулочками. Подойду да постою. Гляжу, не нагляжусь: старая стена уступами вниз, одинокий купол и высоко, высоко в тихом небе реденькия облачка. Тихость коснется души и ума. И так властна эта тихость неба. Больше она толчков и пинков, властнее шипа, свиста и машинного лаянья...

Говорят, война кончилась... Нет, мир сей, век сей, житуха наша - война нескончаема. О мире сем древле сказано: "Человек человеку волк". Воюют люди друг на друга люто и неустанно. Схватились в своей "борьбе за жизнь" и разве мертвые отвалятся один от другого. Каждому надо урвать свое. Одни бьются и колотятся для того, чтоб ухватить корку хлеба для ребенка, или покрыть хоть тряпицей какой трясущегося зимою брата, воюют, плача и проклиная, чтоб ухватить ломоть да снести в тюрьму, больницу сыну, мужу, отцу... А эти вот сражаются остервенело, чтоб удесятерить запасы вин, хрусталя, пополнить коллекции всяких редкостей и драгоценностей... Полезнее вспомнить: "если обличая кого придешь в раздражение, то свою только страсть утолишь..." Трудновато человеку поднять себя за волосы. Трудно исполнить: "Отойдем да поглядим, хорошо ли мы сидим". Надо исполнить) "Да отвержется человек себя". Из самого себя надо выскочить. Надо за дурной сон вменить себе все, что в мире сем видишь; надо заставить себя проснуться, очнуться...

Дни сухие, солнечные. Свежий ветерок. Вечером так °0 желто-призрачно. Вечерняя заря глядит мне во все окон-це. Деревья напротив скоро последний лист уронят, а мне ^ любо от этой прозрачности. Того для и люблю я деревья , весной до пышного листа, до "соловьев" (с Фетом мои | вкусы не сойдутся) и осенью и в самый листопад. A f>j "пышное природы увяданье", вообще всякая "пышность", f-и даже летняя, - "с этого меня не станет". Какая кар- © тина прославленного мастера заменит мне мое оконце. Из старинной, не менявшейся со времен Павла I, рамы ~ глядится ко мне в низенький покойчик то зима, то лето, Q Как я люблю, когда белая скатерть застелет перекрес- ^ ток, на который глядит наш дом! А весной - что зерка- 3 ла протянутся лужицы талого снега. Вот сейчас по бле- К дно-зеленой гаснущей заре взялись розовые облака: Ф завтра будет ветрено.

...Часто употребляют фразу: "Доброе старое время". Но и ^ в "д,оброе старое время" во всех ли людях светился свет".,. Обращая мысленный взор в прошлое, а я, например, люб-лю глядеть в девятнадцатый век, ибо там все мои кор- 2 ни и все заветное мое, я люблю соглядать там ?жизнь живую", то, что не умрет, люблю знакомиться, и знать, и жить с людьми, кои были современниками дедов моих...

К такому "прошлому", вечно живому, я люблю приникать, думая о своей родине.

...Один добрый человек, умный, ученый, образцовый семьянин, два сына у него было - надежда и утешенье родительское, этот человек в беседе говорил: "Монашеское умиление и просветленность... хм.... что же в этом, какой смысл".,. Человек живет для детей. Смысл жизни и счастье человека в детях. У меня растут дети - вот мое умиленье и просветленность, моя радость. Семья, дети - вот стержень и мудрость жизни. Я гляжу на моих сыновей и я - царь! Я Бог! Вдетях моих основа моего жизненного тонуса, моего творчества..."

Это было пять лет назад. Оба его сына убиты на войне. Недавно я встретил этого ученого. Его и жену. Она в свои 50 лет кажется девяностолетней старухой. Он прям, продолжает говорить о своей науке, но временем забывается, молчит, уставясь в одну точку. Идет по улице - лицо каменное. Инженеры-сослуживцы с уважением говорят: "Какой стоицизм, но какая пустота в глазах. Он стал мертвый..."

Скажут: "Что уж ты все древних-те людей хвалишь, чем они такие отменитые?? Да! Древность и, скажем, средневековье, - это была юность, молодость человеческой душевно-сердечной, умномыслительной восприимчивости и впечатлительности. Древний человек несравненно был богат чувствами, воображением, памятью. Ныне одряхлел мудрец. Мало радуют ныне "специалиста" его знания. Будто кляча с возом...

До осязательности живо, как бы наяву предстает мысленному взору то, чем сладостно жил в годы отрочества там, на Севере, на родине милой. Места по Лае-реке временем вспоминаются каким-то садом божиим. Река Лая, таинственная в тихости сияющих летних ночей. Протяжные крики ночных птиц, всплески рыб... Тишина ночи, сияние неба, подобные зеркалам озера в белых мхах, плачевные флейты гагар... Или днем: лесная тропинка, бор-кора-белыцина, меж колонн, благоухающих смолою паче фимиама, цепь озер, отражающих нестерпимое сияние неба. Некошеные пожни-луга, цветы, каких московские и не видали. На лугах, на полянах малинник: ягод некому брать, а я боялся змей, пока не скосят траву... Круглое тундряное озеро (чарус) с плачущими гагарами лежит в версте от Лайскаго дока, где мы жили. Мимо озера к деревне Рикасиха идут и едут берегом Белаго моря (Летним) в посад Нёноксу. Четырнадцати годов я живал в Нёноксе. Посад отгорожен от моря дюнами: с колоколен видать воздымающуюся над горизонтом высокопротяженную стену черно-синих вод. А шум и как бы некий свист моря слышен в домах днем и ночью, при ветре и без ветра.

Вкруг Нёноксы ячменные поля, пожни-луга с синими цветами, холмы, покрытые белыми оленьими мхами, и всюду-всюду так нарядно, как бы в садах, рядами и кругами богонасажденный черемушник, рябинник, малинник, смородинник. Из ягодника вылетит нарядная тетера и сядет поблизости. Зайцев тех летом не трогал никто. Уж ягод и брать некуда: корзина полна морошки, туес полон малины, а все идешь: места открываются одно другого таинственнее по красоте. Круглая сухая поляна белому моху синие крупные цветы - колокольчики, незабудки и великолепный папоротник в пояс человеку. Поляну окружает стена розовой ольхи и рябины. Пройдешь эту стену (под ногами несметно черники), и уж в глазах золотится полоска жита (ячмень), в жите поет птица "симануха". И тут же непременно речка в белых песках, непременно журчит по камешкам. Речка прячется в папоротнике, в ягоднике или, отражая высокое жемчужное небо, изогнется меж сребро-мшистых холмов "высокой тундры". Сколько звезд на небе, столько в архангельском крае, озер. И речки наши серебряные текут меж озер и через озера. И с этих озер, куда бы ты ни зашел с ранней весны (с постов великих) до поздней осени, крики птицы водяной слышатся днем и ночью. Слаще мне скрипки и свирели эти ночные крики птиц, музыка родины милой... Лебеди, когда летят, трубят как в серебряные трубы. А гагары плачут: куа-уа! куа-уа! куа-уа! Далеко от посада не уходил, все в глазах держал высокие шатры древних нёнокосских церквей. Иногда в тишине белой ночи поплывут звуки заунывного колокола: кто-нибудь в лесах, во мхах заблудится из ягодников. На колокол выйдет.

"И страна моя Белая Индия преисполнена тайн и чудес", - поет о Севере поэт Клюев. Удивительное, странное и сладостное состояние овладевало мною иногда, среди этой природы, в этой несказанной тишине. И любил я ходить один, а не с ребятами-сверстниками. Какая-то сказка виделась воочию. В те годы, сначала на Лае-реке, потом в Нёноксе, выходя из возраста детства, впервые вглядывался я в окружающий меня мир Божий. И самыми сильными, самыми разительными были непосредственно впечатления северной природы. Нёнокса было место удивительное, там еще царствовал XVII век, в зодчестве, в женских нарядах, в быту. Художник, любитель старины, эстет зашелся бы от восторга. Красота старины северной пленила меня навсегда годов с шестнадцати (Николо-Карельский монастырь). Но красоты природы могущественно, таинственно и сладко начали пленять мою душу с девяти годов. В р. Лаю впадает лесная речка Шоля. Отец брал меня, малого, туда на охоту. Мы вставали на заре, я трепетал от счастья: Шоля, покрытая белыми кувшинками, стада чирков - мелких уточек, все это было для меня путешествие в сказку. Всюду воды, всюду на веслах или с парусом. Воды северных рек прозрачны. О, как я любил соглядать подводные эти страны. Помываемые глубокими течениями леса водорослей, похожия на косы русалок... Серебряные рыбы меж зеленых кос, раковины. О, как любо было, купаясь, нырнуть в яхонтовый этот мир да оглядеться там на мгновение.

Воды всегда шепчутся с берегом, а в карбасе с парусом встречь волнам - то-то у вод разговору с карбасом остроносым. И в Городе у пристаней бывало, где много деревянных судов, суда поскрипывают, вода поплескивает: то-то молчаливая беседушка.

И ни зверя, ни птицу не стрелял, я смала в белые ночи рыбку любил сидеть удить. Ладно, ежели на уху свежей достану, а я за этим не гонился. Озеро или Лая-река в июльскую ночь как зеркало. Всплески рыб, крики птиц, тихое сияние неба, сияние вод... Сидишь на плотике и боишься комара сгонить, чтоб не упустить какой ноты чудной симфонии северной ночи...

Гребу утре в важнецкое учреждение, а "начальники", на прием к которым гребу, без шапок летят на улицу, в машину садят ММ. А этот ММ в молодости в дружбе мне клялся, гостил у меня. А теперь навряд узнает. На-дысь, впрочем, два пальца подал: "Ну что, старик".,." Пришел домой, разгоревался я на нужду свою неизбывную. Плакать мне над собою али смеяться?!

Человек уносит с собой на тот свет только духовную свою сущность, только моральную свою пену, только нравстенную свою стоимость.

Все страшнее и страшнее становится жизнь рода человеческого. Уже не знают, знать не хотят, что добро и что зло, что смрад и что благоухание, что свет и что тьма. Правда, любовь, красота, честь, милость, прощенье, мир Христов, радость, вера, - все потоптано, забыто. Счета нет истинным негодяям, преступникам, мерзавцам. Но несть числа и "ни добрым, ни злым". Они сознательно зла не делают, да и добра от них никому нет. Человек века сего нередко от младости до старости гоняется за личными страстями, увлекается науками-искусствами. Около такого человека компания подобных ему. И все ловят жалкие, мишурные блестки скоротлимых ценностей, "мышиное золото" века сего. "Ученый", "писатель", "художник", "артист", иной какой "д,еятель" празднуют юбилей за юбилеем: 50 лет деятельности, 80 лет со дня рождения. Всерьез-невсерьез шумиха, суетня человеческая около всех этих "д,елов", а вопросы "правды вечной", а вопросы "смысла жизни", добра и красоты, завет "взыщите Бога", - где все это"

Дни короткие, по-нашему, по-северному зима уж... Снег нападает да стает. Вчера лужи, сегодня выморозило: сухо без снегу. Туск небесный быстро смеркнется, а все где увижу меж домы деревья особливо старыя, ветвис-тыя и - не могу досыта наглядеться, усладиться рисунком сучьев и ветвей, так чудно вырисованных на туске небесном. Кабы мне прежние глаза, только бы я и рисовал, только бы и отводил бархатистую черноту ствола, пальцем бы вывел могучий изгиб... Потом сучья, и это ненаглядное, нарядное, плетение веточек. Сумерки спускаются быстро и нежныя кисти веточек, как шелковыя нити на атласе, соединяются с небом. Чувствую неслучайность древесных изгибов и извитий. Дерево слушается солнца, ветров, дождей, соображается с широтою усадьбы...

Конец месяца (сегодня 27-е), дак на мели сидим. Бра-тишко ломает голову, я покорно тих: делайте со мной что хотите...

Все применяю к себе горестные слова нашей деревенской хозяйки: "Что уж, какая у меня душа красивая, а лицо как куричья жопа". Мое бы дело какую ни есть работу хватать, где палец протянут, там за всю руку хвататься, а я с прохладцей. А люди - отскочи на пядень, они отскочат на сажень. Не знаю я, что у людей на душе, на сердце: бегут ли с кошелками, топчутся ли на трамвайных остановках или у булочных, продавая паек... Диапазон моих знакомств узок, но нет-нет да и получу приглашение на "вернисаж", на "творческий вечер", "выставку". Среди "г,оли и моли", которой надо же где-то забыться от очередей, от холода, от нужды, от грязи домашней разглагольствует полдесятка "взысканных". В пятом часу уж темнеет. Брел бульваром. Высь небесная еще прозрачна, хотя и облачна, а за домами низкое небо дымно-свинцовое...

В Николин день звенел морозец; вчера и сегодня сыро, лужи стоят. Брателко неделю хворал, я не у него, около себя разорялся, пропадал. Тут поманило заработком, выколотил я малую толику, планы плановал: вот-де заживем!.. Но и опять захирело. "В людях много милости (много"?), а вдвое лихости".,

Опять то же: "Садка день не зовут на почестей пир, другой не зовут на почестей пир..." Ну, ин ладно, ты. Садко, ежели не о деньгах, дак возьмись опять за свой промысел: о Боге возвеселись!

Давно я оттерт от "пирога-то". Удачливее меня много лизоблюдов. Видно, они зазевались: "Позвали Садка на пир"(У черного крыльца постоял!). А я и о парадной прихожей возмечтал...

...В родном городе, в музее, было множество изучительных моделей старинных церквей, домов... Была нарядная утварь в виде зверей, птиц. И я, еще подростком, наглядевшись, налюбовавшись, точно пьяный, охмелевший от виденных красот народного искусства, у себя дома резал, рисовал, раскрашивал, стараясь воспроизвести виденное в музее. Сказка, волшебство творчества заражает, вдохновляет, подвизает художника к творчеству. Тихий зимний день, белый дворик, серо-фаянсовое небо, бесшумно кружащиеся белые пчелы; время точно остановилось... Творческое счастье охватывает тебя. Вот она, сказка о заколдованном Городе... Святые вечера, святые дни. Далече будни. Ныне время наряду и час красоте... Как бы матери голос слышу, поющий северную старину-былину:

Королевичи из Кракова сели на добрых комоней...

А пушистые хлопья кружатся над Городом и неслышно ложатся в снег.

Да, святые вечера над родимым Городом: гавань в снегах, корабли, спящие в белой тишине... Над деревянным городом, над старинными бревенчатыми хоромами, над башнями "Каменного города" так же вот без конца кружатся белые мухи. И падают, и падают. И уже все покрыто белой, чистой праздничной скатертью. Святые вечера. "Во святых-то вечерах виноградчики стучат..." "Виноградие" - северная коляда. Сколько сказок сказывалось, сколько былин пелось в старых северных домах о Святках. Об Рождестве сказка стояла на дворе: хрустально-синие, прозрачно-стеклянные полдни с деревьями в жемчужном кружеве инея. И ночи в звездах, в северных сияниях... А по уютным многокомнатным домам тепло, "как сам Бог живет".,.. Тут-то бабки и дедки сыплют внукам старинное словесное золото... И в первый день Рождества мужчины-мореходы ходили по домам с серебряными трубами, славили Христа... Бородатые почтенные мужи. А для "святочных вечеров" женщины вынимали из сундуков и парчу и жемчуга нарядов XVII века, фижмы и робы Елисаветинских мод и фасонов. Но что вспоминать детство"! Сказка нигде не загорожена. Вот она прилетела с Севера сюда и заворожила...

(1946)

Есть совсем "простые сердца"; потребностей, кроме как попить, поесть да поспать, нет никаких. Эти "простые сердца" даже кино не интересуются: ведь там ничего не дают. Есть, опять сорт голов пустых, но которым требуется чем ни то заполнять эту врожденную пустоту. Поверхностная щекотка нервов в местах общественного пользования вроде всезаполняющего кино их удовлетворяет. Публика поцивилизованнее, интеллигенты, - этим нужен театр, лекция о научной сенсации и т. п. Эта интеллигенция всерьез, но без разбору, интересуется литературой, поэзией. Какой бы хлам не выбросил рынок, эта "культурная публика" живет этими "новинками". У всех у них пустыя сердца, пустыя умы. Но они чем-то непременно должны заполняться, заполняться извне, - книжонкой, газетой, киношкой, папироской... Иначе - невыносимая, нестерпимая пустота, скука, тоска...

Есть люди тонкой психической организации, они любят музыку. Они знатоки и ценители ее... Но где-нибудь в ле су, в хижине они не могут долго пробыть. Нужны внешние возбудители.

А между тем у человека должно быть сокровище внутри себя, должна быть внутренняя сила, собственное богатство. Человек должен светить из себя. В человеке, в самом себе должна рождаться естественно, могуче и светло музыка. И когда ты, человече, остаешься один, ты можешь услаждаться скрипками и арфами, своими мыслями и чувствами. Великая внутренняя содержательность, внутреннее солнце, звездное небо, дивная музыка внутри себя заставляла инока бежать в пустыню, в лесную дебрь, на необитаемый остров. И все вокруг для такого отшельника было царственно радостным, все было для него насыщено содержанием, благодаря богатству внутреннему. Творческая содержательность внутри себя может быть свойственна, скажем, и талантливому поэту, и ученому века сего и мира сего, но творческий порыв современного поэта не выше "потолка" доступнаго аэроплану, а "г,лубина" исследований современного ученого зачастую инфернальна.

Я упомянул пустынников. Но и везде молитва, дар молитвы есть дивное проявление внутренней содержательности. В нашем доме, здесь, жила порвавшая с семьей из-за "старой веры" поморянка Соломонида Ивановна. Она любила быть одна в своем сыром темном чулане под лестницей... Молилась по уставам, по правилам, с лестовкой. Молилась по праздникам одна, ночи напролет. Как светло ее лицо, какие радостные струились слезы: "Весь ты, спасе мой, радость! Нет тебя, Господи, краше!.." Это не значит, что ежели внутри тебя поет птица райская, ты непременно должен особиться. Ты, скажем, арфа, а он скрипка, а у третьего виолончель, а тот вон труба сладкогласная: ежели бы вы сошлись, не составится ли чудный симфонический оркестр?! Таковы бывали обители.

(1949)

Творчески одаренный человек создает около себя и распространяет атмосферу увлекательную и живительную для других. "Подобное влечется к подобному? (Платон). У какого дела работает мысль человека, там и творчество. Всякая творческая деятельность человека рождает около себя жизнь. Особенно это относится к области искусства. Искусство тогда живет сильно, когда оно вовлекается в строительство жизни. Та или другая эпоха, строительствуя, имела свои идеалы. На Руси в XV веке стержнем "большого" искусства была церковность. Центром внимания "большого" искусства была только религиозная тематика. Со второй половины XVII века волны общей жизни уширили многостройную реку русских художеств... И церковное искусство как-то разрумянилось, раскудрявилось, подало руку бытовому народному искусству. Если портретист начала XVII века, пишучи царя Михаила, всячески тщился уподобить живое лицо иконописному лику, то в конце века наоборот: "белостью и румяностью", доведенными до лубочности, старались добиться ?живства". Старообрядцы только себя считают охранителями древней иконописи, забывая, каким яростным гонителем новшеств в живописи был как раз их антагонист Никон.

Продолжение следует.

ИСТОРИЯ

Очерки. Мемуары. Документы.

ОТ Ф

ДО ОКТЯБРЯ

Рубрику ведут Андрей Кочетов и Алексей Тимофеев.

Летопись в рассказах лидеров, участников и очевидцев революционных дней

Продолжение Начало в - 11/1989 ?? 2-4, 7/1990

В выпуск рубрики этого номера включен фрагмент из воспоминаний Гаральда Карловича Графа (1885 - !). в феврале 1917 года - капитана 2 ранга, командира эскадренного миноносца "Новик? Балтийского флота. Г. К. Граф - выходец из среды обрусевших немцев, участник цусимского сражения и морских баталий первой мировой войны, кавалер всех русских боевых орденов с мечами, а также высоко ценимого знака - серебряной медали за спасение людей во время известного землетрясения в Сицилии и Калабрии 1908 г. Изданные в эмиграции воспоминания "На "Новике". Балтийский флот в войну и революцию? (Мюнхен, 1922) еще недавно были доступны лишь посетителям спецхрана. Это и понятно, ведь отраженные в воспоминаниях убежденного монархиста события "великой и бескровной" Февральской революции слишком отличны от лишенных конкретных фактов и цифр описаний и выводов в советской исторической литературе. Пилась кровь, гибли без суда люди, по сути начинался тот самый массовый террор, впоследствии ударивший и по его явным и закулисным вдохновителям. О роли специальной агентуры в событиях на Балтфлоте, базировавшемся в непосредственной близости от цитадели революции - Петрограда, говорит и то, что события на других флотах в те дни не имели такого трагического размаха. Отголоски этого террора можно найти, скажем, в романе В. Пикуля "Моонзунд", но, увы, не в академическом издании, например, историка С. Хесина "Моряки в борьбе за Советскую власть" (М. "Наука", 1977), где бесстрастно сообщается: "В первых числах марта начались революционные выступления в главной базе Балтийского флота - Гельсингфорсе. Первыми выступили команды крупных кораблей, где были сосредоточены основные силы большевиков флота. На мачтах были подняты красные флаги, матросы вооружились и захватили в свои руки корабли, разоружив офицеров". Говорится лишь о гибели адмирала Неленииа. А ведь автор, так же как и другие авторы подобных "исторических исследований", не мог не знать мемуарной литературы Русского Зарубежья. Тем более, что события, описываемые Г. К. Графом, подтверждаются в свидетельствах других участников трагедии - И. Ренгартена (?Февральская революция в Балтийском флоте" - "Красный Архив", 1922), Я. Цывинского ("Пятьдесят лет в Императорском флоте" - Рига, 1929). О том же написано в недавно опубликованных журналом "Морской сборник" записках Г. Четверухина.

Таким образом, лишь сейчас мы имеем возможность объективно взглянуть на каждое отдельно взятое событие революции, уже невзирая на то, кто нам о нем повествует, даже если это, как Г. К. Граф - в эмиграции - начальник управления по делам Главы Российского Императорского Дома. Следы контр-адмирала пока теряются в конце 30-х годов в Германии...

Предлагаемый вниманию читателя "Слова" фрагмент предоставлен в распоряжение редакции писателем Н. А. Черкашиным, известным своими книгами и статьями о прошлом и настоящем отечественного флота. Полный текст воспоминаний Г. К. Графа увидит свет в Воениздате в следующем году.

Безусловную ценность для того, кто испытывает потребность осмыслить уроки прошлого и, осознавая необходимость преобразований, избежать скоропалительных увлечений очередными сверхрадикальными лозунгами, представляют и написанные в 1943 году воспоминания "На рубеже двух эпох" митрополита Вениамина (Иван Афанасьевич Федченков, 1880"1961), выходца из крестьянской семьи, выпускника Тамбовской семинарии и Санкт-Петербургской Духовной Академии, в дальнейшем - преподавателя в ряде учебных заведений, члена Поместного Собора Православной Российской Церкви, члена Украинского Церковного Собора, епископа армии и флота Врангеля, эмигранта с ноября 1920 г. В 1933 г. он становится архиепископом, а в 1939 г. митрополитом в США. В 1941 "1945 гг. митрополит Вениамин ведет активную патриотическую деятельность, проводит сбор средств для Красной армии. После войны он становится советским гражданином и возвращается на родину, управляет епархиями в Риге, Саратове, Ростове-на-Дону. С 1958 г. - в Псково-Печерском монастыре. Автор многих богословских трудов.

Рукопись митрополита Вениамина подготовлена к печати сотрудником ГБЛ А. К. Светоэарским и планируется к выпуску в издательстве "Современник" в 1991 г. Публикуется с благословения наместника Свято-Успенского Псково-Печер-ского монастыря архимандрита Павла.

В отличие от мучительных раздумий о тех днях видного священнослужителя, непоколебимой уверенностью дышат статьи 1917 года одного из лидеров партии большевиков И. В. Стапина, в марте приехавшего в Петроград из турухаиской ссылки. Эти статьи составили 3-й том начатого в начале 50-х годов собрания сочинений, прервавшегося на 13-м томе. Статьи И. В. Сталина 1917 года в большинстве своем были опубликованы в книге "На путях к Октябрю", которая вышла в 1925 г. в двух изданиях. В небольшой, но крайне энергичной и решительной работе "Окружили мя тельцы мнози тучны" (в выборе заголовка, несомненно, сказалось обучение будущего политического деятеля в духовном учебном заведении) - немало угроз, как известно, не оставшихся голословными, и пренебрежение интеллигентскими "неврастениками", не готовыми идти до конца и пожинать плоды столь темпераментно вызываемой ими бури... В следующем выпуске рубрики "От Февраля до Октября" воспоминания генерала П. Н. Краснова и Б. В. Савинкова.

МИТРОПОЛИТ ВЕНИАМИН

Люди ошибочно привыкли считать, что в царских домах живет счастье. Думаю: едва ли не самая тяжелая жизнь в чертогах! Особенно в предреволюционное время, когда дворцам отовсюду грозили беды, покушения, взрывы, бунты, вражда, ненависть. Нет, "тяжела шапка Мономаха". И как легко понять, что этим людям в такую трудную годину хотелось иметь в ком-нибудь опору, помощь, утешение. Мы, духовные - причин немало, и не в одних нас были они - не сумели дать этого требуемого утешения: не горели мы. А кто и горел, как о. Иоанн Кронштадтский, то не был в фаворе; потому что давно, уже второе столетие, с Петра Великого, духовенство там вообще было не в почете. Церковь вообще была сдвинута тем государем с ее места учительницы и утешительницы. Государство совсем не при большевиках стало безрелигиозным внутренне, а с того же Петра, секуляризация, отделение их, и юридическое, а тут еще более психологически жизненное, произошло босс двухсот лет тому назад. И хотя мри не были безбожниками, а иные оыли даже и весьма религиозными, v нязь с духовенством у них была надорвана. Например, нельзя было представить себе, чтобы царь или царица запросто, с любовью и сердечным почтением могли пригласить иже СПБ Митрополита к себе в гости, для задушевной беседы или иже и для государственного сове-ia. Никому и в голову не могло фийти такое дружественное отношение! А как бы были рады духовные. Или уж нас и в самом деле не стоило звать туда, как бесплодных".,. Нет, думаю, тут сказался двухвековой отрыв государственной власти от Церкви. Встречи были лишь официальные: на коронациях, на царских молебнах (и то не сами цари на них бывали в соборах), на погребении усопших, на святочных и пасхальных поздравлениях. Вот и все почти. Даже в прямых церковно-го-сударственных делах Церковь не могла сноситься с царем-правителем непосредственно, а было поставлено средостение - в виде "ока государева", светского министра царева, обер-прокурора Синода.

"Господство" государства над Церковью в психологии царских и высших кругов действительно было, к общему горю. А царь Павел даже провозгласил себя "г,лавою Церкви". Конечно, никто и никогда из верующих, начиная с митрополитов и кончая простым селяком, не только не признавал на деле, но даже и в уме не верил этому "г,лавенству", как веруют, например, католики в своего папу. А мы в селах даже никогда не слыхали об этой дикой вещи: если же бы и услышали, то нам она показалась бы нелепой и пустой: мирянин, без рясы, хоть бы и сам царь, да какой же он "г,лава" в Христовой Церкви"! Смешно!.. Пришла революция, ушли цари, а Церковь живет по-прежнему, - к недоумению об-ви нителей-католи ков.

Но в высших кругах действительно была утеряна связь с духовенством; там крепко жила идея, что государство выше всего, а в частности - и Церкви. А за придворными кругами шли аристократические по подражанию и ради выгод.

Вместо же влияния духовенства в придворную сферу проникало увлечение какими-нибудь светскими авантюристами, "спиритами", или имел силу обер-прокурор. А душа все же искала религиозной пищи и утеше ния. Приходилось читать, что до Распутина был при дворе какой-то проходимец француз ?Филипп? (ил1 ?Филипе", - все равно).

...Так начиналась "бескровная" революция... Сначала по улице шли мимо архиерейского дома еще редкие солдаты, рабочие и женщины. Потом толпа все сгущалась. Наконец, ви-' ' дим, идет губернатор в черной форменной шинели с красными отворо тами и подкладкой. Высокий, плот ный, прямой; уже с проседью в во

К

JQ LQ

О О

<

О о.

X

19-1 - пятница. Столкновение между Севастопольским Сов. Раб. ДЕП. И А. В. КОЛЧАКОМ. ПРОШЕНИЕ адм. А. В. Колчака об отставке. После переговоров Керенского с Колчаком, последний остался командующим флотом. - Постановление Бюро И. К. С. Р. и С. Д. об отозвании представителей Совета со съезда офицерских депутатов, ввиду антидемократического характера съезда. - Резолюция съезда офицеров армии и флота об энергичном продолжении войны во имя "свободного выхода России в Средиземное море", о недопустимости "вмешательства войсковых комитетов в оперативные, строевые И учебне дела, а безоответственных лиц и организаций в какие бы то ни было дела и об обеспечении начальникам власти".,

22?4 - понедельник. Отставка верховного главнокомандующего ген. Алексеева. Назначение на его место ген. Брусилова. 23?5 - вторник. Поездка в Кронштадт министров И. Г. Церетели и М. И. Скобелева. - Сов. Раб. Деп. постановил: потребовать от кронш-тадтцев "немедленного и беспрекословного исполнения всех предписаний Временного Правительства". Против этой резолюции голосовали большевики. 29-11 - понедельник. Призыв председателя Донского войскового круга Богаевского к борьбе с анархией в России. 30"12 - вторник. Решение комиссии по созыву Учредительного Собрания голосами всех против большевиков предоставить избирательное право в У. С. членам дома Романовых.

31 "13 - среда. Резолюция Ц. К. Р. С.-Д. Р. П.(б-ов) по поводу нот Англии и Франции от 11 и 13 мая, в которой говорится о необходимости Совету Р. и С. Д. взять власть в свои руки в целях скорейшего окончания империалистической войны, отменить все распоряжения, направленные против интернационалистических элементов в армии, принять самые решительные революционные меры для обуздания капиталистов, взять их предприятия под действительный рабочий контроль, ввести трудовую повинность и т. д. 1 "14 - четверг. Всеукраинский Крестьянский Съезд высказался за необходимость выработки Положения об автономии Украины и федеративно-демократического устройства России и немедленной украинизации земельных и городских самоуправлений. 3"16 - суббота. Открытие Всероссийского Съезда Советов Раб. и Солдат. Депутатов. Заявление большевиков и интернационалистов на съезде по вопросу о наступлении. - Нота Временного Правительства союзникам с приглашением создавать конференцию пред-

лосах в небольшой бороде. Впереди него было еще свободное пространство, но сзади и с боков была многотысячная сплошная масса взбунтовавшегося народа. Он шел точно жертва, не смотря ни на кого. А на него, - как сейчас помню, - заглядывали с боков солдаты и рабочие с недобрыми взглядами... Комитет находился в Городской Думе, квартала за два-три от собора и дворца.

Я предложил духовнику подняться на второй этаж, где жила часть соборного духовенства: старый, умный, образованный кафедральный протоиерей о. Соколов и другие. Что может статься и с духовенством теперь" Лучше уж встретить смерть всем вместе... И мы были свидетелями дальнейших событий. Толпа, вероятно, требовала от комитета убийства губернатора, но он не соглашался и предложил посадить его под арест на "г,ауптвахту". Это одноэтажное небольшое помещение было между собором и дворцом. Рядом с ней стояла и традиционная часовая будка, расписанная черными полосами. Толпа повела губернатора по той же улице обратно. Но кольцо ее уже зловеще замкнулось вокруг него. Сверху мы молча смотрели на все это. Толпа повернула направо за угол реального училища к гауптвахте. Губернатор скрылся из нашего наблюдения. Рассказывали, что масса не позволяла его арестовать, а требовала убить тут же. Напрасны были уговоры. Вышел на угол, - это уже на нашем поле зрения, - Червен-Водали, влез на какой-то столбик и начал говорить речь, очевидно против насилия. Но один солдат прикладом ружья разбил ему в кровь лицо, и того повели в комитет. На его место встал полковник Полковников, уже революционно избранный начальник, и тоже говорил. Но прикладом ружья и он был сбит на землю.

А мы, духовные".,. Я думал: вот теперь пойти и тоже сказать - не убивайте! Может быть, бесполезйо" А может быть и нет" Но если мне пришлось бы получить приклад, все же я исполнил бы свой нравственный долг... Увы, ни я, ни кто другой не сделали этого... И с той поры я всегда чувствовал, что мы, духовенство, оказались не на высоте своей... Несущественно было, к какой политической группировке относился человек. Спаситель похвалил и сама-рянина, милосердно перевязавшего израненного разбойниками иудея, врага по вере... Думаю: в этот момент мы, представители благостного Евангелия, экзамена не выдержали, ни старый протоиерей, ни молодые монахи... И потому должны были потом отстрадывать.

Толпа требовала смерти. Губернатор, говорили, спросил:

? Я что сделал вам дурного"

? А что ты нам сделал хорошего" - передразнила его женщина.

Рассказывали еще и о некоторых жестокостях над ним, но, кажется, это неверно. И тут "кто-то", будто бы желая даже прекратить эти мучения, выстрелил из револьвера губернатору в голову. Однако толпа, - как всегда бывает в революции, - не удовлетворилась этим... Кровь - заразная вещь. Его труп извлекли на главную улицу, около памятника прежде убитому губернатору Слепцову. Это мы опять видели. Шинель сняли с него и бросили на круглую верхушку небольшого деревца около дороги, красной подкладкой вверх... А б. губернатора толпа стала топтать ногами... Мы смотрели сверху и опять молчали... Наконец, - это было уже верно к полудню и позже, все опустело. Лишь на середине улицы лежало растерзанное тело. Никто не смел подойти к нему. Оставив соборный дом, я прошел мимо него в свою семинарию, удрученный всем виденным... Не пойди я на раннюю службу и исповедь, - ничего бы того не видел. В чем тут Промысел Божий".,.

Как я сказал, после Февральской революции я уехал в Москву. На вокзале нет извозчика. Пошел до Кремля пешком. Иду между соборами: пусто, безлюдно. Лишь встречается случайная монашенка и, лукаво-насмешливо смотря на меня в клобуке, язвительно спрашивает:

" Что"! Присягнули, товарищ, правительству-то новому?

Я ничего не ответил. А нужно сказать, я действительно никому после революции не присягал: как-то прошло мимо.

Среди знакомых я посетил Л. А. Тихомирова. Он был хмур. Между прочим, я спрашивал его:

? Как вы думаете, долго ли продержится эта бескровная революция? Некоторые (один, например, б. министр К. говорил: ну, две недели) думают, скоро все придет в порядок!

? Еще никогда в мире не было ни одной бескровной революции. А о двух неделях... Хм" - он саркастически улыбнулся, - дай Бог, если бы через десять лет кончилась она!..

С удалением царя и у меня получилось такое впечатление, будто бы из-под ног моих вынули пол и мне не на что больше опереться. Еще я ясно узрел, что дальше грозят ужасные последствия. И, наконец, я почувствовал, что теперь поражение нашей Армии неизбежно. И не стоит даже напрасно молиться о победе... Да и о ком, о чем молиться, если уже нет царя".,. Теперь все погибло...

А в Москве я услышал иной голос народа. Еще в пути из Твери, в вагоне второго класса, я ночью слышу, как надо мною на полке для вещей ворочается солдат с фронта, зевает и, по-видимому, рот крестя, шепчет:

? О-о! Господи, помилуй!

Проходя мимо храма Христа Спасителя, я увидел толпу народа. Статуя Александра III была уже разбита на части, которые валялись тут же. Впереди толпы - стол с председателем. Митинг. Я, в клобуке, вмешался в толпу солдат и рабочего люда. Слушаю. Взбирается какой-то студент в прекрасной шинели темно-зеленого сукна. Темой его речи была мысль, что революция совершилась, но ее нужно углублять и углублять. А опасностей много. Одной из них является возвращение с фронта солдат по домам. А там семьи, жены - и пропадет революция.

Слушаю я и думаю: не знаешь ты народа, если так говоришь. Да ведь это и неверно и обидно русскому мужику, чтобы он подчинялся своей бабе. Думаю: провалился оратор. И в самом деле в ответ на его речь раздалось два-три хлопка... Огорчились мужики...

Поднимается какой-то крестьянин без шапки. На голове копна темных волос, борода - лопата. Начинает раскланиваться на три стороны. Ему кричат: "Довольно, говори!?

? Нет, ты таперича погоди! - и снова кланяется.

? Ну, в чем дело"

Он медленно, с трудом ворочая слова, как камни, начинает говорить:

? Кто я такой"

? Да почем тебя знать!? Говори!

? Нет, а кто я такой"! - У людей теряется терпение.

? Ну, кто"! - говори, кто"

? Я второй кучер у купцов... (фамилию я позабыл).

? Ну, так что" Что ты кучер"К чему ведешь"

? Так как же? Гляди-ка-сь: вот я кучер, а таперича говорю! Вот оно что значит - свобода-то!

Народ понял и одобрил этого "оратора", впервые дерзнувшего заговорить, дружными хлопками.

А мне припоминается случай из истории французской революции 1789 года. В дом какой-то графини пришел знакомый маляр оклеивать комнату. Между делом завел разговор:

? А что, графиня, пожалуй, теперь из моего сынишки Пьера может и генерал выйти"

Графиня помолчала, а потом, со смешком рассказала знакомой подруге о такой наивности маляра.

? Напрасно ты смеешься, - ответила та. '?ш Вот из-за того, что из Пьера может выйти генерал, они доведут революцию до конца!

К концу речи кучера я спрашиваю соседа:

? А мне можно сказать"

? Отчего же нет" Теперь всем можно. Спросись у председателя.

Я подошел и получил разрешение. Взбираюсь на стул, в рясе, в клобуке, и начинаю приблизительно так:

? Углублять-то теперь уж будете несомненно. За это не приходится опасаться. Только вот и Бога не забывайте: без Бога ни до порога!

И так далее. Вспомнил и солдата ночного, крестившего рот с молитвой, и прошлую историю земли русской, и народный дух православный... Вижу, внимательно слушают.

А когда я кончил, мне раздались оглушительные аплодисменты и возгласы:

? Правильно, отец!.. Верно, товарищ.

Я ушел с митинга довольный: не погибнет вера в народе! Он революцию хочет делать, но и от веры не желает отрекаться... И стало мне легче.

Вспоминается мне еще два, по-видимому смешных, но на самом деле загадочных случая. Над обоими я тогда задумался, и сейчас они стоят передо мною неразгаданными.

Один из них касался вопроса о социализме и собственности, а другой - о сочетании революции и религии.

Сначала расскажу о втором случае: он был раньше.

Когда я проезжал Харьков и задержался там, то был очевидцем следующей сцены. На центральной городской площади, где помещались и кафедральный собор, и против него "присутственные места", а справа - университет, собралась огромная толпа народа, которая стояла к собору вдом, а к губернскому правлению лицом и смотрела вверх на крышу этого здания. Я обратился туда же. Вижу, что по железной крыше карабкается солдат в шинели. Куда он".,.

Потом взбирается осторожно на .самую вершину трехугольного карниза, лицом к собору. Смотрю: у него в руках дубина. Под карнизом же был вылеплен огромный двуглавый орел с коронами и четырехсаженными распростертыми крыльями. Это - символ собственно России, смотрящей на два,, континента - Европу и Азию, где ее владения. Но обычно его считали символом царя и его самодержавной власти. Разумеется, революционному сердцу данного горячего момента было непереносно видеть "остатки царизма". И решено их было уничтожить, насколько возможно. Кто же будет препятствовать".,. Теперь - свобода и угар. Но дело было опасное: вояке легко было слететь с трехэтажного здания и разбиться насмерть. Однако, дело серьезное, государственное, революция: есть за что рисковать и жизнью...

Приловчившись, солдатик встает во весь рост и на виду у всего честного народа, не спеша, снимает военную фуражку, истово кладет на себя три креста, покрывает голову, берет обеими руками дубину и двумя-тремя ловкими ударами сбивает и корону и головы орла. Внизу же над входными дверьми был плоский стеклянный навес: куски разбитого гипса упали на него и со звоном вдребезги разбили стекло... Были ли аплодисменты и ура, не помню... Как не быть"! Солдат с торжеством исполненной большой задачи сполз в слуховое окно крыши и дальше.

А я смотрел и думал: что же за загадка этот русский украинский человек? И царя свергает, и Богу молится... Не по-старому это... А у него как-то мирится. Видно, он революцию инстинктивно считает тоже хорошим и нужным делом... Или и здесь было лишь угарное озорство революционного момента, или простая традиция, что ответить, и казалось мне, как и в Москве на митинге у храма Христа Спасителя, русский народ как-то объединит и то, и другое... Отчаиваться нам, верующим, еще не нужно за него.

При этом же размышлении вспоминаются мне подобные же слова главы Церкви, митрополита Сергия, сказанные им много лет спустя американским корреспондентам, задавшим ему вопрос о пропаганде безбожия и атеизме народа:

" Мы еще не теряем надежды на возвращение нашего народа к отеческой вере.

И я, пиша эти записи, все еще жду, что будет с теми многими миллионами, которые за эти двадцать пять лет растеряли или разбили веру отцов" И как это будет" Воля Божия... Не я же управляю миром!

А другой разговор был в вагоне, после Харькова.

В поезде были украинцы. Народ они - "себе на уме?! Не сразу поймешь, что думают эти ?хохлюки". Молчаливая публика... Посасывают себе трубочки с тютюном, и все думают, думают... Около одной группы вертится юный солдат, хорошо одетый... Как помню, великоросс по языку. Едет с фронта или на фронт куда-то "по делам". Оказывается, военный фельдшер, стало быть, вроде уж как ученый. И вот он на моих глазах горячо и долго разъясняет дядькам-украинцам: что такое социализм. Как теперь все будет замечательно! Работать придется совсем мало, а всего будет вдоволь. А главное все и всем - даром: денег никаких не платить, да и вообще деньги и не нужны будут при социализме...

Слушают мужики и не спорят... Только что вот как-то загадочно молчат, будто бы глупые. Но оратор, довольный собой и своим умом, не замечает этого... И неожиданно один из слушателей, выколачивая пепел из трубки своей, сказал медленно (он говорил по-украински, конечно), смотря вниз на трубку:

? Да, оно... конечно, без денег-то лучше... Зачем тогда деньги".,.. Вот разве маленько на табачишко"!

В самом ли деле он думал, что уж табака, как вещи несерьезной и не необходимой, серьезное начальство давать не будет" Или он этой шутливой иронией выразил свое сомнение, что при социализме будет все даровое? Не знаю. Только, по-видимому, этот украинец хотел сказать, что даже при коммунизме должна остаться какая-то сторона жизни, пусть и второстепенная, на индивидуальную свободу. А где граница этого" В табачишке ли только"

Не поверили лишь они одному, что мало придется работать. Это вековечному труженику и непонятно, и даже неприятно...

LQ О О

< X

О о_

X ставителей союзных держав для пересмотра соглашений, касающихся конечных задач войны. - Временное Правительство высказалось против издания акта об автономии Украины до Учредительного Собрания. Совещание членов Гос. Думы высказалось за "немедленное наступление". - Письмо Родзянко членам Гос. Думы с предложением не покидать Петрограда в связи с политическими событиями. 4"17 - воскресенье. Выступление Н. Ленина на Съезде Советов. Предложение А. В. Луначарского упразднить Думу и Гос. Совет. Предложение Всероссийского Съезда Советов о немедленном очищении дачи Дурново. - Захват анархистами редакции и типографии буржуазной газеты "Русская Воля". - Приезд в Петроград кронштадтцев, выехавших с агитационными целями во все города России. 6"19 - вторник. Речь Каменева на Всероссийском Съезде Советов об отношении к Временному Правительству. - Арест офицеров в Севастополе. Делегатское собрание судовых команд постановило отстранить от должностей адмирала Колчака и начальника штаба Н. Смирнова и обезоружить всех офицеров. Телеграфное требование Временного Правительства о немедленном подчинении Черноморского флота законной власти. Вызов Колчака и Смирнова в Петроград. 8"21 - четверг. На Съезде Советов большинством 543 против 126 при 52 воздержавшихся принята резолюция меньшевиков об отношении к Врем. Правительству.

11"24 - воскресенье. Заседание И. К. П. С. Р. и С. Д. Президиума Веер. Съезда Сов. и Бюро фракций, участвующих на Съезде Советов, по вопросу о демонстрации 10 июня. Доклад Ф. Дана, ответ Л. Каменева, речь И. Церетели, признающего демонстрацию 10 июня "заговором для низвержения Правительства и захвата власти большевиками". Уход большевиков в знак протеста. - Украинский Войсковой съезд принял изданный Центральной Радой "Универсальный акт об устроении Украины". 13"26 - вторник. Постановление Bp. Пр. об отмене военно-полевых судов. - Призыв суворинской "Маленькой Газеты" к свержению Временного Правительства и замене князя Львова адмиралом Колчаком. - Постановление собрания представителей судовых команд 21 военного корабля в Гельсингфорсе против отправки русских войск во Францию.

14"27 - среда. Постановление Временного Правительства сроком созыва Учредит. Собрания назначить 30 сентября, а выборы 17 сентября. - Обращение П. К. Р. С.-Д. Р. П. (б-ов) к революционным солдатам и рабочим по поводу организующейся контрреволюции с при-

ГАРАЛЬД ГРАФ

...Ге.тынкгфорсский рейд спит под покровом тяжелого льда. Сверху глядит ясное звездное небо. Блестит снег. На белом фоне неясно вырисовываются темные контуры линейные кораблей и крейсеров. Тут сосредоточены главные силы, главный оплот России на Балтийском море. Мористее других кораблей выделяется бригада дредноутов, здесь же виднеются "Андрей Первозванный", "Император Павел I", "Слава", "Громовой", "Россия", "Диана". Спокойные дымки, поднимающиеся лентой к нему, говорят о том. что на них кипит неугомонная жизнь. Кругом - тихо. Ничто не указывает, что близится трагедия...

Вдруг, как будто по какому-то сигналу, здесь и там, на всех кораблях замелькали ровные, безжизненные огни - красных клотиковых фонарей. Проектируясь на темноту ночи, они производили жуткое впечатление и вызывали предчувствие чего-то недоброго.

Это были буревестники революции, злодеяний и позора.

Сухой треск беспорядочных винтовочных выстрелов, прорвавшийся сквозь тишину ночи, служил разъяснением самовольных красных огней. Начинался бунт, полилась кровь офицеров...

Более остро, чем где-либо, он прошел на 2-ой Бригаде Линейных кораблей.

Вот что происходило на "Андрее Первозванном", по рассказу его командира, капитана 1-го ранга Г. О. Гадд. Вместе со своими офицерами он пережил эту ночь при самых ужасных обстоятельствах.

"1 марта утром корабль посетил Командующий флотом адмирал Не-пенин и объявил перед фронтом команды об отречении Государя Императора и переходе власти в руки Временною правительства. Через два дня был получен Акт Государя Императора и объявлен команде.

Все эти известия она приняла спокойно.

3-го марта вернулся из Петрограда начальник нашей бригады, контрадмирал А. К. Небольсин и в тот же вечер решил пойти на "Кречет", в Штаб флота.

Около 8 часов вечера этого дня, когда меня позвал к себе Адмирал, вдруг пришел старший офицер и доложил, что в команде заметно сильное волнение. Я сейчас же приказал играть сбор, а сам поспешил сообщить о происшедшем Адмиралу, но тот на это ответил: "Справляйтесь сами, а я пойду в Штаб", и ушел.

Тогда я направился к командным помещениям. По дороге мне кто-то сказал, что убит вахтенный начальник, а далее сообщили, что убит Адмирал. Потом я встретил нескольких кондукторов, бежавших мне навстречу и кричавших, что "команда разобрала винтовки и стреляет".,

Видя, что времени терять нельзя, я вбежал в кают-компанию и приказал офицерам взять револьверы и держаться всем вместе, около меня.

Действительно, скоро началась стрельба и я с офицерами, уже под выстрелами, прошел в кормовое помещение. По дороге я снял часового от денежного сундука, чтобы его не могли случайно убить, а одному из офицеров приказал по телефону передать о происходящем в Штаб флота.

Команда, увидя, что офицеры вооружены револьверами, не решалась наступать по коридорам и начала стрелять через иллюминаторы в верхней палубе, что было удобно, так как наши помещения были освещены.

Тогда с одним из офицеров я бросился в каюту Адмирала, чтобы выключить лампочки. Но в тот же момент, через палубный иллюминатор, была открыта сильная стрельба. Пули так и свистали над нашими головами, и сыпался целый град осколков. Почти сейчас же нам пришлось выскочить обратно, и мы успели потушить только часть огней.

Тем временем, офицеры разделились на две группы и каждая охраняла свой выход в коридор, решившись если не отбиться, то во всяком случае, дорого продать свою жизнь.

Пули пронизывали тонкие железные переборки, каждый момент угрожая попасть в кого-нибудь из нас. Вместе с их жужжанием и звоном падающих осколков стекол, мы слышали дикие крики, ругань и угрозы толпы убийц.

Помещение, которое мы заняли, соединяло два коридора, ведущих к адмиральскому салону, и само не имело палубных иллюминаторов. Но зато оно имело выходной трап на верхнюю палубу, люк которого на зимнее время был обнесен тонкой деревянной надстройкой. Пули, легко проникая через ее стенки, достигали нас. так что скоро был тяжело ранен в грудь и живот мичман Т. Т. Воробьев и убит один из весто вых.

Через несколько времени, так как осада все продолжалась, я предложил офицерам выйти наверх к команде и попробовать ее образумить.

Мы пошли... Я шел впереди. Едва только я успел ступить на палубу, как несколько пуль сразу же просвистело над моей головой, и я убедился, что пока выходить нельзя и придется продолжать выдерживать осаду внизу.

Уже три четверти часа продолжалась эта отвратительная стрельба по офицерам, как вдруг мы услышали крик у люка: "Мичмана Р. наверх". Этот мичман всегда был любимцем команды, и потому я посоветовал ему выйти наверх, так как очевидно ему никакой опасности не угрожало, а наоборот, его хотели спасти. Вместе с тем он мог помочь и нам, уговаривая команду успокоиться

Но стрельба и после этого продолжалась все время, и не видя ее конца, я опять решил выйти к команде, но на этот раз один.

Поднявшись по трапу и открыв дверь деревянной надстройки, я увидел против себя одного из молодых матросов корабля с винтовкой, направленной на меня, а шагах в двадцати стояла толпа человек в сто и угрюмо молчала. Небольшие группы бегали с винтовками по палубе, стреляли и что-то кричали. Кругом было почти темно, так что лиц нельзя было разобрать.

Я быстро направился к толпе, от которой отделилось двое матросов. Идя мне навстречу, они кричали: "Идите скорее к нам, командир".,

Вбежав в толпу, я вскочил на возвышение и, пользуясь общим замешательством, обратился к ней с речью: "Матросы, я ваш командир, всегда желал вам добра и теперь пришел, чтобы помочь разобраться в том, что творится, и оберечь вас от неверных шагов. Я перед вами один, и вам ничего не стоит меня убить, но выслушайте меня и скажите: - чего вы хотите, почему напали на своих офицеров" Что они вам сделали дурного"

Вдруг я заметил, что рядом со мной оказался какой-то рабочий, очевидно агитатор, который перебил меня и стал кричать: "Кровопийцы, вы нашу кровь пили, мы вам покажем..." Чтобы не дать повлиять его выкрикам на толпу, я в ответ крикнул, - пусть он объяснит, кто и чью кровь пил. Тогда вдруг из толпы раздался голос: "Нам рыбу давали к обеду", а другой добавил: "Нас к вам не допускали офицеры".,

Я сейчас же ответил: "Неправда, я ежемесячно опрашивал претензии, всегда говорил, что каждый, кто хочет говорить лично со мной, может заявить об этом, и ему будет назначено время. Правду я говорю или нет"?

И я облегченно вздохнул, когда в

ответ на это послышались голоса: "Правда, правда, они врут, против вас мы ничего не имеем".,

В этот самый момент раздались душу раздирающие крики, и я увидел, как на палубу были вытащены два кондуктора с окровавленными головами - их тут же расстреляли, а потом убийцы подошли к толпе и начали кричать: "Чего вы его слушаете, бросайте за борт, нечего там жалеть..." С кормы же раздались крики: "Офицеры убили часового у сундука".,

Воспользовавшись этой явной ложью, я громко сказал: "Ложь, не верьте им, я сам его снял, оберегая от их же пуль".,

Тем временем толпа, окружавшая меня, быстро возрастала, и я видел, что на мою сторону переходит большая часть команды, и потому уж более уверенно продолжал говорить, доказывая, что во время войны всякие беспорядки и бунты для России губительны и крайне выгодны неприятелю, что последний на них очень рассчитывает и т. д.

Вдруг к нашей толпе стали подходить несколько каких-то матросов, крича: "Разойдись, мы его возьмем на штыки". Толпа кругом меня как-то замерла, я же судорожно схватился за рукоятку револьвера. Видя все ближе подходящих убийц, я думал: мой револьвер имеет всего девять пуль, восемь выпущу в этих мерзавцев, а девятой покончу с собой.

Но в этот момент произошло то, чего я никак не мог ожидать. От толпы, окружавшей меня, отделилось человек пятьдесят и пошли навстречу убийцам: "Не дадим нашего командира в обиду". Тогда и остальная толпа тоже стала кричать и требовать, чтобы меня не тронули. Убийцы отступили...

Избежав таким образом смерти, я, совершенно усталый и охрипший, снова обратился к команде, прося спасти и других офицеров. Однако мой голос уже отказывался повиноваться, и я невольно должен был замолчать. Этим, конечно, могли бы воспользоваться находившиеся поблизости агитаторы и опять начать возбуждать против меня толпу. Чтобы выйти из этого опасного положения, стоявший рядом со мной мичман Б. которого команда вызвала наверх, так же как и мичмана Р. громко крикнул: "А, ну-ка, на "ура" нашего командира", и меня подхватили и начали качать.

Это была победа, и я был окончательно спасен. Но остальные офицеры продолжали быть в большой опасности, и слыша продолжающуюся по ним стрельбу, я решил опять заговорить о них.

Так как дело происходило на открытом воздухе, а я был без пальто, то, наконец, совсем продрог. Это заметили окружающие матросы, и один из них предложил мне свою шинель. Но я отклонил предложение, и тогда было решено перейти в ближайший каземат. Там я снова обратился к команде, требуя спасти офицеров. Я предложил ей дать мне слово, что ничья рука больше не подымется на них; я же приду к ним и попрошу отдать револьверы, после, чего они будут арестованы в адмиральском салоне, и их будет охранять караул.

Мне на это ответили "нет". "Вы будете убиты, не дойдя до них".,

Тогда мне пришла мысль вызвать офицеров к себе в каземат. И хотя это было сопряжено с риском, но, оставаясь по-прежнему в корме, они все неизбежно были бы перестреляны.

Команда на это предложение согласилась, но с условием, что по телефону будет говорить матрос, а не я. Мне, конечно, только оставалось выразить свое согласие, но чтобы офицеры, не зная, жив ли я, не подумали, что их хотят заманить в ловушку, стоя у телефона, я стал громко диктовать то, что следует передавать. Таким образом, мой голос был слышен офицерам, и они поняли, что этот вызов действительно исходит от меня.

Позже выяснилось, что когда шайка убийц увидела, что большинство команды на моей стороне, она срочно собрала импровизированный суд, который без долгих рассуждений приговорил всех офицеров, кроме меня и двух мичманов, к расстрелу. Этим они, очевидно, хотели в глазах остальной команды оформить убийства и в дальнейшем гарантировать себя от возможных репрессий.

Во время переговоров по телефону с офицерами в каземат вошел матрос с "Павла I" и наглым тоном спросил, - что, покончили с офицерами, всех перебили" Медлить нельзя. Но ему ответили очень грубо," мы сами знаем, что нам делать, - и негодяй, со сконфуженной рожей быстро исчез из каземата.

Скоро всем офицерам благополучно удалось пробраться ко мне в каземат, и по их бледным лицам можно было прочесть, сколько ужасных моментов им пришлось пережить за этот короткий промежуток времени.

Сюда же был приведен тяжело раненный мичман Т. Т. Воробьев. Его посадили на стул, и он на все обращенные к нему вопросы только бессмысленно смеялся. Несчастный мальчик за эти два часа совершенно потерял рассудок. Я попросил младшего врача отвести его в лазарет. Двое матросов вызвались довести и, взяв его под руки, вместе с доктором ушли. Как оказалось после, они по дороге убили его на глазах у этого врача.

Еще раз потребовав от команды обещания, что никто не тронет безоружных офицеров, я и все остальные отдали свои револьверы. После этого мы все прошли в адмиральское помещение, у которого был поставлен часовой с инструкцией от команды: "Никого, кроме командира, не выпускать".,

Хорошо еще, что пока команда была трезва и с ней можно было разго-

_0

LQ

О

О

<

X

о

X

зывом быть готовыми к активному выступлению против нее. Никакие разрозненные выступления отдельных частей солдат и рабочих без призыва П. К. Ц. К. Р. С.-Д. Р. П. |б-ов) и его Военн. Орган, признаются недопустимыми. 16"29 - пятница. Приказ Керенского по армии и флоту о наступлении. Обращение Временного Правительства к украинскому народу с призывом объединиться и не вносить разногласия в общее управление страной. - Постановление общеказачьего съезда предложить Временному Правительству свою помощь в борьбе с анархией, считая необходимым применение вооруженной силы.

17"30 - суббота. Всероссийский Съезд Советов по докладу министра Церетели постановил послать в Финляндию особую делегацию для переговоров с с.-д. фракциями сейма по вопросу о займе. - Фракция с.-д. большевиков внесла на съезде резолюцию, в которой настаивает на принципиальном признании права Финляндии на независимость и на немедленном проведении в жизнь тех предварительных мер, которые вытекают из этого права (созыв и роспуск сейма исключительно самим сеймом, назначение самим народом членов финского правительства и т. д.). 18"1 - воскресенье. Наступление русской армии. - Телеграмма военного министра А. Ф. Керенского Временному Правит, о "великом торжестве русской революции - переходе армии в наступление", с предложением присвоить полкам, начавшим наступление, наименование "полков 18-го июня". - Мирная политическая демонстрация у могил жертв революции на Марсовом поле, прошедшая под большевистскими лозунгами. - Освобождение анархистами заключенных в Петроградской тюрьме. 22?5 - четверг. Постановление Bp. Правит, о временном устройстве административного управления и местного самоуправления в Лиф-ляндской и Курляндской губерн. и о введении в действие аналогичного постановления Bp. Пр. от 30 марта 1917 г. относительно Эстлянд-ской губернии. - Утверждение Съездом Советов Центрального Исполнительного Комитета в составе 164 меньшевиков, 99 эсеров, 35 большевиков, 8 объединенцев, 3 эн-эсов и 1 еврейской С. Р. П. 25?8 - воскресенье. Наступление русской армии в Галиции. Победа армии ген. Корнилова. Прорыв неприятельского фронта. - Начало выборов в Московскую городскую думу; в выборах принимали участие 646.551 избирателей; к.-д. получили 34 места, н.-с. - 3 места, эсеры - 116 мест, соц. блок, меньш. Бунд, - 24 места, с.-д. (б-ки) 23 места. - Ц. К. кадетской партии признал недопустимым участие ка-

варивать. Но я очень боялся, что ее научат разгромить погреб с вином, а тогда нас ничто уже не спасло бы. Поэтому я убедил команду поставить часовых у винных погребов.

Время шло, но на корабле все еще не было спокойно и банда убийц продолжала свое дело. Мы слышали выстрелы и предсмертные крики новых жертв. Это продолжалась охота на кондукторов и унтер-офицеров, которые попрятались- по кораблю. Ужасно было то, что я решительно ничего не мог предпринять в их защиту.

Нас больше уже не трогали, и я сидел или у себя в каюте, из которой была видна дверь в коридор, или был у офицеров. Вдруг я услышал шум в коридоре и увидел нескольких человек команды, бегущих ко мне. Я пошел им навстречу и спросил, что надо. Они страшно испуганными голосами ответили, что на нас идет батальон из крепости: "Помогите, мы не знаем, что делать". Я приказал ни одного постороннего человека не пускать на корабль. Мне ответили "так точно", и стали униженно просить командовать ими. Тогда я вышел наверх, приказал сбросить сходню, и команда встала у заряженных 120 мм орудий и пулеметов.

Мы прожектором осветили толпу, идущую по льду мимо корабля, но. очевидно, она преследовала какую-то другую цель, потому что прошла, не обратив никакого внимания на нас и скрылась по направлению юрода. Как позже выяснилось, она шла убивать всех встречных офицеров и даже вытаскивала их из квартир. /

После того, как команда, столь храбрая на убийство горсточки беззащитных людей и струсившая при первом же признаке опасности настолько, что у тех, кого только что хотела убить, готова была просить самым униженным образом о помощи, успокоилась, я опять спустился к себе в каюту.

Находясь на верхней палубе, я видел, что на всех кораблях флота горели зловещие красные огни, а на соседнем "Павле I" то и дело вспыхивали ружейные выстрелы.

Весь остаток ночи я и офицеры не спали и все ждали, что опять что-нибудь произойдет, так как продолжали не доверять команде. Но, наконец, около 6 часов утра начало светать и сразу стало легче на душе, да и выстрелы на корабле окончательно затихли и все как-будто успокоилось. Тогда я пошел к себе в каюту, думая немного отдохнуть. Осмотревшись в ней, я увидел, что все стены, письменный стол и кровать изрешечены пулями, а пол усеян осколками разбитых стекол иллюминаторов и кусочками дерева.

Печальный вид каюты командира линейного корабля во время войны и после боя, но не с противником, а со своей же командой!..

Все вечера до поздней ночи мы с офицерами просиживали в кают-компании. Они не хотели расходиться по своим каютам, будучи уверены, что в этом случае в ту же ночь они по одиночке будут перебиты.

Как результат пережитого было то, что два офицера совершенно потеряли рассудок и их пришлось отправить в госпиталь. Среди кондукторов трое сошло с ума. Из них одного вынули из петли, когда он уже висел на ремне в своей каюте. Другой же, одевшись в парадную форму, вышел из каюты и стал кричать, что он сейчас пойдет к командиру и расскажет, кто кого убивал. Это очень не понравилось убийцам, и они тут же его расстреляли.

В последующие дни в команде все продолжалась агитация против меня. Указывалось на случай с Роди-чевым, как на то, что я обманул команду. Потом был пущен слух, что офицеры, желая отомстить команде, решили взорвать корабль и всех матросов утопить. Все это действовало на нее, и хотя до открытого мятежа не доходило, но все время чувствовалось приподнятое настроение и приходилось быть начеку. То и дело приходилось разъяснять всякие глупейшие недоразумения, успокаивать и убеждать относиться более критически ко всему происходящему. Пока это удавалось, но не было никакой гарантии, что вдруг опять не возникнут эксцессы.

В скором времени на место убитого начальника бригады был назначен я. Таким образом, мне пришлось возиться уже с тремя кораблями, на которых царил полный развал, недаром наша бригада после переворота была прозвана "каторжной".,

Через несколько времени опять стало заметно сильное брожение среди команд и пришлось опасаться повторения мартовских событий. Причиной этому послужила усиленная агитация за снятие с офицеров и кондукторов погон, а с унтер-офицеров нашивок, как ярких отличий "старого режима".,

Когда Командующему Флотом было донесено об этом, он объявил, что немедленно снесется с правительством по вопросу об изменении формы всего личного состава флота. При этом форма будет без погон.

Однажды, когда я приехал на корабль, меня встретили унтер-офицеры без нашивок и старший офицер доложил, что команда волнуется и требует, чтобы офицеры и кондукторы немедленно сняли погоны.

Я сейчас же вызвал к себе судовые комитеты со всех кораблей бригады и объяснил им, в каком положении находится дело об изменении формы, что необходимо подождать некоторое время, пока она будет выработана, и ею обзаведутся офицеры. Комитеты со мной согласились и обещали успокоить команды.

Во время этих переговоров мне дважды докладывали, что поведение команды на "Андрее" становится все более и более угрожающим.

Когда после окончания совещания я вышел в коридор, то увидел взволнованного старшего офицера и нескольких других, которые смотрели вопросительно на меня, как бы ожидая моего выступления в их защиту.

Тогда я решил положить конец агитации и оградить офицеров от новой опасности. Выйдя на палубу, я громко приказал поднять сигнал: "Ввиду предстоящего изменения формы, предлагаю офицерам и кондукторам бригады снять погоны, а унтер-офицерам нашивки".,

Когда же все корабли ответили на сигнал, я снял и свои погоны. За мной наблюдали. Но, кажется, ни один мускул не дрогнул на моем лице, хотя меня и душили слезы...

Но этого с меня было совершенно достаточно. Очевидно, что такого рода издевательствам не предвиделось конца. Поэтому я решил при первом удобном случае уйти с бригады и вообще покинуть службу на флоте, так как становилось ясным, что больше рассчитывать не на что и что он, с каждым днем, все ближе и ближе - к полному разложению".,..

...На миноносце "Уссуриец" был убит его командир, капитан 2-го ранга М. М. Поливанов и механик, старший лейтенант А. Н. Плешков.

Командир "Гайдамака", услышав выстрелы, послал туда своего мичмана Биттенбиндера узнать, что случилось. Но только что мичман вошел на палубу, как в него, почти в упор, было пущено несколько пуль из нагана. Три из них попали ему в живот. Он сейчас же упал, но у него все же еще хватило сил проползти от сходни до носа "Уссурийца". Оттуда его взяла команда соседнего "Всадника" и перенесла на его миноносец.

Промучившись несколько часов, он умер. На похороны его пошла вся команда "Гайдамака", которая его страшно жалела. Но вместе с тем, матросы считали, что он - неизбежная жертва революции, и этим оправдывали его убийство командой "Уссурийца".,

На второй или третий день после переворота были убиты командир Свеаборгского Порта, генерал-лейтенант В, Н. Протопопов и молодой корабельный инженер Л. Г. Кириллов. Первый был очень гуманный человек и его все любили, а второй только что начал свою службу и даже не успел себя ничем проявить. Таким образом, нельзя и предположить, чтобы причиной убийства могло послужить их отношение к подчиненным. Тем более, что они были убиты из-за угла какими-то неизвестными лицами, которые безнаказанно скрылись.

Но далеко не везде убийцам удавалось их гнусное дело. Когда, например, подойдя к дредноутам, они потребовали выдачи офицеров, им в ответ были вызваны караулы. Это заставило их разбежаться.

С крейсера "Россия" этим же мерзавцам для того, чтобы разойтись,

оыло дано только несколько минут, иначе угрожали открыть огонь.

Так прошел переворот на Флоте, на берегу же убийства офицеров происходили в обстановке еще более ужасной. Их убивали при встрече на улице, или врываясь в их квартиры и места службы, бесчеловечно издеваясь над ними в последние минуты. Но и этим не довольствовалась толпа зверей-убийц: она уродовала и трупы и не подпускала к ним несчастных близких, свидетелей этих ужасов.

Передают, что труп одного из офицеров эти изверги .поставили стоя в угол покойницкой и, с кривляния-ми подскакивая к нему, говорили: "Ишь-ты, стоит!.. Ну, постой, постой... и мы пред тобой когда-то стояли навытяжку!".,..

Даже похоронить мучеников нельзя было так, как они того заслуживали своей кончиной: боялись издевательств во время погребения, и ни революционные организации, ни революционный командующий флотом не брались оградить от этого. Они были тайком ночью отвезены на кладбище и наскоро зарыты. Первое время над их могилами нельзя было сделать и надписей на крестах, так как по кладбищам бродили какие-то мерзавцы, которые делали на крестах различные гнусные надписи.

Последующие дни прошли спокойно, и убийства офицеров в Гельсингфорсе почти прекратились, а если и были, то только отдельные случаи. Но что сделано - того не вернешь, и "бескровный" переворот в Гельсингфорсе стоил жизни тридцати восьми только морским офицерам, не считая сухопутных. Большинство из них погибло от руки таинственных убийц в формах матросов и солдат, но были павшие и от рук своей собственной команды...

Разбираясь в этих убийствах, в связи с существовавшими взаимоотношениями на флоте между офицерами и командами, нельзя не придти к убеждению, что то, что произошло, было не случайным явлением, а кем-то организованным, преднамеренным убийством. Но с какой целью?

Мы тогда терялись в догадках, стараясь найти причину убийства наших несчастных офицеров. Некоторые приписывали это германским агентам с целью расстроить боеспособность флота, другие - какой-то таинственной организации, тем более, что в городе появился список офицеров, намеченных к убийству, причем в него были помещены все командиры, старшие офицеры и старшие специалисты. Если бы убийства действительно были бы по нему выполнены, то флот оказался бы совершенно без руководителей. Но так или иначе, для всех было ясно, что все эти эксцессы были вызваны искусственно, под влиянием агитации, совершены просто подосланными убийцами, а не были вспышкой негодования за отношение начальства к подчиненным.

Только значительно позже, совершенно случайно, один из видных большевистских деятелей, присяжный поверенный, еврей Шпицберг, в разговоре с несколькими морскими офицерами пролил сьет на эту драму.

Он совершенно откровенно заявил, что убийства были организованы большевиками во имя революции. Они принуждены были прибегнуть к этому, так сак не оправдались их расчеть1 не то, что из-за тяжелых усл.' <мй жизни, режима и поведения офицеров, переворот автоматически вызовет резню офицеров. Шпицберг говорил: "Прошло два, три дня с начала переворота, а Балтийский флот, умно руководимый своим Командующим адмиралом Непениным, продолжал быть спокойным. Тогда пришлось для углубления революции, пока не поздно, отделить матросов от офицеров и вырыть между ними непроходимую пропасть ненависти и недоверия. Для этого-то и был убит адмирал Непенин и другие офицеры. Образовывалась пропасть, не было больше умного руководителя, офицеры уже смотрели на матросов, как на убийц, а матросы боялись мести офицеров в случае реакции".,..

Шпицберг прав. Мы не забудем этих дней, этих убийств. Но ответственность за них мы возложим не на одураченных матросов, а на устроителей и вождей революции.

Эти убийства были ужасны, но еще ужаснее то, что они никем не были осуждены. Разве общество особенно требовало их расследования, разве оно их резко порицало".,. Впрочем, о чем же и толковать, раз сам военно-морской министр нового правительства Гучков санкционировал награждение Георгиевским Крестом унтер-офицера запасного батальона Волынского полка Кирпич-никова за то, что тот убил своего батальонного командира...

В свое время господа Керенские, Гучковы, Львовы, Милюковы и т. д. объявили амнистию всем таким убийцам и этим не только покрыли убийства во имя революции, но и узаконили их после переворота. Этим они взяли на себя кровь, пролитую наемными убийцами, которые были посланы "вырыть пропасть", этим они заслужили вечное проклятье и от близких этих жертв и от всей России!..

ш О О

<

О о.

X

детов в особой комиссии, посылаемой Bp. Прав, в Киев для переговоров с Украинской Радой. Многолюдная манифестация украинцев в Петрограде с лозунгами: "Слава Центральной Раде", "Нехай живе автономна федеративна Украина" и т. п. Представители украинских организаций вручили товарищу председателя С. Р. и С. Д. А. Р. Гоцу постановление, в котором были выражены требования об объявлении украинского военного комитета как государственного учреждения и о выделении в Петроградском военном округе украинцев в отдельной части.

26"9 - понедельник. Воззвание министра труда М. И. Скобелева к рабочим России, в котором он объявляет об открытии действий главного экономического комитета и указывает на недопустимость захвата фабрик и заводов рабочими, насилия над служащими и директорами, вмешательства в техническое управление предприятиями.

27"10 - вторник. Врем. Ком. Гос. Думы постановил обратиться к Временному Правительству с указанием на необходимость решительными мерами прекратить нарастающую сельскохозяйственную разруху, выражающуюся в том, что "крестьяне в ложном убеждении своих прав на частновладельческие и казенные земли, внушенном преступными элементами, предъявляют непомерные требования об увеличении арендных и посевных площадей, сопровождаемые зачастую самовольными захватами, запрещают рубку и вывоз леса, останавливают деятельность сельскохозяйственных заводов, снимают рабочих и т. д.".,

28"11 - среда. Финляндский сейм во втором чтении принял законопроект о верховных правах Сейма. В новом законе совершенно не упоминается о суверенных правах России.

Печатается с сокращениями по книге 8. Максакова и Н. Нелидова ?Хроника революции", выпуск 1, 1917 год. Госиздат, М.-Пг. 1923.

И. В. СТАЛИН

на

мм тгаы

Большевики дали клич - быть готовым! Вызван он обострением положения и мобилизацией сил контрреволюции, которая хочет напасть на революцию, которая пытается обезглавить революцию, сдав столицу Вильгельму, которая намерена обескровить столицу, выводя из нее революционную армию.

Но революционный клич, данный нашей партией, понят не всеми одинаково.

Рабочие поняли его "по-своему" и стали вооружаться. Они, рабочие, много прозорливее очень многих "умных" и "просвещенных" интеллигентов.

Солдаты от рабочих не отстали. Вчера еще на собрании полковых и ротных Комитетов столичного гарнизона громадным большинством постановили они грудью отстаивать революцию и ее вождя, Петроградский Совет, по первому зову которого обязуются они стать псд ружье.

Так обстоит дело с рабочими и солдатами.

Не то с другими слоями.

Буржуазия знает, где раки зимуют. Она взяла да "без лишних слов" выставила пушки у Зимнего дворца.

иоо у нее есть свои "прапорщики" и ?юнкера", которых, надеемся, история не забудет.

Агенты буржуазии из "Дня" и "Воли Народа" открыли против нашей партии поход, "смешивая" большевиков с черными, усиленно допрашивая их о "сроке восстания".,

Их подголоски, денщики Керенского, Бинасики и Даны, разразились воззванием, подписанным "ЦИК", призывая не выступать, допрашивая, подобно "Дню" и "Воле Народа", о "сроке восстания", приглашая рабочих и солдат пасть ниц перед Киш-киным и Коноваловым.

А перепуганным неврастеникам из '"Новой Жизни" невмоготу стало, ибо они "не могут больше молчать" и умоляют нас сказать наконец: когда же выступят большевики.

Словом, если не считать рабочих и солдат, то поистине: "окружили мя тельцы мнози тучны", клевеща и донося, угрожая и умоляя, вопрошая и допрашивая.

Наш ответ.

О буржуазии и ее "аппарате": с ними у нас разговор будет особый.

Об агентах и наймитах буржуазии: мы их посылаем к контрразведке, - там они могут "осведомиться", в свою очередь "осведомляя", кого следует, о "д,не" и ?часе? "выступления", маршрут которого составлен уже провокаторами из "Дня".,

О Бинасиках, Данах и прочих денщиках Керенского из Центрального исполнительного комитета: "г,ероям", ставшим на сторону правительства Кишкина - Керенского против рабочих, солдат и крестьян, - мы отчета не даем. Но мы постараемся, чтобы они, эти герои штрейкбрехерства, ответили перед съездом Советов, который вчера еще пытались они сорвать, но который сегодня вынуждены они созвать, отступая перед напором Советов.

Что касается неврастеников из "Новой Жизни", то мы плохо разбираемся, чего, собственно, хотят они от нас.

Если они хотят узнать о "д,не" восстания для того, чтобы заранее мобилизовать силы перепуганных интеллигентов, для своевременного... бегства, скажем, в Финляндию, - то мы можем их только... похвалить, ибо мы "вообще" за мобилизацию сил.

Если они спрашивают о "д,не" восстания для того, чтобы успокоить свои "стальные" нервы, то уверяем их, что если бы даже был назначен "д,ень" восстания и если бы большевики сообщили им об этом "на ухо", то от этого ни на гран не стало бы "легче" нашим неврастеникам: пошли бы новые "вопросы", истерика и пр.

Если же они хотят просто произвести демонстрацию против нас, желая отмежеваться от нашей партии, то мы их можем опять же только похвалить: ибо, во-первых, этот разумный шаг, несомненно, будет зачтен им кем следует после возможных "осложнений" и "неудач"; во-вторых, он внесет ясность в сознание рабочих и солдат, которые поймут, наконец, что "Новая Жизнь" второй раз (июльские дни!) дезертирует из рядов революции в черную рать Бурцевых - Сувориных. Ну, а всякому известно, что мы вообще за ясность.

Но, может быть, они не могут "молчать" потому, что теперь вообще все загоготали в отечественном болоте интеллигентской расстерянности" Не этим ли объясняется "нельзя молчать" Горького" Невероятно, но факт. Они сидели и молчали, когда помещики и их прислужники доводили крестьян до отчаяния и голодных "бунтов". Они сидели и молчали, когда капиталисты и их прихвостни готовили рабочим всероссийский локаут и безработицу. Они умели молчать, когда контрреволюция пыталась сдать столицу и вывести оттуда армию. Но эти люди, оказывается, "не могут молчать", когда авангард революции. Петроградский Совет, стал на защиту обманутых рабочих и крестьян! И первое слово, что сказали они, - слово упрека не по адресу контрреволюции. - нет, а по адресу той самой революции, о которой они с увлечением говорят за чашкой чая, но от которой они бегут, как от чумы, в самые ответственные минуты! Разве это не "странно"?

Русская революция ниспровергла немало авторитетов. Ее мощь выражается, между прочим, в том, что она не склонялась перед "г,ромкими именами", брала их на службу, либо отбрасывала их в небытие, если они не хотели учиться у нее. Их, этих "г,ромких имен", отвергнутых революцией, - целая вереница. Плеханов, Кропоткин, Брешковская, Засулич и вообще все те старые революционеры, которые тем только и замечательны, что они старые. Мы боимся, что лавры этих "столпов" не дают спать Горькому. Мы боимся, что Горького "смертельно" потянуло к ним, в архив.

Что же, вольному воля... Революция не умеет ни жалеть, ни хоронить своих мертвецов...

РЕДКИЕ КНИГИ ОБ ЭТИХ ДНЯХ:

Ахун М. П. Петров В. А. БОЛЬШЕВИКИ И АРМИЯ В 1905"1917 ГГ. Л. 1929. Ангарский И. МОСКОВСКИЙ СОВЕТ В ДВУХ РЕВОЛЮЦИЯХ. М.-Л. 1928 Клейнборт Л. М. ПЕРВЫЙ СОВЕТ РАБОЧИХ ДЕПУТАТОВ Пг , 1917

Любовиков М. 1917"1920. ХРОНИКА РЕВОЛЮЦИОННЫХ СОБЫТИЙ В ГОРЬ-КОВСКОМ КРАЕ. Горький, 1932. РЕВОЛЮЦИЯ НА УКРАИНЕ ПО МЕМУАРАМ БЕЛЫХ. Сост С. А. Алексеев М.-Л. 1930.

Епископ Нестор Камчатский. РАССТРЕЛ МОСКОВСКОГО КРЕМЛЯ 27 ОКТЯБРЯ - 3 НОЯБРЯ 1917 Г. М. 1917.

ИСТОГО

Графика. Живопись. Скульптура.

СЕРГЕЙ ХАРЛАМОВ

Фон, АЛЕКСАНДРА КУЛЬШОНЛ

сских после обеда положено было спать. Григорий Отрепьев, Лжедмитрий 1. не спал, как было положено у православных, через это и определили, что он католик. "Ты потерпи, помучайся, но посмотри, спит он после обеда или не спит", - так очевидно напутствовали тех, кто должен был доглядеть, спит он после обеда или нет.

* * * *

Они казнили государя, и кровь из его раны хлынула по всей России.

* * * *

Как-то зашла речь с Леоновым об известном перебросе вод с севера на юг, что там не все благополучно, как кажется. Похоже, что "перебросчики" доведут свою работу до конца, несмотря на героические усилия против этого писателей, ученых, общественных деятелей. Говорилось, что время наше безблагодатное и не все ладно в этом мире. Леонид Максимович, внимательно посмотрев на меня, вдруг сказал слова, поразившие меня: "Душу, душу надо устраивать, а там и все остальное устроится".,

Странно было слышать эти слова от писателя, создавшего образ борца за родную природу Вихрова и его антипода, представителя лженауки, "д,уховного отца переброс-чинов. - Грацианского. Но потом я понял, что в этих словах писателя выразилась вся вековечная народная мудрость, имеющая свою, корневую, глубинную систему, питающую всю русскую литературу и культуру, где основными духовными ценностями, мерилами законов бытия были и являются совесть, сострадание, смирение как антипод "г,ордыне", правда, а в основе всего любовь как высшее понимание красоты и гармонии мира.

Когда Л. М. Леонов работал над "Русским лесом", то решил события развернуть в блокадном Ленинграде. Но потом отказался от этой идеи, потому, что война и блокада - это уже страшно, да еще события по роману. Это было бы уж слишком. Но материал все-таки успел собрать. В осажденном городе доходило порой до того, что ели людей и продавали пирожки с человечиной, а один тренер, здоровый малый, съел ребенка и тот стал ему сниться. Приходит ночью тихо, садится к нему на колени и сидит. Так продолжалось долгое время. Его откачивали, делали уколы, чтобы вывести из состояния жути. Все было бесполезно. Прошли годы и ребенок стал приходить к нему с бородой.

****

Сталин сказал однажды: "Я есть образ и подобие партии". Сказано точно, и каждый, кто был до него и после, каждый по-своему тоже был "образ и подобие партии" - только разные ее грани.

#***

Абстрактное искусство несет в себе мировоззрение, исключаю щее образ как идею. Оно без-образно в подлинном смысле. ****

В. Солоухин в "Венке сонетов" пишет: "Теряя форму, гибнет красота". Действительно красота, являясь частью Божественной гармонии, есть идея, содержание, выраженное в определенной, соответствующей ей форме, и когда разрушается идея, внешне это выражается разрушением формы, и наоборот.

****

Ум и сердце всегда должны быть готовы к восприятию красоты.

Последнее слово науки - это первое слово Библии.

(Из поучений о. Валериана)

****

На площади висит огромный лозунг: "Да здравствует героический рабочий класс", но... почему только он"

****

Растение, вырванное из земли, скоро побледнеет и завянет. С народом не так ли"

****

В "старой слободе" под Касимовым я и мой товарищ поднимались в гору, к церкви Ильи Пророка.

Внезапно один старинный предмет, похожий на отполированный камень, привлек мое внимание. Приглядевшись, я понял, что это не камень, как мне показалось вначале, а человеческий череп, и тут же мне бросилось в глаза обилие костей, разбросанных по дороге, недавно проложенной по древнему кладбищу, вместо того, чтобы обогнуть его.

Получалось, что люди ходили буквально по костям захороненных людей, может быть их предков, зная при этом, что ходят по костям и попирают священные останки.

"Ужасный век - ужасные сердца". ****

Большевики под руководством "интернационала" прекрасно справились с возложенной на них задачей, разрушили Россию и теперь, выполнив предназначенную им роль, должны сойти со сцены, с политической арены. "Мавр сделал свое дело, мавр должен удалиться".,

****

У П. Флоренского есть слова, на первый взгляд непонятные. Сатана - обезьяний бог. Стало быть получается, что те, кто при-

нял теорию Ч. Дарвина о происхождении человека и согласился, что произошел от обезьяны, то тем самым отказался, понятно почему, признавать в себе "образ и подобие Божие", а значит стремление к совершенству, к высшему идеалу добра, святости, красоты. Трудно без светлой небесной мечты достигнуть совершенства, гармонии и счастья в мире. Становится понятным, наконец, кто является покровителем тех, которые ведут свою родословную от обезьяны.

****

Под Покровом, на возвышенном отовсюду видном месте, стоит церковь села Иваново. Разорена, как и тысячи других церквей России. Внутри святого храма пыль, мусор, части разрушенного иконостаса, обрывки газет, битое стекло - мерзость запустения. На стенах многочисленные, оставленные аборигенами надписи такого рола:

"Маша + Миша - Свердловск?

"Игорь К, Витя Г?

"Уходя гасите свет"

"Любовь с первого взгляда - большая экономия вре мени"

"Людок распахнула душу, а там сквозняк?

"Люди, я хочу домой в 40 лет октября" и другие.

При выходе из храма бросилась в глаза еще одна, писанная

вязью, надпись: ".,..И прогоню, и покараю вас мечом огненным,

враги и ненавистники бо мои суть..."

****

В букинистическом магазине на Арбате огромного роста детина, продавец с черными вьющимися волосами, кричал на интеллигентного вида старушку с виновато опущенной головой. Кричал на нее громко, для всех, чтобы все слышали. Оказывается, она показала принесенные на комиссию книги одному из тех проныр ливых молодцов, которые постоянно крутятся у подобного рода заведений (куда милиция только смотрит). Было что-то неприличное в этой сцене, и выпученные глаза верзилы, и этот крик, и седая, невинная голова женщины, готовая сгореть от стыда от всего этого. Вдруг раздался голос из очереди к кассе: Не так защищают честь прилавка... мистер ИКС". Ответная реакция продавца была потрясающей. Он мгновенно набросился на молодого человека, произнесшего эти слова, что тот, дескать, тоже показывал кому-то книги. "А что же вы думаете, я книги в ваш магазин в штанах должен проносить, что ли", - резонно ответил тот.

****

Историю искусства у нас в Строгановке преподавал Соболев Николай Николаевич, профессор, крупнейший знаток древне русского искусства, спасший во время "культурного геноцида" от разрушения Триумфальную арку, которую теперь почему-то поставили на Кутузовском проспекте - в честь Наполеона, что ли. Ассистентов > него был Митрофан Митрофанович, фамилию забыл. Шел зачетный экзамен. Перед Николаем Николаевичем сидела Владлена Алтаева, сибирячка с очень своеобразным, красивым лицом, полубурятка, полуукраинка. "Как зовут-то тебя, милая", - вопрошает Николай Николаевич. "Владлена". Брови Николая Николаевича медленно пошли вверх, он удивленно повернулся к своему бывшему ординарцу, а теперь ассистенту. "Что же это за имя такое, Митрофан Митрофанович. Я в святцах такого не встречал. Владлена?? Тот. выдув из бурых дебрей насквозь прокуренной бороды мундштук с вечно дымяшейся сигаретой и, подняв вверх дрожащий указательный палец, как бы удвоенный мундштуком, сказал: "Да как же, Николай Николаевич, что же вы не знаете - Владимир Л-е-е-нин".,

****

Престольным праздником в селе Кременьи под Каширой было Рождество Богородицы. К празднику съезжались гости, вечером разъезжались. Как сейчас помню теплый сентябрьский вечер. Через Оку на ту строну переправляются лодки. Люди, сидящие в них. поют. Поют и "Рябинушку* и "Златые горы", и "На муромской дороге". Незабываемая, удивительная картина. Я как бы прозрел. Меня охватила непонятная, почти детская радость оттого, что поют они на родном мне русском языке, я понимаю этот язык, эти слова, они мои и этих людей, моих земляков, он роднит меня с ними, благодаря этому языку мы единое целое, мы Народ. Это было подлинное счастье, это было открытием, это было чудо.

****

Во время коллективизации крестьяне села Красный угол отказались вступать в колхоз, более того, захватили агитаторов и решили их повесить. Тогда регулярная часть красных окружила село, на городок, возвышенность рядом с селом, выкатили пушки для обстрела и готовы были открыть огонь. Крестьяне тоже вооружились чем могли: вилами, косами и пр. орудиями труда. Священником в церкви Рождества был о. Сергий, которого все уважали и любили за его спокойный и добрый характер, достойный служитель Господу. Так вот о. Сергий не благословил крестьян сопротивляться красным, дабы избежать кровопролития. Когда же военная часть вошла в село, то солдаты стучали почти в каждое окно и кричали парализованным от страха жителям: "Готовь гроб".,

Вступление Наполеона в Москву. Ксилография.

В шестидесятом году церковь в Красном селе закрыли, о. Сергия давно уже не было на этом свете, и решили сделать из нее склад. Засыпали пшеницей. И вот однажды остался один местный крестьянин, Дмитрием его звали, и стал сгребать зерно.

Вдруг из алтаря вышел покойный о. Сергий, подошел к нему и спокойно так сказал: "Метешь Митрий, ну мети. мети". И тихо удалился в алтарь...

Наполеон пришел в ярость при виде Москвы, при виде неподвластной ему стихии.

..."Царям стихии неподвластны", - мудро изрек Александр I при виде ужасов наводнения.

****

Анастасия Цветаева, сестра известной поэтессы, заметила как-то по поводу улыбки Джоконды - "Кротость змеиная". ****

Когда в кругу знакомых и друзей спрашиваешь: ?Хорошо ли вам знакома песня "Широка страна моя родная", песня-символ, воплощение эпохи строительства социализма, воспевающей счастье и радость советского человека, которую, помню, даже пел Поль Робсон"" - И когда слышишь утвердительный ответ, задаешь следующий вопрос: "Какими словами оканчивается строка "наши нивы взглядом не"-> - ...и все не задумываясь говорят - "не окинешь". Ответ именно такой и ждешь, а когда говоришь, что не "не окинешь", а "не обшаришь", никто не верит. А ведь в известной песне именно так и есть - "наши нивы глазом не обшаришь". Мне думалось до этой песни, что шарят только по карманам, а оказалось, можно шарить и по нивам. ****

Мне кажется, что все мы, по-своему, блудные сыны в этом мире, в нашем образовании, в творческом развитии, в мировоззрении, наконец.

Для меня знакомство и изучение классиков мировой литературы таких, как Данте и Сервантес, Шекспир и Свифт, Андерсен и Рильке и других позволили еще более внимательно, по-новому прочитать Пушкина и Достоевского, Гоголя и Лескова.

****

В сберкассе у метро "Павелецкая-кольцевая" долгое время висел плакат со словами - "План - основа жизни".,.

Каждый раз я думал, так-то оно так, но в основе самого плана фантазия и цифра, абстракция в общем-то.

Читак" к (азоте, что "сельское хозяйство одна из главнейших областей ЭКОНОМИКИ".,.. Опять о том же, ведь в основе-то экономики та же цифра, но обладающая мощной силой, определяющая жизнь живого дела сельского хозяйства. Да, цифра сейчас стала богом. Она определяет все. Нашу экономику, нашу политику, наше мировоззрение наконец. И что самое смешное, даже звание быть или не быть, допустим... академиком. Возрастной ценз до 75 лет.

Гомер или Тициан по возрасту не смогли бы быть у нас академиками.

****

Сосед мой, Павел Сергеевич, человек с тяжелой, но такой типичной для нашего народа судьбой, из раскулаченных, часто вспоминал случай, когда они, еще до раскулачивания, жили в Троицких озерках под Коломной.

Когда крестьян стали загонять в колхозы, а надо сказать, всякий раз, когда шла речь о колхозах, я ни разу не слышал, чтобы он говорил, допустим, "создавали колхозы", или "организовывали", но именно "загоняли", как скотину в хлев или на бойню, что ли.

Так вот, однажды, приехал чекист-агитатор, он положил перед собой на стол маузер, чтобы все видели, а сам встал на стул и стал выступать. А в зале смех, и ему кричат: "Агитатор, ширинку-то забыл застегнуть".,

****

...И этот день настал. Собрали крестьяне свой последний урожай на полях, поделили поровну меж собой и разъехались, кто куда. Так прекратила свое существование деревня Лошаки Покровского уезда Владимирской губернии.

1930 г. Период коллективизации. ****

Недалеко от комбината художественных работ - рынок. Решил сходить туда. Навстречу мне идут два живописца. Один из них известный мастер натюрморта.

Спросили, куда путь держу. "На рынок". "А-а, рынок это всегда хорошо". - с удовольствием сказал тот, кто пишет натюрморты.

****

Л. М. Леонов так однажды определил мою роль, как художника книга. "Ситуация такова. Я покупаю полушубок, ты же должен только отогнуть уголок полы и показать мне мех, каков он, какого качества, какого цвета, и только".,

****

Шли с женой по Арбату ночью. Его дневная жизнь закончи лась. Еще кое-где художники дорисовывали портреты своих моделей.

Повсюду под ногами валялись пустые бутылки, бумажные стаканчики, фольга из-под мороженого и прочий мусор.

Отдельно стояли группки раскрепощенной молодежи, не скрывающие своих чувств от прохожих, громко смеясь, матерясь, сплевывая под ноги, витрины в окнах с полупорнографическими, или как теперь говорят эротическими, сюжетами, приоткрытые двери заведений с подвыпившими завсегдатаями.

Все это являло картину, мало радующую глаз. Жена заме тила неожиданно: "Какая пошлость все это". - и, подумав, добавила: "Как тараканы повылазили из щелей и вынесли наружу все. что должно быть там. в щелях, всю грязь и пош лость >.

Путь художника в искусстве - это путь от земли к небу. Художник В. Перов прекрасно показал это всем своим творчеством. Вспомним первые работы художника "Сельский крест ный ход на пасхе", "Проповедь в селе", "Чаепитие в Мытищах", где художник буквально глумится над нашим духовенством, а одна из последних его работ ?Христос в Гефсиманском саду". Не кается ли художник в этой работе за грехи прежних своих работ"

****

"Шаги Иисуса на Земле важнее шагов космонавтов по Луне". - Эти слова принадлежат американскому космонавту Джону Рубену, посетившему Луну.

****

В бывшем Симоновом монастыре построено чудовищное здание дома культуры, занявшее почти всю площадь монастыря и кладбища, где покоятся останки дорогих нашему сердцу светлых имен. "Комбинат по переработке человеческих душ". ****

Русскому человеку по существу своему никогда не было свойственно чувство национализма как крайности (о чем сейчас очень много говорят и пишут), а как раз наоборот, т. к. мерность и красота - вот основные категории, определяющие внутрен нее и внешнее устроение жизни, а путь к нему указан через мир и тишину.

Будучи в Полтаве, мы шли по одной из ее прекрасных зеленых улиц. Перед нами, вдали на горе, во всем своем великолепии реял Крестовоздвиженский монастырь. Навстречу же нам шла девушка, невиданной, но очень характерной красоты. И мой товарищ, выросший в этих местах, знаток и поклонник Нарежного и Гоголя, видя мой восторг, вдруг сказал торжественно, ни к кому не обращаясь - "Красота рождает красоту".,

****

Грех преступления, совершенного однажды на земле, может приобрести, если не последует раскаяния, вселенский, космический характер. Это прекрасно показал Гоголь в своей повести "Страшная месть".,

****

Молодой, едва достигший 20 лет Лермонтов в своем "Маскараде" ставит извечный вопрос нравственного порядка, праведен ли суд человеческий, может ли гордый человек быть судией другого человека. Нет, говорит поэт, сводя Арбенина с ума. Праведен лишь высший судия с его вестником на земле - со-вестью. Совесть, как считалось, глас Божий в душе человека.

Сейчас довольно часто стали поговаривать и писать о т. н. "р,усском авангарде". И вот хотелось бы понять, разобраться, может ли тот авангард, о котором говорят, называться и быть русским. Дело в том, что в принципе русского авангарда быть не может. Ведь мировоззрение, питающее так называемый "р,усский авангард", - а это художники Лентулов, Штеренберг, Фальк, Татлин, - в корне исключает понятие "р,усской культуры", которая своими корнями уходит в народное, традиционное православное, а точнее христианское мировоззрение. А оно и отрицается авангардом. Потому не только не может называться русским, но по сути своей, (а понятие "р,усский" духовного порядка) оно означает не только принадлежность к этой земле, к этому народу, что тоже не мало, но понятие высшего духовного порядка. Именно это отрицает т. н. авангард, и он не может называться русским, т. к. по направлению, по сути своей, является прежде всего антирусским.

****

В свое время великий Пушкин сказал, что целью искусства является идеал, а не нравоучение.

Лучше не скажешь. Действительно, без высшего идеала и святой мечты нет искусства.

Оно должно служить вечному и прекрасному. А т. к. существуют два порядка бытия - мир духовный и мир природный, материальный, то и задачей художника является попытка увидеть в природе не только ее видимую часть, но и увидеть красоту и понять ее как часть Божественной гармонии. Запечатлеть отблеск небесного огня. Нестор Кукольник писал: "Свет небесный для ума, неразгаданная тьма". Так вот: увидеть отблеск горнего чира на земле, в обычном, допустим, пейзаже, уловить эхо, дошедшее до нас свысока, понять и увидеть в ок

ружающем нас мире духовный смысл происходящего. Это все - задачи подлинного искусства.

****

Несколько слов об реконструкции Москвы.

Как известно, к разработке плана реконструкции Москвы приступили в тридцатых годах. По этому плану совершенно уничтожалась структура древнего города, сердца России, его идея, образ. Тогда же были уничтожены шедевры духовной архитектуры города, более 400 церквей и храмов. Это было тогда, в 30-х годах. Уничтожение же культурной среды города произошло позже, в семидесятых годах, когда непонятно почему вернулись к плану реконструкции города Москвы, начатому, как теперь говорят, в период сталинских репрессий, прерванный войной, он начал вторую свою жизнь, как ни странно, в период застоя, который продолжает этот план выполнять и по сей день.

Периоды разные, суть одна, уничтожен прекрасный древний город, приводивший в восхищение всех, кто хоть раз побывал в нем. Теперь Москва исключена ЮНЕСКО из списка городов-памятников мира.

****

Герой романа "Вор"Митька Векшин, исполнявший обязанности комиссара дивизии красной армии, за убитого в бою любимого коня отрубает руку пленному белому офицеру, поручику, заставив его перед этим отдать ему честь.

Как и всякое великое произведение, роман "Вор" - многоплановое. Вслед за первым видимым планом - содержание романа, выступает следующий пласт духовно-нравственного порядка. Дело в том, что честь являет собой внешнее выражение совести, гласа божьего на земле, т. е. честь имеет прямую связь с совестью, святостью и наконец с природой, которую честь офицерская оберегает.

И когда отсекается рука "отдавшая честь", то отсекается не просто рука, а целое мировоззрение, выраженное этим жестом, отсекалась эпоха, вся предшествующая культура с ее великими представителями, отсекались морально-этические и духовно-нравственные ценности, являющиеся стержневыми в образе жизни народа, в его укладе. Отсекался целый мир, выраженный этим жестом. Совершив этот страшный, кощунственный, глобальный по своему значению поступок, вполне правда, в духе того времени, вспомним расправу Подтелкова с пленными офицерами-казаками в "Тихом Доне", он, герой романа, преступил ту черту, за которой все дозволено, за пределами которой торжествовали иные силы, духи зла, с ложью, жестокосердечием, немилосердием, лицемерием, вседозволенностью и гордыней, наконец, - одним из главных грехов православия.

****

Жизнь художника - непрерывные раздумья, терзания, неудовлетворенность своими работами, а если он успокоился, считая, что создал произведения, - то на нем можно ставить крест.

ХАРЛАМОВ Сергеи Михаилович родился в январе 1942 года в селе Кременье под Каширой.

Заслуженный художник РСФСР Член Союза художников СССР с 19 70 года. Харламовым оформлены книги Путешествия Гулливера", Калокольчик мой" А К Толстого, "Зеленый шум" и "Я встаю в предрассветный час" М. М Пришвина, "Русские народные баллады" (составитель Дм. Балашов), "Венок онетов" В. Солоухина, Вор"и "Ранняя проза? Л М. Леонова, "Вечера на хуторе близ Диканьки" Н. В. Гоголя, альбом из 24 портретов "Русские писатели XVIII ?XIX веков", "Война 1812 года", "На Куликовом поле". С. М. Харламов - председатель бюро секции графики МОСХа.

Воина 1812 г. Отступление французов. Ксилография.

ИСТОРИЯ

В КАРТИНКАХ

"накч .in .[fin русскую историю'.' Ка )кими должны быть книжки для наших детей" В детской литературе, также как и в других областях искусства, многие десятилетия усыплялась историческая память, искоренялись из сознания народные традиции, обрывались глубинные связи с историей Отечества. И отрыв от исторических реалий подвел нас к тому пределу - за которым начинается небытие, исчезновение нации. Поэтому патриотическое воспитание маленького человека невозможно без глубокого знания своей истории. Так думает Владимир Валерьевич Пер-цов - книжный график, начинавший свою творческую деятельность в 60-е годы с оформления книги замечательного северного сказителя Б. Шергина "Ваня Датский". Затем - иллюстрации к книгам С. М. Голицына "Сказание о Евпа-тии Коловрате", "Ладьи плывут иа север", "Про бел-горюч камень", "До самого синего Дона". Герои книг В. Перцова - те, кто всей своей жизнью доказал преданность Отчизне. Это - святые князья Александр Невский и Дмитрий Донской, древние русские зодчие и создатели произведений художественного творчества. Это - русские патриоты, одолевшие Великую Смуту в 1612 году и "непобедимую" армию Наполеона два века спустя. Иллюстрируя книги, В. Перцов старается показать юному читателю мельчайшие атрибуты национальной культуры. Скольких трудов стоило художнику еще в 60-х годах "пробить" кресты на православных храмах, изображенных на рисунках к книгам.

Река снов. Бумага, темпера. 1980 год.

Владимир Валерьевич Перцов - представитель рода Голицыных - ученых, историков, военных, дипломатов, художников, писателей, меценатов. Наверное, поэтому с особым чувством он оформляет исторические рассказы об Отечественной войне 1812 года, в которой участвовали и его предки - командир Сумского гусарского полка, Делянов Давыд Арсеньевич, кончивший войну генерал-майором, и князь Горчаков Михаил Алексеевич.

Не оставил без внимания В. Перцов и петровскую эпоху, и связанную с ней "Полтаву? А. С. Пушкина. Конечно, о методе художника можно

3

X о

X

о

б,

<*>

г*

3

спорить, но его графику отличает динамичность, его герои изображены в движении. Какое удовольствие доставляет детям рассматривать костюмы солдат и офицеров - героев, например, Отечественной войны 1812 года, из книги М. Брагина "В грозную пору", которую иллюстрировал В. Перцов.

Рассказать маленькому человеку историю Отечества в сказках и былинах, в классических произведениях русской литературы во всей исторической достоверности художник считает своим гражданским долгом.

И. ФИЛИППОВА

ЕЛЕНА ПЛАХОВА

осходо

И иконописцы, и мастера светской ли вописи, чей путь - неясен, но чей след в отечественной культуре не затеряется, пожалуй, никогда, - родные ему по духу. Да, их имена подчас неизвестны или известны лишь малому кругу посвященных, но работы, дошедшие до нас, - наше достояние. Очень многое из того, что создали они, разрушило безжалостное время, растратили безжалостные люди. Многое разошлось по музейным запасникам и лишь изредка выходит на свет - на выставки. Но для того, чтобы мы восхищались вершинами живописного искусства - произведениями Рокотова, Боровиковского, Левицкого, Федора Зубова, Григория Островского, мощный пласт культуры потребен. Сообщество - талантов, тружеников, мастеров, вытолкнувшее, взметнувшее вверх блистательных своих представителей. Их творения - больше, чем драгоценность - и потому через века дошли до нас. Для некоторых, избранных, осмысление этих творений стало делом жизни, неиссякаемым источником вдохновения. У сказочника Ханса Кристиана Андерсена есть такие слова. В них - кредо писателя: "Чужая мысль вошла в мою плоть и кровь. Я пересоздал ее и только тогда выпустил в свет".,..

Быть может, это относится и к художнику Геннадию Павлову? Впрочем, можно было бы спросить у него самого.

Но Павлов скупо рассказывает о себе (в отличие от многих других, что заливаются соловьем), полагая, что все, о чем хотел рассказать художник - в его картинах. Вместо своих рассуждений (удивляется: "Это кому-то интересно"?) доверчиво протягивает редчайшую книгу - "Три очерка о русской иконе" философа князя Евгения Трубецкого, предлагает (требует!): "Прочитайте! Там всё - мое, родное мне!? Убежден: то, что написано здесь, основа основ настоящего искусства, его духовной стороны, тою, во имя чего и пишутся картины.

книги. Обращение художника к знаменитому философу-"евразийцу" не поза и не мода"д,а хоть бы и так, ведь мода эта - прекрасна и благородна! Все картины Павлова, несмотря на простоту и безыскусность сюжета, точны по замыслу, затрагивают нежные струны души человеческой, обращены в прошлое - и потому печален их настрой, печальны чувства, пробуждаемые ими. Но и светлы эти чувства!

Вот древние храмы Пскова, Новгорода, которые на холстах Павлова светятся как бы изнутри, а точнее - "источают" свет. Так вспыхивает свеча, перед тем, как погаснуть. Обычный прием "контр-жур"(против света), а как уместен он здесь! Словно солнце встает из-за спины здания. Взметнулась вверх церковь - лебедь белая, выгибающая грудь, расправляя перед полетом крылья. Вот так - просто, емко, художник передает нам свое чувство, что охватывает его при созерцании творений русских зодчих прошлого - "уходящих объектов" Как они величаво прекрасны, неповторимы красивы! Возможно ли "возродить" их, заново сложить" Да и на чем замешать раствор, где отыскать такие камни, мастеров, способных вдохнуть душу в новодел" Задумайтесь, прежде чем ударить по древней кладке тяжелым молотом...

На картинах Павлова храмы безлюдны: мир как бы застыл внутри них; фон, на котором вырисовывается силуэт здания, условен, как на древних иконах. Пейзаж? Скорее, портрет. У храма - одушевленный лик, печальный, но и прекрасный, мудрый взор... Картины эти долго, неспешно разглядываешь, словно обходишь здание кругом... Они излучают мир и покой. Где-то видела такое чудо, быть может, во сне? В снах, где всё словно в сумерках происходит, в ?час между собакой и волком", в ту несравненную полутьму между заходом солнца и наступлением ночи, а также и перед восходом солнца. Впрочем, сказанное следовало бы закавычить, ведь так толковый словарь объясняет нам слово "сумерки" и даже - состояние природы...

Итак, сумерки, преддверие ночи - и ночь. Освещенные закатным или восходящим солнцем, встают на картинах Павлова дома и храмы, неспешно по улицам движутся люди. По улицам города, древнего, любимого, родного - Москвы. Один из тех, что прогуливается в сумерках с единственной целью - созерцать, как бы вобрать в себя вид знакомых мест, городской чудак - сам художник.

На картинах Павлова - торжественно и таинственно разлит лунный свет, "спит земля в сияньи толубом". тиха и прекрасна природа. И только человек порой терзается страстями. Но и страданья эти, скорее, страдания духа - и никак не прорываются наружу, а вернее - сдерживаются из последних сил. Люди, живущие в мире, созданном воображением художника, заняты обычными делами: катаются в лодках, ловят рыбу, гуляют по улицам, смотрят на звезды в полночь в обществе кота на длинной цепочке... Остановимся все же. Спросим: обычны ли занятия? Разве так "населены" наши улицы в ночь, когда "одна заря сменить другую спешит"".,. Разве прогуливают волшебных котов-баюнов под волшебными же райскими деревьями, в блестящей листве которых отражаются звезды" И как это случилось, что в центре Москвы, на Стрелке, возле кондитерской фабрики "Красный Октябрь", ловят рыбу с лодки, да еще под веселым полосатым парусом?

А между тем сказочный мир живет и дышит на картинах Павлова. Мир, такой родной и добрый, мир летних московских сумерек и ночей, уютных старых дворов, крошечных ампирных "послепожарных" 1812 года особняков, великолепных деревьев, которых все меньше и меньше становится в городе. Мир ушедшей Москвы, ее великого прошлого, которое живо и поныне, тысячью нитей связанное с днем нынешним. Но нити эти истончаются и рвутся... Мир, который дорог художнику, родившемуся и выросшему в самом центре города, на Малой Бронной улице... 'Я смотрю в эти картины, как в сказочное блюдце, по которому движется яблоко, открывая взору волшебные видения... Летний закат, прекрасный и вечный праздник, позолотивший окна и кроны деревьев, нежно разливается на стенах домов, на мостовой - и уже не замечаешь ни пыли, ни облупившейся штукатурки, ни дневной усталости, а идешь себе и идешь... Малый Ивановский, Подколоколь-ный. Колпачный переулки... И закат утихает, и вот уже небо нежно-лазоревое, серебристое - то восходит луна и показались первые бледные звезды. А ночь все ярче, и звезды, кажется, собрались отовсюду в этот клочок неба, и часть их "просыпалась" на темные листья старых лип. И облака дивной лепки и чудной красоты... Движется наливное яблоко, развертывает пространство раС >ты Павлова...

А ведь все они, эти картины, похожие на сны, пришли из реальной жизни. Из детства и юности, когда ещё была жива старая Москва; в храмах, что стояли, порой, без крестов и хозяев, ещё не осыпались со стен древние фрески, распахнуты были двери Исторического музея и Третьяковской галереи, доступны их великолепные коллекции старинной русской живописи, с древнейших времен - до начала XIX века, там, где остановились в своем развитии привязанности многих знатоков искусства, Павлова - в их числе.

-.И

1 у;

ft

Можно, конечно, оспаривать то, что утверждает в своих работах художник, то немногое, что он счел нужным передать на словах. Конечно, мир прекрасного безбрежен - в этом - радость, в этом - правда и надежда. В этом - будущее. Ведь и уйдя - пусть в недальнее, но прошлое, Павлов тоже пишет для будущего, и для нас с вами, рассказывая о прошедшем по-своему, особо. И этот "способ изложения" также пришел к художнику от мастеров прошлого. Но на мир он все-таки смотрит глазами современника. Быть может, поэтому так многолюдна была недавняя персональная выставка Павлова, состоявшаяся в Москве в выставочном зале, на чудесной холмистой окраине, в Раменках...

Но полотна эти, конечно, не только художественные документы, хотя и запечатлевают то, что давно и безвозвратно потеряно, ушло, разрушено современными градостроителями. Они передают и нечто большее: трепетное и возвышенное отношение к миру вокруг нас, миру тайн, миру света и тепла. И пейзажи городские Павлова, уверена, для многих из нас - более желанны и

ются к людям, к зрителю - "соучастнику творчества? (М. Нечкина). Двадцать лет работы в живописи, по окончании Художественного училища памяти 1905 года - и только первая серьезная выставка в Моск-которой художник посвятил свое творчество. Значит, одолел все-таки чванливо-равнодушное: "Выставлять нельзя, темы неподходящие" - коты какие-то, задворки, кресты, странные улицы, чудаки - они, видишь ли, в восторге от того, что всё это видят!.. Одолел. Картины Павлова - во многих частных коллекциях, у нас и на Западе. Недавно музей в Казани приобрел его работы, одна из них - прелестная, маленькая, словно старинное оконце, распахнутое в дивный мир - "Прогулка кота в лунную ночь" - чудак-человек гуляет в палисаднике деревянного дома, что в Замоскворечье; на крылечке сидит котище, смотрит громадными зелеными глазами и, чтоб не убежал, на цепочке привязан. Неподходящая тема, что и говорить, странные персонажи. Откуда художник только и взял их!..

Да, история Павлова обычна, в нашем духе. Множество похожих судеб людей творческих профессий прошло перед читателями в последнее время, в одних случаях задевая как-то, в других - скользнув мимо.

И все-таки он продолжает избранный путь, упорно и твердо. Картины едут в коллекции за границу, от многих только слайды остались. Художник, насколько это в его силах, пытается удержать полотна на родине, отдать музею, а не западному гале-рейщику. Как это трудно, объяснять не надо.

реальны, чем тот, что за окном, железобе-тонно-городской, словно в насмешку названный "д,еревенским".,..

С одиннадцатого этажа дома в Олимпийской деревне, из рабочей комнаты мастера, открывается славный вид на этот современный микрорайон, на окраину Москвы, с домами, похожими друг на друга, как близнецы-братья. Впрочем, если посмотреть вверх, то видно небо, и облака такие же нарядные и торжественные, как на картинах Павлова. А если выглянуть вниз, то можно увидеть неустанное снование людей по узкой ленточке асфальта. Похоже, будто рядом живет и дышит что-то волнующее, огромное, - вокзал, аэропорт" Солярис".,. Центр моды "Люкс" всего лишь. О, в наше время здесь бушуют страсти посильнее тех, что охватывают человека в преддверии дальних странствий!

Нереальный мир художника живет неспешно, по своим законам. Он - тайна и праздник. За окном - настоящая жизнь, обычная, будничная, жестокая... И все же прекрасная.

И история художника Геннадия Павлова тоже проста, жестока, но и прекрасна. Следовать однажды выбранному пути в искусстве может не каждый. Преодолевать сопротивление среды дано единицам. Геннадий Павлов познал, что это значит, на себе, сполна. Картины его трудно рождаются - они плод философского осмысления жизни, трудных, порой, мучительных.

Дождь на Таганке. 1979 г.

S. Выгуливание кота лунную ночь. 1976 г.

Сохраняя верность себе, избранному, особому методу, он пробует и другие жанры. Ностальгическая привязанность к прошлому "окрашивает" в меланхолические тона работы Павлова, но делает их и притягательнее, необычнее. Все это в полной мере проявляется и в портретах людей давно ушедших, великих писателей - Державина, Карамзина, Тютчева, и наших современников - Валентина Распутина, чье творчество и сила человеческого духа восхищают художника. Они, эти портреты, оригинальны, и не имеют аналогов среди работ современных живописцев. К манере Павлова, конечно, можно относиться по-разному. Несомненно одно: за безыскусностыо поз, скупостью деталей, условностью фона ясно просматривается характер "моделей". Характер, а, значит, судьба. И эти портреты - зеленая веточка от творчества выдающегося художника прошлого Григория Островского, открытого нам подвижничеством Савелия Ямщикова. Совсем немного не совпала по времени выставка новых открытий советских реставраторов и выставка полотен Геннадия Павлова. Но после той, что прошла в центре Москвы, окруженной справедливым почетом и вниманием, радостно видеть ее живое продолжение в Раменках, сознавать, что "серебряный шнур"не рвется, и древо искусства вечно зелено.

...Но почему же так настойчив художник, что дает ему силы, куда он устремлен"Его любимейший философ, князь Евгений Трубецкой отвечает нам: "Поверхностному наблюдателю эти аскетические лики могут показаться безжизненными, окончательно иссохшимися. На самом деле... в них с несравненной силой просвечивает выражение духовной жизни..."

Этому "выражению духовной жизни" Павлов и посвятил все свое творчество, подчинил свои искания. И можно только радоваться стойкости, с которой художник следует избранному пути.

...Покидая рабочую комнату Павлова, где его картины уживаются со старинными и современными книгами, а иконы и народные игрушки - не привычный антураж мастерской входящего в моду маэстро, чувствуешь, что здесь, на грешной земле, стало все-таки веселей. Стоит мысленно обратиться к картинам Павлова, похожим на сон золотой, и мир как бы раздвигает свои толстые железобетонные стены. Жаль только, что с нашими темпами возврата имен, осмысления жизни современной культуры, Геннадий

Павлов, пожалуй, не скоро дождется о себе серьезного исследования, альбома. Жаль. Пора бы, наверное, издателям обращаться не только к "модным" художникам, но и искать в мастерских то, что давно созрело, как искусство истинное.

Общение с работами Павлова возможно

пока для ограниченного круга, от выставки к выставке. Хорошо бы это было почаще . А еще, и в жизни иной раз можно увидеть золотое небо, ясные звезды и прекрасные павловские облака. В час "между собакой и волком". В сумерки, перед восходом солнца.

Имя художницы Надежды Владимировны Лермонтовой (1885? 1921) неизвестно современным любителям живописи. Да и искусствоведам оно знакомо главным образом по каталогам русских выставок 1910-х годов.

А между тем Надежда Лермонтова многообещающе начинала в искусстве. Талантливая ученица Л. С. Бакста, она писала портреты, пейзажи, натюрморты, а также картины на темы современности* и античной мифологии, увлекалась стенописью, театральной декорацией, иллюстрированием книг. Ее полотна выставлялись в экспозициях "Союза молодежи", "Мира искусства", Нового общества. Однако судьбой художнице было дано на творчество всего десять лет, большая часть из которых прошла в борьбе с неизлечимым недугом.

Время не пощадило творческое наследие Лермонтовой - многие работы ее утрачены во время блокады Ленинграда. Оставшаяся часть более шести десятилетий со дня смерти художницы бережно хранилась в семье Александры Владимировны Лермонтовой-Фок, ее младшей сестры.

Надежда Владимировна Лермонтова родилась 24 сентября 1885 года в Петербурге в семье ученого-физика, приват-доцента Петербургского университета Владимира Владимировича Лермонтова и его жены Екатерины Антоновны. По отцу художница являлась дальней родственницей поэта Михаила Юрьевича Лермонтова.

Надежда Владимировна с детства увлекалась литературой' и рисовани-нием, по окончании Коломенской женской гимназии она одновременно поступает на историко-филологическое отделение Высших Женских (Бестужевских) курсов (1902? 1907) и в Рисовальные классы Общества поощрения художеств (ОПХ).

Самостоятельная творческая деятельность Н. В. Лермонтовой началась в 1910 году, когда совместно с К. С. Петровым-Водкиным, А. П. Блазновым, Н. А. Тырсой она участвовала в воссоздании внутреннего убранства храма Василия Златоверхого в Обруче на Волыни, к тому времени только что восстановленного А. В. Щусевым. В стиле, близком нередицким росписям XII века, в технике альфреско ею исполнены шесть динамичных и насыщенных по цвету композиций, в том числе и такие сложные и ответственные, как "Страшный суд", "Жертвоприношение Авраама".,

К ранним работам художницы принадлежат выполненные ею примерно в 1910 году темперой "Автопортрет" (на красном фоне), "Портрет М. Р. Пец", "Этюд на солнце? (автопортрет, Усть-Нарва), "Глиняный кувшин и яблоки", которыми Лермонтова дебютировала на выставке "Мир искусства? (1911).

Четыре ощущения. 1914"15 годы. _

НЕ ЗАБЫТЬ!

Обобщенность формы, выразительный контраст охр, синего и красного характерны для портрета виолончелиста Пабло Казальса (1913), запечатленного в момент страстного музицирования.

Последние годы жизни художницы (1917"1921), несмотря на лишения военного времени, на прогрессирующую неизлечимую болезнь прошли в напряженном творчестве. Она поступает в только что открытый Институт истории искусства, создает эскизы для конкурса марки-эмблемы Дома-музея "Памяти борцов за свободу? (1918), оформляет постановки "Вертепа" М. А. Кузми-на и "Сказки о царе Салтане? А. С. Пушкина (1918"1919) в Петроградском кукольном театре, иллюстрирует роман Ф. М. Достоевского "Преступление и наказание" и "Метаморфозы" Овидия (1918).

Интересны экспрессивные по решению холсты "Перед грозой" (1919), "На пароходике по Неве? (1918). На последнем остроумно изображена художница и ее друзья - А. А. Зилоти, Н. А. Тыр-са, М. Р. Пец, М. М. Нахман. Хрупок, как видение, изысканный образ в картине "Девочка в красном? (1918), навеянный конкретной сценой на Крюковом канале, у дома, где часть тротуара была замощена керамической плиткой и геометрическим узором.

Творческое наследие Надежды Лермонтовой интересно нам, современным зрителям, своим неповторимо индивидуальным отражением общих тенденций, глубинных процессов в отечественном искусстве 1910-х годов, как неотъемлемая часть русской культуры.

Б. КРУГЛОВ

Феофан Грек. Спас в силах.

ЭРНЕСТ РЕНАН

ГЛАВА XIX

Козни врагов Иисуса

Иисус провел осень и часть зимы в Иерусалиме. Это время года там довольно холодно. Он обыкновенно гулял в портике Соломона, с его крытыми аллеями. Этот портик состоял из 2-х галерей, образованных тремя рядами колонн и покрытых потолком из резного дерева. Он возвышался над долиной Кедрона, которая несомненно была менее загромождена вырытой землей, чем теперь. Взгляд с вершины портика не мог окинуть фон оврага и благодаря наклоненным скатам казалось, что под стеною отвесно открывается пропасть. Другая сторона долины владела уже своим украшением в виде пышных гробниц. Некоторые из памятников, которые можно видеть и теперь там, были, пожалуй, теми ценотафами в честь древних пророков, на которые Иисус указывал пальцем, когда, сидя под портиком, он громил официальные классы, прятавшие за этими колоссальными массами своё ханжество и свою пустоту.

В конце декабря Иисус праздновал в Иерусалиме установленный Иудою Маккавеем праздник очищения храма после святотатства Антиоха Епифана. Его называли также "праздником Огней", так как в продолжение 8-ми дней праздника в домах держали зажженные лампы.

Немного спустя Иисус предпринял путешествие в Перею и на берегу Иордана, т. е. в те самые страны, которые он посетил несколько лет тому назад, когда он следовал за школой Иоанна и где он сам лично производил крещения. Он нашел там, как кажется, некоторое утешение, особенно в Иерихоне. Этот город, как глава очень важной дороги или вследствие своих блатухающих садов и богатой культуры, имел довольно значительную таможню. Главный сборщик Закхей. человек богатый, захотел видеть Иисуса. Так как он был маленького роста, то влез на дикую смоковницу, стоявшую возле дороги, по которой должен был проходить Иисус со спутниками. Иисус был тронут этим простодушием довольно важной особы. Он пожелал зайти к Закхею, рискуя произвести скандал. В самом деле, очень много роптали, видя, что Иисус делает честь своим посещением дому грешника. Уходя, Иисус объявил своего хозяина добрым сыном Авраама, и Заклей, как бы для того, чтобы увеличить досаду правоверных, сделался святым: он, говорят, отдал половину своего имущества бедным и вдвойне вознаградил id нанесенные им раньше обиды. Впрочем, это не было единственною радостью Иисуса. При выходе из города нищий Бартимей доставил ему большое удовольствие, упорно называя Иисуса "сыном Давида", хотя ему приказывали молчать. В этой стране, которую с северными провинциями связывало много сходства, по-видимому, вновь открывается на время цикл галилейских чудес. Восхительный и отлично орошаемый иерихонский оазис должен был быть тогда одним из прекраснейших мест Сирии. Иосиф говорит о нем с тем же удивлением, как и о Галилее, и называет его, как и эту последнюю провинцию, "божественной страной".,

Совершив такого рода паломничество в места первого перида своей пророческой деятельности, Иисус вернулся в свое возлюбленное местопребывание, в Вифанию. Ожесточение его врагов достигло апогея. Тогда же был созван первосвященниками совет, и на нем открыто был поставлен вопрос: "могут ли жить вместе Иисус и иудейство"? Поставить вопрос значило решить его и. не будучи пророком, как это хочет евангелист первосвященник вполне мог произнести свою кровавую аксиому: "лучше, чтобы один человек умер за весь народ".,

"Первосвященником этого года" - следуя терминологии 4-го евангелиста, весьма хорошо передающей то унизительное состояние, до которого было доведено первосвященство, - был Иосиф Хаиафа, назначенный Валерием Гратом и вполне преданный римлянам. С тех пор. как Иерусалим стал зависеть от прокураторов, должность первосвященника сделалась сменяемой; смещения следовали одно за другим почти каждый год. Однако, Каиафа удержался дольше других. Он занял свою должность в 25-м году и потерял ее только в 36-м. Относительно его характера неизвестно ничего. Очень многое принуждает думать, что его власть была лишь номинальной. Действительно, мы всегда видим рядом и выше его лицо, которое обладало в занимающий нас решительный момент значительною властью. Этим лицом был тесть Каиафы, - Ханан, или Анна, сын Сета, старый низложенный первосвященник. Среди всей неустойчивости понтификата, он сохранил, в сущности, всю власть. Ханан получил первосвященнический сан от легата Квириния в 7-м году нашей эры и лишился его в 14-м году, при восшествии Тиверия. Однако, он остался весьма уважаемым лицом. Его продолжали называть "первосвященником", хотя он был лишен этого сана, совещались с ним во всех важных вопросах. В продолжении 5-ти

Перевод с 69-го французского издания XI. Синявского (Москва, /906 г.) Продолжение. Начало в ?? S--W, 12 I 1989 г. "? I 7 1990 г. Произведение публикуется полностью.

42

лет понтификат принадлежал почти без перерыва его фамилии; пять его сыновей, один за другим, принимали этот сан, не считая Каиафу, который был его зятем. Это было то, что называли "священническим семейством", как если бы священство сделалось в нем наследственным. Им перешли также почти все главные должности по храму. Правда, с фамилией Ханана по понтификату чередовалась другая фамилия, именно фамилия Боэ-туса. Но боэтусимы, обязанные началом своего успеха довольно сомнительной причине, были менее почитаемы благочестивой буржуазией. Итак, Ханан был действительно главарем священнической партии. Каиафа делал все чрез него; их имена привыкли соединять, и даже имя Ханана всегда ставилось первым. Понятно, в самом деле, что при таком порядке, когда должность первосвященника ежегодно сменялась и передавалась другому по капризу прокураторов, старый первосвященник, хранивший тайну преданий и видевший, что его место занимают гораздо более молодые люди, чем он, сохранил настолько доверия к себе, чтобы заставлять вручать власть лицам, подчиненным ему по семейным условиям, и поэтому оставался очень важной персоной. Как вся аристократия храма, он был саддукеем, т. е. принадлежал к особенно суровой в своих приговорах секте (как это утверждает Иосиф). Все его сыновья также были страстными гонителями. Один из них, называвшийся, как и отец, Хананом, побил камнями "брата господня" - Иакова, причем обстоятельства этого акта были аналогичны со смертью Иисуса. Дух фамилии был высокомерный, дерзкий и жестокий; она отличалась тем особенным родом спесивой и угрюмой злобы, которая характеризует иудейскую политику. Поэтому за все действия, которые должны были последовать вскоре, ответственность падает на Ханана и его домашних. Ханан (или, если угодно, представляемая им партия) убил Иисуса. Ханан был главным актером в этой ужасной драме и гораздо более, чем Пилат, должен нести тяжесть проклятий человечества.

Евангелие стремится вложить именно в уста Каиафы решительное слово, повлекшее за собой смертельный приговор Иисусу. Предполагали, что первосвященник владел некоторым пророческим даром; таким образом, его изречение сделалось для христианской общины полным глубокого смысла прорицанием. Но такое изречение, кто бы ни был произнесший его, было мыслью всей священнической партии. Последняя была в резкой оппозиции народным мятежам. Она стремилась остановить религиозных энтузиастов, справедливо предвидя, что последние доведут нацию своими страстными проповедями до полной гибели. Хотя вызванное Иисусом возбуждение и не носило политического характера, однако первосвященники усмотрели в усилении римского ига и упадке храма, источника их богатств и почестей, прямой и последний результат этого возбуждения. Конечно, причины, приведшие 37-мь лет спустя к разрушению Иерусалима, не заключались только в зарождавшемся христианстве. Они находились в самом Иерусалиме, а не в Галилее. Однако, нельзя сказать, чтобы приведенный первосвященниками мотив был настолько неправдоподобен, что его следовало считать клеветой. В общем смысле, Иисус, имея успех, очень реально способствовал бы гибели иудейского народа. Исходя из принципов, принятых одновременно всей древней политикой. Ханан и Каиафа, след. были вправе сказать: "Лучше смерть одного человека, чем гибель народа". По-нашему, это - отвратительное рассуждение. Но рассуждать таким образом свойственно консервативным партиям с самого начала человеческих обществ. "Партия порядка? (я беру это выражение в узком и отрицательном смысле) всегда держалась того же самого. Думая, что последним словом правления является препятствование народным волнениям, она полагает, что, предупреждая юридическим убийством беспорядочное кровопролитие, она совершает патриотическое дело. Не заботясь о будущем, она не думает о том, что, объявляя войну всякой инициативе, она рискует задушить идею, которой некогда предназначено торжествовать. Смерть Иисуса была одним из тысячных приложений этой политики. Движение, которым руководил Иисус, было чисто духовным; но это было движение; и с этих пор, люди порядка, убежденные, что для человечества самое важное, это - не волноваться совсем, - должны были поставить преграды распространению нового духа. Никогда еще не было более поразительного примера того, как подобные действия идут против своей цели. Будучи оставлен на свободе, Иисус истощился бы в отчаянной борьбе против невозможного. Бессмысленная ненависть его врагов решила успех его дела и запечатлела его божественность.

Таким образом, смерть Иисуса была решена с февраля месяца, или с начала марта. Но Иисус еще ускользнул на некоторое время. Он удалился в малоизвестный город, по имени Ефраин, или Эфрон, рядом с Бетель (Bethel), на небольшом расстоянии от Иерусалима. Он прожил там несколько недель со своими учениками, давая грозе утихнуть. Но распоряжение схватить его, как только узнают, что он в Иерусалиме, уже было сделано. Приближалось празднество Пасхи, и думали, что Иисус, по своему обыкновению, явится отпраздновать это торжество в Иерусалим.

ГЛАВА XX

Последняя неделя Иисуса

Иисус, действительно, отправился со своими учениками в последний раз взглянуть на неверующий город. Надежды окружавших его становились все более и более восторженными. Вступая в Иерусалим, все верили, что царство божие откроется там. Так как человеческое нечестие дошло до апогея, то это служило великим знамением близкого конца. Убеждение насчет последнего было так велико, что уже спорили между собою о первенстве в царстве. Это время Соломея, как говорят, и выбрала, чтобы выпросить своим сыновьям два места направо и налево от Сына человеческого. Учителя, напротив того, осаждали тяжелые мысли. Иногда он выказывал к своим врагам мрачные чувства; он рассказывал притчу о знатном человеке, отправившемся в отдаленные страны принять царство. Едва он уехал, как его сограждане не захотели более его. Царь возвращается, приказывает привести к себе нежелавших, чтобы он был царем над ними, и умерщвляет их всех. В других случаях он резко разрушал иллюзии учеников. Раз, когда они шли по каменистым дорогам северной части Иерусалима, задумчивый Иисус опередил толпу своих спутников. Все молчаливо смотрели на него, испытывая чувство боязни и не решаясь окликнуть его. Он уже неоднократно говорил им о своих будущих страданиях, и они неохотно слушали его. Наконец, Иисус заговорил и, не скрывая более своих предчувствий от них, стал беседовать с ними о своей скорой смерти. Это было великой печалью для сопровождавших его. Ученики ожидали увидеть знамение в облаках. Освятительный возглас царства божия: "благословен грядущий во имя Господне" - гремел среди них радостными звуками. Эта кровавая перспектива смутила их. С каждым шагом роковой дороги царство божие приближалось или удалялось в миражах грез. А Иисус укреплялся в мысли, что он должен умереть, но что его смерть спасет мир. Недоразумение между ним и его учениками с каждым мгновением становилось все глубже.

Было обычаем приходить в Иерусалим за несколько дней до Пасхи, чтобы подготовиться к последней. Иисус

43

прибыл позже других, и его враги стали было отчаиваться схватить его. На шестой день, перед праздником (в субботу 8 низана 28 марта), он достиг, наконец, Вифании. По своему обыкновению. Иисус отправился в дом Лазаря, Марфы и Марии, или Симона Прокаженного. Ему устроили торжественный прием. У Симона Прокаженного был обед, на котором собралось много народу, привлеченного желанием видеть Иисуса. Марфа, по обыкновению, прислуживала. По-видимому, удвоенным наружным уважением старались победить холодность публики и ярко отметить высокое достоинство принимаемого гостя. Мария, желая придать пиршеству самый пышный характер праздника, вошла во время обеда с сосудом с благовониями и возлила их на ноги Иисуса. Затем она разбила сосуд, согласно старому обычаю, по которому били посуду, употребляемую для своего пользования высоким чужестранцем. Наконец, доходя в выражении своего благоговения до неизвестных до тех пор крайностей, она распростерлась Да полу и отерла своими длинными волосами ноги своего учителя. Дом наполнился прекрасным благоуханием. Радость была общая, за исключением скупого Иуды Кериотского. Принимая во внимание экономные привычки общины, это было настоящим мотовством. Скупой казначей сейчас же рассчитал, за сколько могло бы быть продано благовонное масло, и что его можно было бы отнести в кассу для бедных. Это сухое чувство, для которого, по-видимому, было нечто выше его, огорчило Иисуса. Он любил почести; ведь последние служили его цели и утверждали за ним титул сына Давидова. Поэтому, когда заговорили о бедных, он довольно резко ответил; "Бедных вы всегда имеете с собою, а меня не всегда имеете". И, в восторге, он пообещал бессмертие женщине, дававшей ему в этот критический момент свидетельство любви.

На следующий день (воскресенье, 9 низана), Иисус отправился из Вифании в Иерусалим. Когда при повороте дороги, с вершины горы Смоковниц, он увидел развертывающийся перед собою город, то он, как передают, заплакал над ним и обратился к нему с последним призывом. У подошвы горы, в нескольких шагах от ворот, где начинается соседний пояс восточной городской стены, носивший название Виффагии (несомненно, благодаря бывшим там фиговым деревьям), Иисус еще раз пережил приятные минуты. Распространился слух о его прибытии. Об этом с большою радостью узнали пришедшие на праздник галилеяне и стали готовить Иисусу небольшой триумф. Ему привели ослицу, в сопровождении - согласно обычаю - ее детеныша. Галилеяне постлали на спину ослицы, вместо Попоны, свои лучшие платья и посадили на нее Иисиса. Другие же расстилали свои одежды на дороге и усыпали ее зелеными ветвями. Шедшая с пальмами спереди и сзади толпа кричала: "Осанна сыну Давидову! Благословен грядущий во имя Господне!-? Некоторые называли его даже царем израильским. "Учитель, вели им замолчать", - сказали ему фарисеи. "Если они замолчат, то камни возопиют". - ответил Иисс и вступил в город. Почти незнавшие его иерусалимляне спрашивали, кто он такой: "Это - Иисус, пророк из Назарета галилейскаго", - ответили им. В Иерусалиме было около 50.000 населения. Незначительное событие, как прибытие несколько известного иностранца, приход толпы провинциалов или движение народа при обыкновенных обстоятельствах не преминуло бы быстро разгласиться. Но во время праздников была крайняя суматоха. Иерусалим принадлежал в эти дни иностранцам. Сверх того, среди последних царило, по-видимому, наиболее оживленное движение... Говорившие-по-гречески последователи иудейства, прибывшие тоже на праздник, мучились любопытством и хотели видеть Иисуса. Они обратились к его ученикам; не известно хорошо, что вышло из этого свидания. Что касается Иисуса, то он по своему обыкновению отправился провести ночь в дорогую для него деревню Вифанию. Три следующих дня (понедельник, вторник, среда) он постоянно ходил в Иерусалим, а после захода солнца он возвращался или в Вифанию. или в фермы на восточном склоне горы Смоковниц, где у него было много друзей.

Великая печаль наполняла, по-видимому, в эти последние дни обыкновенно столь веселую и ясную душу Иисуса. Все рассказы единогласно приписывают ему перед его арестом минуты колебания и смущения, как бы преждевременную агонию. По словам одних, он будто восклицал: "Душа моя смущена. Отче, избавь меня от этого часа". Верили, что в этот момент слышался голос с неба; другие говорили, что его приходил утешать ангел. По очень распространенной версии, дело происходило в Гефсиманском саду. Иисус, говорят, удалился от своих спавших учеников на расстояние брошенного камня, взяв с собою только Кифу и двух сыновей Зеведея. Затем он стал молиться, упав лицом на землю. Его душа была полна смертной печали; его тяготила ужасная тоска, но покорность божественной воле увлекла его. Достоверно известно, что в последние дни Иисуса страшно угнетала великая тяжесть принятой им миссии. На мгновение в нем проснулась человеческая натура. Он начал, быть может, сомневаться в своем деле. Человек, принесший в жертву великой идее свой покой и достойные радости жизни, всегда испытывает момент печального колебания, когда ему в первый раз является образ смерти, убеждающий его, что все тщетно. Быть может, им овладели в эти минуты те трогательные воспоминания, которые хранят самые сильные люди, и которые пронизывают временами их, как мечом. Вспомнил ли он о прозрачных фонтанах Галилеи, где он мог освежаться; о виноградниках и смоковницах, под которыми он мог сидеть; о молодых девушках, согласившихся, быть может бы, любить его" Проклинал ли он свое жестокое назначение, лишившее его радостей, доступных всем другим? Сожалел ли он о своей слишком высокой натуре и - жертва своего величия - оплакивал то, что не остался простым назаретским ремесленником" - Не известно. Ведь все это внутреннее замешательство осталось, очевидно, тайною для его учеников. Они ничего не поняли в этом и заменили наивными догадками все, что было темного для них в великой душе их учителя. Однако, известно, что его дивная натура вскоре одержала победу. Он мог еще избежать смерти; но он не пожелал этого. Любовь к своему делу увлекла его. Он согласился выпить чашу страданий до дна. Отныне Иисус всецело и ясно находит себя. Тонкости полемиста, легковерие чудотворца и заклинателя - забыты. Остается только несравненный герой страстей, основатель прав свободной совести, совершенный идеал, на который будут мысленно молиться все страдающие люди, для своего подкрепления и утешения.

Виффагийский триумф, эта дерзость провинциалов, праздновавших у ворот Иерусалима прибытие своего царя-мессии, окончательно раздражила фарисеев и аристократию храма. Произошло новое совещание в среду (12 низана) у Иосифа Каиафы. Было решено немедленно арестовать Иисуса. Всеми этими мерами руководило солидное чувство порядка и консервативного благочиния. Надо было только избежать скандала. Так как праздник Пасхи, начинавшейся в этом году в пятницу, был временем суматохи и волнения, то решили предупредить эти дни. Иисус был популярен; боялись возмущения. Итак, арест был назначен на другой день, в четверг. Было решено также не арестовывать Иисуса в храме, куда он ходил каждый день, но выследить его привычки, чтобы схватить его в каком-нибудь тайном месте. Агенты первосвященников выведывали об этом у учеников, рассчитывая получить, благодаря слабости или простоте последних, полезные сведения. Они нашли, что им было нужно, в Иуде Кериотском. Этот несчастный, по неподдающимся никакому объяснению мотивам, предал своего учителя. Он дал все необходимые указания и взялся даже (хотя такая чрезмерная гнусность едва ли вероятна) вести отряд, который должен был арестовать Иисуса. Ужасное воспоминание, которое оставили в христианском мире глупость или злоба этого человека, должно было несколько сгустить здесь краски. До сих пор Иуда был учеником, как и другие; он носил даже звание апостола. Легенда, желающая только резких красок, могла признавать в трапезной только 11 святых и одного проклятого. Действительность не происходит по столь абсолютным кате-

44

iориям. Для объяснения указанного преступления недостаточно скупости, которую синоптики выставляют в качестве мотива. Было бы странно, чтобы человек, заведовавший кассой и знавший, что он терял со смертью своего вождя, променял выгоды своей должности за такую мизерную сумму денег. Быть может, самолюбие Иуды было оскорблено полученным на обеде в Вифании выговором? Этого тоже недостаточно. Иоанну хочется сделать из него вора И неверующего с самого начала, что не имеет никакого правдоподобия. Более предпочтительно объяснить некоторым чувством ревности, некоторым междоусобным раздором. Эту гипотезу подтверждает та особенная ненависть, которую выказывает по отношению к Иуде Иоанн. Иуда, не имея столь чистого сердца, как остальные, незаметно для себя, проникся узкими чувствами своей должности. Благодаря весьма обычной странности* при такого рода обязанностях, он поставил интересы кассы выше самого дела, для которого она была предназначена. Администратор убил апостола. Ропот, проскальзывающий у него в Вифании, предполагает, по-видимому, что иногда он считал учителя слишком дорого стоящим своему духовному семейству. Без сомнения, эта жалкая экономность подавала в небольшой общине повод ко многим другим столкновениям.

С этого времени, каждая минута становится торжественной и значит в истории человечества более целых веков. Мы дошли до четверга 12 низана (2-го апреля). На следующий день, вечером, праздник Пасхи начался пиршеством, на котором ели ягненка. Праздник продолжался семь следующих дней, в течение которых ели пресные хлебы. Особенно торжественный характер носили первый и последний из семи дней. Ученики были уже заняты приготовлениями к празднику. Что касается Иисуса, приходится думать, что он знал об измене Иуды и догадывался об ожидавшей его судьбе. Вечером он устроил со своими учениками последнее пиршество. Это не пир, следуемый по обряду Пасхи, как это предполагали, делая ошибку на один день, впоследствии: но для первоначальной церкви обед в четверг был истинною Пасхою и печатью нового завета. Каждый ученик вынес оттуда свои самые дорогие воспоминания: к этому же пиршеству, сделавшемуся краеугольным камнем христианского благочестия и исходным пунктом самых плодотворных учреждений, было отнесено много деталей, которые каждый сохранил об учителе.

В самом деле, нельзя сомневаться, что наполнявшая сердце Иисуса любовь к его маленькой церкви, в этот момент выступила через край. Его ясная и чистая душа чувствовала себя здесь свободной от гнета осаждавших его мрачных забот. Он говорил с каждым из своих друзей. Особенно двое из них, Иоанн и Петр, были предметом нежных знаков привязанности. Иоанн (по крайней мере, он уверяет это) возлежал рядом с Иисусом на диване, и голова его покоилась на груди учителя. К концу пиршества, тайна, лежавшая на сердце Иисуса, едва не вырвалась у него. "Истинно говорю вам, - сказал он: один из вас предаст меня". Простодушные ученики опечалились этим; они смотрели друг на друга, делая взаимные вопросы. Иуда был здесь; быть может Иисус, имевший уже с некоторого времени причины остерегаться его, хотел этой фразой найти в его взглядах или его смущенном виде признание его вины. Но неверный ученик не растерялся; он даже, как говорят, осмелился спросить, как и другие: "Не я ли это. учитель"?

Однако прямой и добрый Петр сидел, как на иголках. Он сделал знак Иоанну, чтобы тот постарался узнать, О ком говорил учитель. Иоанн, имевший возможность говорить с Иисусом, не будучи услышан, спросил у последнего разрешение этой загадки. Иисус, имея только подозрения, не захотел назвать чье-либо имя; он сказал Иоанну, чтобы тот внимательно смотрел за тем, кому он предложит обмакнутый в вино хлеб. Обмакнув хлеб, Иисус предложил его Иуде. Иоанн и Петр одни знали обо всем этом. Иисус обратился к Иуде с какими-то, заключавшими в себе страшный упрек, словами. Но они не были поняты присутствующими. Те думали, что Иисус отдал ему распоряжение на завтрашний праздник, и Иуда ушел. С этой минуты происходившее на пиршестве не удивляло никого, если не считать опасений, которые Иисус доверял своим ученикам и которые были поняты последними только наполовину. Но после смерти Иисуса этот вечер получил особенно торжественное значение и воображение верующих придало ему окраску сладкой таинственности. Ведь, что охотнее всего вспоминают о дорогом лице, так это - его последние минуты. Благодаря неизбежной иллюзии, беседам, которые велись тогда с ним, приписывают смысл, полученный ими только после его смерти: в нескольких часах соединяют воспоминания целых годов.

Большая часть учеников не видела более своего учителя после описанного нами обеда. Это было прощальное пиршество; на нем, как и на многих других, Иисус совершал свой таинственный обряд преломления хлеба. Так как уже с самого начала верили, что это пиршество было в день Пасхи и, след. пасхальным торжеством, то. естественно, явились мысль, что учреждение евхаристии совершилось в этот торжественный момент. Исходя из предположения, что Иисус точно знал наперед время своей смерти, ученики должны были думать, что Иисус оставил для своих последних часов множество важных актов. А так как, сверх того, одной из основных идей первых христиан было, что смерть Иисуса является жертвою, замещавшей все жертвы старого завета, то "Тайная вечеря? (заменившая, как предполагали накануне страстей, сразу все) стало жертвою по преимуществу, существенным актом нового Завета, символом крови, пролитой за всеобщее спасение. Итак, хлеб и вино, взятые в связи С самой смертью Иисуса, сделались образом нового завета, запечатленного Иисусом своими страданиями, и воспоминанием жертвы Христа, вплоть до его пришествия.

Впрочем, эти воспоминания, хотя и ошибочно относимые к последним часам жизни Иисуса, одушевляло высокое чувство любви, согласия и взаимной уступчивости. Душою символов и бесед, возводимых христианским преданием до этого священного момента, всегда является единство церкви, установленной Иисусом или его духом. "Заповедь новую даю вам, - сказал Иисус, - да любите друг друга, как я вас возлюбил; по тому узнают все. что вы мои ученики, если будете иметь любовь между собою. Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от отца моего. Я заповедую вам: да любите друг друга". В эти последние минуты еще происходило некоторое соперничество, некоторая борьба из-за первенства. Иисус дал понять, что если он, учитель, был среди учеников, как слуга, то они тем более должны были уступить один другому. По словам одних, он. когда пил вино, сказал: "Отныне не буду пить от плода сего винограднаго до того дня. когда буду пить с вами новое вино в царстве Отца моего". По словам других, он будто обещал вскоре им небесное пиршество, на котором они будут сидеть на тронах по обеим сторонам его.

Кажется, что к концу вечера предчувствия Иисуса охватили И его учеников. Все почувствовали, что учителю угрожала тяжелая опасность, и что катастрофа приближалась. Одно мгновение Иисус было подумал о некоторых предосторожностях и заговорил о мечах. Последних в собрании было два. "Этого достаточно", сказал Иисус. Он не стал далее развивать эту идею; он ясно видел, что робкие провинциалы не устоят перед вооруженной силой иерусалимских властей. Полный отваги И считавший себя твердым. Кифа поклялся, что он пойдет за Иисусом в темницу и на смерть. Иисус с обычной проницательностью выразил некоторое сомнение в этом. По преданию, восходившему, вероятно, до самого Петра, Иисус поставил его клятву в связь с пением петуха. Все, как и Кифа, поклялись не падать духом.

Продолжение следует.

штт

Стихи. Рассказ. Портрет.

Архиепископ Никон.

АМБАРНАЯ КНИГА

Уважаемая редакция! Предлагаю вашему благосклонному вниманию рассказ "Амбарная книга".,

Архиепископ Херсонский и Одесский Никон (Александр Пор фирьевич Петин, 1902"1956), всесторонне образованный, получивший высшее гуманитарное и техническое образование, участник Великой Отечественной войны, был глубоко уважаем всеми, кто его знал. Его многосторонняя деятельность на благо города и края (в том числе значительные пожертвования на строительство института В. П. Филатова), его проповеди оставили о нем память, сохранившуюся и поныне.

Думаю, что взаимоотношения всемирно известного ученого академика В. П. Филатова и одного из современных деятелей Русской Православной Церкви Архиепископа Никона заинтересуют журнал. Тем более, что в рассказе, частичке нашей истории, использованы собственноручные записи В. П. Филатова.

С уважением, протоиерей АЛЕКСАНДР КРАВЧЕНКО, ректор Одесской Духовной семинарии.

Как-то моя дочь перебирала домашнюю библиотеку и обратила внимание на простую амбарную книгу-тетрадь. По внешнему виду ей не место было среди почтенных фолиантов. На всякий случай Аня заглянула в амбарную книгу, в ней были какие-то записи, скорее наброски. Дочь положила книгу на место.

4 декабря 1989 года, в замечательный праздник Введения Пресвятой Богородицы я получил инвентарную тетрадь. Раскрыл и обомлел: собственноручные записи всемирно известного офтальмолога Владимира Петровича Филатова. Как я понимаю: супруга его Варвара Васильевна Скородинская передала эту тетрадь моей матери через несколько лет после смерти Владимира Петровича. Матушка моя также вскоре скончалась. Вот и покоилась амбарная тетрадь, сохраняя россыпи рассказов смертельно больного Архиепископа Херсонского и Одесского Никона. Владимир Петрович озаглавил свои записи: "У постели больного друга".,

"Случилось мне. - пишет В. П. Филатов, - проводить в течение многих дней незабываемые часы у постели друга моего и многих христиан, высокого духовного лица.. Н. Болезнь его была тяжелая, она поразила костный мозг и повела к жестокому белокровию и по заключению профессоров была смертельной, неизлечимой. Все известные по медицинской литературе случаи этой болезни (а их было около 150) кончились смертью.

Архиепископ Никон резко заболел в Ворошиловграде. Профессор С. вылетел туда и сопровождал его в Одессу. Когда я увидел его в Одессе, я понял, после консилиума, что надежды на выздоровление нет. С самого начала больной, будучи глубоко верующим человеком, вел себя стоически.

Совершенно исключительное впечатление производила молитва Архиепископа перед иконой Касперовской Бо-жией Матери, которую ему привозили из Собора. Два раза я был при этом. Когда священники, поднявшись в комнату Архиепископа на втором этаже по винтовой лестнице, подходили к его постели, больной, дотоле слабый, изможденный голодом (он почти ничего не ел), вставал с неожиданной энергией, подходил к иконе, крестился, брал ее на руки и клал на аналой. Приложившись к иконе, он служил сам молебен Божией Матери и пел гимн "ОВсе-петая Мати..." вместе с присутствующими. Он несколько раз в течение молебна становился на колени, припадал грудью и головой к иконе, и слезы умиления текли из его глаз. Плакали и присутствующие. По окончании молебна он брал икону на руки и нес ее вниз до первого этажа, до выхода во дворик, и только тут передавал ее в руки священнику. После того, почти не поддерживаемый никем, он поднимался наверх к своему ложу, ложился и почти без одышки беседовал с окружавшими его близкими Трудно было понять, как мог это делать больной и такой слабый человек. Все это было производимо им в состоянии высокого подъема религиозного чувства, в состоянии экстаза и оказывало на меня и всех окружающих огромное впечатление, вызывая и у нас подъем религиозного чувства. Незабываемые минуты!

И при втором прибытии святой иконы Архиепископ Никон повторил молебен и вынес иконы до нижнего этажа. Хотя по состоянию крови консилиум врачей и признал дальнейшее ухудшение болезни, но общее состояние больного стало лучше, он стал есть, даже с аппетитом. Дальнейшие дни Архиепископ ежедневно приобщался Святых Тайн, что явно давало ему бодрость и хорошее настроение духа, несмотря на тяжелые боли в ногах. Когда я приходил к нему, он неизменно встречал меня с великой, незаслуженной мною лаской, и за последние 6 дней всякий раз дарил меня рассказами из своей жизни. Я старался не проронить из его повествований ни слова и испытывал чувство благоговения к его рассказам, которые были значительными по содержанию. Нередко случаи его жизни были проникнуты чудом. Нечего и говорить, что я верю истинности его рассказов, ведь я слушал их из уст человека глубоко верующего и хорошо понимавшего всю близость свою к кончине".,

Мне лишь достаточно было литературно тронуть записанные академиком небольшие новеллы. Я подумал и не сделал этого. Рассказы сохраняли интонацию и стиль Владыки Никона. Они записаны в том порядке, в котором были услышаны, но так как первый весьма личностей, начну со второго, он озаглавлен:

Пасхальная ночь в тюрьме

"После моего ареста в эпоху Ягоды, - рассказывал Архиепископ, - я был сослан на Север. Но перед этим я побывал в одной из тюрем. Обстановка в ней была кошмарной. В небольшой камере находилось много людей самого разного характера. Здесь были и политические, и уголовные. На трехъярусных нарах размещались несчастные люди. Было не только душно и смрадно, казалось, сам воздух был наполнен отвратительной площадной бранью. Наступила Пасхальная ночь и для этого ада. Я кое-как сидел под небольшим зарешеченным окном с каким-то тихим соседом, ловя струйки воздуха, еле просачивающиеся в окно. Мы услышали негромкое пение женских голосов, доносившееся из окон нижнего этажа тюрьмы. Пели заключенные там монахини. Это было нечто светлое в эту ужасную, но Святую Великую ночь. Мы с соседом начали тихо напевать пасхальные песнопения. Из находящихся в камере, некоторые смеялись, другие продолжали ругаться, но иные начали также тихо подпевать нам. Я обратился к камере: "Товарищи по несчастью, - сказал я, - сегодня Великая ночь Воскресения Христова, Пасха. Попробуем помолиться!? Кто-то выругался, но наступила тишина. К окошечку в двери подошел тюремщик. Я попросил его не препятствовать нам. К моей радости он сказал, усмехнувшись: "Ну, что же, пойте". Я начал произносить слова молитв и петь, а камера также стала петь. Когда голоса нашего случайного хора понеслись по тюремному коридору, из камер тоже стали звучать поющие голоса. Тюремщик поступил необычайно! Он прошел по коридору и открыл окошки в дверях всех камер. Понеслось к Господу радостное могучее пение ?Христос Воскресе из мертвых!" и подавило кощунство и сквернословие, и многие, если не все, были в состоянии благоговения. Эта ночь оставила у меня, да вероятно и у многих, самое глубокое впечатление."

Тупой этап

"Когда меня, - продолжал Архиепископ Никон, - пересылали на дальний Север, то многие километры пришлось мне совершать пешком вместе с большой партией.

Однажды мне объявили, что согласно какого-то приказа я должен буду идти отдельно по другому направлению, до определенного мне пункта этапа. В сопровождении конвоира я проделал довольно длинный переход, и мы достигли небольшой избы. Мне объяснили, что здесь я должен остаться один, в ожидании партии или этапов, которые будут проходить мимо избы в указанном им дальше направлении. Я же должен оставаться в избе один и раздавать сухари, которые составляли паек на дальнейший путь и были заготовлены в избе, как я убедился. Затем меня покинули. Дело было летом. В первые недели моего пребывания в одиночестве мне было совсем неплохо. Вынужденное отшельничество было даже приятным. В одиночестве я испытывал отдых и физический, и душевный от грубых нравов этапа и сквернословия, которые царили в нем. Мне легко думалось, свободно текла молитва. Природа кругом удивляла своей красотой. Около хижины протекал ручей, и я был обеспечен сухарями и водой. Я видел вблизи жизнь птиц и зверей, среди которых не было страшных, но положение мое осложнялось тем, что у меня не было ни теплой одежды, ни спичек, чтобы развести костер или затопить печь в избе. Недели шли за неделями, скоро стало заметно холодать, не за горами была осень. Никаких этапов мимо избы не проходило, и мною начала овладевать тревога за будущее, которое грозило гибелью. Наконец пришла тоска и отчаяние. И однажды я стал призывать Господа со всей силой души, громко и настойчиво. Я умолял о помощи. Я стоял в это время на поляне бугра, окруженного лесом, и вдруг увидел несколько человек верхами. Они также увидели меня и подъехали. Оказалось, что обо мне забыли, т. к. я находился на брошенном, закрытом этапе. Всадники случайно заметили меня, стоящего на бугре. Они предложили мне на выбор - снабдить меня самым необходимым для жизни зимой или ехать с ними. Я выбрал второе, потому что хотел быть среди людей, чтобы исполнить мою миссию священника среди несчастных".,

На этом записи академика обрываются.

Действительно, в тридцать лет о. Александр, будущий Архиепископ Никон, начал свое крестное исповедание. Прошел долгий путь сталинских лагерей. После освобождения истово служил на приходах Русской Православной Церкви. Стал участником Великой Отечественной войны, в конце которой был призван к епископскому служению.

Исповедное служение Христу продолжалось.

Особый барак

На Воркуте лето короткое. Всякий лагерь имел место более теплое. Можно было устроиться по своей специальности инженера, требовалось только изменить внешний вид. Моя борода и более чем обычно длинные волосы навевали на охрану грусть, и вразумлять меня отправили на лесозаготовки. Шли обычно под конвоем, а там свои правила, о них предупреждалось заранее: шаг вправо, шаг влево - попытка к бегству. Собственно, куда побежишь, начались настоящие холода. Проклятия и стоны измученных людей слышались в заиндевевшем бараке. Вскоре только стонали измученные люди. Сон-забытье приносил малое утешение, силы полностью не восстанавливались. Я пока держался, видно пошел в свою матушку. Ломала ее жизнь и не сломила, своих детей воспитала и приемных выкормила и образование дала. Вера в необходимость пастырского служения и надежда на встречу с матерью придавали мне силу. Как мог, я утешал страждущих. Пришло время, когда некоторые из нас не выдержали и принимали мученический венец: не вставали утром на лесные работы, лежали на своих нарах тихие и безропотные. Души их отошли от исхудавшего тела. Каждого, кто желал, я исповедовал перед кончиной, а после смерти прочитывал заупокойные молитвы. Об этом стало известно лагерному начальству и вызвало гнев. Во время работ не было случая избавиться от меня, и кому-то пришла более совершенная мысль. В лагере был особый барак. В нем собралась воровская элита. В бараке были свои законы. Мало кто из его обитателей работал, но умудрялись жить по лагерным меркам хорошо. Еще не наступило время тех страшных дней, что принес 1937-й год. В лагере можно было выжить. Лагерное начальство обходило особый барак стороной.

Как будто существовало соглашение: вы нас не трогайте, а мы больших хлопот вам не причиним. Как-то меня вызвали из барака, и конвоир повел к двери уголовного: спешно открыл ее и толкнул меня туда. Я попал в полумрак и дым. На меня никто не обратил внимания. Я стоял у двери. Кто-то играл в карты, кто-то спал, кто просто лежал на нарах и лениво ругался с соседом. В воздухе висела грубая брань. На меня обратили внимание и позвали в глубину барака. Я сказал: "Друзья, чего вы приуныли, как здесь хорошо! Л кто из вас здесь главный"? Один из лежавших сказал: иди вперед, я подошел к главарю и сказал, снимая пенсне, без которого я ничего не видел: "Доверяю тебе все, что у меня есть самое ценное". Ответ был: "Садись, никто тебя не тронет", пенсне возвратил. "Кто ты"" - спросили меня. Я ответил, что священник и рад, что могу проповедовать Слово Вожие среди своих братьев. Решение было неожиданным, мне было предложено рассказать библейские истории. Это было замечательно. Моими слушателями были ветераны уголовного мира, не желавшие не только расстаться с ним, но и потерявшие надежду вскоре выйти на волю и не мыслившие себя вне окружавшего их сурового лагерного бытия, еще более ожесточившего их сердца.

Библейские рассказы воспринимались совершенно непосредственно. Слушатели мои становились их участниками. Братоубийство, совершенное Каином, Моисей и вывод им израильского народа из египетского рабства, Иисус Навин, Давид и Соломон с его "Песнь Песней", земная жизнь Христа, апостольская проповедь особо преломлялись в сознании этих несчастных людей. Услышанные истории применялись ими к своей жизни. Они искренне негодовали по поводу Лвелева убийства, предательства Иуды, проявляли непосредственность во время рассказов о страданиях, претерпеваемых апостолами во время миссионерской проповеди, живо реагировали на рассказы о мучениках за Христа. Катакомбная церковь и торжество православия находило отклик и интерес. Это была катехизация.

Через несколько дней лагерное начальство посчитало, что дело совершено. Прислали за мной. В ответ население страшного барака заявило, что "батю не отдаст". Состоялось джентльменское соглашение. Некоторые решили временно работать на лесоповале, но с "батей". Это стало моим именем. Люди старше меня по годам приняли его, как должное. Место в бараке было одним из самых удобных. Когда наступал час рассказов, все теснились поближе и никто никогда не прерывал" меня.

Одним вечером мне сказали: "Сегодня, батя, спи крепко и ничего не слушай". Я так и сделал. Потом я узнал, что в лагере был обворован склад. Виновных не нашли. После выхода из барака я узнал, что вкусная еда, которой со мной щедро делились, была не из посылок с воли. Все, кто был со мной в бараке, разве пришли бы слушать священника в церковь" Господь послал меня быть миссионером.

ми. Чин литургии я знал наизусть, и таинство совершилось. Это придало мне еще более крепости духовных сил. Если я был хорошо принят в "особом бараке", то здесь, в отдалении, многие прибегали в советах, сносили свои скорби. Сколько печальных историй, исковерканных судеб прошло в устных рассказах передо мной, тогда еще молодым священником. Бесправие, жестокость, произвол, чинимый над невинными людьми, не имели предела. Было тяжко слушать обездоленных людей. В морозной дымке Воркуты растаяли у них мечты и надежда. Как вернуть их к жизни, чем ответить на исповедные признания?

Я глубоко верую, что меня вело Провидение, и надежда не покидала, я старался делиться с ней. И многие души оттаивали. Меня почему-то особенно невзлюбил один лагерный начальник и каждый раз, встречая, угрожающе поднимал кулаки. Виделись мы с ним редко. Вероятно, он жив. Молодой тогда еще был человек, он полагал и не без оснований, что делает нужное дело: уничтожает мракобесие, дремучее невежество. Мне же кажется, что его патологическая ненависть объяснима. Человек ожесточился и укоренился в том, что только его делание справедливо, а следовательно и полезно для общества. Обыкновенное человеческое добро его страшило. Есть хороший пример луча света и больного глаза. Нормальный глаз воспринимает свет безболезненно, глаз заболевший не терпит не только яркого солнечного света, но даже его луча. Последний раз я видел его проезжающим по мосту, сам я брел под этим мостом. Мой надсмотрщик не вытерпел, остановился, в неистовстве поднял кула*ки к вебу, чти-го кричал.

Свободен

Прошло пять лет. Срок мне был определен милостивый. Мать и родные в каждом письме спрашивали: когда я вернусь" Что можно было ответить, я знал не больше вопрошавших.

Когда формальности с окончанием моей лагерной жизни были закончены, я вступил на дорогу свободы в самом прямом смысле.

Была поздняя весна или раннее лето. Хороший снег лежал в тех краях. Оказии в ближайшие дни не предвиделось, а ждать было невозможно в тридцать с небольшим лет. Я встал на Лыжи и пошел с мешком за плечами в дальний путь. В первый день прошел семьдесят километров и как не сбился с пути - можно только диву даваться.

Шел 1937-й год, страна вступила в новую стройку, когда крушилось старое, продолжали ломаться судьбы многих людей.

И вот, я стою на взгорье в лагерной одежде перед Пензой, городом, где мне предстояло служить священником.

Литургия

Пришло время расстаться с обитателями барака. Шли месяцы, годы лагерной жизни. Начальство "привыкло" ко мне и, поняв, что атеиста' из меня не получится, прониклось не расположением, просто перестало обращать внимание. Была разрешена переписка с родными. Радостно было получать краткие строки, много писать не разрешалось. Чтобы избежать лишних хлопот и, посчитав меня безопасным, отправили в бригаду на отдаленном участке. Нам выдавали сухой паек, и определялся план. Но самое главное: мы были без конвоя.

В бригаде я усвоил все необходимое для того, чтобы быть полезным и равноправным. Сошли кровавые мозоли, руки разработались и окрепли. Удивительно, но мы выполняли положенное нам. И, наконец, я смог совершить за Полярным кругом свою первую Божественную литургию. Из ягод надавил немного сока, хлеб был. Как самое сокровенное удалось сохранить часть антиминса с моща-

Гипноз

В предместье со мной повстречался человек, который обратил внимание на путника с котомкой на плечах, в потрепанной одежде, и ничего не спрашивая, подал мне щедрую милостыню. Это было добрым знаком. Он помог мне утвердиться, и в течение последующей жизни по мере сил и возможностей я старался приходить на помощь нуждающимся.

В храме, где я начинал свою службу, уже несколько недель не было священника. Предыдущий священнослужитель не пользовался авторитетом, и люди не посещали храм. Я стал служить в безлюдном храме. Не было ни хора, ни псаломщика, был церковный староста, исполняющий обязанности сторожа и уборщика.

Может быть долго бы мы со старостой молились в пустой церкви, но я решил, что проповедовать Слово Божие можно и для одного человека. Староста с удивлением рассказал знакомым, что прислали чудака-священника, который произносит проповедь для него. Через несколько дней в церкви молилось несколько человек. Я старался служить каждый день и проповедовал. Через неделю церковь была заполнена верующими. Это не осталось без внимания недоброжелателей из местного союза воинствующих безбожников. Меня обвинили в том, что во время проповеди я использую гипноз, "сверля всех открытыми черными глазами", о чем сообщили в газете. Вероятно в более зрелом возрасте я не обратил бы внимания на это сообщение, но юность более восприимчива и ранима. Я объявил, что во время произнесения проповеди, чтобы опровергнуть нелепые слухи, буду закрывать глаза. С тех пор двадцать лет я произношу Слово Божие с закрытыми глазами, хотя первопричина давно изжила себя.

Велосипед

Внешний вид священника должен подчеркивать и соответствовать его внутреннему обоазу. Пастырь должен быть всегда в своей форме - рясе.

Я старался неизменно везде и всегда быть в духовном платье.

Один из тех, кому не понравилось появление священника в рясе на улицах города, решил проучить меня.

На одной из оживленных улиц он подкараулил меня и, нещадно сигналя на велосипеде, направился прямо на меня, стараясь напугать и унизить в глазах окружающих. Я уступил ему дорогу один раз, потом другой, но велосипедист настойчиво возвращался, надеясь сбить меня с ног. Мне удалось приостановить велосипед и направить в другую сторону. Пригодилась приобретенная сноровка на лесоповале и в тундре. От неожиданности велосипедист неуверенно проехал еще несколько и повалился на землю. Преследовать меня он более не посмел, тем более, что симпатии всех, видевших этот скверный поступок, были на стороне священника. Потом этот молодой человек познакомился со мной ближе и, посещая храм, стал ревностным христианином.

Ночь в монастырской > гостинице

Константин Паустовский еще не написал своей замечательной "Книги Скитаний", еще перелистывались им первые главы его одесской жизни. Но он уже прошел путь с санитарным поездом по дорогам войны.

Мартовской весной 1915 года Паустовский выехал с фронта за двуколками в Одессу, куда прибыл вместе с одним из санитаров поезда. Переночевав иа Афонском подворье, у вокзала, Паустовский ощутил непреодолимое желание провести хотя бы несколько дней у моря, тем более, что санитарные двуколки не были готовы. А в Одессе появились первые цветы: дивные гиацинты и нарциссы.

Паустовский снял комнату в монастырской гостинице на Большом Фонтане. В гостинице постояльцев не было. Он поднялся на второй этаж, окно из кельи выходило на маяк, и свет его через ровные промежутки скользил по темному стеклу. Тускло горела керосиновая лампа. Печь топилась жарко. У привратника Паустовский попросил стакан чая, который ему показался исключительно вкусным. Скудная обстановка комнаты подчеркивала унылость вечера. О железный подоконник стучали тяжелые капли мартовского ночного тумана. В безлюдном коридоре гостиницы поскрипывали половицы, скрипели они и в комнате. Паустовский лег в узкую кровать и не мог заснуть. Зримо перед ним предстала человеческая жизнь - все это прекрасное земное бытие, с его печалями и радостями.

Туман поднялся, и бесчисленные звезды смотрели в окно. Паустовский вновь зажег лампу и стал читать, но мысли его были далеко, не улавливалось содержание читаемого, он отложил книгу и продолжал думать о смысле жизни. Ему казалось, что самое лучшее проходит мимо него, и ему никак не подняться до высот настоящей жизни. В раздражении подумалось: почему везде необходимо терпение? Он был молод, терпение - удел более зрелых лет, и мало кто в юные годы понимает его значимость. Тем более, окопная жизнь не располагала к философским концепциям о терпении. Там человеческая жизнь обесценена и может оборваться внезапно, на взлете, даже свиста германской пули не услышишь. Война и санитарный поезд, человеческие гниющие останки, кровь и испражнения, труднейший крестный путь и такая обыденная смерть. Тяжко состояние безысходности. Нелепо и страшно умереть молодым.

Паустовский распахнул окно. Маяк подавал монотонные звуковые сигналы, опустился туман. Занималось утро, раздался звук монастырского одинокого колокола, туман его не гасил. Звук повторялся, растекаясь по округе. Начиналась своя монастырская жизнь: колокол звал к молитве.

Прошла ночь в монастырской гостинице. Идти в город было рано, заснуть так и не удалось, и Паустовский пошел на призывной звук колокола. В полумраке церкви мерцали лампады, теплились одинокие свечи на подсвечниках. Размеренное чтение на клиросе прерывалось печальными великопостными песнопениями. Седой, иссохший старец-иеромонах на амвоне произнес слова молитвы удивительно чистым юношеским голосом. Знакомые с юности слова по-новому вошли в сознание: "Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми!?

Как все просто, думалось Паустовскому, глубинная мудрость чувствуется в этом молитвенном вздохе человеческой души. Если праздность - мать всех пороков, то уныние ведет к отчаянию, к безнадежности, к отсечению мечтаний. И просит и утверждает себя человек в отходе от этого духа, как и от духа желания кичиться властью и употреблять ее во зло. Не даждь ми, Господи, и ненужных слов, праздных разговоров, засоряющих жизнь. "Какое благо мысль, - думал Паустовский, - даже время остановилось". А священник после земного поклона продолжал слова молитвы великого восточного подвижника IV века Ефрема Сириянина: "Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу твоему". И пока он творил вновь земной поклон, продолжал Паустовский раскрывать для себя слова молитвы. Мудрость в сохранении себя от нечистоты душевной и физической, а величие познается в непоказном смирении. Терпение по отношению к окружающим людям украшает и помогает созиданию своего "я", как и любовь, которой держится этот мир.

И когда прозвучали последние слова молитвы: "Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего", Паустовский понял и приблизился ко многим мечтателям, ранее казавшимся ему бесплодными.

В задумчивости вышел он из церкви. Солнце разогнало туман, воздух был чист, напоен ароматом моря и близкой степи.

Пешком Паустовский направился в город. На Большом Фонтане светились белым расцветшие сады.

В этот же день Константин Георгиевич вместе со своим спутником выехал из Одессы в Люблин к санитарному поезду. Всего одну бессонную ночь провел Паустовский в гостинице монастыря.

С молитвой, которая ему открылась в монастырской церкви на Большом Фонтане, прошел Паустовский всю жизнь, стараясь прикоснуться к тем идеалам, которые заложены в ее строках. В минуты тяжкие она вспоминалась ему и поддерживала.

Теплятся лампады и продолжается чреда чтения вечной молитвы в Успенском одесском мужском монастыре.

Комната-келья, где останавливался писатель, стала частью аудитории IV курса Духовной Семинарии. Из окна, как и прежде, виден маяк и краешек моря.

г

"На вос"ищенни талантом Тэффи сходится люди самых разных политических взглядов и литературных вкусов, и не могу припомнить другого писателя, который вызывал бы такое единодушие у критике* и у публики", - писал Марк Алдане*. Девятнадцатый год расколол жизнь Тэффи - Надежды Александровны Лохвицкой (1872"1952) на две части. Позади оставалась родина, беспечальное детство состоятельной профессорской семье, блистательная слава известнейшей в России юмористки. Впереди - 32 года на чужбине, в "Городке" - русской колонии Парижа, старость, мучительные болезни. Подобно большей части либерально настроенной интеллигенции, Тэффи, с восторгом принявшая февральскую революцию, перед Октябрем растерянно сникла, сжалась испуганно - ей не было места этой новой, жестокой и непонятной жизни. В публикуемых рассказах "Счастье" и "Поручик Каспар"в полной мере отразилось восприятие Тэффи послереволюционной российской действительности. Свой путь в эмиграцию, нечаянный н не до конца осознаваемый, под наркозом влекущей ее силы, Тэффи описывает * "Воспоминаниях" |1931), фрагменты которых представлены здесь. В Париж приехала совсем другая Тэффи. Как-то она обмолвилась, что у нее, как на фронтоне греческого театра, два лица: смеющееся и плачущее. Двойственность эта проходит через всю судьбу писательницы: она писала лирические стихи и прозу, над ее рассказами хохотали и плакали, она бывала сердитой и нежной. Но никогда ие изменяла себе, своему безупречному вкусу. Юмор - органичный спутник ее прозы - не покидал ее в самую тяжелую минуту, и всегда оставался самой высокой пробы. В конечном счете, пером ее водили любовь и жалость к человеку. Надо мною посмеиваются, что я в каждом человеке непременно должна найти какую-то скрытую нежность", - писала она в своем очерке о А. И. Куприне. Человечный талант Тэффи делал ее близкой и понятной каждому, и каждый, вне зависимости от своих "политических взглядов и литературных вкусов", мог найти а ней свое.

"Тэффинька", как звали ее близкие друзья, и в эмиграции оставалась любимейшим и наиболее читаемым автором, "летописи-цей русского Парижа". Крупные русские писатели были в числе ее друзей и почитателей. Воспоминания Тэффи о Куприне вместили в себя многое: здесь и ее размышления об ответственности творца за выбранную им судьбу, и шутливое повествование о начале ее собственного литературного пути, и малознакомый нам Куприн эмигрантского периода, и, наконец, сама Тэффи - "единственная, оригинальная чудесная Тэффи", как отзывался о ней Александр Иванович Куприн.

Рассказы "Псевдоним", "Счастье", "Поручик Каспар"в нашей стране публикуются впервые. Воспоминания о А. И. Куприне печатаются по первой публикации в "Новом русском слове? (Нью-Йорк, 1949, 27 февраля) с незначительными сокращениями.

ire е^в а&МЯ&.М

У

Меня часто спрашивают о происхождении моею псевдонима.

Действительно - почему вдруг "Тэффи"" Что за собачья кличка? Недаром в России многие из читателей "Русского слова" давали это имя своим фоксам и левреткам.

Почему русская женщина подписывает свои произведения каким-то энглизированным словом?

Уже если захотела взять псевдоним, так можно было выбрать что-нибудь более звонкое или, по крайней мере, с налетом идейности, как Максим Горький, Демьян Бедный, Скиталец. Это все намеки на некие поэтические страдания и располагает к себе читателя.

Кроме того, женщины-писательницы часто выбирают себе мужской псевдоним. Это очень умно и осторожно. К дамам принято относиться с легкой усмешкой и даже недоверием.

? И где она это понахваталась"

? Это, наверно, за нее муж пишет.

Была писательница Марко Вовчок, талантливая романистка и общественная деятельница подписывалась "Вер-гежский", талантливая поэтесса подписывает свои критические статьи "Антон Крайний". Все это, повторяю, имеет свой raison d'etre. Умно и красиво. Но - "Тэффи" что за ерунда''

Произведения публикуются впервые.

Гак вот, хочу честно объяснить, как это все произошло.

Происхождение этого дикого имени относится к первым шагам моей литературной деятельности. Я тогда только напечатала два-три стихотворения, подписанные моим настоящим именем, и написала одноактную пьеску, а как надо поступить, чтобы эта пьеска попала на сцену, я совершенно не знала. Все кругом говорили, что это абсолютно невозможно, что нужно иметь связи в театральном мире и нужно иметь крупное литературное имя, иначе пьеску не только не поставят, но никогда и не прочтут.

? Ну кому из директоров театра охота читать всякую дребедень, когда уже написан "Гамлет" и "Ревизор?? А тем более дамскую стряпню!

Вот тут я и призадумалась.

Прятаться за мужской псевдоним не хотелось. Малодушно и трусливо. Лучше выбрать что-нибудь непонятное, ни то ни се.

Но - что"

Нужно такое имя, которое принесло бы счастье. Лучше всего имя какого-нибудь дурака - дураки всегда счастливы.

За дураками, конечно, дело не стало. Я их знавала в большом количестве. Но уж ест выбирать, то что-нибудь отменное. И тут вспомнился мне один дурак, действительно отменный, и вдобавок такой, которому везло, значит самой судьбой за идеального дурака признан-

ный.

Звали его Степан, а домашние называли его Стеффи. Отбросив из деликатности первую букву (чтобы дурак не зазнался), я решила подписать пьеску свою "Тэффи" и, будь что будет, послала ее прямо в дирекцию Суворин-ского театра. Никому ни о чем не рассказывала, потому что уверена была в провале моего предприятия.

Прошло месяца два. О пьеске своей я почти забыла и из всего затем сделала только назидательный вывод, что не всегда и дураки приносят счастье.

И вот читаю как-то "Новое время" и вижу нечто.

"Принята к постановке в Малом театре одноактная пьеса Тэффи "женский .вопрос".,

Первое, что я испытала, - безумный испуг.

Второе - безграничное отчаяние.

Я сразу вдруг поняла, что пьеска моя непроходимый вздор, что она глупа, скучна, что под псевдонимом надолго не спрячешься, что пьеса, конечно, провалится с треском и покроет меня позором на всю жизнь. И как быть, я не знала, и посоветоваться ни с кем не могла.

И тут еще с ужасом вспомнила, что, посылая рукопись, пометила имя и адрес отправителя. Хорошо, если они там подумают, что я это по просьбе гнусного автора отослала пакет, а если догадаются, что тогда?

Но долго раздумывать не пришлось. На другой день же почта принесла мне официальное письмо, в котором сообщалось, что пьеса моя пойдет такого-то числа, а репетиции начнутся тогда-то, и я приглашаюсь на них присутствовать.

Итак - все открыто. Пути к отступлению отрезаны. Я провалилась на самое дно, и так как страшнее в этом деле уже ничего не было, то можно было обдумать положение.

Почему, собственно говоря, я решила, что пьеса так уж плоха! Если бы была плоха, ее бы не приняли. Тут, конечно, большую роль сыграло счастье моего дурака, чье имя я взяла. Подпишись я Кантом или Спинозой, наверное пьесу бы отвергли.

? Надо взять себя в руки и пойти на репетицию, а то они еще меня через полицию потребуют.

Пошла.

Режиссировал Евтихий Карпов, человек старого закала, новшеств никаких не признававший.

? Павильончик, три двери, роль назубок и шпарь ее лицом к публике.

Встретил он меня покровительственно.

? Автор"Ну ладно. Садитесь и сидите тихо. Нужно ли прибавлять, что сидела я тихо.

А на сцене шла репетиция. Молоденькая актриса, Гринева (Я иногда встречаю ее сейчас в Париже. Она так мало изменилась, что смотрю на нее с замиранием сердца, как тогда...), играла главную роль. В руках у нее был свернутый комочком носовой платок, который она все время прижимала ко рту, - это была мода того сезона у молодых актрис.

? Не бурчи под нос! - кричал Карпов. - Лицом к публике! Роли не знаешь! Роли не знаешь!

? Я знаю роль! - обиженно говорила Гринева.

? Знаешь" Ну ладно. Суфлер! Молчать! Пусть жарит без суфлера, на постном масле!

Карпов был плохой психолог. Никакая роль в голове не удержится после такой острастки.

? Какой ужас, какой ужас! - думала я. Зачем написала эту ужасную пьесу! Зачем послала ее в театр! Мучают актеров, заставляют их учить назубок придуманную мною

А. И; К^ЛС

Все люди, наделенные галантом, писатели, ноты, художники, композиторы - отмечены в жизни особым знаком. Все они, по примеру Господа Бога, творящие мир из ничего (ибо всякое творчество есть создание фантазии, то есть именно творение из ничего), непременно отличаются от людей обычного типа. И жизнь их, если не внешне, то хотя бы внутренне, всегда сложна, вся ахинею. А потом пьеса провалится, и газеты напишут: "Стыдно серьезному театру заниматься таким вздором, когда народ голодает". А потом, когда я пойду в воскресенье к бабушке завтракать, она посмотрит на меня строго и скажет: "До нас дошли слухи о твоих историях. Надеюсь, что это неверно".,

Я все-таки ходила на репетиции. Очень удивляло меня, что актеры дружелюбно со мной здороваются, - я думала, что все они должны меня ненавидеть и презирать.

Карпов хохотал:

? Несчастный автор чахнет и худеет с каждым днем. "Несчастный автор"молчал и старался не заплакать. И вот наступило неотвратимое. Наступил день спектакля.

? Идти или не идти"

Решила идти, но залезть куда-нибудь в последние ряды, чтобы никто меня и не видел. Карпов ведь такой энергичный. Если пьеса провалится, он может высунуться из-за кулис и прямо закричать мне: "Пошла вон, дура!? ' Пьеску мою пристегнули к какой-то длинной и нудной четырехактной скучище начинающего автора.

Публика зевала, скучала, посвистывала.

И вот, после финального свиста и антракта, взвился, как говорится, занавес и затарантили мои персонажи.

? Какой ужас! Какой срам! - думала я.

Но публика засмеялась раз, засмеялась два и пошла веселиться. Я живо забыла, что я автор, и хохотала вместе со всеми, когда комическая старуха Яблочкина, изображавшая женщину-генерала, маршировала по сцене в мундире и играла на губах военные сигналы. Актеры вообще были хорошие и разыграли пьеску на славу.

? Автора! - закричали из публики. - Автора! Как быть"

Подняли занавес. Актеры кланялись. Показывали, что ищут автора.

Я вскочила с места, пошла в коридор по направлению к кулисам. В это время занавес уже опустили, и я повернула назад. А публика снова звала автора, и снова поднялся занавес, и актеры кланялись, и кто-то грозно кричал на сцене. "Да где же автор", и я опять кинулась к кулисам, но занавес снова опустили. Продолжалась эта беготня моя по коридору до тех пор, пока кто-то лохматый (впоследствии оказалось, что это А. Р. Кугель) не схватил меня за руку и не заорал:

? Да вот же она, черт возьми!

Но в это время занавес, поднятый в шестой раз, опустился окончательно, и публика стала расходиться.

На другой день я в первый раз в жизни беседовала с посетившим меня журналистом. Меня интервьюировали.

Над чем вы сейчас работаете?

? Я шью туфли для куклы моей племянницы...

? Гм... вот как! А что означает ваш псевдоним?

? Это... имя одного дур... то есть так, фамилия.

? А мне сказали, что это из Киплинга.

Я спасена! Я спасена! Я спасена! Действительно, у Киплинга есть такое имя. Да, наконец, и в "Трильби" песенка такая есть:

"Taffy was a Walesman, Taffy was a thief...*

Сразу все вспомнилось.

? Ну да, конечно, из Киплинга!

В газетах появился мой портрет с подписью "Taffy". Кончено. Отступления не было.

Так и осталось Т.крфи.

Л *мм>

в срывах, взлетах, н шнутанных кеглях и для постороннего наблюдателя непонятна и неприемлема.

Многое, как и в жизни каждого человека, конечно, скрыто от чужого глаза, но биографы, принимающиеся изучать заинтересовавшего их талантливого человека, открывают иногда совершенно удивительные и странные черты, поступки и настроения. Все они, эти носители таланта (не в обиду будь им сказано, а в вознесение), все они с сумасшедчинкой. Нельзя брать на себя безнаказанно миссию Господа Бога. За это накладывается на человека печать. Он должен платить. Поэтому и мерка, применяемая к нему, должна быть особая. Находя в нем то, что в обычном человеке считается пороком, надо понимать и принимать как знак "плачу за избрание".,

Многие писатели кончили настоящим сумасшествием: Стриндберг, Бальмонт, Мопассан, Гаршин, Ницше? Но и нормальные почти все были со странностями, которые удивляли бы в простом смертном, но в человеке талантливом особого внимания не привлекали.

" Чудит! Все они" такие!

Как-то раз в тесном писательском кругу затеяли мы определять, к типам какого писателя можно отнести данного человека. Прежде всего занялись, конечно, литераторами.

Вот, например, Гоголя, со всей его странной судьбой и характером. Гоголя, сжегшего конец "Мертвых душ", мог бы написать Толстой. Очень ясно поддается определению Чехов. Он мог быть героем романа, написанного Тургеневым. Точнее говоря - Чехов, вся его личность, и вся история его жизни могла бы быть написана Тургеневым.

Льва Толстого, с его бесконечными исканиями, с душевными сдвигами и уходом мог бы написать Достоевский. И как это ни странно - его мог бы написать, грозно его осуждая, сам Лев Толстой.

Так вот, применяя этот метод к Куприну, можно сказать, что Куприн был написан Кнутом Гамсуном в сотрудничестве с Джеком Лондоном.

Это сочетание скрытой душевной нежности, с безудержным разгулом и порою даже жестокостью - это все могли бы выдумать Гамсун или Джек Лондон.

Надо мною посмеиваются, что я в каждом человеке непременно должна найти какую-то скрытую нежность... Но тем не менее в каждой душе, даже самой озлобленной и темной, где-то глубоко на самом дне чувствуется мне притушенная, пригашенная искорка. И хочется подышать на нее, раздуть в уголек и показать людям - не все здесь тлен и пепел.

Много рассказывалось о безудержных купринеких кутежах, о злых забавах, как травил он в пьяной компании кошку собаками, как видел в одесском ресторане попугая в клетке и кто-то сказал, что если попугая накормить укропом, то он погибнет в страшных мучениях. И будто бы, услышав это, Куприн всю ночь ездил по городу, искал укропа, чтобы накормить попугая и посмотреть, что из этого будет. Но была зима, и свежего укропа он не достал.

Часто приходилось видеть в литературном ресторане "Вена", как бушует в своей компании Куприн, как летят на пол бутылки, грохают об пол стулья, гремит крутая ругань, со словами из "народной анатомии", как ведут кого-то под руки мириться, и оробевшие мирные люди спешат от греха подальше убраться по домам.

Бесшабашный кутила, пьяный буян, но и во внешней жизни своей не целиком укладывался он в эту скверную рамку. Было в нем многое, о чем следует рассказать.

Он, конечно, не был добряком, как думают некоторые на основании его рассказов. Но в нем было благородство, в нем было доброжелательство. Он не хватал и не прятал от друзей каких-нибудь выгодных возможностей, как это, к сожалению, часто бывает. Он всегда с готовностью рекомендовал издателям товарищей по перу, говорил о них с переводчиками.

Куприн искренне радовался чужому успеху, как художественному, так и материальному. Он не был завистлив и во многих оставил о себе хорошую память. Занимая одно из первых мест в нашей литературной семье, он был необычайно скромен и доступен.

Читатели Куприна любили. И многие, не знавшие его лично, даже как-то умилялись над ним, считали добряком, простым, милым человеком. Может быть, оттого, что писал он просто, без вывертов, которые так ненавистны широкой публике. Честно писал, не красуясь и не презирая читателя (я, мол, пишу, как хочу, а если тебе не нравится, значит, ты дурак).

? Этот офицер хорошо пишет, - сказал Толстой о

начинающем Куприне.

Куприн был настоящий, коренной русский писатель, от старого корня. Когда писал - работал, а не забавлялся и не фиглярничал. И та сторона его души, которая являлась в его творчестве, была ясна и проста, и компас его чувства указывал стрелкой на добро.

Но человек Александр Иванович Куприн был вовсе не простачок и не рыхлый добряк. Он был очень сложный.

Жизнь, в которую втиснула его судьба, была для него неподходяща. Ему нужно было бы плавать на каком-нибудь парусном судне, лучше всего с пиратами. Для него хорошо было бы охотиться в джунглях на тигров, или в компании бродяг-золотоискателей, по пояс в снегу, спасать погибающий караван. Товарищами его должны бы быть храбрые морские волки, или даже прямые разбойники, но романтические, с суровыми понятиями о долге, о чести, с круговой порукой, с особой пьяной мудростью и честной любовью к человеку. Он всегда чувствовал на себе кепку, пропитанную морской солью, и щурил глаза, ища на горизонте зловещее облако, грозящее бурей...

С А. И. Куприным встретилась я в самом начале моей литературной жизни, когда только появился в газете "Новости" мой святочный рассказ. И вот у кого-то за ужином моим соседом оказался Куприн.

? Это не вы ли написали рассказ у Нотовича?

? Я. А что"

? Очень скверный рассказ, - убежденно сказал он. - Бросьте писать. Такая милая женщина, а писательница вы никакая. Плюньте на это дело.

Куприн был крепкий, сытый, с глазами веселого тигра. Посмотрела я. на него и думаю - а ведь он, наверно, правду говорит. Как это ужасно. Значит, писать больше не буду.

Так бы и перестала, если бы не вмешалась в это дело моя любовь к красивым башмакам. А вмешалась она так.

Сидела я с друзьями в одном из литературных ресторанчиков, вероятно, в "Вене". И подсел к нам Петр Пильский.

? Отчего, - говорит, - вы больше не пишете?

? Не могу, - вздохнула я. - Таланта нет. Писательница я никакая.

" Что за вздор! Вот начинается новая газета. Будет выходить по понедельникам. Нужны маленькие рассказы. Попробуйте.

? Да не хочется. Раз нет способностей, так нечего лезть.

? А вы попробуйте. Заплатят двенадцать рублей. А за эти деньги можно купить у Вейса прелестные башмачки. Ведь вы любите красивые башмачки"

? Ну еще бы! Я-то" Да больше всего на свете.

? Ну так вот, не откладывайте, пишите рассказик и сразу бегите к Вейсу за башмаками. И торопитесь. Откладывать нельзя.

Раз дело шло о башмаках от Вейса, то, конечно, откладывать было нельзя. В ту же ночь рассказ был написан, а утром Василевский-Небуква, редактор-издатель "Понедельника", заехал за ним.

Рассказ понравился, его напечатали, но мне было как-то беспокойно.

? Хвалят, думаю, просто из любезности. А способности-то ведь все-таки нет.

Но - деньги получены, башмаки у Вейса куплены, значит и бездарностям есть на свете место.

Дней через десять встречаю Куприна. От страха вся съежилась и отвожу глаза, чтобы он меня не узнал. Сейчас начнет разделывать под орех.

Но он еще издали делает приветственные знаки и идет прямо ко мне.

" Милая! - кричит. - До чего хорошо написала! Голубчик мой, умница! Чего же до сих пор ничего не писала?

Смеется он надо мной, что ли.

? Да ведь вы же, - лепечу, - сами сказали, что писательница я никакая. Вы же мне запретили писать.

? Ну как же это я так! С чего же это я!

И так искренне радовался и всем кругом цитировал отрывки из этого самого рассказа, что не поверить ему я не могла; так же искренне, как и в тот раз, когда он говорил, что я "никакая". Поверила и стала писать. Но если бы не прельстил меня Пильский башмаками от Вейса, не пришлось бы Куприну на меня радоваться. В этих самых башмаках и зашагала я по своей литературной тропинке. А Куприн на всю жизнь остался самым дружеским ценителем моих произведений, и бывало так, что уже статья о моей новой книге напечатана, а он приходил в редакцию и говорил:

? А я хочу еще и от себя дать об этой книге отзыв.

И отзыв всегда бывал очень для меня лестный. Надо заметить, что такое доброжелательство - явление в писательском кругу чрезвычайно'редкое. Почти небывалое. Повторяю - он был очень хорошим товарищем.

Жил Куприн в эмиграции - он, его жена Елизавета Маврикиевна и молоденькая дочь - очень странно. Вечно в каких-то невероятных долгах.

Для Куприна устраивались сборы. У него были преданные друзья, выручавшие его в трудную минуту. Елизавета Маврикиевна открыла маленькую библиотеку и писчебумажный магазин. Все шло скверно.

Одно время жили на юге. Там он сдружился с местными рыбаками, и те брали его с собой в море на рыбную ловлю.

Он, наверное, как мальчик играл в настоящего рыболова, хмурил брови и надвигал на лоб мятую, "пропитанную морской солью" фуражку.

Пропадал на рыбной ловле по целым дням. Вечером Елизавета Маврикиевна бегала по всем береговым кабачкам, разыскивала его. Раз нашла в компании рыбаков с пьяной девицей, которая сидела у него на коленях.

? Папочка, иди же домой! - позвала она.

? Не понимаю тебя, - отвечал Куприн тоном джентльмена. - Ты же видишь, что на мне сидит дама. Не могу же я ее побеспокоить.

Но общими усилиями даму побеспокоили.

Он всегда любил и искал простых людей, чистых сердцем и мужественных духом. Долгое время дружил с клоуном, любил циркачей за их опасную для жизни профессию.

Как-то, встретив у меня молодую, очень буржуазную даму, он вполне серьезно убеждал ее бросить все и поступить в наездницы.

? Вот родители не позаботились о вас, не дали вам настоящего воспитания. Вы где учились"

? В институте.

? Ну вот видите. Ну на что это годится? Раз родители вовремя не позаботились, попробуйте исправить их ошибку. Конечно, на трапеции работать вам было бы уже трудно. Поздно спохватились. Упустили время. Но наездница из вас может еще выйти вполне приличная. Только не теряйте времени, идите завтра же к директору цирка.

& JO s-P

С

Лицо у Сысоева было несимметрично. Один глаз больше другого и одна бровь выше. Бородка щипаная, лоб толкачом, волосы ежом. Тело сутулое, коротконогое. На пальцах-обрубышах, словно без последнего сустава, ногти обгрызаны, изъедены до половины. Ноги маленькие, обутые в дамские башмаки серой парусины.

В слободку попал он случайно. Пробирался из-под Астрахани, где был сельским учителем, к отцу, в Киев, да поезд по дороге остановили, обстреляли и дальше не пустили. Сысоев пошел с полустанка лесом, потом через реку, через мост, дошел до монастыря, попросился ночевать, но монах сказал

? У нас не советую, попроситесь лучше в слободке. В слободке его пустили в сапожникову квартиру, в ней

Стихов Куприн вообще не писал, но было у него одно стихотворение, которое он сам любил и напечатал несколько раз, уступая просьбам разных маленьких газет и журналов. В стихотворении этом говорилось о его нежной тайной любви, о желании счастья той, кого он так робко любит, о том, как бросится под копыта мчащихся лошадей и "она" будет думать, что вот случайно погиб славный и "почтительный" старик. Стихотворение было очень нежное, в стиле мопассановской ?Fort comme la mort" и, очевидно, этим романом и навеянное.

Вот оно, это стихотворение, и открывало тайный уголок романтической души Куприна.

Все знают его как кутилу, под конец жизни даже больного алкоголика, но ведь не все знают тайную нежность его души, его мечты о храбрых, сильных и справедливых людях, о красивой, никому не известной любви.

Никто не знает, что три года подряд 12 января, в канун русского Нового года, он уходил в маленькое бистро и там, сидя один за бутылкой вина, писал письмо нежное, почтительно-любовное, все той же женщине, которую почти никогда не видел и которую, может быть, даже и не любил. Но он сам, Александр Иванович, был выдуман Гамсуном, и, подчиняясь воле своего создателя, должен был тайно и нежно и, главное, безнадежно любить и каждый раз под Новый год писать все той же женщине свое волшебное письмо.

Конец беженской жизни Куприна был очень печальный. Совсем больной, он плохо видел, плохо понимал, что ему говорят. Жена водила его под руку. Как-то раз я встретила их на улице.

? Здравствуйте, Александр Иванович. Он смотрит как-то смущенно в сторону. Елизавета Маврикиевна сказала:

? Папочка, это Надежда Александровна. Поздоровайся. Протяни руку.

Он подал мне руку.

? Ну вот, папочка, - сказала Елизавета Маврикиевна, - ты поздоровался. Теперь можешь опустить руку.

Грустная встреча.

Елизавета Маврикиевна решила, что благоразумнее всего вернуться на родину. Пошла в консульство, похлопотала. Оттуда приехал служащий, посмотрел на Куприна, доложил послу все, что увидел, и Куприну разрешили вернуться. Они как-то очень быстро собрались и, ни с кем не попрощавшись, уехали. Потом мы читали в советских газетах о том, что он говорил какие-то толковые и даже трогательные речи. Но верилось в это с трудом. Может быть, как-нибудь особенно лечили его, что достигли таких необычайных результатов. Умер он довольно скоро.

Вот какой странный жил между нами человек, грубый и нежный, фантазер и мечтатель, знаменитый русский писатель Александр Иванович Куприн.

Y-M- И- К

^>Л -л < Р

он и прожил пять месяцев.

Самого сапожника не было. Пропал, как многие в слободке и в городишке.

Время было беспокойное - то захватывали большевики, то белые, то наезжал атаман-Маруся, у которой, хоть и звалась она так ласково и по-домашнему, была своя артиллерия и служили настоящие полковники. После Маруси опять зашли большевики, и опять белые, а потом какая-то "банда", о которой никто ничего толком не знал, а главарем банды состоял бывший поручик по фамилии Каспар.

Вот в этой неразберихе и пропадали люди. Так пропал и сапожник, в квартире которого поселился Сысоев

Занял он маленькую комнату с высоким порогом, около кухни, а в другой, большой, с двумя окнами на улицу, жила уже целый год молодая дьяконица Агния, муж которой где-то от кого-то скрывался.

Дьяконица была высокая, белая, с точно намороженным сизым румянцем на самых горбушках пухлых щек, с выпуклыми светлыми глазами.

И в дьяконицу эту влюбился Сысоев тоскливо и злобно, сам не сознавая, что влюблен. В луче этой любви не запела и не зацвела душа его и не засмеялась радостно. Он чувствовал только мутную тоску, когда дьяконица говорила о своем муже, не мог спать и до крови изгрызал ногти, если дьяконица засиживалась у своей подруги-портнихи, и до судорог ненавидел Петеньку Ветрова, приходившего петь с дьяконицей дуэты.

Петенька был писарь-щеголь, с пробором и завитушками, с цветным платочком в кармане, с нежным высоким голосом, разговаривал только с женщинами и любил намекать, что он незаконный сын высокой особы. С дьяконицей они пели вместе в церковном хоре, пока священник не сбежал не то от Маруси, не то от банды. Церковь временно закрыли, и Петенька стал приходить к дьяконице петь на дому.

Пели "Да исправится", и Петенька, любовно подкатывая глаза и выговаривая твердое обратное "э" вместо мягкого, нежно склонялся к плечу дьяконицы и выводил: "Нэ отврати сэрдие твоэ".,

Дьяконица смущалась и виновато косила выпуклыми глазами.

Сысоев думал, что говорить о дьяконе ему неприятно, потому что это "бесполезно", что не спит он, когда Агнии нет дома, потому что все равно калитка щелкнет и разбудит, а Петеньку Ветрова считал просто пустым и вредным человеком, который, только дайте время, сделает какую-нибудь подлость.

? Ему противно руку подавать, не то что... Только раз в тихую, томную июньскую ночь, он как

будто понял в себе что-то...

В эту ночь нигде не стреляли, было спокойно.

Он вышел постоять у калитки, и, сам не замечая как, пошел вдоль улицы к лесу. И тут уже, у последних слободских домишек, вдруг словно кто-то милый и забытый ласково взял за плечи и заглянул в лицо.

Много месяцев забыты были и звезды, и небо, и тихие тени ночных деревьев. Никто не смотрел на них, не видел и не помнил. Страшная жизнь, в которой все были виноваты и все выкручивались и оправдывались, заговорила новыми страшными и грубыми словами, наложившими запрет и на звезды, и на небо, и кто помнил о них - скрывал эти мысли как стыдное.

А тут вдруг само все пришло, подошло и встало рядом, тихо и просто.

Сысоев ухватил рукой густолиственную ветку орешника. Листья на ней были шершавые и теплые - словно пожал мохнатую звериную лапу, и осторожно, стараясь не оборвать и не помять, тихо отвел руку.

За низким деревянным сарайчиком, последним, протиснувшимся в самый лесок-березняк, тихо мерцавший в полумгле светлой ночи зыбкими стволами, обведенными кистью, сидело двое. Парень и девка. Сидели они на низком бревне, у самой стены, крепко сплетясь и прижавшись друг к другу. Она пригнула свою голову в темном платочке ниже его плеча. Он обнял ее обеими руками и охватил ногой ее колени. Так и застыли, не шевелясь. Из-под платья женщины виднелась полоска нижней твердой юбки. И было в этой полоске, в этом кусочке белья, о котором она не знала, что его видно, что-то трогательное и жалкое.

Сысоев долго смотрел на них испуганно, и радостно, и изумленно, как глядит на весеннее солнце вытолкнутый из темного зимнего хлева бык.

Они так и не шевелились.

Он тихо побрел, натыкаясь на кусты и заборы, и не сразу узнал свой дом. И за высокий порог своей комнаты принес Сысоев из этой ночи одну мысль, радостную и страшную.

? Вот ведь и эта Агния тоже могла бы так пригнуть голову и прижаться.

В слободке жилось сравнительно свободно. Обысков и обстрелов почти не бывало. В городе даже саму слободку считали опасной и при всяких переменах пугали друг друга слухами, будто слободка вооружена и идет горожан грабить.

О правящем уже вторую неделю поручике Каспаре говорили всякие чудеса. Прежде всего, будто был он на пожаре, когда горел гостиный двор, и строго-настрого запретил грабить, и даже поставил караульных стеречь погорелое добро.

Потом говорили, будто какой-то старухе дал денег.

Все это быстро сделало его героем среди местного населения.

Дьяконица прибежала поздно вечером от портнихи возбужденная и быстрая, какой ее никогда еще не видели. С ней произошло необычайное приключение: всю дорогу преследовал ее какой-то человек. Шел за ней молча, но неотступно. Она трусила, думала, что грабитель или обидчик, и все прибавляла шагу. А у самого дома он вдруг по-военному приложил руку к козырьку и почтительно сказал:

? Не волнуйтесь, сударыня, я ничего худого не замышлял, а провожал вас только из желания защитить в случае чего. Время все-таки неспокойное.

? Это наверное, был поручик Каспар, уж можете быть уверены! - задыхаясь, твердила дьяконица, прижимая ладони к сизым щекам.

? А как он был одет" - деловито расспрашивал Сысоев. - Наружность какая?

? Лица я не разглядела, а одет был обыкновенно - сапоги высокие, козырек... Темно уж было. Только это наверное он..

Пришедшему утром Петеньке Ветрову приключение Агнии не понравилось. Ему уже прямо так, ни в чем не сомневаясь, рассказали, что провожал сам поручик Каспар.

? Я понимаю, если бы он еще сразу представился, или зашел бы в дом, или вообще... Не знаю. Мне его поведение не нравится.

? А по-моему, именно и хорошо, что он пожелал остаться инкогнито! - вступился Сысоев.

Дьяконица взглянула на него восторженно и благодарно.

От взгляда этого Сысоев покраснел и на мгновение закрыл глаза.

? Вы не понимаете, что это не по-светски! - злился Петенька. Его особенно уязвило слово "инкогнито". Неприятно было, что сказал его урод Сысоев, а не сам он, Петенька, любящий слова тонкие и красивые.

? Нет, мы прекрасно понимаем, - возражала дьяконица, и от этого "мы" снова весь затрепетал Сысоев. - Мы понимаем, что именно так, инкогнито, и нужно было поступить. Это именно благородно, а вовсе не лезть в знакомство.

? Вы так рассуждаете, - язвительно кривя рот, ответил Петенька, - потому что не имеете представления о том, как себя держать в высшем кругу.

У него нос стал совсем белый.

? Именно имеем представление! Именно имеем!

? Удивляюсь вам! - фыркнул Петенька и стал тыкаться по углам, ища свою фуражку.

Видя, что он уходит,' дьяконица разволновалась и рассердилась еще больше. .

? Поручик Каспар такой человек, за которого каждый умрет с радостью! - почти кричала она. - Да, именно умрет. А вы этого не понимаете.

Петенька отыскал фуражку и, не прощаясь, вышел из комнаты.

Вечером дьяконица в первый раз переступила через высокий сысоевский порог и, присев на сломанную табуретку - единственную мебель - долго говорила про поручика Каспара.

Сысоев отвечал восторженно и умиленно.

? Разве такие Ветровы могут понять что-нибудь подобное, - робко вставил он мимоходом и затем подождал - что будет.

? Ветров - поверхностный человек, - холодно ответила дьяконица и тотчас ушла.

Но Сысоев не понял, что она ушла именно после его заключения. Для него всю ночь ангелы пели:

? Поверхностный человек! Ветров - поверхностный человек!

Утром проснулся рано, вспомнив все, и подумал:

? Каков же я таков и на что я надеюсь"

Лица он своего давно не видел - зеркал в доме не было. Пощупал свою щипаную бороденку, лоб-толкач - ничего не понял.

Вытянув правую руку, растопырил короткие пальцы с изъеденными ногтями и долго удивленно смотрел.

? Нет... руки у меня, действительно, ... так себе. Стало скучно и беспокойно, и больше о себе думать не

захотелось.

Дьяконица весь день не показывалась, а вечером ушла.

В городе начались опять какие-то беспорядки. Слышны были выстрелы. Два раза пролетел через слободку озверелый автомобиль.

Как всегда в тревожное время, пришел наведаться о. Онисим, старенький заштатный священник. Он был дальним родственником дьяконицы и жил в одном доме с ее подругой-портнихой.

Всегда испуганный, глуховатый, подслеповатый, он по вкоренившейся семинарской привычке называл собеседника "отче", будь это даже женщина.

? Агния, налей, отче, кваску капельку.

Новой жизни боялся, кружил головой и шептал:

? Пропустили время, отче... Должен был царь сам согнать всех нигилистов в один загон и спросить: "Чего вам, собственно, отче, нужно"? А теперь время упущено.

? Благополучна ли Агния" - спросил о. Онисим вышедшего к нему на стук Сысоева.

? А разве она не у вас" - спросил тот, побледнел и отвернулся.

? Нету у нас. Не была. Когда ушла?

? Еще во вторник. Третий день. Помолчали.

? Надо в полицию заявить. Всегда, отче, в полицию заявляли.

? Я заявлю. Только полиции-то ведь нет.

? Ин и правда. Тогда надо идти к самому поручику Каспару. Прямо к нему в здание управы, пойти и сказать: "Помоги, отче, распорядись". Он отдаст приказ и разыщут. Может быть, арестована?

? Я пойду.

? Ну, благослови бог.

В городке улицы были пусты и все двери заперты. Со стороны собора стреляли часто, пулеметом. Провезли на ошалелом автомобиле какой-то большой ящик. Люди без шапок - человек восемь - сгрудились, держали этот ящик, и лица у них были испуганные и злобные.

Площадь около управы была пуста, только у самой двери, настежь открытой, лежал человек, неестественно плотно прижавшись к земле. Рот у него был весь в крови.

Сысоев поднялся по лестнице. Везде было пусто, двери все открыты, как бывает, когда в квартире работают маляры.

? Если остановят, назову имя поручика Каспара.

Обойдя все комнаты и не найдя никого, он стал спускаться с лестницы, когда услышал за собой топот ног. Трое с ружьями догоняли его.

? Поручик Каспар! - сказал Сысоев.

? Стой!

? Поручик Каспар! - крикнул один из подбежавших, повернув голову к кому-то наверх.

Двое схватили его за руки, неловко и больно. Третий обшарил карманы и пазуху.

? Я хотел сделать заявление, - сказал Сысоев. Его не слушали.

? Веди! - сказал один.

И все трое ухватились за Сысоева и, мешая ему идти, потащили его вниз. Лица у всех были растерянные и напряженные.

Вечером оставили Сысоева одного в маленьком амбар-чике с дырой под потолком вместо окна.

Он сидел на земляном полу, поджав под себя свои коротенькие ноги, и думал.

Делалось что-то непонятное, какое-то непоправимое недоразумение, как бывает только во сне.

? Почему они называют меня поручик Каспар"Я отрицаю, а они переглядываются с усмешкой. А один сказал: "Все они, сволочи, таковы. Чуть припугнешь, ото всего отречется". Он на это ответил гордо: "Нет, поручик Каспар не таков". После этого они еще больше укрепились в своем заблуждении. И ему больше отрицать не хотелось. Завтра, наверное, справятся у него на квартире и все узнается. Почему не показали его сегодня кому-нибудь из арестованных каспаровцев" Они какие-то растерянные и испуганные. Один спросил: "Поручик Каспар, где у вас спрятаны деньги"? А он ответил: "Поручик Каспар никогда не был предателем". Все шло так странно, точно не на самом деле, а будто он стоит у высокого порога своей комнаты и рассказывает все это внимательно и восторженно слушающей Агнии.

? Так вот, Агния Сергеевна, как ответил на это поручик Каспар.

А она вспыхнула и шепчет - "мы" это понимаем.

Но что же делается на самом деле" Может быть, Каспара убили и труп не опознали" А потом будут говорить, что он отрекся и струсил и вел себя малодушно и гадко, вот так - сидел, поджав ноги, в амбарчике, как урод несчастный. Он погиб, а "мы", любившие его, призваны судьбой надругаться над честью и памятью его.

О том, что пропала дьяконица, ему думать не хотелось. Где-то глубоко, почти подсознательно, он знал, где она, у кого ее нужно искать, но было слишком страшно вылить это в настоящую мысль, в настоящие слова, и он притворялся, будто считает ее арестованной.

Уже дыра под крышей обозначилась яснее, опрозрач-нела, а он еще не спал. Поднялся, покачался на своих коротких ногах и неуклюже-цепко полез, хватаясь за выступы бревен, к окну.

Ночь только еще переломилась. Небо мутным, матово-беловатым стеклом еще было неподвижно, не оплывалось рассветной ал остью и темными, одноцветными зубцами без теней врезались в него верхушки деревьев.

Комментарии:

Добавить комментарий