Журнал "Слово" № 7 1990 | Часть I

в лесах, в проливах; с колоколами, со скитами, с гранитными крестами на лесных дорогах,

с великой тишиной в затишье, с гулом лесов и волн в ненастье, с трудом - Для Господа, "во Имя". Как и св. Афон, Валаам, поныне, - светит. Афон - на Юге, Валаам - на Севере. В сумеречное наше время, в надвинувшуюся "ночь мира", "

нужны маяки.

Я вспомнил светлую страницу - в прошлом. Недавно, как бы в укрепление себе, узнал, что два послушника, кого я мимоходом повстречал на Валааме, пометил в книжке, совершили за эти годы подвиг. Узнал, что стали "светом миру", что они живут. Валаам дал им послушание. И вот, живые нити протянулись от "ныне" - к прошлому, и это прошлое мне светит. В этом свете - тот Валаам, далекий. И я подумал, что полезно будет вспомнить и рассказать о нем: он все такой же, светлый.

Иван Шмелев.. "Старый Валаам? (главы из повести, стр. 2)

ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ

H

1м все труднее становится видеть мир глазами очарованного стран- Картина н и к а, не ведающего о Чернобыле и Арале. Разве только мальчишка на ри- СЕРГЕЯ сунке Сергея Сюхина, помещенном на первой обложке журнала, еще сохра- СЮХИНА нил это удивительное чувство в неприкосновенности. А мы уже вряд ли сможем избавиться от ощущения боли, беды, нависшей над вечным покоем Сибири или Алтая, Селигера или Байкала.

Хотя, конечно же, и ныне есть немало увлекательных туристских маршрутов, способных поразить воображение, насытить свежими впечатлениями. И ныне можно совершить увеселительное турне по Волге или Днепру, побывать на Валааме, в Соловках, в Оптиной, отдохнув от привычных забот, утолив свое любопытство.

И все-таки мы приглашаем Вас в путешествие, которое, надеемся, принесет духовное обновление. Мы приглашаем вслед за авторами очерков познать Россию и самих себя. ,

"Чтобы узнать, что такое Россия нынешняя, нужно непременно по ней проездиться самому. Слухам не верьте никаким. Верно только то, что еще никогда не бывало такого необыкновенного разнообразия и несходства во мнениях и верованиях всех людей, никогда еще различие образований и воспитанья не оттолкнуло друг от друга всех и не произвело такого разлада во всем. Сквозь все это пронесся дух сплетен, пустых поверхностных выводов, тупейших слухов, односторонних и ничтожных заключений. Все это сбило и спутапо до того у каждого его мненье о России, что решительно нельзя верить никому. Нужно самому узнать, нужно проездиться по России..."

Трудно поверить, что все это было сказано не сегодня и не вчера, не о нашем разладе, не о наших глупейших слухах и поверхностных выводах о России. Но именно так в 1845 году - ровно 155 лет назад - в пророческой и трагической книге "Выбранные места из переписки с друзьями" призывал Николай Васильевич Гоголь проездиться по России, увидеть ее собственными глазами. Сегодня нам остается лишь повторить эти гоголевские слова, добавив из той же исповеди-переписки: "Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви нас ведет теперь сам Бог. Без болезней и страданий, которые в таком множестве накопились внутри ее и которых виною мы сами, не почувствовал бы никто из нас к ней состраданья. А состраданье и есть уж начало любви".,

Это чувство любви-состраданья привело С В. Максимова на сибирскую каторгу, А. П. Чехова - на сахалинскую, Константина Леонтьева - в Оптину, а М. М. Пришвина - в Выговскую пустынь и Светлояр. И оно же помогло писателям-эмигрантам преодолеть в себе ненависть к окаянным дням, почувствовать, что все они, оторванные от родной земли, "подземно навсегда связаны с Россией" (Б. Зайцев). Так появилась "Митина любовь" Ивана Бунина, "Куликово попе" и "Старый Валаам? Ивана Шмелева, "Сергей Радонежский" и "Валаам? Бориса Зайцева. Хотя их любовь и звалась ностальгией, считаясь едва ли не душевной болезнью. Неизлечимой и необъяснимой, как, впрочем, и всякое явление духа. Но разве ныне, совершая путешествие по святым местам, будь то духовным или литературным, мы не ощущаем это чувство ностальгии и одновременно - душевной муки за "мерзость запустения" на Валааме или Сахалине, за процветающий химический завод рядом с погибающей Ясной Поляной!

А потому, приглашая вслед за Гоголем "проездиться по России", мы надеемся, что чувство сострадания положит начало любви и созиданию...

шит

Традиции. Духовность. Возрождение.

ИВАН ШМЕЛЕВ

С

СТАРЫЙ

ВАЛААМ

поминальном очерке - "У старца Варнавы" - рассказано, как, сорок лет тому, я, юный, двадцатилетний студент, "шатнувшийся от Церкви", избрал для свадеб-н< й поездки - случайно или неслучайно - древнюю обитель, Валаамский монастырь. Эта поездка не прошла бесследно: я вынес много впечатлений, ощущений, - вышла книжка. Эта первая моя книжка, принесшая мне и радость, и тревоги, давно разошлась по русским городам и весям. Есть ли она за рубежом - не знаю; вряд ли. 11еред войной мне предлагали переиздать ее, - я отказался: слишком она юна, легка. Ныне я не писал бы т а к; но суть осталась и доныне: светлый Валаам. За это время многое переменилось: и во мне, и - вне. Россия, православная Россия - где" какая?! Да и весь мир переменился. Вспомнишь... - а Троице-Сергиевская Лавра'' а Оптина Пустынь" а - Сэров" а Соловки"!... Валаам остался, уцелел. Все тот же? Говорят, все тот же. Слава Вогу. Ну, конечно, кое в чем переменился, - время, новая судьба. Говорят, - туристов принимает, европейцев. Это не плохо, и для него не страшно: "д,а светит миру". Как-то я читал в "Матэн"о Валааме. Журналист-француз, конечно, многого не понял "в Валааме", но - уважением проникся. Помню, писал: "своей идее служат... мужики-монахи". Неплохо, если "мужики" - идее служат. Сколько перевидал французский журналист, что может удивить его" А Валааму удивлялся. Неплохо это. Да, стал другой немножко Валаам. Но жив и ныне. Раньше - жил Россией, душой народной. Ныне Россия не слышна, Россия не приходит, не приносит своих молитв, труда, копеек, умиленья. Но он стоит и ныне. Светлый. Его не разрушают, не оскверняют, не - взрывают. Суровая Финляндия к нему привыкла. Ведь и в прошлом он был в ее границах: природа их объединила. Помню, сорок лет тому, "полицейский надзор"над ним держали те же финны. Валаам чужим им не был: такой же, как и они - суровый, молчаливый, стойкий, крепкий, трудовой, - крестьянский. Валаам остался на своем граните, - "на луде", как говорят на Валааме, - на островах, в лесах, в проливах; с колоколами, со скитами, с гранитными крестами на лесных дорогах, с великой тишиной в затишье, с гулом лесов и волн в ненастье, с трудом - для Господа, "во Имя". Как и св. Афон, Валаам, поныне, - светит. Афон - на юге, Валаам - на Севере. В сумеречное наше время, в надвинувшуюся "ночь мира", - нужны маяки.

Я вспомнил светлую страницу - в прошлом. Недавно, как бы в укрепление себе, узнал, что два послушника, кого я мимоходом повстречал на Валааме, пометил в книжке, совершили за эти годы подвиг. Узнал, что стали "светом миру", что они живут. Валаам дал им послушание. И вот, живые нити протянулись от "ныне" - к прошлому, и это прошлое мне светит. В этом свете - тот Валаам, далекий. И я подумал, что полезно будет вспомнить и рассказать о нем: он все такой же, светлый.

? На кладбище. - Сады. - О. Николай.

На высокой скале, над "Монастырским" проливом, покоится старое валаамское кладбище. Так и сказал нам кто-то из монахов: "покоится". Отделяет его от святой обители каменная белая ограда. В обители глухая тишина: дремлет Валаам под усыпляющий шепот сосен, под всплески Ладоги; а здесь уж не тишина, а глуше и глубже тишины: покой. Так и подумал тогда: "могильная тишина". И стало понятно мне книжное это выражение. Старые клены, липы, в золоте и багрянце августа, роняют листья на бугорки-могилки, поросшие травою. Весь Валаам из камня, много гранита и мрамора у него, но не видно надгробных памятников. Не любят иноки валаамские надгробий: память - богоугодное житие. У Господа - все на памяти. Круглые камушки на травяных бугорках кой-где.

"Послушник Василий. Преставился лета 1871, апрелия

Из книги Ив. Шмелева "Старый Валаам". Париж, 1958. Полностью публикуется в - 9 журнала "Москва".,

в 26-й день, 23 лет от роду", - читаю я на круглячке могильном. Кто он, откуда родом, зачем пришел на это глухое кладбище в такие годы" "Меня еще и на свете не было, а уже он..." - пробегает в душе печалью, и заливает радостное сознание, что я жив, молод, а впереди... сколько же впереди, всего! Я смотрю на мою жену, юную, как и я, и говорящие глаза наши встречаются в одном чувстве: какая радость, и сколько же впереди - всего! Нам тесно на этом кладбище. Уйти бы... Но провожающий нас монах смущает: сразу уйти неловко, надо взглянуть "на схимонахов".,

Вот, вдоль дорожки, под тенистыми кленами и липами, лежат голые "каменные плиты. Все одинаковые, - как и те, что лежат под ними. Это могилы схимников, обитателей дебрей валаамских, скитов, пустынек. Одиннадцать их покоится, молитвенников, подвижников, молчальников. Самому старшему 95 лет. Я знаю, что все эти подвижники - отдали свои жизни на служение "идее", что все они люди могучей воли, но непонятно мне, юному, студенту, зачем оставили они жизнь и близких, ушли в леса. И что же от них осталось! Только надгробные плиты да ?жития". Я говорю монаху. Он вздыхает.

? Как можно... - говорит он, - а сколько же людям утешения от них было! А в Евангелии у Господа как написано" Да оставит тленная мира и возьмет крест свой и по Мне грядет. Благое иго избрали себе. Как же так - для чего! Вот я вам скажу, какое дело. Вы как же душу-то, за пустяк принимаете? А в ней все дело, ее сохранить надо, воспитать для вечной жизни, как ей назначено, в приуготовление. Как так, не может быть" Нет, вы над душой подумайте. Вот послушайте. У нас здесь глухо, а все-таки народ доходит до самых глухих пустынек, до дебрей самых, желает от святого человека-подвижника благословения и молитвы... душа его желает. Вот один схимонах у нас и возревновал, надумался, в соблазне: надо мне душу спасать, очищать, а тут мне развлечение от людей. А жил он на дальном островке, туда раз в год к нему народ добирался, требовал утешения. Он и возревновал: хочу совсем от мира отрешиться. И вот, глядите, какое произволение над ним, какое ему было указание. Значит так, будто подвижник ты, а про малых сих памятуй. И вот, благословился у о. игумена, у настоятеля, и ушел в пермские леса, в самую глушь глухую, где только одни медведи проживают. Ушел в Пермский край. В лес глубоко забился, поставил себе келейку, вроде конурки в ямке, землей прикрылся-пришипился, и живет, молитвы правит. И было ему первое предостережение. Пошел он на ключик, водицы взять, приходит в свою пустыньку, а шалаш его весь разметан, и сидит на пеньке медведь, будто. Ну, он убоялся того медведя, схоронился в кусты. Ну, медведь посидел - ушел. Поправил свою келейку отшельник, опять молиться стал. И уж тут, будто тот медведь, подумаешь-то, дорожку к нему и указал: пришли к келейке страждущие, ищущие утешения, стали досаждать ему нуждами, советами - благословения просить. Он еще дальше ушел, в самую-то разглушь глухую, оградою оградился, ставенки к оконцу навесил... - и туда дорожку к нему нашли. Станет он на молитву, а в ограду-то стук-стук народ ломится, через ограду перелазят, в оконце стучат, утешения-благословения просят. Тут уж ему и открылось: сколько же горя непокрытого кругом, жалко народа стало. Может ему Господь на мысли так послал. А он-то - схимонах простой, не иеромонах, не может благословлять, не в праве, благодати несподоб-лен. Уж тут ему даже горько стало, так проникся слезами приходящих. И вот, во снисхождение мирской скорби и ему в успокоение, разрешил ему преосвященный благословлять. Вот как взыскуют у нас подвижников. А вы говорите - зачем из мира уходить! Для подвига, для утешения, он уж выше мира обретается, подвижник-то, души ведет... как можно! Поглядите, как к нашим схимонахам влекутся. Значит, душа желает очищения, а вы говорите - для чего такое. Нет, недаром они на подвиге стояли. Поживите - узнаете.

Пожил я - и узнал, многое узнал. И как бы хотел теперь, через десятки лет с того августовского утра, найти крепко на подвиге стоящего, отрешившегося от всего земного, - благословиться. Где Россия, творившая светлых старцев, духовников народных" Есть ли они теперь, на новом Валааме? Сердце мне говорит, что есть, в необъятных родных просторах, неявные, может быть прорастающие только в великом народе нашем. Придет время, - и расцветут редкостные цветы духовные: Господний посев не истребится.

Тут же, у плит, из пня столетней липы мудрый монах устроил кресло, дабы пришедший сюда присел отдохнуть возле этих одиннадцати подвижников, поднявшихся над суетою мира, и поразмыслил над бренностью преходящего. Мы присели. Желтая бабочка покачалась на стебельке, выросшем из плиты, и полетела, порхая, за ограду. Падали бесшумно листья кленов, ровно плескала - вздыхала Ладога под скалой, медленно проплывали облачка... - все говорило о движеньи, о времени, ускользающем... куда?

На краю кладбища - длинная, травою обросшая плита. Говорит на ней надпись, что здесь покоится ... король! Невероятно. Магнус II Смек, краль Шведский: "быв в короне, и схимою увенчался". Был такой, но едва ли бывал на Валааме. А может быть... Жизнь творится легендами, творит легенды.

Высокий гранитный крест осеняет покой отошедших, - схимонахов, трудников: "Со святыми упокой, Христе Боже, раб Твоих..." У его подножия 1" аленький запоздавший мак, в росе еще. Жена робко его срывает, - можно ли... здесь" И, взявшися за руки, с облегчением мы выходим за ограду, на вольный воздух.

По краю скалы - чугунная решетка. Внизу, глубоко, - пролив. Солнце ярко горит, плющится на волнах, слепит. Скалы на той стороне пролива не так угрюмы, лес на них в солнце, повеселел. Видно, как бредет там берегом по камням, монашек с берестяной корзинкой, сходить по грибы благословился, для братии; красная лодочка с монахами-гребцами плывет к островку в Проливе. А вправо - вольная Ладога, спокойная. Редко вспыхнет на ней барашком сизая волна, плеснет на камни у Никольского островка. Скит на островке - пустыня, ни единой не видно ряски. Прямо, против него, на той стороне Пролива, как другой страж безмолвия лесного царства, светится над островерхими елями солнечным золотым крестом среброверхая колокольня Большого Скита - Всех Святых.

Я гляжу вниз. Под скалой раскинулись монастырские сады, а по самой скале тянутся могучие клены, шелестят под ногами у нас вершины, багряные и золотые. Нет земли под ногами, а каким-то чудом висишь над океаном листьев. За краем его, внизу - сады. Слава трудников Валаама, слава - чудо. На камне, - лудой называют на Валааме этот камень, - взошли сады. Правильными рядами идут раскидистые яблони, груши-дули, сквозные вишневые деревья - радость. Вон и любимые ягодные кусточки смородины и крыжовника, взятые чинно в жерди, - видно отсюда блистающие грозди ягод - сквозные яхонты красной смородины, тяжелые сережки крыжовника. Прижавшись к скале гранита, чернеет деревянная беседка, вся в зелени, в черемухе, в сирени и жасмине. Весной-то какая красота!..

? Садиком любопытствуете" - спрашивает старичок-послушник в скуфейке. - Да, по весне рай у нас. Соловушки, ангельское дыхание воздухов, цветики Господни. Голову даже заливает, не отойдешь. Яблока у нас на весь год братии хватает. А какая антоновка..,! На благовещенье мочеными яблочками утешаемся. А с чайком-то заваришь... И подумайте то: ведь на камне произрастание красоты такой! Двадцать лет трудился тут монах Гавриил, землю таскал на луду плешивую, все сам насадил. А вон, поправей, у моста через овраг, другой сад. Там у нас лечебные травы произрастают. Там на каждой яблоньке, может, десятка по два сортов родится трудами о. Никанора премудрого. Награды имеем за яблочки, медали золотые. А цветов-то сколько, какие и - аргины. и... чего-чего нет! Иконы убираем, и Крест Животворящий, на Воздвиженье, и на хоругви, на крестный ход когда... Ли-лии произрастают даже, белые, чистые, вот архангел-то Гавриил пишется, с лилиями... самые такие, все трудами. У нас по озеру в июнь-месяце льдинки еще похаживают, а уж сады цветут - благоухают, дыхание ангельское тако-е... вон куда уйдешь, а все слыхать, как черемуха подает себя... по всему-то монастырю, томит даже, окошки уж прикрываем, размаривает душу.

Поедут по скитам-то" - спрашивает знакомый богомолец, извозчик питерский, ехали с ним на пароходе.

Поедут беспременно. Вишь, пароходик-то наш дымит, нары разводят. А куда ездить изволили"

К "Коневской" ездили, к Александру Свирскому... теперь куда повезут"

О, казначей возвестил, чтобы к Андрею Первозванному, часовенка там. на высоте, очень живописная красота расположения. Бывали"

Как не бывать, мы каждый год все скиты объезжаем, тавсегда уж по скитам, душу радуем. Когда еще и парохода у вас не было, так на лодках ходили, годов тому двадцать. Мы старинные богомольцы, тогда билетов 1тих не выбирали. А теперь по билетам, за денежки.

как же-с... пар-то развести надо" То на своем пару возили, на веслах, а теперь надо пароходик оправдать. с бедного богомольца мы не взыскиваем. Кто побогаче )а него мзду и положит, вот и ладно выходит, по-Божьи. Не правда разве? А не от корысти мы. Мы для богомольца всякое удовольствие предоставляем. Стих даже для богомольца поют, монашек наш придумал. "Пре-'удный остров Валаам" - называется, - "обитель избранных людей".,

Видно сверху, как на пристани, у пароходика, чинно расхаживают в долгополых рясах и острых шлычках, перетянутые кожаными поясами, мальчики-монашонки, отданные родителями в духовное наставление на год - другой. Ведут они себя чинно, солидно даже, как настоящие монахи. На их лицах, - присматривался я к ним подолгу, - залегла несвойственная их летам сосредоточенность, вдумчивость, сознание некоего подвига. Пожалуй и хорошо это. О. Антипа все говорил, бывало: "от святого не будет плохого, молитвами силы набирают". Невольно улыбнешься, когда услышишь, как мальчуган, серьезный не по годам, входя к вам в келью с видом смиренного брата, напевно тянет: "Молитвами святых отец. Господи Иисусе Христе, Боже наш, по-ми-луй на-ас..."

Неподалеку, вижу я коренастого старика в священнической шляпе. Он стоит у решетки и смотрит к Никольскому скиту. Загорелые кулаки его постукивают по решетке, будто от нетерпения. Оттуда с Ладоги приходят пароходы. Но там еще ничего не видно. - "Пароход!" - слышу я хриплый возглас, тревожный, возбужденный, и вижу, как рыжий сапог старика бьет по гранитному столбику решетки. - "Слышите... гудит"" - тревожно | сворит старик, сам с собой. Я посмотрел к Ладоге - нет никакого парохода. И услыхал: "и сегодня нет".,

Я спросил: "вы ждете парохода..." вы из богомольцев"? Он махнул рукой, устало, - безнадежно, так показалось мне.

Прислан сюда, под начал, на исправление, указом. Прошли все сроки... все жду... три года здесь...

Он говорил отрывисто и, показалось мне, раздраженно. Взглянул на нас и улыбнулся растерянно, словно хотел сказать: "видите, какое положение", - жалобно как-то улыбнулся, виновато. И я смутился: священник, старый человек и - для исправления, как мальчик! Мне было стыдно спросить его - за что же он под начал, на исправление. Но он сам начал говорить:

Знаете, господин студент... там, ведь у меня семья, шестеро ребят, попадья горюет, поджидает, а они (абыли! Далеко, под Поневежем, Олонецкой губернии, ыухое место наше. Ну, провинился, каюсь, пил. Да пора бы уж... Господь простил, видит мое раскаяние. Трудно попадье, просвирней в селе стала... дочка в селе учительствует, парни мои в семинарии...

Что же вы не едете, если пора..."

Нет консисторского указа, да и приход мой занят. у попадьи моей денег нету, чтобы хлопотать. Все и жду, вот пароход придет, указ пришлют, приход дадут... письмецо попадья напишет.

Тихо, словно на колесиках подкатился, подошел маль-чик-монашонок и бухнулся в ноги священнику: - Благословите, батюшка о. Николай.

Старик истово благословил его и дал поцеловать РУКУ-

Что, парнишка, не скучаешь" - потрепал он мона-шонка по щеке. - Отец его привез, по обещанию, потрудиться на монастырь. В бабки, чай, хочется сыграть, с мальчишками подраться, а?

Не-эт... - смиренно-грустно сказал мальчик, - греха много...

Ишь, греха много... что говорит-то! Да знаешь ли ты еще грех-то" Грех, братец...! Господи, прости мои согрешения...

О. Николай не договорил. Загудел пароход на Ладоге и показал из-за мыса дым. В скиту Никольском, на островке, появились две черные фигурки: вышли отшельники поглядеть на вестника покинутого мира. Белый пароход входит в пролив, оглушая ревом тихие леса на скалах. Подвигается ближе, ближе. Видно темную толпу богомольцев на палубе. Слышно, как поют на пароходе, церковное, вызывая лесное эхо: ..."д,а воссияет и нам грешным... свет Твой присносу-у-у-щ-ный..." Монахи на пристани отвечают: ".,..молитвами Богородицы, Светодавче, слава Тебе". Монастырская тележка с грохотом скатывается к пристани. Монах с книгой важно спускается по гранитной деснице. Бегут богомольцы по горе - "мир"встречать. Подходят к решетке, смотрят. Говорят:

Отец Николай-то как побежал... весточку поджидает все.

Хоть и попривык к нам, а на грешную волю рвется... - говорит старый послушник, - а отчего" Суемудрие все питает, в отсечении воли своея не приобвык.

Нам страшно от этих слов. Невыразимо жалко бедного батюшку. Нам понятна его тоска. Мы крепко беремся за руки, идем к гостинице и взглядами говорим друг другу: нет. никогда не разлучаться! Нас встречает благовест к вечерне, вечерний отсвет на куполах, на крестах.

- Труды послушания "Во-имя". Устав старца Назария.

На высокой скале гранита - сажен тридцать - белое здание мастерских и водопровода. В нижнем ярусе - черное жерло кузницы. Входим. Как раз мальчик-мона-шонок набрасывает на колесо приводной ремень, и огромный машинный мех начинает выбрасывать из горна вихри слепящих искр. Мех тяжело вздыхает, сопит и хлюпает. Нам жарко стоять и у порога. Кузнец-монах хмуро встречает нас немым поклоном. Жилистые его руки ударяют мерно по добела раскаленной полосе тяжелым молотом и за каждым сухим ударом слышится влажный подхрип. Это в его груди. Над ним золотое сиянье искр. Даже на нём, даже в его седой бороде вспыхивают и гаснут искры. Седеющие его кудри подхвачены ремешком, волосатая грудь раскрыта, на ней черные струи пота. Это ?хозяин"кузницы, о. Лука. Ему, пожалуй, к шестидесяти годкам, а он с утра и до вечера с железом, огнем и молотом, - трудится послушанием во имя Бо-жие, во славу Валаама. А нам страшно стоять и у порога. Тут и литейная. Закопченный монах возится с лампочкой-коптилкой, формует в черной земле отливку. Даже не видит нас.

- Нам не надо надсмотрщиков, - говорит провожатый-монах, - для Бога работаем, а Бога не обманешь. Ревнуем во имя Божие.

Пораженный, я думаю: "здесь ни борьбы", ни "труда и капитала", ни "прибавочной ценности", одна ?ценность" - во имя Божие. Во имя, - какая это сила! ТАМ - во имя... чего" А эти, "темные", все т е вопросы разрешили, одним "во-имя".,

Осматриваем лесопильню, баню. На втором ярусе - слесарная, токарная, сверлильная, точильная, сушильная... - и всюду кипит работа, всюду визжат станки. И всюду - они, "темные": послушники, монахи, труд-ники.

? Бог в помощь! - говорит провожающий нас монах, входя в новое отделение мастерских.

Никто и не посмотрит, работают. Только монах-хозяин молча поклонился. Стоят у станков и богомольцы: пришли "Бога ради", по обету, - потрудиться на монастырь. Кто они" Питерские рабочие, "все превосходные мастера-специалисты". Глазам не верю: питерские рабочие... мастера!? А как же, все говорили т а м... на сходках в университете, что питерские рабочие самый оплот в политической борьбе за..." А вот, и они - "во-имя". во-имя Божие. Я вижу лица, хорошие, светлые, русские, родные, человеческие лица, добрые, вдумчивые лица. Ни злобы, ни раздражения, ни "борьбы".,

? И подолгу работают''

? Да разное бывает... бывает, что и на месяц остается, а то... душой охватит, войдет в него благостное, понравится ему святое дело, он и на полгодика останется. А бывает, что и совсем останется, избранные которые, призваны. А это уж как Господь. Человек человеку розь. У одного души во плоти больше, она и покорит плоть. А вот монахи-хозяева - все первейшие мастера с питерских заводов, самые мозговитые, знатоки. А как работают-то... до кровяного пота. Потому что - во-имя Божие.

"Что нам лениться" мы для Бога, мы уже на то пошли своей волей!" - слыхал я на Валааме часто. А т а м...

Смотрим водопровод, спускаемся в бесконечную глубь земную. Вода поднимается насосом на тридцать сажен. С пролива Монастырского видна гранитная высоченная скала. Прорвали ее порохом монахи, устроили в ней водопровод. Те самые валаамские монахи, крестьяне больше, которые за всенощным бдением в темных углах собора, припав к каменным плитам, смиренно перебирают четки, творят Иисусову молитву.

? Сто сорок две ступени... - шепотом говорит монашек.

Мы внизу, в небольшой каморке из кирпичей. Стены сочатся каплями. В полу - "окно", закрытое решеткой.

? Не угодно ли заглянуть, ладожская водица плещется... не бойтесь, не глубоко, саженьки четыре только... в граните этот колодезь прорван. Сажени на две от берега ведет воду из озера труба... а отсюда машиной поднимаем.

Я встаю на колени, наклоняюсь, гляжу в глубину колодца: черная глубина, вода

Создателем этого ?чуда" валаамского, знамения духовной силы иноков валаамских, был настоятель Дамас-кин. Монахи рассказывали, что один инженер просил десять тысяч рублей за план и руководство сооружением. Игумен Дамаскин ответил: "Где нам, беднякам, такими миллионами швыряться!" - и отказался от плана инженера. Мудрый и деятельный старец решил делать хозяйственным способом и нашел "инженера" у себя, иеромонаха о. Ионафана. Когда-то тот работал на питерском заводе, понимал механическое дело. Он создал план и руководил работой. Весь Валаам работал, - "возревновал о Господе". И вот, после четырехлетних трудов кровавых, явилось чудо - для Валаама, несомненно, чудо! - которое так потрясло монахов, что даже и тогда, когда посетили мы Валаам, 30 лет после сооружения, - иноки говорили восхищенно об этом ?чуде" и обращали на него внимание приезжих. И что же? Всегда и во всем суровые, строгие к себе, такие трудовые-деловые, мудрые, все еще радовались они "нашему водопроводу", радовались не как знамению силы своей, а как ребята замысловатой какой игрушке. Они совсем не ставят себе это в подвиг, не относят ко "скудоумию" своему, почти и не говорят о том, как шли работы, они забыли даже имя строителя и приписывают его лицу, под управлением которого они жили в обители

? При игумене Дамаскине сооружено. Он, батюшка, такую штуку воздвиг

В валаамских книгах об этом значится: "В 1860 г. о. Дамаскин начал и в 4 лета кончил весьма важное для монастыря и замечательное само по себе сооружение". Только и всего. В камере водопроводного тоннеля ?

142 ступени! - высечена на камне запись: "Поднята вода 1863 лета, декабрия в 12 день". Такие же точно "г,лухие" начертания встречаете вы повсюду на молчали вом Валааме. Вот чудесная грунтовая дорога в лесной дебри, крепкая - "из хряща". Сколько труда положено было, чтобы провести ее по болотам, по "луде", в трущобах. Сказано об этом скупо: "проведена сия дорога 1845 года". "Сей мост сооружен 1848 года". А кем - ни слова Тут труды безымянные, "г,лухие", не для славы, а "во-имя". А раз "во-имя", какие же могут быть слова о трудностях, о лицах, "о суемудрии"'

Показывал нам водопровод монашек-парнишка, "меха ник при машине", совсем мальчик, лет шестнадцати худенький. А какая сознательность в действиях, какая проникновенность служением во-имя! Сквозь эту осмыт ленность так сквозила наивность-детскость и... радость, что все это, что только мы здесь видим, - и х н е е, братское, дарованное им Господом. Он, например, со вершенно преобразился, оживился, когда привел нас ни третий этаж, где стояли большие водоемы, и показал на веревочку: "а тут как бы живой глаз-дозор".,

? Это братия измыслила, сама... наш водомер тут Как вода дойдет до краев, сейчас гирька на звонок на давит, и пойдет тревога. Я сейчас ремень с машинной привода долой, насос и перестанет накачивать'

Я не сказал ему, что это давно в физике Краевич;, имеется: жалко было разочаровывать простягу. Во" можно, что они и сами это изобрели, без нашей Краевича. Потом брат Артемий показал нам сушильню для белья - "сухим паром", потом - гидравлический пресс для отжимания белья, подъемный кран, поднимав ший грязное белье из бани в прачечную. И тут я вспом нил слова купца на пароходе: "на все у них машина?! На ферме, на скотном дворе, на пристани, в мастерских, все машины да "приспособленьица". Вокруг нас всюдл шуршали приводные ремни, работали станки, визжали сверла. А я-то думал - косный народ монахи А эти мо нахи, - сплошь простаки-крестьяне. - знали неизмери мо больше меня, студента, в "д,елах земных". А в "незем ном".,.. - что уж тут говорить. Они постигли сердцем ве ликую поэзию молитвы. Они знали каноны, акафисты ирмосы, стихиры, какие-то - я не понимал, что это. "кондаки", "г,ласы", "антифоны", "катавасии".,.. Они как то достигли тайны - объединить в душе, слить в себе нераздельно два разных мира - земное и небесное, и это "небесное" для них стало таким же близким, таким же почти своим, как видимость. Я тогда смутно чув ствовал, что они неизмеримо богаче меня духовно, несмотря на мои "брошурки" и "философии".,

Я знал их устав - "старца Назария Саровского". И пришла игривая мысль - искусить парнишку. Было это на пустынной лестнице водопровода. Я вынул кошелек и достал новенький двугривенный.

? Это вам за труды...

Брат Артемии покачал головой в смушеньи

? Нет-с... мы денег не берем

Ну, на бараночки вам. с чайком попьете..

? Нет, не могу принять. Устав почитайте наш

Мне стало стыдно. Но я пробовал уговаривать. Мне хотелось и поблагодарить милого мальчугана за рвени! с каким показывал он "славу обители-.

Да и зачем нам здесь деньги" Все равно, если и yi тав нарушишь, поддашься на соблазн... все равно нечего на них купить здесь. Только душой намаешься

И говорил это мальчик; говорил мне, студентл.

И так все, кому ни предлагал я плату за услуги: "У* если такое ваше желание благое, положите в монастыр скую кружку, на нужды святой обители... пойдет от вашей лепты на бедных, много их к нам приходит". Рат только, сказал мне один брат, тоже отказавшийся от "злата?

? Уж если желаете оказать мне любовь вашу, при шлите книжку священную. епископа Феофана либо Брянчанинова... ежели только о. игумен благословит

На стене гостиницы, у входа, висит за стеклом устан монастырский, обязательный для богомольцев и монахов По этому уставу, без благословения о. игумена, ни богомолец к иноку, ни инок к богомольцу, ни даже богомоль цы друг к другу войти не могут. Но слаб человек, и потом?

установлен надзор за ними.

Входя в гостиницу, вы заметите строгого лицом монаха. Это дозорщик. Он или стоит на крыльце, или расхаживает по коридору. В кармане у него книжка, где он делает свои заметки. Например: "брат Тихон заходил в келью - 28 и оставался там 10 минут". Это - "око" монастырское, для пресечения нарушений. Иноки говорят: "д,ля слабых духом, для новоначальных и неокрепших с воли".,

Какой-нибудь не укрепившийся еще инок узнает, например, что с прибывшим из Питера пароходом приехали его родные. Какое же искушение для "неокрепшего". Сунется монашек к о. игумену за благословением, а тот по делам в отлучке. Он к о. казначею, - но. казначей по делам ушел. А повидаться хочется. Вот и бежит монашек в гостиницу и - юрк в келью. А по пятам "око" - наблюдающий: "зачем" - "С родными повидаться". - "С благословения?? И назад оборотит да еще о. настоятелю доложит. И возвестит настоятель ослушнику "поклончики" или еще, построже. Тогда, сорок два года тому назад, на старом Валааме крепки были порядки, введенные суровым ?хозяином? Валаама - о. Дамас-киным, устав старца На зари я соблюдался строго - неукоснительно. Как-то теперь там?

Грех силен. "Мир"со своими "прелестями" старается прорваться или пролезть в тихий, укрытый от греха Валаам, смутить и без того мятущуюся иноческую душу. Грех этот проникает с каждым пароходом в сумках и узелках паломников. И потом Валаам особенно зорко следит за новоприбывшими.

Как только раздастся пароходный гудок в проливе, с горы спускаются "д,озорные", на которых лежит послушание очень важное: следить, чтобы пароход не спустил на берег "зачумленного", - пьяного, что бывало, и чтобы раньше прибывшие богомольцы не проскользнули на пароход и не купили бы чего "зловредного". Монахи и послушники, по уставу Валаама, не имеют доступа на пристань, исключая назначенных для досмотра и певчих. Если кто из иноков свободен от послушания, - что очень редко случается, - тот с высокой скалы, от чугунной решетки, только взирает на оживленную пароходом пристань, на вестника иного мира.

Новоприбывшие поднимаются к гостинице, и здесь премудрый о. Антипа делает строгие опросы. Посылочки, письма, "г,остинчики" заносятся в особую книгу, препровождаются к о. игумену, и когда тот возвестит - вывешивается объявление, кому из братии присланы посылочки или письма. При Дамаскине было с этим строго. В наше посещение - попроще: только контроль игумена.

- А при батюшке Дамаскине покойном... ох, наплачешься, бывало, с посылочкой... - рассказывали мне на Валааме.

? Разморит тебя о. Игумен словом своим, что каленым железом сердце твое прожгет, вот как было.

? Да зачем же это"

? Строгость была в нем несокрушимая. Он, может, сам сколько искушений претерпел, вот и ревновал о благочестии. Опытом знал, как грех внедряется. Да вот, расскажу я вам один случай. Поступил к нам послушником из Питера один человек. Ну, зиму пробыл - ничего. Только, как сейчас помню, пришел к нам мая 12 первый пароход. Раньше нельзя к нам достигнуть, лед по озеру носит. И приехала с этим пароходом сестрица того послушника, брата Василия, купчиха она была. Приехала сестрица, и гостинчиков корзиночку привезла: ну икорки, пастилки, рыбки, вареньица, изюмчику, - все по-постному, чинно. Брат Василий и увидь ее в церкви. Ну, та ему и прошептала мимоходом, что вот, мол, гостинчика тебе привезла. После обедни, брат Василий к о. игумену за благословением: "так и так... приехала сестрица, благословите, батюшка, гостинчик принять". А батюшка Дамаскин прозорливец был, с маху, бывало, ничего не делал. Сейчас

" казначея. "О. казначей, поди, говорит, дознай, какая такая к брату Василию сестрица приехала, какой такой гостинчик ему привезла. Позови-ка ее сюда к нам с гостинчиком-то ее". Ну, пришла сестрица, благолепная такая, торгового сословия, такую вот корзиночку с собой принесла, еле тащит. Посмотрел о. игумен в корзиночку ту... да говорит, грустно-проникновенно так: "и сколько же ты, мать моя, денег-то извела... и на что только! Такую пищию-то генералам только вкушать-услаждать мамону... а нам где, грешникам... нам бы щец постных похлебать - и то слава Тебе, Господи". Та, было, оправдываться, то сё, расстроилась с непривычки: "от достатку нашего, батюшка... братца порадовать... привышный он к такому..." - "Брате Василичко!" - говорит о. игумен, и таково жалостливо: - "ну, чем тебе у нас худо" голодно, что ли, тебе у нас" вкушать, что ли, нечего тебе у нас".,.." Тот ему в ноги, со всем усердием. - "Простите, батюшка... сама привезла, не просил я..." - "Брате Василичко!" - опять говорит, о. игумен, и жалостливо все так, - "я-то, грешный, икорку вкушаю, что ли... пастилкой услаждаюсь; а? И не стыдно тебе, брате Василичко... обидел ты обитель нашу..." Ну, а сестрица все просит гостинчик принять, во славу Божию. Ласково так взглянул на нее о. игумен. - "Не надо нам твоего гостинчика, матушка... И к чему это нам, такие роскоши... ведь на соблазн! Станет брат Василичко икорку есть, а увидят у него братья и отцы и сами возжелают, и коль раньше не просили, так просить зачнут, чтобы и им родные икорку да пастилку привозили..." Так и не благословил принять гостинчик.

? Ну, а теперь осматривают у вас посылки"

? Да как же не досматривать-то" Да мало ли чего в посылку напхают. В миру-то диавол лесть свою как внедряет" Все норовит, чтобы все шито-крыто было... а ты разверни с благословением-то, обмозгуй, ан пакость его и выплывет наружу. Такой у нас, к примеру, случай был... Приходит к нам табашная книга... А вот такая, табаш-ная. Прислали одному брату священную, поучения Иоанна Златоуста... Ну, сейчас к о. наместнику, игумен в отлучке был. Тот, благословясь, и давай ее разворачивать. Развернул, - а там... та-бак насыпан! да так хитро, листов через десяток... и незаметно вовсе, тонко так, рассеяно, для скрытия греха. Ну... сжечь велел в печи огненной. И в скляницах присылают непотребное. Есть тоже разные богомольцы, разве его прознаешь. Иной приедет не для моленья, а чтобы развратить-соблазнить... а потом и смеется, как он монахов обошел... не он, понятно, а через него нечистый проникает, с пути свести. Это тоже знать надо, искушения эти. Он-то вот как ополчается на святое дело... иноки только чувствовать это могут. Вас-то, мирских, чего ему соблазнять, вы у него в кармане, а он тут норовит сработать, тут ему крепость поперек дорожки стоит, вот и старается одолеть. Вы опытных старцев и поспросите, они вам скажут, как о н ожесточается, когда видит, что человек над своими страстями поднялся, ветхую плоть одолевает, чистый дух в нем проявляется. Вот тут-то самая страшная борьба, даже до видимости. Все великие подвижники это свидетельствуют, самые высокочистые особенно. А вы чего так улыбаться стали, не ве-рите вы..." Ах, эти образованные неверы... да ведь это то века та-ак... читайте отчие книги, отецкие... все святые Отцы...

Тогда я улыбался. Тогда я чувствовал мир реальный, вот этот мир, и только. И многое объяснял - "физиологией". Ныне... Ныне стала скромней сама наука, осторожней: и ей открываются "миры иные": знаемый мир ей тесен, ищет она - иных. Не называя - ищет.

? Лесная встреча. - Рассказ странника. - Журавли.

Мы идем по лесной дороге, не зная, куда приведет она. Всюду гранит, мохом поросший и брусникой. Едим бруснику и не осыпавшуюся еще чернику. Много и зарослей малины, только она сошла. Должно быть, много здесь рябчиков - знакомые свисты слышны. На Валааме не стреляют. Чувствует это птица, прилетает сюда и держится. Говорят, - и лебеди бывают и гагары. В Коневском скиту можно и гагар увидеть, - совсем ручные.

Нас обгоняет монах на одноколке, кланяется и говорит:

"путь вам добрый, с вами Господь!? Пропал за поворотом, только слышен раскат колес по встретившейся плите "луды". Затихло. Вон, в стороне, упавшее дерево, столетнее, должно быть. Мох забрался в пустое дупло, Я тычу палкой - одна труха. Сколько же лет прошло, когда оно упало, - полсотни, сто" Из дупла тянется ромашка, повилика. Из-за мшистого пня высматривают глаза... как странно! "Смотри, кто это там... глаза" - говорю я жене. Радостная, она мне шепчет: - "д,а это ... лисичка!? Да, лисичка, совсем ручная. Глядим на нее, не шелохнемся. Глядит и она на нас. Странное чувство - близости и доверия, и неизъяснимой радости... отчего" Самая обыкновенная лисичка, только... умильная. Миг - и куда-то скрылась. В дупло, пожалуй. Может быть там лисята.

Идем и думаем: чудесная какая встреча! Ну, конечно, чудесная. Жизнь здесь какая-то иная, чем там, в миру. Зло как бы отступило, притупилось. И зло, и страх. Зверь не боится человека, и человек тут тоже другим становится. И вспоминается мне слышанное за трапезой из ?житий", как лев защищал какую-то святую от осквернения безумца. Возможно ли" А почему и нет"

Места священные, освещенные молитвой. Меняются здесь люди, меняются и звери. Люди здесь не обычные, как везде: здесь подбираются "по духу", - кто-то нам говорил, - "как сквозь решето отсеяны".,

Эта лесная встреча на многое наводит мысли. Люди меняться могут! Что-то есть в людях разног о... В деревне, откуда был родом Дамаскин, славный игумен Валаама, были другие мальчики, но они не пошли искать, а вот Дамиан пошел, - "сквозь решето отсеялся". Значит, есть ч т о-т о в человеке, что тянется к святому, ищет. Особенное... душа" - то, что не умирает, как верят отшельники, что может воочию являться, как свидетельствует письмом посмертным монах Илларион о любимом старце Ефимии, - являющемся ему отту-д а, по обещанию. И это, земное наше, стало быть, как-то связано с тем, что - та м".,..

Прочитанные мною книжки, которым я, студент, безотчетно верил, открывшие мне "точное знание", доказанное научным опытом, отвергающие чудесное, называющие веру в чудесное фантазией и "д,етским", крепко сидят во мне; но я закрываюсь от них уловкой: ну, да... знание отрицает, объясняет научно все сверх-естествен-ное, но... наука идет вперед и, может быть, как-то проникнет в то.." Вот Лобачевский, установил новый какой-то мир, совсем непохожий на наш, земной, - мир, четвертого измерения! И оказалось, что доказанное нашей, эвклидовской, геометрией, - истина очевидная! - что параллельные линии никогда не пересекутся... - чистейшая ошибка! Я не знаю еще, как это доказал Лобачевский, не знаю и какого-то ?четвертого" измерения, но я рад, что Лобачевский, действительно, это доказал, - это же признали и прославили гениальность нашего математика! - доказал, что параллельные непременно должны пересекаться - где-то там, в бесконечности. И кажется, этот гений был очень верующим, как и Ньютон, как все эти добрые монахи, как старец Варнава, недавно назвавший нас "петербургскими", как-то провидевший, что завтра мы уезжаем в Петербург! Монахи, конечно, совсем необразованные, не знают "Рефлексы головного мозга? Сеченова, не знают и "Происхождения видов" Дарвина, где сказано и почти доказано, что человек произошел от обезьяны, не читали ни "Прогресса нравственности" Летурно, ни "Психологии" Рибо, ни Опоста Конта, ни Иоганна Штрауса, где отрицается божественность Христа... но все-таки удивительные они... разрешают сложнейшие социальные вопросы, над которыми столетие бьются Прудоны, Фурье, Бебели... и даже воздействуют на природу, на нравы зверей, как-то их освящают... своим примером? Тут же я, вспоминаю, что на Валааме... - это непременно надо рассказать всем, интересующимся прогрессом нравственности, об этом, конечно, не знают в мире! - что здесь, на Валааме, строго запрещено даже замахиваться кнутом на лошадей! тут и кнута не найти, как говорил мне о. Антипа: "У нас все лаской, и лошадка ласку понимает и слово Божие... заупрямится, или трудно ей, у вас в Питере сейчас ломовик ей в брюхо сапогом или кнутом по глазам сечет, а у нас слово Божие: скажешь ей - "ну, с Господом... отдохнула, теперь берись", - она и берется весело". На Валааме никого не бьют, пальцем не трогают, лик Божий уважают в человеке... - какая высокая культурность и гуманность! - а только послушание возвещают, поклонники и покаяние, перед всеми, за трапезой. Конечно, монахи некультурны в смысле научных знаний, но... они дают удивительные примеры воли, характера, силы духа. Конечно, мне чуждо многое в них, - нельзя же смотреть на жизнь так, как смотрит тот схимонах в скиту, для которого вся жизнь только подползание к могиле, где бренное тело будет червями пожрано, это не жизнь, а ужас! - аскетизм их иногда ужасен, но духовная сила их мне очень симпатична. Часто они - как дети, но... сказано: "сокрыл от мудрых - открыл младенцам!?

Помнится, такие мысли вызвала в нас с женой - я многое высказал ей тогда, и она радостно слушала, - удивительная эта встреча с лисичкой возле прогнившей ели, - "лесная встреча". Чудесная была эта прогулка: одни, в лесах, без проводника-монаха, один на один с природой. Но нас ожидала и другая встреча, многое нам открывшая.

Лес становился глуше, попадались болотца. Совсем перед нами низко перелетела дорогу большая птица, похожая на курицу, даже заклохтала, и за ней поменьше, штук семь, как крупные цыплята, может быть большая куропатка или, скорей, тетерька. Мы постояли, послушали, как чвокали птицы за кустами, совсем близко. И вдруг гранитная часовня, под елями! Ели положили на ее кровлю широкие свои ветви. На каменном приступке сидел старичок и постукивал палочкой по земле. Это был не монах, как я сперва подумал, а богомолец-странник. На нем был заношенный, в заплатках, полушубок, уже по-зимнему. Мы сели к нему и разговорились. Он пришел издалека, из-под Воронежа, поклониться угодникам.

? Жена давно померла, сын неведомо где... работы пошел искать, вестей нет. Вот и надумал я странствовать. Здесь поживу, а к зиме в Соловки пойду, поклониться преподобным Зосиме и Савватию.

? Нравится вам здесь, на Валааме?

? Хорошо здесь, душевно. Вот сижу и гляжу, чего белки разделывают. По благословению о. настоятеля в Коневский скиток сходил... вот рай-то где, тишина святая... батюшке о. Сысою поклонился, схимонах он там, в пустынной самой пустыне, у озерков. Там игумен Дамаскин трудился, показывали и постелю его - гробок... в гробике спал. Побывайте у Коневской, такая тишь-красота, век бы не ушел. А остаться не могу, тянет меня с места на место, как птицу перелетучую... третий год и брожу, гляжу, где лучше. Монастыри-то" А чего лучше монастыря? Тут все по правде, человека не обижают, ласковы... и покормят, и благословят, и хлебца на путь-дорожку дадут. А в городе, как что - только разговору: "ты бродяга, такой-сякой, пачпорт покажь..." а то в каталажку посадят, а за что - неизвестно... а то грозятся, - на родину тебя вышлем... Места, что ли, им жалко... то ли человека опасаются? Разве так можно! А тут доверяют, видят - старый я человек, и работы не спрашивают, а - иди, потрапезуй... и щец подольют-повторят, и чайку отпустят на заварочку, - рай, прямо. Зима тяжела, а летом одно удовольствие. А что я вам скажу, господин... у них тут зверушки совсем освоились, человека не боятся. Намедни лисицу видал, на пеньке сидела, хвостиком завилась, облизывается. Я встал - дивлюсь, а она ничего, ей я без надобности, будто даже разговору желает, только, понятно, языку нашего у ней нету, не дал Господь. Перекрестил я ее - Господь с тобой, творение разумное, - сказал ей, пошел. А она мне вослед глядит, облизывается. Прямо, диво. А сейчас вот на белку радовался... Она тут вот все сигала, над часовенкой, будто ей помолиться надо. Гляжу, а в часовенке шишки лежат, еловые, натаскали они, что ли, на зиму себе... а то так, в игру какую играют. А в скиту рыбы-ы... утром был я, глядел. Мне монах и говорит, при схимонахе Сысое живет: "трогай ее клюкой, погладь, они даются". Собралось рыбы, на солнышке, чесуя так и горит, только не щуки, а эти... нет, не караси, а... вроде как голавль, гладкие такие... а может и сиги... не знаю прозвания. Ну, я вот этой палочкой и посунул в рыбу, в стаю ихнюю... Ни-чего, не пужаются, трутся возле палочки моей, погладил их, поддел... как уха там, густая-разгустая. На монастырь берут, когда затребуется. А сами ни-ни, там рыбки на Пасху не полагается, строгий скиток. Заведет наметкой, а то, говорит, и корытом можно, легко даются. А грыба сколько... рыжик уж пошел, по горочкам... и груздь есть, и боровики какие... и свинухи, и подосиновые... весело ходить. А брать не благословляют... все по череду, для обители послушание дают грыбникам. Намедни ходил я за послушание, вот какую корзину им приволок. А что, сказывают, скоро будто нашему свету конец будет... не слыхали"

? Не слыхал. А кто сказывает"

? А шел, теперича сказать, я Тверской губерней, в одном селе в ночевку зашел к мужику. Так богомолка там сказывала: "как будет Благовещенье на Пасхе в четверток, так ждите свету конец". Не слыхали" Может и так, наплела. А то, сказывали еще, большая звезда оборвалась, на нас, прямо, несется... может повредить нас... не слыхали" Это мне один странник сказывал, от барина узнал. Она давно оборвалась, тыщу лет все летит, и лететь ей, прикидывали по стеклам, еще тыщу лет, а тогда может повредить, большой пожар, говорит, зажгет, жару в ней много, железная вся, звезда та. Говорит, на ней тоже, может, люди какие проживают, только самые грешные... много нагрешили, их звезда и не могла сдержать, от грехов-то... значит, уж ей так от Бога назначено, в наказание грешникам... ну, и сорвалась с устоя... Как скажете... вы хорошо грамотные?

? Пустяки, говорю, посмеялся над тобой кто-нибудь.

? Нет, не пустяки. Сам видел, как звезды летают. Тут сколько летало намедни, на Прохора-Никонора видал, к полунощнице шел - видал. Как-то срываются. Кто ж это их оттуда сошвыривает''

Я попробовал ему объяснить, как метеоры пролетают, но, он, должно быть, не мог понять. Да и сам я нетвердо знал про падающие звезды.

? Все возможно, у Бога всего много... никакие ученые не могут всего дознать. А чего дознают, это уж как Господь дозволит. Господь Иисус Христос сколько воскресил мертвых, а ученые хошь бы кого воскресили! Уморить могут, а вот от смерти выправить - не-эт. У меня грыжа, это место мешком затягиваю натуго... Ходил я, барыня посоветовала, к дохтуру. Мы, говорит, тебя порезать можем, доверься нам. В хорошей больнице я был, и барыня записку дала. А могу, спрашиваю, помереть от вашего ножа? Ну, он рассерчал: "я не колдун, сказать не могу... бывает, что и помирают". Не дался я. В Оптиной был, монах мне отсоветовал: помажь то место святым елеем. Совсем хорошо стало, ушла грыжа внутрь, хожу, ничего. А вот будто, звезды в море-океан падают, люди говорили... потому и теплые моря те, и тепло там, зимы нет. Есть такие земли, теплые. От нас туда много народу пошло, вольной земли искать, за море. "Гурки там только, нехристи. А жить там хорошо. Это за Сибирь, за горы. Звали меня, воронежские наши, да куда мне, один я... думаю, по святым местам похожу, душу порадую.

Свистела какая-то пичуга, глухо падали шишки на дорогу. Белочка перепрыгивала в вершинах, пышный хвост ее рыжевато светился на солнышке, в просвете неба. Задумался я... И вдруг - звон легкий, особенный звон - с подтреском, будто на деревянных струнках сухих кто-то перебирал часто-часто. И все громчей, все ближе, - накатывало стучащим звоном.

? Э, журавли, пожалуй... - сказал странник.

Мы посмотрели в небо. Там протянулась темная линия, в сверканью И от этой линии, треугольником, с неровными краями, великим углом звенящим, сыпалось стукотливым рокотом тревоги, радости, будоражной какой-то спешки:

? Как есь журавли, от холоду летят-торопятся... на теплые места, на полдни... - задумчиво сказал странник. - Они знают, морозы скоро будут. За море летят"

? Да, в теплые страны, на теплые воды.

Зна-ют, куда лететь. Туда и наши воронежские пошли, по машине поехали с ними, за Сибирь, нарезка им будет... землю дает казна, только хлеба больше сейте, велела. А хлеб там, сказывают, сам родится, только посей, чуть поковыряй. А тра-вы там... под самую крышу... житье там! Вот, журавли... птица, а свою пользу понимает. Господь и птицу умудряет, и не голодает она. Не сеет, не жнет, а сыта. И-эх, зажаривают-то... гляди-ка, еще косяк!

Длинный сверкающий косяк пропал за елями. Слабей крики, отдельные выкрики отсталых. И стало тихо, шорохи белок слышны.

? Шабаш, кончилось лето красное, осень подошла... - сказал странник.

Я глядел в светлое небо, за елями. Умолкнувшие крики тревоги-радости остались в душе моей. Остались накрепко. Эта встреча у валаамской часовни, в лесной глуши, не прошла для меня бесследно. Теперь я знаю это. Отозвалась через много лет, отозвалась неожиданно, в унылые дни моей жизни, когда я искал себя. - и не находил, - когда я служил во Владимирской губернии, и служба мне становилась в тягость. Сколько раз спрашивал я себя, какую же мне избрать дорогу, чего же ищет моя душа. Смутны были эти тяжкие дни блужданий, недовольства собой, сомнений. Так и буду до конца дней ездить по городкам, проверять торговлю, ночевать на постоялых дворах, играть в преферанс и винт, выпивать после роббера, ожидать наградных и повышения по служ бе. Иногда намечался просвет какой-то, вспоминалось, что когда-то писал, печатался, начал сразу с почтенного, "толстого", журнала, студентом, на первом курсе... на писал книжку даже, - правда, незрелую и дерзкую. "На скалах Валаама", задержала ее цензура, вырвали тридцать шесть страниц из нее, пришлось переделать и вклей вать... хвалили меня за эту книжку и бранили... - и после того замолк. Десять лет не писал, ни строчки. Не думал, что я писатель, страшился думать, не смел. Писатель это учитель жизни. А я? Я же так мало знаю. Писатели это - Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой... И я забыл о писательстве.

И вот, пришло. Помню, в конце августа, в тяжкие дни сомнений и блужданий, чуть не отчаяния, пошел я за реку Клязьму, - уйти от себя, забыться. За Клязьмой, за луговою поймой, тянулись леса, леса. На пригорках, но ельнику, уже появились рыжики. Я зашел в глушь, в ча пыжник, - ушел из мира. Вспомнился Валаам, святая его пустыня. Такие же ели мшистые, такая же тишина глухая. С той поры десять лет откатилось, был я тогда студентом, - как это давно было! Тогда казалось, что все впереди, что жизнь только вот начинается. И вот, уже впереди, лямка одна чиновничья, в командировку завтра Так до конца и будет. Помню, лежал на пригорке, думал в тоске давящей, искал "пути". И вдруг, как в лесах на Ва лааме... далекий-далекий звон, особенный звон, с под треском, будто на деревянных струнках перебирает кто-то... ближе, громчей, слышней. Накатывало стукотливым звоном. Вспомнилось - журавли"! С той, валаамской, "встречи", - как раз десять лет минуло! - больше я не слыхал такого звона, звонкого гомона тревоги, радостно-будоражной спешки. Все во мне взбило и перепутало криком этим. Я глядел в небо за елками, ждал тревожно, с волнением и болью.

И вот, как тогда. - они. Тот же косяк, углом, с неровными краями, тот же... как там, на Валааме, когда вся жизнь была еще впереди, - самое радостное и светлое, -не было ни сомнений, ни томлений, ни тревожных вопросов - куда определиться, чего искать. Звонкий, сверкающий косяк птиц, хорошо знающий свою дорогу, влекущий, радостно-будоражный и торжествующий. Все позабыв, мыслью я уносился с ними в глубизну. Затихли крики, угасло последнее сверканье, - потонуло за елками. А я все провожал его, все следил: во ч т о-то смотрел, не видя, - только глубизна, влекущая. Не думая, не сознав, - нашел. Эти две "встречи" слились в одно. С того и началось писательство.

В тот же вечер написал я первый, после десятилетнего ожидания, рассказ, детский рассказ - "К солнцу". Послал в "Детское Чтение". Его напечатали охотно и просили прислать еще. Забыв службу, я писал радостно и легко, не видя, - "в глубизне". Жил и не жи. не сознавая. Не задавая вопроса - куда идти" Скоро почувствовал я силу сказать жене: "Кажется, я нашел, что надо... надо бросить службу". Она сказала спокойно, твердо: "Я на все готова, лишь бы тебе было хорошо". Не зная, что ожидает нас, она с верою приняла открывшийся неизвестный путь, трудный путь. И ободряла меня на нем всю жизнь.

Думал ли я тогда, у лесной часовни, что все это как-то отзовется в жизни, как-то в нее вольется и определится? И вот, определилось. Связал меня Валаам с собой. Вспоминается слово, сказанное нам схимником о. Сысоем, в скиту Коневском, несознанное тогда, теперь, для меня, раскрывшееся: "Дай вам Господь получить т о, зачем приехали". Тогда подумалось - а за чем мы приехали" Так приехали, ни за чем... проехаться. И вот, определилось, что - за ч е м-т о, что было надо, что стало целью и содержанием всей жизни, что поглотило, закрыло жизнь, - нашу жизнь.

Будоражный, зовущий крик журавлей оставил в нас смутно-грустное, неясный порыв куда-то, мечту о чем-то. О чем... - этого мы не сознавали. Мы долго тогда сидели у часовни, в лесной тиши. Верхушки елей тронуло чуть багрянцем, густившимся золотом заката.

? В монастырь пора, чаек-то уж пропустили... - сказал странник, - скоро и к трапезе покличка будет.

И мы пошли, задумчивые, из этого лесного царства, где освящаются дебри часовнями и крестами, где покоятся останки великих духом, где звери смотрят доверчиво, без зла и страха.

? В скиту Коневском. - Прощанье. - Валаамский дар.

Мы едем в Коневский скит, - во имя Божией Матери, верстах в шести от монастыря. К крыльцу гостиницы подан тарантас, запряженный сивой лошадкой. За кучера - монашонок-карел, "молчальник". Он всегда возит о. игумена и сидит на козлах по уставу: со страхом и трепетом. Во всю дорогу он не произносит ни звука. Лошадка неторопливая, ленивая, могла бы и походчей идти, но кну-ток Валааму неизвестен: "блажен иже и скоты милуяй".,

Погода серенькая, дождливая: унесли лето журавли. Едем лесом. Остро пахнет грибами, осеннею горьковин-кой хвои. Намокшие лапы елей цепляются за наши шляпы и осыпаются дождем. Неуютно теперь в лесах. А как пойдут настоящие осенние дожди да бури, леса зашумят-завоют, повалят лесные буреломы, - жутко тогда в лесах. А отшельники по глухим скитам будут выстаивать ночи на молитве, а днями колоть дрова и собирать валежник. А рыбаки-монахи на своих древних ладьях выйдут в бурную Ладогу закидывать свои сети-мрежи; на кирпичном заводе трудники будут мять мокрую глину на кирпичи, каменотесы - ломать на горах гранит; машинист-монах пойдет на качливом "Валааме" за многие версты на дальние острова. Бури, ливни, метели, - все едино: Валаам не остановит своей работы-служения "во-имя": подвижнических трудов, молитв. К полунощнице - движутся старцы по сугробам, лесам, проливам. Светит им Свет Христов.

Едем орешником. Осенняя на нем ржавчина. Под колесами жвакает, сочится. Что это там краснеет" А, рябина. Мокрые кисти виснут. Скука и неуют. Вон болотце: унылая осока, шатаются камыши под ветром. Мокрый монашек повстречался, несет розовые грибы - рыжики, молоденькие, промытые. Весело нам кивает, словно и нет дождя. Опять часовня, плачет осенними слезами черный гранитный крест. Белки теперь по дуплам, и лисичка подремывает где-то. Вон, над полем с гнилым сараем, тряпками носятся вороны в ветре, - какие-то и у них дела. Гремят по "луде" колеса тарантаса. Прокатили: мягко, опять по иглам. От игол тянет душною скипидарной сыростью. Ну, вот, приехали. Поперек дороги мокрый плетень из хвороста, - дальше и нет пути: тупик, скит.

Монашонок молча остановил лошадку и остался сидеть, как мумия, - так и не обернулся к нам. Стало быть, выходить. Отыскиваем в плетне проходик. Видим с холма озерки, кусты, церковку. Сеет дождик, скучно шуршит по листьям. Идем мимо черных огородов, доходим до деревянной церковки, - ни души. Воистину - скит, пустыня. Церковка заперта. За огородом, на холмике, две смежные избушки. Это кельи пустынников, связанные сенями. Плачут в дожде оконца, дымок курится и стелется, - дождь надолго. В каменистой горке выбита криво лесенка. Мы, скользя, поднимаемся к избушкам. Да где же скитники" Заглядываем в сени и видим: вот, они, жители пустыньки. На полу сидят трое: седенький, тощий старичок в скуфейке, приятный такой лицом, мертвенно-восковым, бескровным; черноватый монах, лет сорока, кряжистый, с горячими глазами, и юный послушник, светлоликий, с тонкими чертами, в золотистых локонах, как пишут ангелов. Сидят молча и старательно чистят лук, режут ботву с головок

? Бог в помощь, здравствуйте'

Возглас пугает их. Так они были заняты работой. - а может быть и мысленной молитвой, - что не слыхали, как мы вошли.

? А, Господи помилуй... - сказал старичок-схимник, и я понял, что это о. Сысой, о котором говорил нам странник.

? Лучок вот режем. Господи помилуй.

Прочие только поклонились и продолжали резать, будто нас здесь и нет. Наконец, схимонах говорит опять, будто с самим собой:

? Лучок вот режем. Господи помилуй.

Я думаю: они разучились говорить, и молчат от смущения. Прошу показать нам церковку и келью о. Дамаскина.

? Возьми ключи да покажи им... все обскажи про батюшку. - говорит старичок мальчонку в локонах. - А угостить-то вас и нечем... Господи помилуй...

Мальчик ведет нас к церковке, скребет огромными сапогами по камням. Церковка небогатая, бревенчатые тесаные стены, скромный иконостас; досчатый, в сучочках, пол. Пахнет сосной и ладаном. Я спрашиваю мальчика, давно ли он на Валааме.

? Год скоро. А здесь, в пустыньке, шесть месяцев. Из Питера он, служил в экспедиции государственных

бумаг.

" Что привело вас на Валаам?

? Не знаю... Читал про Валаам, и понравилось, как живут тут. Богу служат.

? Но ведь тут трудно, в такой неуютной обстановке... особенно после Петербурга''

? Святые отцы жили... - говорит он.

Я смотрю на его локоны ангела. Может быть, и он "отсеянный"? Таким, должно быть, и юный Дамиан был. Есть такие, особенные, родятся как-то, чуждые "сему миру".,

Идем к озеркам. Соединяет их деревянный мостик, над проточком. Берега заросли осокой.

? Говорят, много у вас рыбы''

? Уха живая. Ловим только на монастырь, а здесь рыбку не позволяется и в великие праздники вкушать. Ручная у нас рыба, черпать корзиной можно. Сейчас хмуро, а солнышко когда, так спинки и синеют, перышками играют. У нас в обители, там рыбу из икры разводят, завод такой есть. И форель разводят, и сигов, и лосиков... Чего чего только не делает братия у нас. У нас, прямо, целое государство, только духовное, конечно. И свечной завод, и кожи мочим, и скипидар гоним, и переплетная у нас есть, и лекарственные травы ростим, и сукна валяем, и посуду обжигаем, скудельный заводик есть... и лесопильная, и конный завод, и граниты шлифуют, и мрамор полируют. Господь умудрил, и мастера-рабочие тянут к нам, с питерских заводов да и совсюду. Ведь разные люди на свете... есть и озорники, рабочий-то народ, а есть и в рабочем народе "зернышко Господне", на слово Божие идут. Вот и живем, как царство.

Мальчик удивил меня разумной речью.

? Вы где учились"

? Городское окончил, а потом меня папаша к себе в Экспедицию устроил, краски мешать-тереть. Я там рисовать стал... У нас там граверы тонкие, первые граверы во всем свете.

? И жалование вам платили"

? Конечно. Я получал 24 рубля на месяц, подростковое, как ученик. У нас там особое жалованье, там люди отборные берутся, верные, от отца к сыну, даже дедушки служили. Ведь там деньги заготавливают, и надо держать секреты, там все крепкие люди, верные.

И он - ушел! Значит, тоже крепкий, "отсеянный". Юный совсем, - и такое жалованье, театры, всякие соблазны, лакомства в магазинах, семья, очевидно, зажиточная... - ушел в глушь сюда, в скит, в пустыньку, лучок режет, гремит в таких сапогах, - ноги, небось натерло... - "понравилось, святые отцы жили"!

? Вы читаете здесь какие-нибудь книги"

? А как же, отцов Церкви... Исаака Сириянина, Мака-рия Египетского... что "старец" укажет, о. Сысой. Он тоже знает Писание. Простой он с виду и очень смиренный духом, а твердый в искусе. Он руководит хорошо, толкует мне. Только он, конечно, меня жалеет, добрый очень... Строже бы надо, а он что же... за искушение сто поклонников, а больше и не возвестит.

К нам подходит схимонах Сысой.

? А вот здесь, - показывает он на камень у воды, - птицы-гагары гнездо вьют и птенцов выводят... и нас не боятся. Гагара-птица нелюдимая, самая строгая, любит самую даль-крепь... глухие, значит, места. А вот, еще при о. Дамаскине, когда молодой он был, больше полсотни годов все ведутся гагарки-то. И каждый год только одна пара прилетает.

И сегодня прилетали"

? Нет, ноньче что-то не воротились, первый год так. Малоптенцовые они, больше парочки не выводят. И вот, первый год не прилетели, а то всегда. Это их в миру злой человек, может, напугал... пострелил, может.

? Вы давно здесь в скиту?

? Два годика. А то все дозорщиком был в Никольском скиту, на островке. До схимы о. Стефаном звали.

? А это что такое - "д,озорщик".,, на Никольском островке служили"

" Монастырь берег, от приходящих. Зимой по льду к нам бредут... ну, и стерег, обыскивал. Дело Божье, нельзя пропускать... искушение несут нам, есть такие озорники. Грех протащить хотят, запретное. Слабые есть из братии. Ну, я табачок в озеро, и еще чего, похуже... об камушек. И огорчения бывали... били меня лихие люди. Потрудился, а вот теперь на отдыхе - грядки копаю, лучок сажаю. Молиться-то" И молюсь, по малости... Господи помилуй. Ну, дай вам Бог получить, за чем приехали. Проводи их, сынок, покажь келейку батюшки Дамаскина... - сказал о. Сысой послушнику. - А я уж пойду, лучок режем. Ну, спаси вас Бог, Царица Небесная.

Он заковылял к своей келье, а мы перешли мостик и поднялись на горку, где под дубками, кленами и липками стояла пустая теперь келья игумена Дамаскина.

На стене сруба прибит четырехаршинный крест, работы Дамаскина.

Мы вошли в келью-клеть. Эта клеть, простая изба, разгорожена на четыре клетушки. В одной он работал, - а и повернуться негде: в другой молился, в третьей переписывал священные книги, в четвертой почивал.

? Вот его моленная.

Клетушка шириной в аршин, длиной в два. Аналой-чик, икона, стул. В крохотное оконце виден краешек озерка, холмик, поросший лесом. Здесь искушали его бесы, устрашали, осенними бурными ночами, в этой живой могиле. А он молился. И продолжалось это семь долгих лет, до главного подвига - строительства царства валаамского.

? А вот его постель.

В клетушке, под оконцем, досчатый гроб на полу и в нем рогожка.

Мы вышли. Дождь перестал. Всюду висели на листьях капли, сверкали живыми алмазами на солнце. Выглянуло оно из тучи, сияло в мелкой волне озерка холодным блеском. Кораллами горели обвисшие рябины. За озерком, о. Сысой - на огороде, копает лук.

? Прощайте, о. Сысой! - подошел я к нему.

? Бог простит, Бог простит... простите нас грешных...

Я пожал с грустным чувством его восковую руку - ручку. Было мне почему-то его жалко, думалось, старенький, не долго ему пожить осталось. И еще подумал: "а ему, может быть, это радостно... ведь он верит в вечное, небесное..."

? Прощайте... больше уж не увидимся... з д е с ь... - сказал он, словно на мои мысли, и посмотрел мне в глаза. Было в его глазах что-то... чего он не высказал словами: "т а м свидимся??

Я прошел в сени келий. Черноватый монах все еще обрезал лучок.

? А, уходите... Вы уйдете, а мы останемся. А скажите... слыхал я, немцы, будто, войну воевать хотят... не слышно" - таинственно спросил он.

? Не слышно.

? Ну, а как у вас там, в России, ничего"

? Ничего.

? А мне вот богомолец один сказывал... будто у России с Францией дружба завязалась... правда?

? Правда.

? Ну... не ладно это. Француз - он хитрый. Напрасно Россия с ними связывается. А что... голод, будто, недавно был"

Этот был обыкновенный, до мира жадный, с живыми, даже горячими глазами, - "неотсеянный": так и останется в "р,ешете".,

? На будущее лето, может, заглянете, новенького чего расскажете. В лесу живем, птица пролетит - не скажет, хоть и много видит.

Этот не "отсечется" никогда.

Мы сели в тарантас. Недвижный, насквозь промокший мальчик-карел сонно повел вожжами. Бойко пошла продрогшая лошадка, посыпало крупным дождем с орешника.

В сенях гостиницы стоит у дверей о. Антипа с блюдом. Мы кладем нещедрую жертву нашу, за щедрое гостеприимство. О. Антипа кланяется в пояс.

" Маловато погостили, маловато... - жалея говорит он, - хорошо себя вели, и привык я к вам, милые. Скажите о нас доброе словечко там.

Мы обнялись и поцеловались.

? Скажу, батюшка... есть, что сказать. Много видел я доброго, чего и не ожидал увидеть.

? Вот и не забывайте нас, добры х-т о. Хоть и отбились мы от мира, а все люди... не забывайте нас, проведайте. Сейчас вы к о. игумену, проститесь... да к угодникам прежде сходите поклониться, к Сергию-Герману, батюшкам нашим. Они вас в пути сохранят. А поклажу мы вашу на пристань доставим. Ну, с Господом.

Мы поклонились Угодникам и поднялись в покои о. игумена - получить, по валаамскому обычаю, благо-словление в путь.

? Ну, как вам у нас показалось" - спросил о. игумен. Я сказал - что сердце велело мне. Он видимо был

доволен.

? Далеко нам до высоты подвижнической... тщимся, сколь можем, в меру духовной скудности нашей... - сказал он просто, благословляя нас. - Всегда вам рады будем. Скорбеть будете - приезжайте помолиться. Молитва - все и богатство наше.

Сходим по гранитным ступенькам, к пристани. Грустно нам уезжать, - привыкли" Пароход "Петр"привез новых богомольцев, на праздник Успения, послезавтра; тянутся они в гору к гостинице. Говорят, что на 28 июня, день памяти преп. Сергия и Германа, бывает до пяти тысяч богомольцев. Всходим на палубу. Внизу монахи поют "Достойно". О. Николай грустно смотрит на отъезжающих. Мне жаль его. Кричу - "прощайте, о. Николай!? Он подходит нервными быстрыми шагами к борту, растерянно моргает, силится не заплакать. Голова поникла, руки заложены за спину, - приговоренный будто.

? Прощайте... - уныло говорит он. - Туда на родину вы... к своим...

Вытирает красным платком лицо и задерживает платок у глаз.

? Ведь четыре года я здесь... и никакого распоряжения! Забыли, не дают прихода. А как же мне без прихода-то... семье на шею. Бедные мы, бессильные... У кого

связи, а у нас - ничего,

Я с грустью думаю, что и у меня нет связей, ничем не могу помочь. Жаль только.

? Истомился... - шепчет старик, чуть слышно, - чувствую, скоро и совсем обсижусь тут, не будет и тянуть туда. Прощайте, голубчики мои.

Впоследствии я узнал, что опасения о. Николая оправдались: он навсегда остался в монастыре.

По сходням идет монах, машет нам чем-то, завернутым в белую бумагу.

? Обители благословение на путь вам.

Я беру с поклоном, развертываю и вижу - хлеб! Чудесный хлеб валаамский, ржаной, душистый, с тонкой корочкой, пахнет и пряником и медом. Отрезок длинной ковриги, фунтов на пять. Тут же мы и едим его, крестясь на золотые кресты и синие купола собора. И с этим валаамским хлебом вкушаем в последний раз, впитываем в себя, в сердце кладем себе благостное, что видели и вняли, что осветило нас, первые шаги жизни нашей. Мы едим валаамский хлеб, тесно у нас в груди. Глаза смотрят на все прощально, жадно. Никогда больше не увидим? Никогда. В грезах увидим, в снах.

Гудок. Прощай, Валаам, чудесный, светлый. Мы гово-рим друг другу, - говорим взглядами и понимаем: как : хорошо мы сделали, что выбрали - почему-то - Ва- ] лаам целью поездки нашей, первого в жизни путешествия. Говорим глазами:

? Правда, ведь хорошо"

? Правда, хорошо.

Второй гудок. Матросы закрыли борт. Певчие-мона - j шенки звонкими дискантами зачинают: "Преобразился j еси на горе-э..." Послушники поддерживают басами. На I пароходе подхватывают тропарь. Катится по Монастыр-1 скому проливу, в камнях отзывается, в лесах.

Третий гудок. Пароход отваливает от Валаама. Бого-мольцы снимают картузы, крестятся на собор. За решет- кой, на высоте у монастыря одинокие черные фигуры J смотрят, - не разобрать: иноки провожают прощаль- j ным взглядом. Ползет за ним пенистый хвост воды, I расходится длинными косами, катится к каменистым бе- ] регам, шлепает белой пеной. Мимо скита Никольского, - 1 Ладога там блестит.

? Прощай, Валаам... до будущего года! - слышатся ] голоса на палубе.

На граничных утесах лес островерхих елей. Над ними ] золотится крестик скита Святых.

Вот и вольная Ладога играет. Пролив - за нами. Виден весь Валаам, весь в солнце, зубья его утесов, j Где-то на высоте, за соснами - деревянная церковка- j игрушка: дальний скит, Александра Свирского. Снежно | сияет светило Валаам - великолепный собор с великой i свечою-колокольней. Дремлет. Лазоревые его главы на-1 чинают вливаться в небо, лазоревое тоже. Белеют стены I в зеленой кайме лесов. Снежная колокольня долго горит 1 свечой - блистающим золотом креста. Мерцает. Гаснет.!

ПО ЗЕМЛЕ

Писатель, фольклорист, этнограф, неутомимый путешественник Сергей Васильевич Максимов (1831 - 1901 > достоверно описывал ту жизнь, очевидцем которой был. Все, кому дорога история Отечества, быт и нравы прошлых времен, с удовольствием прочтут произведения, помещенные в сборнике "По Русской земле".,

Так, его "Островные монастыри" воспевают "благочестивые подвиги" подвижников, которые своими трудами оживляли дикую природу отдаленных мест России, построили прекрасные храмы на островах, в том числе и знаменитый Валаамский. На этой негостеприимной земле монахи занимались и просветительской деятельностью, оказывая большое влияние на местных жителей строгостью и благочестием своего

"КИТИЯ.

Основываясь на личных впечатлениях, автор знакомит нас с прекрасными древними монастырями, особен но выделяя Коневскую обитель и Валаамский монастырь.

В сборник вошло и несколько очерков мемуарного характера. Воспоминания автора отличаются правдивостью, точным отображением происходивших собы-

тий, встреч, бесед с теми, с кем столкнула его литературная судьба. Это - драматург А. Н. Островский, поэт Л. А. Мей, неподражаемый рассказчик И. Ф. Горбунов,.. Автор приводит нас в Малый театр, на сцене которого 25 января 1853 года в первый раз была показана комедия "Бедность не порок". С- В. Максимов отмечает появление на российской сцене молодого таланта - драматурга А. Н. Островского.

Очень интересны воспоминания С. В. Максимова о заграничном путешествии А. Н. Островского в апреле-мае 1862 г. впечатления о посещении оперных и драматических театров Германии, Италии и других мест. Многие страницы воспоминаний писателя доставят истинное наслаждение читателям. Они полны личных впечатлений, неизвестных нам дотоле фактов, написаны искренним и добрым очевидцем. И мы с гордостью готовы повторить вслед за автором: ".,..не только в отечестве, но и в Европе поймут нашего Островского, дорого оценят его и удивятся ему".,

И. МАЛЬКОВА

С. В. Максимов. ПО РУССКОЙ ЗЕМЛЕ. - М.: Советская Россия, 1989.

3

а*

ВСТРЕЧЬ СОЛНЦУ

Ценным вкладом в восстановление подлинного исторического знания стала вышедшая в Новосибирске кни-г ^ о сибирских городах. От "А" до "Я", от Абатского до Ялуторовского острогов в кратких очерках предстает история Сибири, вместившая в себя и бунты, и войны, и .мирное созидание земле-ъницев, ремесленников, купцов.

Каждое слово или цифра в 1гом труде - плод труда в оохивах и экспедициях не

>дного поколения ученых. Интересно и художестве н-

>ое оформление, в котором использованы уникальные фотокопии подлинных чертежей и гравюр XVH - начала XIX веков, некоторые из которых публикуются впервые. В ряде случаев эти документы можно сопоставить с графическими реко-конструкциями, выполненными Д. Я. Резуном. В цитируемых авторами высказываниях известных исследователей сибирской истории читаем мы о том, что "все, что мог сделать русский человек в Сибири, он сДелал с необыкновенной

энергией, и результат трудов его достоин удивлению по своей громадности..." (Н. М. Ядринцев). Говорится и о "необыкновенном духе предприимчивости, страсти к рискованным предприятиям, жажде знания? (П. Н. Бу-цинский). И в помине нет здесь приписываемых русским вялости и "р,абства". Иной, в отличие от судьбы почти истребленных американских индейцев, была и судьба коренных народов Сибири, численность которых с XVII века неуклонно росла. Автор предисловия к книге академик А. П. Деревянно вспоминал посещение этнографического музея в США, где демонстрировались диорамы и видеофильмы, живописующие "р,усские зверства" в Сибири и на Аляске, Правда, сопровождавшие советских историков американские коллеги все же сть(дливо прятали при этом глаза...

А. ТИМОФЕЕВ Д. Я. Резун, Р. С. Васильевский. "ЛЕТОПИСЬ СИБИРСКИХ ГОРОДОВ", Новосибирское книжное издательство, 1989.

"Велико незнанье России посреди России>

НИКОЛАИ ГОГОЛ1

тт

ВАЛЕРИЙ РОГОВ

А Хечаянная

РАДОСТЬ

2

ос

(V)

От южной трассы, устремленной в Крым, к Черному морю, Спасе кое-Лутовиново находится, как писал в письмах, зазывая гостей, Тургенев, "всего в десяти верстах". Дорога в усадьбу по древнеримскому образцу - прямая: то длинно падающая вниз, то протяжно взбирающаяся к горизонту, за которым близко и медленно плывут облака. Вдоль обочин тянется цветастый травяной ковер; за ним - нескончаемые яблоневые сады

Хорошо!.. В самом деле прекрасно!..

То и дело проносятся кавалькады свадебных автомашин: Спасское - священное место паломничества

Брожу по старинному парку в тенистых аллеях. Плотные кроны смыкаются высоко над головой - тишина, таинственность. Редкий солнечный луч вдруг золотисто-прозрачной струей прольется с небес, ярко высветив то корявый ствол, то задумчивую скамейку, то рано опавший лист. Но не видно ни выглянувшего солнца, ни голубого неба, ни облачных караванов... И ты неожиданно ощутишь себя совсем маленьким, совсем одиноким и совершенно потерянным в этом величественно-строгом парке. Но не пугают ни красавцы-клены, ни гренадеры-дубы,ни мач-тово-стройные сосны и тем более свадеб но-чистые березы. Наоборот, как бы оберегают, и ты действительно убеждаешься в их покровительстве, когда непредвиденно падет сумрак и опасливо стучит по листве крупными каплями случайный дождь - под кронами ты в безопасности

Но вот вновь светлеет, уплыла недобрая тучка; и опять струятся веселые солнечные лучи и, будто в старинных зеркалах, поблескивает и потемневший корявый ствол, и мокрая скамейка, и прошлогодняя листва - тускло, загадочно... А высокое пространство парка переполнилось озонной свежестью, земля дохнула сырой грибницей; и ты уже поеживаешься от враз пришедшей прохлады, и торопишься назад к уютному барскому дому

Хорошо! В самом деле прекрасно!

Вся великая жизнь, чувствуешь, притаилась рядом, и ты невольно представляешь хозяина, влюбленного единожды и навсегда в это свое имение; и думаешь о возвышенной поэтичности сего дворянского гнезда. И знаешь, что именно оно вдохновляло Тургенева, создавшего здесь ли, за границей, или в Санкт-Петербурге, однако с постоянной памятью о Спасском, неумирающие образцы русской природы, русского быта, русских характеров... Образцы красоты, поступков, нравственности, сострадания и еще пожалуй, жертвенности..

Высокие слова... В самом деле высокие ...

Но само место рождает их, и ты лишь соглашаешься, лишь мысленно повторяешь: красота... сострадание... Да, со-

См. цветную вклейку стр. 38

страдание к ближнему, к тому, кто веками был придавлен рабской неволей. И вспоминаешь поэтическую любовь - длинные платья, белоколонные беседки, быстрые дрожки на лунных просеках... И борьбу с деспотической властью, с крепостным произволом, с гордыней барства... Да, за человеческое достоинство, за просвещение, за лучшую долю

Высокие слова, в самом деле...

Но что ж поделаешь, раз они сами рождаются? Возможно, поэтому сюда спешат кавалькады свадебных автомашин с теми, кто вступил на совместную стезю - естественно, более ответственную, более возвышенную; вступил в жизнь, осмысленную по-новому

Конечно, я не первый раз завернул в Спасское, не впервые умиротворяюсь в освященном тургеневском парке, но, как и прежде, будто изначально стараюсь постичь сокрытые импульсы, родники озарения и жертвенности одинокого каторжного труда, что есть творчество

В этот приезд мне больше думалось о безыскусных, но поразительных "очерках", составивших неповторимую книгу - "Записки охотника", явивших потрясающую картину российской действительности и в конце концов ставших художническим приговором казалось бы извечным, незыблемым устоям крепостного деспотизма

"Записки охотника".,.. Какое множество русских типов! Вся дворянско-крепостная Россия. Все русское барство, и отечественное холопство. Как понятия, как части национального характера1, которые - ив господине, и в рабе его. И барство, и холопство, кстати, до сих пор уживаются во многих из нас. Сколько же будут еще уживаться? Наверное, до того времени, когда наконец-то воистину сделаемся свободными - от страха и лести, от упрямой гордыни и нетерпимого однознай-ства. Хотелось бы поскорей.

Великая книга, не умирающая... Много в ней глубинных раздумий о России и русских и пророчеств о грядущих неизбежностях. Столько, что и поныне многие страницы животрепещут. А автор, а художник, пожалуй, ни о чем не подозревал, творя ее. Как это всегда бывает. Ах, да это и есть творчество, думалось мне, неведомое в своих итогах. Неведомое прежде всего творцу и прежде всего о судьбе творения. Как неведомы отцу с матерью судьбы их детей..

Мне вспоминалось, что "Записки охотника" оказались первой русской книгой, ставшей широко известной в Европе, в остальном мире. Именно за "Записки охотника? Тургенев первым из европейских писателей, а тогда это значило и всего мира, - а ведь творили и Диккенс, и Бальзак, и Бичер Стоу - был награжден почетной докторской степенью Оксфордского университета, что по тем временам равнялось нынешним Нобелевским премиям..

Но это потом, а в николаевской России по повелению самодержца за малый проступок - за публикацию некролога на смерть Гоголя (да, уважаемый читатель, и это запрещалось) - Ивана Сергеевича заточили в "полицейскую часть" Санкт-Петербурга, где продержали больше месяца Попугав таким образом, отправили в бессрочную ссылку в Спасское, настрого запретив покидать пределы невеликого Мценского уезда

В письме к супругам Виардо в мае 1852 года он писал:

"В деревне... примусь за свои очерки из быта русского народа, самого странного и самого удивительного народа во всем мире?

".,..самого странного и самого удивительного народа во всем мире" - это о нас с вами, о всех нас.

Тургенев знал и любил Россию. На закате жизни он писал: "Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас не может без нее обойтись. Горе тому, кто это думает; двойное горе тому, кто действительно без нее обходится. Космополитизм -" чепуха. Космополитизм - нуль, хуже нуля. Вне народности нет ни художества, ни жизни. Ничего нет"

Мне хотелось проехаться по просекам в окрестностях Спасского - ведь "Записки охотника" этнографически точны. Так я сделал в июне 83-го, в преддверии столетней годовщины со дня смерти Тургенева, вместе с тогдашним директором музея Борисом Викторовичем Богдановым - Бежин луг. Петровское, Голоплеки, Полтево... Тогда особенно поразили Голоплеки, описанные в рассказе "Однодворец Овсянников", - своей пустынностью. Это были два ряда крепких домов, с окнами, грубо заколоченными крест-накрест досками; у поэтичного пруда с нависшими старыми ветлами лежала в развалинах краснокирпичная школа - деревню объявили неперспективной

В Полтеве мы встретились с правнуч кой "однодворца Овсянникова? Таиси ей Ивановной, заботами которой держалась небольшая двухэтажная боль ница, построенная еще в земские времена, перед первой русской революцией, двумя братьями-поповичами, ставшими учителями гимназии в губернской Туле. Тогда интеллигенты, особенно выбившиеся из низов, свято верили в народническую "теорию малых дел" и спешили делать добро. Их подвижничество еще сохранилось, угасая, в деятельности Таисии Ивановны, к которой со всей округи тянулись занемогшие доярки и механизаторы, веря не мельтешащим молодым докторам, а ей, "безотказной фельдшерице?

Помню, в разговоре с Таисиеи Ивановной меня удивила ее позиция, когда на вопрос о необходимости удержания на селе молодежи, она убежденно ответила: "Нет, пусть спасаются по горо дам. Здесь они все сопьются..." И подтвердила, что такого же мнения отцы с матерями, из местных, из тех, на ком еще держится совхозное производство И еще раз повторила "пусть уходят", потому что - ?жизни на земле не стало"

"Пока будет к народу такое безразличие, такое наплевательство, - до бавила с печалью, - ничего хорошего в стране не случится?

Мы тогда наблюдали н е работающие совхозы - тот же имени Тургенева в Спасском, тот же "Полтевскии", которые задолжали государству миллионы. Массовый уход молодого поколения с земли, с той земли, которая

так ярко описана в "Записках охотника". Небрежно построенные панельные "агрогорода", наполненные (да и го частично! - что меня особенно поразило) люмпенским пролетариатом, в основном с уголовным прошлым. Эти люмпены вяло, скучно существовали и еще ничтожнее работали. Что ж, раз постоянно пребывали в похмельном состоянии. Наблюдали мы и местых "бурмистров", нынешних управляющих, которых зло называли "сытыми упырями".,..

Впрочем, хватит о том гнетущем безвременье, которое, между прочим, пока не изжито...

Как ни пытался я тогда выжать из себя текст, заказанный журналом, так и не смог; и вынужден был отказаться... Вот почему мне хотелось теперь повторить маршрут и, как говорится, взять реванш; может быть, увидеть просвет-пение. Но накануне пробушевали грозы, да вот и опять пролилась тучка: значит, проселки - черноземное тес-го, и моему ?жигуленку", конечно, их не одолеть...

Я стоял опечаленный перед тургеневским домом, смотрел на его веселый деревянный фасад - а он действительно веселый, но не торопился подниматься на веранду, потому что представил, как меня по-фельдфебельски строго вставят в ранжир "очередной группы" и принудительно поведут по дому, втолковывая то, что я, пожалуй, знаю лучше самих экскурсоводов, - но так положено. Кстати, кем" Министром культуры" Орловским облисполкомом? Или самими сотрудниками музея, которым так удобнее?

Вспоминалось, как мы беседовали с деликатнейшим Борисом Викторови-1ем о новых формах музейной работы

Валерий Степанович РОГОВ - публицист и прозаик. Лауреат премии ВЦСПС и Союза писателей СССР. Его очерки и статьи уже более двух десятилетий появляются на страницах центральных газет и журналов. В. Рогов - автор романа "Крылатый гонец", повестей "Неужива", "Ржавый след", "Ко-лядкин", .Нулевая долгота", "Догоню тебя в высях"; многих рассказов. Недавно он совершил путешествие по центральной России.

Результатом поездки Валерия Рогова по бывшей Велико россии стала дорожная повесть "Гербовый столб", из которой мы и публикуем главу.

Как мне верилось, что он, Богданов, "станет тургеневским Гейченко". Нет, не стал, ушел на пенсию... А тогда, в 83-м, по-моему, и ему верилось, что Спасское может развиться в истинный очаг культуры, где не только будет излагаться биография великого писателя, порой настолько затверженно-уныло, что перестаешь понимать даже смысл произносимого; а будет заинтересованный, если хотите, проповеднический разговор на самые различные историко-литературные темы, которые щедро дарит очень незаурядная жизнь Ивана Сергеевича.

Мы называли тогда и тему "Записок охотника" - о России крепостнической, о неизбежности крестьянского освобождения - с землей или без нее... И тему "Отцов и детей" - революционную ситуацию в стране в 1862 году... И образы русских женщин, хотя бы Лизы Калитиной из "Дворянского гнезда".,.. Чтобы в посетителе Спасского, как добровольном, так и организованном, пробуждались серьезные раздумья об исторических судьбах России, о том, что образы художественных произведений - это образы их предков; что жизнь, которая ушла, оставила проблемы, которые надо решать и новым поколениям... Чтобы человек, какого бы ни был возраста и звания, побывав в Спасском, покидал его просветленным, наполненным новыми размышлениями...

Конечно, мы соглашались с Борисом Викторовичем, что эта работа требует немалых усилий и глубоких знаний, но благородна, поистине благородна... Нам тогда верилось, несмотря на мрачное безвременье (кстати, именно в безвременье начинается подъем духа), что можно, в самом деле, создать духовный очаг в тургеневском Спасском... Но нет, не возник; еще тише и даже скучнее стало в усадьбе, несмотря на шумные свадебные паломничества, которым прежде всего важен сам факт приобщения к красивому месту, к величественному парку, но, конечно, не к жизни Тургенева, не к прошлому России - э-э, да Бог с ними, хорошо, что красоту Спасского изнутри, из сердца зауважали...

В общем, стоял в размышлении я перед домом Ивана Сергеевича, и желая вновь пройтись в его светлой тишине, и не желая снова слушать литературно-биографическое разжевывание, и, конечно, расстроенный, что тема о "Записках охотника", в чем я потерпел неудачу, опять не дается мне, и готовый уже пешком отправиться хотя бы в Голоплеки. Но, как ни странно, чувствовал, просто явно ощущал, прямо-таки слышал, будто кто-то нашептывает за спиной: "Иди... иди-и-и..." Поверьте, была подсказка, было чуть уловимое подталкивание; и было полное непонимание, почему я все-таки должен идти не в Голоплеки, а в дом, который, как мне казалось, я знаю чуть ли не наизусть. Но вслушайтесь, когда возникает нечто неясное, подчиняйтесь - ничего не бывает случайного.

Милая девушка, да еще совсем девочка, может быть, из старшеклассниц, а может быть, студентка педучилища из того же Мценска, очень волнуясь, и мне подумалось, что это ее самая первая экскурсия (во второй раз уже так не волнуются), рассказывала общеизвестные, банальные вещи, но с такой искренностью, с таким безыскусным желанием убедить нас, случайную группу индивидуальных посетителей, что Тургенев был замечательный писатель и еще более замечательный человек; и его любили крестьяне, и он их тоже любил...

От волнения она сбивалась, попадала в смысловые тупики, даже путала имена-отчества знаменитых друзей писателя. Например, Белинский у нее пере иначи лея в Григория Виссарионовича, и она несколько раз повторила эту неправильность, но никто не поспешил ее поправить, хотя я заметил, как переглянулись средних лет муж с женой. Не посмел поправить и я, потому что настолько она была напряжена, так волновалась и так хотела понравиться нам и убедить нас, что, ей-богу, мы наслаждались не тем, что она говорила, а как она пытается передать свое постижение, свое отношение к Тургеневу - впервые вслух и публично; и как она поражена, растеряна, вдруг узнав, как это, оказывается, трудно, потому что громадно, потому что она многого еще просто не знает...

Но она была прелестна! Прелестна первоцветом, незащищенностью юности, той самой первой юности, когда детство и на шаг не отодвинулось...

Мы любовались ею. Она была подобна чуду, подобна одной из тех нежных героинь, которых так много на страницах тургеневских книг. Само воплощение первого опыта, первого чувства, первой взрослости - робкое, неуверенное, но уже самоотверженное. "Да откуда же ты взялась, милая" - так думал, наверное, не я один. - И что ждет тебя впереди".,." А ждал ее, как оказалось в конце экскурсии, красивый парень: высокий, ясноглазый, с золотыми кудрями до плеч - добрый молодец. И опять невольно подумалось: новое чувство, новый любовный восторг... То, что не раз было описано Тургеневым... Нет, ничего не меняется в этой жизни!

Но мой сюжет, моя тема совсем не связаны с этой девушкой, с этой юной феей, хотя, впрочем... Да, вероятно, если бы не она, не эта девушка-фея, не это нежно-восторженное любование ею, то наверняка я опять бы, как всегда, не обратил внимания на глухое упоминание об отношениях Тургенева с Марией Николаевной Толстой, любимой сестрой Льва Николаевича, и отнесся бы к этому, как к вполне естественному факту.

Впрочем, на этот раз... Нет, пожалуй, не углядел бы и на этот раз ту бездну, ту трагедию, ту л ю 6 о в ь, может быть единственную, которой Иван Сергеевич испугался, не мыслил для себя...

Вспоминая сейчас притемненную комнатку в музейной пристройке, где наша фея в проникновенном восторге вещала о "Дворянском гнезде", о Лизе Калитиной, о Лаврецком, я вдруг замер в волнении и, клянусь, вновь почувствовал едва уловимое прикосновение: мол, вот она тайна, тут! И понял, отчего меня толкнуло войти в дом, а не вышагивать, натянув резиновые сапоги, по вязкому проселку в одичавшие Голоплеки. Я еще ничего не знал и, конечно, слишком обще помнил и "Рудина", и "Дворянское гнездо", и совсем смутно ?Фауста", "Асю". То есть помнил светлое ощущение, отдельные яркие сцены, свое восхищение художническим мастерством Тургенева, прежде всего в "Дворянском гнезде", удивительно соразмерном, совершенном произведении - и образно, и сю-жетно, и стилистически. И именно литературное совершенство "Дворянского гнезда" восхищало меня, как, понимаю, и многих других в череде российских поколений; и, естественно, печальная возвышенность Лизы и Лаврецкого;

и удивляла энергетическая сила Варвары Павловны, Но я никогда до этого не задумывался над тем, а кто же прототипы, кто в самой жизни так чувствовал и страдал. Честно признаюсь, я еще ничего не уразумел в Спасском, когда юная фея вскользь помянула о поездках, чуть ли не ежедневных, в Покровское, что "в двадцати пяти верстах", но уже в соседнем Чернском уезде Тульской губернии, - в семейство сестры Льва Николаевича...

Меня поразило другое: в это путешествие, по пути в Оптину пустынь, мы с Яковом Пантелеенко, завернули в Ша-мардино, и, честно признаться, больше по той причине, чтобы взглянуть на ныне печальное место и понять, почему его стремится отнять у нас всех московская авиа-космическая "фирма Лавочкина" и почему так легко, так безнаказанно легко подобным фирмам сие удается? И вот в Спасском - вдруг! - юная фея вернула меня в Ша-мардино, встревожила сердце, и, будто волшебной палочкой, неразрывно соединила их троих - Тургенева, Толстого и его сестру. И опять, будто в старинных зеркалах, матово сверкнула тайна, приоткрыв пелену времени. И я понял, что эта вспышка, и эти неведомо чьи прикосновения, и все это неведомое соединение, не предполагаемое и не мыслимое мною, может быть, намек на удивительную, потрясающую историю.

Не думайте, что, вернувшись в Москву, я тут же принялся за разгадку тайны. Прошло больше месяца, иногда, отвлекаясь от работы, я вспоминал, что пора заглянуть в сочинения Тургенева, и вот наконец взял том его писем... И уже вырваться из этого погружения в его жизнь, в его произведения не мог ровно две недели. Росла стопка выписок, все собрание сочинений оказалось в закладках, а я никак не мог не то чтобы сделать выводы, а поверить тому, как неслучайны бывают импульсы, как глубоки колодцы правды.

Между прочим, не сразу постигаешь то, что потом, когда знаешь, как-то само собой открывает ситуации и прототипов его художественных произведений. Я никогда не задумывался над тем, что все придуманное Иваном Сергеевичем сразу обнаружится именно как придуманное, но если он пишет с натуры, это безукоризненно, по исполнению - как ни у кого! Я просто не знаю ничего подобного в отечественной литературе.

Я вот теперь думаю о том, насколько мы хорошо посвящены в отношения Тургенева с Полиной Виардо, насколько хорошо знаем о "волшебном луче", сверкнувшем на жизненном закате всемирно прославленного писателя - его привязанность к молодой Савиной; и насколько мы ничего (ну, почти ничего) не знаем о его самом большом чувстве, о его, по-моему, единственной любви, о его трагедии и - о жертвенности ради литературы, ради с в о 6 о-д ы творчества, что, как он мыслил, невозможно без свободы личности, а значит, жизнь - без гнезда, без семейного счастья... И та единственная, которую он полюбил, вернее, узрел как единственную - и я в это верю - была сестра Толстого Мария Николаевна, та славная Любочка, описанная братом в трилогии "Детство", "Отрочество", "Юность".,

Вы знаете, меня поразило, что в жизни Тургенев бежал от своего великого романа. В дальнейшем я попробую привести доказательства, хотя, чтобы всё рассказать, убедить фактами, проникнуть в душевные глубины, потребуется громадный объем, размерами в эпопею, не меньше "Войны и мира", а может быть, и больше, потому что охватит почти весь девятнадцатый век со всеми его проявлениями и противоречиями.

Так вот всеми нами любимое, как я думаю, "Дворянское гнездо" - лишь малый отсвет той непостижимой стихии, того неуправляемого чувства, что есть любовь. Лишь малый отблеск божественного зарева, которое вспыхнуло между Тургеневым и Марией Толстой после их знакомства в октябре 1854 года. И это зарево, как я понял, освещало их до последнего часа, хотя они и не были вместе... Может быть, в будущей жизни им дано найти друг друга...

Давайте вспомним треугольник в "Дворянском гнезде": Лаврецкий - Лиза - Варвара Павловна. Образу Лав-рецкого Тургенев щедро отдает свою биографию, свои убеждения. Жене Лаврецкого Варваре Павловне, с которой они разошлись по причине ее измен, больше француженке, чем русской, по крайней мере, предпочитающей жить в Париже, он отдает главный талант Полины Виардо - пение, музицирование; он отдает ей, похоже, натуру Виардо - хищную, лукавую, и даже свою дочку, которую прижил в ранней молодости от спасской швеи (заметим: свою дочку Полину благородный Тургенев воспитывает в Париже; она так и не вернется в Россию...). Возьмем инициалы Варвары Павловны - В. П.; не кажется ли вам, что те же у Виардо Полины" У реалиста Тургенева все всегда изображается, описывается, шифруется узнаваемо.

Лиза Калитина... Правда ведь, самый светлый женский образ во всем тургеневском творчестве? Один из светлейших образов во всей русской литературе... А какая жертвенность! Воистину "песнь торжествующей любви". И взят из жизни; из его собственной жизни... Почитайте письма с октября 1854-го по начало 1859-го, когда "Дворянское гнездо" появляется в "Современнике" - все кончено, главное прожито, он уже - "старичок".,.. Почитайте, ей-богу, там, пожалуй, все ответы...

А Елизавета Михайловна Калитина, Лиза - это Мария Николаевна Толстая, Маша. И опять же ясен шифр - четыре буквы имени: Лиза-Маша, и ключ к отгадке, как мне видится, в инициале отчества - М. Между прочим, после встречи с Тургеневым Мария Николаевна оставила мужа, жила с братом в Москве, со Львом Николаевичем, сильно болела и все надеялась, надеялась... Последнее письмо Тургенева к ней датировано январем 1857 года, но душевное освобождение, желаемая им независимость наступила после того, как окончательно выписался, - после завершения "Дворянского гнезда", в котором он поставил точку 27 октября 1858 года накануне своего 40-летия...

А выписывать он начал из себя "Любочку? Толстую, Марию Николаевну, еще в самый апогей своего чувства, летом 1855-го, - повесть ?Фауст". Если вы не читали ее, прочтите: даже по нынешним временам мне она кажется чересчур откровенной... А потом в своей мучительной раздвоенности, скрываясь от сжигающего ум и душу чувства, которое, всегда желая, он придумывал, а когда оно его настигло, то смертельно перепугался и бежал в Париж, в Рим, в крошечный немецкий городок Зинциг на Рейне, где начал выписывать из себя "Асю" - Анну Николаевну... В ?Фаусте" - Вера Николаевна... Все приоткрыто: Николаевна.. Николаевна...; и все знали, что это - Мария Николаевна Толстая.

Лев Николаевич, между прочим, весной 1857-го "неожиданно" едет в Париж, чтобы повидать Ивана Сергеевича, объясниться по поводу их "неловкости" и, похоже, на месте убедиться, что Тургенев не собирается ?жениться на Полине Виардо". Ну, вы чувствуете, какой вулкан действовал7

Вспомним треугольник в "Асе": брат-сестра-автор. Брат - художник Гагин, бывший офицер; сестра - создание необыкновенной чистоты и оригинальности, которая может полюбить лишь одного и до бесконечности; и автор, его мучения... В письме своему "конфиденту? Некрасову Тургенев пишет об изнуряющих душу мучениях... Пожалуй, приведу цитату из письма другому "конфиденту" - П. В. Анненкову.

"С. Спасское. Понедельник, 1 ноября 1854.

Я здесь познакомился с семейством Толстого, автора "Отрочества".,.. Сестра его (тоже замужем за графом Толстым) - одно из привлекательнейших существ, какие только мне удавалось встречать. - Мила, умна, проста - глаз бы не отвел. - На старости лет (мне четвертого дня стукнуло 36 лет) - я едва ли не влюбился. - Я вижу отсюда, как у вас круглятся глаза и губы... но не могу скрыть, что поражен в самое сердце. Я давно не встречал столько грации, такого трогательного обаяния... Останавливаюсь, чтоб не завраться - и прошу вас хранить все это в тайне...

Бог знает почему, но не могу ничего делать..."

Уже живя в монастыре, Мария Николаевна однажды призналась дочери, указав на фотографию Тургенева: ".,..мы могли бы быть счастливы с ним... Он был чудесный человек, и я постоянно о нем вспоминаю". А сын Льва Николаевича Илья Львович Толстой в своих воспоминаниях, вышедших в Москве в 1933 году, писал, что Мария Николаевна - "д,о конца своей жизни сохранила о Тургеневе самое поэтичное воспоминание, ничем не запятнанное, светлое и яркое".,

Ну вот, наверное, и все о той могильной тайне, которая неожиданно мне открылась по неведомому мне стечению обстоятельств и непонятному подталкиванию меня к их открытию.

Что же я должен сказать в заключение? То, конечно, что в Шамардине в наши дни осквернена святая могила. Могила, в которой похоронена Мария Николаевна Толстая, необыкновенная женщина, так необыкновенно причастная и к судьбе своего великого брата, и к судьбе И. С. Тургенева. Если выразиться фигурально-красиво, то похоронена здесь Лиза Калитина, - и это тоже правда! У меня нет желания, честно говоря, казнить ту женщину, которая жадно думает только об урожае картошки, даже выращенной на монастырском кладбище, - она примитивна, озлоблена, а главное темна, хоть жила "под солнцем" социализма. Как говорится, бог ее простит.

Но мы с вами не должны прощать тех, кто является властью, кто не должен быть примитивно-темен и предвзято-злобен. Такая власть уже не нужна - ни на уровне сельского совета, ни на областном уровне. По-моему, хватит осквернять российское прошлое. Хватит осквернять "отеческие гробы"!

Антон Павлович Чехов. 1890 год.

Сто лет назад, в июле 1890 года, Антон Павлович Чехов прибыл на Сахалин - "остров страданий", как тогда его называли. За три с небольшим месяца он сделал перепись жителей острова, побывал во всех тюрьмах и поселениях, вник в жизнь, труд каторжан и "вольных", отбывших наказание. Лечил больных, хлопотал за обиженных, став как бы полноправным гражданином Сахалина.

Вернувшись в Москву, А. П. Чехов написал книгу путевых очерков "Остров Сахалин", своей правдивостью, социальной остротой потрясшую тогдашнее просвещенное общество и с интересом, душевным откликом читаемую до сих пор.

Особенно, как известно, А. П. Чехов заботился об обездоленной сельской интеллигенции (кстати, и той, что обслуживала каторгу). Многое, естественно, изменилось за минувшие сто лет на Сахалине. Но сбылась ли полиостью мечта великого писателя - видеть цивилизованными, с достойной человеческой жизнью окраины России!

В этом году отмечался и 130-летний юбилей со дня рождения Антона Павловича Чехова, ставшего наиболее читаемым писателем в мире.

В издательстве "Книга" в этом году выходит сборник публицистики "Остров Чехова", его составили очерки писателей - В. Шугаева, Л. Бежина, П. Паламарчука, В. Хри-стофорова, Е. Чиркова, Ю. Стефановича, А. Ткаченко и других.

Очерк известного писателя Анатолия Ткаченко посвящен одному из ?чеховских" интеллигентов современного Сахалина

См. цветную вклейку стр. 33"35.

АНАТОЛИЙ ТКАЧЕНКО

МЕЧТАТЕЛЬ С САХАЛИНА

Да, он - "средний", "массовый", и даже, если хотите, "положительный" - таков же, как ты да я. Он барахтается в той же морали, что и мы с вами. Его вина - а он безусловно виноват" - это и наша с тобой вина! А вот интересно, как бы ты, дорогой читатель, поступил в этой ситуации"

А. П. ЧЕХОВ

Вот он, Таранайский рыбоводный завод. Те же низкие, еще более увязшие в сырую землю дощатые дома. Контора, подновленная зеленой краской. Длинный деревянный инкубационный цех. Чуть в стороне - река Таранай. И по обе стороны речной долины - невысокие крутые сопки, теперь в ярком полыхании осенней растительности.

Директор завода, одетый по-рабочему и куда-то спешащий, узнав, кто я, наскоро жмет мне руку и как-то умело перепоручает оказавшейся тут же своей жене, старшему рыбоводу, и я догадываюсь: у них такой "р,асклад": корреспондентов, писателей, словом, гостей невысокого ранга, принимает она, второй человек по должности на заводе, а по напористой деловитости, разговорчивости - так что ни на есть самый первый.

" Читаем, читаем ваши книги, как же! - заговорила она сразу и громко, будто представляя меня видимой лишь только ей публике. - И про нашу Таранайку вы писали, давно, правда. А у нас все по-старому, дичаем тут помаленьку... - Мы подошли к инкубационному цеху, и женщина жестковато подтолкнула меня в открытую дверь. - Входите, входите, вы же здесь бывали! Наша лаборатория, девушки перебирают икру, порченую отсеивают... Вот, девушки, писатель, тоже жил на Сахалине, прилетел из Москвы, посмотреть, как мы тут, простые труженики, перестраиваемся да планы выполняем. Может, и опять про нас напишет... Пойдемте дальше, там наше главное производство. - Она провела меня в низкий, длинный цех, полусумеречный, с тихо журчащей водой, понизу сплошь бетонный, со множеством проточных каналов, холодный и сырой. - В этих аппаратах икра дозревает, в стопках специальных она, да вы хорошо знаете... Пятнадцать миллионов... Почему так мало, спрашиваете? Лето было неудачное, заложили только половину. Но мы стараемся, вот так, мокрые, в сапогах и телогрейках круглый год и форсим, ни культурных развлечений нам, ни кино, одичали бы совсем, да телевизоры спасают...

Мы покинули инкубационный цех, вышли в яркий, тихий, по-сахалински кроткий сентябрьский день, остановились на площадке у конторы, а старший рыбовод все говорила и говорила.

Я узнал, что живут они с мужем и сыном в доме без всяких удобств, зимой печи топить надо, летом сыро в этих ?щелевках"; плохо с продуктами, редко бывает свежий хлеб; сына нужно возить в поселок Таранай, за шесть километров - только там школа, дичает ребенок, не с кем ему здесь общаться, детей почти нет, только мат рабочих слышит; при такой жизни не захочешь и сахалинских надбавок, бросать надо все, ехать на материк; у нее вон сестра в Москве живет, квартира со всеми удобствами, теплый туалет, а тут зимой бегай во двор...

Я пытался остановить этот словесный поток, спросить старшего рыбовода, давно ли ее семейство на Таранай-ском заводе, откуда приехали, почему не хотят сами благоустроить свое жилище, сказать, что она не слишком оригинальна в своих притязаниях: многие лишь так и понимают перестройку - требуй, настаивай, добивайся благ для себя, но ни единого слова в ее говорение вставить не мог, таким оно было плотным, самозабвенным, беспрерывным. Беспомощно разведя руки, я повернулся, собираясь уходить, женщина на мгновение замолкла, и мне удалось сказать ей:

Понимаю, не легко здесь, но ведь у вас строится японский рыбоводный завод, построят и жилье, наверное, хорошее...

- Японский" Мы к нему отношения не имеем, там шибко все по науке будет, мы останемся на своем, посмотрим еще, у кого лучше дело пойдет... А если там удобства будут, потребуем и нам создать, мы тоже советские люди, не хуже других..:

Скажите, - перебил я ее, перейдя едва ли не на крик, - Почуев Леонид Васильевич живет здесь"

- Живет, куда ему деваться! - прокричала еще более громко женщина, не то сердясь на меня, не то радуясь, что все-таки удалось "пропечь" гостя серьезным разговором, даже бежать собрался. - Этот Почуев, герой вашего произведения, и сторожит японский завод, правда, там у него все разворовали... Вон в том доме, где и жил, небось дрыхнет, стучите посильнее!

От конторы я, кажется, не шел, а бежал трусцой, опасаясь, как бы старший рыбовод не вызвалась сопровождать меня, и в дверь Почуева застучал так громко, будто за мной гнались, угрожая немедленной расправой.

Хозяин открыл не сразу, вероятно, спал, а выйдя на крыльцо, без интереса спросил, кого мне нужно.

Леонид Васильевич, не узнаете" - протянул я руку. - А я вас сразу... Хотя прошло столько времени... Ну, постарели мы, конечно, у меня вот седая борода.

Вон кто пожаловал! - наконец удивленно отозвался он, оживив на сухощавом лице все свои морщины и раздвинув в улыбке тонкие, как бы усохшие от тихой и молчаливой жизни губы. - Вот ваша борода и помешала узнать...

Мы же, помнится, на "ты" были"

Так-то когда? Забылось.

И верно. Ехал сюда, подсчитал: был я здесь зимой шестьдесят четвертого. Значит, двадцать четыре года назад. Припомнил даже, как расставались. Вы говорили мне: "А ты приедешь, ведь приедешь сюда. Пусть через много лет. Я буду ждать. Я буду старенький, сухой, седой, но еще крепкий. Я долго буду жить и буду крепкий. Это я тебе обещаю. Буду ходить неслышно по своим тропкам, немо наборматывать слова, колдовать над красной икрой - маленький горбун, маленький бог. Я тебя не узнаю, я буду долго слезливо всматриваться в тебя, а потом заплачу. Может, заплачу, если еще смогу. Мы выпьем с тобой, совсем понемногу, для беседы, и я тебе расскажу, что такое жизнь... Ты этого не вычитаешь, не придумаешь. Но если умрешь раньше меня, пусть мне сообщат. Я помолюсь за тебя, тебе легче станет гам... Я помолюсь лесу, этим сопкам, реке - ведь частичка тебя навсегда останется здесь..." И еще что-то в таком же духе вы мне говорили, вроде бы и сервезно, и с нарочитостью явной: мол, как хочешь прими мою речь... Правильно пересказал"

Почти что. После того как раз вы повесть про меня написали.

Не сердитесь"

Тогда сильно сердился, думал: ну, пусть покажется на Таранайке, заставлю под дулом ружья опровержение писать. - Почуев негромко засмеялся, полувзмахнул рукой. - Садитесь вот на лавочку, чего стоять. Время кого не изменит" Да и напрасно я тогда горячился, думаю, все правильно было написано, не по жизни если, гак по сути. А тогда казалось, будто вы меня раздели и голенького показали народу.

Фамилию вашу я же переменил...

А Таранайка-то осталась.

Потом уже думал: почему бы и место по-другому не назвать" Но так был уверен, что пишу только правду, и вы будете даже благодарны.

Почуев легко вздохнул, как бы освобождаясь от прошлой наивной горечи, с улыбкой покрутил головой, мол, кто старое помянет... и сказал:

Я ведь давно усмирился. Семьдесят три мне. На пенсии. Расскажите, зачем вы объявились здесь. Вот уж не гадал!

Я сказал, что в Москве решили издать книгу к столетию посещения Чеховым Сахалина, дали командировки десяти писателям - проехать по чеховским местам, посмотреть, что и как теперь на "Острове сокровищ", предложили и мне принять участие, все-таки бывший сахалинец...

? А так, сами бы не приехали"

? Нет, пожалуй. Жил здесь, писал о здешней жизни. Уехал - иссякла тема. Приезжать из любопытства".,. Я вот поехал по туристской путевке во Францию на десять дней, до сих пор неловко: не увидел, а будто подсмотрел чужую жизнь... Никуда не нужно ездить просто так, поглазеть, поудивляться... Надо приезжать и жить. Все другое - трата времени, видимость жизни.

? Философ, узнаю! - Почуев беззвучно, по всегдашней своей стеснительной деликатности, рассмеялся, щуря на меня светлые щелки глаз, заслезившиеся, вероятно, от приятных воспоминаний. - Сколько мы тут пофилософствовали за рюмочкой!.. Может, сообразим для беседы"

Я кивнул в сторону конторы, где стояла черная обкомовская "Волга" со скучающим возле нее шофером, мол, такие машины и таким рядовым товарищам, как я, дают на самый короткий срок, засветло надо вернуться в Южно-Сахалинск, к тому же время сейчас у нас трезвое, и попросил Почуева показать мне японский рыбоводный завод.

? Это пожалуйста. - Он легко поднялся, сходил в дом, надел куртку и старенькую кепчонку, легко сбежал с крыльца - поджарый, чуть сутулый, но вовсе не старик в свои семьдесят три, и лицо моложавое, пожалуй, от постоянной, чуть иронической усмешки. - Пойдемте, осмотрим, обговорим нашу великую стройку.

Прошли по короткой улочке, свернули влево, и за реденьким леском открылось взору впечатляющее сооружение - широкое, приземистое здание с отлогой, на два ската, сияющей металлом крышей, ярко-красной и зеленой отделкой стен, с множеством труб, водоводов, башенок и широким бассейном перед зданием, вероятно, для будущего выгула рыбьей молоди. И все это посреди развороченной, захламленной, утопающей в грязи строительной площадки.

Остановились, Почуев спросил:

? Как, уважаемый писатель"

? Как везде: не то стройка, не то разгром какой-то. И строителей не видно.

" Чего-то им не подвезли, отдыхают. Да вы не расстраивайтесь от временных трудностей. Пойдемте, внутренности покажу.

"Внутренности" оказались еще более впечатляющими: обширный инкубационный цех с множеством длинных бетонных каналов, далее просторное помещение для начального созревания икры - способ ящичный, а не стопочный, как у нас, к каждому ящику подведен отдельный водовод; рядом - светлая лаборатория, комнаты отдыха, другие подсобные помещения; а вот самое, пожалуй, главное - электронный блок.

К нему-то и подвел меня Почуев, спросив: Что интересное видим перед собой"

? Побитое что-то, покалеченное...

? Правильно. Это же не дети в теперешнее время, погромщики какие-то! Совершили набег с соседнего пионерлагеря, повынимали из блока дорогие приборы, поуродовали панели, уничтожили, можно сказать электронику.

? Как же вы не досмотрели, Леонид Васильевич! - Я один сторожу. Ночью сидел здесь, утром пошел

позавтракать, они ворвались... Дверь запирается, а стекол в окнах нет, не торопятся вставить.

" Что же теперь" Это ж такие деньги!

Большие, - согласился с протяжным вздохом Почуев. У них ведь как, у японцев, все на автоматику рассчитано подача воды, температурный режим, де-шнфекция, сортировка икры... Похаживай, да на приборы поглядывай. Видно, нашим рыбоводам по старинке придется тут трудиться - больше руками, на авось да

на глазок.

? Вот почему жена директора сказала, что они с мужем к этому сооружению не хотят иметь какого-либо отношения.

? Не только потому. Им электроника и компьютерная технология настроение портит. Сколько ни живут здесь - все временно. Абы план, абы оправдаться, абы начальству угодить.

Мы вышли наружу, прошли мимо будущей конторы с зияющими пустыми проемами окон и дверей, мимо котельной, почему-то слишком уж близко приткнутой к бассейну (не будет ли копоть из ее трубы травить рыбий молодняк?), и я все осматривал невообразимый разор строительной площадки. Вон доски, изуродованные тракторными гусеницами, вон цемент, мешков пятьдесят, не меньше, размок под дождем, вон кирпич свален кучей в грязь...

? Понимаю, Леонид Васильевич, все это не ваше дело, но ведь для цемента, скажем, совсем просто сколотить навес, столько досок валяется!

Почуев хмыкнул неопределенно, опустил голову, вяло развел руки, что надо было понимать так: можно, конечно, навес сколотить, кирпич подобрать, что-то другое сделать, да разве этим исправишь нашу пагубную привычку делать все безалаберно и кое-как?

? Сколько же стоит этот завод?

? Говорили, что-то' около восьми миллионов инвалютных рублей.

? Щедро раскошелились! Добавили бы еще полмиллиончика и попросили японцев, чтоб сами и возвели завод, под ключ, так сказать.

? Они приезжали, смотрели, то же самое говорили.

? А электронный блок, что же, другой будем покупать"

? Не знаю, со мной не советуются. Но печаль и другая есть, уважаемый писатель: завод этот - вчерашний день у японцев, такие они для себя уже не сооружают. А их целых четыре закупили - два сахалинцам, два приморцам.

? Да кто же все это покупает, чем думает"

? И другое вам скажу: по мне, так лучше четыре-пять маленьких заводов поставить на наших речках, чем этот гигант возводить. Он ведь рассчитан на тридцать миллионов икринок кеты, а в Таранае горбуша в основном. Значит, придется из других рек икру привозить. Это рентабельно" А те заводики могут быть кооперативными, на полной окупаемости, и люди сами себя благоустроят, не будут просить московского жилья средь диких сопок.

" Что ни час, как говорится, то не легче. Да советовались хоть с рыбоводами, когда решали покупать эту громадину?

? У меня не спрашивали. Хотя я тут всю жизнь безвыездно.

Мы неторопливо шли к домам поселка и вспоминали шестидесятые годы, когда были намного моложе, мечтали о добром будущем времени, при котором все переменится к лучшему, и сахалинские рыбоводные заводы станут цивилизованными, с городскими домами, газом, асфальтированными улицами, а главное - с автоматическим рыборазведением, чтоб рука человека не касалась ни рыбы, ни икры, как в естественной природе... В то время как раз рыбовод Леонид Васильевич Почуев и изобрел свою знаменитую самозатопляемую плотину, получил на нее патент, а потом разъезжал по другим рыбоводным заводам, устанавливал ее как более совершенную, удобную, производительную. Живой был, строптивый, отчаянный человек. О нем, его плотине, смелых его проектах и фантазиях я и написал повесть "Был ли ты здесь".,."

? Припомните, Леонид Васильевич, как вам явилась мысль о плотине?

? А вы, что же, свои произведения не перечитываете?

? Проверить хочу - точно ли записал тогда.

? И мне экзамен"Ладно, слушайте. Произошло это в неудачное время моей жизни, я в то лето жену замещал на директорском посту, она в декрете была, и решил выслужиться - вдвое больше икры заложить. Заводишко наш был маленький, на пять миллионов икринок всего. И поторопился. В июне перегородил Таранайку плотиной - тогда плотины свайные строили, колья в дно реки вбивали, - а две недели спустя плотину снесло: в сопках прошли дожди сильные, вода в речке поднялась, понесла кряжи, бревна... Словом, начался ход горбуши, а у меня ни плотины, ни садков. И случился со мной, как теперь говорят, психический стресс: одному плотину не исправить, и людей во второй раз в холодную воду совесть не позволяет загонять, да и платить из каких капиталов им буду".,. Упустил время, моя волевая супруга взяла власть в свои руки, съездила в район, выпросила рабочих, подняла своих, плотину кое-как соорудили, к поздней осени едва набрали плановых пять миллионов, и я был разжалован женой-директрисой в рядовые рабочие. Случались, и не раз. у меня с нею разные конфликты.

Обиженный, раскритикованный коллективом, ходил он к Таранайке, садился на берегу и обдумывал свою дальнейшую жизнь: оставаться на заводе или искать удачу в другом месте? Неслась вода, шумела, успокаивала. Как-то сидел, смотрел на мелькание затопленного водой тальника: над ним проплывали корчи бревна, топили его, но тальник снова упрямо, невредимо поднимал свои гибкие стебли. Ему вдруг подумалось: вот бы такую плотину! И пусть плывут бревна, корчи... Тут же на песке набросал чертеж: тальниковые прутья одними концами крепятся к опорному брусу на дне реки, другими свободно стелятся по воде... В маленьком ручье испытал свою "тальниковую" плотину. Получалось хорошо, но тальник скоро намокал, тонул. И придумал он решетчатые щиты: сквозь них легко проходит вода, их можно крепить к опорному брусу на шарниры, и они свободно погружаются и всплывают. Тот же тальник, только модернизированный. Просто, "как молчание". И он, можно сказать, замычал от радости.

? Ну, а дальше вы знаете. Рыба упирается в щиты, отстаивается, "зреет", мы впускаем ее в ловушку, потом в садки - и отдает она нам свою икорку для искусственного разведения потомства, потому что естественного для нее почти что ничего не осталось... Разъезжал я после по рыбоводным заводам, ставил свои плотины - на Сахалине, Курилах, Камчатке... Между прочим, японский завод построят, а плотина будет моя, хоть и технически кое в чем домысленная, другого ничего не придумали.

? Пожалуй, слово в слово вы пересказали, Леонид Васильевич. Ну, может, я усилил что-то художественно, для большей "выпуклости" вашего образа, вы ведь у меня еще и литературный герой.

? Который давно отгеройничал.

Да, рядом со мной шел совсем другой человек - усмир. шийся, как он сам о себе сказал. Он не обижается на мои "д,омыслы" в повести, почти равнодушен к несуразностям вокруг: мол, если уж я не справился с ними, то у других и подавно духу не хватит, пусть все течет и изменяется по заведенному порядку. Кто его заводил, тому виднее, что и как надо делать.

Вернулись к той половине дома, которую занимал Почуев. сели на скамеечку. Когда-то двор был в цветах, жена Леонида Васильевича сажала их у забора, вдоль дорожек, в огороде меж грядок... Цветы были и теперь, но кое-где и не столь ухоженные. Во всем чувствовалось холостяцкое запустение.

? Где ваше семейство" - спросил я.

Он ответил, помедлив минуту и неохотно, будто мне и без того все хорошо известно, и спрашиваю я исключительно из вежливости.

? Жена уехала на материк, там и умерла. Болела здесь. Дети рассеялись. Что им эта Таранайка? А я вот не смог, прикипел всеми печенками и селезенками. Место какое, гляньте. Вы его хорошо описали в той повести, но все-таки по внешности, а я изнутри чувствую это место, точно оно меня на свет породило.

По легкому синему небу медленно плыли в сторону недалекого моря солнечно-белые облачка, тень от них временами падала на расцвеченные зеленью, охрой, киноварью лобастые сопки, делая их еще более неправдоподобными, будто только что щедро и небрежно намалеванными огромной кистью невидимого художника, вон и краски еще не обсохли, светятся резко и влажно.

Но ведь так благодатна на Сахалине лишь осень. Зима редко бывает сухой и морозной, лето - редко солнечным.

Помнится, сколько жила на Таранайке жена Леонида Васильевича, столько и мечтала уехать отсюда в теплые края, к овощам и фруктам. Рыбоводом же она была хорошим, почти бессменно директорствовала здесь и, обладая довольно-таки волевым характером, умело укрощала строптивый нрав супруга, к тому же любившего пображничать. Леонид Васильевич порой восставал против диктата жены, но на ее должность не посягал, разумно довольствуясь работой старшего рыбовода. Думаю, для него то время было наилучшим - молодым, полным смелых мечтаний и надежд.

" Может, хоть чаю попьем" - вдруг забеспокоился и привстал Почуев. - Что же мы, будто нерусские...

? Гляньте вон, как томятся около "Волги" шофер и старший рыбовод. И сюда поглядывают: ему хочется меня увезти, ей - отправить. Так ведь"

? Верно заметили. Вот уж будет на меня сердиться - чего я вам наговорил"

? Не ладите?

? А с кем я особенно ладил"

? Скажите, почему с икрой не управились, только пятнадцать миллионов заложили"

? В Южно-Сахалинске рынок навещали" Там в основном корейцы торгуют, цены вон какие всегда. А в этом году - завал овощей, даже у русских кое-что выросло. Лето сухое выдалось. Огородам - хорошо, речки - обмелели. Наша горбуша и не вошла в Таранай. Словом, не набрали производителей, как мы это называем.

? А в других местах взять" В Лютоге, на Огоньков-ском рыбоводном, например"Там река посильнее. Это же рядом!

? Вполне можно было. Да кому нужны такие хлопоты" С работы не снимут, надбавки не уменьшат - объективные причины, нет виноватых. Таранай вон течет, а застой продолжается.

Пора было завершать нашу короткую встречу, и шофер торопит, подогнал "Волгу" к самой калитке почуев-ского дома, сидит, навалясь на руль и осуждающе скучая.

? Вот о чем еще хотел поговорить с вами, Леонид Васильевич. Вы помните, конечно, зачем мы целой группой приехали на Сахалин - навестить чеховские места, но главное - посмотреть, как живет сельская интеллигенция, о ней, сельской, всегда и всеми забываемой, - учителях, врачах, агрономах, самодеятельных поэтах и художниках - Чехов неустанно заботился. Вас, Леонид Васильевич, я считаю именно таким интеллигентом. Не по образованию высокому, не по должности - по многотерпимости, пониманию людей, верности делу. Вижу, вы отмахиваетесь, смущаетесь, но это так, по крайности для меня. Подумайте и скажите, был бы Чехов доволен теперешним Сахалином, приведись ему ожить и увидеть его"

? Вопрос и верно для интеллигента, да еще не заскорузлого, как я. Я ведь когда чеховский "Сахалин"читал" Лет тридцать назад, не менее. Помню, что рыбоводов в его время не было, рыбой были забиты все сахалинские реки, целая тайга, японцы еще не похозяйничали на юге Сахалина, русские не знали о нефти на севере... Слыхали о наших бумажных комбинатах" Все вокруг себя поотравили на много лет вперед. И леса для них уже почти что нет.

Нам говорили, есть проект - закрыть их все и купить в Канаде один большой современный бумажный комбинат.

? Как рыбоводный у японцев"

? Да ведь людям, тем же бумажникам, где-то работать надо.

Почуев вздохнул, помолчал, как бы в растерянности, проговорил:

? Вот вы и ответили на свой же вопрос. Разве мог подумать Чехов, что за эти сто лет мы так уработаем "Остров сокровищ?? И будем дальше стараться. А другим чем - народу живет больше полмиллиона, понастроили немало, школы, больницы, телевидение, институт вон даже есть, - этим, может, и был бы доволен Чехов. Да как за него скажешь"

? Хорошо, а вы лично каким хотели бы видеть Сахалин"

? О, мою мечту лучше при себе держать, всем планам она поперек. Как один газетчик сказал мне - абсурдная. Но вам выскажу. Закрыть надо всю промышленность на Сахалине и разводить только рыбу. Много лососевой рыбы. И она, эта рыба, да еще красная икра, дадут нам больше дохода, валюты тоже, чем все теперешнее производство. Как, не шибко испугались такой мечты"

? Неожиданно, конечно, но не шибко испугался. Потому что и Чехов говорил то же самое. Вот сейчас вспомнил: "Главное богатство Сахалина и его будущность, быть может, завидная и счастливая, не в пушном звере и не в угле, как думают, а в периодической рыбе". Периодической он называл рыбу, приходящую в реки на нерест, кету и горбушу.

? Так, наверно, у него я эту мечту перенял"

- Возможно. Но все равно спасибо. Вы все беспокоились, Леонид Васильевич, как бы угостить меня, дать в дорогу чего-нибудь... И одарили мечтой о зеленом, чистом, возрожденном Сахалине.

? Несбыточной"

? Пожалуй. Но человек должен мечтать о несбыточном. Это сказал опять же Чехов.

? И тогда она сбудется?

? Ну хотя бы приблизится.

Я обнял его, пожал ему руку и пошел к машине.

По пути в областной центр, затем в гостинице "Сахалин", а несколькими днями позже в самолете на Москву я все обдумывал дерзкую мечту безвестного рыбовода на пенсии Леонида Васильевича Почуева, и когда дома сел писать о нем, мечта эта была уже и моей.

Таким сельским интеллигентом наверняка бы заинтересовался и озаботился Антон Павлович Чехов, жаждавший нового человека, перемен в России: "Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку".,

Многое сдули с нашего общества бури двадцатого века. Но, возможно, нынешние перемены все-таки избавят нас от равнодушия, научат добросовестному труду, возвысят каждого до личностного осознания. Надо помочь им всеми своими силами.

Анатолий Сергеевич ТКАЧЕНКО родился в 1926 году в селе Гриб-ском Амурской области. Детство его прошло на побережье Охотского моря и на Гербинских золотых приисках. Участник войны с Японией. После демобилизации работал в газетах Хабаровска, затем был редактором Сахалинского книжного издательства.

В 1964 году окончил Высшие Литературные Курсы. Автор книг .(Был ли ты здесь", кВремя долгой зимы", "И север, и юг", "Длинный день одиночества", "В поисках синекуры", "Чужие печали" и других.

А. С. Ткаченко - лауреат Государственной премии РСФСР.

ВРЕМЯ

Идеи. Диалоги. Поиски.

ГУЛАГ: легенды и факты на стр. 22.

Наверное, вся беда в том, что ответственные работники главных наших распределяющих органов, с удовольствием раскрывая на досуге томики Пикуля, Райнова и Карнеги, не знают, где эти книги печатают. И, подобно оперному герою, не хотят узнать. Иначе задумались бы, почему основное наше издательское министерство - Госкомпечать СССР - получает в свое распоряжение бумаги не многим больше министерств, ведающих добычей угля или производством колготок.

Об этом, в частности, говорилось в статье члена коллегии Комитета по печати С. Галкина ("Слово", 1990, - 4). В ней же прогнозировалось наше с вами, читатель, будущее: книг теперь мы получим на треть меньше привычного. Именно на столько "срезаны" издательские бумажные фонды в 1990-м году.

Будущее наступило. Правда, ощущают это пока только издатели. О том же, что ждет в скором времени российского читателя, рассказывают руководители трех издательств РСФСР.

ИЗ КАРМАНА В КАРМАН

ВИКТОР новиков,

директор издательства "Советская Россия":

В текущем году наше издательство недодаст продукции почти на 16 миллионов рублей. Но духовное обнищание, к которому грозит привести российского читателя бумажный кризис, не измерить никакими деньгами. Он, честно говоря, и раньше сидел на голодном пайке, теперь же и вовсе рискует остаться без книг. И не только без тех, которые мы не издадим, но и без тех, что не напишут писатели. Ведь цепь "писатель - издатель" - не только и не столько производственно-деловой механизм, это - живая связь, взаимообогащающие стороны. Писатель не издающийся, не получающий широкого людского отклика, приостанавливается в росте.

Нет, не все наши авторы - классики. Есть среди них и литераторы "средней руки", но они - участники нормального литературного процесса, который, как известно, не состоит из одних лишь пиков. Участвовать в этом процессе, открывать имена молодых, представлять читателю оригинальные новинки - вот подлинная издательская работа. Перепечатывать же в сотый раз нашумевший бестселлер может, в конце концов, и типография.

Экономика же прижимает нас к стенке, заставляя выпускать все больше прибыльных книг, отодвигая на второй план менее выгодную прозу, поэзию современных авторов. Но разве "Кулинарная книга" и "Лекарственные растения" делают честь издательству?

Усугубляющийся бумажный голод грозит оставить без работы и полиграфистов. Издательства не загружают типографии, а их директора, в свою очередь, вынуждены отправлять наборщиков, линотипистов во внеочередные неоплачиваемые отпуска. Нет работы - нет зарплаты. Спустя время, когда бумага, надо думать, все-таки появится, отрасль растеряет квалифицированные кадры. Выращивать новые - потребуются годы и годы.

Вообще у многих создается впечатление, что бумага в государстве есть. Ведь бумажная промышленность не выполнила план всего на 1,5 процента. Это же не 34 процента фонда, которые нам срезали. И если уж так плохи дела, то почему открываются новые газеты, журналы и даже издательства? В принципе, это хорошо. Многообразие периодических изданий свидетельствует о культурном уровне общества. Но давайте жить по средствам и не забывать, что американец, традиционно выбрасывающий по утрам в мусорное ведро кипу извлеченных из почтового ящика и непрочитанных рекламных проспектов, имеет на свою американскую душу бумаги в десять раз больше, чем мы на свою. Зачем же, создавая во множестве новые предприятия, расшатывать сложившиеся старые?

Бумагу "съели" многомиллионные тиражи периодики, - говорят нам. Большие тиражи традиционно считались показателем высокой квалификации редакционных работников. Но многие журналы в пору подписной кампании завлекли читателя обещанием опубликовать художественные произведения популярных авторов. Потому они и собрали чисто книжные, а отнюдь не журнальные тиражи, размножив вместе с романами и повестями статьи, очерки и рецензии, которые просматривает, хорошо, если десятая часть подписчиков.

И все-таки бумага есть. Втридорога - у кооператоров. Начинают складываться рыночные отношения - радуются иные экономисты, публицисты. Но какой рынок может быть при монополии государства

S-<3

то

а

4J

з

X

4J

X

Я!

X >3

о (-

X

на ту же бумагу и экономическом бесправии государственного предприятия! Кооператор придет на это торжище с ?живыми" деньгами, а мы, государственные издатели, с чем? С безналичным расчетом?

Убежден, что урезывание бумажных фондов у издательств - не государственный подход к самому что ни на есть государственному делу - выпуску книг для народа. Стыдно по уровню обеспеченности бумагой занимать-одно из последних мест в мире. Уверен, наше правительство понимает это и в скором времени примет радикальные меры.

ЛЕОНИД ФРОЛОВ,

директор издательства "Современник":

Представьте себе длиннейший товарный состав в 80 вагонов: это та бумага, которой лишили наше издательство в текущем году. Если выразить в тоннах - 3 400, в процентах - 30. Тиражи с двухсоттысяч-нык (и этого мало: торговля заказывает миллионы) снизились до 50 тысяч. Да еще сократилось количество названий: некоторые авторы встретятся со своими читателями в будущем году, и то, если повезет.

Только начали мы осваиваться в этой тяжелой ситуации - сверстали кургузый, усеченный план, как грянула новая телеграмма: изымают еще 100 тонн бумаги, да какой - офсетной! Значит, полежат, подождут готовые уже к печати пленки красочных, подарочных изданий.

А как ждать редакторам, остающимся без нагрузки" Ну ладно, использовали бы они образовавшееся свободное время на самосовершенствование... Но ведь издательство - на хозрасчете, а хозрасчет у нас какой-то странный: планирование, как и встарь, идет "от достигнутого". И если в прошлом году цифра балансового дохода превышала у нас 27 миллионов рублей, то и в этом году, будь любезен, "д,остигай" тех же результатов, только на двух третях прошлогоднего количества бумаги. Иначе полетят все издательские фонды, в том числе и фонд оплаты труда. Получается парадокс: издательство, в котором на каждого работника приходится 170 тысяч рублей дохода, не может наскрести по своим сусекам даже на 170-рублевую зарплату редакторам.

С легкой руки журналистов вошел в обиход термин "г,ражданская война в литературе". Сейчас он приобретает и другой, еще более разрушительный смысл. В бой с литераторами - и с правыми, и с левыми, вступила матушка экономика, которая, надо признать, насмерть сразила сестрицу идеологию. Теперь нас совершенно не волнует художественный, нравственный уровень книги. Мы обеспокоены одним - как она "пойдет". Экономически издатели ставятся в такие условия, что если совесть не заговорит, мы всем прочим книгам предпочтем детектив. Потому что на рынке его можно продать вдвое дороже и быстрее, чем произведение высочайшего класса.

В издательствах не говорят сегодня о высоком предназачении литературы. Политика Минфина, бумажный голод заставляют тратить время не на подготовку хороших литературных произведений, а на разработку многочисленных вариантов расчетов, как свести концы с концами. Иначе обанкротишься.

Тиражируются разного рода приключенческие поделки, в большом ходу стала рубрика "Забытые имена". Ларчик открывается просто: издательский прейскурант, определяющий номинал книги, щедро причисляет к лику классиков всех писателей, со дня смерти которых минуло 25 лет. А каждый лист классика оценивается вчетверо дороже листа современника. Так, если издательство заменит в своих планах книгу изумительного мастера слова Л. Леонова на сочинения "классика" по выслуге лет, то сможет продать первую книгу за три, а вторую - за четыре рубля. Со стотысячного тиража это - тысяча рублей прибыли.

Бумага сегодня перекладывается государством из одного кармана в другой. У книгоиздания она отбирается и отдается на газеты и журналы. Но гонорар-то в тех же журналах, несмотря на бешеный рост доходов, выплачивается без учета потиражных. Возьмем "Новый мир". Не так уж давно его тираж был 113 тысяч. Сегодня он достиг почти трех миллионов. И авторам, печатающимся в журнале, от этого ни жарко ни холодно. Скорее - холодно, потому что их книжный, оплачиваемый гонорар государство превратило в журнальный, неоплачиваемый. Увлекшись "г,ражданской войной", писатели взирают на это с легкой душой, и ждут, что будет дальше. А дальше, если события станут развиваться так же, они останутся без книг. И читатели - тоже.

Один из реальных шагов, которые можно предпринять сейчас - это упорядочить подписку на газеты и журналы. Может быть, и не обойтись и без закупки бумаги за рубежом. Иначе голод бумажный перерастет в голод культурный.

АНАТОЛИИ СВИРИДОВ,

директор

Центрально-Черноземного книжного издательства:

Всевозможные проверяющие и ревизоры - частые гости у нас. Ищут бумагу. Напоминает это продразверстку: в нашем издательстве нет ни листка лишней бумаги, ни склада, где можно было хоть что-то утаить.

Работали мы всегда "с колес", выхватывая "г,оряченькие" рулоны из вагонов и отправляя их сразу в типографию. Сколько помним, фондодержатели и производители бумаги никогда не баловали нас своим вниманием. Каждый фондовый вагон приходилось "брать", выталкивая из бумкомбинатов на железнодорожные рельсы. Что тут говорить, бумага для нас - это выполнение плана, это зарплата, премия, и, наконец, само существование издательства. Вот почему мы готовы были любому богу молиться, лишь бы достать тонну-другую. Но молитвы не помогали. В связи с переходом бумкомбинатов на хозрасчет и полную самостоятельность, положение их ухудшилось, так что нам могли недопоставить в год такую "мелочь", как вагон-деа бумаги. Законов же на этот счет не существует, так что не пожалуешься...

Единственное, что оставалось на долю издателя - ездить с протянутой рукой по стране, чтобы кое-как выполнить план, перечислить львиную долю прибыли в госбюджет, а с нового года начать все с нуля. Поймут ли когда-нибудь в высших эшелонах власти, что, придерживая издательства на голодном рационе, не оставляя ничего для развития производства, они, тем самым, обедняют само государство.

Новое кровопускание, теперь уже "бумажное", буквально сбило нас с ног: из наших мизерных 640 тонн изъяли 201, вежливо попросив пересмотреть тематический план 1990 года. Но ведь основные работы плана уже находились в производстве, с авторами были заключены договоры, часть гонораров выплачена, имелись договоры с типографиями и книготоргующими организациями, где четко были определены объемы и тиражи. Пришлось срочно снимать из плана рукописи отдельных авторов, другим - сокращать тиражи, как говорится, резать по живому.

А ведь наше Центрально-Черноземное книжное издательство обслуживает пять крупных областей региона: Белгородскую, Воронежскую, Липецкую, Курскую и Тамбовскую. В регионе работают более ста профессиональных писателей, имеются давние литературные и исторические традиции. Если крупное, центральное издательство как-то способно выстоять в этих условиях, то маленькие, российские, число которых и без того заметно убывает, могут и не оправиться от удара. Лишить издательство бумаги - значит обеднить культуру края, ударить по читательским интересам и надеждам, отобрать у людей духовный хлеб

ВОРОНЕЖ

ЮРИЙ ВИГОРЬ

КАК ЗАРАБОТАТЬ МИЛЛИОН

Можно, конечно, со мной не соглашаться, однако идеи - пожалуй, единственный товар, имеющийся сегодня на нашем внутреннем рынке в избытке, но не находящий сбыта. Уже само по себе такое явление абсурдно и не сулит исцеления нашего социального организма без серьезного хирургического вмешательства. Ну, скажите, о каких серьезных экономических, культурных, производственных преобразованиях может идти речь, если многие плодотворные идеи у нас ничего не стоят, а их генераторы нередко оказываются не только в убытке, но еще и не в чести"

В прошлом году газета "Советская культура" опубликовала мой очерк "Белый рынок", где ратует-ся за введение системы бесплановой книжной торговли и контроля за распродажей книг - достояния национальной культуры - на аукционах, откуда таковые сплошь и рядом уплывают за рубеж. "Москнига" обсудила предложение, признав его целесообразным. Генеральный директор этого объединения А. В. Горбунов прислал в редакцию письменное тому подтверждение, сожалея однако, что осуществление идеи, способное принести прибыль в несколько миллионов, зависит не только от "Москниги", но и от местных плановых органов, Госкомпечати СССР и традиций сложившейся издавна организации книжной торговли. Что касаемо уплывающих за рубеж раритетов, то эта тема и по сию пору осталась в тени - промолчало Министерство культуры, промолчала и Госкомпечать. Порадовало лишь письмо за подписью директора "Центра инженеринга, маркетинга и менеджмента" М. И. Коробкова, разосланное им в Госкомпечать СССР, "Союзкнигу", Упрполиграфиздат Мосгорисполко-ма и "Мосбуккнигу". В этом письме предлагается разработать в кратчайший срок экономическую модель хозяйственного механизма букинистической торговли, позволяющую избежать указанных недостатков.

И вот, как пишут в романах, "минул год..." На предложение "Центра..." никто не обратил внимания, хотя, признаться, лично меня бы удивило, случись обратное. Расчитывал лишь на одно - названная статья в "Советской культуре" покажет воочию, что существующая система книжного производства и рынка, в первую очередь букинистики, требует коренных преобразований. Очевидная ущербность этой формы торговли выгодна отдельным частным лицам,

умеющим воспользоваться удобной ситуацией, кооперативам и созданному на базе одного из них совместному советско-швейцарскому предприятию ?Юнисэт". Создается впечатление, что Госкомпечать СССР отнюдь не прельщает получить сверх плана несколько миллионов долларов. Более того, решено отдать ?Юнисэт" один из самых бойких московских магазинов на Арбате "Букинист", мотивируя тем, что якобы не хватает средств для его ремонта.

Год назад я предлагал Госкомпечати СССР простейший способ получения валюты: проведение международных аукционов старинных иноязычных книг (кстати, разрешенных к вывозу без всяких ограничений и увозимых из нашей страны иностранными гражданами уже много лет). Эта акция мыслится обоюдосторонней, под девизом "Вернуть книге родину" и преследует не только экономические, но и культурные цели, так как дает возможность пополнить раритетами фонды зарубежных и отечественных библиотек.

К примеру, в наших букинистических магазинах томик прижизненного издания Стендаля или Бальзака оценивают в десять-пятнадцать рублей, а в Париже, у букинистов набережной Сены, он стоит тридцать - сорок тысяч франков, то есть во много раз больше. Вот и прикиньте - сколько получает западный турист, вывозя несколько небольших книжонок в потертых переплетах. И как тут снова не подивиться нашему головотяпству, незнанию конъюнктуры западного рынка? Но попробуйте сдать букинисту хотя бы за пятерку того же прижизненного Стендаля в небольшом городе, где-нибудь в Мелитополе или Брянске. Его вообще не примут: "спросу нет!? В лучшем случае поставят на комиссию. И невольно охватывает грусть, когда поймешь, что наши торговые представители за рубежом "р,аботают лишь с современными книгами" отнюдь не из-за бойкого спроса - как сгодились бы им хоть и непростые, но воздающие сторицей библиофильские познания, ибо знание - это не только сила, но еще и валюта!

В беседе с заместителем министра культуры СССР Н. П. Силковой и начальником отдела по делам библиотек Е. П. Пономаревой явно угадывалось их безразличие к этим вопросам: увозят, ну и пусть себе увозят на здоровье. Ни зависти, ни желания перенять полезный в общем-то опыт. А ведь вновь созданная Ассоциация библиотечных работников могла бы и сама выйти на мировой рынок. Дело это, разумеется, хлопотное: куда девать заработанную валюту, и между кем и кем ее делить" А тут еще "наверху?

22

придет в голову передать под крыло Ассоциации всю букинистическую сеть страны: чтоб удобнее было напрямую пополнять библиотечные фонды и получать к тому же от грамотной торговли и аукционов немалую прибыль. Нет уж, видно, без того в министерстве хлопот хватает! Но как говорится, спокойно жить не запретишь.

И вот уже раздаются в печати голоса: пора, други мои, поднять ?железный занавес" перед книгой. Нет, нет, отнюдь не иноязычной, которую впрямь бы надо везти "туда" и учиться маркетингу по круп-тому счету. Генеральный директор ?Юнисэт" призывает открыть дорогу в зарубежье именно отечественным раритетам. Все едино, дескать, сами не увезем, так разворуют, шельмецы, и рано или поздно окажутся дезидераты за кордоном. И примеры приводятся впрямь соблазнительные: на аукционе в Лондоне небольшая папка литографий "Супрематизм? Казимира Малевича, изданная в Витебске, была продана недавно за 50 тысяч долларов; "Козочка" - народная еврейская сказка Хад Гадье с иллюстрациями Эля Лисицкого "отлетела" на аукционе "Сотби" за 35 тысяч долларов; за книгу А. Крученых "Тэ-ли-лэ" сулят не меньше 100 тысяч долларов, его же книжонка "Утиное гнездышко... дурных слов" была продана господам коллекционерам за 22 тысячи долларов. Ушли по баснословным ценам прижизненные издания Достоевского, Толстого, Тургенева... И некоторые из них, заметьте, неведомыми-негаданными путями уплыли на Запад, побывав пред тем на отечественных торгах. Впрочем, ничего удивительного - у нас до сих пор нет закона об аукционах. И если государство в лице Госкомпечати и Министерства культуры СССР дает возможность другим поживиться, так отчего бы и ?Юнисэт" не урвать кое-что...

Ясно одно - необходима тесная и равноправная связь с мировым книжным рынком. Мы им, скажем, прижизненные рукописи Юлиана Семенова, а они нам - тоже прижизненные - Ивана Сергеевича Тургенева. А если всерьез, то нужно в корне менять подход к книжному делу, не пытаясь лишь реконструировать его допотопный механизм. За последние полвека мы почти утратили культуру Книги, а вместе с тем и изысканную, утонченную наук" библиофильства, задавленную валом серятины и погоней за сиюминутной прибылью. Книги по библиографии считаются ныне среди букинистов одними из самых дорогих. Острую нужду в них испытывают и тысячи библиотек, покупая втридорога на аукционах. А кооператоры и "д,еловые люди" книжного полусвета готовы платить бешеные деньги, прекрасно понимая, что библиография - это кроме всего прочего еще и ценнейшее руководство для коммерческих операций, индикатор вложения капитала. А вот чиновнику невдомек, что информация - это тоже товар и может стоить на ?черном рынке" дороже самых дефицитных книг.

За три последних года в стране проведено несколько десятков книжных аукционов. Собрав их свод под одной обложкой с корректировкой ценников, можно получить не только занятный библиографический материал, своего рода историю аукционов, но и любопытный барометр постоянно скачущих цен, крайне необходимый библиотекам, совершенно не ориентированным в рыночной конъюнктуре. Что поделаешь, пока что информацией о ней владеют в полной мере лишь дельцы. Спрос на такой сборник был бы куда выше, чем, скажем, на "Дочь Петра? К. Валишевского, но ни издательству "Книга", ни издательству "Книжная палата" пока не пришло в голову издать такой информационный материал, представляющий, кстати сказать, интерес и для зарубежных библиотек. Пришлось автору этой статьи издавать "Каталог" за свой счет..

Сегодня выгодно во всех отношениях печатать дезидераты для коллекционеров. Они с радостью заплатят сотню и больше за предметы своих давних чаяний: выпустите десятитысячным тиражом факсимильное издание суперредкости "Библиотека Черткова" в двух томах. И вам заранее, по подписке и объявлению в газете, внесут на расчетный счет деньги. Вот и миллион! А расход бумаги не превысит и пятнадцати тонн. Или, скажем, издайте "Словарь достопамятных людей земли Русской" под редакцией Половцева для коллекционеров-гурманов. Любой заплатит полторы, две тысячи. И тотчас найдутся охотники купить, если предложить хоть в "Березке" на валюту "Историю императорской охоты на Руси" А. Кутепова с иллюстрациями Самокиша...

Наши экономисты настоятельно призывают - делайте деньги! Я приоткрыл лишь один из простейших путей - удовлетворение спроса коллекционеров, для которых следует открыть специальный книжный магазин. Но чиновники и не подозревают о скрытых возможностях внутреннего рынка, не говоря уже о внешнем. Еще раз повторю банальную истину: знание - это не только сила, но и валюта.

ВИГОРЬ Юрий Павлович окончил Одесский институт инженеров морского флота, работал по специальности, ходил в плаванья. Член Союза писателей СССР- Автор книг "У самого Белого моря", "Азорские острова", "Охотничья жилка", "Дорогами России", "Похождения Куковерова". В издательстве "Советский писатель" готовится к выходу сборник детективов Юрия Вигоря "Сомнительная версия?

3?8* 2--sag

? ?

CCS Сч

Sat

жо о о

? Ж- ?

as ь Рч сз

^ ё " - t4 тчё! се о ^ ?

°sgf ев

0.81 - ?8

fUSftS^

В?5

История, как и любая другая наука, может быть наукой только в том случае, если она, опираясь на истинные факты, фиксирует реальные события. Иначе говоря, история - это зафиксированная действительность. Любой профессиональный историк знает аксиому : чтобы что-то доказать, нужна соответствующа я, по возможности наиболее полная источниковая база. То есть, историку, чтобы проанализировать те или иные события (в отличие от публициста или писателя), недостаточно иметь в своем распоряжении только один какой-то источник - будь то мемуарная литература, публицистика или что-то иное. Профессиональному историку необходимо владеть комплексом источников, поэтому одной из ведущих научных исторических дисциплин является источниковедение

Строго говоря, ни одно исследование прошлого не может быть признано научным, если оно основано, например, лишь на воспоминаниях участников тех или иных событий

Если речь идет об истории государственных учреждений СССР, то здесь в распоряжении историка уже имеются: планы и отчеты о работе, текущая переписка центра с местными органами, газеты и журналы тех лет, публикации различных документов, мемуары и другие источники. Одним из наиболее важных являются, конечно же, подлинные архивные документы о деятельности того или иного государственного ведомства или общественной организации. Особую ценность при этом приобретает сам факт введения в научный оборот новых (не публиковавшихся ранее)архивных документов

Таблица 1.

Количество заключенных в лагерях и колониях ГУЛАГа НКВД

(до 1934 г. - ОГПУГ

По состоянию на т января

Годы В лагерях В колониях Все гс

1930 179.000 _ 179.000

1931 212.000 ? 212.000

1932 268.000 ? 268.000

1933 334.300 ? 334.300

1934 510.307 ? 510.307

1935 725.483 240.259' 965.742

1936 839.406 457.088? 1.296.494

1937 820.881 375.488 1.196.369

1938 996.367 885.203 1.881.570

1939 1.317.195 335.2433 1.672.438

1940 1.344.408 315.584 1.659.992

1941 1.500.524 429.2053 1.929.729

1942 1.415.596 361.447 1.777.043

1943 983.974 500 208 1.484.182

1944 663.594 516.225 1.179.819

1945 715.505 745.171 1.460.677

1946 746.871 956.224 1.703.095

1947 808.839 912.704 1.721.543

1948 1.108.057 1.091.478 2.199.535г

1949 1.216.361 1.140.324 2.356.685

1950 1.416.300 1.145.051 2.561.351

1951 1.533.767 994.379 2.528.146

1952 1.711.202 793.312 2.504.514

1953 1.727.970 740.554 2.468.524

" - в данной таблице не учтены ссыльные поселенцы

" только в тюрьмах

2 - в тюрьмах и колон* ЯХ

3 - только в колониях

л - по сообщению министра внутренни) дел С Кругпова И В Сталину

Таблица 2.

Состав лагерей ГУЛАГа НКВД за контрреволюционные преступления

Годь Количеств" процентах ко всему

составу лагерей

1934 135.190 26,5

1935 118.256 16,3

1936 105.849 12,6

1937 104.826 12,8

1938 185.324 18,6

1939 454.432 34.5

1940 444.999 33,1

1941 420.293 28,7

1942 407.988 29.6

1943 345.397 35,6

1944 268 861 40,7

1945 289.351 41,2

1946 333.883 59,2

1947 427.653 54.3

1948 416.156 38,0

1949 420.696 34.9

1950 578.912' 22,7

1951 475.976 31,0

1952 480.766 28.1

1953 465.256 26,9

" в лагерях и колониях

Вопросы, связанные с зарождением, развитием и последствиями культа личности Сталина, вызывают повышенный интерес у историков и юристов, экономистов и философов, у писателей и публицистов, у широкой читающей аудитории. Наряду с изучением политических, социальных, экономических и других причин возникновения системы, которую принято называть сталинизмом, делаются попытки определить масштабы трагедии, постигшей советский народ, установить количество

жертв сталинских репрессий. Вопрос этот очень важен не только с познавательной точки зрения, ибо познание прошлого не является самоцелью. Он очень важен потому, что правильный ответ на него должен способствовать формированию определенной, лишенной какого-либо конъюнктурного налета мировоззренческой позиции наших современников, объективной оценке недавнего прошлого страны, партии, правоохранительных органов

На страницах некоторых газет и жур-

налов как у нас, так и за рубежом встречаются материалы, рассказывающие об ужасающих масштабах трагедии, пережитой страной в годы сталинизма. Причем авторы публикаций, ссылаясь на отсутствие необходимых архивных материалов, производят собственные подсчеты жертв репрессий, высказывают свои оценки, делают обоснованные таким образом выводы и обобщения.

В фондах Центрального государственного архива Октябрьской революции, высших органов* государственной власти и органов государственного управления СССР (ЦГАОР СССР) выявлено несколько тысяч единиц хранения документов, относящихся к деятельности ГУЛАГа. Представим вниманию читателей две таблицы, которые составлены мной по материалам фондов этого архива (см. стр. 23).

Принципиально оговорившись, что материалы данной статьи не претендуют на окончательный ответ на все вопросы, касающиеся репрессий сталинизма, проанализируем данные архивов и сравним их с теми, которые уже появились на страницах некоторых изданий. Известный публицист, кандидат педагогических наук

Р. А. Медведев пишет: "В 1937-1938 гг. по моим подсчетам было репрессировано от 5 до 7 миллионов человек: около миллиона членов партии и около миллиона бывших членов партии в результате партийных чисток конца 20-х и первой половины 30-х годов; остальные 3-5 миллионов человек - беспартийные, принадлежавшие ко всем слоям населения. Большинство арестованных в 1937-1938 гг. оказались в исправительно-трудовых лагерях (выделено мною - А. Д.), густая сеть которых покрыла всю страну". (Московские новости, 1988, 27 ноября). Аналогичную информацию можно прочитать в "Аргументах и фактах", 1989, - 5.

Предположив, что Р. А. Медведеву вероятно известно о существовании в системе ГУЛАГа не только исправительно-трудовых лагерей, но и исправительно-трудовых колоний, остановимся сначала более подробно именно на исправительно-трудовых лагерях,

0 которых он пишет. Из таблицы - 1 следует, что на 1 января 1937 года в исправительно-трудовых лагерях находился 820.881 человек, на 1 января 1938 года - 996.367 человек, на

1 января 1939 года - 1.317.195 человек. Но, обратим на это обстоятельство особое внимание читателя, нельзя, автоматически складывая названные цифры, получить общее количество арестованных в 1937-1938 годы. Почему? Прежде всего потому, что ежегодно определенное число заключенных после окончания срока заключения или по другим причинам освобождалось из лагерей. Приведем и эти данные: в 1937 году из лагерей было освобождено 364.437 человек, в 1938 году - 279.966 человек. Путем несложных подсчетов получим, что в 1937 году в исправительно-трудовые лагеря поступило 539.923 человека, а в 1938 году - 600.724 человека. Таким образом, по данным, выявленным в документах ЦГАОР СССР, в 1937-1938 годах общее количество заключенных, вновь поступивших в исправительно-трудовые лагеря ГУЛАГа, составило 1.140.647 человек, а не 5-7 миллионов, как иногда считают. Но и эта цифра еще мало что говорит о мотивах репрессий, то есть о том, кем были репрессированные.

Прежде чем ответить на поставленный вопрос, уточним, что такое репрессия. "Репрессия (лат. - repressio - подавление) - карательная мера, наказание, имеющие целью подавить, пресечь что-либо" (см. "Краткий политический словарь", М.: Политиздат, 1987, или "Словарь русского языка? С. И. Ожегова, М-: Русский язык, 1988). Следовательно, говоря о репрессированных в 30-е - 50-е годы, следует иметь в виду, что в их числе находились репрессированные как по политическим, так и по уголовным делам. В числе арестованных в 1937-1938 годах были, разумеется, и обычные уголовники, и арестованные по печально известной статье 58 УК РСФСР. Представляется, что прежде всего именно этих людей, арестованных по 58-й статье, и следует считать жертвами политических репрессий 1937"1938 годов. Сколько же их было" В архивных документах имеется ответ и на этот вопрос - см. таблицу - 2. В 1 937 году по статье 58 в лагерях находилось )04.826 человек или 12,8 процента от общего числа заключенных, в 1938 году - 185.324 человека (18,6 процента), в 1939 году - 454.432 человека (34,5 процента).

Таким образом, общее число репрессированных по политическим мотивам - и это документально подтверждено - следует уменьшить с 5-7 миллионов, по крайней мере, в десять раз. Таковы подлинные факты истории, впервые прочитанные на пожелтевших страницах архивных дел, которые до сих пор обходились вниманием исследователей сталинских реп-прессий.

Разумеется, и хочется это подчеркнуть еще раз, наши данные не претендуют на истину в последней инстанции. Необходим их критический анализ, сопоставление с другими документами, более глубокое изучение уже выявленных материалов (некоторые из них будут приведены ниже).

Историческая наука не терпит субъективизма. Для того чтобы историк имел право сказать "я считаю...", необходимы годы и годы кропотливой, черновой работы в архивах, анализ выявленных документов, сравнение полученных данных с уже имеющимися в других публикациях. В связи с этим хочется поразмышлять об ответственности тех ученых, публицистов, писателей, которые затрагивают трагические события 30-х - 50-х годов в нашей стране. Думается, что между понятием "упрощение истории" (за счет сознательного или несознательного отказа от комплексного изучения и анализа всех доступных источников) и понятием "д,огматизм" можно без значительной натяжки поставить знак равенства. Тем более это относится к такой важнейшей политической проблеме, какой являются сталинские репрессии. Еще живы участники (к сожалению, их остается с каждым годом все меньше и меньше) тяжких испытаний, живы родственники погибших в сталинских застенках. Но, по-моему, тем более недопустимы всякого рода домыслы и догадки по принципу "по моим данным...", "по моим подсчетам..." и т. д. не подтвержденные документами эпохи. Нельзя расстреливать на страницах газет и журналов нерасстрелянных, высылать невыс-ланных, ссылать на каторгу несосланных. Надо бережно относиться к святому чувству справедливости, к которому зовут безвинно погибшие и пострадавшие соотечественники.

Журналист Александр Миль ча ков.

ведущий в последние годы розыск мест захоронения жертв сталинских репрессий, например, заявляет ("Вечерняя Москва", 1990, 14 апреля): "Меня просто поразила такая его (председателя КГБ СССР В. А. Крючкова. - А. Д.) реплика: ...Кстати, вот справка: в 1937"1938 годах было арестовано не более миллиона человек, а расстреляно 600 тысяч. И дальше он сказал: таким образом, о десятках миллионов не может быть и речи. Не знаю, сделал ли он это сознательно. Но я знаком с последними широко распространенными исследованиями, которым верю, и прошу читателей "Вечерней Москвы" еще раз внимательно прочитать произведение А. И. Солженицына "Архипелаг

ГУЛАГ", прошу ознакомиться с опубликованными в "Московском комсомольце" исследованиями известнейшего нашего у ченого-литературоведа И. Виноградова. Он называет цифру в 50?60 миллионов человек. Хочу обратить внимание и на исследования американских советологов, которые подтверждают эту цифру. И я в ней глубоко убежден".,

Но в данном случае как раз и получается, что А. Миль ча ков и многие другие верят в эту цифру, не в е-р я фактам, документам. Цифру 50? 60 миллионов впервые назвали американские советологи, а уж затем она стала появляться в наших публицистических выступлениях.

Думается в связи с этим, что наши историки и широкие массы читателей получат возможность самостоятельно оценить те предположительные данные, которые приводятся отдельными зарубежными авторами. Тут имеется в виду, прежде всего, книга Р. Кон к веста "Большой террор?*, вышедшая в 1968 году в Нью-Йорке, на которую ссылается С. Коэн в твоем исследовании политической деятельности Николая Ивановича Бухарина. Цитируем С. Коэна: ".,.К концу 1939 года число заключенных в тюрьмах и отдаленных концентрационных лагерях выросло до 9 млн. человек (по сравнению с 30 тыс. в 1928 г. и 5 млн. (?!) в 1933-1935 гг. ..." (Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888-1938. - М,: Прогресс, 1988. - Стр. 407). Предложив читателю еще раз обратиться к таблице - 1 (стр. 23), приведем еще один подлинный архивный документ, долгие годы скрытый от наших современников (см. справку на стр. 25).

Особое право на оценки сталинских репрессий, но и тем более особая ответственность ложится на плечи тех, кто сам пережил холод и голод лагерей, смерть товарищей, беззаконие сталинского закона. После долгих лет ожидания советские люди получили возможность открыто читать "Архипелаг ГУЛАГ? (М.: Советский писатель - Новый мир, 1989). А. И. Солженицын пишет: "Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не довелось читать документов. Но кому-нибудь когда-нибудь достанется ли".,.. У тех, не желающих вспоминать, довольно уже было (и еще будет) времени уничтожить все документы дочиста". Да, Александр Исаевич, Вы провели в заключении тяжких одиннадцать лет, Вы смогли донести до нас боль и гнев своих товарищей, их муки совести и телесные страдания. Хочется поэтому сразу же сказать Вам: историю ГУ-

СПРАВКА

о численности осужденных за контрреволюционные преступления и бандитизм, содержащихся в лагерях и колониях МВД по состоянию на 1 июля 1946 г.

В лагерях В колониях Всего

По характеру преступления аос. аос * абс "о

Общее наличие 616.731 100 755.255 100 1.371.986 100

осужденных

Из них за к/р' 354.568 57,5 162.024 21,4 516.592 37,6

преступления,

в том числе:

Измена Родине 137.463 22,3 66.144 8,7 203.607 14,8

(ст. 58-1)

Шпионаж (58-6) 12.405 2.0 3.094 0,4 15.499 1,1

Терроризм 7.391 1 2 2.Q38 0,3 9.429 0,7

Вредительство (58-7) 3.781 0.6 770 0,1 4.551 0.3

Диверсии (58-9) 2.509 0,4 610 0.1 3.119 0.2

К-р саботаж (58-14) 26.411 4,3 4.533 0,6 30.944 2,3

Участие в а/с заговоре 26.099 4.2 10.833 1,4 36.932 2,7

(58-2,3,4,5,11)

А/с агитация (58-10) 85.652 13,9 56.396 7,5 142.048 10,4

Полит, бандит. 5.937 1,0 2.835 0,4 8.772 0,6

(58-2.5,9)

Нелегальный 2.655 0,4 1.080 0,1 3.735 0.3

переход гран.

Контрабанда 3.722 0.6 259 ? 4.031 0,3

Члены семей 1.012 0,1 457 0.1 1 469 0,1

измен. Родине

Социально-опасные 6.382 1,9 1.323 0,2 7.705 0,6

элементы

Начальник ОУРЗ ГУЛАГа МВД СССР

Длешинскмй

Пом. начальника ОУРЗ ГУЛАГа

МВД СССР Яцевич

29 августа 1946 г.

ЛАГа написать можно, сохранились десятки тысяч подлинных архивных документов самого ГУЛАГа; жаль, что вам не пришлось посмотреть их, приезжайте в Москву, эти документы ждут Вас.

Говоря об арестах, Вы пишете, что в десятках миллионов случаев арестов (выделено мною - А. Д.) сопротивления никакого не ожидалось, как и не было его (т. 1, стр. 19). До арестов 1937-1938 гг. "был поток 29-30-го годов, с добрую Обь, протолкнувший в тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как бы и не поболе)? (стр. 34). "Но от миллионов, взятых тогда (1937-1938 гг.), никак не могли составить видные партийные и государственные чины более 10 процентов" (стр. 78). "Обратный выпуск 1939 года - случай в истории Органов невероятный... около одного-двух процентов взятых перед тем - еще не осужденных, еще не отправленных далеко и не умерших" (стр. 83). Эти и ряд других неточностей легко могут быть устранены с помощью тех материалов, которые выявлены в ЦГАОР СССР. Дабы и у читателя не сложилось убеждение в моей субъективности, приведу еще один архивный документ:

2 декабря 193ft г.

Народному комиссару внутренних дел СССР

Согласно указания директивных органов, в конце 1937 и начале 1938 г. судебные органы провели пересмотр уголовных дел в отношении осужденных в 1934-1937 гг. колхозников и колхозно-сельского актива...

Согласно определению судов 14.793 чел. подлежали немедленному освобождению из-под стражи...

Несмотря на то, что с момента прекращения дел на указанных лиц прошло больше полугода, на 22.XI.38 не освобождено еще 2.661 чел.

...Прошу Ваших указаний о проверке причин неосвобождения из-под стражи лиц, согласно определений и постановлений судов.

О принятых мерах прошу поставить меня в известность.

Народный комиссар юстиции РСФСР

Дмитриев

Проанализируем информацию еще одной публикации по проблемам репрессий в 30-50-е годы. Кандидат философских наук В. А. Чал и нова в статье "Архивный юноша? (Нева, 1988, - 10, стр. 154-158) приводит впечатляющие цифры. Цитируем: "Основанные на различных (?) данных подсчеты показывают, что в 1937-1950 годах в лагерях (почему-то только в лагерях! - А.Д.), занимавших огромные пространства, находилось 8-12 миллионов человек. Если мы из осторожности примем меньшую цифру, то при норме лагерной смертности 10 процентов (тоже полученной путем разных подсчетов) - это будет означать двенадцать миллионов погибших за четырнадцать лет. С миллионом расстрелянных "кулаков", с жертвами коллективизации, голода и послевоенных репрессий это составит не менее двадцати миллионов".,

Подготовленный художественной литературой и публицистикой читатель готов поверить автору, и он, конечно же ужаснется, прочитав эти строки: количество погибших в годы репрессий (причем В. А. Чаликова почему-то не дает своих "подсчетов" за 1950-1953 гг.) почти равняется потерям советского народа в годы Великой Отечественной войны) Вот так, не более и не менее!

Вновь обратимся к архивам и к таблице N9 1. Вычитая из общего количества заключенных число освобождавшихся ежегодно по окончании срока наказания или по другим причинам, можно сделать вывод: в исправительно-трудовых лагерях в 1937-1950 гг. побывало 8.803.178 миллионов человек. А если следовать логике рассуждений В. А. Ча-ликовой, надо признать, что в лагерях в общей сложности побывало более 11 0 миллионов человек. В связи с этим, необходимо еще раз напомнить, что далеко не все заключенные были репрессированы по политическим мотивам. Если подсчитать количество арестованных по статье 58, то получится, что в исправительно-трудовых лагерях за 1937-1950 годы побывало "лишь" около двух миллионов человек. Два миллиона - много это или мало" Конечно же, много, но кому-то это кажется мало, и они доводят цифру до 11 0 миллионов.

Далее В. А. Чаликова утверждает, что в среднем смертность в лагерях достигала 10 процентов и умерло 12 миллионов человек. Действительно, положение заключенных в лагерях было очень тяжелым. Но значит ли это, что ежегодной смертностью в лагерях было охвачено 10 процентов заключенных"

Вновь обратимся к архивам. В 1937-) 938 гг. смертность в лагерях составляла 5,5-5,7 процентов, в 1939 году она сократилась до 3,29 процентов, в 1945 году - до 0,46 процентов, а в 1946 - до 0,16 процентов. Думается, что приведенные здесь данные позволят читателям самостоятельно сделать вывод о достоверности сведений, сообщаемых В. А. Чаликовой подписчикам журнала "Нева". Нельзя поэтому не согласиться с А. И. Солженицыным, который отмечает в "Архипелаге...": "Мы помним не быль, не историю, - а только тот штампованный пунктир, который и хотели в нашей памяти пробить непрестанным долблением? (стр. 292).

Хорошо понятен и объясним интерес советских людей к трагическим страницам своей истории, но некоторые сегодняшние публицисты, явно злоупотребляя этим интересом - интересом к подлинной правде - пытаются на место одной полуправды поставить другую, называя это современным прочтением истории. В связи с этим хочется не только процитировать, но и подписаться под строками из статьи Т. А. Бордюгова, В. А. Козлова и В. Т. Логинова: "Слишком часто в последнее время наша историческая публицистика становится похожа на уроки арифметики, где ученики с сосредоточенным усердием подгоняют решения к заранее известным ответам. Такая послушная история в своей основе мало чем отличается от послушной истории Сталина. И уж в любом случае послушная история внушает обществу мысль о послушности будущего, и тогда уже история не дает ответов на сегодняшние вопросы"

(Коммунист, 1989, N? 14).

О роли средств массовой информации в формировании объективного общественного мнения по отношению к тем или иным историческим событиям говорилось немало. Главное, как мне представляется, не дать увлечь себя стремлением отдельных авторов заполнить "белые пятна" нашей истории новыми и необычными конструкциями, не всегда подкрепленными проверенными фактами. Показателен в этом отношении разговор в редакции одной из молодежных газет, куда я обратился с предложением опубликовать некоторые данные, которые приводятся в настоящей статье

? А откуда у Вас эти материалы" Ведь мы знаем о миллионах расстрелянных и десятках, миллионов заключенных!

? Данные взяты из архивов, ранее они не публиковались. А откуда Вы получили информацию о десятках миллионов заключенных"

? Из публикаций Р. А. Медведева, В. А. Чаликовой, В А. Антонова-Овсеенко

? Вот я и предлагаю читателям Вашей газеты познакомиться с архивными материалами и решить, что же является более близким к истине, сравнить мои данные и данные других авторов

" Мы подумаем

Размышления молодежных журналистов длятся по сей день...

Историческая правда может быть только одна и приблизиться к ней нам позволят лишь подлинные документы Заинтересованный читатель может ознакомиться с небольшой частью таких документов в интервью кандидата исторических наук В. Н. Земскова еженедельнику "Аргументы и факты" (1989, "45). Однако В Н. Земсков дает лишь фрагментарную картину репрессий, ограничивая свои данные 1947 годом и рассматривая при этом не всю систему ГУЛАГа, а цитируя отдельные документы по некоторым направлениям деятельности исправительно-трудовых лагерей. Мне же представляется необходимым дать, по возможности, наиболее полную картину событий, происходивших в ГУЛАГе, опираясь в числе других и на документы самого ГУЛАГа. Проверяя правильность своих выкладок, приведенных в таблицах 1 и 2, хочу предложить вниманию читателей копию докладной записки, направленной в 1954 году Н. С. Хрущеву__

Задавшись вопросом: а имеются ли какие-либо сводные данные о репрессиях в документах самого ГУЛАГа, удалось обнаружить еще одно сообщение :

6 августа 1955 г.

Начальнику ГУЛАГа МВД СССР генерал-майору Егорову С. Е.

Всего в подразделениях ГУЛАГа хранится 11 миллионов единиц архивных материалов, из них 9,5 миллионов составляют личные дела заключенных...

Начальник секретариата ГУЛАГа

МВД СССР майор

Подымов

Проведем небольшой сравнительный анализ этих документов и данных таблиц в начале статьи. Итак: всего, по данным секретариата ГУЛАГа, в системе исправительно-трудовых учреждений побывало 9,5 миллионов человек, но годом раньше в ЦК КПСС сообщается другая цифра - 3.777.380 человек. Нет ли здесь несоответствия" Чтобы ответить на этот вопрос, напомним, что в 20-е годы сложилась система наказания, предусматривающая наличие в нашей стране двух видов лишения свободы: общие места заключения (колонии) и исправительно-трудовые лагеря. В основу такого деления был положен срок наказания, то есть степень социальной опасности (по меркам того времени) правонарушителя. При осуждении на малые сроки наказание отбывалось в общих местах заключения - колониях, а при осуждении на срок свыше 3 лет - в исправительно-трудовых лагерях, к которым в 1948 году добавилось несколько особых лагерей

Анализируя статью В А. Чаликовой, мы уже сделали вывод о том, что до 1950 года в лагерях побывало 5,6-5,8 миллионов человек, из них около двух миллионов - по политическим мотивам. Еще раз возвратившись к таблице - 1, можно получить общее число заключенных, прошедших исправительно-трудовые лагеря - эта цифра будет равняться 11,8 миллиона человек. Вычитая далее из этого количества заключенных-уголовников, можно приблизиться к ответу на вопрос о репрессированных по политическим мотивам: 2-2,3 миллиона человек. Хочется подчеркнуть при этом определенную долю условности в наших подсчетах: ряд ста

1 февраля 1954 г.

Секретарю ЦК КПСС товарищу Хрущеву Н. С.

В связи с поступающими в ЦК КПСС сигналами от ряда лиц о незаконном осуждении за контрреволюционные преступления в прошлые годы Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военными трибуналами и в соответствии с Вашим указанием о необходимости пересмотреть дела на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления и ныне содержащихся в лагерях и тюрьмах, докладываем: за время с 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено 3.777.380 человек, в том числе к ВМН - 642.980 человек, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже - 2.369.220, в ссылку и высылку - 765.1 80 человек.

Из общего количества осужденных, ориентировочно, осуждено: 2.900.000 человек - Коллегией ОГПУ, тройками НКВД и Особым совещанием и 877.000 человек - судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной коллегией.

...Следует отметить, что созданным на основании Постановления ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 года Особым совещанием при НКВД СССР, которое просуществовало до 1 сентября 1953 года, было осуждено 442.531 человек, в том числе к ВМН - 10.101 человек, к лишению свободы - 360.921 человек, к ссылке и высылке (в пределах страны) - 57.539 человек и к другим мерам наказания (зачет времени нахождения под стражей, высылка за границу, принудительное лечение) - 3.970 человек.. Генеральный прокурор Р. Руденко Министр внутренних дел С. Круглое Министр юстиции К. Горшенин

теи уголовного кодекса можно квали фицировать как преследование по надуманным причинам - к числу таких статей можно отнести Закон от 7 августа 1932 года Чтобы иметь общее представление о масштабах уголовных наказании по этому закону, приведем несколько цифр: в частности, в 1936 году по этому закону было осуждено 126.616 человек, из них пересмотрены приговоры на 122.763 человека. По итогам работы по уголовным делам на 23-934 человека (19,5 процентов) приговоры оставлены в силе, по уголовным делам на 98.375 человек (80,1 процентов) приговоры переквалифицированы на другие статьи уголовного кодекса, а из них 40.789 человек освобождены

Теперь о том, что происходило во второй крупной части системы ГУЛАГа - в исправительно-трудовых колониях, о которых публицисты почему-то предпочитают помалкивать. Вернувшись к нашей таблице - 1, пользуясь таким же методом подсчета, которым мы пользовались при рассмотрении ситуации в исправительно-трудовых лагерях (то есть вычитая из об-щего количества заключенных тех, кто находился там за уголовные преступления), а также имея в виду, что в среднем в исправительно-трудовых колониях находилось 10,1 процентов осужденных по политическим мотивам можно получить предварительную цифру за весь рассматриваемый период 30-х - начала 50-х годов 1,1-1,3 миллиона человек Таким образом, опираясь на приведенные данные, можно сделать вывод: в годы сталинизма по политическим мо тивам было репрессирова н о 3,6"3,7 миллиона человек

Это, естественно, не означает попытки как бы оправдать сталинизм преуменьшением его преступлений. И того, что уже известно об этом страшном явлении в истории нашей Родины, что подтверждено документами, с лихвой достаточно для исчерпывающей политической и человеческой оценки сталинизма. И не надо делать его страшнее, чем он был на самом деле, иначе трагедия станет похожей на фарс

Затронутые вопросы еще далеки от окончательного решения, они требуют привлечения новых исторических источников, их тщательного анализа и сопоставления с тем, чтобы максимально приблизиться к исторической правде. Давайте уважать наших совре менников, а это невозможно без уважения и истинного знания нашего прошлого Только тогда яснее определятся контуры нашего будущего

ДУГИН Александр Николаевич родился в 1944 году в Москве, в рабочей семье Свою трудовую деятельность начал в 18 лет подсобным рабочим, служил в Воздушно-десантных войсках. Окончил Московский государственный историко-архив-ный институт В настоящее время - сотрудник Высшей юридической заочной школы Является автором нескольких публикации по истории органов внутренних дел. Кандидат исторических наук

"Есть ли у России будущее", "Письмена тюремных стен", "Неизвестное о гибели Есенина" - таким оказался круг вопросов, затронутых на продолжавшейся более четырех часов встрече редакции журнала, авторского коллектива с читателями в Клубе политической книги на Цветном бульваре в Москве, состоявшейся в феврале этого года. Перед читателями выступили писатели Л. И. Бородин и Б. Ф. Споров, доктор искусствоведения, лауреат Государственной премии СССР Г. К. Вагнер, поэт, лауреат Государственной премии РСФСР В. В. Сорокин, член-корреспондент АН СССР, лауреат Ленинской премии И. Р. Шафаревич, скульптор, лауреат Государственных премий СССР и РСФСР В. М. Клыков, поэтесса и переводчица Н. К. Сидорина, критики и литературоведы В. И. Калугин, В. С. Бушин, В. Г. Бондаренко, Д. Н. Меркулов.

Вечер вел главный редактор журнала А. В. Ларионов, предложивший построить встречу в форме ответов на записки из зала. Их поступило множество от собравшихся в зале почти двух тысяч читателей, большую часть из которых составляли подписчики "Слова". Многие из этих вопросов и ответов представляют немалый интерес, касаются самых чувствительных, болевых точек современной политической, духовной, религиозной жизни общества.

Г. К. Вагнер поделился своими воспоминаниями о Колыме, где он провел десять лет за попытку спасти Сухареву башню (см. "Слово" - 10, 12, 1989)

Подлинное возрождение, по мнению Г. К. Вагнера, невозможно без глубоких планомерных шагов по восстановлению христианской веры через воскресные школы, семейное воспитание. Поскольку именно в православии - основы нравственности, духовной культуры народа. Христианство, пришедшее на Русь из Византии, дало могучие, яркие плоды, почвой которых отчасти послужило язычество, которое, однако (даже античное) вело в исторический тупик, не могло составить почвы для исторического развития. Представление о Боге в античной Греции было внеличностным, Бог воспринимался как нечто абстрактное, нечто невыразимое, Бог - космос. Представление о личности, о личной совести в греческой культуре сложиться не могло, вместо совести господствовала идея сильной личности, которой дозволено все. Появление совести, появление свободы воли связано с личностным представлением абсолюта, и наивысшим выражением такого представления явилось христианство. Как писал Гете: "Выше того света, который светит в Евангелиях, человечество не поднимется..."

Евангельские заповеди вошли в европейское и древнерусское сознание с некоторой разницей, у пра

Доктор

искусстповедения

вославных с уклоном, так сказать, в природу, поэзию, у католиков - с уклоном в рационализм, что имело большое значение. Западное католическое христианство пережило эпоху Возрождения, которой у нас не было, эпоху рационализма, которой у нас также не было, разве только при Екатерине 11 немножко заигрывание с вольтерьянством, но зато потом Европа пошла по наклонной плоскости вниз через философию Ницше, через возвращение к языческой древнегерманской мифологии и к философии Розенберга. В России этого не было. В России был плотный щит, состоящий в отсутствии такого субъективизма, состоящий в соборном мировоззрении, носителем которого в первую очередь была, конечно, церковь.

Вопросы скульптору В. М. Клыкову (см. "Слово" - 5, 1989; - 2, 1990): Вы же интеллигентным человек и, видимо, понимаете, что религиозность и русский патриотизм - разные вещи!

? Я не призываю и не агитирую за религию, это дело свободы совести каждого. Но церковь призывает к любви к ближнему, к дому своему и Отечеству...

Говоря о России, Вы имеете в виду только русских!

? Нет! Якуты, татары, чуваши за века российской истории стали полноправными составными единого исторического тела России.

Есть ли будущее у России!

? Такая постановка вопроса является в наше время просто риторической, более того, в самой постановке этого вопроса уже есть неуверенность в будущем России. Скажите, пожалуйста, как можно думать иначе о народе, перенесшем такие тяготы и испытания, благодаря которому мы и сидим сейчас за этим столом... Более того, с нами Русская православная церковь. Наконец, с нами Триединая Единосущная Троица, созерцанием которой, по словам преподобного Сергия Радонежского, побеждается ненавистная рознь мира сего. Может ли такой народ и его страна не иметь будущего" Россия всегда будет жить, как жила до этого тысячи лет.

Вопросы А. В. Ларионову: Почему для публикации в "Слове" выбрана "жизнь Иисуса? Э. Ренана!

? Возможности журнала, его объем очень ограничены, поэтому редакция стремилась к тому, чтобы дать целостное знание о жизни Христа людям, которые в течение более семидесяти лет были лишены этой возможности. Поэтому был выбран труд универсальный, получивший всемирную известность, изданный во многих странах, более того - написанный популярно, для широких кругов. Верующие же имеют возможность получить необходимые знания из первоисточника, в церкви.

Ваш журнал недавно критиковался среди других изданий за публикацию неканонических материалов о Ленине.

? Некоторые идеологи застоя, создававшие "монумент" из Ленина, спешно перестроившись, обвиняют нас невесть в чем... Но еще в 1932 году на все эти обвинения ответила Крупская статьей, в которой говорилось, что не надо делать из Ленина "икону", что в нем было все... Не случайно эта статья была сразу же запрещена Сталиным, создававшим культ Ленина. Так что и здесь, как и во всем, давайте отличать историческую правду от лжи -и кощунства. Россия - страна в известном смысле безжалостная. Это у нас еще при Никоне выкалывали глаза на святых иконах. Без каких-либо крайностей, но все же пора освобождаться от власти кумиров. Без этого мы не сможем свободно дышать, рассуждать, думать... Не говоря уже и о том, что мы все должны научиться уважать даже и не совпадающее, скажем, с мнением редакции журнала мнение, если это приближает нас к истине. Мы не можем подчас выслушать даже родного человека. Это - болезнь, избавиться от которой необходимо, как бы трудно это ни было...

Вопросы Л. И. Бородину (см. "Слово", N9 10, 1989): Судя по Вашей судьбе, Вы должны быть среди "левых", а не среди "правых"!

" Что касается "левых" и "правых", то это сейчас все сложилось так определенно... Я бы не стал говорить, что все, кто "налево" - прохвосты, мерзавцы, люди со злыми намерениями. Нет, я сидел в лагерях с этими "левыми" и могу уверенно засвидетельствовать, что среди них есть люди глубоких, искренних убеждений, которых я не разделяю, но это не подлецы, не мерзавцы, это люди, у которых убеждения сложились в силу тех или иных причин так, а не иначе... Может быть, стоит смотреть немножко иначе на наших оппонентов".,.

Что касается лично меня, то вот смотрел я по телевидению как выступал сталинист Шеховцов... С этим человеком у меня нет ничего общего. Сколько-то лет назад он, могу это предположить, хорошо бы мне добавил срок... Но этого человека я мог бы вызвать на дуэль. Убить или быть убитым. А вот с Коротичем в "позиции" я себя не представляю...

Или поэт моей юности - Евгений Евтушенко. Я и сейчас знаю много его стихов наизусть... Но каждый раз, когда у меня в камере изымали стихи, каждый раз, когда после этого "оперативник" проводил со мной соответствующую беседу, мне говорили: "Вон, Женька! Ну, попрыгал, попрыгал... Пишет! Нормальный человек, ездит на Запад". После таких профилактик мне уже очень трудно быть, например, в объединении "Апрель".,..

Я не скажу, что там все плохие люди, нет, есть талантливые, всякие. Но вот я смотрел выступление Евтушенко в "Апреле", когда у него были какие-то неприятности. Меня поразило даже не то, что он говорил, всегда, когда человек в эмоциях, он не очень логичен. Меня поразила ярость, с какой он говорил, фанатизм...

Поэтому, когда говорят о фашизме... Фашизм есть в любом фанатизме, слева это или справа. Предсказывают, что в связи с тем, что я публикуюсь в "Нашем современнике", на меня могут быть гонения, обвинения во всех смертных грехах... Они и до этого были. Я и в диссидентстве был "правым". Клеймили меня и Синявский, и Янов, и Ричард Пайпс... Так что быть "правым" мне не привыкать.

Вы чувствуете себя победителем! Ведь Вы оказались правы.

? Слишком дорогой оказалась цена. Одиннадцать лет лагерей... Нет, я не чувствую себя победителем.

Вопрос поэтессе Н. Сидориной (см. "Слово", - 10, 1989): Есть ли новые данные, подтверждающие вашу версию о смерти Сергея Есенина!

? Против Сергея Есенина пытались использовать ярлык ?черносотенца" и "националиста", а его друг Алексей Ганин был расстрелян в 1925 году по обвинению в принадлежности к "р,усской фашистской партии". Основные общелитературные факты я изложила в статье. Лишь усилиями следователей-профессионалов можно довести до конца новое расследование обстоятельств гибели Есенина. Официальная точка зрения, утвержденная на крови поэта, имеет глубокие корни, ведь написана масса книг, обосновывающих версию самоубийства. Не изжит, как это ни странно, до сих пор и страх вокруг этого дела...

Вопрос писателю Б. Ф. Спорову, автору повести о лагерях хрущевской "оттепели" "Письмена тюремных стен"(см. "Слово", N2 2, 1990): О призывах к какой крови в лозунгах "д,емократов" вы говорите!

? Кто же в таком случае призывает к новому Февралю, к штурму Лубянки и т. п." Это что же, бутерброды будут разносить или автоматы" Я думаю, это самые настоящие призывы к крови, и не надо строить воздушных замков... Что же касается академика Сахарова, то он всегда находился под защитой водородной бомбы, которую создавал, а ваш покорный слуга, будучи двадцатидвухлетним слесарем, выступил на рабочем митинге и сказал, что протестует против ввода войск в Венгрию в 1956 году, за что и срок получил...

Наибольшее количество вопросов было задано члену-корреспонденту АН СССР И. Р. Шафаревичу (см. "Слово", - 11, 1989; - 1, 1990). Перед его выступлением Л. И. Бородин рассказал:

" Маленькая деталь. В 1983 году следователь, который вел мое дело, в заключительном своем слове при подписании 201 статьи, говорил мне, что еще не поздно раскаяться, и прочее, и прочее... И добавил: имейте в виду, все кончено, либерализм кончен. Будем сажать. Я могу вам сказать, кто следующий - Шафаревич.

? В нескольких записках, - отметил И. Р. Шафаревич, - задается один вопрос, - что я думаю о том, что происходит сейчас, о сегодняшнем дне?

Коротко говоря, - впечатление такое, как будто встречаешься в жизни с увиденным во сне в виде кошмара. Еще лет двадцать назад многие люди, не я один, начали ощущать возможность этого кошмара. Стало ясно, что сложившаяся у нас в стране система перспектив не имеет. Она окаменела, омертвела, не может отвечать на запросы жизни, разве только иррациональными актами вроде войны в Афганистане. Речь идет не о ее конце, он предрешен. Вопрос о том, что будет после, этого. У разных людей, не только у меня, начал вырастать образ Февральской революции. Как писал уже в изгнании

Солженицын об одном течении - "р,азгрохают страну в новом Феврале". И вот сейчас эта опасность реализуется. Такое впечатление о сегодняшнем дне.

Что я под этим подразумеваю? Февраль, мне кажется, это не какой-то даже период нашей истории, а некий элемент, который присутствует почти в каждом громадном историческом кризисе. Особенность его вот в чем - опасность не в том, что какие-то люди рвутся к власти, это было бы полбеды... Особенность этого явления заключается в том, что к власти рвутся люди, по биографиям, по программам которых видно, что они никакого представления о том, что такое власть, что такое жизненные реальные проблемы, понятия не имеют. В этом сценарии кризиса их роль, может быть, субъективно людей либо честолюбивых, либо думающих со своей точки зрения принести пользу, но объективно их роль в том, чтобы уничтожить те структуры, которые каким-то образом сцепляют страну, благодаря которым народ может действовать как одно целое, хотя это может происходить по-разному - и во зло, и к добру... Но во всех случаях остается громадная сила народа, который действует как одно целое. Когда уничтожается то, что скрепляет народ, он парализуется и становится жертвой таких мелких групп, о которых потом недоумевают историки, как несколько тысяч человек могли оперировать судьбой грандиозного народа. Решает вопрос - какая группа склонна на более радикальные действия, как говорят, на насилие, не ограниченное никаким законом...

Мне кажется, что мы попали в какую-то ловушку, нам предписаны какие-то законы, правила игры, которые мы никак не выбирали, которые не наши, в которых наш проигрыш более или менее предрешен... Еще год назад, на других выборах никто не обсуждал, никто нас не спрашивал, как эти выборы должны быть организованы... а теперь нам в рамках этой игры предоставлена полная свобода, но правила таковы, что победа наша, по-моему, просто не предусмотрена. Например - получаю я на квартиру письмо. Три абсолютно неизвестные фамилии... Подписано - товарищи Ельцин, Попов рекомендуют голосовать за этих товарищей... То есть это тот же самый "нерушимый блок коммунистов и беспартийных", только там списки составлялись в обкомах, райкомах, а здесь они создаются в каких-то кабинетах, которые нам неизвестны... Мы здесь столкнулись с еще одним уроком - что-то разрушить - самая еще маленькая задача. Несравненно более сложная задача - чем же это заменить...

Возможность найти выход есть.

Есть наука социология, есть методы исследования общественного мнения, есть варианты выделять маленькие коллективы хорошо знающих друг друга людей, которые могут выбрать человека по знаниям, или выбирать всенародно, но людей, которых можно хорошо узнать по их делам, а не по программам... Трагедия в том, что распад страны идет гораздо более быстрым темпом, тут происходит гонка, и вот успеем ли мы или не успеем, это и есть тот кошмар, который меня преследует.

Ваше отношение к академику Сахарову!

? Это был очень русский человек. У Андрея Дмитриевича было какое-то больное сердце, оно реагировало прежде всего на то, что ему казалось насилием над человеком. Он мог в этом не разобраться, его могли неправильно ориентировать, он мог защищать тех, кто страдал гораздо меньше, забывая о тех, кто больше. Но в основе было, что несправедливость касается лично его. В то время было очень мало людей, которые так поступали. Те, кто близок к моему возрасту, меня поймут, а тем, кто моложе - я хочу сказать - надо быть снисходительнее к нашему поколению. По нам прошел такой невероятный каток, что, конечно, все мы в какой-то степени потерянное поколение.

Сахаров был далеко не один. Причем он был только сослан в Горький, а генерал Григоренко годами сидел в психиатрической больнице, одно время с агрессивным больным, который на почве психоза ревности убил свою жену. Раз в полгода Григоренко проходил "переосвидетельствование", каждый раз отвечая - "мои убеждения не перчатки, чтобы их менять".,

В ту эпоху мы все были разъединены, друг о друге ничего не знали, знали лишь о маленьком кружке людей вокруг и содержание прессы. Возникало страшное подозрение - может быть действительно эти страшные годы в народе истребили все, что было честное, индивидуальное, всех тех, кто был, как Аввакум, как наши предки... В этом смысле эти люди, не их платформы (платформа Григоренко казалась мне в высшей степени наивной и неубедительной), но их наличие было большой подпорой.

Конечно, в последнее время происходит какая-то и для меня печальная иконизация Сахарова, которая на самом деле принижает его индивидуальность. То же самое происходит и с Пастернаком, поэтом, который написал "Быть знаменитым некрасиво".,.. Это не невинная безвкусица, а продолжение того же самого - людям нужно встать перед кем-то на колени. Это культовое мировоззрение, которое осуществляют те люди, которые тогда, в те же годы прониклись им (к ним нужно иметь снисхождение). А хуже, что они приучают к этому уже и молодежь.

Низкая культура, узость интересов, отсутствие интеллигентности, как много упущено, зажато и уничтожено, ответом часто являются либо глухота, либо взрывы антисемитизма. Мне кажется бесплодным, ненужным разговор о русофобии. Кому и что мы хотим этим доказать!

? В какой-то мере, конечно, основной задачей русской мысли должно быть понимание, осмысление того, что с нами происходит и смысла нашей истории, невероятных уроков, которые в нашей истории заложены, чтобы использовать этот опыт в будущем.

А что касается русофобии - вот еще записка (в ней излагается содержание статьи академика В. И. Гольданского в "Вашингтон пост" об угрозе перестройке и миру русского "монархонацизма? Статья с ответом доктора философских наук Э. Ф. Володина перепечатана в газете "Советская Россия? 7 апреля этого года - Ред.). Я много думал на эту тему, когда писал статью "Русофобия".,.. О ком я думал" Прежде всего о нашей молодежи, которая растет в твердом убеждении, что русская история есть сплошной мрак. И есть некая светлая, прямая, единственно возможная линия, которую нашел Запад, от которой русские либо до бесконечности удалились, либо просто по национальным качествам она для них невозможна, и они обречены на безысходность. С такой психологией жить нельзя, а она распространяется все больше и больше... Если на это не возражать, молчание принимается за знак согласия. А такое мировоззрение является духовной смертью народа. Если бы это были обвинения во вред лично мне, я мог бы перетерпеть, но когда это касается народа, то ведь жалко же нам его, мы чувствуем, что он нас создал, но ведь и мы же чем-то ему обязаны...

Чудом является не наша бездуховность и некультурность, а то, что мы вообще существуем духовно, потому что мы находились под таким прессом, который по всем материальным расчетам не должен был оставить ничего от нас, и то, что у нас в стране под этим прессом творил великий комозитор Шостакович, который описал в музыке тот апокалипсис, который мы тогда переживали, то, что после этого писал Солженицын, необычайной, нежной красотой пронизаны произведения Белова, что создана высочайшего трагизма "Матера? Распутина, которая, по моему мнению, стоит на уровне греческих трагедий по своей красоте - вот это было чудом, чудом, которое в каком-то смысле опровергает материалистический взгляд на историю, потому что по всем материальным расчетам этого существовать не могло...

Как вы относитесь к идее русского коммунизма!

? Так же, как к идее горячего снега!

Порой все-таки кажется, что все безнадежно и лозунг "Россия без русских" возьмет верх. Уже сейчас многие считают, что нам не дадут открыть рта, что никакого возрождения России не надо, что России - нет.

? Я уже говорил, я - оптимист, но знаете, я не хочу скрыть того страха и того ощущения какого-то рокового момента, который мы переживаем. По-моему, только понимание этого может дать сверхсилы для решения сверхзадачи, которая перед нами стоит. И вот тут я разрешу себе поспорить с Вячеславом Михайловичем Клыковым. Может ли Россия погибнуть" Есть ли у России будущее? Но вот была прекрасная православная Византийская империя, откуда мы заимствовали православие и два раза в каком-то смысле, второй раз - силы для нового возрождения, из прекрасного, глубочайшего течения исихазма возникло у нас и течение Сергия Радонежского, и заволжских старцев... И верили там в единую Троицу, но погибли под турецкими ударами, перестали существовать. Увы, народы рождаются, и народы живут, и народы умирают. Это относится и к России. И как этот новый момент переживет Россия, зависит от нас, и ощущение страшнос-ти этого момента должно у каждого быть, оно должно быть направляющим в жизни каждого из нас.

Тревога за судьбы России звучала во многих записках. В одной из них читатель из Обнинска пишет: "Если вас не затруднит, раздобудьте, пожалуйста, весьма занятную книжицу: А. Манаков "Апостолы двуликого Януса? (очерки о современной Америке). Москва, Политиздат, 1986. А затем внимательно прочитайте страницы 191 и 192". Редакция раздобыла эту книгу и внимательно прочитала эти страницы, которые тоже показались нам весьма и весьма занятными. А потому мы решили воспроизвести их без сокращений:

"Перебирая как-то старые журналы в нью-йоркской антикварной лавке, я наткнулся на одну сразу же заинтересовавшую меня обложку. Американский солдат в полном походном обмундировании стоит с винтовкой наперевес у карты Советского Союза. На месте Москвы воткнут флажок с надписью "Штаб оккупационных войск". Сверху карты надпись покрупнее - "Поражение России, ее оккупация. 1952? 1960 годы". У меня в руках оказалась одна из реликвий ?холодной войны", - журнал "Колльерс" от 27 октября 1951 года.

Номер сугубо тематический. Мобилизовав асов журналистики и военных экспертов, редакция попросила их обрисовать наиболее вероятный сценарий третьей мировой войны. С условием - статьи должны быть "простыми, откровенными, хладнокровными, фактическими и без всякой сенсационной фантазии". Выполнено ли это условие? Давайте посмотрим.

Если следовать сценарию, война должна была начаться 14 мая 1952 года: поднявшись с аэродромов Англии, Франции, Италии, Японии и Аляски, бомбардировщики сбросили атомные бомбы на наиболее важные военные и промышленные объекты Советского Союза. (Война якобы была спровоцирована "агрессивностью русских", в данном случае - экспансией СССР на Балканах). Затем над советской территорией сбрасывались с воздуха миллионы листовок, тысячи агентов спускались на парашютах для ведения саботажа и разрушения коммуникаций. После предупреждения, передававшегося несколько дней радиостанциями "Голос Америки", "Свобода", "Свободная Европа" и Би-би-си, в полночь 22 июля атомную бомбу сбросили над Москвой (опубликованный в журнале "наиболее вероятный репортаж" с борта американского бомбардировщика сопровождает рисунок ядерного взрыва недалеко от Кремля).

Памятуя о судьбе Наполеона и Гитлера, как хладнокровно признаются авторы сценария, проникновение вглубь России сухопутных войск предпринято на завершающем этапе войны в 1954 году, когда Советская Армия уже практически, по сценарию, разгромлена. Под контролем штаба оккупационных войск и "флагом ООН" в Москве образовано временное правительство, начался период "перестройки России". Из-за границы вернулись "перебежчики-интеллектуалы" и тут же принялись за распространение среди населения наставления "Как надо понимать историю России с 1917 по 1955 год". В киосках появились американские газеты и журналы на русском языке. Процветала лотерея, хотя страна еще в развалинах. Театр Советской Армии переименован в Театр Нового Света, где ставится привезенный из Нью-Йорка музыкальный водевиль "Парни и девушки". Большой театр, оказавшийся слишком близко от эпицентра взрыва, отстраивается заново. Ленинград переименован в Петроград.

В Москве начала выходить русская газета "Светоч мира", на первой полосе которой печатаются воспоминания о любовных похождениях голливудской актрисы Денни Джеймс. Советское радио, перестраивающееся по образцу Би-би-си, хотя и названо "свободным радиокомитетом" действует под строжайшим надзором оккупационных войск. Для удобства и легкости восприятия населению розданы миниатюрные радиоприемники, настроенные на волну только "Голоса Америки". Перестройку телевидения решили отложить на более поздний срок по финансовым соображениям.

"До тех пор пока не будет подготовлен класс предпринимателей, промышленностью должно руководить временное правительство," отмечалось в вымышленном репортаже из Москвы 1955 года. - Позднее заводы можно передать в частное владение, как в Пуэрто-Рико. Некоторые же отрасли продать или сдать в аренду иностранным бизнесменам сразу.

На правах других членов ООН Россия станет частью мировой экономики".,

Во вступительной статье редактор журнала, правда, пояснил, что не считает войну неизбежной, что это целиком зависит от Советского правительства, которое должно изменить свою политику. В противном случае Запад полон решимости воевать и одержать победу. Иными словами, этакая апелляция к здравому смыслу в форме плохо скрываемого ультиматума.

Треть века минуло после предпринятой редактором "Колльерс" журналистской авантюры на грани шизофрении.

Хотя в период ?холодной войны" немногим американцам такая идея казалась совсем уж бредовой, с тех пор времена изменились, изменились и люди. Перестал существовать и журнал "Колльерс", когда-то выходивший многомиллионным тиражом. Сегодня этот же сценарий третьей мировой войны, мне думается, вызвал бы у американцев лишь усмешку и негодование. Но вот у всех ли"

По сообщениям лондонского Международного института стратегических исследований, подготовленный Пентагоном еще в 50-х годах "объединенный чрезвычайный план ведения войны" и "единый интегрированный оперативный план"продолжают оставаться в силе и сейчас, лишь в несколько модифицированном варианте".,

Такова "информация для размышления", которую хотел донести до нас читатель...

Завершая встречу, А. В. Ларионов поблагодарил присутствовавших за пожелания, в том числе и критические, в адрес журнала. Откровенность и правдивость, царившие на вечере, заинтересованность читателей и редакции в "обратной связи" и натолкнули на мысль завести постоянную рубрику в журнале "Записки из зала". Редакция надеется и в будущем регулярно рассказывать читателям о подобных встречах и отвечать на записки.

Обзор подготовил А. ТИМОФЕЕВ исюгаво

Графика. Живопись. Скульптура.

Федор Дмитриевич ПОЛЕНОВ, внук художника В. Д. Поленова, заслуженный работник культуры РСФСР, член Союза писателей СССР. До 1960 года служил в Военно-морском флоте. После демобилизации - директор Государственного историко-художественного и природного музея-заповедника В. Д. Поленова. Автор книг очерков и рассказов "Теплые края", "За открытой дверью", "У подножия радуги", вышедших в Приокском книжном издательстае и "Современнике". Автор фотоальбомов о Музее-заповеднике В. Д. Поленова, вышедших в "Советской России", "Планете", "Художнике РСФСР". В этом году издательство "Планета" выпускает новый фотоальбом, посвященный столетию Музея-заповедника. В этом году Ф. Д. Поленов избран народным депутатом РСФСР. Редакция публикует новеллу Федора Поленова из новой книги, готовящейся к изданию в Приокском книжном издательстве.

CQ О

X

Ш

О

с

а, о

щ

е

Размышляя о путях отечественного просветительства, о роли и судьбах в нем русской интеллигенции, не приходишь к однозначным выводам: слишком уж обширна тема, велики масштабы проблемы. И во времени и в пространстве. Но несомненны два качества: служение идеалам добра и справедливости, высокому искусству, переходящее временами в самопожертвование. И традиционность. Примеров тому много в истории русской культуры. Один из наиболее показательных - поленов-ская просветительская традиция, насчитывающая около двух с половиной столетий: начало ее - в середине XVIII века.

Основоположником ее принято считать Алексея Яковлевича Поленова - "первого российского эмансипатора", автора проекта освобождения крестьян от крепостной зависимости, которое, по его мнению, должно было сопровождаться разделом помещичьих земель, увеличением и расширением крестьянского землепользования и введением в России всеобщей грамотности. К этому интересному документу, датированному 1766 годом и снабженному девизом ?plus Ьопае mores valent, quam bonae leges* (?хорошие нравы лучше хороших законов"), общественное мнение вернулось лишь через сто лет, после отмены крепостного права, когда характеристика его Поленовым как "р,абовладельчества" и "бесчестного торга человеческой кровью" обрела, наконец, права гражданства. Алексей Яковлевич Поленов, командированный Ломоносовым за границу для учебы в университетах Гет-тингена и Страсбурга, был первым русским юристом (ученым-законоведом) с высшим образованием. Кстати, им же в XVIII веке была предложена идея родового герба, который до сих пор во всех изданиях служит символом поленовского музея: две молодые ветви, идущие вверх от мощного пня дуба, сломанного бурей. Идея этого, вовсе не традиционного, герба символична: новое жизненное начало на мощной основе, питаемой соками родной земли.

Прадед Поленова по материнской линии, известный архитектор академик Львов так же служил высокому искусству, идеалам добра и справедливости. Близкий друг поэтов Капниста и Хемницера, художников Левицкого и Боровиковского, Львов был душой державинского кружка. "Он был исполнен ума и знаний, любил науки и художества и отличался тонким и возвышенным вкусом. Люди, словесностью и художествами занимающиеся, прибегали к нему на совещание и часто приговор его превращали себе в закон", - писал о своем друге Гавриил Романович Державин.

Но самой яркой фигурой из рода Поленовых считается - Василий Дмитриевич Поленов. А. В. Луначарский писал о нем: "Имя Василия Дмитриевича Поленова дорого новой России не только как имя одного из крупнейших представителей русской художественной культуры, но и как имя человека, весьма рано поставившего перед собой задачи распространения этой культуры в массах и разрешившего их с блеском, подобного которому мы в истории нашей экстенсивной художественной культуры не имеем".,

Понятие экстенсивности, столь счастливо найденное Луначарским, применительно к поленовской традиции означает: как можно больше отдать из накопленных богатств духовности, той высокой культуры, носителем которой был сам художник. Наиболее яркое проявление такого взгляда на жизнь, такого служения - создан-

2 з

3

о.

См. цветную вклейку стр. 36"37.

ный им музей. Просветительская деятельность Поленова наиболее высоко оценена в воспоминаниях одного из его талантливых учеников - Л. О. Пастернака, спустя год после смерти художника писавшего: "Другие лучше меня скажут о его искренней любви к народу и ко всему народному творчеству в художественной области, а также о его неусыпных заботах внести побольше света и культуры в народные массы, о чем свидетельствует созданный им музей, носящий его имя. Этот же музей свидетельствует о том, что Поленов сторицей воздал своему народу за то, что тот дал ему возможность, поколениями накапливая культурность, подняться на ту высрту, на которой он стоял во всю свою прекрасную, творчески прожитую жизнь". И, поистине, по слову поэта, "к нему не зарастет народная тропа".,..

Таковы были истоки традиции, давшей отечественной культуре на рубеже XIX и XX веков усадьбу Борок (после смерти В. Д. Поленова переименована в Поле-ново ).

История поленовского музея - достойнейший пример служения возвышенной цели. Для дореволюционной русской деревни создается и вручается времени великолепный музей, закладываются глубокие просветительские традиции. В. Д. Поленов не увидел многого того, что было им задумано. Он вступал на окском косогоре в разговор с будущими поколениями, зная, что его земного времени на окончание разговора не хватит. Но все мысли, идеи и стремления художника и сейчас, через сто лет, свежи и насущны не меньше, а быть может, и больше, чем в его время.

Музею Поленова повезло. Несмотря на все перипетии бурного, сложного, противоречивого, а временами и трагичного XX века, он полностью сохранил свое лицо, свою атмосферу, свои традиции и мемориальность. И в его вековой истории, как в капле утренней росы на траве окского заливного луга, отразилась история Родины со всеми трудностями, горечью невзгод и разочарований, радостью свершений и побед. И это закономерно. Музей был создан для народа и все сто лет своего существования жил жизнью народа, разделив все, что выпало на его долю в XX веке.

В Поленове удалось, несмотря на строгую бюджетную систему финансирования государственного учреждения, штатное расписание, сложные административно-хозяйственные задачи, обязательное подчинение всем идущим "сверху" приказам, инструкциям и указаниям, сохранить и закрепить ту атмосферу уюта и непосредственности гостеприимного жилого дома, которая является органичной составляющей его мемориального облика. Это и ежегодные спектакли в музее, с участием творческой молодежи, учащихся художественных вузов и школьников-старшеклассников, и большая выставочная работа. За последние годы экспозиции музея побывали, кроме музеев Москвы и Ленинграда, в Казахстане, Удмуртии, Коми АССР, на Украине и за рубежом - в Западном Берлине, Софии, Афинах, Праге и Хельсинки.

"Дорог добыватель, не меньше - сберегатель" - гласит народная мудрость. Своей сохранностью и всем своим обликом музей, конечно же, обязан многим людям. Но главным подвижником был и останется первый директор музея - сын художника Дмитрий Васильевич Поленов.

Дмитрий Васильевич принадлежал к тому поколению музейных работников, которые с первых лет советской власти взяли на себя многотрудную работу по сохранению культурного наследия прошлого, приумножению музейного фонда страны, служению лучшим просветительским традициям русской интеллигенции. Его всегда отличали качества, без которых не мыслится работа руководителя мемориального музея: кристальная честность, высокая требовательность к себе, отзывчивость, внимание и исключительно доброжелательное отношение к нуждам, запросам и стремлениям своих молодых коллег, нетерпимость к проявлениям любой фальши, несправделивости и недобросовестного отношения к делу, глубокие знания и разносторонность интересов. И высокая культура поведения во всем.

Окончив естественный факультет Московского университета, Д. В. Поленов был учеником многих выдающихся ученых того времени. Его склонность к биологии, великолепное знание иностранных языков (включая латынь и древнегреческий), в сочетании с исследовательскими наклонностями открывали ему широкий путь в науку. Однако, на предложение остаться при университетской кафедре он ответил отказом и вскоре ушел добровольцем на фронт начавшейся первой мировой войны, видя в этом свой патриотический долг. Будучи освобожденным от военной службы по состоянию здоровья, он с трудом добился назначения в действующую армию. Но даже на фронте в сложной, временами очень тяжелой, боевой обстановке Дмитрий Васильевич вел дневник (привычка всей сознательной жизни), в котором скрупулезно записывал свои фенологические наблюдения и впечатления от природы тех мест, по которым пролегли нелегкие фронтовые дороги.

Сразу после свершения Великой Октябрьской революции Дмитрий Васильевич вернулся в дом над Окой, с которым теснейшим образом связана вся его дальнейшая жизнь. По просьбе отца - Василия Дмитриевича Поленова, он посвятил все свою жизнь делу сохранения музея. В самые сложные и тяжелые времена голода и разрухи, вызванные гражданской войной и страшной засухой 1920 года, он взял на себя эту работу, сочетая ее с крестьянским трудом по обработке земельного надела - единственной в то время возможностью прожить и прокормить большую семью.

Неисчислимые бедствия, принесенные Родине Великой Отечественной войной, коснулись поленовского музея непосредственно - в конце осени и начале зимы 1941 года линия фронта проходила через Поленово. В трудное военное и послевоенное время Дмитрию Васильевичу пришлось вести громадную работу по воссозданию мемориальной обстановки в доме, возвращению в него утраченных экспонатов. Заняв в 1920 году официальную должность директора, он исполнял свои обязанности с присущими ему добросовестностью и трудолюбием до ухода на пенсию в I960 году и продолжал активно участвовать во всех музейных делах до самой смерти. Его феноменальной памяти, поистине энциклопедическим знаниям эпохи конца XIX и начала XX веков и беззаветной преданности делу многим обязан сегодняшний дом над Окой.

Как невозможно представить себе Пушкинский заповедник без его созидателя, хранителя и многолетнего рачительного хозяина Семена Степановича Гейчен-ко, московский музей А. С. Пушкина без Александра Зиновьевича Крейна. как немыслимо сохранение Абрамцева в начале двадцатых годов без Александры Саввиш-ны Мамонтовой, а в послевоенные годы - без Николая Павловича Пахомова, как Ясная Поляна после войны связана с именем Николая Павловича Лузина, и тютчевское Мураново - с именем Кирилла Васильевича Пигарева, так вековая история поленовского музея неотделима от жизни его первого директора Дмитрия Васильевича Поленова. Второго октября 1892 года шестилетним мальчиком вместе с отцом пришел он в только что выстроенный на высоком окском берегу дом, чтобы связать с ним всю жизнь. Все в современном музее носит отпечаток его деятельности.

Сотни восторженных записей экскурсантов, которыми заполнены книги отзывов музея с 1920-го года по сегодняшний день, отдают дань уважения таланту, многогранной просветительской деятельности и высоким помыслам создателя музея - Василия Дмитриевича Поленова. И почти никто из авторов не знает, что адресованы их записи в не меньшей степени и Дмитрию Васильевичу, сумевшему ценой больших усилий и упорной работы десятилетий сохранить музей и его традиции для современников и людей будущих поколений.

Так же широко и гостеприимно, как десятки лет назад, открывает дом над Окой двери для всех желающих его посетить. Современный коллектив музея бережно хранит традиции и создателя музея, и его первого директора. И одна из главных традиций - преданность делу и бескомпромиссное служение высоким целям, идеалам добра и справедливости, служение Красоте.

истоки

Легенды. Исследования Находки.

Рембрандт ван Рейн. Воскрешение Лазаря, офорт.

СПАССКОЕ ЛУТОВИНОВО

СМУТИ

м стр. 12

ЭРНЕСТ РЕНАН

ГЛАВА XVI

Учреждения Иисуса

Что, впрочем, ясно доказывает, что Иисус никогда не погружался всецело в свои апокалиптические идеи, так это то обстоятельство, что в то самое время, когда он был наиболее занят ими, он с редкою верностью взгляда кладет основания вечной церкви. Почти нельзя сомневаться, что Иисус сам избрал среди своих учеников тех, кого преимущественно называли "апостолами" или "д,венадцатью": на другой день после его смерти они образуют общество и пополняют выборами образовавшийся в их среде пробел. Это были: два сына Ионы, два сына Зеведея, Иаков, сын Клеопы, Филипп, Нафанаил, Варфоломей (Bartolmai), Фома, Леви сын Алфея, или Матфей, Симон Зилот, Фаддей или Леввей и Иуда Кериотский (de Kerioth)1. Вероятно, что выбору этого числа не была чужда идея о 12-ти коленах Израиля. Во всяком случае, "д,венадцать" образовывали группу привиле! ированных учеников; Петр сохранил в ней первенство чисто братского характера, и Иисус вверил ей заботу пропагандировать ею дело. Здесь не было ничего, что могло бы напоминать правильно организованную священническую коллегию. Сохранившиеся у пас списки "д,венадцати" представляют много недостоверности н противоречий; двое или трое из перечисленных там остались совершенно неизвестны... Из них двое, по крайней мере, Петр и Филипп, были женаты и имели детей.

Иисус хранил, очевидно, для 12-ти тайны, которые он запрещал разглашать всем. Иногда хочется думать, что у него был план окружить свою особу некоторою таинственностью, отложить великие доказательства на время после своей смерти и открываться вполне лишь своим ученикам, вверив последним труд объявить его впоследствии миру. "Что я говорю вам втайне, проповедуйте открыто; что я говорю вам на ухо, возглашайте это на кровлях". Достоверно известно, что у него были для апостолов особые поучения и что он раскрывал им некоторые притчи, смысл которых он оставлял для народа неясным. Загадочный оборот и некоторая доля странности в связи идей были в ходу в поучениях книжников, как это видно из сентенций Пирке-Абот. Иисус объяснял своим друзьям то, что было странного в его поучениях и апологах, и освобождал свое учение от затемнявшей иногда его роскоши сравнений. Многие из этих объяснений были, по-видимому, заботливо сохранены.

Апостолы начали проповедовать еще при жизни Иисуса, но они никогда не удалялись далеко от него. Впрочем, их проповедь ограничивалась возвещением будущего наступления царства божия. Они ходили из города в город, встречая радушный прием, или, лучше сказать, принимая его по обычаю. Гость на Востоке имеет много авторитета; он выше хозяина дома; последний в лице его получает величайшее доверие. Эта проповедь у очага превосходна для распространения новых доктрин. Сообщают о скрытом сокровище и таким образом отплачивают за гостеприимство тою же монетою; учтивость и добрые отношения помогают в свою очередь, и дом растроган и обращен. Откиньте восточное гостеприимство, и распространение христианства было бы необъяснимо.

Иисус, придерживавшийся добрых старых нравов, побуждал своих учеников нисколько не стесняться в пользовании этим древним публичным правом, вероятно, уже уничтоженным в больших городах, где были гостиницы. - Грудящийся, - говорил он, - достоин пропитания". Раз поместившись у кого-либо, они должны были оставаться там, есть и пить, что предлагали им во все время продолжения их миссии.

Иисус хотел, чтобы провозвестники евангелия путем радушного и деликатного обращения сделали свою проповедь приятной. Он хотел, чтобы они, вступая в дом, делали ему селам (selam), или пожелание счастья; некоторые из учеников колебались - так как селам тогда, как и теперь, был знаком религиозного общения, - и боялись случайно натолкнуться на людей сомнительной веры. "Не бойтесь ничего, - говорил Иисус, - если никто не будет недостоин в доме, то ваш селам- к вам возвратится".,

Иногда, на самом деле, апостолов царства божия принимали дурно, и они приходили тогда жаловаться Иисусу, который обыкновенно старался успокоить их. Некоторые, убежденные в могуществе своего учителя, оскорблялись этим долготерпением. Сыновья Зеведея хотели, чтобы Иисус призвал небесный огонь на негостеприимные юро-

Во всех случаях вместо обычного "Искариотский" я придерживаюсь исторически правильной этимологии "Кериотский" (Kerioth - город) или "из Кериота". - Перев.

1 В евангелии (Матф. X, 13) селам передано через мир. - Перев.

Перевод с 69-го французского издания М. Синявского (Москва, 1906 г.). Продолжение. Начало в ?? 8"10, 12/1989, /?6/1990. Произведение публикуется полностью.

36

да. Иисус принимал их вспышки со своей тонкой иронией и останавливал их словами: "Я пришел не погубить души, а спасти их".,

С этого времени начинает появляться зародыш Церкви. Это плодотворная идея власти соединенных людей, по-видимому, вполне принадлежит Иисусу. Полный своего совершенно идеалистического учения, что сою*. построенный на основах любви, создает духовное общение. Он объявлял, что всякий раз, как соберутся во ими его несколько человек, Он будет с ними. Он вверяет церкви право вязать и разрешать (т. е. объявлять известные дела дозволенными или запрещенными законом), отпускать грехи, делать выговоры, учить с авторитетом, и просить с уверенностью быть услышанными. Возможно, что многие из этих слов приписывались учителю с целью дать ос нование коллективному авторитету, которым впоследствии стремились заменить личный. Во всяком случае, лишь по смерти Иисуса начинают учреждаться частные церкви и это учреждение еще происходит совершенно по образцу синагог. Некоторые личности, очень любившие Иисуса и возлагавшие на него большие надежды - как Иосиф Аримафейский, Лазарь, Мария Магдалина и Никодим, - по-видимому, не вступали в эти церкви и довольствовались нежным или почтительным воспоминанием, сохраненным им об Иисусе.

Бесполезно указывать на то, как далека была от мысли Иисуса идея о религиозной книге, заключающей свод и члены веры. Иисус не только не писал, но даже противился стремлению нарождавшейся секты создавать священные книги. Он считал себя накануне великой конечнойкатастрофы. Мессия должен наложить печать на закон и пророков, а не обнародовать новые тексты. Сверх того, за исключением Апокалипсиса, бывшего в известном смысле единственной откровенной книгой первого христианства, все другие писания апостольской эпохи были случайными работами и отнюдь не имели претензии дать свод полной догматики. Евангелия имели сперва совершенно частный характер и гораздо меньший авторитет, чем предание.

Не было ли, однако, в секте каких-либо таинств, обрядностей и условных знаков" Таковых в ней было одно, и все предания возводят его до Иисуса. Одной из любимых мыслей учителя было, что он - хлеб новый, хлеб, гораздо лучший манны и дающий жизнь человечеству. Эта идея, бывшая зародышем Евхаристии, иногда принимала в его устах совершенно конкретные формы. Однажды, в капернаумской синагоге, он особенно увлекся смелым движением, стоившим ему нескольких учеников. "Истинно, истинно говорю вам, не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец мой небесный". И он добавлял: "я - хлеб жизни; приходящий ко мне не будет алкать и верующий в меня не будет жаждать никогда". Вероятно, на общих обедах секты был установлен некоторый обычай, к которому подобная речь имела отношение. Но относящиеся к этому апостольские предания весьма различны и вероятно умышленно неполны. Три первых евангелия предполагают единственный священный акт, послуживший основанием таинственному обряду, и относят его к последней вечере. Иоанн, именно и сохранивший для нас происшествие в капернаумской синагоге, не говорит о таком акте, хотя он очень пространно рассказывает о последней вечере. В другом месте мы видим, что Иисуса узнают по преломлению хлеба, как будто бы этот жест был наиболее характерным признаком его особы для тех, кто посещал его. Когда Иисус умер, то образ, под которым он являлся благочестивой памяти учеников, был образ Иисуса, который председательствовал на мистической вечере, держал хлеб, благословлял и преломлял его и подавал его присутствующим. Можно думать, что это была одна из его привычек и что в такие моменты он был наиболее любезен и нежен. Материальный элемент, именно присутствие на столе рыбы - бьющий в глаза признак, доказывающий, что обряд установлен на берегу Тивериадского озера -сам по себе казался таинственным и сделался необходимою частью обрядов, под которыми представляли себе священное пиршество (festin).

В нарождавшейся общине вечеря сделалась одним из наиболее приятных моментов. В это время встречались; учитель говорил со всеми и поддерживал полную веселости и очарования беседу. Иисус любил эту минуту и ему нравилось видеть сгруппированную таким образом вокруг себя свою духовную семью. Участие в одном и том же хлебе рассматривалось как род вероисповедания и символ взаимных уз. Учитель употреблял по этому поводу крайне образные выражения, принятые впоследствии с необузданною буквальностью. Иисус в одно и то же время идеалист по своим концепциям и крайний материалист в их выражении. Желая выразить мысль, что верующий в него живет только им, что он весь (тело, кровь и душа) был жизнью истинного верующего, Иисус говорил своим ученикам: "я ваша пища", - фраза, которая, будучи выражена образным стилем, превращалась: "плоть моя истинно есть ваша пища и кровь моя истинно есть ваше питие". Всегда очень своеобразные манеры выражения у Иисуса увлекали затем его еще дальше. Показывая за столом на пищу, он говорил: "вот я"; держа хлеб: "вот плоть моя"; держа вино: "вот моя кровь". Это были лишь способы выражаться, все равнозначущие словам: "я ваша пища".,

Этот таинственный обряд получил при жизни Иисуса громадное значение. Он, вероятно, был установлен задолго до последнего путешествия в Иерусалим и являлся гораздо более результатом общего учения, чем определенного акта. После смерти Иисуса он сделался великим символом христианского вероисповедания, и установление его отнесли к самому торжественному моменту жизни Спасителя. В освящении хлеба и вина хотели видеть прощальное воспоминание, оставленное Иисусом своим ученикам, когда он готовился к смерти. В этом таинстве снова стали находить Иисуса. Вполне спиритуалистическая идея о духовном общении между собою, бывшая одной из самых близких учителю и заставившая, напр. говорить, что он находился среди своих учеников, когда они собирались во имя его, делала это легко допустимым. При той степени экзальтации, какой достиг Иисус, идея настолько первенствовала у него надо всем, что тело более не принималось в расчет. Когда живут один другим, когда любят дру" друга, то составляют одно целое; как же он и его ученики не были бы одним целым? Его ученики усвоили тот же самый язык. Те, кто в течение стольких лет жил им, - видели постоянно его держащим хлеб и затем чашу в своих святых и благословенных руках и предлагающим им себя самого. Ведь его ели, его пили; он сделался истинною пасхою после того, как старая была уничтожена его кровью. Невозможно перевести на наш существенно точный язык, где всегда должно делать строгое различие между настоящим смыслом и метафорой, - тех стилистических оборотов, существенным характером которых является приписывание метафор, или, лучше сказать, идее, полной реальности.

ГЛАВА XVII

Оппозиция против Иисуса

Во время первого периода своей деятельности Иисус, по-видимому, не встречал серьезной оппозиции. Его проповедь, благодаря той свободе, которой пользовались в Галилее, и тому числу учителей, которые появлялись со всех сторон, была известна лишь в довольно ограниченном кружке. Но с тех пор, как Иисус вступил на блестящую дорогу

37

общественных успехов, начала греметь гроза. Несколько раз он вынужден был убегать и скрываться. Однако, Анти па ни разу не стеснял его, хотя Иисус иногда выражался на его счет очень сурово. В своей обычной резиденции Тивериаде - тетрарх находился лишь в одном или двух лье от избранного Иисусом в качестве центра деятельности округа; он слышал о чудесах Иисуса, принимаемых им без сомнения за ловкие фокусы, и пожелал видеть их. Не верующие очень любопытствовали тогда относительно этих способов прельщения. Иисус со своим обычным тактом отказался. Он весьма остерегался сбиться с пути в языческом мире, желавшем извлечь из него пустую забаву, он хотел привлечь лишь народ; и он хранил для простых сердцем средства, хорошие для них одних.

Однажды распространился слух, что Иисус был ни кто иной, как воскресший из мертвых Иоанн Креститель. Антипа весьма озаботился и обеспокоился этим, и употребил хитрость, чтобы удалить из своих владений нового пророка. Фарисеи под видом участия к Иисусу пришли сказать ему, что Антипа собирается убить его. Несмотря на свою большую простоту, Иисус увидел ловушку и не ушел. Его вполне мирные приемы, его отвращение к народным волнениям успокоили, наконец, тетрарха и рассеяли опасность. Не во всех галилейских городах новому учению делали доброжелательный прием. Не одно неверие Назарета продолжало отталкивать того, кто должен был создать его славу; и не одни только его братья упорно не верили в него; самые приозерные города, в общем благосклонные, были обращены не все. Иисус часто жалуется на неверие и жестокосердие, встречаемые им; и хотя в таких упреках естественно некоторое преувеличение, что любил делать в подражание Иоанну Крестителю Иисус, ясно, однако, что страна была далека от вступления целиком в царство божие. "Горе тебе, Хоразин! Горе тебе, Виф сайда, - восклицал Иисус, - ибо, если бы Тир и Сидон видели чудеса, которых вы были свидетелями, они давно бы покаялись во вретище и пепле; но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, чем вам. И ты, Капернач м до неба вознесшийся, до ада низвергнешься; ибо если бы в Содоме были совершены, явленные в тебе, чудеса, то он оставался бы до сего дня. Поэтому говорю вам, что земле Содомской будет отраднее в день суда, нежели тебе". "Царица Савская (de Saba), - добавил он, - восстанет на суд с родом сим и осудит его, ибо она приходила от пре делов земли послушать мудрости Соломона; но здесь больший Соломона. Ниневитяне восстанут на суд с родом сим и осудят его, ибо они покаялись от проповеди Ионы; но здесь больший Ионы".,

Его скитальческая жизнь, полная вначале для него очарования, также начинала тяготить его. "Лисицы, - говорил он, - имеют свои логовища, и птицы небесные свои гнезда; а Сын человеческий не имеет, где преклонить голову? Он обвинял неверующих в том, что они не соглашаются с очевидностью, и говорил, что даже в то мгновение, когда явится во всей своей небесной славе Сын человеческий, найдутся еще люди, которые будут сомневаться в нем. Особенно неодолимое препятствие идеям Иисуса исходило от представленного фарисеями правоверного иудейства.

Иисус все более и более отдалялся от старого Завета. А фарисеи были истинными иудеями, нервом и силою иудейства. Хотя центром этой партии был Иерусалим, однако она имела агентов, живших в Галилее или приходивших часто туда. В общем это были люди с узким умом, придававшие большое значение внешности, со спесивой, самодовольной и самоуверенной официальною набожностью. Они обладали смешными манерами и заставляли улыбаться даже тех, кто уважал их.

Это доказывают клички, даваемые им народом и отзывающиеся карикатурой. Были: "косолапый фарисей" (никфи), ходивший по улицам, волоча ноги и ударяя ими по камням; "краснолобый фарисей" (кизаи), ходивший с закрытыми глазами, чтобы не видеть женщин, и ударявшийся лбом в стены так сильно, что тот был у него постоянно окровавлен; "толкач-фарисей" (медукиа), державшийся согнутым надвое, как ручка толкача; "плечистый фарисей" (шикми), ходивший со сгорбленной спиной, как будто бы нося на своих плечах тяжесть всего закона; "фарисей Что нужно делать" я это делаю!", всегда стороживший новую заповедь, чтобы скорее исполнить ее; и, наконец, "крашеный фарисей", для которого вся наружная сторона набожности была лишь ханжеским лоском. Этот ригоризм на самом деле был лишь кажущимся и скрывал в действительности большую нравственную развращенность. Тем не менее, народ был одурачен им. Народ, чей инстинкт прав всегда, даже когда не наиболее сильно заблуждается относительно отдельных лиц, очень легко вводится в обман лживыми ханжами. То, что он любит в них, - хорошо и достойно любви; но у него нет достаточной проницательности, чтобы отличить кажущееся от действительного.

Легко понятна та антипатия, которая должна была вспыхнуть сейчас же в столь страстном мире против Иисуса и людей его характера; Иисус стремился только к религии сердца; религия же фарисеев состояла почти из одних обрядов. Иисус искал всех смиренных и отверженных; фарисеи же видели в этом оскорбление для своей религии людей com nit: ii faut. Фарисей был непогрешимым и праведным человеком, педантом, который был уверен в своей правоте. Он занимал в синагоге первое место, молился на улицах, творил при трубных звуках милостыню и наблюдал за тем, кланяются ли ему. Иисус утвержал, что каждый должен со страхом и трепетом ожидать суда божия. Впрочем, нельзя сказать, чтобы дурное религиозное направление, представленное фарисеями, царило бесконтрольно. Много людей до Иисуса или его современника, каковы Иисус сын Сирахов, один из истинных предков Иисуса Назареянина, Гамалиил, Антигон Сокосский, в особенности, мягкий и тихий Гиллель проповедовали очень возвышенные и почти евангельского характера религиозные истины. Но эти добрые посевы были заглушены Прекрасные поучения Гиллеля, резюмирующего весь закон в справедливости, нравственные правила Иисуса, сына Сирахова, сводящие религию к деланию добра, были забыты или преданы анафеме. Шамман со своим узким и исключительным духом уничтожил все это. Огромная масса "преданий", под предлогом покровительства и истолкования закона, задушила его.

Борьба Иисуса с официальным ханжеством была непрерывна. Пуританин, реформатор - обыкновенно, бывает существенно "библейским" и исходит от неизменного текста, когда желает критиковать ходячую теологию, переходившую из поколения к поколению. Так делали впоследствии у иудеев каранты (Karaites), у христиан протестанты Иисус гораздо энергичнее поднес к корню топор. Правда, заметно иногда, что он ссылается на текст против ложных фарисейских традиций. Но, в общем, он обращается к совести. Одним и тем же ударом он уничтожает и текст и ком ментарии. Он ясно показывает фарисеям, что они грубо исполняют религию Моисея своими преданиями; но сам он отнюдь не показывает намерения снова возвратиться к Моисею. Его целью было идти вперед, а не назад. Иисус был более, чем реформатор устаревшей религии; это был творец вечной религии человечества

Особенно часто происходили диспуты по поводу массы введенных преданием наружных обрядов, которых не соблюдали ни Иисус, ни его ученики. Фарисеи делали ему за это резкие упреки. Когда он обедал у них, то сильно скандализировал их, не совершая обычных омовений. "Творите милостыню, - говорил он, - и тогда все для вас сделается чистым". Что оскорбляло в величайшей степени деликатное чувство Иисуса, так это тот уверенный вид, какой имели в религиозных делах фарисеи, их отвратительная набожность, клонившаяся к суетным желаниям к старшинству и титулам, а не к улучшению своего сердца. Удивительная притча выражала с бесконечным очарова нием и правдивостью эту идею. "Однажды, - говорил он, - вошли помолиться в храм два человека; один фарисеи, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: "Боже, благодарю тебя за то, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь. Я пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из

38

всего, что приобретаю". Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: "Боже! будь милостив ко мне, грешнику!? Говорю вам, что последний возвратился в свой дом оправданным более первого".,

Результатом этих споров явилась ненависть, которая могла насытиться только смертью Иисуса. Иоанн Креститель уже вызвал вражду того же характера. Но презиравшие его иерусалимские аристократы оставили простым людям считать его за пророка. На этот раз война была на смерть. Миру явился новый дух и отменял все, что предшествовало ему. Иоанн Креститель был глубоко иудеем; Иисус же едва был таковым. Иисус постоянно взывает к деликатности нравственного чувства.

Фарисеи стремились-погубить Иисуса еще с самой Галилеи и употребляли против него маневр, который должен был удаться им позднее в Иерусалиме. Они попробовали вовлечь в свою распрю партизанов установленного нового политического порядка. Эти попытки были уничтожены тою легкостью, с какой Иисус мог ускользать в Галилею, а также слабостью правительства Антипы. Но он сам пошел в объятия опасности. Он хорошо видел, что если бы он остался в пределах Галилеи, то его деятельность была бы неизбежно ограничена. Иудея влекла его, как бы чарами; он захотел употребить последнее усилие для привлечения мятежного города и, казалось, взял задачею оправдать пословицу, что пророк не должен умирать вне Иерусалима.

ГЛАВА XVIII

Последнее путешествие Иисуса в Иерусалим

Иисус уже давно чувствовал окружавшие его опасности. Целых почти 17 месяцев он избегал паломничества в Иерусалим. Его родственники побудили его, однако, идти туда на праздник Сенопочтения, в 32-м году (по принятой нами гипотезе). Евангелист Иоанн намекает, по-видимому, что в этом приглашении был некоторый скрытый проект погубить его. "Откройся миру, говорили они ему; таких дел не творят втайне. Иди в Иудею, чтобы видели дела, которые ты творишь". Иисус, остерегаясь некоторого предательства, сперва отказался; потом, когда выступил караван пилигримов, он, со своей стороны, отправился в дорогу без ведома кого бы то ни было и почти один. Это было последним "прости", сказанным им Галилее.

Праздник Сенопочтения приходился в осеннее равноденствие. До роковой развязки должно было пройти еще Ь месяцев. Но в течение этого времени он не видел больше своих дорогих северных провинции. Время удовольствий прошло; теперь придется шаг за шагом пройти скорбную дорогу, которая окончится томлениями смерти.

Его ученики и служившие ему благочестивые женщины нашли его в Иудее. Но как здесь все изменилось для Иисуса! Он был чужд Иерусалиму. Он понимал, что перед ним была тут упорная стена, через которую он не мог проникнуть. Окруженный ловушками и возражениями, он постоянно был преследуем злыми намерениями фарисеев. Вместо той безграничной способности верить - счастливого дара молодых натур, находимых Иисусом в Галилее, -вместо доброго и мягкого населения, к которому вовсе не имело доступа возражение (всегда являющееся плодом известного недоброжелательства и непокорности), он на каждом шагу встречал здесь упрямое неверие. И на по-следнее имели мало влияния те средства воздействия, которые так хорошо удавались ему на севере. Его учеников презирали, как галилеян. Никодим, имевший в одно из предыдущих путешествий Иисуса беседу с последним, чуть не скомпрометировал себя в глазах синедриона, желая защищать Иисуса. "Как! Ты тоже галилеянин"- говорили ему. Посмотри в писании, может ли прийти пророк из Галилеи!?

Как мы уже сказали, Иисусу не нравился город. До сих пор он избегал крупных центров, предпочитая для своей деятельности незначительные деревни и города. Некоторые из данных им своим апостолам правил были абсолютно неприложимы вне простого общества маленьких людей. Так как Иисус не имел никакого представления о мире и привык к дорогому галилейскому коммунизму, то у него постоянно проскальзывали наивности, которые могли показаться странными в Иерусалиме - Его воображению и его любви к природе было тесно в этих стенах. Истинная религия должна была выйти не из сумятицы городов, а из спокойной ясности полей. Надменность священников делала неприятными Иисусу преддверия храма. Однажды некоторые из его учеников, знавшие лучше него Иерусалим, хотели обратить его внимание на красоту сооружений храма, удивительный выбор материалов и богатство покрывавших стены обетных приношений. "Видите ли эти здания, - сказал он; - истинно говорю вам: здесь не останется камня на камне". Он ничему не удивлялся; разве только одной бедной вдове, проходившей в эту минуту и бросившей в сокровищницу мелкую монету. "Она положила больше других, - сказал Иисус, - другие клали от своего избытка, она же от самого необходимого". Эта манера критически относиться ко всему происходившему в Иерусалиме, возвышать бедняка, дававшего мало, унижать богача, дававшего много, порицать богатое духовенство, которое ничего не делало для народа, естественно вывела из себя священническую касту. Храм - столица консервативной аристократии, как мусульманский haram, который наследовал ему, был последним местом, где могла бы удаться революция. Однако это был центр иудейской жизни - место, где Иисус должен был победить или умереть. В этом Калвере', где Иисус страдал бесконечно более, чем на Голгофе, его время протекало в спорах и кол-ксТстях среди скучных словопрений о каноническом праве и экзегетике. Тут его великая нравственная сила давала ему мало преимущества - да что говорю я? являлась как бы причиною его неуспеха.

Среди этой беспокойной жизни, чувствительному и доброму сердцу Иисуса удалось создать себе убежище, где он наслаждался большим спокойствием. Проведя день в спорах в храме, Иисус спускался вечером в долину Кедрона и отдыхал немного во фруктовом саду земледельческого поселения (вероятно, угольной эксплуатации), по имени Гефсиманском. Последний служил для жителей местом развлечения. Оттуда Иисус отправлялся провести ночь на Масличную гору, окаймлявшую восточный горизонт города. Только эта сторона в окрестностях Иерусалима представляет немного веселое и приятное зрелище. Тут во множестве находились плантации маслин, фиговых деревьев и пальм, дававшие свои имена деревням, фермам и огороженным местам Виффагии, Г'ейсимаиии и Вифании. На горе Маслин находилось два больших кедра, о которых у рассеянных впоследствии иудеев сохранялось долго воспоминание; их ветви служили убежищем массе голубей, и под их тенью устраивались небольшие базары. Весь этот пригород был как бы кварталом Иисуса и его учеников. Надо полагать, что они знали его от поля до поля и от дома до дома.

Собственно, гора Голгофа; нарицательно, как невыносимо тяжелое место. - Перев.

39

Местом проповеди Иисуса особенно являлась деревня Вифания, расположенная на вершине холма, на склоне, идущем к Мертвому морю и Иордану на расстоянии полутора часов пути от Иерусалима. Иисус познакомился там с одним семейством, состоявшим из 3-х лиц, двух сестер и брата. Дружба с ними имела для Иисуса много прелести Одна из сестер, по имени Марфа, была обязательной, доброй и услужливой особой; другая, по имени Мария, напротив, нравилась Иисусу как бы томностью и своим сильно развитым влечением к созерцательности. Сидя у ног Иисуса и слушая его, она часто забывала об обязанностях реальной жизни. Тогда ее сестра, на которую падала вся работа, кротко жаловалась. "Марфа, Марфа, - говорил ей Иисус, - ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно. Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее". Брат Елеазар, или Лазарь, был также* очень любим Иисусом. К семейству, как кажется, принадлежал и некто Симон Прокаженный, бывший владельцем дома.

Там, на лоне благочестивой дружбы, Иисус забывал неприятности общественной жизни. Среди этой спокойной домашней жизни, он утешался от клеветы, которой не переставали раздражать его фарисеи и книжники. Он часто садился на горе Маслин, против горы Мориа, имея внизу перед глазами пленительную перспективу террас храма и его крыш, покрытых сверкающими полосами. Это зрелище удивляло иностранцев; священная гора ослепляла глаза, особенно при восходе солнца, и казалась как бы массой снега и золота. Но глубокое чувство печали отравляло Иисусу зрелище, наполнявшее радостью и гордостью других израильтян. "Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и побивающий камнями посланных к тебе! Сколько раз хотел я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и ты не захотел!?

Это не значит, что здесь, как в Галилее, не нашлось нескольких добрых людей, которые дали обратить себя Но давление господствующей ортодоксии было таково, что очень немногие осмелились признать Иисуса. Присоединением к школе Галилеянина опасались уронить себя в глазах иерусалимлян; ведь, делая это, подвергались риску быть изгнанными из синагоги, а это в ханжеском и отвратительном обществе считалось верхом бесчестия. Сверх того, отлучение от церкви влекло за собою конфискацию всех имуществ. Переставая быть иудеем, не делались римлянином; приходилось оставаться беззащитным под ударами теократического законодательства, которое отличалось самой жестокой строгостью. Однажды нижние чиновники храма, присутствовавшие при беседах Иисусу и очарованные ими, явились поверить свои сомнения священникам. "Разве кто из начальников или фарисеев поверил в него" - отвечали им, - но этот народ невежда в законе, проклят он".,

Итак, Иисус оставался в Иерусалиме провинциалом, удивительным для таких же провинциалов, как он, но отталкиваемый всей национальной аристократией. Вождей школ было слишком много, чтобы сильно взволноваться, увидев, что явился еще один. Голос Иисуса в Иерусалиме имел мало силы. Там слишком укоренились расовые и сек тантские предрассудки прямые враги евангельского духа.

Его учение в этом новом мире должно было неизбежно сильно видоизмениться. Его прекрасные проповеди, деи-ствие которых всегда было рассчитано на юность воображения и чистоту нравственного сознания слушателей, падали здесь на камень. Он, стеснявшийся и на приволье берегов своего очаровательного озера, смущался перед педантами. Он должен был сделаться спорщиком, юристом, экзегетом и богословом. Его беседы, обыкновенно полные прелести, превращаются в беглый огонь споров, в нескончаемый ряд схоластических сражений. Его стройный гений истощается в нелепых аргументациях относительно закона и пророков. В общем, он с большим искусством выходил из затруднений. Когда бесподобному очарованию его ума удавалось обнаружиться, то это были триумфы. Однажды Иисуса хотели привести в замешательство; к нему привели распутную женщину и спрашивали, как поступить с ней. Известен удивительный ответ Иисуса. Тонкая насмешка светского человека, умеренная божественной добротой, не могла быть выражена в более изысканной форме. Но глупцы менее всего извиняю! соединение ума с нравственным величием. Произнося свое изречение, полное справедливого и чистого чувства: "Пусть тот из вас, кто без греха, бросит в нее первый камень", - Иисус поразил ханжество в самое сердце и тем же самым ударом подписал свой смертный приговор.

На самом деле, возможно, что без раздражения, вызванного столькими неприятными для фарисеев поступками, Иисус долго бы мог оставаться незамеченным и погиб бы в ужасной грозе, долженствовавшей вскоре смести целиком всю иудейскую нацию. Высшее духовенство и саддукеи питали к нему скорее презрение, чем ненависть. Большие первосвященнические фамилии: Боэтизимы, фамилия Ханана - выказывали себя фанатиками разве только спокойствия. Не из подобной партии могла явиться очень резкая реакция против Иисуса. Официальное духовенство, стремясь к политической власти и тесно связанное с ней, ничего не понимало в этих энтузиастических движениях. Последними тревожились фарисейская буржуазия и бесчисленные книжники, жившие наукой "преданий", и действительно их предрассудкам и интересам угрожало учение нового учителя.

Одним из самых постоянных усилий фарисеев являлось вовлечение Иисуса на почву политических интересов и стремление замешать его в партию Иуды Голонита. Тактика была ловкая: ведь требовалось глубокое простодушие Иисуса для того, чтобы еще не поссориться с римскою властью, несмотря на провозглашение царства божия. Эту двусмысленность хотели уничтожить и принудить Иисуса изъясниться. Однажды толпа фарисеев и политикой, по прозвищу "иродианы" (вероятно, Боэтизимы), подошла к Иисусу и под видом благочестивой ревности сказала ему: "Учитель, мы знаем, что ты справедлив и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому-либо. Итак, скажи нам: как тебе кажется, позволительно ли давать подать Кесарю?? Они ожидали ответа, который дал бы им предлог предать его Пилату. Ответ Иисуса был удивителен. Он заставил показать ему изображение-монеты. "Отдавайте, сказал он, кесарево Кесарю, а божие Богу". Глубокое изречение, решившее будущность христианства! Фраза совершенного спиритуализма и удивительной справедливости, которая положила начало разделению духовного и светского и дала основание истинному либерализму и цивилизации'

Мягкий и проницательный гений Иисуса внушал ему, когда он находился наедине со своими учениками, полные очарования мысли. "Истинно, истинно говорю вам: кто не дверью входит во двор овчий, тот вор, а входящий дверью - истинный пастырь. Овцы слушаются его голоса, и он зовет их по имени и водит их на пастбище; он идет перед ними, а овцы за ним идут, потому что знают голос его. Вор приходит только для того, чтобы украсть и погубить; наемник, которому овцы не принадлежат, видит приходящего волка, оставляет овец и бежит. Но я - пастырь добрый; я знаю своих овец и мои овцы знают меня; и жизнь мою я полагаю за овец". Мысль о близкой развязке путем кризиса человечества часто приходила ему. "Когда смоковница, говорил он, покрывается молодыми побегами и нежными листьями, вы знаете, что близко лето. Подымите глаза и взгляните на мир: он созрел для жатвы".,

Его сильное красноречие обнаруживалось всякий раз, как дело заходило о том, чтобы сразиться с ханжеством. "На седалище Моисея сидят книжники и фарисеи. Делайте, что они вам говорят, но не делайте, как они поступают; ибо они говорят и не делают. Они налагают бремена неудобоносимые на плечи других, а сами и одним перстом не хотят двинуть их." - "Они все дела свои делают с тем, чтобы люди видели их; они ходят в длинных одеждах.

40 расширяют свои хранилища' и увеличивают восхрилия одежд своих; они любят предвозлежания на пиршествах и председания в синагогах, и приветствия на улицах, и чтобы звали их: "учитель". Горе им?!

"Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что взяли ключ разумения и пользуетесь им, чтобы затворить царство небесное! Сами не входите туда и хотящих войти не допускаете".,

"Горе вам, что поедаете дома вдов и лицемерно долго молитесь; за это примете тем большее осуждение. Горе вам, что обходите сушу и море, чтобы обратить хоть одного, и делаете его лишь сыном геенны!?

"Горе вам, ибо вы как могилы, которых не видно и по которым ходят, не зная этого. Безумные и слепые! которые даете десятину с мяты, аниса и тмина и оставили важнейшее в законе: суд, милость и чистосердечие; вот что надлежит соблюдать, а того достаточно лишь не оставлять. Слепые вожди, процеживающие свое вино, чтобы не проглотить комара, и поглощающие верблюда, горе вам!?

"Горе вам, книжники и фарисеи лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда'1, между тем как внутри они полны хищения и неправды. Слепой фарисей, очисти прежде внутренность, а потом позаботься о чистоте внешности.

"Горе вам, книжники и фарисеи лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам4, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Так и вы по наружности кажетесь праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония."

"Горе вам, книжники и фарисеи лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведных, и говорите: "если бы мы были во дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в убиении пророков!? Таким образом, вы сами свидетельствуете, что вы сыновья тех, которые избили пророков. Дополняйте же меру отцов ваших. Истинно рекла мудрость божия, говоря: "Я посылаю к вам пророков, мудрых и книжников; и вы иных убьете и распнете, а иных будете бить в ваших синагогах и гнать из города в город; и наконец падет на вас вся кровь праведная, пролитая на земле, от крови Авеля праведного до крови Захарии, сына Барахии, которого вы убили между храмом и жертвенником".,

"Истинно говорю вам, что с настоящего рода взыщется вся эта кровь".,

Его грозный догмат замены иудеев язычниками, идея, что царство божие будет отдано другим - тем, кому он назначил, не желая сам этого, - были страшной угрозой против аристократии; и его титул "сын божий", открыто признаваемый им в тех резких притчах, где враги его играли роль убийц посланников неба, был вызовом официальному иудейству. Смелый призыв, обращенный Иисусом к угнетенным, был еще более мятежен. Он объяснял, что пришел озарить слепых и ослепить мнящих себя зрячими.

Однажды его нерасположение к храму вырвало у него неосторожное выражение: "Сей храм рукотворенный, сказал он, я мог бы, если бы хотел разрушить и снова воздвигнуть чрез три дня другой, нерукотворенный". Неизвестно хорошо, какой смысл придавал Иисус этому выражению, в котором его ученики искали натянутых аллегорий. Но так как нужен был лишь предлог, то выражение было живо подхвачено. Оно будет фигурировать, как одна из причин смертного приговора Иисуса, и раздастся в его ушах среди последних томлений Голгофы.

Эти раздражающие споры всегда оканчивались бурно. Фарисеи бросали в него камни; последним они только исполняли правило закона, повелевающего побивать камнями всякого пророка и даже чудотворца, если тот отстраняет народ от старой религии. Иной раз они называли его сумасшедшим, одержимым бесом, самарянином, или пытались даже убить его. Примечали его слова, желая вызвать против него законы нетерпимой теократии, еще не отмененные римскою властью.

Продолжение следует.

Металлические полосы или повязки из пергамента, заключающие места из Закона, которые иудейские ханжи носили привязанными ко лбу или правой руке. Р.

Прикосновение к могилам делало нечистым человека.

Очищение посуды у фарисеев было в зависимости от самых путаных правил.

Ввиду того, что могилы считались нечистыми, их белили известью, чтобы предохранить от приближения к ним.

ИВАН БУНИН

Стихи. Рассказ. Портрет.

"ТРЕТИЙ ТОЛСТОЙ?

Вышло уже три собрания сочинений выдающегося русского писателя Ивана Алексеевича Бунина (1870"1953): пятитомное (1956), деаятитомиое (1965? 1967) и шеститомное (1987"1988). И тем не менее, ни одно из них не является хотя бы относительно полным. Причины этого были прежде всего политическими. Под запретом оказались многие произведения, созданные писателем в годы гражданской войны и эмиграции. Десять книг бунинской прозы и дневниковые записи "Окаянные дни" до сих пор известны нашему читателю далеко не в полном виде. А потому хочется надеяться, что Полное

академическое собрание сочинений И. А. Бунина, к подготовке которого приступил вновь созданный сектор литературы русского зарубежья Института мировой литературы имени М. Горького АН СССР, восполнит этот пробел. Но пока это академическое собрание готовится (такая подготовка может затянуться на многие и многие годы), редакция "Слова" намерена продолжить публикации неопубликованного И. А. Бунина, начатые с "Окаянных дней" (см.: 1989, - 7?8, 12), в том числе произведений, появившихся я предыдущие годы с купюрами и выдирками. Типичным примером такой чудовищной конъюнктурной правки может служить известный очерк "Третий Толстой". "Слово" впервые воспроизводит этот очерк-воспоминание не в изуродованном виде, выделив изъятый текст, как это было сделано в книге: "И. А. Бунин. Под серпом и молотом. Сборник рассказов, воспоминаний. Лондон, 197$". В этом издании очерк сопровождается весьма примечательной сноской: "Текст, изъятый советской цензурой, печатается курсивом". Примечания приводятся по лондонскому изданию.

В ближайших номерах "Слово" предложит вниманию читателей еще ряд публикаций, посвященных 120-летию со дня рождения И. А. Бунина.

О

2

35

Третий Толстой" так нередко называют в Москве недавно умершего там автора романов "Петр Первый", "Хождение по мукам", многих комедий, повестей и рассказов, известного под именем графа Алексея Николаевича Толстого: называют так потому, что были в русской литературе еще два Толстых - граф Алексей Константинович Толстой, поэт и автор романа из времен царя Ивана Грозного "Князь Серебряный", и граф Лев Николаевич Толстой. Я довольно близко знал этого Третьего Толстого в России и в эмиграции. Это был человек во многих отношениях замечательный. Он был даже удивителен сочетанием в нем редкой личной безнравственности (ничуть не уступавшей, после его возвращения в Россию из эмиграции*, безнравственности его крупнейших соратников на поприще служения советскому Кремлю) с редкой талантливостью всей его натуры, наделенной к тому же большим художественным даром. Написал он в этой "советской" России, где только чекисты друг с другом советуются, особенно много и во всех родах, начавши с площадных сценариев о Распутине, об интимной жизни убиенных царя и царицы, написал вообще не мало такого, что просто ужасно по низости, пошлости, но даже и в ужасном оставаясь талантливым. Что до большевиков, то они чрезвычайно гордятся им не только как самым крупным "советским" писателем, но еще и тем, что был он все-таки граф, да еще Толстой. Недаром "сам" Молотов сказал на каком-то "Чрезвычайном восьмом съезде Советов":

"Товарищи! Передо мной выступал здесь всем известный писатель Алексей Николаевич Толстой. Кто не знает, что это бывший граф Толстой! А теперь" Теперь он товарищ Толстой, один из лучших и симых популярных писателей земли советской!?'

Последние слова Молотов сказал тоже недаром: ведь когда-то Тургенев назвал Льва Толстого "великим писателем земли русской".,

В эмиграции, говоря о нем, часто называли его то пренебрежительно, Алешкой, то снисходительно и ласково, Алешей, и почти все забавлялись им: он был веселый, интересный собеседник, отличный рассказчик, прекрасный чтец своих произведений, восхитительный в своей откровенности циник; был наделен немалым и очень зорким умом, хотя любил прикидываться дурковатым и беспечным шалопаем, был ловкий рвач, но и щедрый мот, владел богатым русским языком, все русское знал и чувствовал, как очень немногие... Вел он себя в эмиграции нередко и впрямь "Алешкой", хулиганом, был частым гостем у богатых людей, которых за глаза называл сволочью, и все знали это и все-таки прощали ему, что ж, мол, взять с Алешки! По наружности он был породист, рослый, плотный, бритое полное лицо его было женственно, пенсне при слегка откинутой голове весьма помогало ему иметь в случаях надобности высокомерное выражение; одет и обут он был всегда дорого и добротно, ходил носками внутрь, - признак натуры упорной, настойчивой, - постоянно играл какую-нибудь роль, говорил на множество ладов, все меняя выражение лица, то бормотал, то кричал тонким бабьим голосом, иногда в каком-нибудь "салоне", сюсюкал, как великосветский фат, хохотал чаще всего как-то неожиданно, удивленно, выпучивая глаза и давясь, крякая, ел и пил много и жадно, в гостях напивался и объедался, по его собственному выражению, до безобразия, но, проснувшись, на другой день, тотчас обматывал голову мокрым полотенцем и садился за работу: работник был он первоклассный.

Был ли он действительно графом Толстым? Большевики народ хитрый, они дают сведения о его родословной двусмысленно, неопределенно, - например, так:

"А. Н. Толстой родился в 1883 году, в бывшей самарской губернии и детство провел в небольшом имении второго мужа его матери, Алексея Бострома, который был образованным человеком и материалистом..."'

Тут без хитрости сказано только одно: "р,одился в 1883 году, в бывшей самарской губернии..." Но где именно" В имении графа Николая Толстого или Бострома? Об этом ни слова, говорится только о том, где прошло его детство. Кроме того, полным молчанием обходится всегда граф Николай Толстой, так, точно он и не существовал на свете: полная неизвестность, что за человек он был, где жил, чем занимался, виделся ли когда-нибудь хоть раз в жизни с тем, кто весь свой век носил его имя, а от его титула отрекся только тогда, когда возвратился из эмиграции в Россию. Сам он за все годы нашего с ним приятельства и при той откровенности, которую он так часто проявлял по отношению ко мне, тоже никогда, ни единым звуком не обмолвился о графе Николае Толстом... За всем тем касаюсь я его родословной только по той причине, что, до своего возвращения в Россию, он постоянно козырял своим титулом, спекулировал им в литературе и в жизни. Страсть ко всяческим житейским благам и к приобретению их настолько велика была у него, что, возвратившись в Россию, он в угоду Кремлю и советской черни тотчас же принялся не только за писание гнусных сценариев, но и за сочинения на тех самых буржуев, которых он обтгвдал, опивал, обирал "в долг" в эмиграции, и за нелепейшие измышления о каких-то зверствах, которыми будто бы занимались в Париже русские "белогвардейцы".,

Совершенно правильны, вероятно, сведения о том, когда он родился и где прошло его детство. Но что было дальше? По свидетельству его coeei -ских биографий, снабженных его собственными автобиографическими показаниями, было вот что:

"В 1905 году, во время первой русской революции, Толстой писал революционные стихи. В следующем году, когда царские сатрапы превращали всю страну в тюремный лагерь, выпустил декадентскую книжку стихов, которую потом скупал и сжигал. Он чувствовал, что к старому возврата нет..."'

Тут начинается уже махровая и очень неуклюжая ложь. Весьма непонятно: писал в 1905 году револю ционные стихи - и вдруг выпустил всего через год после того и как раз тогда, "когда царские сатрапы превращали всю страну в тюремный ли герь", нечто столь неподходящее ко времени, "д,екадентскую книжку стихов"1, которую потом будто бы стал скупать и жечь!

Однако, даже и такие биографические сведения ничто перед тем, что следует дальше:

"Первая мировая война поставила перед Толстым массу новых вопросов и мучительных загадок..."

Поистине только в Москве можно лгать так глупо! Толстой - и "масса" вопросов, да еще "новых"! Значит, и прежде осаждала его, несчастного, "масса" каких-то вопросов. А тут явились еще и новые, а кроме того и "мучительные загадки". Лично я не раз бывал свидетелем того, как мучили его вопросы и загадки, где бы, у кого бы сорвать еще что-нибудь "в долг" на портного, на обед в рестори не, на плату за квартиру; но иных что-то не помню.

"В Великую Октябрьскую революцию Толстой растерялся... Уехал в Одессу, зиму прожил там. Весною 1919 г. уехал в Париж. О жизни в эмиграции он сам написал в своей автобиографии так: "Это был самый тяжелый период в моей жизни..." В 1921 году он уехал из Парижа в Берлин и вошел в группу сменовеховцев. Вернувшись на родину, написал ряд произведений о белых эмигрантах, о совершенном одичании белогвардеи цев, о своей эмигрантской тоске в

' Весной 1923 г.

* В. М. Молотов. Статьи и речи 1935 - 1436. Партиздат ЦК ВКП(б). 1937. * гр. 225. Слова эти Молотов произнес

' Здесь и дальше Бунин приводит цитаты с большими неточностями из статьи: М. Чарный, "Алексей Толстой". "Новый мир", 1947, - 6 (июнь), стр. 194 217.

1 Там же. Стр. 195"196.

J Речь идет о книге А. Н. Толстого "Лирика", изд. автора. СПб. 1907

' Вышеуказанная статья М. Чарно-го. Стр. 197.

Париже... Его разочаровало предсмертное веселье парижских кабаков, кошмары белогвардейских расстрелов и расправ... Он писал на родине еще и сатирические картины нравов капиталистической Америки, о которых гениально писал и великий поэт Маяковский..."

Где все это напечатано" И на потеху кому? Напечатано в Москве, в одном из главнейших советских ежемесячных журналов, в журнале "Новый Мир", где сотрудничают знатнейшие советские писатели. И вот сидишь в Париже и читаешь: "Совершенное одичание белогвардейцев... Кошмары белогвардейских расправ и расстрелов..." Но отчего же это так страшно одичали белогвардейцы больше всего в Париже? И с кем именно они расправлялись и кого расстреливали" И почему французское правительство смотрело сквозь пальцы на эти парижские кошмары" Довольно странно и "предсмертное" веселье парижских кабаков, разочаровавшее Толстого, который, очевидно был все-таки очарован им некоторое время: странно потому, что ведь вот уж сколько лет прошло с тех пор, как он разочаровался и от белогвардейских кошмаров решил бежать в Россию, где теперь никакие сатрапы не превращают ее в тюремный лагерь, где никто ни с кем не расправляется, никого не расстреливают, а Париж все еще существует, не вымер, несмотря на свое "предсмертное" веселье во времена пребывания в нем Толстого, и дошел в наши дни даже до гомерического разврата в весельи и роскоши: так по крайней мере утверждает некто Юрий Жуков, парижский корреспондент Москвы, напечатавший в другом московском ежемесячнике, в журнале "Октябрь", статью под заглавием "На западе после войны": этот Жуков сообщает, что по Большим парижским бульварам то и дело проходят францисканские монахи, от которых на километр разит самыми дорогими духами, и с утра до вечера "фланируют завитые и напомаженные молодые люди и дамы в самых умопомрачительных нарядах"'. Этот Жуков и про меня зачем-то солгал: будто я "маленький, сухонький, со скрипучим голосом и с лицом рафинированного эстета? . Когда-то в России говорили: "Врет как сивый мерин". Далекие наивные времена! Теперь, после тридцатилетнего, неустанного, ежедневного упражнения "Советов" во лжи, даже самый жалкий советский Жуков сто очков дает вперед любому сивому мерину! Сам Толстой, конечно, помирал со смеху, пиша свою автобиографию, говоря о своей эмигрантской тоске, о тех кошмарах, которые он

1 Там же. Стр. 197 - 198 и др. Юрий Жуков. "На Западе после войны" (Записки корреспондента), "Октябрь", 1947. Кн. 10 (октябрь), стр. 123. Бунин неточно цитирует Ю. Жукова.

1 Там же. Стр. 128. Бунин неточно цитирует Ю. Жукова.

будто бы переживал в Париже, а во время "первой русской революции" и первой мировой войны "массу" всяческих душевных и умственных терзаний, и о том, как он растерялся и бежал из Москвы в Одессу, потом в Париж... Он врал всегда беззаботно, легко, а в Москве, может быть, иногда и с надрывом, но, думаю, явно актерским, не доводя себя до той истерической "искренности лжи", с какой весь свой век чуть ни рыдал Горь-кий.

Я познакомился с Толстым как раз в те годы, о которых (скорбя по случаю провала "первой революции") так трагически декламировал Блок: "Мы - дети страшных лет России - забыть не можем ничего!" - в годы между этой первой революцией и первой мировой войной. Я редактировал тогда беллетристику в журнале "Северное сияние", который затеяла некая общественная деятельница, графиня Варвара Бобринская. И вот в редакцию этого журнала явился однажды рослый и довольно красивый молодой человек, церемонно представился мне ("г,раф Алексей Толстой") и предложил для напечатания свою рукопись под заглавием "Сорочьи сказки", ряд коротеньких и очень ловко сделанных "в русском стиле", бывшем тогда в моде, пустяков. Я, конечно, их принял, они были написаны не только ловко, но и с какой-то особой свободой, непринужденностью (которой всегда отличались все писания Толстого). Я с тех пор заинтересовался им, прочел его "д,екадентскую книжку стихов", будто бы уже давно сожженную, потом стал читать все прочие его писания. Тут-то мне и открылось впервые, как разнообразны были они, - как с самого начала своего писательства проявил он великое умение поставлять на литературный рынок только то, что шло на нем ходко, в зависимости от тех или иных меняющихся вкусов и обстоятельств. Революционных стихов его я никогда не читал, ничего не слыхал о них и от самого Толстого: может быть, он пробовал писать и в этом роде, в честь "первой революции", да скоро бросил - то ли потому, что уже слишком скучен показался ему этот род, то ли по той простой причине, что эта революция довольно скоро провалилась, хотя и успели русские мужички-"богоносцы" сжечь и разграбить множество дворянских поместий. Что до "д,екадентской" его книжки, то я ее читал и, насколько помню, ничего декадентского в ней не нашел: сочиняя ее, он тоже следовал тому, чем тоже увлекались тогда: стилизацией всего старинного и сказочного русского. За этой книжкой последовали его рассказы из дворянского быта, тоже написанные во вкусе тех дней: шарж, нарочитая карикатурность, нарочитые (да и не нарочитые) нелепости. Кажется, в те годы написал он и несколько комедий, приспособленных к провинциальным вкусам и потому очень выигрышных.

Он, повторяю, приспособлялся очень находчиво. Он даже свой роман ?Хождение по мукам", начатый пе чатанием в Париже, в эмиграции, в эмигрантском журнале, так основа тельно приспособил впоследствии, то есть возвратясь в Россию, к боль-шевицким требованиям, что все "белые" герои и героини романа вполне разочаровались в своих прежних чувствах и поступках и стали заядлыми "красными". Известно, кроме того, что такое, например, его роман ?Хлеб", написанный для прославления Сталина, затем фантастическая чепуха о каком-то матросе, который попал почему-то на Марс и тотчас установил там коммуну, затем пасквильная повесть о парижских "акулах капитализма" из русских эмигрантов, владельцев нефти, под заглавием "Черное золото".,.}. Что такое его "Сатирические картины нравов капиталистической Америки", я не знаю. Никогда не бывши в Америке, он, должно быть, осведомился об этих нравах у таких знатоков Америки, как Горький, Маяковский... Горький съездил в Америку еще в 1906 году и с присущей ему дубовой высокопарностью и мерзким безвкусием назвал Нью-Йорк "Городом Желтого Дьявола", то есть золота, будто бы бывшего всегда ненавистным ему, Горькому. Горький дал такую картину этого будто бы "д,ьявольского города":

"Это - город, это - Нью-Йорк. Издали город кажется огромной челюстью с неровными черными зубами. Он дышит в небо тучами дыма и сопит, как обжора, страдающий ожирением. Войдя в него, чувствуешь, что попал в желудок из камня и железа. Улицы его - это скользкое, алчное горло, по которому плывут темные куски пищи, живые люди; вагоны городской железной дороги - огромные черви; локомотивы жирные утки..."1

После нашего знакомства в "Северном сиянии" я не встречался с Толстым года два или три: то путешествовал с моей второй женой по разным странам вплоть до тропических, то жил в деревне, а в Москве и в Петербурге бывал мало и редко. Но вот однажды Толстой неожиданно нанес нам визит в той московской гостинице, где мы останавливались, вместе с молодой черноглазой женщиной типа восточных красавиц, Соней Дымшиц , как называли ее все, а сам Толстой неизменно так: "Моя жена, графиня Толстая". Дымшиц была одета изящно и просто, а Толстой каким-то странным важным барином из провинции: в цилиндре и

' Алексей Толстой, "Черное золото" - роман, :-*зд. "Книга и сцена", Берлин, 1931.

' М. Горький. Собр. соч. в тридцати томах, Москва, 1950, т. 7, стр. 8 9. Описание Нью-Йорка у Горького длиннее. Бунин цитирует с пропусками.

'' Речь идет о второй жене А. Н. Толстого С. И. Дымшиц.

в огромной медвежьей шубе. Я встретил их с любезностью, подобающей случаю, раскланялся с графиней и, не удержавшись от улыбки, обратился к графу:

? Очень рад возобновлению нашего знакомства, входите, пожалуйста, снимайте свою великолепную шубу...

И он небрежно пробормотал в ответ:

? Да, наследственная, остатки прежней роскоши, как говорится...

И вот эта-то шуба, может быть, и была причиной довольно скорого нашего приятельства; граф был человек ума насмешливого, юмористического, наделенный чрезвычайно живой наблюдательностью, поймал, вероятно, мою невольную улыбку и сразу' сообразил, что я не из тех, кого можно дурачить. К тому же он быстро дружился с подходящими ему людьми и потому после двух, трех следующих встреч со мной уже смеялся, крякал над своей шубой, признавался мне:

? Я эту наследственность за грош купил по случаю, ее мех весь в гнусных лысинах от моли. А ведь какое барское впечатление производит на

всех!

Говоря вообще о важности одежды, он морщился, поглядывая на меня:

? Никогда ничего путного не выйдет из вас в смысле житейском, не умеете вы себя подавать людям! Вот как, например, невыгодно одеваетесь вы. Вы худы, хорошего роста, есть в вас что-то старинное, портретное. Вот и следовало бы вам отпустить длинную узкую бородку, длинные усы, носить длинный сюртук, в талию, рубашки голландского полотна с этаким артистически раскинутым воротом, подвязанным большим бантом черного шелка, длинные до плеч волосы на прямой ряд, отрастить чудесные ногти, украсить указательный палец правой руки каким-нибудь гагадочным перстнем, курить маленькие гаванские сигаретки, а не пошлые папиросы... Это мошенничество, по-нашему? Да кто же теперь не мошенничает так или иначе, между прочим и наружностью! Ведь вы сами об этом постоянно говорите! И правда - один, видите ли, символист, другой - марксист, третий - футурист, четвертый - будто бы бывший босяк... И все наряжены: Маяковский носит женскую желтую кофту, Андреев и Шаляпин - поддевки, русские рубахи навыпуск, сапоги с лаковыми голенищами, Блок бархатную блузу и кудри... Все мошенничают, дорогой мой!

Переселившись в Москву и снявши квартиру на Новинском бульваре, в доме князя Щербатова, он в этой квартире повесил несколько старых, черных портретов каких-то важных стариков и с притворной небрежностью бормотал гостям: "Да, все фамильный хлам", - а мне опять

Курсив Бунина.

со смехом: "Купил на толкучке у Сухаревой башни!?

Так с самого начала захвата большевиками власти в октябре семнадцатого года были мы с ним в мирных приятельских отношениях, но потом два раза поссорились. Жить стало уже очень трудно, начинался голод, питаться мало-мальски сносно можно было только при больших деньгах, а зарабатывать их - подлостью. И вот объявилась в каком-то кабаке какая-то "Музыкальная табакерка" - сидят спекулянты, шулера, публичные девки и жрут пирожки по сто целковых штука, пьют какое-то мерзкое подобие коньяка, а поэты и беллетристы (Толстой, Маяковский, Брюсов и прочие) читают им свои и чужие произведения, выбирая наиболее похабные, произнося все заборные слова полностью. Толстой осмелился предложить читать и мне, я обиделся и мы поругались. А затем появилось в печати произведение Блока "Двенадцать". Блок, как стало известно впоследствии, когда были опубликованы его дневники, писал незадолго до "февральской революции" так:

"Мятеж лиловых миров стихает. Скрипки, хвалившие призрак, обнаруживают свою истинную природу. И в разреженном воздухе горький запах миндаля. В лиловом сумраке необъятного мира качается огромный катафалк, а на нем лежит мертвая кукла с лицом, смутно напоминающим то, которое сквозило среди небесных роз..."

И еще так, столь же дьявольски поэтично:

"Едва моя невеста стала моей женой, как лиловые миры первой революции захватили нас и вовлекли в водоворот. Я, первый, так давно хотевший гибели, вовлекся в серый пурпур серебряной Звезды, в перламутр и аметист метели. За миновавшей метелью открылась железная пустота дня, грозившая новой вьюгой. Теперь опять налетевший шквал - цвета и запаха определить не могу".,

Этот шквал и был февральской революцией, и тут даже и для Блока все-таки определились вскоре цвет и запах нового шквала, хотя и раньше не требовалось для этого особо зоркого зрения и обоняния. Тут царский период русской истории кончился (при доброй помощи солдат петербургского гарнизона, не желавших идти на фронт), власть перешла к Временному Правительству, все царские министры были арестованы, посажены в Петропавловскую крепость, и Временное Правительство почему-то пригласило Блока в "Чрезвычайную Комиссию" по расследованию деятельности этих министров, и Блок, получая 600 рублей в месяц жалования, - сумму в то время еще значительную, - стал ездить на допросы, порой допрашивал и сам и непристойно издевался в своем дневнике, как это стало известно впоследствии, над теми, кого допрашивали. А затем произошла "Великая октябрьская революция", большевики посадили в ту же крепость уже министров Временного Правительства, двух из них (Шингарева и Кокош-кина) даже убили, без всяких допросов, и Блок перешел к большевикам, стал личным секретарем Луначарского, после чего написал брошюру "Интеллигенция и Революция", стал требовать: "Слушайте, слушайте, музыку революции.'"1 и сочинил "Двенадцать", написав в своем дневнике для потомства очень жалкую выдумку: будто он сочинял "Двенадцать" как бы в трансе, "все время слыша какие-то шумы - шумы падения старого мира". Московские писатели устроили собрание для чтения и разбора "Двенадцати", пошел и я на это собрание. Читал кто-то, не помню кто именно, сидевший рядом с Ильей Эренбургом и Толстым. И так как слава этого произведения, которое почему-то называли поэмой, очень быстро сделалась вполне неоспоримой, то, когда чтец кончил, воцарилось сперва благоговейное молчание, потом послышались негромкие восклицания: "Изумительно! Замечательно!? Я взял текст "Двенадцати" и, перелистывая его, сказал приблизительно так:

? Господа, вы знаете, что происходит в России на позор всему человечеству вот уже целый год. Имени нет тем бессмысленным зверствам, которые творит русский народ с начала февраля прошлого года, с февральской революции, которую все еще называют совершенно бесстыдно "бескровной". Число убитых и замученных людей, почти сплошь ни в чем неповинных, достигло, вероятно, уже миллиона, целое море слез вдов и сирот заливает русскую землю. Убивают все, кому не лень; солдаты, все еще бегущие с фронта ошалелой ордой, мужики в деревнях, рабочие и всякие прочие революционеры в городах. Солдаты, еще в прошлом году поднимавшие на штыки офицеров, все еще продолжают убийства, бегут домой захватывать и делить землю не только помещиков, но и богатых мужиков, по пути разрушают все, что можно, убивают железнодорожных служащих, начальников станций, требуя от них поездов, локомотивов, которых у тех нет... Из нашей деревни пишут мне, например, такое: мужики, разгромивши одну помещичью усадьбу, ощипали, оборвали для потехи перья с живых павлинов и пустили их, окровавленных, летать, метаться, тыкаться с пронзительными криками куда попало. В апреле прошлого года я был в имении моей двоюродной сестры в Орловской губернии2, и там мужики, запаливши однажды утром соседнюю

1 А. Блок. Собр. соч. в восьми томах. Москва-Ленинград, 1962, т. 6, Заключительные слова статьи.

2 Речь идет об имении Васильевском, которое принадлежало Софии Николаевне Пушечниковой (рожд. Буниной), двоюродной сестре И. А. Бунина.

усадьбу, хотели меня, прибежавшего на пожар, бросить в огонь, в горевший вместе с живой скотиной скотный двор: огромный пьяный солдат-дезертир, бывший в толпе мужиков и баб возле этого пожара, стал орать, что это я зажег скотный двор, чтобы сгорела вся деревня, прилегавшая к усадьбе, и меня спасло только то, что я стал еще бешенней орать на этого мерзавца матерщиной, и он растерялся, а за ним растерялась и вся толпа, уже наседавшая на меня, и я, собрав все силы, чтобы не обернуться, вышел из толпы и ушел от нее. А вот на днях прибежал из Симферополя всем вам известный Н. - я назвал точно его фамилию, - и говорит, что в Симферополе рабочие и дезертиры ходят буквально по колена в крови, живьем сожгли в паровозной топке какого-то старенького отставного военного. Не странно ли вам, что в такие дни Блок кричит на нас:

"Слушайте, слушайте музыку революции.1" и сочиняет "Двенадцать", а в своей брошюре "Интеллигенция и революция" уверяет нас, что русский народ был совершенно прав, когда в прошлом октябре стрелял по соборам в Кремле, доказывая эту правоту такой ужасающей ложью на русских священнослужителей, которой я просто не знаю равной: "В этих соборах, говорит он, толстопузый поп целые столетия водкой торговал, икая". Что до "Двенадцати", то это произведение и впрямь изумительно, но только в том смысле, до чего оно дурно во всех отношениях. Блок нестерпимо поэтичный поэт, у него, как у Бальмонта, почти никогда нет ни одного словечка в простоте, все сверх всякой меры красиво, красноречиво, он не знает, не чувствует, что высоким стилем все можно опошлить. Но вот после великого множества нарочито загадочных, почти сплошь совершенно никому непонятных, литературно выдуманных символистических мистических стихов, он написал наконец нечто уже слишком понятное. Ибо уж до чего это дешевый, плоский трюк: он берет зимний вечер в Петербурге, теперь особенно страшном, где люди гибнут от холода, от голода, где нельзя выйти даже днем на улицу из боязни быть ограбленным и раздетым догола, и говорит: вот смотрите, что творится там сейчас пьяной, буйной солдатней, но ведь в конце концов все ее деяния святы разгульным разрушением прежней России и что впереди нее идет Сам Христос, что это Его апостолы:

Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнем-ка пулей в Святую Русь, В кондовую, В избяную, В толстозадую!

Почему святая Русь оказалась у Блока только избяной да еще и толстозадой" Очевидно, потому, что большевики, лютые враги народников, все свои революционные планы и надежды поставившие не на деревню, не на крестьянство, а на подонки пролетариата, на кабацкую голь, на босяков, на всех тех, кого Ленин пленил полным разрешением "г,рабить награбленное". И вот Блок пошло издевается над этой избяной Русью, над Учредительным Собранием, которое они обещали народу до октября, но разогнали, захватив власть, над "буржуем", над обывателем, над священником:

От здания к зданию На канате - плакат: "Вся власть Учредительному Собранию!?

А вон и долгополый ?

Что ныне невеселый.

Товарищ поп?

Вон барыня в каракуле ?

Поскользнулась

И - бац - растянулась!

"Двенадцать" есть набор стишков, частушек, то будто бы трагических, то плясовых, а в общем претендующих быть чем-то в высшей степени русским, народным. И все это прежде всего чертовски скучно бесконечной болтливостью и однообразием все одного и того же разнообразия, надоедает несметными ай, ай, эх, эх, ах, ах, ой, ой, тратата, трахтахтах... Блок задумал воспроизвести народный язык, народные чувства, но вышло нечто совершенно лубочное, неумелое, сверх всякой меры вульгарное:

Буржуй на перекрестке В воротник упрятал нос... Стоит буржуй, как пес голодный, Стоит безмолвный, как вопрос, И старый мир, как пес безродный, Стоит за ним, поджавши хвост...

Свобода, свобода, Ээ, эх, без креста! Тратата!

А Ванька с Катькой в кабаке, У ей керенки есть в чулке! Ну, Ванька, сукин сын, буржуй, Мою попробуй поцелуй! Катька с Ванькой занята - Чем, чем занята? Снег крутит, лихач кричит, Ванька с Катькою летит - Елекстрический фонарик На оглобельках... Ах, ах, пади.!

Это ли не народный язык? "Е л е к-стрически й"! Попробуй-ка произнести! И совершенно смехотворная нежность к оглоблям, - "огло-бельки", - очевидно, тоже народная. А дальше нечто еще более народное:

Ах ты Катя, моя Катя, Толстоморденькая! Гетры серые носила. Шоколад Миньон жрала, С юнкерьем гулять ходила, С солдатьем теперь пошла?

История с этой Катькой кончается убийством ее и истерическим раскаянием убийцы, какого-то Петрухи, товарища какого-то Андрюхи:

Опять навстречу несется вскачь, Летит, вопит, орет лихач...

Стой, стой! Андрюха помогай, Петруха, сзаду забегай Трахтахтахтах!

Что, Катька, рада" - Ни гугу! Лежи ты, падаль, на снегу! Эх, эх,

Позабавиться не грех!

Ты лети, буржуй, воробышком,

Выпью кровушку

За зазнобушку,

Ч ернобровушку!

И опять идут двенадцать,

За плечами ружьеца,

Лишь у бедного убийцы

Не видать совсем лица!

Бедный убийца, один из двенадцати Христовых апостолов, которые идут совершенно неизвестно куда и зачем, и из числа которых мы знаем только Анд рюху и Петруху, уже ревет, рыдает, раскаивается, - ведь уж так всегда полагается, давно известно, до чего русская преступная душа любит раскаиваться:

Ох, товарищи родные. Эту девку я любил, Ночки черные, хмельные, С этой девкой проводил!

"Ты лети, буржуй, воробышком", - опять буржуй и уж совсем ни к селу, ни к городу, буржуй никак не был виноват в том, что Катька была с Ванькой занята, - а дальше кровушка, зазнобушка, чернобровуш-ка, ночки черные, хмельные - от этого то заборного, то сусального русского стиля с несметными восклицательными знаками начинает уже тошнить, но Блок не унимается:

Из-за удали бедовой В огневых ее очах, Из-за родинки пунцовой Возле правого плеча. Загубил я, бестолковый Загубил я сгоряча... Ах!

В этой архи-русской трагедии не совсем ладно одно: сочетание толстой морды Катеньки с "бедовой удалью ее огневых очей". По-моему, очень мало идут огневые очи к толстой морде. Не совсем кстати и "пунцовая родинка", - ведь не такой уж изысканный ценитель женских прелестей был Петруха!

А "под занавес? Блок дурачит публику уж совсем галиматьей, сказал я в заключение. Увлекшись Катькой, Блок совсем забыл свой первоначальный замысел "пальнуть в Святую Русь" и "пальнул" в Катьку, так что история с ней, с Ванькой, с лихачами оказалась главным содержанием "Двенадцати". Блок опомнился только под конец своей "поэмы" и, чтобы поправиться, понес что по-гшло: тут опять "д,ержавный шаг" и какой-то голодный пес - опять пес! - и патологическое кощунство: какой-то сладкий Иисусик, пляшущий (с кровавым флагом, а вместе с тем в белом венчике из роз) впереди этих скотов, грабителей и убийц:

Так идут державным шагом - Позади - голодный пес,

Впереди - с кровавым флагом, Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз - Впереди - Иисус Христос!

Как не вспомнить, сказал я, кончая, того, что говорил Фауст, которого Мефистофель привел в Кухню Ведьм:

Кого тут ведьма за нос водит" Как будто хором чушь городит Сто сорок тысяч дураков!

Вот тогда и закатил мне скандал Толстой; нужно было слышать, когда я кончил, каким петухом заорал он на меня, как театрально завопил, что он никогда не простит мне моей речи о Блоке, что он, Толстой, - большевик до глубины души, а я ретроград, контрреволюционер и т. д.

Довольно странно быт и другое знаменитое произведение Блока о русском народе под заглавием "Скифы", написанное ("созданное", как неизменно выражаются его поклонники) тотчас после "Двенадцати". Сколько было противных любовных воплей Блока: "О, Русь моя, жена моя", и олеографического "узорного платка до бровей"! Но вот наконец весь русский народ, точно в угоду косоглазому Ленину, объявлен азиатом "с раскосыми и жадными очами". Тут, обращаясь к европейцам. Блок говорит от имени России не менее заносчиво, чем говорил от ее имени, например, Есенин ("кометой вытяну язык, до Египта раскорячу ноги") и день и ночь говорит теперь Кремль не только всей Европе, но и Америке, весьма помогшей "скифам" спастись от Гитлера:

Миллионы - вас. Нас - тьмы, и

тьмы, и тьмы. Попробуйте сразиться с нами! Да, скифы мы! Да, азиаты - мы С раскосыми и жадными очами! Вы сотни лет глядели на Восток, Копя и плавя наши перла, И вы, глумясь, считали только срок. Когда наставить пушек жерла! Да, так любить, как любит наша

кровь,

Никто из вас давно не любит! Забыли вы, что в мире есть любовь, Которая'и жжет и губит. Мы любим плоть - и вкус ее и цвет, И душный, смертный плоти запах-Виновны ль мы, коль хрустнет ваш

скелет

В тяжелых, нежных наших лапах" Привыкли мы, хватая под уздцы Играющих коней ретивых, Ломать коням тяжелые крестцы И усмирять рабынь строптивых...

В этих комических угрозах, в этой литературщине, которой я привожу лишь часть, есть конечно совсем непонятное, что значит, например, "копя и плавя наши перла?? Все остальное что ни слово, то золото: тьмы азиатов, раскосые и жадные очи, вкус и смертный запах плоти, тяжелые, нежные лапы, хрустящие людские скелеты и даже ломаемые конские крестцы, хотя ломать их за игривость коней есть дело не только злое и глупое, но и совершенно невозможное физически, так что уж никак нельзя понять, почему именно "привыкли мы" к этому. "Скифы" - грубая подделка под Пушкина ("Клеветникам России") Не оригинально и самохвальство "Скифов": это ведь наше исконное: "Шапками закидаем!? (иначе говоря: нас тьмы, и тьмы, и тьмы). Но что всего замечательнее, так это то, что как раз во время создания "Скифов" уже окончательно и столь позорно, как никогда за все существование России, развалилась вся русская армия, защищавшая ее от немцев, и поистине "тьмы и тьмы скифов", будто бы столь грозных и могучих, - "Попробуйте сразиться с нами!" - удирали с фронта во все лопатки, а всего через месяц после того был подписан большевиками в Брест-Литовске знаменитый "похабный мир".,..

Мы с женой в конце мая того года уехали из Москвы в Одессу довольно законно:1 за год до февральской революции я оказал большую услугу некоему приват-доценту Фриче, литератору, читавшему где-то лекции, ярому социал-демократу, спас его ходатайством перед московским градоначальником от высылки из Москвы за его подпольные революционные брошюрки, и вот, при большевиках, этот Фриче стал кем-то вроде министра иностранных дел, и я, явившись однажды к нему, потребовал, чтобы он немедленно дал нам пропуск из Москвы (до станции Орша, за которой находились области оккупированные), и он, растерявшись, не только поспешил дать этот пропуск, но предложил доехать до Орши в каком-то санитарном поезде, шедшем зачем-то туда. Так мы и уехаш из Москвы, - навсегда, как оказалось, - и какое это было все-таки ужасное путешествие! Поезд шел с вооруженной охраной, - на случай нападения на него последних удиравших с фронта скифов - по ночам проходил в темноте и весь затемненный станции, и что только было на вокзалах этих, залитых рвотой и нечистотами, оглашаемых дикими, надрывными, пьяными воплями и песнями, то есть "музыкой революции"!

В тот год власть большевиков простиралась еще на небольшую часть России, все остальное было или свободно или занято немцами, австрийцами, и с их согласия и при их поддержке управлялось самостоятельно. В тот год уже шло великое бегство из Великороссии людей всех чинов и званий, всякого пола и возраста - всякий, кто мог, бежал в еще свободную и неголодающую Россию. И вот оказался через некоторое время и Толстой в числе бежавших. В августе приехала в Одессу его вторая жена, поэтесса Наташа Крандиевская , с двумя детьми, потом появился и он сам. Тут он встретился со мной как ни в чем не бывало и кричал уже с полной искренностью и с такой запальчивостью, какой я еще и не знал в нем:

? Вы не поверите, - кричал он, - до чего я счастлив, что удрал наконец от этих негодяев, засевших в Кремле, вы, надеюсь, отлично понимали, что орал я на вас на этом собрании по поводу идиотских "Двенадцати" и потом все время подличал только потому, что уже давно решил удрать и при том как можно удобнее и выгоднее. Думаю, что зимой будем. Бог даст, опять в Москве. Как ни оскотинел русский народ, он не может не понимать, что творится! Я слышал по дороге сюда, на остановках в разных городах и в поездах, такие речи хороших, бородатых мужиков насчет не только всех этих Свердловых и Троцких, но и самого Ленина, что меня мороз по коже драл! Погоди, погоди, говорят, доберемся и до них! И доберутся! Бог свидетель, я бы сапоги теперь целовал у всякого царя! У меня самого рука бы не дрогнула ржавым шилом выколоть глаза Ленину или Троцкому, попадись они мне, - вот как мужики выкалывали глаза заводским жеребцам и маткам в помещичьих усадьбах, когда жгли и грабили их!'

Осень, а затем зиму, очень тревожную, со сменой властей, а иногда и с уличными боями, мы и Толстые прожили в Одессе все-таки более или менее сносно, кое-что продавали разным, то и дело возникавшим по югу России книгоиздательствам, - Толстой, кроме того, получал неплохое жалованье в одном игорном клубе, будучи там старшиной, - но в начале апреля большевики взяли наконец и Одессу, обративши в паническое бегство французские и греческие воинские части, присланные защищать ее, и Толстые тоже стремительно бежали морем (в Константинополь и дальше), мы же не успели бежать вместе с ними: бежали в Турцию, потом в Болгарию, в Сербию и, наконец, во Францию чуть не через год после того, прожив почти пять несказанно мучительных месяцев под боль-

' К. М. Симонов, встречавшийся с Буниным в Париже в 1946 г. вспоми нает замечание Бунина об А. Н. Толстом: "Что бы я там ни писал, однако я все же не предлагал загонять большевикам иголки под ногти, как это рекомендовал в ту пору в одной из своих статеек Алеша Толстой (Литературная Россия, 1966, - 30, 22 июля, стр. 9) - "Что бы я там ни писал" Речь идет о дневнике И. Бунина "Ока янные дни", который печатался в 20-х годах в парижской газете "Возрождение", вошел в X том Собр. соч. Берлин, 1935, и вышел отдельной книгой к двадцатилетию со дня смерти Бунина в изд. "Заря", Лондон (Онтарио. Канада), 1973, под редакцией С. П. Кры-жицкого. В "Окаянных днях" Бунин занял непримиримую антибольшевистскую позицию.

шевиками, освобождены были добровольцами Деникина, - его главная армия чуть не дошла в ту, вторую, осень до Москвы, - но в конце января 1920 года опять чуть не попали под власть большевиков и тут уже навеки простились с Россией.

Почему мы не погибли в Черном море на пути в Константинополь, одному Богу ведомо. Мы ушли из города в порт пешком, темным, грязным >!ечером, когда большевики уже входили в город, й едва втиснулись в несметную толпу прочих беженцев, набившихся в маленький, ветхий греческий пароход "Патрас", а нас было четверо: с нами был знаменитый русский ученый Никодим Павлович Кон-даков-1, грузный старик лет семидесяти пяти, и молодая женщина, бывшая секретарем его и почти нянькой. Шли мы затем до Константинополя двое суток в снежную бурю, капитан "Патраса" был пьяница-албанец, не знавший Черного моря, и, если бы случайно не оказался на "Патрасе" русский моряк, заменивший его, потонул бы "Патрас" со всеми своими несчастными пассажирами непременно. А в Константинополь мы пришли в ледяные сумерки с пронзительным ветром и снегом, пристали под Стамбулом и тут должны были идти под душ в каменный сарай - "д,ля дезинфекции". Константинополь был тогда оккупирован союзниками, и мы должны были идти в этот сарай по приказу французского доктора, но я так закричал, что мы с Кондаковым ?immortels", "Бессмертные? (ибо мы с Кондаковым были членами Российской императорской Академии), что доктор, вместо того, чтобы сказать нам: "Но тем лучше, вы, значит, не умрете от этого душа", - сдался и освободил нас от него. Зато нас вместе с нашим жалким беженским имуществом покидали по чьему-то приказанию на громадный, грохочущий камион и помчали за Стамбул, туда, где начинаются так называемые Поля Мертвых, и оставили ночевать в какой-то совершенно пустой руине тоже огромного турецкого дома, и мы спали там на полу в полной тьме, при разбитых окнах, а утром узнали, что руина эта еще недавно была убежищем прокаженных, охраняемая теперь великаном-негром, и только к вечеру перебрались в Галату, в помещение уже упраздненного русского консульства, где до отъезда в Софию спали тоже на полу.

Толстой осенью 1919 года, когда в Одессе была власть Деникина, послал мне из Парижа два письма. Он писал очень сердечно:

"Мне было очень тяжело тогда (в апреле) расставаться с Вами. Час был тяжелый. Но тогда точно ветер подхватил нас, и опомнились мы не

VI. А. Бунин и его жена В. Н. Муромцева-Бунина уехали из Одессы 26 января 1920 г.

Кондаков Н. П. (1844"1925) -историк искусства, академик.

скоро, уже на пароходе. Что было перетерплено - не рассказать. Спали мы с детьми в сыром трюме рядом с тифозными, и по нас ползали вши. Два месяца сидели на собачьем острове в Мраморном море. Место было красивое, но денег не было. Три недели ехали мы (потом) в каюте, которая каждый день затоплялась водой из солдатской портомойни, но зато все это искупилось пребыванием здесь (во Франции). Здесь так хорошо, что было бы -совсем хорошо, если бы не сознание, что родные наши и друзья в это время там мучаются".,

В другом письме он сообщал: "Милый Иван Алексеевич, князь Георгий Евгеньевич Львов (бывший глава Временного правительства, он сейчас в Париже) говорил со мной о Вас, спрашивал, где Вы и нельзя ли Вам предложить эвакуироваться в Париж. Я сказал, что Вы, по всей вероятности, согласились бы, если бы Вам был гарантирован минимум для жизни вдвоем. Я думаю, милый Иван Алексеевич, что Вам было бы сейчас благоразумно решиться на эту эвакуацию. Минимум Вам будет гарантирован, кроме того, к Вашим услугам журнал "Грядущая Россия? (начавший выходить в Париже)", затем одно огромное издание, куда я приглашен редактором, кроме того, издания Ваших книг по-русски, немецки и английски. Самое же главное, что Вы будете в благодатной и мирной стране, где чудесное красное вино и все, все в изобилии. Если Вы приедете или известите заранее о Вашем приезде, то я сниму виллу под Парижем в Сен-Клу или в Севре с тем расчетом, чтобы Вы с Верой Николаевной поселились у нас. Будет очень, очень хорошо..."

В первом письме были еще такие строки:

"Пришлите, Иван Алексеевич, мне Ваши книги и разрешение для перевода рассказов на французский язык. Ваши интересы я буду блюсти и деньги высылать честно, то есть не зажиливать. В Париже Вас очень хотят переводить, а книг нет... Все это время работаю над романом, листов в 18-20". Написано - одна

' Львов Г. Е. князь (1861-1925) -председатель совета министров, и министр внутренних дел Временного правительства, после Октябрьской революции - эмигрант.

Журнал "Грядущая Россия" начал выходить в Париже в 1920 году. Журнал редактировался М. А. Алдановым (Ландау), В. И. Анри, А. Н. Толстым и Н. В. Чайковским. Вышло только два номера этого литературного журнала.

Речь идет о первой части ?Хождения по мукам? ("Сестры"), появившейся в I-IV книгах парижского журнала "Современные записки" (1920-1921). "Современные записки" задуманы были группой эсеров, М. В. Вишняком, А. И. Гу-ковским и В. В. Рудневым. Позже начали работать в них Н. Д. Авксентьев и И. И. Фондаминский. Журнал возник в конце 1910 г. и просуществовал до 1940 г.

треть. Кроме того, подрабатываю на стороне и честно и похабно - сценарий... Франция - удивительная прекрасная страна, с устоями, с доброй стариной, обжилой дом... Большевиков здесь быть не может, что бы ни говорили... Крепко и горячо обнимаю Вас, дорогой Иван Алексеевич..."

Константинополь, Болгария, Сербия, Чехия - всюду в ту пору было полно русскими беженцами. То же было и в Париже. Париж, куда мы приехали в самом конце марта, встретил нас не только радостной красотой своей весны, но и особенным многолюдством русских, многие имена которых были известны не только всей России, но и Европе, - тут были некоторые уцелевшие великие князья, миллионеры из дельцов, знаменитые политические и общественные деятели, депутаты Государственной думы, писатели, художники, журналисты, музыканты, и все были, невзирая ни на что, преисполнены надежд на возрождение России и возбуждены своей новой жизнью и той разнообразной деятельностью, которая развивалась все более и более на всех поприщах. И с кем только не встречались мы чуть не каждый день в первые годы эмиграции на всяких заседаниях, собраниях и в частных домах! Деникин, Керенский, князь Львов, Маклаков, Стахович, Милюков, Струве, Гучков, Набоков, Савинков, Бурцев, композитор Прокофьев, из художников - Яковлев, Малявин, Судейкин, Бакст, Шухаев; из писателей - Мережковские, Куприн, Ал-данов, Тэффи, Бальмонт. Толстой был прав в письмах ко мне в Одессу - в бездействии и в нужде тут нельзя было тогда погибнуть. Вскоре и мы неплохо устроились материально, а Толстые и того лучше, да и как могло быть иначе? Толстой однажды явился ко мне утром и сказал: "Едем по буржуям собирать деньги; нам, писакам, надо затеять свое собственное книгоиздательство, русских журналов и газет в Париже достаточно, печататься нам есть где, но это мало, мы должны еще и издаваться!? И мы взяли такси, навестили нескольких "буржуев", каждому из них излагая цель нашего визита в нескольких словах, каждым были приняты с отменным радушием, и в три-четыре часа собрали сто шестьдесят тысяч франков, а что это было тридцать лет тому назад! И книгоиздательство мы вскоре основали, и оно было тоже немалым материальным подспорьем не только нам с Толстым. Но у Толстых была постоянная беда: денег им никогда не хватало. Не раз говорил он мне в Париже:

? Господи, до чего хорошо живем мы во всех отношениях, за весь свой век не жил я так, только вот деньги черт их знает куда страшно быстро исчезают в суматохе...

? В какой суматохе?

? Ну я уж не знаю в какой;

главное то, что пустые карманы я совершенно ненавижу, поехать куда-нибудь в город, смотреть на витрины без возможности купить что-нибудь - истинное мучение для меня; покупать я люблю даже всякую совсем ненужную ерунду до страсти! Кроме того, ведь нас пять человек, считая эту эстонку при детях. Вот и надо постоянно ловчиться...

Раз он сказал совсем другое; "А, будь я очень богат, было бы чертовски скучно..." Но пока ловчиться все же было надо, и он ловчился: приехав в Париж, встретил там старого московского друга Крандиевских, состоятельного человека, и при его помощи не только жил первое время, но даже и оделся и обулся с порядочным запасом.

? Я не дурак, - говорил он мне, смеясь, - тотчас накупил себе белья, ботинок, у меня их целых шесть пар и все лучшей марки и на великолепных колодках, заказал три пиджачных костюма, смокинг, два пальто... Шляпы у меня тоже превосходные, на все сезоны...

В надежде на падение большевиков некоторые парижские русские богатые люди и банки покупали в первые годы эмиграции разные имущества эмигрантов, оставшиеся в России, и Толстой продал за восемнадцать тысяч франков свое несуществующее в России имение, выпучивал глаза, рассказывая мне об этом:

? Понимаете, какая дурацкая история вышла: я все им изложил честь честью, и сколько десятин, и сколько пахотной земли и всяких угодий, как вдруг спрашивают: а где же находится это имение? Я было заметался, как сукин сын, не зная, как соврать, да, к счастью, вспомнил комедию "Каширская старина" и быстро говорю: в Каширском уезде, при деревне Порточки... И, слава Богу, продал!

Жили мы с Толстыми в Париже особенно дружно, встречались с ними часто, то бывали они в гостях у наших общих друзей и знакомых, то Толстой приходил к нам с Наташей, то присылал нам записочки в таком, например, роде:

"У нас нынче буйабез от Прюнье и такое пуи (древнее), какого никто и никогда не пивал, четыре сорта сыру, котлеты от Потэн, и мы с Наташей боимся, что никто не придет. Умоляю - быть в семь с половиной!?

"Может быть, вы и Цетлины зайдете к нам вечерком - выпить стакан доброго вина и полюбоваться огнями этого чудного города, который так далеко виден с нашего шестого этажа. Мы с Наташей к вашему приходу оклеим прихожую новыми обоями..."

Но прошел год, прошел другой, денег не хватало все чаще, и Толстой стал бормотать:

? Совершенно не понимаю, как быть дальше! Сорвал со всех, с кого было можно, уже тридцать семь тысяч франков, - в долг, разумеется.

как это принято говорить между порядочными людьми, - теперь бледнеют, когда я вхожу в какой-нибудь дом на обед или на вечер, зная, что я тотчас подойду к кому-нибудь, притворно задыхаясь: тысячу франков до пятницы, иначе мне пуля в лоб!

Наташу Толстую я узнал еще в декабре 1903 года в Москве. Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее, - иней опушил всю ее беличью шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ, - и я просто поражен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен талантливостью ее стихов, которые она принесла мне на просмотр, которые она продолжала писать и впоследствии, будучи замужем за своим первым мужем, а потом за Толстым, но все-таки почему-то совсем бросила еще в Париже. Она тоже не любила скудной жизни, говорила:

" Что ж, в эмиграции, конечно, не дадут умереть с голоду, а вот ходить оборванной и в разбитых башмаках дадут...

Думаю, что она немало способствовала Толстому в его конечном решении возвратиться в Россию.

Как бы то ни было, летом 1921 года Толстой еще не думал, кажется, не только о России, но и о Берлине. То лето Толстые проводили под Бордо, в небольшом имении, купленном "Земгором" из остатков его общественных средств, и Толстой писал мне оттуда:

"Милый друзья, Иван и Вера Николаевна, было бы напрасно при Вашей недоверчивости уверять Вас, что я очень давно собирался вам писать, но откладывал исключительно по причине того, что напишу завтра... Как вы живете? Живем мы в этой дыре неплохо, питаемся лучше, чем в Париже, и дешевле больше чем вдвое. Если бы были хоть "тительные" денежки - рай, хотя скучно. Но денег нет совсем, и если ничего не случится хорошего осенью, то и с нами ничего хорошего не случится. Напиши мне, Иван, милый, как наши общие дела? Бог смерти не дает - надо кряхтеть! Пишу довольно много. Окончил роман и переделываю конец. Хорошо было бы, если бы вы оба приехали сюда зимовать, мы бы перезимовали вместе. Дом комфортабельный, и жили бы мы чудесно и дешево, в Париж можно бы наезжать. Подумай, напиши..."

Но к осени ничего хорошего не случилось, не случилось ничего хорошего и с Толстыми. И однажды осенним вечером мы, вернувшись домой, нашли его карточку, на которой были написаны в некотором роде роковые слова:

"Приходил читать роман и проститься".,

Следующие письма были уже из Берлина (всюду привожу лишь выдержки ):

"16 ноября 1921 г. Милый Иван, приехали мы в Берлин, - Боже, здесь все иное. Очень похоже на Россию, во всяком случае очень близко от России. Жизнь здесь приблизительно как в Харькове при гетмане: марка падает, цены растут, товары прячутся. Но есть, конечно, и существенное отличие: там вся жизнь построена была на песке, на политике, на авантюре, - революция была только заказана сверху. Здесь чувствуется покой в массе народа, воля к работе, немцы работают, как никто. Большевизма здесь не будет, это уже ясно. На улице снег, совсем как в Москве в конце ноября, - все черное. Живем мы в пансионе, недурно, но тебе бы не понравилось. Вина здесь совсем нет, это очень большое лишение, а от здешнего пива гонит в сон и в мочу... Здесь мы пробудем недолго и затем едем - Наташа с детьми в Оренбург, я - в Мюнхен... Здесь вовсю идет издательская деятельность. На марки все это грош, но, живя в Германии, зарабатывать можно неплохо. По всему видно, что у здешних издателей определенные планы торговать книгами с Россией. Вопрос со старым правописанием, очевидно, будет решен в положительном смысле. Скоро, скоро наступят времена полегче наших..."

"Суббота, 21 января 1922 г. Милый Иван, прости, что долго не отвечал тебе, недавно вернулся из Мюнстера и, закружившись, как это ты сам понимаешь, в вихре великосветской жизни, откладывал ответы на письма. Я удивляюсь - почему ты так упорно не хочешь ехать в Германию, на те, например, деньги, которые ты получил с вечера, ты мог бы жить в Берлине вдвоем в лучшем пансионе, в лучшей части города девять месяцев: жил бы барином, ни о чем не заботясь. Мы с семьей, живя сейчас на два дома, проживаем тринадцать - четырнадцать тысяч марок в месяц, то есть меньше тысячи франков. Если я получу что-нибудь со спектакля моей пьесы, то я буду обеспечен на лето, то есть на самое тяжелое время. В Париже мы бы умерли с голоду. Заработки здесь таковы, что, разумеется, работой в журналах мне с семьей прокормиться трудно, - меня поддерживают книги, но ты одной бы построчной платой мог бы существовать безбедно... Книжный рынок здесь очень велик и развивается с каждым месяцем, покупается все, даже такие книги, которые в довоенное время в России сели бы. И есть у всех надежда, что рынок увеличится продвижением книг в Россию' часть книг уже проникает туда, - не говоря уже о книгах с соглашательским оттенком, проникает обычная литература... Словом, в Берлине сейчас уже около тридцати издательств, и все они, так или иначе, работают... Обнимаю тебя. Твои А. Толстой".,

Очень значительна в этом письме строка: "Если я получу что-нибудь со спектакля моей пьесы, то я буду обеспечен на лето..." Значит, он тогда еще и не думал о возвращении в Россию. Однако это письмо было уже последним его письмом ко мне.

В последний раз я случайно встретился с ним в ноябре 1936 года, в Париже. Я сидел однажды вечером в большом людном кафе, он тоже оказался в нем, - зачем-то приехал в Париж, где не был со времени отъезда своего сперва в Берлин, потом в Москву, - издалека увидал меня и прислал мне с гарсоном клочок бумажки: "Иван, я здесь, хочешь видеть меня? А. Толстой". Я встал и прошел в ту сторону, которую указал мне гарсон. Он тоже уже шел навстречу мне и, как только мы сошлись, тотчас закрякал своим столь знакомым мне смешком и забормотал. "Можно тебя поцеловать" Не боишься большевика" - спросил он, вполне откровенно насмехаясь над своим большевизмом, и с такой же откровенностью, той же скороговоркой и продолжал разговор еще на ходу:

? Страшно рад видеть тебя и спешу тебе сказать, до каких же пор ты будешь тут сидеть, дожидаясь нищей старости" В Москве тебя с колоколами бы встретили, ты представить себе не можешь, как тебя любят, как тебя читают в России...

Я перебил, шутя:

? Как же это с колоколами, ведь они у вас запрещены.

Он забормотал сердито, но с горячей сердечностью:

? Не придирайся, пожалуйста, к словам. Ты и представить себе не можешь, как бы ты жил, ты знаешь, как я, например, живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня три автомобиля... У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету... Ты что ж, воображаешь, что тебе на сто лет хватит твоей Нобелевской премии"

Комментарии:

Добавить комментарий