Журнал "Слово" № 7 1990 | Часть II

Я поспешил переменить разговор, посидел с ним недолго, - меня ждали те, с кем я пришел в кафе, - он сказал, что завтра летит в Лондон, но позвонит мне утром, чтобы условиться о новой встрече: и не позвонил, - "в суматохе!" - и вышла эта встреча нашей последней. Во многом он был уже не тот, что прежде: вся его крупная фигура похудела, волосы поредели, большие роговые очки заменили пенсне, пить ему было уже нельзя, запрещено докторами, выпили мы с ним, сидя за его столиком, только по одному фужеру шампанского...

Редакция журнала "Слово" обратилась к известному писателю Олегу МИХАЙЛОВУ - заведующему сектором Русского Зарубежья Института мировой литературы имени А. М. Горького АН СССР, ведущему специалисту по русской зарубежной литературе, составителю и редактору девятитомного собрания сочинений Бунина, вышедшего в 60-х годах, с просьбой рассказать о судьбе бунинского наследия в нашей стране, о последних изданиях И. А. Бунина и о готовящемся Полном академическом собрании сочинений великого русского писателя.

? Вспоминаю, Олег Николаевич, как в конце семидесятых годов я прочитал до того времени совершенно мне неизвестную книгу Бунина "Окаянные дни". Она произвела на меня, можно сказать, ошеломляющее впечатление. Мне тогда удалось добыть в собственное владение ее ксерокопию. Все прекрасно помнят, что "д,еяния" подобного рода в те годы могли быть сочтены кое-кем почти за преступные... Сейчас можно только улыбнуться, но, не скрою, нет-нет, да становилось как-то "неуютно" - вдруг эту книгу у меня "обнаружат"? Но сила бунинского слова - как она была велика! Как было нужно это слово - и именно тогда, - ведь от всеобъемлющей, торжествующей лжи было уже и не "неуютно", и даже не страшно, а просто невыносимо скучно. Книга была пущена по рукам, ее читали друзья, знакомые, знакомые знакомых. Многие просили ее еще и еще раз. Я думаю потому, что она давала надежду. И в то время, конечно, никому бы в голову не пришло оспорить утверждение одного неглупого журналиста, который, как значилось в предисловии к книге, писал в парижской газете "Русская мысль": "Можно держать на что угодно пари, что... они ("Окаянные дни") в Советском Союзе не выйдут никогда..."

? Да, Бунин, у нас - будто бы и признанный классик, но писатель с драматической судьбой. Я имею в виду судьбу его книг в нашей стране, и даже в наше время - время перестройки, которое мы называем временем гласности и демократизации. Если же обратиться к более отдаленной поре, то там есть просто разительные примеры, как менялось отношение к Бунину. Так, например, Варлам Шаламов рассказывал мне, что в 1943 году, на Колыме, он получил дополнительный срок, - десять лет, - за то, что назвал Бунина - классиком. А всего лишь через одиннадцать лет, в 1954 году на Втором Всесоюзном съезде писателей то же самое утверждение, высказанное Фединым, вызвало писательские аплодисменты. С тех пор бунинские произведения публиковались обильно, были изданы три собрания сочинений. И тем не менее существует целый пласт произведений Бунина, на его родине никогда не печатавшихся или же печатавшихся с купюрами, выдирками, искажающими смысл и содержание.

? Последний том его девятитомного собрания сочинений, в который включены такие произведения, как "Освобождение Толстого", "ОЧехове", автобиографические заметки, дневники, записные книжки, воспоминания, статьи и рецензии, тяжело, обидно и как-то даже унизительно читать, потому что то и дело натыкаешься на значок (...), обозначающий пропуск текста...

? Все это связано было, конечно же, прежде всего с причинами политическими, потому что Бунин не только не принял Октябрьский переворот, но и Февральскую революцию, а в пору братоубийственной гражданской войны занял недвусмысленную позицию противника большевизма...

? ...о котором он, как вы помните, в одном из своих писем 1934 года со свойственной ему прямотой, категоричностью и некой, я бы сказал, даже "ядовитостью" написал следующее: "Я лично совершенно убежден, что низменней, лживее, злей и деспотичней этой деятельности еще не было в человеческой истории даже в самые подлые и кровавые времена".,

? Ряд послереволюционных произведений Бунина, видимо, безвозвратно утрачен. Я не уверен, существуют ли физически его произведения, печатавшиеся в таких изданиях, как "Одесская газета" и ?Южное слово", которые мы не найдем ни в одесском, ни в московском спецхранах. А между тем тогда Бунин напечатал целый ряд очерков (например, "Великий дурман", о котором мы ничего не знаем - только заглавие). Не переиздан не только в России, но и за рубежом ряд статей и очерков Бунина, публиковавшихся в парижской газете "Возрождение", например, "Заборная орфография" или статья к юбилею Алексея Константиновича Толстого. Но на Западе есть и книги, которые у нас пока не опубликованы. Это прежде всего дневники Бунина, напечатанные Милицей Грин в трехтомнике "Устами Буниных".,

? Но ведь в последнее шеститомное собрание сочинений Бунина эти дневники вошли"

? В этом издании, которое считается у нас наиболее полным, даны лишь их фрагменты с купюрами политического характера, хотя шестой том вышел в 1988 году (!). Не известны отечественному читателю такие его программные выступления, как речь "Миссия русской эмиграции", произнесенная в Париже 16 февраля 1924 года. Все это служит легенде о Бунине, как о писателе, далеком от злобы дня. Между тем даже в поэтическом романе "жизнь Арсеньева" немало страниц, где ощутима открыто полемическая тенденция (например, в изображении революционеров-народовольцев). Да что там "жизнь Арсеньева?! В философско-религиозном трактате 1937 года "Освобождение Толстого" посреди глубоких прозрений о смысле русского гения и его нравственного подвига прорывается темпераментная полемика с марксистами:

"Крайний пример наиболее тупого толкования его учения и даже смысла всех его писаний дали русские марксисты. Еще много лет тому назад, еще до воцарения коммунистов в России, читал Париже известный марксист Дейч лекцию "ОТолстом с точки зрения научного социализма". Лекция сопровождалась выступлениями других ораторов, в том числе одного из самых известных не только в России, но и во всей социалистической Европе марксиста Плеханова. Он вполне серьезно слушал Дейча, не во всем согласился с ним, однако в конце концов приветствовал его: "Все-таки, сказал он, это первая попытка подобрать ключ к творчеству Толстого". Алданов, сведениями которого я тут пользуюсь, замечает, говоря об этом ключе в своей статье, написанной в столетнюю годовщину рождения Толстого, что с таким же правом можно было бы подыскать ключ к творчеству Бетховена в связи с теорией о происхождении видов Дарвина. Позволительно было надеяться, говорит он, что "первая попытка" подобрать такой ключ к Толстому останется последней; но надежда эта не оправдалась: в коммунистической России вышло уже свыше 80 работ о Толстом - все "с точки зрения научного социализма".,- Точка эта очень проста: "Толстой поражает своим социальным убожеством, идеологической ложью, но ценен тем, что в дни мрачной царской реакции возвысил свой голос против паразитствующих и насильничающих", - о том, что Толстой возвысил бы свой голос и в дни коммунистической "р,еакции" против всех ее насилий, не говорится, конечно; "Толстой делал подрыв буржуазии и дворянско-ломещичьему самодержавию... Читать о Толстом нужно теперь у Ленина, у Луначарского..." Что же можно прочесть у Ленина!

В его статье, написанной по поводу восьмидесятилетия Толстого, я прочел следующее: "Противоречия в произведениях, взглядах, учениях в школе Толстого - кричащие. С одной стороны - гениальный художник, давший не только несравненную картину русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой стороны - помещик, юродствующий во

Христе. С одной стороны - замечательно сильный, непосредственный и искренний протест против общественной лжи и фальши, а с другой стороны - "толстовец", то есть истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично бия себя в грудь, говорит: "Я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным усовершенствованием, я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками". С одной стороны - беспощадная критика капиталистической эксплуатации, разоблачение правительственных насилий, комедии суда и государственного управления, вскрытие всей глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивилизации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с другой стороны - юродивая проповедь "непротивпению. злу насилием", С одной стороны - самый трезвый реализм, срывание всех и всяческих масок; с другой стороны - проповедь одной из самых гнусных вещей, какие только есть на свете - религии, стремление поставить на место попов на казенной должности полов по нравственному убеждению, то есть культивирование самой утонченной и поэтому особенно омерзительной поповщины". Тут вспоминается и Горький. Горький, тоже имевший удивительную способность делать решительно все, о чем бы он ни заговорил, пошлым и плоским, говорит в своих воспоминаниях о Толстом (безмерно лживых чуть не на каждом шагу), будто Толстой сделал ему однажды такое заявление: "Наука есть золотой слиток в руках шарлатана-химика; вы хотите ее упростить, сделать ее доступной для всех: оказывается, что вы начеканили кучу фальшивой монеты, и народ не поблагодарит вас, когда узнает действительную цену этой монеты". Тут нет, конечно, ни единого толстовского слова, - все выдумано и все совершенно противоположно духу и речи Толстого. Но не в том дело. Говоря по существу, так ли уж отличается Горький от всяких прочих толкователей Толстого! Прочие говорят в том же роде. Этот моралист и социальный реформатор был опаснейший революционер, выразитель наиболее бунтарских свойств русской души, - так, возмущаясь, говорят толкователи "правые". "Левые" же восхищаются: "Не было, кажется, ни одного рокового вопроса в сфере экономической, государственной, международной, которого не коснулся бы он!? Упирают на это и его биографы: один (Бирюков) ставит во главу угла всех толстовских терзаний такое положение: "Над народом находится так называемый высший, правящий класс, - преступный, по мнению Толстого". Другой (Полнер) - "несправедливость существующих земельных отношений: в этом великом грехе старец Толстой видел главную причину всех социальных невзгод".,

Как видите, в этом отрывке ничего "крамольного" нет. Изрядную его часть занял кусок из хрестоматийной ленинской статьи, который, кстати, никак Буниным не комментируется...

Когда мы готовили это шеститомное собрание сочинений, я как член редколлегии потребовал, чтобы книга "Освобождение Толстого" была, наконец, опубликована полностью. Но, несмотря на то, что на дворе стоял разгар перестройки, издатели и тут посчитали, что необходимо оберегать идейную девственность нашего читателя, чтобы он не заразился, чего доброго, опасной ересью. Вот, например, рассказ 1925 года о легкомысленном, болтливом соседе-помещике. Весь он, кажется, написан ради концовки: "Каким далеким кажется мне теперь этот весенний вечер! Я вспоминаю его с разительной живостью, стоя под зимним дождем на Константинопольской улице и предлагая прохожим купить газету. В этой газете я недавно прочел о больших успехах по службе некоего "бывшего царского офицера", а ныне красного генерала, моего "д,орогого соседа" из "Дубровки".,

Как поступали в этом случае? Комментатор сообщает, что Бунин будто бы исключил этот абзац из-за "полного несоответствия с содержанием рассказа". Пойдя на эту "ложь во спасение", он одновременно подменяет бунинское заглавие "Красный генерал" другим, нейтральным - "Сосед". В таком изуродованном виде рассказ напечатан и в последнем, шеститомном собрании сочинений Бунина.

Если в художественной прозе изымались абзацы, то в бунинских воспоминаниях производились сокрушительные сокращения. Александр Трифонович Твардовский, будучи членом редколлегии собрания сочинений Бунина в девяти томах, с возмущением писал 10 марта 1967 года заведующей редакцией классической литературы издательства ?Художественная литература": "Решительно не помещать очерки-портреты А. Толстого и М. Волошина в таком изуродованном виде, - нет так нет, а то что же: один очерк урезан наполовину, другой на две трети. Это невозможно". Письмо не подействовало. Искромсанные цензурными ножницами очерки появились в заключительном, девятом томе этого собрания, а затем уже в 1988 году в том же самом искаженном виде были перепечатаны, несмотря на мои протесты как члена редколлегии, в шестом томе последнего бунинского собрания. Проще всего поступали с произведениями, в которых усматривалась "антиреволюционная тенденция". Их (например, рассказ "Товарищ Дозорный") просто не публиковали. Не публиковались даже хронологически далекие от современности рассказы о французской революции восемнадцатого века - "Андре Шенье", "Камилл Демулен" - из опасения, что читатель отыщет в них современные аналогии с развязанным якобинцами жестоким террором. Лишь по фрагментам наш читатель может судить об упоминавшейся вами книге публицистики Бунина "Окаянные дни". Более подробно я уже говорил о ней в журнале "Слово" (1989, - 7). Дожидается своего часа публикация и

другой его принципиально важной книги - "Воспоминания", некоторые главы из которой публиковались либо в усеченном виде, либо не публиковались у нас вообще ("Горький", "Маяковский", "Гегель, фрак, метель").

? Когда же, в конце концов, такое ненормальное положение изменится?

? Положение это совершенно недопустимое, и мы должны его решительно поправить, хотя бы потому, что у Бунина, как у классика, ничего второстепенного нет. В этом отношении принципиальным для нас является начало работы над академическим Полным собранием сочинений Бунина в двадцати томах, которое будет формироваться усилиями прежде всего сектора литературы русского зарубежья ИМЛИ.

? Каков план этого издания?

? В собрание сочинений войдут все доступные нам художественные тексты, публицистика, дневники, а также важнейшая часть бунинских писем. Так как значительная часть архивных материалов Бунина находится за пределами нашей страны, мы предполагаем обратиться к зарубежным исследователям, в том числе и к Милице Грин с просьбой принять участие в работе над этим собранием.

? Наша "неторопливая" издательская практика показывает, что выпуск многотомных академических изданий подобного рода занимает уйму лет...

" Мы намерены завершить это издание к 125-летию со дня рождения Бунина.

? Дай Бог, чтобы это исполнилось. В заключение хочу привести одно высказывание Бунина. Еще в 1926 году он, прекрасно понимая, к чему ведет диктатура в области художественного творчества, насильственно насаждаемая его регламентация, стандартизация и монополизация, в статье "Думая о Пушкине" писал: "Вообще давно дивлюсь: откуда такой интерес к Пушкину в последние десятилетия, что общего с Пушкиным у "новой" русской литературы, - можно ли представить себе что-нибудь более противоположное, чем она - и Пушкин, то есть воплощение простоты, благородства, свободы, здоровья, ума, такта, меры, вкуса?? Именно таким "воплощением простоты, благородства, свободы, здоровья, ума, такта, меры, вкуса" стало для нас творчество самого Бунина, давно причисленного нами к тем русским писателям, которых мы называем великими.

И вам, Олег Николаевич, и всем, кто будет работать над его новым собранием сочинений, редакция журнала "Слово" желает непременного успеха.

Беседу вел Ю. ЧЕХОНАДСКИЙ.

Уважаемая редакция "Слова?!

В статье "Разговоры с Леоновым?*, к сожалению, автором допущена досадная неточность в старинном изречении, относящемся к доисламскому периоду арабской литературы. Изречение это настолько широко известно, что стало своего рода поговоркой. Оно выражает глубокое народное почтение к тогдашним мастерам слова. В оригинале оно читается так: ?чернила поэта стоят столько, сколько кровь мученика". Имеется в виду отнюдь не цветное снадобье, употребляемое при письменных занятиях, а глубочайшее, благоговейное отношение к художникам поэтического слова за философскую емкость и глубину их мысли, за предельный лаконизм и ювелирную афористичность их языка.

Кстати, остроуховский особняк-музей находился в Трубниковском переулке, 17. На Якиманке же, в снесенном ныне доме жил и работал другой, не менее известный художник-график В. Д. Фалилеев. А упоминаемый в статье дневник, который сам Илья Семенович Остроухов мне показывал при жизни, загадочно исчез сразу после ею смерти.

С уважением,

Леонид ЛЕОНОВ

10 МАЯ 1990 г.

* - Журнал "Слово", - 5, 1989 i

Опубликованный в - 1 за 1990 г. отчет о заседании секретариата Правления СП СССР, полученный из архива одного из руководителей СП того времени, оказалось, мало чем отличается от стенографических записей, которые вел на заседании сам "виновник" обсуждения А. И. Солженицын, включивший их впоследствии в вышедшую за рубежом книгу "Бодался теленок с дубом". Более того, как нам теперь стало известно от литературного посредника А. И. Солженицына и от самого Александра Исаевича, он считает эту стенограмму авторской, принадлежащей только ему со всеми вытекающими из данного обстоятельства последствиями. Не будем оспаривать подобное право, слишком сложна, тяжела и трагична была жизнь тех лет для писателя, да и не только для него. Принимаем это как данное и выражаем сожаление, что не могли снабдить публикацию стенограммы соответствующей ссылкой. Однако, думается, лучше поздно, чем никогда.

В - 5 нашего журнала под рубрикой "Книги из-под пломбы" мы познакомили читателей с главой из книги А. Авторханова "Загадка смерти Сталина (Заговор Берия)", изданной за рубежом, долгое время находившейся в спецхране и лишь совсем недавно ставшей доступной читателям.

Во вступлении к публикации мы выразили уверенность, что эта книга скоро будет переиздана и в нашей стране. И, как выяснилось, в своем предположении мы не ошиблись. В редакции журнала "Новый мир"нам сообщили, что издательское предприятие "Центр "Новый мир"", получившее от автора права на издание его книг в СССР, книгу "Загадка смерти Сталина" намерено выпустить в ближайшее время

Пользуясь случаем, редакция журнала "Слово" приносит извинения ее автору А. Авторханову за то, что не имела возможности своевременно известить его о публикации главы из этой книги

ДАНИИЛ МОРДОВЦЕВ

В застенке

О

ж

3

с*.

50

На следующую ночь в ямской избе собрались бояре - князь Воротынский, князь Яков Одоевский и Василий Волынский. Им предстояло трудное государское дело - пытать трех баб: боярыню Морозову, князя Петра Урусова жену Евдокию, да из дворянского рода Даниловых девицу Акинфею. Диву дались бояре, рассуждая о том, что ныне творится в московском государстве, а особливо в царствующем граде Москве: "бабы взбесились, все-таки до единой перебесились и бабы и девки". Забрали себе в голову - шутка сказать! - идти за Христом, - да так и прут и на все фыркают: боярыни фыркают на боярство, княгини и княжны на княжество, стрельчихи - на стрелецкую честь. На поди! говорят, что Христос -де и царского роду был, а жил смердом, мужиком, ходил мало без сапог - без лаптей, и спал, чу, под заборами, а питался-де под окнами - где день, где ночь жил. А об боярстве-де у него да о княжестве и помину не было, и кругом-де него все были мужики и смерды, рыбаки да пастухи. И кинулись это бабы все добро делать: сами нищих одевают и моют, боярышни им шти варят, да хлебы пекут - срам да и только".,

Что это поделалось с бабами - бояре и ума не приложат. Житья не стало им дома от этих баб - не приступись к ним, так все рвут и мечут, а смотрят смиренницами.

? Вот и на моей княгине бес поехал, - говорил массивный, остробородый толстяк князь Воротынский: - уйма ей нету с тех самых мест, как увидела Морозову на дровнях - везли ее тады зимой под царские переходы; совсем взбесилась моя баба - ?хочу, говорит, и я за Христом итти!" - "Да где тебе, говорю, полоротая, за Христом иттить, коли у тебя дом на руках и хозяйство"" - "Нищим, говорит, раздай все".,.. А! слышали! Ну, признаюсь, я ее маленько-таки, как закон велит, и постегал по закону: вежливенько, соймя рубашку...

" Что жена! - перебил его Одоевский: - у меня дочушка девчонка взбеленилась: "не хочу, говорит, быть княжной и служить диаволу, хочу, говорит Павловы узы носити".,.. А! и откуда оне взяли эти Павловы узы"

(...) А всему виной Морозиха эта да Урусиха...

(...) А ныне на поди! - обо всем-ту оне говорят, во все вмешиваются: и Никон-ту нехорош, и Аввакум-то хорош, и кресты-те не те, и просфоры не те, и клобук на чернецах велик да рогат-де, да римский-де он, неправый... И в закон бабы пустились: скоро нас, чаю, из боярской думы выгонят, да за веретено посадят, а сами в боярской думе будут государевы дела решать... Фу ты пропасть!

? И детей портят - и дети туда же за ними, - печа-ловался Одоевский.

" Что дети! Вон царевна София Алексеевна "коми-дийныя действа" смотрит, а на божественном писании, да на хитростях всяких Алмаза Иванова загоняет, - пояснил Воротынский.

" Что и говорить! А поди тут дело без черкас не обошлось - без хохлов этих... У! зелье народ!

? А вот теперь великий государь сердитует, гневом пышет, говорит - мы распустили узду, крамоле-де в зубы смотрим, - с огорчением пояснил Одоевский. - Ах, Боже мой! мы ли не стараемся?! Вон ноне все тюрьмы

Продолжение. Начало в - 4/1990 г.

ища

полны, сколько заново земляных тюрем выкопали и все полнехоньки... А крамола, словно гриб после дождя, из земли выскакивает...

За дверями послышалось звяканье кандалов. Бояре встрепенулись.

? Ведут ведьму-ту...

? Хорошенько надо попарить, да расправить боярски-те косточки...

В палату ввели, скорее на руках втащили, Морозову. Ее с помощью стрельцов привел Ларион Иванов. Бояре невольно встали, увидав ее спокойное лицо, которому они когда-то при дворе и в собственном доме так усердно кланялись.

За Морозовой ввели Урусову и Акинфеюшку. Сестры издали поздоровались.

? Здравствуй, Дунюшка! Жива еще? Не удавили"

? Жива, сестрица. А ты"

? Скучаю об венце... А ты, Акинфеюшка?

? Об странствии соскучилась я... хочу скорее иттить на тот свет, да посошка еще мучители не дали...

Арестантки разговаривали, как будто бы перед ними никого не было.

? Полно-ко вам! - перебил их Воротынский. - Вы приведены сюда не на поседки, а за государевым делом: для пыток.

? Али ты, князь Воротынский, из холопей в палачи пожалован" - заметила Морозова: - велика честь!

Воротынский не нашелся, что отвечать.

? Скора ты! - глянул на непокорную боярыню Одоевский. - Что-то скажешь на дыбе?

? Скажу тебе спасибо, князь Яков; не забыл-де мою хлеб-соль, как при покойном муже у меня ежеден гащивался, - по-прежнему спокойно отвечала боярыня.

И Одоевский поперхнулся: он вспомнил, как заискивал у этой самой Морозовой, как холопствовал перед ней и ее мужем и как, действительно, Морозовы до отвалу кормили его вместе с другими прихлебателями, льнувшими, как осы к меду, к царской родственнице и любимице.

Воротынский, который тоже кое-что вспомнил, желая замять свою неловкость, подошел к Акинфеюшке.

? Ты кто такая? Как твое имя" - спросил он.

" Мария, - был ответ.

? Как Мария? В отписке ты именована Акинфеею Герасимовою, Даниловых дворян.

? Была Акинфея... токмо не я, а другая... Я Мария.

? А чьих"

? Тебе на что" Богова - не твоя и не царева... На том свете не спросят мою душу: Данилова ты, али Гаври-лова".,.

? Покоряешься ли ты царю и собору?

? А тебе какое дело до моей покорности"

? Так мы повелим тебя пытать огнем.

? Пытайте: это ваше дело... Я ничего не украла, никого не убила, никому худа не делаю, токмо люблю моего Христа; за Христа и жгите меня, жиды новые.

Воротынский приказал вести ее в застенок. Она сама пошла впереди стрельцов. За стрельцами последовали Воротынский, Одоевский и Волынский. За ними ввели Морозову и Урусову.

В просторном застенке висели привешенные к потолку ?хомуты" - хитрые приспособления для дыбы и встрясок. По стенам висели кнуты, плети, клещи. На полу, у стен, стояли огромные жаровни, лежали гири, веревки... На всем этом чернелись следы запекшейся крови... Огромный горн был полон - в нем тлели и вспыхивали синеватым огнем дубовые уголья... У горна и у хомутов

возились палачи с засученными рукавами, в кожаных

фартуках, словно кузнецы.

? Оголи до пояса, - указал Воротынский палачам на Акинфеюшку.

Она было вздрогнула, но потом перекрестилась и опустила руки.

? Христа всего обнажили, чтобы ребра прободать и голени перебить, - сказала она как бы про себя.

? Дерзай, миленькая, дерзай! - ободряла ее Морозова: - будешь российскою первомученицею.

Палачи сорвали с Акинфеюшки верхнюю одежду и спустили рубаху до пояса... Она было прикрыла руками девичьи груди, согнулась, но палачи розняли руки и связали их за спиной... Несчастную подняли на дыбу... Она не вскрикнула и не застонала... Сделали встряску - руки несчастной выскочили из суставов...

? Господи! благодарю тебя! - прошептала мученица.

? Повтори встряску! - хрипло проговорил Воротынский.

Встряску повторили... Удивительно, как совсем не оторвались руки от туловища, от плеч... Несчастная висела долго... Морозова и Урусова глядели на нее и молча крестились.

Что же оцт и желчь не подаете" - проговорила с дыбы жертва человеческой глупости.

" Много чести, - злобно заметил Воротынский.

? Копием прободайте...

? Нет, мы плеточкой - любезное дело!

? Худа больно, легка на весу; ее дыба не берет, - глубокомысленно заметил Одоевский.

? Проберет, дай срок, - успокоил его Волынский.

? А теперь княгинюшку, - злорадно показал палачам Воротынский на Урусову, и сам сорвал с нее цветной покров, заметив: ты в опале царской, а носишь цветное!

? Я ничем не согрешила перед царем, - ответила Урусова тихо.

Палачи хотели было и ее обнажать.

? Не трошь ее! - раздался вдруг чей-то грубый голос.

Все с изумлением оглянулись. Из отряда стрельцов, стоявших в дверях застенки, отделился один, бледный, с дрожащими губами... То был Онисимко... Морозова узнала его: он целовал ее ноги, когда в первый раз заковывал их в железо... Она перекрестила его.

? Благословен грядый во имя Господне.

Палачи, озадаченные первым возгласом, опустили было руки, но теперь снова подняли их.

? Не трошь, дьяволы! она княгиня! - повторил Онисимко, хватаясь за саблю.

? Взять его! - закричал Воротынский. Онисимку схватили за руки сотники и стрельцы и увели из застенка.

? Идолы! мало им! Скоро всех детей малых заберут в застенки! - слышался протестующий голос уведенного стрельца.

? Делай свое дело! - прикрикнул на палачей Воротынский.

На Урусовой разорвали ворот сорочки и обнажили, как и Акинфеюшку, до пояса. Она вся дрожала от стыда, но ничего не говорила. Всем, даже стрельцам, стало неловко: слышно было их тяжелое дыхание, словно бы их поджаривали на полке в бане... У Лариона Иванова даже лицо побледнело и глаза смотрели сурово...

Урусову подняли на дыбу... Она застонала...

? Потерпи, Дунюшка, потерпи - не долго уж! - ободряла ее сестра.

? Тряхай хомут-от! - командовал Воротынский. И у Урусовой руки выскочили из суставов...

" Мотри и кайся, - обратился Воротынский к Морозовой. - Вот что ты наделала! От славы дошла до бесчестия. Вспомни: кто ты и какова от роду! И все от того, что принимала в дом юродивых...

? Я и тебя принимала - не ты ли урод у дьявола" - перебила его Морозова.

? О! ты востра на язык - знаю... да царь-от на востро-ту твою не посмотрел... Где ныне твое благородие?

? Не велико наше телесное благородие, и слава человеческая суетна на земле, - с горечью отвечала Морозова. - Сын Божий жил в убожестве, а распят же был жидами, вот как и мы мучимся от вас.

? Добро! равняй себя со Христом-те...

? Я не равняю... отсохни и мой и твой язык за такое слово.

? Добро! Поговори-ка вон с ними - их поучи, мудрая! - указал он на палачей, которые усердствовали около Урусовой и Акинфеюшки. - Взять эту! Покачайте-ка боярыньку на качельцах.

Два палача приступили к Морозовой. Она кротко взглянула им в лицо и перекрестила того и другого.

? Здравствуйте, братцы, миленькие, - также кротко сказала она: - делайте доброе дело.

Палачи растерянно глядели на нее и не трогались. Она еще перекрестила их. У одного дрогнули губы; глаза удивленно заморгали; он глянул на стрельцов, на Воротынского.

? Делайте же доброе дело, миленькие, - повторила Морозова.

? Доброе... эх! какое слово ты сказала! - как-то отчаянно замотал головой второй палач.

? Ну-у! - прорычал Воротынский.

Палач глянул на него и еще пуще замотал головой.

? Воля твоя, боярин... вели голову рубить, - бормотал он: - али на нас креста нету?

? А! и ты!. вот я вас! - задыхался, весь багровый, Воротынский. - Вяжите ее! - крикнул он на стрельцов.

И стрельцы ни с места... Воротынский, с пеной у рта, бросился было на стрельцов; те отступили... Он к палачам с поднятыми кулаками - и те попятились назад...

? Так я же сам! - и он, схватив Морозову за руки, потащил к свободному ?хомуту".,

К нему подбежал Ларион Иванов, и они вдвоем связали Морозовой руки за спину...

? Спасибо, что не побрезговали, - как бы про себя сказала она.

Подняли на дыбу и Морозову... В это время Акинфеюшку, вынутую из ?хомута", положили вниз лицом на "кобылу" - нечто вроде наклонно поставленного длинного стола с круглой прорезью в верхней части "кобылы" для головы, чтобы, во время истязания кнутом или плетьми по спине, кнут не попадал в голову, и с кольцами по сторонам, для привязывания к ним истязаемой жертвы: руки и ноги несчастной прикрутили ремнями к кольцам, и два палача вперемежку стегали ее ременными кручеными плетьми по голой спине... Белая, нежная спина пытаемой скоро покрылась багровыми поперечными полосами, а вслед затем из багровых полос стала струиться темно-алая кровь...

? О-о-о! - вырвался из груди Морозовой стон отчаяния при виде мучений своей подруги по страданиям. - Это ли христианство, чтобы так людей учить"!

" Мы не попы, - злорадно огрызнулся Воротынский: - те учат словесами, а мы эдак-ту.

? А Христос так ли учил"

" Мы не Христы; где нам с суконным рылом! Прежде других сняли с дыбы Урусову. Вывихнутые из

суставов руки торчали врозь...

? О, что вы наделали" - залилась несчастная слезами: - ох, мои рученьки! Креститься мне нечем... Ох!

Палачи взяли ее за руки, потянули со встряской. Урусова вскрикнула от боли... но руки вошли в свои суставы... Она с трудом перекрестилась...

Акинфеюшку, с кровавою спиной, отвязали от колец и сняли с кобылы. Урусова, видя ее всю в крови, взяла свой белый покров, брошенный палачами на землю, и стала прикладывать им к истекающей кровью спине Акинфеюшки...

" Милая, голубушка, мученица... это святая кровь...

? Слава Тебе, Спаситель наш... сподобил меня...

? Бедная, горемычная...

Урусова целовала ее руки... Лицо Акинфеюшки выражало блаженство...

? Ох, как мне легко, Дунюшка!

Она взяла из рук Урусовой весь пропитанный кровью покров и, отыскав своего палача, подала ему...

? Возьми, братец миленький, этот покров, снеси его к брату моему кровному, Акинфею, отдай ему и скажи: "сестра-де тебе своею кровью кланяется..." Он тебя не оставит без награждения.

Когда вынули из ?хомута" Морозову, то вывихнутые из суставов и еще не вправленные руки ее с широкими рукавами белой сорочки представляли подобие распростертых и запрокинутых назад крыльев...

Урусова и Акинфеюшка упали перед ней на колени и подняли руки на молитву...

" Матушка! ангел! ангел сущий во плоти...

? И крылышки... точно ангел... ах!

? Крыле, яко голубине... матушка! сестрица!

Но палачи поспешили превратить крылатого ангела в плачущую женщину...

"Чи я-ж тебе не люблю - не люблю, Чи я-ж тоби черевичкив не куплю - не куплю! Ой моя дивчинонько! Ой моя рыбко!?

выбивал гопака в Чигирине, на улице, Петрусь, заметая широкой матнею улицу и площадь, в те самые часы, как в Москве, в ямской избе, шли пытания Морозовой, Урусовой и Акинфеюшки...

? Добре, Петрусь, добре! - кричала улица. - А ну, хлопче, ушкварь "г,речаники".,

И Петрусь "ушкварил".,

Г on, мои гречаники! гоп, мои били! Чому-ж, мои гречаники, вас свини не или...

А на другом конце улицы дудит дуда на весь Чигирин:

Дуд У Дуды ночував, Дуд У Дуды дудку вкрав...

? Уж дьяволова же сторонка! вот сторона! - ворчал, между тем, Соковнин, которому не спалось под этот полуночный гомон. - И когда они спят, дьяволы чубатые" - ну, сторона!.. А хорошая сторонка, что ни говори... А что-то на Москве теперь".,, что сестры".,, э-эх!

Мы сейчас видели, что его сестры...

Морозова в заточении

Воротынский доложил царю о безуспешности "р,озыска" над Морозовой и ее сестрой. Он доложил это с такими потрясающими подробностями, что Алексей Михайлович невольно побледнел.

? Палачей в трепет привела своим неистовством и стрельцов к своему суеверию наклонила, - пояснил Одоевский.

? Волосы ходили у меня, великий государь, по голове аки живы, - доложил и Волынский, - дьяк Алмаз, великий государь, занеможе от виду тоея муки.

Царь оглянулся кругом: дьяка Алмаза Иванова, действительно, не было среди приближенных.

" Что же делать с ними" - обратился царь к сонму князей и бояр: - и церковь, и земная власть бессильны над ними.

Все потупились, страшно было отвечать на такой вопрос...

? Огонь осилит, - послышался чей-то мрачный голос. Все поглядели на говорившего: это был "краснощокий"

Павел, митрополит крутицкий. Алексей Михайлович долго молча глядел на него.

? Огонь" - как бы не понимая этого слова, спросил он.

? Огонь небесный, великий государь.

? А в наших ли руках огонь-ат небесный" - качая головой, снова спросил царь.

? В твоих, великий государь: сказано бо - сердце царево в руце Божий...

? А Бог милостив.

" Милостив к верным, а на Содом и Гоморру он сослал с небесе огнь и жупел.

Бояре безмолвно переглядывались. Долгорукий, князь Димитрий, отец вдовы Брюховецкой, раздумчиво качал головой. Он вспомнил Морозову на свадьбе своей дочери, когда ее выдавали за Брюховецкого. Морозова была посаженной матерью и утешала плакавшую Оленушку... Сердце сжалось у Долгорукого при этом воспоминании: "обеим не задалось счастье... та там, эта - здесь..."

? Прикажи, великий государь, сруб поставить на Болоте, - продолжал жестокий митрополит "оладейник", затепли свечу пред Господом, свеча эта будет Морозова...

Многие невольно вздрогнули от этого предложения...

? Из живова тела свечу Господу - ах! - отозвался кто-то.

? И свеча та спасет православный народ, - настаивал Павел.

Долгорукий не вытерпел: Морозова и его бедная погибшая дочь живыми стояли перед ним... одна горела, другая - так таяла.

? ' Али тебе, митрополит, мало свечново сбору, что ты вздумал нас свечами поделать"! - с дрожью в голосе заговорил он: - спасай словом, а не огнем... Христос не жег огнем неверующих, а молился за них - "не ведают бо что творят..."

Царь ласково посмотрел на Долгорукого: ему самому тяжелы были эти пытки да казни.

Но так на этот раз ничем и не порешили.

Как бы то ни было, на другой день, за Москвой-рекой, на Болоте, как раз против тюремных окон, с раннего утра ставили какое-то странное здание. Это был четырехугольный сруб из сухих сосновых бревен, с одной дверкой, но без окон. В срубе складены были костром дрова, а пол устлан был соломой и уставлен снопами, которые доходили до самых верхних венцов сруба.

Любопытствующие толпились около этой странной горенки.

" Мотри-мотри, братцы, мышь бежит из сруба! - кричал парень с лотком на голове.

? То-то, подлая, знает, что в горенке-ту тепло будет, - осклабился другой малый.

? А вон и другия. Ах ты курова дочь!.. Н-ну! К горенке подошли две монашки. В старшей, с низко

опущенным на глаза клобучком, можно было, хотя с трудом, признать мать Меланию, отыскать которую не могли никакими средствами. Другая была молоденькая, и бледное, изящно округленное лицо ее обнаруживало, что не простого рода эта монашка. Это и была боярышня, сестра Анисья, которой писал когда-то Аввакум из своей тюремной кельи у Николы на Угреше, чтобы она забыла свое боярство, и "сама месила бы хлебы да варила шти для нищих".,

Мелания грустно покачала головой, глядя на странную горенку...

? Уготована-уготована... постель брачная, - тихо бормотала она.

? Да, и снопами уложена, как подобает на свадьбе, - добавила Анисья.

? Так-так, Анисьюшка, эти хоромы краше царских... Они заглянули и внутрь горенки...

? Да-да... чинно, зело чинно устроено...

Молодая монашка дотронулась рукой до снопов, до бревен... Руки ее дрожали...

? Ох, Федосьюшка! помолись за нас!

Мелания перекрестила все четыре угла страшной горенки. Все это она делала тихо, плавно; бесстрастное лицо ее выражало спокойствие, и только рысьи глазки светились ярче обыкновенного из-под своих навесов. Зато лицо ее молодой спутницы отражало на себе все волновавшие ее душу движения.

? Пойти утешить Федосьюшку, - сказала наконец Мелания.

" Чем, матушка?

? Да, вот, горенкой новой.

? О-ох! помилуй Господи!

? Да письмом Аввакумовым.

? Точно, точно, матушка... утешь ее, горемычную, порадуй... Вон она, мученица, что ту ночь вытерпела на пытке, Онисимко стрелец сказывал...

Молодая монашка нагнулась, выдернула из одного снопа небольшой пучок соломы и поцеловала его. Затем они поклонились ужасной горенке и пошли в город. Молодая монашка шла с пучком соломы, словно бы она возвращалась с вербой от вербной заутрени... Она сама думала об этом...

? И точно верба... И под Христа ваий метали пред распятием.

? Только некого нам будет "плащаницею чистою обвить", - многозначительно сказала Мелания.

Ночью Мелании удалось пробраться в темницу к Морозовой. Как она проникла в это недоступное место - эта была тайна ее неотразимого влияния на всю, поголовно подчиненную ей, при том тайным подчинением, Москву. Меланию все знали, начиная от князей и бояр и кончая последними стрельцами, тюремщиками и палачами. Ей все повиновались, она проникала всюду, перед ней расступалась стража, отмыкались замки; но когда царь требовал сыскать эту опасную женщину, грозил опалой за неотыскание ее - Мелания точно сквозь землю проваливалась...

Стража Морозовой пропустила к ней мать Меланию.

Морозова стояла у тюремного окошечка и, держась руками за железную решетку, смотрела на бледные, слабо мерцающие звезды. Ей казалось, что кто-то смотрит к ней в темничное оконце, смотрит с того далекого, неведомого неба... Ей представлялось оно населенным живыми, светлыми, родными ей существами: и Ванюшка, сынок ее, и тот княжич, что полег давно на литовских кровавых полях, и добрый муж ее Глебушко, и тот сильный, страшный, но смирившийся Степанушко Разин... Где подели его голову, его кости" Куда ворон занес их".,.

Дверь тихо визгнула и отворилась...

Федосьюшка! дочка моя! - послышался знакомый

голос.

Матушка! мати моя! радость моя! Морозова бросилась на землю и восторженно целовала руки своей учительницы. Мелания благословила ее. Слышны были только не то радостные, не то горькие всхлипывания...

За окном завыл протяжный оклик часового...

? Словно ангел, дверем затворенным пришла, - захлебывалась и радостью, и слезами Морозова.

? Не плачь, дочь моя, а радуйся, - внушительно сказала Мелания. Уж дом тебе готов, весьма добр, чинно устроен и соломою целыми снопами установлен - сама ходила на Болото посмотреть... Радуйся! уже отходишь ты в блаженство ко Христу, а нас сирых оставляешь...

Что чувствовала при этих словах своей наставницы Морозова - это знают только те немногие, которые решились идти на вольную смерть за идею... Они чувствуют то, что чувствовал Христос в саду Гефсиманском, когда молился о чаше: страшна эта чаша, хоть избранники своей волей тянутся испить содержимое в ней, - в этом сосуде смерти, хоть и сладко утешение там, глубоко где-то, в пламенеющей восторгом душе...

Морозова снова упала на колени и подняла руки к небу, которое слабо мерцало звездами сквозь тюремную решетку: она тихо молилась...

? Аввакумово послание к тебе принесла я, - пояснила старица. - Слово тебе великое, похвальное...

И она вынула из-под рясы сложенную в дудочку бумагу.

? От Аввакума! Господи, благодарю тебя! сподобил меня! - каким-то подавленным голосом воскликнула узница. - Перед смертью хоть... благословит меня...

Мелания подала ей сверток. У Морозовой дрожали руки, и она не могла развернуть послания...

Странничек в посохе принес из Пустозерья, - пояснила старица. - Просверлили подожок и вложили туда послание, страха ради никонианска: - а то никониане отняли бы...

Морозова развернула свиток, пригнулась к нему, поцеловала; но читать еще было темно, хотя летняя ночь уже посылала в тюремное оконце бледнорозовую зорю.

Потерпи мало, миленькая, уж светает, - успокаивала ее старица: - светлый лик Господа скоро глянет к тебе в оконце.

Морозова стала расспрашивать ее о том, что делалось в Москве, кого еще взяли, кто цел остался, кого замучили. Старица рассказывала, как плакал и целовал брат Акин-феюшки кровавое покрывало, которое она прислала ему из застенка, прямо с пытки, со стрельцом, как он призвал потом к себе стрелецких сотников, дарил их, угощал...

? А все ухлебливал их для того, чтобы не свирепы были к вам, дети мои, - поясняла старица.

Потом рассказала, как они с Анисьюшкой ходили на могилку к ее сынку, Ванюшке, помолились, панихидку отпели...

? И таково хорошо там у него, - прибавляла старица: - цветики лазоревы и аленьки, и синеньки посажены на могилке - таково хорошо цветут.

Все эти вести для заключенной казались принесенными из другого, далекого мира, в который для нее уже не было возврата.

? А братца твово Федора царь послал с грамотами в черкасскую землю, к гетману Петру Дорошонку, - сообщила старица, - а тот Дорошонок держит в полону нашу бывшую княжну Долгорукову...

? Оленушку - как же бедная! - еще я у ей посажо-ной матерью была, - горько покачала головой узница.

Заря уже ярко глядела в оконце, и хотя с трудом, но читать Аввакумово послание можно было. Морозова перекрестилась, снова поцеловала его, приблизила сверток к оконцу и стала читать.

"Аввакум протопоп, раб Божий, живый в могиле темней, кричит вам, чада мои: мир вам! - начала она. Увы! измолче гортань мой, исчезосте очи мои, снег мой государыня Федосья Прокопьевна! Откликнись в могилу мою: еще ли ты дышишь, или удавили, или сожгли тебя, яко хлеб сладок? Не вем и не слышу. Не ведаю живо, не ведаю сконча ли чадо мое церковное, драгое? О, чадо мое милое! провещай мне, старцу грешну, един глагол: жива ли ты"?

Морозова невольно опустила бумагу на колени и утерла катившиеся из глаз слезы, которые, падая на лист, мешали читать...

Жива еще - дышу благодатию Божиею, - тихо, сквозь слезы, говорила она.

Вытерев глаза, она опять поднесла к свету бумагу.

? "Увы, Феодосия! увы, Евдокия?! - начала она снова, и остановилась.

? А что Дуня" - спросила она.

? Вечор я заглянула и к ней, - отвечала старица. - Земно кланяется тебе.

? А что руки у нее - как?

? Опадать стала опухоль в плечах, - легшает.

? А духом как?

? Бодра... истинный воин Христов...

? "Увы Феодосия! увы Евдокия! - продолжала читать Морозова. - Два супруга нераспряженная, две ластовицы сладко глаголивыя, две маслины и два свещника пред Богом на земли стояще! Воистину подобии есте Еноху и Илии, женскую немощь отложивше и мужескую мудрость восприявше, диавола победиша и мучителей посрамиша, вопиюще и глаголюще: "Приидите, телеса наши мечи ссецыте и огнем сожгите, мы бо, радуяся, идем к жениху своему Христу. О, светила великия, солнце и луна русския земли, Феодосия и Евдокия".,..

? Ах, матушка, мне стыдно читать, - потупилась узница, - я не стою этого...

? Он, свет наш, знает, чего ты стоишь, - успокаивала ее старица, - чти дале.

"О, две зари, освещающие весь мир на поднебесней! Воистину красота есте церкви и сияние присносущныя славы Господни, по благодати! Вы забрала церковная и стражи дома Господня, возбраняете волком вход во святыя. Вы два пастыря - пасете овчее стадо Христово на пажитех духовных, ограждающе всех молитвами от волков губящих; вы руководство заблудшим в райския двери и вшедшим древа животнаго насаждение. Вы похвала мучеников и радость праведным и святителем веселие. Вы ангелом собеседницы и всем святым сопричастницы и преподобным украшение. Вы и моей дряхлости жезл и подпора, и крепость и утверждение, и - что много говорю! - всем вся бысте ко исправлению и утверждению во Христа Иисуса..."

Она припала лицом к ладоням и тихо плакала радостными слезами...

? Не заслужила я, ох не заслужила...

? Полно-ка! - чти - скоро день, - понуждала ее старица, - он знает, что говорит.

"Как вас нареку? Вертоград едемский именую и Ноев славный ковчег, спасший мир от потопления. Древле говаривал и ныне тоже говорю: киот священия, скрижали завета, жезл Ааронов прозябший, два херувима одушевленная. Не ведаю как назвать. Язык мой короток, не досяжет вашей доброты и красоты. Ум мой не обымет подвига вашего и страдания. Подумаю, да лише руками возмохну! Как так государи изволили с такия высокия степени сступить и в безчестие" вринуться! Воистину подобны Сыну Божию, от небес сступил, в нищету нашу облечеси и волею пострадал. Тому ж и зде прилично. О вас мне разсудить не дивно яко 20 лет и единое лето мучат мя".,..

? Двадцать лет! - невольно воскликнула молодая узница, подняв глаза к потолку тюрьмы.

? Двадцать лет и с годом, - тихо поправила ее Мелания.

? А я то - что противу него! Мне и году нет, как я в заключении...

? Добро и то: нонешнюю ночь вспомни...

" Что, матушка, нонешнюю?

? Вчерашнюю, дочь моя, как "а виске-те висела: там миг един годом кажется.

Старица была права: Морозова вспомнила прошлую ночь - ночь в застенке... Да, там минута острой боли казалась годом... Она невольно вздрогнула...

"На се-бо зван есмь, да отрясу бремя духовное, - продолжала она читать: - аз человек нищей, непородной и неразумной, от человек беззаступной, одеяния и злата и сребра не имею, священническа рода, протопоп чином, скорбей и печалей преисполнен пред Господом Богом. Но чудно и пречудно о вашей честности помыслити; род ваш Борис Иванович Морозов сему царю был дядька и пестун и кормилец, болел об нем и скорбел паче души своей день и нощь, покоя не имуще. Он сопротив того, царь-от, племянника его роднаго, Ивана Глебыча, опалою и гневом смерти напрасно предал твоего сына и моего света..."

Дрогнули у несчастной матери руки при чтении этих слов; но она отогнала от себя образ сына и продолжала читать.

"Увы, чадо драгое! увы, мой свете, утроба наша возлюбленная, твоя сын плотской, а мой духовной! яко трава посечена быст. яко лоза виноградная с плодом к земле преклонился в отыде в вечная блаженства со ангели ликовствовати и со лики праведных предстоит святей троице. Уже к тому не печется о суетной многострастной плоти, и тебе уже некого четками стегать и не на кого поглядеть, как на лошадке поедет, и по головке некого погладить..."

Она не могла дальше читать... "Некого по головке погладить".,.. Эта курчавая головка так и стоит перед нею... стоит ?' вот тут - в душе стоит... а погладить некого!

? О, мой сыночек! о, мой крин сельный!..

Она обхватила голову руками и закачалась на месте как бы от нестерпимой боли.

? Не плачь, Федосьюшка-свет, скоро сама с ним увидишься, - бросила ей жестокое утешение мать Мелания. - Он, светик, скоро встретит тебя...

? Ох! дитятко мое!

? А ты полно, родная, - чти... Он утешит тебя... чти, голубка!

Морозова оторвала руки от лица, подняла голову к небу и застонала, крепко стиснув руки.

" Читай же, чти, золотая.

? "Помнишь ли, как бывало миленькой мой государь, - читала несчастная, захлебываясь, - в последнее увидался я с ним, егда причастил его" Да пускай! Богу надобно так, и ты не больно о нем кручинься. Хорошо, право, Христос изволил. Явно разумеем, яко царствию небесному достоин. Хотя бы и всех нас побрал, гораздо бы изрядно: с Федором там себе у Христа ликуйствуют.

Сподобил их Бог, и мы еще не вемы, как до берега доберемся. Поминаешь ли Федора и не сердитуешь ли на него" Поминай Бога-для, не сердитуй..."

? За что ж мне сердитовать на него" Божий был человек, - горестно покачала она головой: - помню, как раз он со мной в карете к Ртищевым ехал, миленькой... Да что про то вспоминать!

Становилось совсем светло. Восток розовел и на монастырском дворе и в зелени для мелкой птицы уже настал день радостей и забот - говорливый птичий день. Мать Мелания встала - на лицо ее легла особая тень...

Морозова все поняла чутким сердцем и, казалось, приникла, опустилась всем телом: сердце и лицо Меланин сразу сказали ей, что с ней хотят - "прощаться".,.. "прощаться в последний раз... навеки - прощаться, чтоб уж не свидеться более до страшной трубы ангела..."

" Матушка! ты покидаешь меня, - прошептала она, словно бы чужими дрожащими губами.

? Не я покидаю тебя, а ты нас: отходишь в блаженство, - резанули ее по сердцу беспощадным утешением. - Ты, свечечка наша воскояровая, гаснешь...

? О-о! мать моя! матушка!

Мелания незаметно вынула из-под своей черной рясы что-то блестящее... Звякнули ножницы...

" Матушка! что это"

? Ножницы, сладкое чадо мое.

? Зачем они тебе?

? А затем, дочушка моя, что ты отходишь от нас в жизнь вечную, покидаешь нас сирых... А нас много, что будут вспоминать тебя да плакать по тебе: мы с Анисьюшкой, Анна Амосова да Степанида Гневная - рабыни твои и сестры по Боге, раб твой Иванушка, что злато и серебро твое, все сокровища твои скрыл от царя и никониан и за что ныне взят и мучению предан...

? Так и Иванушку, старого раба дому моего, взяли" - спросила, о чем-то думая, узница.

? Взяли, милая.

? А богатства мои - золото и серебро и камни многоцветные?

? Сокрыты от всех... Иванушка и под пыткою не выдал тебя.

? Кому же открыл он"

" Мне, милая... Одна я, старая грешница, все знаю... Так вот нам на память об тебе хоть по прядочке воло-сочков твоих шелковых оставь, миленькая, чтоб было чем вспоминать тебя...

? Хоть всю косу мою возьмите! - страстно воскликнула молодая боярыня.

? Зачем всю косу? С косою ты должна предстать жениху твоему - Христу Богу...

" Матушка! Святая моя!

? С косою... с косою, дитятко... Эко коса у тебя!

И старая "наставница", распустив роскошную косу своей "послушницы", выбрала одну прядь и отрезала ее ножницами.

? Эко коса невиданная! - бормотала она, навертывая прядь на свой сухой палец. - Так-ту... А то вся бы сгорела - ни волосочка бы не осталось.

Морозова упала на колени, как бы на молитву.

? Благослови меня, матушка! подкрепи меня!

? Не ноне подкрепа моя нужна тебе, милая, а после... там...

Старая наставница не договорила. Морозова глядела на нее заплаканными глазами и, казалось, не понимала, что ей говорили.

? Ну, прощай, дочурка моя любимая, - перекрестила ее старуха. - А ты вот что слушай: когда возьмут тебя никониане на казнь и поставят на сруб и подожгут под тобой солому и дрова, тогда перекстись истово и покажи народу руку с двумя перстами: тут и меня увидишь... Я тоже подыму руку... по руке меня и узнаешь... Сквозь огонь и дым увидишь меня... Тогда я подкреплю тебя...

Где-то за монастырской стеной послышалась песня:

Как журушка по бережку похаживает, Шелковую травинушку пощипывает!..

Продолжение следует.

ВСТРЕЧА С МАКСИМОВЫМ

Так получилось, что пишу я предисловие к отрывкам из романа Владимира Максимова "Заглянуть в бездну? (в будущем году выйдет в издательстве "Советская Россия?) в тот день, когда писатель впервые после долгих лет отсутствия приехал в Москву. К нам возвращается еще один мастер русской прозы. Оказывается, жив человек, И не хлебом единым жив... Когда после осуждения романа "Семь дней творения? Владимиру Емельяновичу Максимову пришлось эмигрировать из России, он не ушел в тихую литературную жизнь, а возглавил Интернационал Сопротивления, организовал журнал "Континент", по единодушному мнению - лучший из сегодняшних журналов русского зарубежья... ...Из России уезжал несломленный молодой писатель, автор двух книг и неопубликованного романа. Сегодня приехал в Москву один из лидеров русского литературного зарубежья, европейски известный прозаик... Рассказывают, что двенадцатилетним подростком он сбежал из дома, пообещав сестре вернуться только тогда, когда станет знаменитым. Отец давно погиб в сталинских репрессиях, сестра, так же как и он, живет за границей, по стечению обстоятельств - редактирует другой известный литературный журнал за рубежом - "Грани".,

Приехал из Парижа автор шеститомного собрания сочинений, среди которых такие яркие произведения, как "Семь дней творения", "Ковчег для незванных", романтизированная автобиография "Прощание из ниоткуда", "Карантин"и "Сага о Савве".,..

Известны его яростные публицистические произведения, прежде всего "Сага о носорогах", вызвавшая гневные нападки даже в западной левой прессе... Читатели уже познакомились с его выступлениями в "Литературной России", "Литературной газете", "Книжном обозрении", слышали беседы с ним по телевидению, встречались с ним во Дворце культуры и ЦДЛ. Скоро прочтут его романы в московских журналах. Последний его роман, и на мой взгляд, один из лучших в современной прозе - "Заглянуть в бездну". Роман об адмирале Колчаке, и не только о нем. Роман о верной его подруге, и не только о ней. Роман о гражданской войне, и не только о ней. Владимир Максимов обращается к исторической прозе, так популярной и на Западе, и у нас в России, чтобы еще раз попытаться разобраться в великой русской трагедии двадцатого века, разобраться в себе и своем народе... В своей жизни и своей публицистике Владимир Максимов бескомпромиссен. Он и в прозе старается четко обозначить добро и зло, отказываясь от модной в наше время нравственной расплывчатости. Исторический фон романа "Заглянуть в бездну" - Сибирь периода гражданской войны. Психологический фон - одиночество Колчака, его последняя и безнадежная любовь, верность возлюбленному и после его гибели... Но главное в романе, на мой взгляд, попытка понять причины революции. Он считает: "Когда вы спуститесь в самое начало, дойдете до самой сути, вы поймете, что при всей чудовищности этого вывода виноватых-то не было. Каждый из нас в этом участвовал. И большевики виноваты, и Сталин виноват, и Ленин виноват... Соблазн равенством, братством, чудом всеобщего благоденствия. В конечном же счете прикосновение к этому соблазну всегда оборачивается трагедией... Вот почему мне кажется, что оздоровить общество может только всеобщее признание того, что все мы жертвы..." Для Владимира Максимова главная точка зрения - точка зрения самого народа. Даже, когда он ошибается, незачем высокомерно обвинять его, высмеивать его, унижать. Не мы ли сами навязывали народу то одну, то другую утопию, заставляли молиться на мнимых богов, сами при этом ни во что не веря. Мы подвели народ к бездне, а теперь стремимся отречься от него. Чтобы не пересказывать главные мысли писателя, лучше приведу убедительный отрывок из одной его яркой публицистической статьи. Внимательный читатель уже заметил, что наш плюрализм как бы спотыкается перед именами лидеров русского зарубежья. Почему-то как по приказу молчим о яростной публицистике Александра Солженицына, хотя его "Наши плюралисты" ой как нужны широкому читателю. Затягивается и возвращение прозы Владимира Максимова. Все-таки, не случайно, публиковать его мы начинаем после В. Аксенова и В. Войновича, И. Бродского и Г. Владимова. Всему виной - его страстное публицистическое перо, его воистину русская тяга к выяснению истин социальных, политических, перестроечных...

Вновь и вновь задаюсь вопросом - почему это все великие русские писатели, включая Чехова, Бунина, Булгакова - не числили себя в либералах" Что мешало Лескову стать любимцем нашей демократической публики" Зачем Чехов дружил с Сувориным? Почему мы сегодня распечатываем во всех журналах А. Синявского и не спешим публиковать совсем не демократического А. Зиновьева?

Вот и несомненный лидер после А. Солженицына русского литературного зарубежья, автор романов, обогативших русскую литературу последних десятилетий, человек, сознательно уходящий от любой дешевой групповщины, Владимир Максимов не боится задавать себе и всему обществу самые болезненные вопросы. Как легко сегодня все "перестройщики" разом очистились от своего прошлого и вновь выступают в качестве судей и пророков, вновь сваливают все беды на народ, вновь привычно обвиняют его. Владимир Максимов дает свою жесткую оценку происходящему в нашей культуре:

"В подавляющей части их теперешних литературных упражнений довольно откровенно'проступает одна общая для всех них мысль: режим, установленный после Октября, в общем-то неплох и даже, более того, хорош, но вот исторически детерминированная сущность русского народа (заметьте, прежде всего русского, остальные как бы не в счет!) помешала его гармоническому развитию к всеобъемлющей свободе. В связи с этим, они всерьез пишут романы о принципиальной разнице между двумя партийными паханами, вроде Сталина и Кирова... взывают к совести народа, не спешащего ставить памятник палачу кронштадтских матросов и тамбовских крестьян Михаилу Тухачевскому... Тогда, спрашивается, при чем же здесь народ, к которому, судя по их сочинениям, у них так много претензий" Разве народ, а не они создавали во славу Ленина, а затем последовательно - Сталина, Хрущева, Брежнева, а теперь вот уже и Горбачева, - поэмы, романы, песни и кантаты" Разве в рабских недрах народа родилась написанная в самый разгар террора "Песня о Встречном" или позднее - музыка к "Падению Берлина", "Песнь о лесах", "Марш милиции"? Разве колхозник написал самую талантливую поэму во славу коллективизации и прочувствованные стихи на смерть Сталина? Разве народ поставил в кино "Ленин в Октябре" или "Тринадцать"? Разве люди улицы на протяжении семидесяти лет ежедневно и ежечасно со страниц газет и журналов, по радио, а затем и по телевидению, с кафедр лекционных залов и университетских аудиторий заполняли страну беспардонной ложью? Нет, уважаемые неуважаемые, это делали вы - мастера советской культуры, доведя в конце концов наш народ до полного духовного и материального обнищания. И если иные из народа, подписывая состряпанные за них разоблачительные тексты, порою даже толком не знали, кого они клеймят, то вышеозначенные мастера прекрасно ведали, что творят, когда ставили свои имена под кровожадными при-

зывами к беспощадным расправам. Рискуя сильно разъ ярить слабонервных, я все же осмеливаюсь назвать хотя бы несколько имен... вроде Всеволода Иванова. Игоря Грабаря, Давида Ойстраха и Переца Маркиша Вот, к примеру, хотя бы стишок тех лет "За все мы во; дадим", принадлежащий перу последнего:

На бойни гнать бы вас с веревками на шее, Чтоб вас орлиный взор с презреньем провожал Того, кто родину, как сердце, выстрадал в траншеях, Того, кто родиной в сердцах народа стал...

Трогательно, не правда ли" Но, если судить по литературным упражнениям его сыновей спустя пятьдесят лет, то окажется, что в успехе кровавых вакханалий "кавказского горца" виноваты не сочинители подобных стишков, а рабская психология русского народа. Тут уж поневоле сплюнешь в сердцах: чума на оба ваши дома!.. И если у меня нет права судить кого-либо за прошлое, у меня есть основания настаивать на покаянии нашей отечественной интеллигенции перед тем самым народом, который она годами околпачивала, а порою и продолжает околпачивать в соответствии с очередными колебаниями партийной линии. В противном случае ее нынешней антисталинской отваге грош цена!. Пусть выложит советской общественности Алесь Адамович, какая смертельная опасность ожидала его, если бы он все-таки ответил на письмо, полученное им от дочери его переводчицы Зои Крахмальниковой, загнанной в горно-алтайскую ссылку за свои религиозные убеждения? Пусть, наконец, объяснит страждущему человечеству Александр Борщаговский, что, какие репрессии вынудили его в застойные времена активно участвовать в травле инакомыслящих писателей".,. Но, думаю, что им просто ни к чему. Шкала ценностей, которой они руководствуются, не знает никаких постоянных величин. Завтра, если понадобится, они будут проклинать все, что воспевают сегодня с той же искренностью, с какой вчера кляли позавчерашнее. И так до бесконечности..."

Считаю принципиально важной эту позицию Владимира Максимова - покаяние интеллигенции перед народом, а не наоборот. Сам Владимир Максимов - всей жизнью, всеми десятками книжек журнала "Континент", романами и повестями - показал свое писательское и гражданское мужество и от своей вины за все происшедшее с народом - никогда не отказывается. Несет ее в себе. Русской болью отзывается у читателей роман "Заглянуть в бездну". Может быть, это и есть самое главное?!

ВЛАДИМИР БОНДАРЕНКО

Владимир Максимов, Москва. 1990

ЯНУ

АДМИРАЛ

i

В гулком омуте дворового колодца кружились белые мухи зацветающих тополей. В косых лучах уходящего за ближние крыши солнца цветы в палисаднике, казалось, тоже плыли куда-то наподобие пестрой армады утлых суденышек. Со двора, в распахнутые настежь окна тянуло травяным дурманом, прелью остывающей земли и застоявшейся кухней.

Оттуда, из-за соседнего, выходящего лицевой стороной на проезжую улицу дома, время от времени выплескивался автомобильный гул или паровозная перекличка с дымившей поблизости товарной станции.

В комнате было сухо и сумрачно. В тишине, которую изредка перечеркивало мушиным зуммером, ее собственный голос слышался ей самой чужим, вплывающим в окна откуда-то со стороны.

Эту историю она рассказывала себе всю жизнь с того дня, когда ружейный залп над февральской Ангарой проставил в конце этой истории свое нестройное многоточие. С годами рассказ расцвечивался все новыми и новыми подробностями, возникавшими всегда внезапно, но тут же обраставшими плотью и явью реальных фактов, как бы случившихся когда-то в действительности.

Эта история тянулась за ней, как нитка за иголкой, через Иркутский централ, Бутырки, Забайкалье, Караганду, Енисейск, Рыбинск и Тарусу в этот московский двор на городской окраине, где время замкнуло вокруг нее свой заколдованный круг. И окончательно остановилось.

У этой истории уже не было ни начала, ни конца, а оставалась замкнутая на самое себя бесконечность, единственным выходом из которой было бы полное растворение в ней, смерть, небытие.

Когда это случилось" И случалось ли это вообще? А может быть, это давний сон или госпитальный бред, не отпускающий ее до сих пор, что, однажды провалившись в нее, сам сделался пленником своей жертвы"

Но если это так, то откуда же тогда сквозь тополиный пух майского дня тянуло на нее сейчас зябким холодком февральской поземки, посвистывающей над ледяным панцирем Ангары"

Было это, было, и никуда от этого не денешься!

2

? Я увидела его, деточка, в тот год, когда мир рассыпался в прах и невзнузданные лошади метались по земле, как угорелые. Жизнь, словно линяющая змея, сбрасывала с себя одряхлевшую оболочку, являя человеку свой новый и легко ранимый лик. Он стоял, печальный и бледный среди всеобщей разрухи, и не было вокруг ни одной души, способной понять его или помочь. Священные развалины дымились под ним, страна кабаков и пророков с надеждой обращала к нему пустые глазницы поверженных храмов, и даль клубилась меж копытами разбойничьих табунов. Он был, как новый Адам после светопреставления, сорокалетний Адам в поношенном адмиральском сюртуке с пятнышком Георгиевского крестика ниже левого плеча. У него никогда ничего не было, кроме чемодана со сменой белья и парадным мундиром, а ведь ему приходилось до этого командовать лучшими флотами России. Теперь им пугают детей, изображают исчадием ада, кровожадным чудовищем с мертвыми глазами людоеда, а он всю жизнь мечтал о путешествиях и о тайном уединении в тиши кабинета над картами открытых земель. На своем долгом веку я не встречала человека более простого и уживчивого. Он был рожден для любви и науки, но судьба взвалила ему на плечи тяжесть диктаторской власти и ответственность за будущее опустошенной родины. Стоило мне лишь увидеть его, деточка, как сердце мое безошибочно определило: он! Тот самый, которого я ждала с первых дней своего девичьего сознания и о котором никогда не переставала думать. До него, до встречи с ним меня еще, собственно, не существовало, я была только внешней оболочкой для той души, какую Господь предназначил создать из его ребра. Лишь познав его, я увидела и услыхала себя как женщину и человека. Он тихо сказал мне: "Пойдем со мной". И я пошла за ним, не ведая сожалений и страха. Пошла, благословляя судьбу за выпавшее на мою долю. Друг ты мой, свет единственный, свеча моя заветная, Сашенька, Александр Васильевич, страшно подумать, коли бы мы не встретились! Помнишь ту ночь нашу в Омске, когда все еще только начиналось" Помнишь, ты сказал мне: "Умереть бы нам вместе, Аннушка!? А потом: "Нет, нет - лучше я один, а ты живи, ты должна жить!? Помню, я плакала от любви и благодарности к тебе и все твердила, целуя тебя и задыхаясь: "Только вместе, Сашенька, только вместе, чтобы и там вместе". Сколько было у нас потом ночей и дней среди огня и крови великого потопа! Я гнала, что не обманусь в нем, но он оказался много лучше моих самых радужных предположений. В содоме всеобщего помешательства он сумел сохранить в себе все, чем щедро одарила его природа: тонкость и великодушие, прямоту и мужество, бескорыстие и душевную целомудренность. Вокруг него вилось множество человеческих теней, в которые он пытался вдохнуть живую жизнь, обречь их в плоть и кровь, проявить в них облик, заложенный Творцом, - но лишь тратил попусту время. Вызванные к действию злобой и демагогией, не имевшие ^ ни духовного родства, ни корней в окружающем мире, они улетучивались на глазах, едва рука его касалась их. 3 Моему Адаму достался не тот человеческий материал, из <"й которого создают миры. Печальный и одинокий, сидел он О в затемненном вагоне, невидяще глядя перед собой. ^< Когда же надежда окончательно оставила его, он бросил- ~j ся в спасительное забытье любви. Мы впервые остались ;jj с ним по-настоящему вдвоем. Я молю Бога, деточка, чтобы ты хоть однажды испытала, что это такое. Гибли t народы, источались государства, стон, плач стоял по всей ~8 земле, а для нас сияло солнце и пели певчие птицы, вишневый дым клубился над садами, рвались сквозь две- ри цветы, и языческие кифаристы оглашали окрест не- g гой и сладострастием. "Аннушка, - шептал он мне, - с* прости меня". "За что! - отзывалась я. - За что, Са- VO ша!" - "Я не смог сделать тебя счастливой". - "Ты дал

понадобилось скрыть от меня его последнюю записку ко мне, какую опасность она для них представляла, что могла изменить" Где мера этой непонятной черствости, этой душевной глухоты, этого нравственного падения? Но есть, есть Божий суд, через столько лет, сквозь войны и мятежи, версты и голодовки, безвременье и перемены его зов, его последнее "прости" все же дошло до меня, а значит - так было угодно Всевышнему. Я знала, что, идя на смерть, он улыбался. Я знала, что перед расстрелом он пел мой любимый романс, но я никогда не осмеливалась думать, что он пел его для меня, для меня одной... Господи, чем отплачу я Тебе за Твою безмерную милость!.. Саша, Сашенька, Александр, свет, Васильевич!..

Было это, конечно было, хотя намного короче и проще.

В лунной ночи за обрешеченным окном потрескивала лютая стужа. В камере давно не топилось, и, кутаясь в шубу, Адмирал пытался уснуть, но сон не шел к нему, оставляя его наедине с собой и своей памятью. Дни тянулись удручающе медленно, скрашенные только сумбурными, похожими скорее на собеседования допросами. Остальное время он был предоставлен самому себе, чем пользовался, чтобы еще и еще раз мысленно прокрутить события последних лет, взвесить все "за" и "против" вчерашних решений и поступков, отдать отчет хотя бы собственной совести: есть ли за ним вина во всем, уже случившемся?

Адмирал заранее знал, что его ждет в ближайшие дни, если не часы. С самого начала он обрек себя на это сознательно. У обстоятельств, сложившихся к тому времени в России, другого исхода и не было, как не было исхода у всякого смельчака, вздумавшего бы остановить лавину на самой ее быстрине. И все же, как теперь думалось ему, возможность задержать или смягчить окончательный обвал у него оставалась, стоило ему только принять предложенные противником законы "игры без правил", что, может быть, если и не изменило бы результаты, то сохранило бы многие преданные ему жизни, правда, за счет чужих и тоже многих. И хотя, конечно же, в его окружении многие не гнушались невинной крови и чужого добра, в слепой разнузданности такой войны, порождавшей взаимную ненависть, слабые быстро теряли голову, сам он, даже в минуты полного отчаяния так и не смог преступить черты, которая отделяла его от мира, заложенного в нем с молоком матери, от своих идеалов и ценностей.

В первые дни после выдачи Адмирал нашел атмосферу в здешней тюрьме почти патриархальной. Надзиратель Андреич, добродушный дядька из старых тюремных служак, относился к важному новичку даже с известным подобострастием, памятуя, видно, мудрое правило осторожной жизни: нынче князь, завтра - в грязь, а послезавтра опять в чести.

Заглядывая в камеру, он по обыкновению мешковато, но старательно вытягивался, начиная всегда одним и тем же:

" Морозит, ваше превосходительство, мочи нету, сопля с лету мерзнет, собаку зашибить можно.

И лишь после этого, смущенно потоптавшись, выуживал из-под заношенной шинели то записочку от Аннет или Алмазовой, сидевших где-то в соседних камерах, а то - от них же! - какое-либо съедобное подспорье: тюремный рацион не отличался особым разнообразием, если не сказать больше.

То, что она все эти дни содержалась совсем рядом, и их мимолетные встречи на прогулках в тюремном дворе, - облегчало ему собственное заключение, но одновременно он изнуряюще терзался своей виной за ее сегодняшнее положение и будущую участь. И, хотя его не оставляла надежда, что тюремщики не решатся, не осмелятся расправиться с нею наравне с ним, он не переставал бояться за нее: слишком вызывающе вела она себя при аресте.

О, как ему хотелось бы, чтобы они оказались сейчас там же, где спасалась теперь его семья, или же в другом более безопасном месте, тогда бы он ушел из жизни со счастливым сердцем.

"Только бы ее миновала чаша сия, - исступленно молился он про себя, - смилуйся. Господи, над несчастной рабой твоей Анной!?

Когда в одной из последних записок Аннет сообщила ему, что части Каппеля уже на подступах к Иркутску, на него впервые пахнуло дыханием близкого конца: комитетчики, которых теперь полностью контролировали большевики, в случае успеха каппелевцев не оставят его победителям живым. Но, несмотря на это, он страстно желал им такого успеха: если уж ему все равно суждено умереть, он предпочитал умереть с праздничной уверенностью, что еще не побежден.

Ему вдруг пригрезился его давний дрейф на утлом вельботе сквозь ледяное крошево Северной губы в поисках экспедиции барона Толя. Ведь и тогда он если не наверняка знал, то чувствовал, что Толь и его люди погибли, должны были погибнуть, столько месяцев не имея в запасе ни продовольствия, ни средств передвижения. Их могло спасти только чудо, но, как и в начале теперешнего пути, он и в том своем упорстве надеялся на это чудо, которого, конечно же, не случилось, и все же ему никогда не пришлось пожалеть о первоначально принятом решении: не пуститься тогда на поиски означало для него зачеркнуть самого себя или до конца дней отдаться на растерзание собственной совести.

Адмирал очнулся от скрежета ключа в замочной скважине камерной двери. И по настойчивой вкрадчивости этого скрежета он, с мгновенно холодеющим сердцем, догадался, что пришли за ним и - в последний раз.

После первого ледяного ожога все в нем словно бы одеревенело и внутренне замкнулось в немотной отрешенности. Он рывком поднялся навстречу неизбежному и замер посреди камеры: "Господи, - четко отпечаталось в его мозгу, - укрепи душу раба своего Александра!?

Гости с керосиновыми фонарями в руках молча сгрудились тесным полукругом по ту сторону дверного проема, чуть ли не вытолкнув впереди себя единственного знакомого ему из них в лицо по недавним допросам - чекиста Чудновского, который, едва перешагнув через порог, так и остался стоять на том месте, куда его вытолкнули, и оттуда же, подсвеченный сзади зыбучим фонарным пламенем, принялся зачитывать Адмиралу постановление Иркутского ревкома.

Слова выговаривал, будто от кого-то отругиваясь, зло, отрывисто, с вызовом, на Адмирала не глядел, ожесточенными глазами близоруко сверлил бумагу перед собой, и трудно было понять, на кого он больше сердится: на себя или на осужденного.

Выслушав приговор, Адмирал, скорее, чтобы разрядить возникшую напряженность, чем недоумевая, спросил:

? Значит, суда не будет"

Чудновский только нетерпеливо пожал плечами, уступая ему дорогу наружу и вышел за ним следом в такой близости, что Адмирал ощущал его взбудораженное дыхание у себя на затылке.

Так они и проследовали друг за другом в окружении молчаливого конвоя до самой тюремной конторы, куда вскоре доставили Пепеляева.

Бывший премьер, видимо, уже находился в полной прострации. Тяжелая коренастая фигура его заметно съежилась и обмякла, и без того тусклые глазки еще более провалились, превратившись в едва мерцавшие мертвенным блеском в сером блине бесформенного лица бусины, в синюшных губах едва слышно складывалось молитвенное бормотание:

? ...яко видетса очи мои спасение Твое, еже еси уготовал пред лицем всех людей, свет во откровение языков, и славу людей Твоих Израиля...

Брезгливо поморщившись в его сторону, Чудновский резко вскинулся на Адмирала:

? Есть ли у вас просьбы, адмирал"

" Могу ли я попрощаться с госпожой Темиревой"

? Нет. - Отказывать ему, быть может, и не доставляло радости, но властью своей он упивался. - Еще что"

? Тогда я прошу передать моей жене, которая живет в Париже, что я благословляю своего сына, и для себя - закурить.

? Если не забуду, то сообщу, а курить - курите.

? Благодарю...

Памятью Адмирал еще жил в том мире, где перед смертью допускалось просить с кем-то свидания или кого-то напутствовать и - что самое удивительное! - получать на это разрешение, но ему дано было лишь предчувствовать, а не знать наверное, что на смену этому миру отныне пришел другой, где людям в его положении уже не с кем будет прощаться и некого благословлять.

А Чудновский тем временем в упор подступился к Пепеляеву:

" Что у вас, только не размазывайте?

Тот словно бы внезапно очнулся от забытья, вздрогнул и, порывшись под полой полушубка, извлек оттуда и протянул Чудновскому сложенный вчетверо листок бумаги.

" Что это" - скривился Чудновский.

? Записка матери, - еле выговорил Пепеляев и добавил с усилием, умоляюще: - Пожалуйста.

? А! - отмахнулся от него тот, небрежно ткнул протянутый ему листок в карман шинели, повернулся к конвою. - Выводите!

В неверном свете керосиновых ламп лица двинувшихся к Адмиралу конвойных вдруг обозначились перед ним резче и определеннее. И он не почувствовал в них ни вызова, ни злобы, одно только тревожное любопытство, окрашенное некоторой настороженностью, словно они все еще ожидали от него какой-нибудь выходки или окрика.

И только один из них - из-под офицерской, не по размеру папахи, тюленьи глаза над пуговкой вздернутого носа, - пропуская его вперед, злорадно осклабился:

? Отвоевался, вашество...

"Господи, - шагнул мимо него Адмирал, - они даже шутить уже разучились по-человечески!?

В безветренной ночи скрип наста под ногами казался почти оглушительным. Сквозь едва подсиненную черноту вокруг все воспринималось резче, выпуклей, объемней, чем обычно. Студеный воздух, обжигая легкие, впервые не забивал дыхание, а клубился под сердцем пьяняще и освежающе. На фиолетовом снегу, заштрихованном размашистым углем соснового подлеска, человеческие тени выглядели до неправдоподобности огромными. Душа жила уже сама по себе, воспринимая окружающее как бы сверху или со стороны.

Пепеляевское бормотание за спиной только обостряло в Адмирале это ощущение все нарастающей в нем отстраненности от всего окружающего:

? ...Того благодатию и человеколюбием, всегда, ныне и присно и во веки веков...

Дорога круто взяла на подъем. Зыбкий свет фонарей выхватил из темноты куцые флотилии торчавших из-под снега в морозной наледи могильных крестов, сразу же за которыми маячило черное полотнище сплошного леса, а над ним, этим полотнищем, плыла навстречу идущим, будто знамение, знак, тавро их судьбы, одинокая, но торжествующая звезда. Его звезда.

Подъем выравнивался на излет, когда сбоку, совсем рядом с Адмиралом, прозвучала надсадная команда Чуд-новского:

? Здесь, - выплюнул он в ночь. - Конвою развернуться в каре. - И уже пристраиваясь в затылок обреченным: - Пройдите вперед!

Пепеляевское бормотание за спиной Адмирала сделалось громче и надрывнее:

? ...Крестителю крестов, всех нас помяни, да избавимся от беззаконий наших: Тебе бо дадется благодать мо-литися за ны...

Через несколько шагов Чудновский тихо выдохнул сзади:

? Достаточно. Встаньте рядом, - и, приблизившись вплотную к Адмиралу, впервые, за все это время прямо взглянул ему в лицо. - Если у вас есть платок, адмирал, вам завяжут глаза.

? Платок у меня, разумеется, есть, - он откровенно издевался над собеседником, намеренно подчеркивал это самое "р,азумеется". - Но завязывать мне глаза не обязательно. Возьмите его себе на память, только осторожнее, в нем зашит яд - может, он когда-нибудь вам пригодится.

Ожесточение в бессонных зрачках Чудновского вдруг схлынуло, острое лицо устало осунулось, в голосе уже не оставалось ничего, кроме обычного житейского н е-доумения:

" Что же вы не воспользовались этим сами, адмирал"

? Вы безбожник, уважаемый, для вас это будет легче.

? Думаю, что мне это едва ли пригодится.

? Кто знает, уважаемый, кто знает, не зарекайтесь. (Ты вспомнишь его слова, Чудновский, вспомнишь,

когда поволокут тебя сопящие от азарта "молотобойцы"* по лестничным пролетам внутренней тюрьмы в ее рас-стрельный подвал, но не окажется у тебя в те испепеляющие минуты спасительного адмиральского платка, ибо мир, созданный тобой вместе с твоими единомышленниками, зачислит носовые платки заключенных в разряд смертоносного оружия мировой буржуазии!)

? Под твое благоутробие прибегаем, - пепеляевский голос опадал, словно скисшее тесто, - Богородице, моления наша не призри во обстоянии, но от бед избави ны, едина Чистая, едино Благословенная...

Адмирал попробовал было напоследок пробиться к слуху своего напарника:

" Может, простимся, Виктор Николаевич, по-христиански"

? Душе, покайся прежде исхода твоего, суд неумы-тен грешным есть, и нестерпимы возопий Господу во умилении сердца: согревших Ти в ведении и в неведении, щедрый, молитвами Богородицы, удщери и спаси мя...

Пепеляев, видно, находился уже по другую сторону сознания.

В медленно удаляющихся шагах Чудновского чувствовалась грузная тяжесть, и - окажись у Адмирала возможность взглянуть сейчас тому в лицо - он мог бы поклясться, что торжество над поверженным врагом не принесло победителю ни радости, ни облегчения.

? На изготовку! - коротко выплеснулось из темноты, почти одновременно с грянувшим где-то вдалеке пушечным выстрелом. - Пли!

Странно, но Адмирал не услышал выстрела и не почувствовал боли. Только что-то мгновенно треснуло и надломилось в нем, а сразу вслед за этим возник уходящий вдаль винтообразный коридор со слепящим, но в то же время празднично умиротворяющим светом в конце, увлекая его к этому свету, и, осиянный оттуда встречной волной, он радостно и освобожденно растворился в ней.

Последнее, что он отметил своей земной памятью, было распростертое на синем снегу его собственное тело, вдруг ставшее для него чужим.

БЕРЖЕРОН

Год девятнадцатый

i

"Осознать мир, как заговор, значит, потерять надежду, - заметил мне однажды полковник Пишон, - путь, на который вы встали, Пьер, ведет только к отчаянью". Наверное, он прав, этот Пишон, но я ничего не могу с собой сделать. На каждом шагу я сталкиваюсь с фактами, подтверждающими мои предположения. Назойливые вопросы прямо-таки одолевают меня. Почему у меня на глазах вполне нормальные, уравновешенные люди вдруг теряют обратную связь, перестают видеть и слышать реальную действительность, принимаются жить болезненными химерами, утрачивают логику в мыслях, поступках, намерениях" Отчего естественные ценности - благородство, великодушие, верность слову - даже мне начинают казаться безнадежно старомодными" Чем объяснить беспричинную злобу, что разливается вокруг, затягивая в свое раскаленное поле и тех, кого я еще вчера считал образчиками добродушия и снисходительности" Взять хотя бы, к примеру, чешских легионеров. По делам службы мне приходилось бывать в чешской части Австро-Венгрии еще до войны. Я встречался там с десятками самых разных людей, от крупных общественных деятелей до простых крестьян. Признаюсь, ни до, ни после я не встречал в своей жизни народа более уживчивого, щепетильного, наделенного неиссякаемым чувством юмора. Что же могло с ним случиться, чтобы, оказавшись на чужой земле вдали от родины, они превратились в ораву полупьяных демагогов, не брезгующих никаким святотатством и хватающим на своем пути все попадающее им под руку, от пары валяных сапог и крестьянских самоваров до роялей и "моторных яхт" Тогда что же? Или какие причины заставляют кичащихся своим свободолюбием американцев брататься во Владивостоке со злейшими врагами свободы - большевиками" А что общего вдруг нашлось у привередливых японцев с разнузданной атаманщиной" И какие соображения логического порядка вынуждают англичан почти открыто саботировать снабжение армии Адмирала? Не лучшим образом ведем себя и мы, равнодушно наблюдая за схваткой в ожидании победы сильнейшего. Выходит, не одна только дикость русских и обрусевших племен и народов стала причиной окружающего безумия? Вот тут-то и открывается передо мной бездна, в которую я страшусь окончательно заглянуть. Поговаривают, что Адмирал употребляет наркотики, но если бы я оказался на его месте, то, наверное, я делал бы то же самое. Видно, только приобщившись к всеобщему забытью, можно еще совсем не сойти с ума. Глядя на все вокруг и в самого себя, я невольно вопию к небу: "Боже праведный, Господи, зачем ты оставил нас??

Год двадцатый

2

"13 января. Вчера за полночь, после долгих речей и споров, союзники наконец выработали текст гарантий для Адмирала Утром этот знаменательный документ уже был у меня на столе: "1. Поезда Адмирала с золотым запасом состоят под охраной союзных держав. 2. Когда обстановка позволит, поезда эти будут вывезены под флагами Англии, Северо-Американских Соединенных Штатов, Франции, Японии и Чехословакии. 3. Станция Ниж-неудинск объявляется нейтральной. Чехам надлежит охранять поезда Адмирала с золотым запасом и не допускать на станцию войска вновь образовавшегося в Ниж-неудинске правительства. 4. Конвой Адмирала не разоружать. 5. В случае военного столкновения между войсками Адмирала и нижнеудинскими разоружать обе стороны; в остальном предоставить Адмиралу полную свободу действий". Когда днем я показал этот текст полковнику Пишону, он рассмеялся мне в лицо: "Послушайте. Пьер, кто может принять этот блеф за чистую монету! - воскликнул он. - Гарантия, которая не стоит бумаги, на которой дана, обратите внимание на последнюю фразу, она полностью снимает с нас всякую ответственность за последствия!? Увы, по зрелом размышлении, я согласился с ним: отныне Адмирал был обречен".,

3

"16 января. Вчера Адмирала вместе с золотым запасом выдали Иркутскому комитету. В среде союзников все неперебой спешат свалить вину на чехов. Мы усиленно стараемся перекричать других, что вполне понятно: наше участие в этом сомнительном деле слишком бросается в глаза. Генерал Жанен официально Главнокомандующий Чехословацким корпусом в Сибири, и без его ведома чехи никогда не решились бы на такой шаг. Головой несчастного Адмирала союзники расплатились с комитетчиками за свой беспрепятственный проезд через Байкальские туннели на Восток. Тимирева сдалась добровольно, предпочитая остаться с ним до конца. Какая сила любви и духа перед лицом циничного предательства! Стыдно считать себя после этого мужчиной и офицером. Встречаясь, мы стараемся не глядеть друг на друга, делаем вид, будто не случилось ничего из ряда вон выходящего, в разговорах об аресте Адмирала ни слова - ни звука, словно мы и впрямь находимся в доме покойника. Такое чувство, что все кругом обгажены с головы до ног, но трусят в этом признаться. Боже, как это унизительно! Утром у меня был на эту тему разговор с полковником Пишоном. Он выслушал меня без особого интереса. "Ах, Пьер, - горестно воскликнул он в ответ, - если бы знали, как мне все это надоело! Мы лжем, изворачиваемся, лукавим, лишь бы уйти от ответственности. Вам, Пьер, известны мои взгляды, я никогда не симпатизировал Адмиралу, но то, что сделали с ним при нашем молчаливом согласии, это свинство, это больше, чем свинство, Пьер, уверяю вас, нам еще придется за это очень дорого расплачиваться".,

Мне стало ясно, что я не одинок в своих пугающих предчувствиях. Россия вдруг представилась мне огромной опытной клеткой, в которой некоей целенаправленной волей проводится сейчас чудовищный по своему замыслу эксперимент. В чем замысел этого эксперимента и почему именно здесь, оставалось только гадать. Может быть, географическое пространство России, ставшее плавильным котлом для множества рас, вер и культур Востока и Запада, оказалось наиболее отзывчивым полем для социальных соблазнов и заманчивых ересей, а может, историческая молодость этой страны сделала ее столь беззащитной перед ними, кто знает, но что рано или поздно она втянет в свой заколдованный омут весь остальной мир, сомневаться уже не приходилось. И нечего теперь искать виноватых в этой роковой неизбежности. Большевики, инородцы, еврейский кагал, масоны или русские, с их рабскими инстинктами, какое это имеет значение? Все они, вместе взятые, заодно со своими врагами, лишь слепые пешки в чьих-то искусных и неумолимых руках, от которых не спасется никто: ни побежденные, ни победители. Вполне возможно, что погибающие сегодня окажутся счастливее оставшихся в живых и мне еще придется позавидовать судьбе Адмирала: ему в его трагическом пути было дано то, что навсегда утерял я, - Надежда. Итак, Адмирал: идущие на смерть приветствуют тебя!?

4

?5 апреля. Мы медленно движемся на Владивосток. Мимо окон проплывают невысокие горы, сплошь покрытые лесами. Снег вокруг них уже начинает оседать и темнеть в ожидании близкой весны. Только в таком вот томительно неспешном движении по-настоящему постигаешь всю почти фантастическую огромность этой земли. Мне, выходцу из страны, которую можно пересечь из конца в конец за пятнадцать-двадцать часов, такие расстояния и пространства представляются просто немыслимыми. Наверное, эта мрачная безбрежность и порождает в своих пределах страсти и катаклизмы соответствующего ее размерам масштаба. И если Сатана задумал вступить, наконец, в последнее единоборство с Богом, он не мог найти в мире место более для этого подходящее. В последние дни я занимаюсь тем, что сижу над конфиденциальными документами, пытаясь с их помощью напасть на след, ведущий к разгадке причин нашей дипломатии в Сибири. В первую очередь меня, конечно, iaинтересовала переписка Жанена с нашим правительством. Вчитываясь в нее, я все более убеждался, что за ее протокольной лапидарностью кроется какой-то второй план. На первый взгляд, правительство Клемансо довольно последовательно придерживалось ориентации на Адмирала, но с развитием событий, хотя и едва заметно, менялся тон правительственных указаний: они становились все более обтекаемыми, позволяя адресату толковать их по своему усмотрению. Разумеется, как всякий опытный бюрократ, генерал Жанен моментально уловил эти нюансы, курс его политики по отношению к вчерашнему союзнику круто изменился, а в частных разговорах он и вовсе не считал нужным далее сдерживать себя. На одном из совещаний, предшествовавших выдаче Адмирала, он без обиняков заявил нам: "Со всех сторон мне напоминают о чести, совести, благородстве и прочих атрибутах сентиментального рыцарства, но у меня есть те же

самые обязательства и перед чехами, которыми я коман-i дую, я не могу отдать их на убой большевикам ради спа-| сения одного отставного русского моряка. К тому же, даже его собственные соратники, например, генерал Ди-терихс, считает, что расстрел Адмирала был бы справед-| лив и что это надо было бы сделать сразу же по прибы-J тии его в Нижнеудинск". Слушая Жанена, я не верил! своим ушам: это говорил человек, который всего за не-J сколько месяцев до этого рассыпался в восторженных) комплиментах и грубой лести перед тем самым "отставным русским моряком", какого он чернил теперь в глазах своих подчиненных. Есть ли предел человеческой! низости! Но что в конце концов значил цинизм этого.Г любившего пожить, буржуа в генеральском мундире и та-1 ких, как он, по сравнению с тем, что стояло за ними! А за! ними, отныне я это отлично сознавал, стоял замысел. За-| мысел, рассчитанный всерьез и надолго, до того самого I мгновенья, когда вечная тьма окончательно покроет опус I тевшую землю. Я не в состоянии закрыть глаза на эт I очевидность ради сохранения иллюзорной надежды, я| оставляю это пишонам. К сожалению, мир - это все-] таки заговор. Заговор безбожного человека против всех! и самого себя. И только Бог волен вывести нас из этого! замкнутого лабиринта. Но заслуживаем ли мы Его снисхождения" Чтобы отвлечься от изводящей меня тоски,] я с утра зарываюсь в бумаги, которые служат мне един-1 ственным выходом из всеобщего безумия. Неожиданно! среди бумаг мне попалось на глаза письмо, адресованное в Париж на имя вдовы Адмирала. Оно было кем-то| уже распечатано и приобщено к его общему досье. К письму прилагалась препроводительная записка. Признаюсь, | я начал читать ее не без легкого волнения: "Дорогая! Софья Федоровна, к кому обратиться за помощью, кроме! Вас, с кем у меня есть возможность связаться хотя бы! через французскую миссию? Все остальные пути общения! с внешним миром для меня отрезаны, я ничего не знаю о| своих родных, близких, а главное, о сыне. Вы женщина] и, я уверена, вы поймете меня, несмотря на то, что произошло между нами. Александра Васильевича больше нет,! он ушел из жизни, как подобает мужчине и офицеру, даже его враги оценили это. Я была с ним почти до самого! конца, но что будет со мною дальше, я не знаю. Поэтому! я пользуюсь случаем, чтобы передать через Вас письмо! своему сыну. Может быть, Вам удастся разыскать его," Я все же тешу себя надеждой, что моим близким удалось вывезти мальчика за границу, но даже если нет, то| для Вас легче установить, где он и что с ним? С последней | надеждой на Вас, бесконечно виноватая перед Вами Ваша А. Тимирева". И затем обращение к сыну: "Дорогой! мой! Я не знаю, где ты сейчас и что с тобой, но горячо! верю, что ты жив, здоров и чувствуешь себя молодцом! Кто знает, увидимся ли мы с тобой когда-нибудь, но,| если не увидимся, ты должен знать, что твоя мать никогда не забывала о тебе, хотя судьбе было угодно отнять! тебя у нее в самую трудную пору ее жизни. Когда ты вырастешь, ты поймешь, не сможешь не понять, почему это случилось и какая беда развела нас с тобой. Прощай, мой ненаглядный, кровь моя, любовь моя, боль моя не-1 избывная..." Дальше я не мог читать, спазмы сдавили| мне горло, я лишь с горечью посетовал про себя. "Господи, не слишком ли это много для одной просто жен-| шины!?

"26 июня. Сегодня я навсегда покидаю Россию. Год с| небольшим, проведенные мною здесь, сделали меня другим человеком. В этой стране я познал то, что наверное! не следует знать простому смертному, слишком это! ему не по силам. Но я все же благодарен ей за то, что, по-1 теряв надежду, я научился в ней самому спасительному! для людей - состраданию. Поэтому, расставаясь с ней| сегодня, я не говорю ей "прощай", я говорю ей "д,о свидания". До скорого свидания, несчастная и благословенная! в своем несчастье страна, потому что ты первая взяла! на себя роковую ношу! Не знаю, сколько еще мне пред-j стоит существовать на нашей скорбной земле, но жить| так, как я жил до тебя, я уже не смогу!?

СЕВЕРНЫЕ БЕРЕЗЫ

В нашем сознании настолько прочно укрепилось, что Владимир Алексеевич Солоухин - прозаик, блестящий эссеист, мастер миниатюры, прозорливый публицист-патриот, что как-то даже и забылось, что он ведь и талантливый поэт. Но вот издательство "Молодая

гвардия" решило нам об этом напомнить, выпустив книгу его стихов с эпиграфом самого поэта: "Держитесь, копите силы, Нам уходить нельзя. Россия еще не погибла. Пока мы живы, друзья".,

В сборник, наряду с новыми стихами, вошли и стихи прежних лет. Некоторые из них, я помню, мы читали, как публицистические откровения в пору застойного безвременья: "Мы - волки, нас мало. Нас, можно сказать, - единицы. Мы те же собаки, Но мы не хотим смириться", И еще: "Вы смотрите в щелки, Мы рыщем в лесу на свободе. Вы

в сущности - волки, Но вы изменили породе". Да-да, Владимир Алексеевич не изменил себе. Он смел всегда говорить правду. Шла ли речь о варварском уничтожении русского крестьянства и православия, икон и храмов, русской речи и литературы. Он был неистов в защите России, он ни перед кем не дрогнул, не отвел глаз, не онемел языком. Он обо всем судил справедливо, взыскательно и беспощадно. За что ему наш сыновний поклон! И встреча с его новой книгой, это и встреча с поэтом, который в отличие от других известных не знал услужливых качелей и завистливой гонки к кремлев скому холму.

Аре. КУЗЬМИН

В. Солоухин. СЕВЕРНЫЕ БЕ- X РЕЗЫ: Стихотворения. - ^ М.: Мол. гвардия, 1990.

а,

У истоков

Безусловно, альманах этот предназначен прежде всего специалистам - филологам, историкам, литературоведам, но заинтересует он и тех, кто хочет лучше узнать нашу тысячелетнюю культуру, обратиться непосредственно к истокам русской духовности. Авторы его, среди которых Д. Лихачев, В. Кожи нов, Б. Тарасов, Г. Прохоров, В. Ко лесов и другие, постарались донести до нас всю прелесть, своеобразие, а главное - актуальность произведений древнерусской книжной культуры. И здесь приходится отметить грустный факт: имея такую богатую и интереснейшую литературу X?XVI веков, мы практически не знаем ее. В школьной программе она представлена лишь "Словом о полку Игореве"-А имена Серапиона Владимирского, Вассиана Патрикеева, Даниила Заточника, митрополита Илариона не известны широкому кругу читателей.

Центральное место в альманахе отводится подробнейшему анализу памятника XI века - "Слова о законе и благодати" митрополита Илариона. "Слово" рассматривается здесь не только как литературный и исторический текст, но и как философский трактат. Авторы подчеркивают необходи

мость осмысления такого рода литературных произведений в наше переломное время. Потому что уже в них "начинало складываться то целостное понимание России и мира, человека и истории, истины и добра, которое гораздо позднее, в XIX?XX веках, воплотилось с наибольшей мощью и открытостью в русской классической литературе и мысли..."

В альманахе публикуется древнерусский текст "Слова о законе и благодати", его перевод и комментарии, сделанные Виктором Деря-гиным.

Здесь же представлены материалы о художественном оформлении русских рукописных книг и исследования из истории русского алфавита. В последнем разделе дается отчет о международной научной конференции в ИМЛИ имени А. М. Горького, посвященной тысячелетию крещения Руси и проблемам развития культуры и заметки Игоря Дьякова с Праздника славянской письменности в Новгороде Д. КОСТРОВА

АЛЬМАНАХ БИБЛИОФИЛА: Вып. 26. Тысячелетие рус. письменной культуры (988? 1988) / Гл. ред. Е. Осетров Сост. П. Г. Горелов, В. В. Ко-жинов. - М.: Книга, 1989.

5

высоту!

Ты царь! Иди дорогою свободном/" завещанная П$&-кин. Таким свободным царем поэзии я в&етра^смйуаЯ Бориса Пастернака. Он шел в самый мрачные/л^^ена сталинщины туда, куда влек его свободный ум художника. Его стояние и сопротивление времени поистине героично. Мы отмечаем первое столетие со дня рождения Бориса Пастернака, уверен, что будет отмечаться и второе столетие, ибо Пастернак - гений, он уже при жизни стал легендой. Во время похорон Пастернака, выдающийся философ Валентин Асмус (я это слышал сам!) сказал: Пастернак был одним из самых искренних людей нашего времени, он честно спорил со своей эпохой и гордо нес свою судьбу. В одном из писем к Зинаиде Николаевне Пастернак обмолвился: "я люблю трудную судьбу". Это ли не высота духа и не свойство истинного таланта. Он был доступен, демократичен, естествен. Надо было видеть, с каким упоением этот тончайший артист, интеллигент держал лопату и перекапывал землю на даче в Переделкине.

На ногах сапоги, ворот рубахи расстегнут, рукава по-рабочему закатаны, глаза горят вдохновеньем и целесообразностью работы.

Судьба подарила мне дружбу с Борисом Леонидовичем. Эта дружба длилась долго, я был в числе тех, кто нес его гроб от дачи до могилы, кто горестно склонял свою голову над великим покойником.

Много, много раз я встречался с ним в Переделкине, в Чистополе на Каме во время эвакуации. Каждый приход к нему был для меня счастьем. Он заряжал меня, опального поэта, перенесшего Сиблаг, энергией терпения и надежды. Автограф на одной из подаренных мне книг начинался словами - "любимцу моему". Когда я прочел это наедине, у меня в глазах потемнело. Я буквально не шел, а бежал с книгой в руке, не садился на скамью, а складывал крылья, чтобы не вставать, а взлетать и нести с собой бесценный дар - книгу великого поэта!

Мне иногда с упреком говорили: - Ты же крестьянин, а любишь Пастернака. Как это понимать"

А для меня он был самый земной, а для меня он был пахарем и сеятелем в поле литературы и в трудные мои годы и теперь, когда и сам я седой.

Ходил он быстро и размашисто, эта мгновенность в движениях была и в его стихах. Об этом очень хорошо сказал мне Юрий Олеша: - У Пастернака лестничный синтаксис. По перилам спускается без оглядки.

Это круто наливавшийся свист - одно из определений поэзии самим Пастернаком. Вся поэзия Бориса Леонидовича - крутой налив, всевластная над словом музыка.

Однажды во время нашей беседы о поэзии Пастернак, разгорячившись разговором, выпалил на едином дыхании:

? Когда приходит поэзия, открываются все шлюзы, идет высокий уровень слова, в потоке братаются все слова, самые затертые и самые редкостные, тут не зевай!

Мелодический поток стиха у Пастернака всегда мощный, при любой протяженности строки. Едва только вы прочтете "Приходил по ночам", вы уже в плену у музыки, в глубокой сосредоточенности к восприятию.

Глубина дыхания удивительно насыщена. Длинные строки его тоже дышат и увлекают. Органическая, глубокая связь с музыкой обнаруживается сразу: ?Февраль, достать чернил и плакать". В этой музыке присутствуют две руки: правая и левая. Это привычка музыканта взять аккорд. Февраль - это левая рука, достать чернил и плакать - правая. Строка сыграна, аккорд взят, звук и возможности музыканта опробованы, можно идти дальше.

Теснота словесного ряда, густота красок, ритмическая уженность стиха - вот характерные слагаемые стиля поэта, его лирического могущества. Художник высокого артистизма, живой нерв поэзии, музыкальный орган, работающий рядом с Бахом, пианист-композитор, признанный самим Скрябиным, и потому так близкий летучему хмелю этюдов Шопена, Пастернак только еще начинает свой путь в смысле широкой известности. Чем больше общество будет овладевать высотами культуры, у& тем больше будет читателей Пастернака.

Я хочу обратить внимание на "неслыханную простоту" его словаря, на смелость пользования просторечием:

Город кашляет школой а коксом...

Народ потел, как хлебный квас на леднике...

Как масло били лошади пространство...

И дождь затяжной, как нужда...

Грудь под поцелуи, как под рукомойник...

Из снега выкатив кадык,

Он берегом речным чернеет...

Падает чайка, как ковшик...

Такое обращение к быту несет в себе радость узнавания своей земли, своих обычаев, дает возможность поэту приподымать быт до образов высокого значения:

Запахивались вьюги одеялом, С грудными городами на груди.

Города превращаются в младенцев, которые неотрывны от матери-жизни. Быт в поэзии Пастернака всегда освящен духовностью, он никогда не бывает натурализмом, он несет свет:

Ты вся, как мысль, как этот Днепр В зеленой коже рвов и стежек, Как жалобная книга недр Для наших записей расхожих.

Гениальное стихотворение "Рослый стрелок, осторожный охотник" посвящено вечной теме - смерти. Я не знаю равного ему в нашей поэзии. Если бы созвать пир метафор, оно бы занимало первое место. Пастернак написал его, когда ему было 42 года, возраст вполне зрелый для поэта. Сюжетно развернутый ряд метафор этого стихотворения великолепен. Рослый стрелок, осторожный охотник - это смерть, которая охотится за каждым из нас, "высота звонкой разлуки" - это тоже смерть, которая неизбежна. Пересказывать нет смысла, надо прочесть.

Из заветов, оставленных нам, поэтам, Борисом Пастернаком, хочу привести вот этот:

Поэзия, не поступайся ширью, Храни живую точность: точность тайн. Не занимайся точками в пунктире И зерен в мере хлеба не считай!

Это из "Спекторского".,

Пастернак никогда не бывает холодным, рассудочным. Его зрение - горячее. Он сам об этом сказал:

Как конский глаз, с подушек жарких, скоса Гляжу, страшась бессонницы огромной.

В год лошади отмечаем столетие Бориса Пастернака. - Из хомута не вылезаю, - как-то он пожаловался мне.

"Литературу делают волы", - записал Жюль Ренар в своем дневнике.

Таким рабочим волом, добрым конем был Борис Пастернак. Все, что он сделал в литературе, остается, как золотой фонд творчества и чудотворства.

ВИКТОР БОКОВ

Апрель 1990 г. ПЕРЕДЕЛКИНО

Досадно, что мне изменяет память и что я не могу восстановить разговора (шедшего, естественно через меня) между русским футуристом и футуристом итальянским, между большевиком и фашистом. Помню только попытки Маринетти доказать Маяковскому, что для Италии фашизм является тем же, чем для России является коммунизм, и огорченного Маяковского. Были мы у Пикассо, который тогда жил и работал на улице Боэси. Были у художника Роберта Делоннэ, где Маяковский познакомился с поэтом-дадаистом Тристаном Тцара. Смутно выплывает чья-то большая квартира, люди, толчея, писатель Ясинович, автор тогда нашумевшей книги "Гоа-Юроди-вый", и все это - люди, писатель, картины на стенах, книги - имеет какое-то отношение к семье Виардо, к певице Полине Виардо, возлюбленной Тургенева, и к самому Тургеневу. Помню заинтересованного, даже взволнованного Маяковского... но все это ускользает от меня, как сон. Что-то в этом смысле несомненно было, недаром в парижском стихотворении Маяковского "Верлен и Се-зан"есть строчки:

Туман-парикмахер,

он делает гениев, - загримировал одного

бородой.

Добрый вечер, m-r Тургенев. Добрый вечер, m-me Виардо.

Были мы с Маяковским у моего друга Фернана Леже, в его ателье, на улице Нотр-Дам-де-Шан. С Леже мы встречались чаще, чем с другими французами, эти богатыри сговаривались друг с другом без разговора. Леже показывал Володе Париж, водил нас в танцульки на рю де Лапп возле площади Бастилии, где, случалось, происходили смертельные драки между неуживчивыми, ревнивыми сутенерами. Как-то, в компании, ходили куда-то на Монмартр с поэтом-сюрреалистом Роже Витраком... Словом, Маяковский видел в Париже несчетное коли-

Окончание. Начало в ?? 1, 3/1990.

чество людей искусства, видел и самый Париж, с лица и изнанки, и его великолепные кварталы, и рабочий район Бельвилль, и пышные рестораны, и скромные трактирчики, музеи, соборы...

С какого-то времени за нами повсюду начали ходить шпики, может быть, с тех пор, как Володя стал часто встречаться с товарищами из полпредства. Куда мы, туда и шпики. Что-то записывали в книжечки, и Володя научил меня выражению: "взять на карандаш" - "Смотри, Элечка, они взяли тебя на карандаш!". Шпиков этих мы знали в лицо. Как-то пошли мы с товарищами завтракать все в тот же ресторан "Гранд-Шомьер", который Володя окончательно облюбовал (он любил ходить всегда в одно и то же место, как привычный посетитель, садиться за тот же столик и даже есть то же самое), и рядом с нами, за соседним столиком, расположились наши шпики - пожилой и молодой. Истые французы. Маяковский был в хорошем настроении, беспрестанно острил, и мы безудержно смеялись. Шпики сидели тихо, как ничего не понимающие, и пожирали свои бифштексы. До тех пор пока Маяковский не начал рассказывать про одну биллиардную партию на позор и про то, как проигравший, солидный, серьезный человек лез под биллиард... Мы рыдали от смеха! Маяковский говорил нарочито громко и, наконец, наших соседей прорвало: они начали смеяться тем неудержимым смехом, который сильнее карьеры и чувства долга! Их так разобрало, что они долго не могли успокоиться. Полное разоблачение! Если они "взяли нас на карандаш", то интересно было бы посмотреть, что же они такое написали в этот день про Маяковского.

* * ?

В 1925-м году я собралась в Москву. Меня одолевала тоска, и я бередила свои раны еще тем, что писала в то время "Земляничку", повесть, отчасти автобиографическую, и жила Москвой. Володе я читала "Земляничку"1", только начатую, по мере написания. Он ходил по полосатой комнате отеля "Истрия", стукаясь "о стол, о шкафа острия", пожевывал папиросу, сопел... Нравились ему имена двух девочек, сестер - Земляничка и Лиска. Рыжая Лиска. Поучал не сразу, резко, и не по поводу только что написанного. Говорил, например, об изношенных эпитетах, сравнениях, припомнил мне "На Таити", где есть у меня, к сожалению, выражение "королевская поступь маори": "По-твоему, если поступь, то обязательно королевская? А по-моему, у королей капуста в бороде...". Говорил обидно, спуска не давал, а потому, смею вас уверить, что с тех пор, прежде чем воспользоваться сравнением, я трижды его проверю! Говорил о том же, о чем подробно писал в "Как делать стихи", о том, что я пишу только еще первые книги всем накопившимся, но когда я все это, готовое, поистрачу, что же я тогда буду делать" Поучительно говорил, что надо делать запасы из всего, что встретится, и не транжирить их зря. Для примера: как-то я при Маяковском начала рассказывать о том, как в лондонских кино, куда молодежь ходит целоваться, барышни-разносчицы, продающие сласти, перед тем как зажигается свет, начинают предупреждающе кричать: "Шоколад! Шоколад!? Володя отчаянной мимикой пытался меня остановить и, наконец, шепнул мне с миной заговорщика: "Молчи! Пригодится!". Не раз он меня так останавливал, и я по сей день это помню и, случается, прикусываю язык и говорю себе: "Молчи! Пригодится!".,

Так вот, в то время я особенно затосковала по Москве, хотя бы - пожить немножко! А тут как раз и консульство советское открылось. Я отправилась в консульство. Там было переполнено, перед длинным как бы прилавком толкались парижские русские. Я объяснила консульскому служащему зачем я пришла, и он тут же напустился на меня со своей подозрительностью к эмиграции. Почему у меня французский паспорт".,. А где мой советский, по которому я выехала? "Вы его скрываете, утаиваете! Оттого, что вы бежали, что заграничного паспорта у вас никогда и не было". Я начала объяснять все по порядку, что мне на Новой Басманной дали советский заграничный паспорт "д,ля выхода замуж" и что я вышла замуж в 19-м году, и что мне дали французский паспорт, когда у меня выбора не было. Но он не слушал, и я пришла домой в слезах. Под володины утешения я начала рыться в чемоданах и - о, чудо! - нашла свой старый заграничный советский паспорт. В консульство я вернулась уже с паспортом и под прикрытием Маяковского. Володя защитно обнимал меня и объяснял, что Элечку обижать никак нельзя. Паспорт мой произвел сенсацию, на него сбежалось смотреть все консульство - он носил чуть ли не первый номер советских заграничных паспортов. Меня попросили подарить его консульству как исторический документ, и я на радостях согласилась его отдать. Визу мне дали.

Вскоре Маяковский уехал в Мексику. А через некоторое время уехала и я в Москву.

? * ?

В то время Брики и Маяковский жили круглый год на даче, в Сокольниках. Кроме того, у Маяковского была комната в Москве, в Лубянском проезде; в этой комнате помещалась также и редакция "Лефа".,

Я приехала летом, и в Сокольниках, на даче с садом, было свободно. Когда же наступила зима, то оказалось, что на даче повернуться негде: в общей комнате стояли большой стол, большой диван, большой рояль и откуда-то прибывший большой биллиард; кроме общей, большой, были еще две комнаты поменьше и еще одна совсем маленькая. Из двух, что поменьше, одна была спальней, а другую, холодную, запирали на висячий замок, и там стояли ящики и чемоданы. Я спала в совсем маленькой.

Жить зимой в Сокольниках было небезопасно, двери и окна толком не запирались, и на ночь мы к дверным ручкам привязывали стулья, чтобы, если кто толкнется, стулья поехали и нашумели. Это называлось "психологическими запорами". Кроме того, повсюду валялись пистолеты, и разумные люди опасались их больше жуликов: спросонок могло привидеться бог знает что и тут недолго выстрелить и просто в человека, вставшего с постели в неурочный час. И пистолеты, действительно, вещь опасная: один из заночевавших у нас даже прострелил сам себе палец. Револьвер был при нем, в портфеле, оттого, что идти от трамвая к даче тоже было страшновато, особенно зимой, когда кругом ни души, а снег заметает следы, и кажется, что тут никогда никто не проходил... Удивительно ясно вспоминается эта нетронутая белая гладь, снежный блеск на дороге, деревьях. В детстве, когда шел снег, я думала, что это с неба падают звезды, оттого, что снежинки - звездочками, и оттого, что снег блестит.

Пока Володя был в Америке, да и после его приезда, когда он жил в Сокольниках, я ночевала у него, в Лубянском проезде. Подъезд во дворе огромного хмурого дома; комната в коммунальной квартире, дверь прямо из передней. Одно окно, письменный стол, свет с левой стороны. Клеенчатый диван. Тепло, глухо, не очень светло, отчего-то пахнет бакалейной лавкой. Спать на клеенке было холодновато, скользила простыня. Я видела в Музее Маяковского, в Москве, макет этой комнаты, в которой Маяковский застрелился - когда я там жила, и мебель была не та, и стояла она иначе.

Лиличка поехала встречать Володю в Берлин. Это наверное было зимою, она вышла из вагона в Москве в серой беличьей курточке. За ней Володя. Впоследствии, когда мне случалось ходить с Маяковским по московским улицам, я поняла, какая же у него теперь слава! Извозчики, и те на него оглядывались, прохожие говорили: "Маяковский!.. Вот Маяковский идет!.." А что делалось в Политехническом музее, на его вечере - "Мое открытие Америки"! Как было хорошо! И мне вспоминался Маяковский в день выборов "короля поэтов".,.. Врагов и теперь было немало, а то и больше, но как же теперь Маяковский владел собой, залом, своим мастерством! Восторг молодежи сметал все остальное. Как это было прекрасно.

* * *

На даче у нас бывало много народа: Никулин, Асеев. Осип Бескин, Яша Эфрон, Пастернак, Шкловский, Род-ченко, Крученых, молодой Кирсанов... С тех пор мне запомнились первые стихи, которые я слышала от Кирсанова, они произвели на меня впечатление, и часто я их про себя повторяю: называются они "Бой быков" и посвящены Маяковскому. В них говорится о том, как тореро убивает быка под восторженные крики толпы, а бык ведь хотел человеку служить.

Он томился, стоная:

? "Ммму...

Я бы шею отдал

ярму, У меня сухожилья

мышц,

Что твои рычаги

тверды, Я хочу для твоих

домищ Рыть поля и таскать

пуды-ы".,..

С тех самых пор я эту бычью муку часто сама для себя цитирую, с тех пор, с тех самых пор...

Бывал также на даче в Сокольниках Жан Фонтенуа, тот самый молодой человек, который проводил Маяковского в "Истрию" от министра де Монзи, "свой парень", бывший комсомолец, только в партию не вступил почему-то... В Москве он пребывал в качестве корреспондента агентства Гавас, французского Тасса. В начале Фонтенуа, или, как его прозвали в Москве, Фонтанкин, посылал из Москвы восторженные корреспонденции, но вскоре его вызвали в Париж, где ему, очевидно, было сделано должное внушение, так как, по возвращении, тон его статей внезапно круто изменился. Как-то раз, еще до моего приезда в Москву, он привез к Маяковскому и Лиле, которые тогда еще жили в Водопьяном переулке, известного французского писателя Поля Морана" . Писателя встретили чрезвычайно гостеприимно, кормили пирогами и отпустили нагруженного подарками. Вернувшись в Париж, Моран в скором времени выпустил книгу рассказов, в одном из которых, под заглавием "Я жгу Москву", он описал вечер, проведенный с Маяковским, и всех присутствовавших на этом вечере. Это был гнуснейший пасквиль, едва прикрытый вымышленными именами. Я помню, как много позднее, в Париже, Маяковский по этому поводу недоуменно пожимал плечами, и все собирался выпустить книгу, где бы напротив каждой страницы Морана шел рассказ о том, как оно все было на самом деле. Жаль, что он этого не сделал, блестящий бы получился рассказ, помимо ответа Морану.

При мне Фонтанкин привез в Сокольники журналиста Анри Берро. Анри Берро, вернувшись во Францию, написал о Советской России отвратительный репортаж. Когда сведения об это дошли до Москвы, а Фонтанкин появился в Сокольниках, Маяковский, не отрываясь от игры на биллиарде, сказал ему: ?Фонтанкин, если ты еще раз приведешь к нам француза, я тебе морду набью".,

Фонтенуа в скором времени выслали из Москвы. Его последующая судьба настолько показательна, кривая нравственного падения настолько крута, что в романе писатель вряд ли разрешил бы себе с такой отчетливостью описать жизнь растленного человека. Что касается Поля Морана, то он во время оккупации работал с немцами и после освобождения бежал в Швейцарию. Сейчас вернулся в Париж и пишет в газетах, как ни в чем не бывало. Анри Берро был после освобождения посажен, потом помилован, и умер своей смертью.

* * *

Пробыв в Москве больше года, я вернулась в Париж. Перед отъездом Володя советовал мне не уезжать, выйти замуж за такого-то или такого-то, или еще такого-то... Не собираясь ни за кого замуж, я хотела поехать в Париж, законно развестись с моим французским мужем, а там видно будет. В скором времени, ранней весной 1927-го года, в Париж приехал Маяковский.

Опять мы стали ходить в "Гранд-Шомьер"и покупать галстуки и рубашки, встречаться с людьми, опять Маяковскому приходилось разговаривать на "триоле". Возможно, что некоторые из встреч, о которых я уже писала, приходились на этот приезд. Знаю, что в этот раз состоялся вечер Маяковского в кафе "Вольтер", против Люксембургского сада. Было полным-полно. Маяковский посередине, как в цирке: "Ну что же мне им прочесть, Элеч-ка?" Читает, гремит, поражает...

В этот приезд, да, кажется, именно в этот, выплывает из тумана памяти Валентина Михайловна Ходасевич", с которой я когда-то познакомилась в Саарове, у Горького. Алексей Максимович звал ее "купчихой", а Маяковский - Вуалетой Милаховной. Возле нее с нами ходил Миклашевский (автор книги "Комедия-дель-арте?), с лошадиными, выступающими вперед зубами... Бывал с нами Фернан Леже.

Веселые, идем гурьбой по бульвару Монпарнасс, отчего-то прямо по мостовой. Володя острит, проверяя на нас свое остроумие. Он весь день провел с одной девушкой, Женей, и ему ни разу не удалось ее рассмешить! И это начинало его беспокоить, не выдохся ли он, не в нем ли тут дело" Рассказывает, как он с Женей катался по Парижу, и как, проезжая мимо Триумфальной арки, она его спросила, что это за огонь горит над аркой" Парижанин Володя объяснил ей, что то неугасимая лампада на могиле неизвестного солдата. Но Женя, привыкшая к тому, что Володя шутник, презрительно ответила: "Никогда не поверю, чтобы из-за одного солдата такую арку построили". Мы все уже обессилели от смеха, а Володя рассказывает еще про то, да про это. Фернан Леже ничего не понимает, удивляется: "Ни разу не промахнулся! Каждое слово - в цель!? Шагаем все вместе под сочиненный Маяковским марш:

Идет по пустыне и грохот, и гром, бежало стадо бизоново. Старший бизон бежал с хвостом, младший бежал без оного...

Марш был известен всем русским на Монпарнассе и под хватывался всеми, вплоть до Ильи Григорьевича Эрен бурга, на террасе "Ротонды", где шел "и грохот и гром". Гуляли, шли на ярмарку - в Париже ярмарка круглый год переезжает из района в район. Маяковский любил ярмарочный шум, блеск, музыку, толчею, любил глазеть на балаганы, играть во все игры, стрелять в тире и выт рывать бутылки плохого шампанского, покупать билетики в лотерею и смотреть на вертящееся колесо "фортуны". Вот, уже ночью, мы все, также гурьбой, спускаемся с Монмартра по узкому тротуару. На одном из домов, пер пендикулярно к нему, вывеска в виде золотого венка Володя метко бросает трость сквозь отверстие в венке, кто-то берет у него трость и тоже пробует бросить ее сквозь венок... И тут же начинается игра, вырабатывают ся правила. Володя всех обыгрывает: у него меткий глаз и рука, да и венок почти на уровне его плеча'

Но не всегда Маяковский бывал весел... Есть у меня одна ярмарочная фотография, где мы сняты с Вуалетой Милаховной, художником Делоннэ, поэтом Иваном Гол-лем и его женой - Клэр Голль... Володя стоит ко всем нам спиной. Плохой это был вечер! Маяковский хмурый, злобный. Даже помню предлог для этого тяжелого наст роения: кто-то ему рассказал ходившие по Парижу толки, что, мол приехал советский поэт, ходит по кафе и кабакам, а денег у него! куры не клюют! А тоже говорит - кто не работает, тот не ест! Оно и видно! Володю раздражало, что все эти "люди искусства" пользуются тем, что ему нравится бывать там, где шумно и весело, что они рады удобному случаю оговорить советского поэта, и что эта де шевая демагогия попадает на благодатную почву... Ведь работать надо за письменным столом дома, с утра, а не ночью, мол, под шум каруселей. Маяковский совершенно не переносил судачеств и сплетен и переживал их мучительно.

И с кем бы Маяковский ни говорил, он всегда и всех уговаривал ехать в Россию, он всегда хотел увезти все и вся с собой, в Россию. Звать в Россию было у Володи чем-то вроде навязчивой идеи. Стихи "Разговорчики < Эйфелевой башней" были написаны им еще в 1923-м году, после его первой поездки в Париж

...Идемте, башня! ......

к нам! Идемте!

Вы - К нам!

там, К нам, в СССР!

у нас, Идемте к нам ?

нужней! я

...... вам достану визу!

Так он собирался достать советский паспорт или, вернее, вернуть советский паспорт Асе, восхитительной девушке, которую в начале революции увез из Советской России без памяти влюбившийся в нее иностранец. Асе было тогда шестнадцать лет, иностранец оказался непод ходящий, и она жила одна, неприкаянная, травмирован ная нелепой историей с ненормальным мужем. Окруженная сонмом поклонников, она не находила себе места, и постоянная праздность, жизнь без своего угла и привязанности, довели ее до отчаяния. Это было прелестное существо, маленькая, сероглазая, белозубая, да к тому же еще и умница и, по существу, весельчак. Когда у нее "вышел роман"с Володей, он очень хотел ей помочь и говорил Асе, как и всем прочим:

Идемте! К нам!. я

вам достану визу!

Володя умел быть с женщиной нежным, внимательным. Но с Асей все вышло по-другому, и это уже касается ее личной биографии. Тут не было ни слез, ни скрежета зубовного и, верно, они друг друга поминали добрым словом.

Гораздо более бурно протекал роман Маяковского с Татьяной Яковлевой, с которой он встретился в 1928-м году. Роман этот "отстоялся стихами" и "тем и интересен". Я познакомилась с Татьяной перед самым приездом Маяковского в Париж и сказала ей: "Да вы под рост Маяковскому". Так из-за этого "под рост", для смеха, я и познакомила Володю с Татьяной. Маяковский же с первого взгляда в нее жестоко влюбился.

В жизни человека бывают периоды "предрасположения" к любви. Потребность в любви нарастает, как чувство голода, сердце становится благодатной почвой для "прекрасной болезни", оно, горючее, и воспламеняется от любой искры, оно только того и ждет, чтобы вспыхнуть. В такие периоды любовь живет в человеке и ждет себе применения. В то время Маяковскому нужна была любовь, он рассчитывал на любовь, хотел ее... Татьяна была в полном цвету, ей было всего двадцать с лишним лет, высокая, длинноногая, с яркими, желтыми волосами, довольно накрашенная, "в меха и бусы оправленная".,.. В ней была молодая удаль, бьющая через край жизнеут-вержденность, разговаривала она, захлебываясь, плавала, играла в теннис, вела счет поклонникам... Не знаю, какова была бы Татьяна, если б она осталась в России, но годы, проведенные в эмиграции, слиняли на нее снобизмом, тягой к хорошему обществу, комфортабельному браку. Она пользовалась успехом, французы падки на рассказы эмигрантов о пережитом, для них каждая красивая русская женщина-эмигрантка в некотором роде Мария-Антуанетта...

Татьяна была поражена и испугана Маяковским. Трудолюбиво зарабатывая на жизнь шляпами, она в то же время благоразумно строила свое будущее на вполне буржуазных началах, и если оно себя не оправдало, то виновата в этом война, а не Татьяна. Встреча с Маяковским опрокидывала Татьянину жизнь. Роман их проходил у меня на глазах и испортил мне немало крови... Хотя, по правде сказать, мне тогда было вовсе не до чужих романов: именно в этот Володин приезд я встретилась с Арагоном. Это было 6-го ноября 1928-го года, и свое летоисчисление я веду с этой даты. Познакомил нас, по моей просьбе, один из сюрреалистов, Ролан Тю-аль, после того как я прочла в журнале очерк Арагона "Крестьянин из Парижа". Очерк меня поразил поэзией этой изумительной прозы, и в первый раз в жизни мне захотелось посмотреть на автора замечательного произведения, а не только читать его. Я часто встречалась с Тюалем, он часто встречался с Арагоном, и познакомиться с ним было совсем непросто. Маяковский же встретился с Арагоном независимо от меня, на день раньше: Маяковский был в баре "Куполь" на Монпарнассе - туда зашел Арагон, и кто-то из окружавших Маяковского подошел к нему и сказал: "Поэт Маяковский просит вас сесть за его столик...". Арагон подошел к столику. Но разговора не вышло, в тот вечер меня с Володей не было, и они не могли говорить друг с другом даже на "триоле".,

И вот мы уже с Володей никуда вместе не ходим. Встретимся бывало, случайно - Париж не велик! - Володя с Татьяной, я с Арагоном, издали поздороваемся, улыбнемся друг другу... Я продолжала заботиться о Володе, покупала и оставляла у него на столе все нужные ему вещи - какие-то запонки, план Парижа, чей-нибудь номер телефона - и Володю это необычайно умиляло: "Спасибо тебе, солнышко!". С Татьяной я не подружилась, несмотря на невольную интимность: ведь Володя жил у меня под боком, все в той же "Истрие", радовался и страдал у меня на глазах. Татьяна интересовала ровно постольку, поскольку она имела отношение к Володе. Она также не питала большой ко мне симпатии. Не будь Володи, мне бы в голову не пришло, что я могу встречаться с Татьяной! Она была для меня молода, а ее круг, люди, с которыми она дружила, были людьми чужими, враждебными. Но так как Татьяна имела отношение к Володе, то я с ней считалась, и меня сильно раздражало то, что она Володину любовь и переоценивала и недооценивала. Приходилось делать скидку на молодость и на то, что Татьяна знала Маяковского без году неделю (если не считать разжигающей разлуки, то всего каких-нибудь три-четыре месяца), и ей, естественно, казалось, что так любить, как ее любит Маяковский, можно только раз в жизни. Неистовство Маяковского, его "мертвая хватка", его бешеное желание взять ее "одну или вдвоем с Парижем", откуда ей было знать, что такое у него не в первый и не в последний раз? Откуда ей было знать, что он всегда ставил на карту все, вплоть до жизни" Откуда ей было знать, что она в жизни Маяковского только эпизодическое лицо"

Она переоценивала его любовь оттого, что этого хотелось ее самолюбию, уверенности в своей неотразимости, красоте, необычайности... Но она не хотела ехать в Москву, не только оттого, что она со всех точек зрения предпочитала Париж: в глубине души Татьяна знала, что Москва это Лиля. Может быть, она и не знала, что единственная женщина, которая пожизненно владела Маяковским, была Лиля, что, чтобы там ни было и как бы там ни было, Лиля и Маяковский неразрывно связаны всей прожитой жизнью, любовью, общностью интересов, вместе пережитым голодом и холодом, литературной борьбой, преданностью друг другу не на жизнь, а на смерть, что они неразрывно связаны, скручены вместе стихами и что годы не только не ослабили уз, но стягивали их все туже... Где было Володе найти другого человека, более похожего на него, чем Лиля? Этого Татьяна знать не могла, но она знала, что в Москве ей с Володей не справиться. А потому трудному Маяковскому в трудной Москве, она предпочла легкое благополучие с французским мужем из хорошей семьи. И во время романа с Маяковским продолжала поддерживать отношения со своим будущим мужем... Володя узнал об этом.

Тяжелое это было дело. Я утешала и нянчила его, как ребенка, который невыносимо больно ушибся. Володя рассеянно слушал и, наконец, сказал: "Нет, конечно, разбитую чашку можно склеить, но все равно она разбита". Он взял себя в руки и продолжал роман с красивой девушкой, которая ему сильно нравилась.

Как ни парадоксально это звучит, но Татьяна переоценивала собственную роль в любви к ней Маяковского - любовь была в нем, а она была лишь объектом для нее. Что ж, она не виновата, что он напридумывал любовь, до которой она не доросла.

Опомнившись, Володя чувствовал себя перед Татьяной ответственным за все им сказанное, обещанное, за все неприятности, которые он ей причинил, но он уже искал новый объект для любви... Он еще писал Татьяне, еще уговаривал ее приехать в Советскую Россию...

Идемте, башня! К нам...

и в то же время, встретив в Москве красавицу Нору Полонскую" , пытался и тут развернуть свою не помещавшуюся нигде любовь...

В последний раз я видела Маяковского в 1929 году, весной... Помню, он ездил в Ниццу. Отчего-то вспоминается его рассказ про маленькую девочку, которая сказала, увидев в первый раз пальмы: "Мама, посмотри, какие большие цветы!".,

Не верю, что есть цветочная Ницца, Мною опять славословятся Мужчины, залежанные, как больница, И женщины, истрепанные, как пословица.

Но это - только так, к слову пришлось...

Примерно через год, 15 апреля 1930 года, рано утром, Арагона и меня поднял телефонный звонок: нас извещали о самоубийстве Владимира Маяковского. Лиля была тогда за границей. Будь она при нем в минуту душевного и физического упадка, может быть, Володя жил бы.

Память о Володе живет во мне беспрерывно. Долго он снился мне, еженощно. Все тот же сон: я уговариваю его не стреляться, а он плачет и говорит, что теперь все равно, поздно... Скучно мне стало жить, ничто меня не интересовало, не отвлекало от этой скуки.

ПРИМЕЧАНИЯ

30 Автобиографическая повес ть Э. Триоле, издана в Москве в 1926 ГОДУ-

1 Поль ААоран - французский писатель и дипломат. и В. М. Ходасевич (1894"1970),

советская художница, живописец и декоратор. * Полонская Вероника Витольдовна (род. в 1908 г.), советская актриса. В те годы играла во ААХАТе.

ИСТОРИЯ

Очерки. Мемуары. Документы.

О ОКТЯБР

Рубрику ведут Андрей Кочетов и Алексей Тимофеев

Летопись в рассказах лидеров, участников и очевидцев революционных дней.

Продолжение. Начало в - 11, 1989, "? 2?4, 1990.

Богатую пищу для размышлений и сопоставлений предоставляет читаемая сегодня с особым интересом хроника событий апреля - мая 1917 года. Сухие телеграфные строчки напоминают нам о важнейших событиях и тенденциях тех дней. Некоторый спад февральской всеобщей эйфории, все более ощутимая поляризация революционных сил, крах многих либералов (таких, как Гучков и Милюков), оказавшихся несостоятельными в своих политических "комбинациях", совещания, съезды, демонстрации, митинги, манифестации школьников, протесты рабочих против приговора социалисту в Австрии... Как следствие ослабления центральной власти - растущий сепаратизм окраин, в первую очередь, Украины, возникновение очагов недовольства в армейских верхах, раздражаемых вмешательством в их действия "безответственных лиц и организаций", рост "аграрных беспорядков", закрытие, несмотря на объявленную свободу печати, т. е. говоря современным языком, "плюрализм", "контрреволюционных" газет, первые призывы с Дона "к борьбе с анархией в России", создание Красной гвардии, возвращение политэмигрантов, властная решимость в заявлениях Троцкого...

В конце мая большевики голосовали против предоставления избирательных прав Учредительного собрания членам дома Романовых. До расстрела в Екатеринбурге оставалось немногим более года. В своих "Мемуарах дипломата" посол Великобритании в России Джордж Уильям Бьюкенен (1854"1924) оправдывается перед эмигранткой княгиней Палей, обвиняя ее в пристрастности. Пишет бывший посол о своих симпатиях к императору Николаю! I, о попытках спасти его... Но и сам дипломат едва ли может быть объективным и полностью откровенным, сложно ему бесповоротно опровергать и подозрения в подготовке переворота. Широкие связи в правительственных кругах, в руководстве либеральной оппозиции, особые источники информации давали повод немцам считать Бьюкенена по степени его влияния (с некоторым, конечно, преувеличением) "некоронованным королем России".,

Более полувека подвизавшийся на дипломатической службе, в 1910"1918 роковых годах находившийся в нашей стране, Бьюкенен, покидая не по своей воле уже советскую республику, писал: "И все же, несмотря на все то, что мы здесь пережили, у нас грустно на душе. Почему это Россия захватывает всякого, кто ее знает, и это непреодолимое мистическое очарование так велико, что даже тогда, когда ее своенравные дети превратили свою столицу в ад, нам грустно ее покидать"?

В предисловии к работе "Рождение революционной России (Февральская революция)" одного из основателей и теоретиков партии эсеров Виктора Михайловича Чернова (1873"1952) пишется о том, что эта книга является "отправным пунктом для освещения всего цикла развития Великой Русской Революции". До этого труд подобных масштабов предпринимали лишь А. Деникин ("Очерки русской смуты"), П. Милюков ("История второй русской революции") и Л. Троцкий ("История Русской Революции"). Взгляд Чернова, министра земледелия во Временном правительстве, - точка зрения центристской "р,еволюционной демократии". Фрагмент из этой книги (Париж - Прага - Нью-Йорк, 1934), предлагаемый читателю в этом номере "Слова", - освещение известного апрельского кризиса. Затронута здесь еще одна важнейшая и до сих пор весьма таинственная тема масонства. И сейчас еще любое прикосновение к этой проблеме чревато незамедлительными обвинениями в ?черносотенстве". Многие годы у нас в стране попытки исследований в этом направлении (наряду, впрочем, со многими другими) жестко блокировались, в том числе и академиком И. И. Минцем и его учениками, относящими масонство к малозначительным, а то и вовсе несуществующим политическим силам. Между тем, в последние годы установлено (см. например, журнал "Родина" - 9, 1989) - в первом составе Временного правительства из 11 министров - 10 были масонами, сохраняющими связи с "материнскими" ложами за границей... Тема эта, а о ней писали и пишут многие журналисты и историки (в их числе - Н. Н. Яковлев, В. И. Старцев, В. Я. Бегун), еще ждет своего развития.

Критически о Временном правительстве, об А. Ф. Керенском пишет и Владимир Дмитриевич Набоков (1869-1922), представитель родовитой и богатой дворянской семьи, адвокат по образованию, принципиальный англоман, один из видных деятелей партии кадетов. В 1908 году за свои взгляды он даже был подвергнут суровому наказанию - трехмесячному тюремному заключению в "Крестах".,.. Уже в эмиграции В. Д. Набоков был убит монархистом, заслонив собой Милюкова (о котором высоко отзывался в своих воспоминаниях). В наши дни, пожалуй, более известен его сын В. В. Набоков, по словам 3. Шаховской, - "одинокий изгнанный принц" русской и англоязычной литературы...

Должны отметить, что издательства уже начинают в чем-то и опережать наши публикации. Так, в Политиздате массовым тиражом изданы воспоминания Ф. Ф. Раскольникова. Почти одновременно с нашим четвертым номером в "Советском писателе" вышел в свет сборник "Отречение Николая II". Что ж, подобные усилия можно только приветствовать. В следующем выпуске рубрики "От Февраля до Октября" - отрывки из книги одного из морских мемуаристов русского зарубежья капитана 2 ранга Г. К. Графа, из рукописи "Две революции" митрополита Вениамина.

В. Д. НАБОКОВ

С первых дней переворота я стоял довольно ближо к Временному Правительству; в течение первых двух месяцев (до первого кризиса) занимал должность управляющего делами Временного Правительства, а впоследствии находился с ним - по разным поводам и при разных обстоятельствах - в довольно тесном контакте. К сожалению, я не вел тогда ни дневника, ни каких-либо систематических записей. Занятый с утра и до поздней ночи, я еле находил время для того, чтобы выполнять всю выпавшую на мою долю работу. Поэтому у меня не сохранилось почти никаких документальных данных, относящихся к тому -времени. Я долго колебался, стоит ли теперь, по прошествии стольких месяцев, приниматься за перо и пытаться записать то, что уцелело в памяти.

И тем не менее, я все-таки решил приступить к этим запискам. Как ни скуден тот материал, которым располагает моя память, все же было бы, думается мне, жаль, если бы этот материал погиб бесследно. Я считал бы крайне важным, чтобы все те, кто так или иначе оказались причастными работе Bp. Правительства, поступили бы так же. Будущий историк соберет и оценит все эти свидетельства. Они могут оказаться очень раз-ноценными, но ни одно из них не будет лишенным цены, если пишущий задастся двумя абсолютными требованиями: не допускать никакой сознательной неправды (от ошибок никто не гарантирован) и быть впол не и до конца искренним.

...Прошло семь месяцев с тех пор, как я в последний раз видел Керенского, но мне не стоит никакого труда вызвать в памяти его внешний облик. Я впервые с ним познакомился лет восемь тому назад. Наши встречи были совершенно мимолетные, случайные: на Невском, на какой-нибудь панихиде и т. п. Мне про него говорили (еще до избрания его в Госуд. Думу), что это человек даровитый, но не крупного калибра. Его внешний вид - некоторая франтоватость, бритое актерское лицо, почти постоянно прищуренные глаза, неприятная улыбка, как-то особенно открыто обнажавшая верхний ряд зубов, - все это вместе взятое мало привлекало. Во всяком случае, ни в нем самом, ни в том, что приходилось о нем слышать, не только не было ничего, дающего хотя бы отдаленную возможность предполагать будущую его роль, но вообще не было никаких данных, останавливающих внимание. Один из многих политических защитников, далеко не первого разряда. В большой публике его стали замечать только со времени его выступлений в Госуд. Думе. Там он в силу партийных условий фактически оказался в первых рядах и, так как он во всяком случае был головою выше той серой компании, которая его в Думе окружала, - так как он был недурным оратором, порою даже очень ярким, а поводов к ответственным выступлениям было сколько угодно, то естественно, что за четыре года его стали узнавать и замечать. При всем том настоящего, большого, общепризнанного успеха он никогда не имел. Никому бы не пришла в голову поставить его, как оратора, рядом с Маклаковым или Родичевым, или сравнить его авторитет, как парламентария, с авторитетом Милюкова или Шингарева. Партия его в четвертой Думе была незначительной и маловлиятельной. Позиция его по вопросу о войне была, в сущности, чисто циммервальд-ской. Все это далеко не способствовало образованию вокруг его имени какого-либо ореола. Он это чувствовал и, так как самолюбие его - огромное и болезненное, а самомнение - такое же, то естественно, в нем очень прочно укоренились такие чувства к своим выдающимся политическим противникам, с которыми довольно мудрено было совместить стремление к искреннему и единодушному сотрудничеству. Я могу удостоверить, что Милюков был его bete noire в полном смысле слова. Он не пропускал случая отозваться о нем с недоброжелательством, иронией, иногда с настоящей ненавистью. При всей болезненной гипертрофии своего самомнения он не мог не сознавать, что между ним и Милюковым - дистанция огромного размера. Милюков вообще был несоизмерим с прочими своими товарищами по кабинету, как умственная

_0 LQ О О

< X

о

CL

X

1"14 - суббота. Назначение нач. штаба верх, главн. ген. Алексеева верховным главнокомандующим - На Всеросс. совещании Советов Л. Б. Каменевым оглашена резолюция Бюро Ц.К.Р.С.-Д.Р.П. (б-ов) об отношении к Времени. Правит. 3"16 - понедельник. Возвращение в Россию из-за границы В И Ульянова (Н. Ленина); рабочие организации, солдаты, представители Ц. и П. К. Р. С.-Д. Р. П. (б-ов). Исп. Ком. С. Р. и С. Д. и т. д. устроили торжественную встречу Н. Ленину С Н. Лениным прибыли 32 эмигранта, среди них 19 большевиков, 6 бундистов, 3 сторонника парижской интернационалистической газеты "Наше Слово" 7"20 - пятница. Постановление Исп. Ком. Сов. Р. Д. об активной поддержке "Займа Свободы" (принято большинством 21 гол. против 14). - Открытие Совещания делегатов с фронта в Таврическом Дворце в Петрограде - Открытие в Минске фронтового съезда военных и рабочих депутатов армии и тыла западного фронта - Открытие в Москве съезда лиги равноправия женщин. - Открытие Крестьянского Учредительного съезда Пензенской губ. 8"21 - суббота. Телеграмма Исп-. Ком. Сов. Р. Д. английскому правительству и английским газетам по поводу ареста в Галифаксе на пароходе ?Христиан - Фиорд" русских политических эмигрантов во главе с Л. Д. Троцким.

10"23 - понедельник. Митинг в Измайловскеом полку, на котором выступали Н. Ленин и Г. Зиновьев 11"24 - вторник. Запрос с.-д. фракции большевиков, внесенный в заседание С. Р. и С. Д. по поводу реакционной деятельности Временного Правительства, выразившейся в препятствии пропуска эмигрантов, в отправке воинских частей петроградского гарнизона на фронт, в замене милиции старым составом полицейских чинов, в выдаче пенсии арестованным генералам, сторонникам старого режима.

12"25 - среда. Собрание делегатов 12 армии постановило: предъявить И. К. С. Р. и С. Д. категорическое требование о переводе царя в Петропавловскую крепость 15"28 - суббота. Обращение Ц. и П. К. Р. С.-Д. Р. П. (б-ков) к рабочим, солдатам и всему населению Петрограда по поводу погромных действий буржуазной печати против пролетарских организаций и прессы. - Постановление Bp. Пр. о признании 18 апреля (1 мая н. ст.) днем свободным от занятий. - Постановление Bp. Пр. об учреждении милиции. - Открытие в Зимнем Дворце ликвидационной комиссии по делам Царства Польского. - Открытие Московской общегородской конференции Р. С.-Д. Р. П. (б-ов).

сила, как человек огромных, почти неисчерпаемых знаний и широкого ума.

Трудно даже себе представить, как должна была отразиться на психике Керенского та головокружительная высота, на которую он был вознесен в первые недели и месяцы революции. В душе своей он все-таки не мог не сознавать, что все это преклонение, идолизация его, - не что иное, как психоз толпы, - что за ним, Керенским, нет таких заслуг и умственных или нравственных качеств, которые бы оправдывали такое истерически-восторженное отношение. Но несомненно, что с первых же дней душа его была "ушиблена" той ролью, которую история ему - случайному, маленькому человеку - навязала, и в которой ему суждено было так бесславно и бесследно провалиться.

Я сейчас сказал, что в "идолиза-ции" Керенского проявился какой-то психоз русского общества. Это, может быть, слишком мягко сказано. Ведь в самом деле нельзя же было не спросить себя, каков политический багаж того, в ком решили признать "г,ероя революции", что имеется в его активе? С этой точки зрения любопытно теперь, когда "облетели цветы, догорели огни", перечитать в газетной передаче faits et gestes Керенского за 8 месяцев, его речи, его интервью... Если он действительно был героем первых месяцев революции, то этим самым произнесен достаточно веский приговор этой революции.

С упомянутым сейчас болезненным тщеславием в Керенском соединялось еще одно неприятное свойство: актерство, любовь к позе и, вместе с тем, ко всякой пышности и помпе. Актерство его, я помню, проявлялось даже в тесном кругу Bp. Правительства, где, казалось бы, оно было особенно бесполезно и нелепо, так как все друг друга хорошо знали и обмануть не могли...

Те, кто были на так называемом Государственном Совещании в большом Московском театре в августе 1917 года, конечно, не забыли выступлений Керенского - первого, которым началось совещание, и последнего, которым оно закончилось. На rex, кто здесь видел или слышал его впервые, он произвел удручающее впечатление. То, что он говорил, не было спокойной и веской речью государственного человека, а сплошным истерическим воплем психопата, обуянного манией величия. Чувствовалось напряженное, доведенное до последней степени желание произвести впечатление, импонировать. Во второй - заключительной - речи он, по-видимому, совершенно потерял самообладание и наговорил такой чепухи, которую пришлось тщательно вытравлять из стенограммы. До самого конца он совершенно не отдавал себе отчета в положении. За четыре-пять дней до октябрьского большевистского восстания, в одно из наших свиданий в Зимнем дворце, я его прямо спросил, как он относится к возможности большевистского выступления, о котором тогда все говорили. "Я был бы готов отслужить молебен, чтобы такое выступление произошло" - ответил он мне. "А уверены ли вы, что сможете с ним справиться" - "У меня больше сил, чем нужно. Они будут раздавлены окончательно".,

Единственная страница из всей печальной истории пребывания Керенского у власти, дающая возможность смягчить общее суждение о нем, это его роль в деле последнего нашего наступления (18 июня). В своей речи на московском совещании я указал на эту роль в выражениях, быть может, даже преувеличенных. Но несомненно, что в этом случае в Керенском проявилось подлинное горение, блеснул патриотический энтузиазм, - увы! слишком поздно...

Я не стану отрицать, что он сыграл поистине роковую роль в истории русской революции, но произошло это потому, что бездарная, бессознательная бунтарская стихия случайно вознесла на неподходящую высоту недостаточно сильную личность. Худшее, что можно сказать о Керенском, касается оценки основных свойств его ума и характера. Но о нем можно повторить те слова, которые он недавно - с таким изумительным отсутствием нравственного чутья и элементарного такта - произнес по адресу Корнилова. "По-своему" он любил Родину, - он в самом деле горел революционным пафосом, - и бывали случаи, когда из-под маски актера пробивалось подлинное чувство. Вспомним его речь о взбунтовавшихся рабах, его вопль отчаяния, когда он почуял ту пропасть, в которую влечет Россию разнузданная демагогия. Конечно, здесь не чувствовалось ни подлинной силы, ни ясных велений разума, но был какой-то искренний, хотя и бесплодный, порыв. Керенский был в плену у своих бездарных друзей, у своего прошлого. Он органически не мог действовать прямо и смело, и, при всем его самомнении и самолюбии, у него не было той спокойной и непреклонной уверенности, которая свойственна действительно сильным людям. "Героического" в смысле Карлейля в нем не было решительно ничего. Самое черное пятно в его кратковременной карьере - это история его отношений с Корниловым, но об ней я говорить не буду, так как знаю о ней только то, что общеизвестно.

Как мне уже, кажется, пришлось выше сказать, несомненно, что во временном правительстве первого состава самой крупной величиной - умственной и политической - был Милюков. Его я считаю, вообще, одним из самых замечательных русских людей и хотел бы попытаться дать ему более подробную характеристику.

Мне много и часто приходилось слушать Милюкова: в центральном комитете, на партийных съездах и собраниях, на митингах и публичных лекциях, в государственных учреждениях. Его свойства, как оратора, тесно связаны с основными чертами его духовной личности. Удачнее всего он бывает тогда, когда приходится вести полемический анализ того или другого положения. Он хорошо владеет иронией и сарказмом. Своими великолепными схемами, подкупающими логичностью и ясностью, он может раздавить противника. На митингах ораторам враждебных партий никогда не удавалось смутить его, заставить растеряться. О внешней форме своей речи он мало заботился. В ней нет образности, пластической красоты. Но в ней никогда нет того, что французы называют du remplissage. Если он и в речах, и в писаниях бывает многословен, то это только потому, что ему необходимо с исчерпывающей полнотой высказать свою мысль. И тут также сказывается его полное пренебрежение к внешней обстановке, соединенное с редкой неутомимостью. В поздние ночные часы, после целого дня жарких прений, когда доходит до него очередь, он неторопливо и методически начинает свою речь, и тотчас же для него исчезают все побочные соображения: ему нет дела до утомления слушателей, он не обращает внимания на то обстоятельство, что они, быть может, просто не в состоянии следить за течением его мысли. И в газетных своих статьях ему также нет дела до соображений чисто журна-листических. Если ему нужно 200 строк, он напишет 200 строк, но если в них не уместится его мысль и его аргументация, ему совершенно будет безразлично, что передовая статья растянется на три газетных столбца.

И Милюков, как и многие другие, живет и жил в крайне неблагоприятный для его личных дарований исторический момент. Волею судеб Милюков оказался у власти в такое время, когда прежде всего необходима была сильная, не колеблющаяся и не отступающая перед самыми решительными действиями власть...

ВИКТОР ЧЕРНОВ

шш

Шульгин рассказывает в своей книжке "Дни", как в комнату, где ютился Временный Комитет членов Государственной Думы, в разгаре февральских -уличных волнений, в сопровождении нескольких членов, явился Керенский, с папкою бумаг, чтобы снова улетучиться, вручив их присутствующим со словами: "Спрятать! Тут - тайные договоры с союзниками!"; и как, в суматохе, в этот момент было до такой степени некуда девать воплощенную в этой папке бумаг государственную тайну, что их пришлось спрятать под... покрытой длинной скатертью столик в той же комнате...

Какая бессознательная символика!

Под стол запряталось оно - свалившееся на плечи новой России запутанное и обремененное дутыми векселями наследство старой царской дипломатии. Тут были договоры, которые заключались союзниками, в разных комбинациях, секретно даже друг от друга: в разных из них одни и те же территориальные приобретения обещались одновременно разным союзным государствам. В Версале потом победоносные союзники долго и с величайшим трудом распутывали этот клубок, при драматических сценах, вплоть до демонстративного покидания зала заседаний делегатами союзных стран, почитавших себя бессовестно обманутыми. Вся сложная кухня тайной дипломатии, из которой вышли эти перлы творчества, когда-то заработала с новой энергией после толчка, данного царской дипломатией, выставившей требование присоединения к России Константинополя и Дарданелл.

Новой России, поистине, было "некуда деваться" с этим дипломатическим наследством. Оно своим грузом резало бы ее плечи и отягощало бы ее демократическую совесть.

Хлопот с ним было без конца...

Деятели Совета, обсудив положе-ние, решили добиваться, чтобы Временное Правительство сообщило союзникам содержание своего воззва ния к гражданам о целях войны официально, в форме дипломатического документа. Стало известно, что П. Н. Милюков от этого категорически от казывается, как и вообще отказывает ся делать перед союзниками демар ши в смысле пересмотра целей войны и составления конкретной программы мира, которая могла бы быть опубликована во всеобщее сведе ние, - словом, отказывается покинуть почву тайной дипломатии с ее грузом секретных договоров, отказы вается вступить на почву диплома тии открытой, ведомой при публич ном общественном контроле.

Этот отказ был началом внутрен него кризиса в самом правительстве В нем началась острая политиче екая дуэль между Милюковым и Керенским. Последний в этот момент занял как бы "Циммервальдскую" позицию:

"Русская демократия в настоящее время - хозяин русской земли", -заявил он в беседе с французами Мутэ, Кашеном, Лафоном и англичанами ОТрэди, Сандерсом и Торном. - "Мы решили раз навсегда прекратить в нашей стране все попытки к империализму и к захвату? "Энтузиазм, которым охвачена русская демократия, проистекает не из каких-либо идей частичных, даже не из идеи отечества, как понимала эт идею старая Европа, а из идей, которые заставляют нас думать, что мечта о братстве всего мира претворится скоро в действительность... Мы ждем от вас, чтобы вы оказали на остальные классы населения в своих государствах такое же решающее давление, которое мы здесь, внутри России, оказали на наши буржуазные классы, заявившие ныне о своем отказе от империалистических стремлений".,

LQ

О

о <

х

О X

17"30 - понедельник. Манифестация детей-школьников перед Государственной Думой с плакатом, на котором была надпись: "Бесплатное народное образование". - Постановление Временного Правительства об устройстве полковых судов в мирное и военное время. 18"1 - вторник. Празднование по всей России рабочего праздника 1-го мая. - Нота министра ин. дел. Милюкова с подтверждением верности Временного Правительства союзным договорам. 20"3 - четверг. Резолюция экстренного заседания Ц. К. Р. С.-Д. Р.П. (б-ов) о кризисе в связи с нотой Временного Правительства. - Воззвание Ц. и П. К. Р. С.-Д. Р. П.Сбое) к солдатам всех воюющих стран по поводу братоубийственной войны и ноты П. Н. Милюкова. - Начало митингов протеста и демонстраций по этому же поводу. 21?4 - пятница. Разъяснение Временного Правительства по поводу ноты П. Н. Милюкова с указанием, что это разъяснение будет передано послам союзных держав. - И. К. С. Р. и С. Д большинством 34 голосов против 19 принял постановление считать инцидент с нотой от 18 апреля, после сделанных правительством разъяснений, исчерпанным, причем признал необходимым принять немедленно решительные меры к усилению своего контроля над деятельностью Временного Правительства, и в первую очередь над деятельностью министерства иностранных дел. В связи с этим признано, что без предварительного осведомления Исполн. Ком. не должен издаваться ни один крупный политический акт и что состав дипломатического представительства России должен быть радикально изменен.

24?7 - понедельник. Начало апрельской Всероссийской конференции Р. С.-Д. Р. П.(б-ов). (Присутствуют 133 делегата с реш. голосами, представляющие 76.597 организ членов партии, 18 чел. с совещ. голосами, предст. 2.627 членов.) - Доклад Н. Ленина о текущем моменте. - Назначение комиссаров Времени. Правит, в армии. 25?8 - вторник. И. К. С. Р. и С. Д. избраны комиссары при главнокомандующем Петрогр. военным округом, ген. Корнилове, в целях "р,егулирования политической и хозяйственной жизни воинских частей". 26"9 - среда. Декларация Временного Правительства, в которой указывается, что "стихийные стремления осуществлять желания и домогательства отдельных групп и слоев населения явочным и захватным путем, по мере перехода к менее сознательным и менее организованным слоям населения - грозят разрушить внутреннюю спайку и дисциплину" и что необходимо "с особой настойчивостью возобновить усилия, направленные к расширению состава Временно-

Керенский не преминул констатировать, что в правительстве он одинок, представляя в нем революционную демократию. Это было и верно, и неверно. Он был единственный, который с местом в правительстве соединял ответственный пост (товарища председателя) в совете; но формально ничьим "представителем" в правительстве он не был. Зато не был он и совершенно в нем "одинок". Даже в вопросе об "отечестве и человечестве" он имел тогда в нем двух верных союзников - Некрасова и Терещенко. Это были, конечно, не ?циммервальдцы", но тоже своеобразные "международники", только не по линии социализма, а по линии русского масонства.

Русское масонство, возродившееся в начале 1900-х годов, считало в своих рядах социолога М. М. Ковалевского, философов-позитивистов Вырубова и де-Роберти, юриста проф. Гамбарова, известного петербургского думца Кедрина, популярного фельетониста Амфитеатрова, психиатра Баженова, основателя "р,адикальной партии" адвоката Мар-гулиеса, златоуста Государственной Думы В. А. Маклакова, Керенского, Некрасова, Авксентьева, Ефремова, левого кадета В. П. Обнинского, С П. Балавинского и многих других. Оно было левого уклона. В его среде и зародилась тайная организация, сплачивавшая перед революцией передовую общественность в виду государственного переворота.

По свидетельству правого кадета Астрова, Некрасов предлагал ему осенью 1916 года войти в состав "секретной пятерки", в которую, кроме него самого, входили уже Керенский, Терещенко и Коновалов; за отказом Астрова, пятым был введен Ефремов. И Коновалова, и Ефремова, а позднее и Авксентьева, мы увидим в кабинетах, формированных Керенским

Славянофильский международник кн. Львов и масонские международники Некрасов и Терещенко дружно поддерживали "без пяти минут циммервальдца", Керенского. Милюков должен был формально капитулировать. Заявление о целях войны было отправлено союзникам в качестве официального международного документа. Но изворотливый ум дипломата и здесь нашел выход: Милюков присоединил к нему предисловие, в котором отождествил содержание о целях войны с "высокими идеями", которые "постоянно высказывались многими выдающимися государственными деятелями союзных стран"; "общей союзной борьбе" даровал титул "освободительной"; заявил, что в России имеется "всенародное стремление" вести войну "д,о решительного конца", до получения "санкций и гарантий" (аннексий и контрибуций"), предупреждающих возможность новых войн, и, наконец, еще раз гарантировал "соблюдение обязательств принятых в отношении союзников".,

"Уклончивые", по определению самого Милюкова, выражения первоначального воззвания стали, благодаря этому комментарию, более чем двусмысленными.

Постоянные напоминания Милюкова о связывающих Россию обязательствах уже дали перед тем возможность большевикам провести на крупнейших заводах Петрограда (Треугольник, Парвиайнен и другие) резолюции с требованием обнародования тайных договоров, чтобы видеть, наконец, в чем же состоят эти "обязательства? России по отношению к союзникам, унаследованные от царской дипломатии, и совместимо ли их выполнение с демократической совестью революционной страны. Они получили новый козырь в своей игре.

Что же касается до руководящего советского большинства, то оно было буквально ошеломлено этою неожиданностью, которую готово было принять за рассчитанный удар с тыла, за провокационный жест, за вызов. Во всяком случае она чувствовала себя обманутой: вместо обещанного сообщения союзникам отказа от завоевательной политики - она получила попытку утопить уже данное в этом смысле не вполне удовлетворительное заверение в море условных дипломатических банальностей, которыми во время войны обычно отделывались от всенародной жажды мира люди, решившие воевать до тех пор, пока противник не окажется опрокинутым навзничь, с вражеским коленом на груди и безжалостной вражеской рукой, стиснувшей его горло.

Холодным издевательством казалась и дата новой ноты Милюкова: 18 апреля старого стиля, когда по традиции праздновался в России день международного праздника труда и мира, первое мая. День, когда улицы Петрограда видели манифестацию, которой по грандиозности еще не было равной в истории; день, когда непосредственное ощущение рабочим классом России своей мощи подняло его самосознание на небывалую высоту.

Не успел еще ошеломленный Исполнительный Комитет Совета, собравшись ночью с 19-го на 20-е апреля, обсудить удельный вес случившегося, как пришло известие, что спонтанно из казарм разных полков - Финляндского, Кексгольмско-го, 180 пехотного и 2-го балтийского флотского экипажа - солдаты двинулись к Марии некому дворцу, где происходили обычно заседания Временного Правительства, с целью арестовать последнее, и что во всех рабочих предместьях столицы собираются толпы для демонстративного движения к центру города. "Измена! Провокация!" - иных слов для характеристики правительственного акта не было.

Были немедленно приняты меры, повсюду разосланы делегации советских людей с предложением солдатам и рабочим воздержаться от каких-либо действий, так как Совет берет на себя ликвидацию возникшего конфликта с правительством. К счастью, Мариинский дворец оказался пуст, и собравшиеся вокру] него воинские части, выслушав успокоительные речи ораторов Совета, послушно вернулись в свои казармы.

Вечером состоялась встреча Временного Правительства с Исполнительным Комитетом Совета. Члены первого представили ряд докладов о тяжком, почти критическом положении страны, как в тылу, так и на фронте, создавая впечатление, что споры о текстах заявлений - сущая мелочь сравнительно с повелительной необходимостью напрячь все силы для избежания грозящей общей катастрофы, в которой погибнут и все завоевания революции. Гучков дрожащим голосом говорил о трагедии людей его типа, которые должны были выбрать между династией и родиной, которые отказались от своей принципиальной лояльности и перешли в лагерь революции, а теперь видят, что и это последнее героическое средство не дает спасения. Кн. Львов говорил, что правительство не держится за власть и готово хоть сейчас уступить ее советским людям, если они думают, что лучше справятся с положением. Представители Совета призадумались, и в глубине души почувствовали еще большее, чем ранее, внутреннее отталкивание от власти и свя занной с нею ответственности. Тем не менее, они внешне держались твердо, заявляя, что серьезность общего положения только усугубляет необходимость выдержанной и активной внешней политики, направленной к созданию такой международной политической атмосферы, которая допустила бы постановку в порядок дня вопроса о демо кратическом мире и правовой организации Европы на началах, исключающих войны и закладывающих краеугольные камни регулирования хозяйственного сотрудничества народов...

Наконец, уже после совместного заседания, переговоры дали кое-какой результат: к вечеру 21 апреля сошлись на том, что правительство даст официальное разъяснение двум местам своей ноты. 22 апреля оно. действительно, разъяснило, что слова о всенародном желании "р,ешительной победы над врагами" в его ноте означают лишь желание доставить торжество идее отказа от завоевательных целей, провозглашенной в воззвании к гражданам о целях войны, а слова о "санкциях и гарантиях" означают отнюдь не односторонние кары побежденным, - как то было первоначально понято в советских кругах, - а систему международных трибуналов, ограничение вооружений и т. п. меры общего ха-

рактера. Советское большинство сочло ненужным настаивать еще на чем-нибудь большем и торговаться о словах. Оно готово было построить правительству золотой мост для отступления; важнее всяких текстов было поражение, нанесенное Милюкову, и уже обрисовавшаяся вероятность его отставки.

Но поздним вечером 20-го апреля, когда советским ?центристам" уже удалось успокоить рабочий и солдатский Петроград, - высыпал на улицу Петроград буржуазный - оказать моральную поддержку угрожаемому рабочей демократией министру. Милюков вышел к демонстрантам и с балкона произносил речь. Когда он говорил, что за криками "д,олой Милюкова" ему слышалось "д,олой Россию", - буржуазная толпа разразилась долгими и шумными аплодисментами. Она уже соскучилась по старой, испытанной формуле "г,осударство - это я", служащей неизменным атрибутом "твердой власти". Скоро она почувствует, что в устах глубоко штатского человека эта формула звучит далеко не так внушительно, как прозвучала бы в устах человека, на плечах которого колыхаются генеральские эполеты.

Слуха о вечерней буржуазной демонстрации было достаточно, чтобы на следующий день, 21-го, снова всколыхнулся рабочий Петроград. Движение начал Выборгский район, где большевики были особенно сильны. На этот раз Выборгский район действовал, выйдя из повиновения даже Центральному Комитету собственной партии. Он выступил с лозунгом "д,олой Временное Правительство" предполагая повторение февральских дней и, быть может, новый переворот. Ленин и его главный штаб считали это преждевременным и рискованным, но они ничего не могли поделать. Милюков отрицательно сагитировал рабочих слишком сильно для того, чтобы подействовали завинчиваемые наскоро Лениным тормоза. Демонстрантов не смогла вернуть из центра обратно в район и специальная делегация Совета, с ее председателем Чхеидзе во главе.

Между тем пришло и новое тревожное известие: на Дворцовой площади опять появились воинские части, с артиллерией. На этот раз они были выведены главнокомандующим петроградского округа ген. Корниловым, приготовившимся "р,асчистить" рабочий Петроград. Другие воинские части отказались ему повиноваться, митингуя, запрашивая Совет, что им делать; кое-где раздавались голоса, что необходимо выйти и присоединиться к рабочим, которых собираются громить артиллерией. Гражданская война, казалось, готова была опять разразиться на улицах и площадях Петрограда. Вечером между демонстрировавшими за и против Милюкова и Временного Правительства начались столкновения; раздавалась стрельба; красногвардейцы Выборгского района решили доказать, что улицы Петрограда принадлежат им, а не буржуазной ?чистой публике".,

Как это всегда бывает в подобных случаях, вину за столкновения обе стороны возлагали друг на друга и обе подозревали провокацию какой-то третьей "темной силы": кадеты толковали о стоящих за спиной большевиков немцах, большевики о стоящих за спиной кадетов монархистах.

В этот момент Совет понял, что наступил момент не слов, а повелительных действий. Под его давлением ген. Корнилов должен был отменить свои приказы; артиллерия скрылась с Дворцовой площади. По всем казармам, - во избежание новых попыток, справа или слева, вывести и пустить в ход вооруженную силу, - было дано знать, что без приказа Исполнительного Комитета, скрепленного его печатью и подписанного особо названными и специально на то уполномоченными лицами, ни одна воинская часть не должна трогаться с места. С другой стороны, Исполнительный Комитет вообще на три дня воспретил какие бы то ни было уличные демонстрации. Автомобили Совета помчались по улицам, разбрасывая эти категорические приказы; и, словно по мановению волшебного жезла, все стихло...

Правительству до осязательности стало ясно то, что оно могло подозревать и ранее. Отношения между ним и Советом можно было определить легко: с одной стороны формальная власть без фактической силы," с другой фактическая сила без формальной власти. Бессильная власть безвластная сила...

В составе первого Временной Правительства были люди с крупными именами, а иные из них - и с крупными личными достоинствами. Но эти люди всю жизнь боялись революции и думали только о том, как бы предотвратить ее. Когда же История, мало справлявшаяся с их желаниями, подала знак к ее появлению на сцене, - они решили ее санкционировать с тем, чтобы она немедленно скрылась. "Мавр сделал свое дело. Мавр может уходить".,

Но твердою стопою выйти из-за кулис, чтобы тем же порядком, без дальнейших последствий, убраться восвояси, еще мог бы дворцовый переворот, но никогда не массовая революция, раскачивающаяся медленно, но неудержимо, и таящая в себе слишком много до поры до времени затаившихся сил...

Временное Правительство первого состава тщетно пыталось вести себя по отношению к великой революции, будто она была всего-навсего маленьким дворцовым переворотом.

Оно было способно только пытаться принять революцию - без революционных последствий.

В этом и заключался секрет его творческого бесплодия.

К

_Q Ш

О О

< X

о

0_

X го Правительства путем привлечения к ответственной госуд. работе представителей тех активных творческих сил страны, которые доселе не принимали прямого и непосредственного участия в управлении государством".,

28"11 - пятница. Общегородское собрание представителей фабрик и заводов (1 от 1000) Петрограда по вопросу об окончательной организации Красной гвардии, избравшее делегацию для переговоров с И. К. С. Р. и С. Д. Районный С. Р. и С. Д. Выборгской стороны постановил преобразовать районную милицию в Рабочую гвардию, поставив задачей последней "борьбу с контрреволюц. противонародными происками господствующих классов и отстаивание с оружием в руках всех завоеваний рабочего класса". 29-12 - суббота. Обращение Bp. Прав, к И. К. С. Р. и С. Д. с просьбой о содействии в связи с захватом анархистами дома герцога Лейхтенбергского и дачи Дурново. 30"13 - воскресенье. Приказ

A. И. Гучкова по армии и флоту о сложении им с себя обязанностей военного и морского министра. - Закрытие Всероссийской конференции Р. С. -Д. Р. П.(б-ов). Принятие резолюций о СР. и С. Д. по национальному вопросу, об объединении интернационалистов против мелкобуржуазного оборонческого блока, о положении в Интернационале и текущем моменте. В Ц. К. избраны: Н. Ленин, Г. Зиновьев, И. Сталин, Л. Каменев,

B. Милютин, В. Ногин, Я. Свердлов, И. Смилга, Федоров.

1"14 - понедельник. Экстренное заседание Исполнительного Комитета С. Р. и С. Д. посвященное вопросу о правительственном кризисе, созданном событиями последних дней (20 и 21 апреля). Заседание окончилось избранием особой комиссии для переговоров с правительством, в которую вошли: И. Г. Церетели, Н. С. Чхеидзе, Б. И. Богданов, Н. Д. Авксентьев, А. В. Пе-шехонов, Ф. Дан, А. Р. Гоц, В. С. Войтинский, лейтенант Фи-липповский, поручик Станкевич и Л. М. Брамсон. - Временный Комитет Государственной Думы высказался за образование коалиционного министерства. - Постановление Совета Рабочих и Солдатских Депутатов о борьбе с анархистами в связи с анархическими выступлениями (захват дачи Дурново и проч.). - Столкновение в Киеве во время первомайской демонстрации демонстрантов с монархистами, выкинувшими флаги с монархическими надписями. 2"15 - вторник. Отставка П. Н. Милюкова.

4"17 - четверг. Открытие Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов. - Приезд Л. Д. Троцкого в Россию. - Прибытие в Петроград вождя румынских социалистов X. Раковского, освобожден-

ДЖОРДЖ БЬЮКЕНЕН

1РШ ЛИ

щ

ВТ Lbw

Первый официально признал Временное Правительство посол Соединенных Штатов 22 марта, - поступок, которым он всегда очень гордился. К. несчастью, я слег на несколько дней в постель вследствие простуды и только 24 числа я мог встать и отправиться со своими французскими и итальянскими коллегами в министерство, где князь Львов и другие члены правительства нас ожидали. В качестве старшины дипломатического корпуса я должен был говорить первым. Выразив свое удовольствие по поводу вступления в отношения с ними и заверив их в своей поддержке во всех вопросах, касающихся укрепления нашего союза и ведения войны, я продолжал следующими словами:

"В этот торжественный час, когда перед Россией открывается новая эра прогресса и славы, более чем когда-либо необходимо не упускать из виду Германию, ибо победа Германии будет иметь последствием разрушение того прекрасного памятника свободе, который только что воздвиг русский народ. Великобритания протягивает руку Временному Правительству, убежденная, что это последнее, верное обязательствам, принятым его предшественниками, сделает все возможное для доведения войны до победного конца, употребляя особые старания к поддержанию порядка и национального единства, к возобновлению нормальной работы на фабриках и заводах и к обучению и поддержанию дисциплины в армии. Да, господа министры, если сегодня я имею честь приносить вам поздравление дружественной и союзной нации, то это потому, что мое правительство хочет верить, что под вашим высоким водительством новая Россия не отступит ни перед какими жертвами, и что, солидарная со своими союзниками, она не сложит оружие до тех пор, пока те великие принципы права и справедливости, свободы и национальности, защиту которых мы взяли на себя, не получат крепкой опоры и утверждения".,

После речей двух остальных послов Милюков от имени своих коллег заверил нас, что Временное Правительство решило поддерживать соглашения и союзы, заключенные с его предшественниками, и продолжать войну до победного конца.

Моя речь была в общем хорошо принята, хотя одна газета предостерегала меня, что я не могу говорить с представителями свободной России тем же языком, каким я говорил с "фаворитами царя".,

..Я не могу обойти молчанием... обвинений, взведенных на меня в статьях и заметках, появившихся в печати разных стран. Для моей цели достаточно будет привести в качестве образца одну из последних таких статей, которая благодаря мировой известности журнала, в котором она появилась, привлекла к себе особенно сильное внимание.

В июне прошлого года журнал ?Revue de Paris" поместил первую из ряда статей княгини Палей, вдовы великого князя Павла Александровича, под заглавием "Мои воспоминания о России". В ней она делает следующее заявление:

"Английское посольство по приказу Ллойд Джорджа сделалось очагом пропаганды. Либералы, князь Львов, Милюков, Родзянко, Маклаков, Гучков и т. д. постоянно его посещали. Именно в английском посольстве было решено отказаться от легальных путей и вступить на путь революции. Надо сказать, что при этом сэр Джордж Бьюкенен, английский посол в Петрограде, действовал из чувства личной злобы. Император его не любил и становился все более холодным к нему, особенно с тех пор, как английский посол связался с его личными врагами. В последний раз, когда сэр Джордж просил аудиенции, император принял его стоя, не попросив сесть. Бьюкенен поклялся отомстить, и так как он был очень тесно связан с одной великокняжеской четой, то у него одно время была мысль произвести дворцовый переворот. Но события превзошли его ожидания, и он вместе с леди Джорджиной без малейшего стыда отвернулись от своих друзей, потерпевших крушение. В Петербурге в начале революции рассказывали, что Ллойд Джордж, узнав о падении царизма в России, потирал руки, говоря: "Одна из английских целей войны достигнута".,

Что княгиня Палей одарена живым воображением, - для меня не тайна, и я могу только благодарить ее за это образцовое произведение искусства. Пересматривая некоторые старые письма несколько месяцев тому назад, я пробежал одно из них, написанное лорду Карнокку в декабре 1914 года, когда он был помощником государственного секретаря по иностранным делам; письмо это касается военного положения русского фронта. В нем я говорил о пессимизме, господствующем в некоторых кругах, и приводил в качестве примера рассказ о том, что великий князь Николай Николаевич находится в столь подавленном состоянии, что большую часть времени проводит на коленях перед иконами, заявляя, что бог его оставил. Я прибавлял, что эта история есть чистый вымысел и что она рассказана мне Палеологом, который обедал с графиней Гогенфельзен (так называлась в то время княгиня Палей) в ее дворце в Царском, которая славилась повсюду как обильный источник сплетен. Поэтому я не был удивлен, что она до такой степени извратила мое поведение.

Так как я не имею намерения прикрываться вымышленными инструкциями начальства, то я хотел бы сразу же заявить, что принимаю на себя полную ответственность за отношение Англии к революции. Правительство его величества (английское) всегда действовало по моим советам. Излишне говорить, что я никогда не принимал участия ни в какой революционной пропаганде, и г. Ллойд Джордж принимал слишком близко к сердцу наши национальные интересы для того, чтобы он мог уполномочить меня возбуждать революцию в России в разгар мировой войны. Совершенно верно, что я принимал в посольстве либе-

ральных вождей, названных княгиней Палей, так как моею обязанностью, как посла, было поддерживать связь с вождями всех партий. Кроме того, я симпатизировал их целям и, как я уже упоминал, я советовался с Родзянко по вопросам об этих целях перед своей последней аудиенцией у императора. Они не хотели возбуждать революции в течение войны. Напротив, они выказывали столько терпения и сдержанности, что правительство смотрело на Думу, как на ничтожную величину, и полагало, что оно может с нею совершенно не стесняться. Когда революция пришла, то Дума старалась овладеть ею, дав ей санкцию единственного легально организованного органа в стране. Большинство думских вождей были монархистами. Родзянко до самой последней минуты надеялся спасти императора, составив для его подписи манифест, дарующий конституцию, а Гучков и Милюков поддерживали притязания великого князя Михаила Александровича на престол...

Оставлю на минуту княгиню Палей и вкратце объясню свое поведение во время кризиса. Я заодно с думскими вождями считал, что ходу военных операций нельзя наносить ущерба тяжким внутренним кризисом; и именно в целях предотвращения такой катастрофы я неоднократно предостерегал императора от угрожавшей ему опасности. Кроме того, и независимо от соображений чисто военного характера, я думал, что Россия может найти себе спасение в процессе постепенной эволюции, а не революции.

После того, как революция разрушила все здание императорской власти, не оставив никакой надежды на ее восстановление, после того, как император, покинутый всеми, за исключением нескольких преданных ему лиц, был вынужден отречься, после того, как ни один из его бесчисленных подданных не поднял и пальца в его защиту, - что мог сделать союзный посол, как не поддержать единственное правительство, способное бороться с разрушительными тенденциями Совета и вести воину до конца? Именно Временное Правительство сам император считал единственной надеждой для России, и, воодушевленный чистой и чуждой эгоизма любовью к отечеству, он в последнем приказе по армии призвал войска оказывать ему полное повиновение. И я оказывал этому правительству с самого начала лояльную поддержку; но мое положение было затруднительно, так как общество смотрело на меня с некоторой подозрительностью ввиду моих прежних связей с императорской фамилией. Мое внимание на это обстоятельство обратил Гью Уолпол, глава нашего бюро пропаганды, и просил меня показать теплотой своих выступлений на нескольких публичных митингах, где я должен был говорить, что я всей душой на стороне революции. Я так и делал. Но если я с воодушевлением* говорил о вновь добытой Россией свободе, то только допуская поэтическую вольность: это делалось ради того, чтобы подсластить мой дальнейший призыв к поддержанию дисциплины в армии и к борьбе, а не братанью с германцами. Моей единственной мыслью было удержание России в войне...

В следующем номере того же журнала княгиня Палей заявляет следующее:

"Английский король, беспокоясь за своего кузена - императора и за его семью, телеграфировал их величествам через посредство Бьюкенена с предложением выехать как можно скорее в Англию, где семья найдет спокойное и безопасное убежище. Он прибавлял далее, что германский император поклялся, что его подводные лодки не будут нападать на судно, на котором будет находиться императорская семья. Что же делает Бьюкенен по получении телеграммы, которая была приказом? Вместо того, чтобы передать ее по назначению, что было его обязанностью, он отправляется советоваться с Милюковым, который советует ему оставить эту телеграмму без последствий. Самая элементарная добросовестность, особенно в "свободной стране", состояла в том, чтобы передать телеграмму по назначению. В своей газете "Последние новости" Милюков признался, что все это верно и что сэр Джордж Бьюкенен сделал это по его просьбе и из уважения к Временному правительству".,

Под влиянием чувства личной неприязни княгиня Палей допускает заведомую неправду. Король никогда не поручал мне передать телеграмму императору, предлагающую ему немедленно выехать в Англию. Единственная телеграмма, адресованная его величеством императору после отречения последнего, была послана через генерала Генбери Вильямса, нашего военного представителя в ставке, но в ней не было ни слова о приезде его в Англию. Так как эта телеграмма прибыла в Могилев уже после отъезда императора в Царское, то генерал Генбери Вильяме переслал ее мне с просьбой доставить ее его величеству. Но император был в действительности узником в своем дворце, и я, как и мои коллеги, были отрезаны от всякого сообщения с ним. Поэтому единственной возможностью для меня было просить Милюкова немедленно вручить телеграмму его величеству. Посоветовавшись с князем Львовым, Милюков согласился сделать это. На следующий день (25 марта) он сообщил мне, что, к своему сожалению, он не может исполнить своего обещания. Он сказал, что крайние сильно противятся мысли об отъезде императора из России, и правительство боится, что слова короля могут быть ложно истолкованы во зло и использованы для доказательства необходимости ареста императора. Я возражал, что в теш О О

<

X

о

0_

X ного русскими революционными войсками из Ясской тюрьмы. 5"18 - пятница. Пополнение и изменение состава Временного Правительства, согласно постановления Временного Правительства, по совещанию с Исполнительным Комитетом Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Состав второго Временного Правительства: министр-председатель и министр внутренних дел кн. Г. Е. Львов, военный и морской А. Ф. Керенский, юстиции П. Н. Переверзев, иностранных дел М. И. Терещенко, путей сообщения Н. В. Некрасов, почт-телеграфов И. Г. Церетели, народного просвещения А. А. Мануйлов, финансов А. И. Шингарев, земледелия В. М. Чернов, труда М. И. Скобелев, продовольствия А. В. Пе-шехонов, министр торговли А. И. Коновалов, государственного призрения Д. И. Шаховской, обер-прокурор синода В. Н. Львов, государственный контролер И. В. Годнее. - Первое выступление Л. Д. Троцкого в Совете Рабочих Депутатов, закончившего свою речь призывом "помнить три заповеди: 1) недоверие к буржуазии, 2) контроль строжайший над собственными вождями, 3) доверие к собственной революционной силе. Я думаю, - заявил он, - что следующий наш шаг, это будет передача власти всецело в руки Советов Рабочих и Солдатских Депутатов".,? Постановление мирового судьи 58 участка о выселении из дворца Кшесинской Петроградского Комитета партии большевиков и Центрального Комитета той же партии и об оставлении без рассмотрения иска в отношении "кандидата прав В. И. Ульянова, литературный псевдоним Н. Ленин"ввиду невручения Ленину повестки

6"19 - суббота. Постановление Украинского войскового съезда в Киеве потребовать от Временного Правительства "провозглашения особым актом национально-территориальной автономии Украины" и назначении при Временном Правительстве министра по делам Украины.

7"20 - воскресенье. Съезд офицеров армии и флота в ставке. Речь ген. Алексеева, назвавшего "утопической фразой" программу мира без аннексий и контрибуций. 9"22 - вторник. Приезд по Финляндской ж. д. 257-ми человек эмигрантов: среди них А. В. Луначарский, Н. Рязанов, П. Б. Аксель-род, Л. Мартов, Феликс Кон. 10"23 - среда. Заседание Временного Правительства совместно с представителями промышленности по поводу "непомерных требований, предъявленных рабочими". - Постановление Временного Правительства о созыве особого совещания по выборам в Учредительное Собрание на 25-е мая, в целях ускорения созыва У. С. 12"25 - пятница. Закрытие в Нижлеграмме короля нельзя вычитать никакого политического содержания. Вполне естественно желание его величества известить императора, что его мысли с ним, и что постигшие его несчастья ничуть не изменили чувства дружбы и привязанности к нему со стороны короля. Милюков сказал, что он лично вполне с этим согласен, но что так как другие могут понять это иначе, то в настоящее время лучше не передавать телеграммы.

Впоследствии я получил приказание не делать никаких дальнейших шагов по этому вопросу.

Так как помимо княгини Палей и другие указывали на то, что ни я, ни правительство его величества не сделали того, что могли для того, чтобы добиться отъезда императора из России, то я вкратце расскажу, что мы сделали на самом деле.

21 марта, когда его величество еще был в ставке, я спросил Милюкова, правда ли, как это утверждают в прессе, что император был арестован. Он ответил, что это не вполне правильно. Его величество лишен свободы, - превосходный эвфемизм, - и будет доставлен в Царское под эскортом, назначенным генералом Алексеевым. Поэтому я напомнил ему, что император является близким родственником и интимным другом короля, прибавив, что я буду рад получить уверенность в том, что будут приняты всяческие меры для его безопасности. Милюков заверил меня в этом. Он не сочувствует тому, сказал он, чтобы император проследовал в Крым, как первоначально предполагал его величество, и предпочитал бы, чтобы он остался в Царском, пока его дети не оправятся в достаточной степени от кори, для того, чтобы императорская семья могла выбыть в Англию. Затем он спросил, делаем ли мы какие-нибудь приготовления к их приему. Когда я дал отрицательный ответ, то он сказал, что для него было бы крайне желательно, чтобы император выехал из России немедленно. Поэтому он был бы благодарен, если бы правительство его величества предложило ему убежище в Англии, и если бы оно, кроме того, заверило, что императору не будет дозволено выехать из Англии в течение войны. Я немедленно телеграфировал в министерстве иностранных дел, испрашивая необходимых полномочий. 23 марта я уведомил Милюкова, что король и правительство его величества будут счастливы исполнить просьбу Временного Правительства и предложить императору и его семье убежище в Англии, которым, как они надеются, их величества воспользуются на время продолжения войны. В случае, если это предложение будет принято, то русское правительство, прибавил я, конечно, благоволит ассигновать необходимые средства для их содержания. Заверяя меня в том, что императорской семье будет уплачиваться щедрое содержание, Милюков просил не разглашать о том, что Временное Правительство проявило инициативу в этом деле. Затем я выразил надежду, что приготовления к путешествию их величеств в порт Романов будут сделаны без проволочки. Мы полагаемся, сказал я, на то, что Временное Правительство примет необходимые меры к охране императорской семьи, и предупредил его, что если с нею случится какое-нибудь несчастье, то правительство будет дискредитировано в глазах цивилизованного мира. 26 марта Милюков сказал мне, что они еще не сообщали об этом проектируемом путешествии императору, так как необходимо предварительно преодолеть сопротивление Совета, и что их величества ни в каком случае не могут выехать прежде, чем их дети не оправятся.

Я не раз получал заверения в том. что нет никаких оснований беспокоиться за императора, и нам не оставалось ничего более делать. Мы предложили убежище императору, согласно просьбе Временного Правительства, но так как противодействие Совета, которое оно напрасно надеялось преодолеть, становилось все сильнее, то оно не отважилось принять на себя ответственность за отъезд императора и отступило от своей первоначальной позиции. И мы должны были считаться с нашими экстремистами, и для нас было невозможно взять на себя инициативу, не будучи заподозренными в побочных мотивах. Сверх того, нам было бесполезно настаивать на разрешении императору выехать в Англию, когда рабочие угрожали разобрать рельсы впереди его поезда. Мы не могли предпринять никаких мер к его охране по пути в порт Романов. Эта обязанность лежала на Временном Правительстве. Но так как оно не было хозяином в собственном доме, то весь проект в конце концов отпал ш

о о

< I

о

X нем Новгороде Исполнительным Комитетом С. Р. и С. Д. контрреволюционных газет "Нижегородский Митинг" и "Голос Нижегородца". - Митинги протеста петроградских рабочих против смертного приговора австрийскому социалисту Фридриху Адлеру. 13"26 - суббота. Постановление И. К. Кронштадтского Совета об объявлении Кронштадского Совета Раб. Деп. единственной властью в городе и о вступлении в контакт с Временным Правительством только по общегосударственным вопросам. - Заседание П. С. Р. и С. Д. Отчет министров-социалистов. Речи И. Г. Церетели, М. И. Скобелева, В. М. Чернова. Принята резолюция большинством против голосов с.-д. большевиков и анархистов, подтверждающая полное доверие, как выступавшим в Совете министрам, так и всему коалиционному правительству, в состав которого они входят. Заявление Л. Д. Троцкого о необходимости взять власть в руки Советов и призвать к захвату помещичьих земель, так как "каждая десятина захваченной земли важнее любого проекта социалистического министра". 14"27 - воскресенье. Приказ министра Керенского по армии и флоту с призывом "во имя спасения свободной России идти вперед, куда поведут вожди и правительство". - В ставке решено украинизировать 3 армейских корпуса.

16"29 - вторник. Манифест об амнистии в Финляндии. - Отставка Кронштадтского комиссара Пе-пеляева. - Прибытие из Англии П. А. Кропоткина. 17"30 - среда. Постановление совещания делегатов фронта по инициативе солдата Белянского о необходимости потребовать от Съезда Советов заключения Николая Романова в Петропавловскую крепость. - Резолюция Н. Ленина по аграрному вопросу на Веер. Съезде крестьянских депутатов.

Печатается с сокращениями по книге В. Максакова и Н. Нелидова ?Хроника революции", выпуск 1, 1917 год. Госиздат, М. - Пг. 1913.

РЕДКИЕ КНИГИ ОБ ЭТИХ ДНЯХ:

Иванов-Разумник Р. В. ГОД РЕВОЛЮЦИИ. Статьи 1917 года. Пг. 1918 Игнатов Е. Н. ВСЕРОССИЙСКИЕ СЪЕЗДЫ СОВЕТОВ РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ В 1917 ГОДУ. Л? 1927.

Коллонтай А. М. В ТЮРЬМЕ КЕРЕНСКОГО. М? 1928

Эрдэ Д. РЕВОЛЮЦИЯ НА УКРАИНЕ Харьков, 1927.

Сверчков Д. Ф. КЕРЕНСКИЙ. Л. 1927 ВЛАСТЬ СОВЕТОВ. 1917"1920. Одесса, 1920.

Георгиевский Г. ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ КРАСНОЙ ГВАРДИИ. М. 1919

Объявив Год Солженицына и заочную читательскую конференцию по его произведениям, выходящим в нашей стране (см. "? 1, 2, 1990), редакция продолжила публикацию открытых писем и публичных выступлений писателя (см. - 3, 1990), а также первых откликов на его произведения в мировой печати (см. - 4, 1990). С этого номера редакция предоставляет слово читателям, напоминая, что лучшие читательские микрорецензии будут отмечены книгами А. И. Солженицына.

Предложив читателям поделиться мнениями о книгах А. И. Солженицына, вы совершили очень мужественный шаг, ибо, хотя автор посвятил одну из них тем, "кому не хватило жизни рассказать...", но ведь остались их дети, выросли внуки, и живет, наконец, действует еще система, породившая ГУЛАГ, корежа судьбы уже этих, новых поколений; почта, по сему, предстоит вам тяжелая.

Итак, чем же стал для меня роман "Архипелаг ГУЛАГ?? Прежде всего - встречей...

Оба моих деда были сметены в свое время жестокой косой репрессий. Один - партийный работник (пятнадцатилетним парнишкой ушел из дома в конницу Буденного воевать за власть рабочих и крестьян); другой - священник, нес людям надежду, утешение, что за все страдания, муки воздастся когда-нибудь. Оба честно выполняли свой долг, за что и были взяты.

Увы, я не застала их в живых, хотя, пройдя через все ужасы лагерей, обоим все-таки удалось уцелеть, вернуться к семьям; пользуясь терминологией А. И. Солженицына, они попали в "антипоток? 1939 и 1947 гг. Да, реабилитация была получена... Но будущего моего дядю еще долгое время дразнили "вражонком", не принимали в комсомол; отец, сделав предложение маме, поспешил все же предупредить любимую девушку: "Папа священник. Сидел. Если теперь ты считаешь наш союз возможным..." И вот тогда на молодую пару лег взаимный обет молчания. Расписка "о неразглашении", данная их отцами, легла на плечи детей. Я, внучка, о дедушке Коле и дедушке Васе лишь изредка ловила полуфразы, полунамеки. Когда пыталась расспросить - натыкалась на стену: "Зачем тебе? Они умерли, их нет..." "Их нет!" - и обрывалась связь поколений. "Их нет" - и обрывалась ПАМЯТЬ. А что еще может быть страшнее".,.

И вот теперь, словно встав из могилы, они говорят со мной. Да разве только со мной" С миллионами и миллионами людей говорят их погибшие деды, отцы, матери, братья. Говорят, возвращая память. Свидетельствуя, вынося приговор. Именно в этом видится мне главное достоинство книги.

Я считаю, что эта книга - наше общее покаяние, а те часы глубокого, тяжкого молчания, что мы проводим, читая ее, - часы поминовения всех погибших, часы ПАМЯТИ.

Помнится, великий Пушкин так сказал о предназначении поэта, писателя, о его долге:

"Восстань, пророк! И виждь, и внемли! Исполнись волею моей! И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей!?

Несмотря на все трудности, Солженицын выполнил

этот долг.

Земной ему поклон!

Н. БАСОВА, КИЕВ.

Сегодняшний читатель с большим интересом знакомится с начавшейся широкой публикацией произведений А. Солженицына, критическими статьями о них, очерками об авторе. Но не следует при этом забывать, что это вторая встреча советского читателя с автором. Люди старшего поколения помнят то ошеломляющее впечатление, которое произвела на них первая публикация повести А. Солженицына "Один день Ивана Денисовича" в ноябрьской книжке журнала "Новый мир"за 1962 год, ответст-

ПИСЬМА

венным редактором которого был в то время А. Т. Твардовский. Это было первое крупномасштабное художественное произведение, приоткрывшее непроницаемую до тех пор завесу над "архипелагом ГУЛАГ". Даже сегодня, когда мы уже многое знаем о масштабах сталинских репрессий, чудовищных пытках и массовых расстрелах в застенках НКВД, ужасах лагерной жизни политзаключенных по многочисленным публикациям документов, воспоминаний и художественных произведений, "Один день Ивана Денисовича" остается одним из наиболее значительных по силе воздействия произведений.

Тогда же, четверть века назад, по стране прошли литературные вечера, диспуты, были опубликованы многочисленные рецензии о повести А. Солженицына. Я в то время жил в Нижнем Тагиле и работал на Уралвагонза-воде: Помню литературный вечер по повести А. Солженицына, проведенный в книжном магазине на Вагонке, на котором присутствовал и выступил местный столяр... Иван Трифонович Твардовский, брат главного редактора "Нового мира". Он рассказывал о злоключениях семьи Твардовских, раскулаченной и высланной из Смоленщины на Урал, историю, которую теперь знают многие читатели по недавно опубликованным воспоминаниям И. Т. Твардовского'. Иван Трифонович был очень горд, что именно его брат опубликовал в своем журнале эту первую повесть о ГУЛАГе. Вскоре после этого вечера, в декабре 1962 года, в местной газете "Тагильский рабочий" была опубликована рецензия И. Т. Твардовско-vo1 "Суровая правда о прошлом" о повести А. Солженицына.

Посылаю эту рецензию, сохранившуюся в моем архиве, в Ваш журнал; думаю, что она представит интерес и для сегодняшнего читателя.

Как мы теперь знаем', Александр Трифонович Твардовский тогда же получил из Нижнего Тагила отзыв брата Ивана о повести А. Солженицына и высоко оценил его в своем письме от 15.12.62:

"Дорогой Ваня! Получил твое хорошее письмо, рад, что у тебя все благополучно и что живешь интересами, так сказать, расширенными, много читаешь. Это очень хорошо и, кстати сказать, заметно отражается на том, что называют культурой письменной речи. Так что ты напрасно говоришь, что затрудняешься мне писать, опасаясь будто бы каких-то погрешностей в самом письме, в выражениях, - все у тебя вполне грамотно и ловко.

Мне приятно было прочесть твой отзыв, как, впрочем, и только что полученный отзыв Кости', на повесть Солженицына в "Н.М.". Оба вы имеете, так сказать, особые права на суждения об этой замечательной вещи, но дело не в тех правах, а в том, что вы правильно поняли и почувствовали силу этого произведения.

Благодарю тебя за приглашение побывать в Нижнем Тагиле, - конечно буду рад завернуть, когда соберусь снова в большую дорогу... Если ты не подписался на "Н.М." на 1963 г. то сообщи - устрою. Между прочим, в - 1 там будут новые рассказы А. Солженицына... Будь щоров, обнимаю тебя. Твой А. Т."

А. ВАЛЮЖЕВИЧ, г. ЦЕЛИНОГРАД

Воспоминания И. Т. Твардовского опубликованы в книге "На хуторе Загорье? ("Современник", 1983 г.), журнале ?Юность" - 3/1988 г. "? 10, II/1989 г. - "Страницы пережитого".,

2 8 номере газеты "Тагильский рабочий" допущена ошибка в имени автора рецензии - "Л." вместо "И," - Твардовский.

1 Журнал "В мире книг" - 10/1988 г. "- "Александр Твардовский. Десять писем к брату".,

1 Костя - Константин Трифонович, - брат А. Т. и И. Т. Твардовских.

О СОЛЖЕНИЦЫНЕ

У читателя одиннадцатый номер "Нового мира за 1962 год. Это новая, только недавно вышедшая из печати книжка. Ей немногим больше полумесяца, а корочки уже потерты. Журнал идет из рук в руки. О нем говорят, спорят, его ищут, спрашивают, читают, часто вслух, даже в трамваях. В ней напечатана повесть А. Солженицына "Один день Ивана Денисовича". Автор повествует об одном дне жизни заключенного в особом лагере, о жизни людей, оказавшихся в условиях жестокой несправедливости, которая имела место в период теперь уже развенчанного нашей партией культа личности.

В очень доступной форме автор рукой настоящего художника рисует трагедию человеческих судеб. Он показывает картину, от которой читатель не может оторваться до последней страницы. Здесь глубокая правда, правда суровая, но правда. И это как-то роднит, сближает читателя с героями повести, и радостно, что настало такое время, когда уже нечего бояться, нечего скрывать это прошлое, как бы ни было оно горько. Читатель не может остаться равнодушным и молчаливым, он хочет выразить свою признательность автору за столь щедрый и своевременный подарок.

Велика впечатляющая сила этого произведения, и ты до глубины тронут его суровой правдой. Несмотря на то, что в повести рассказывается об одном дне, всего лишь об одном "обычном" дне лагерной жизни, мы видим, чувствуем, понимаем, что это не один день и не месяц, а долгие, мучительные годы нечеловеческих испытаний, через которые прошли люди, такие же люди, как большинство из нас.

Очень хорошо сказал К. Симонов в статье "Опрошлом во имя будущего" ("Известия", - 274): "Это такие же люди, как ты, как твои близкие, рабочие, друзья, соседи, сослуживцы". Жизнь этих людей показана от подъема до отбоя. Им, этим людям, нужно выдержать лютый мороз, недоедания, оскорбления, угнетающее сознание своей бесправности и нужно верить и надеяться: "Переживем! Переживем все!".,

Лаконично, с поразительной тонкостью и пристрастием автор находит тончайшие психологические штрихи. Он показывает, как постепенно утрачивает человек то, что отличает его от всех прочих живых существ, - чувство достоинства, стыда, долга, власть интеллекта. Находясь в условиях, где властвует звериный закон сильного, он в конце концов перестает думать о сущности своего положения, и ему уже не страшен ни срок, ни жизнь за проволокой, ни одежда с намалеванными на ней номерами - лишь бы быть сытым, лишь бы еще кусок хлеба.

Автор не старается показать лишь особо жуткие моменты жизни заключенных в то тяжелое время. Читатель сам хорошо понимает, что и как чувствует каждый, находящийся в подобных условиях. И тем яснее, тем шире представляется эта картина правды. Читатель чувствует щемящую боль за судьбу героев повести. Автор говорит именно о той правде, о которой сказал Н. С. Хрущев на XXII съезде КПСС: "Пройдет время, мы умрем, все мы смертны, но, пока мы работаем, мы можем и должны много выяснить и сказать правду партии и народу... Это надо сделать для того, чтобы подобные явления впредь никогда не повторялись".,

Главного героя повести Ивана Денисовича Шухова, этого человека-труженика, человека с золотыми руками, который живым представляется нам и сегодня, мы видим в колонне заключенных измученным, опустившим голову, с заложенными руками назад, с пришитым номерком на лагерной одежде. И все же этот Шухов еще может работать и даже любить работу, заботиться о ней, делает ее добросовестно, сознательно. Велики же душевные силы, стойкость простого советского человека!

Годы жестоких репрессий и произвола не могли не сказаться на ходе нашего движения по пути к коммунизму. Болели цингой шуховы и кавторанги. тюрины - "сыновья Гулага" и клавшины, ежились от холода и обиды гопчики. Тысячи, тысячи людей были выключены из активной созидательной жизни общества.

О многом еще не сказано. Но хорошо ответили наши советские писатели на один из вопросов в беседе с итальянскими коммунистами: ".,..Не так-то просто. Ведь речь идет не о трагедии одного, двух, трех, десяти, ста, ну, даже тысячи человек - речь идет о трагедии всенародной. И если литература наша до сих пор еще по-настоящему не заговорила, то это дело только времени... В искусстве, в литературе, как и в любви, можно лгать лишь до поры - раньше или позже настанет время сказать всю правду".,

Будет сказано все и о "Колыме", и о "Тайшете", и о многих других местах, куда уходили люди, чтобы никогда уже не вернуться. Но победа-то осталась за ними.

И. ТВАРДОВСКИЙ, столяр горпромторга ("Тагильский рабочий",

декабрь |ч()2 г.)

МИНИИНТЕРВЬЮ "--

Что вы читаете! Какими книгами в последнее время пополнилась ваша домашняя библиотека!

В. Н. МИНИН - художественный руководитель Московского камерного хора, народный артист СССР, лауреат Государственной премии СССР, профессор. Начну с того, что - атом году выписал ваш журнал, недавно преобразившийся и ставший очень содержательным. С большим интересом читаю в нем документальные, ранее практически недоступные материалы, посвященные, например, таким российским деятелям, как Милюков, Рад-зянко, Корнилов.

Отрадно, что к нам начинает возвращаться и занимать подобающее ей в общественном сознании место великая русская философия, оказавшая огромное воздействие на современную мировую мысль. Стараюсь читать все, что публикуется сейчас из произведений Бердяева, с которым прежде был знаком довольно поверхностно. Постоянно возвращаюсь к трудам русских историков - Карамзина, Ключевского, Соловьева. Мое искусство змждится, если можно так сказать, на обобщенном образе русской истории, на понимании глубинной взаимосвязи веков, событий, поколений. Мне нужно не просто хорошо знать, но зримо видеть время. Поэтому чтение книг по истории для меня насущная и профессиональная необходимость. Что же касается моих привязанностей в области литературы художественной, то они неизменны на протяжении многих лет. Это Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Лев Толстой. Только теперь, освобождаясь от сковывавших мысль идеологизированных штампов, мы начинаем проникаться величием и значительностью такого произведения, как гоголевские "Выбранные места из переписки с друзьями". Всегда читаю их с чувством светлым и радостным. А как изумительно написаны им "Размышления о Божественной литургии" или "Осредних веках"! "Дисгармонический" же Достоевский вызывал у меня всегда внутреннюю дрожь. Наверное, это понятно. Ведь мое искусство устремлено к поискам и обретению гармонии.

В последнее время читаю много литературы духовной. На отпуск отложил чтение мятежного протопопа Аввакума. Моя библиотека постоянно пополняется прежде всего специальной музыковедческой литературой, а также теми произведениями русских и зарубежных классиков, которых раньше не имел. Появилась у меня трехтомная "Толковая Библия" - чтение на всю жизнь. Приобретаю и книги современных авторов, среди которых безусловно выделяю Валентина Распутина, Василия Белова, Федора Абрамова. Очень глубокое впечатление произвел на меня и роман Чингиза Айтматова "Буранный полустанок" - серьезностью авторского отношения к проблеме исторической памяти. С интересом читаю Солженицына.

А АФИША

Учитывая,Ч"КИГНЬ1НЕИ1ЙИХ условиях ВАШ выбор, уважаемые читатели, литературно-художественных периодических ИЗДАНИЙ может СТАТЬ весьма ограниченным в СВЯЗИ с новыми ценами, советуем обратить внимание на [ЙШ- журнал. В последний год редакция "Слива" вместе f / с подписчикам^"ушмемизируя м обсуждая, А? ИСУАУГА НОВЫЙ образ (и ТИП литературно- Г V. художественного, иллюстрированного "тонкого" журнала, отвечающего ВЫСОКИМ духовным потребностям читателей. Однако /юдйбные ~ издания - редкость не только у нас, ног и в мировой практике. И все же, нам кажется, МЫ приближаемся4 к желаемой модели. f

Широкое представительство/авторов, книжных новинок, разнообразие и неожиданность литературных произведений, в том числе мало или совсем недоступных, возвращаемых из зарубежья и спецхранов, из-под идеологических пломб - вот наш принцип. Мы не всегда имеем возможность1 печатать целиком большие .произведения. Потому наше правило - представлять авторов и указывать верный адрес в выборе литературных, историмеских^философских- первоисточников.

то делае"""наше издание единственным, уникальным, своеобразным литературе художественным "д,айджестом", журналом журналов ?< путеводителем в современном отечественном и мировом книжном мире может заменить вг*м многие литературно-V ЧЧ"кеогврниые издания и все более недосту ^-гто иене книги ."с.

Руководствуясь этим"тц>инципом>.,лы уже познаю ,вас /творчеством Леонида Леонова-Ч4^АрьфЪеда ' Хичкока/Валентина ПикуляиДж. Родари, .Лиона ' Фейхтвангере, народных артистов СССР ГЕОРГИЯ / Жженова и Александра Ведер

" с воспоминаниями ЛигГи Брик, Александры Толстой Эльзы Триоле, Анны Г'умилевой./адМирала флота

с продолжениями романа А. Дюма (отц, / "Последний платеж", повести Д. Жукова. - с ясновидцами", исторического п Д. МордовцеВа "Великим раскол:

" с окончаниями воспоминаний ф величества Анны Вырубовой и личного се1 Григория Распутина Арона Симановича

^"СЛОВОИ-91 ПРЕДСТАВЛЯЕТ

ПОСТОЯННЫХ АВТОРОВ

/о/орые выразили СОГЛАСИЕ и впр с/редакцией: )

ПИСАТЕЛЕЙ-СОВРЕМЕННИКО

? Виктора Астафьева, Леонида Бежина, Василия Бе>бва,/Виктора Бокова, Юрия Бондаре" Леонида Бородина, Владимира Бушина, Ивана Васильева, БрЬнтоя^^ДВ^юрова, Михаила

онина, Михаила Глеба Горбовского, ина, Владимира Гусева, натолия

Ч

л ИС

^1ЭТ

Воздвиженс Вострый"! Павла идрИел! Николая Жукова, Владими Курбато^^^Ц ВЯЧЕСЛАВ Map1 ария Немченко, Б Михаила neTpoeai

лотникова, Юрия Проку! Всеволода Сахарова, Сергея Михаила Синельникова, Эдуар Валентина Сорокина, Бориса Сп Старшинова, Анатолия Ткаченк!

Фролова, Евгения Чернова;

ИСАТЕЛЕЙ РУССКОГО ЗАР

? Зинаиду^^И^кскую, Алекс Владимира Мат Андрея Тарасьев лександра Зинов1 ила Соловьев

"ва, Абдуруахман) алентищ А/

ва, Николая

Солженицу торхан

Советского Союза Н. Г. Кузнецов*/Б. Спорова, Г. Вагнера; /^^ЛХ

с литературным/наследием Северянина, С. Писахова, В. Мережковского, В. Шергииа,. Рубцоввк

с художниками и скульпт Ю. Ракша, ЕЪ^КЛЫКОВЫМ - с представителями "Русского зарубе А. Солженицыным, Б. ФилйтшовьЩ^^^вторха'1.

3. Шаховской, И, Шмелевым, Б. За

Ремизовым, в) Набоковым, М. АлдаИ Е. Замятиным

БАКОВА, Н. Толстого, НДЕНТОВ АН СССР О. Трубаче ВИЧА, ЧЛЕНА-КОРРЕСПОНДЕНТА АН БССР* ЕСТНОГО ПУШКИНОВЕДА Героя

Р^руда'бт-Сенченко, ДОКТОРОВ наук у, Н. Скатов^, А. Швиденко;

ИринНЬохЖюву, Веру Бркэсову, ВалеЬия Гаврилина, ^НАТОЛИЯЧВУВОЦКОГО, ВячеславахКлыкоета, Бориса (на, В^адй^МИРА Минина, ВалерИч^Серкеева,

? С ЖИЗНЬЮ, МЫСГ)

П. Флоренского^

V. Н. Лс Твой

мн и деяниями протопопа . Бердяева, В. Вернадского Н. Лосского, патриарха Тихона, архиеписко| Ясенецкого), епископа И. Брянчании - с отрывками из воспоминаний Антуана , Экзюпери, У. Черчилля. Р. Гелена, с эссе А. о Шарпе де Голле, с работами М. Джиласа и К. Чапек ми К. Гамсуна; ЕНАЯНВВ^явкниг М.родзянко, кова, гг^ЖилюковапйкМстиславского М. Палеолога, Г. ЗЯЩ|вьева, Л. Т| Воейкова, П. Жилы

[афаэля, Рокуэлла п";та, Андрея

Я ДО КОНЦА ГО, Щмятся:

и из воспоминаний Айседоры Дункан ной истории СССР? Пуи Арагона;

гея Сюхина, Сергея Харламова, Викт

пия Ямщикова ПОСТОЯННЫЕ РУБРИКИ

Гкоторые вызвали, наибольший интерес чи уховники", "Русская мысль>^ "Испове, ародные мемуартМ(^^ланет^чГ~

ЮВО"-91 О

арлова,

BAI

РАЗДЕЛЫ

рубрикЖ

эрор

жданская война? (продолжение я до Октября?) - свидетельств УЧАСТНИКВВЧ4ВОЖДЕЙ красного и белого териалам редчайших изданий 20-х "^дов^аких как "Архив русской революции" Гессена

"Архив Гражданской "РеволТсшия^и гра>кдан/кгя~^йна в описан белогвардейцев" бсос/./С.у/^Але Госиздат), ЖурналгтТрвяаставит свои Центр/ально^у, го^удар/ственному архиву

дом

традициях народа, П! из готов - "Популяр познаьюмится с

рыи откроет пост Га нашей стране магериаль вов русской эмиграции"?

своеобразный "ДомЭв : строить, как созидать свой

основываясь на вековых лос6срс"кихи нравственных идеалах материалы"

рпеди

, где(читатегч иоолее/интересньОя,и актуальна*

ie издате*

готовящий

зчати.

?L.J(OBO"-( ЗНАЧИТЕЛЫ

рубрику "Русское зарубежье?

н<

IET

^^1__издательств.

^ГссСЛО90"-91

посредством прямых контактов с рядом эмигрантских журналов ^и^издательств.

LET ПОИС

цоступной для всех, популярнойjryi5/H

Иисуса? ЭУчРенанаЦ" в непре^пэнь)е"г,-сто1тро8ожден1' на цветной в*"яадке>редких ,

" исторического романа, дояТое время недоступного советскому читателю,которь1Й1 можно было бы печатать чиз номер в номер целый год. цем ваших предложений.

? 6 - Александр?/ Сергеевичу - 9 - Льву Микс|лаевичу Толстому, - 1 2 - Федору Михайловичу Достоевскому" А в - 5 ответит 10Ь^летие Михаила Булгакова публикацией огз<^иналь1Тьгх материалов о жизни писателя.

1Ж1

" заинтересованный о языке литературн

" вернисажи художников и"фотом графиков и иллюстраторов^котор отводится цветная вкл

" викторины, игры, г<онкурсй, сЬяз выдающимися книгами, извести)!!,

эчеством и судьбоЧч, По тра*д|

зговор о &,лове, о/живои речи, .ыке нашего овщения;

ов, книжных каждом номере

иотечка сЛяттно с кооТ, "ОлилШЬсши из да иСоветсюНЬисате

: аспекты наш программы на1991 год. Большем основано на предложениях iflHIV^l Информации" о книг; хагиктеристит^у^дитературно!?' npoi о новинках, библ>йЬ1Графи!б; тематич! подборки ," все это читател страницах "Слова". Судя пр^кцщкционной ПОЧ] aje/брий читателей, журн! нт;?(<еЬ^к_школьных учите.

иотечных рабо оторые, мы надеемся, стану постоянными пропагандистами

"здвинуть круг наших подписчик чтотн^утстви/журнала в розничной вызванное обшей нехваткой бумаги, позво! редакции рассчитывать лишь на рекламу да на энтузиастов, наяв^*_1рброжелателей, которые не забудут/Напомнить о журнале "Слово" своим знатм^ш^^зьяМетняпегам по работе и т. д.

Особенно многие^ в при

труд

что if* журн новая, более вьИ возможно только пй

ггодня, ког, цествоват; Чой фоТА^^Врдобны "бежать и"Нвучиты

^> также уст^Нливаетс гл. Сохранить старую] пи^Шюм измене полиграфических компонентов - изъятие цветно] вкладки, замена бумаги нащННую и т. д. что совершенно меняет издание^Китаете ли вы, уважаемые читатели, что э^^нуяукГсд&яад'ь" эм каталоге "Союзпечати/^в разделе [*ых журналов ищите ндрясО"прожри названием "В мире книг", индекс 701 Не откладывайте свой выбор до конца подго кампаии

Куем Абонемент наЧгервую библиотечки-приложей ^номере планируем поместить цоминания" фрейлины ее величества кбовой.

.журнала "Слово" будет виг в год).

У важае)лыеподписчики! Для того чтобы стать^обтедате-лем этой книги, надо вырезать онемент, "по1тик1ъ^^го> в готовый конверте" адресу: 1<7

г.;

жиТвгчвобы1 и отправить

S3<

магазин - Книга б1 ре-ноябр

лать в магазин не поэд| ч1"90 г.

Деньги ПОСЫЛАТЬ гоимость книги (ориентиров* 'ная иаН4_экз. 3 руб > за ее пере вом отде /вашего жительства при получении бандероли

Литературно-художественный журнал Госкомпечати СССР и РСФСР. Издается с сентября 1936 года - 7. 1990 (С> Издательство "Книжная палата", журнал "Слово" ("В мире книг?), 1990

В НОМЕРЕ:

ЖУРНАЛ РЕДАКТИРУЮТ Арсений Ларионов,

главный редактор

Виктор Калугин,

заместитель главного редактора

Андрей Кочетов,

заместитель главного редактора

Артемий Игнатьев,

главный художник

Елена Егорунина,

обозреватель

Юрий Чернелевский,

обозреватель

Марина Подгорская,

заведующая секретариатом Художественно-технический редактор Е. М. Верба

1. Приглашение к путешествию

КУЛЬТУРА. Традиции. Духовность. Возрождение.

2. И. Шмелев. Старый Валаам 12. В. Рогов. Нечаянная радость IS. А. Ткаченко. Мечтатель с Сахалина

ВРЕМЯ. Идеи. Диалоги. Поиски.

19. Из кармана в карман

21. Ю. Вигорь. Как заработать миллион

22. А. Дугин. Сталинизм: легенды и факты

27. Есть ли у России будущее? Записки из зала

ИСКУССТВО. Графика. Живопись. Скульптура.

31. Ф. Поленов. Подвиг жизни

ИСТОКИ. Легенды. Исследования. Находки.

41. Э. Ренан. Жизнь Иисуса

ЛИТЕРАТУРА. Стихи. Рассказ. Портрет.

47. И. Бунин. "Третий Толстой"

55. О. Михайлов. Освобождение Бунине

58. Д. Мордовцев. Великий раскол

63. В. Бондаренко. Встреча с Максимовым

64. Вл. Максимов. Заглянуть в бездну

70. В. Боков. Высота духа

71. Вспоминает Эльза Триоле

ИСТОРИЯ. Очерки. Мемуары. Документы.

76. В. Набоков. Из-под маски актера

78. В. Чернов. За кулисами апрельского кризиса

81. Д. Бьюкенен. Права ли княгиня Палей"

84. Письма о Солженицыне

86. Наша афиша

ЗАКАЗ "КНИГА - ПОЧТОЙ?

Прошу выслать 1 экз._

(название)

по адресу

(ИНЛАКС, полный почтовый адрес)

заказчика

подпись

а граничных утесах лес островерхих елей. Над ними золотится крестик скита Всех Святых. Вот и вольная Ладога играет. Пролив - за нами. Виден весь Валаам, весь в солнце, зубья его утесов. Где-то на высоте, за соснами - деревянная церковка-игрушка: дальний скит Александра Свирского. Снежно сияет светило Валаама - великолепный собор с великой свечою-колокольней. Дремлет. Лазоревые его главы начинают вливаться в небо, лазоревое тоже. Белеют стены в зеленой кайме лесов. Снежная колокольня долго горит свечой - блистающим золотом креста. Мерцает. Гаснет.

Иван Шмелев. "Старый Валаам? (главы из повести, стр. 2)

Фото ПАВЛА КРИВЦОВА

Комментарии:

Добавить комментарий