Журнал "Слово" № 6 1990 | Часть II

Но вот Гоголь сказал, что после его смерти в России стало "пусто". Гениально верно сказано (гениально - по быстроте отзвука, и гоголевскому природному дару оттенения всего того, что было в Пушкине и чего не было в нем самом), - до сих пор к словам этим нечего прибавить. Россия без Пушкина пуста, - в целом, если представить себе, что его в ней не было, и конкретнее, ограниченнее, если вспомнить, чем стали николаевские десятилетия после него. Из Петербурга мчится ямщик с пушкинским гробом - будто отлетает душа страны, государства, эпохи: все обречено, жертву нельзя искупить, больше нечего ждать. Гоголь с удивительным проникновением понял роль Пушкина, - и то, что ему самому эту роль не сыграть, как бы ни были велики его силы, не сыграть вообще никому, даже Толстому. В чем дело" Неужели в этих трех-четырех книжках со всей их прелестью, со всей их глубиной, правдивостью, отражена жизнь всего народа? Рассудочные возражения напрашиваются сами собой, - но не убеждают: какие-то "струны" звенят в нас в ответ Пушкину совсем по-особому, отвечая заодно и России, смешивая его и ее, не узнавая, где он, где она... Кстати, по поводу иностранцев - и их почтительного безразличия к Пушкину. Конечно, знать язык поэта необходимо - и без этого читать его не стоит. Но с Пушкиным - одним языком не отделаешься. Француз или немец, изучив русский язык, все-таки не разделит наших чувств к "Онегину" - и втайне, с некоторыми оговорками может быть, повторит давний флоберовский упрек в ?platitude". Мало и знания русской истории. Надо родиться в России, надо было пожить в ней, подышать ею, как-то навсегда, всей кровью ощутить свою с ней неразлучность, чтобы ощутить и Пушкина. Есть вещи "по ту сторону добра и зла", есть другие - по ту сторону литературы".,

Пушкин случаен, и многое кажется в нем случайно - только вне общерусского фона. На нем - все в Пушкине полно значения, которое мы "р,азгадываем", хотя едва ли когда-нибудь разгадаем.

Он не мог томиться о "звуках иных", - потому что для него иных миров нет... Пушкин сам собой ограничен, сам в себе замкнут. Ему "все позволено" - и оттого на христианский слух в поэзии его есть что-то ужасно грешное, смягченное только его скромностью, отсутствием всякого вызова. Пушкин вовсе не враждебен христианству, - он просто не знает его, он лишен органов восприятия. Он готов любоваться православным "фольклором": просвирни, колокола, картинные иноки, - но это совсем не то... Незачем и объяснять. У Лермонтова:

Подожди немного,

Отдохнешь и ты! Отчего эти две строки "пронзают сердце?? Ищешь, ищешь в памяти, перебираешь воспоминания, уходишь вглубь, отбрасываешь, отвергаешь - и вдруг разгадка удивляет своей простотой: это далекое эхо далекого голоса, того, с креста на другой крест, - как было раньше не узнать" "Днесь, со мною, в рай".,.. Ослабленно в тысячи раз, искажено в устремлении, но неоткуда было взяться этим обещаниям, как только оттуда, нет для них другого источника! От Гете не осталось и следа.

Подожди немного.

Отдохнешь и ты!

Арфа, "арфа серафима", золотые нити под "легчайшими перстами".,.. Мир надтреснут - ив трещину льется свет.

У Пушкина - свет в нем самом. Все округлено, закончено - и надеяться так же не на что, как не о чем и вспоминать. Гармония, совершенство... Да, это правда. Но чувство меры - добродетель менее всего евангельская и ключ к нему - в обозримости творческой арены, в твердой линии горизонтов, в отсутствии трещин. Не может быть ни порядка, ни строя там, - где что-то неизвестное позади, что-то неизвестное впереди, - как нельзя решить уравнения, где есть лишний икс.

Лермонтов и Гоголь - будто стремятся замолить явление Пушкина, как впрочем, почти вся наша позднейшая литература, как и Достоевский. Владимир Соловьев по этому поводу разоткровенничался, смущенный преимущественно ?чувственной природой" поэта. Едва ли основательно! Чувственность можно подвести под формулу "падшего ангела" - и предположить всякие позднейшие раскаяния и очищения, если бы, - как предположил К. Леонтьев в одном из фантастически блестящих своих построений, - "Дантес промахнулся". Но Пушкин - ни в коем случае, ни в малейшей степени не "ангел"! Пушкин - это проба человека, утверждение человека, с редкими предчувствиями дальнейших, неведомых возможностей. Когда Пушкин говорит про "бессмертье, может быть, залог", он потрясен сам, как будто перед ним разверзается пропасть... Лермонтов с бессмертием, можно сказать, неразлучен, Лермонтов панибратствует с ним. А у Пушкина кружится голова - от неожиданности, от неизвестности.

Люди такого творческого склада - существовали и до, и после него. Не помню, кому принадлежит исследование "Пушкин и Ницше": очень интересно для сопоставления, много общего во влечениях. Но Ницше лишь представляется "ницшеанцем". Единственная у Ницггге действительно живая тема - тема страдания, - и он поистине исходит кровью, защищая свои трезво-плоскосухие позиции. Ницше - сплошное противоречие, звуком и тоном каждой строчки заклинающее не верить их дословному, прямому смыслу... Пушкин гораздо органичнее и тверже. В проекции Пушкин - абсолютный антидекадент, абсолютный антивагнерист. Вопрос не в том. кто прав, - вопрос в том, что за одним, что за другим, можно ли отстоять такое "мироощущение" и можно ли жить с ним.

Пушкин творчески - почти полная удача. Беспример ная, - несмотря на "почти". Но какая страшная грусть в его существовании! Как потрепала жизнь это наше бедное божество, - как истерзала в конце концов! За что истерзала? Ну, Наталья Николаевна по легкомыслию поощряла Дантеса или даже царя, ну, Бенкендорф был глуп, а кредиторы назойливы... но не только же это, не только же это! Какое нам, в конце концов, через сто лет, дело до Натальи Николаевны и волочившихся за ней "офицеришек?! Почему все так таинственно-значительно в этой драме? Или действительно, в самом деле, в Петербурге, сто лет тому назад, возник миф, - и Пушкин потому-то и не был "субъектом" религиозного чувства, что происходил из рода "объектов"''

Пожалуй - так. Не обманывает впечатления от смерти его, - как от центрального события в судьбе России. До сих пор мы все - вокруг его гроба. Лермонтовские томления навеяны чем-то чудно-знакомым, да! Но и эта смерть что-то напоминает и возвышается, чем больше о ней думаешь, до величья всенародной жертвы. - не без мефистофельских, правда, смешков вокруг, не без "бесовских" судорог на лице героя.

Сомнения.

Не принимаем ли мы "петербургский период" за всю историю России" "Вершина русской культуры"? Всей культуры" Или этих двухсот лет, которые - как знать" могут оказаться лишь двухсотлетним эпизодом? Осоргин в шутливой форме написал, что всем хорош был бы Пушкин, да вот только предпочитал почему-то Петербург Москве. За шуткой - острая и тревожная мысль, хотя трудно сказать, верная ли. У Сологуба есть замечательные по силе строки о "лживом гении" - самое кощунственное, что о Пушкине в русской литературе было сказано, ибо писаревщина не в счет. Написаны эти слова Сологубом, в старости, после революции, - с осторожной оговоркой, что "р,ано еще его развенчивать".,

Сейчас Россия Пушкина восторженно чтит. Испытание как будто уже пройдено. Но успех на этом экзамене что-то слишком уж быстр, слишком полон, - и потому не совсем убедителен. Да и нельзя определить, чего сейчас действительно ищут "массы", - не говоря уже о том, что не "массы" будут в этом деле последними судьями!

Еще.

"Пушкин все знал": традиционное утверждение, ставшее аксиомой. Но если бытие безостановочно - значит, в него непрерывно входят новые элементы. Нет, может быть, обогащения, но есть дробление того, что представлялось раньше неразложимым. Можно ли по-пушкински упорядочить, гармонизировать наш внутренний мир"Явится ли когда-нибудь поэт, на это способный" Нужна ли черновая, черная работа - или нужнее оберегать пушкинский творческий строй, как нечто незаменимое?

Очарование.

На сомнения - эти, и многие другие, - ответы не совсем ясны. Но сомнения не умаляют Пушкина, - наоборот, они роднят с ним, оставляют человека с ним наедине.

И вот, ища ответов, в сотый, в тысячный раз начинаешь Пушкина перелистывать.

Многое еще надо было бы написать. Тема неисчерпаема. Но перелистываешь поэмы, стихи, "Онегина" - и как всегда, в момент непосредственного столкновения, непосредственной встречи с истинным творчеством, становится ясно, насколько беднее и заносчиво - ничтожное дело - все комментарии к тому, где мысль и чувство нераздельны и где драгоценен именно сплав их.

"Онегина" надо знать наизусть, - особенно две последние, болдинские главы: иначе ускользает волшебная игра звуков, иначе образы замыкаются в своем психологическом или бытовом содержании, - и не доходит до сознания, не "звенит" глубоко лирическая тема прощания, страха, стремления спасти, уберечь, оградить, смутная тема всего нашего будущего. Но что об этом сказать" Опять повторить имя: Россия? А там имени-то и нет," есть зато все, что за именем. Будто распахнулось окно - листки разлетелись во все стороны, чернила опрокинуты, пахнет дождем, землей, туманом, тленом, влагой, жизнью, смертью... Но и это - литература, "д,а и дурная", по Пушкину же. Ничего нельзя сказать, - а рассуждать принимаешься, только забывая, что ни до чего не договоришься.

С. Л. ФРАНК

МУДРЫЕ ЗАВЕТЫ

Всякому, сколько-нибудь знакомому с историей русской мысли, известно, какую центральную роль в ней играет тема об отношении России к Западу, - к тому, что с русской точки зрения обозначалось, как "Западная Европа" в смысле всего европейского континента на запад от русской границы. Проблемы не только общественно-исторической и политической жизни, но и философские и религиозные по большей части ставились и обсуждались в связи с этой темой, - что со стороны, т. е. вне отношения к идейной атмосфере русской жизни, должно казаться странным и даже противоестественным. Известно также, что спор между сторонниками и противниками следования России по пути "Западной Европы" - спор, принявший свою классическую форму в борьбе между "западниками" и "славянофилами" в 40-х годах 19-го века - в иных формах велся, по крайней мере, с конца 18-го века, продолжался в течение всего 19-го века и продолжается в 20-ом веке вплоть до нашего времени. Здесь достаточно напомнить, что в истории новейшей эмигрантской мысли "евразийство" было эфемерной вспышкой радикального и духовно узкой формы старого "славянофильства". Все творчество покойного Н. А. Бердяева в известном смысле вытекало из центральной для него веры в особое не-европейское и антиевропейское существо и призвание русского духа. В самой России Ленин, сочетав Маркса с Бакуниным, в лице большевизма создал особый вид антиевропейского марксизма: противопоставление правды "пролетарской" России злу и разложению "буржуазной" Европы

В этой проблеме совершенно особое место занимают воззрения Пушкина. Пушкин был не только величайшим русским поэтом, но и одним из самых сильных, проницательных и оригинальных умов России, "умнейшим человеком России" (как определил его Николай I после первой встречи с ним); но, странным образом, несмотря на огромную литературу "пушкиноведения", идейные воззрения Пушкина остаются доселе мало исследованными или во всяком случае недостаточно оцененными. В частности, остались неуясненными его совершенно оригинальные взгляды на занимающую нас здесь тему1.

Пушкин не дожил до классической эпохи спора между "славянофилами" и "западниками". Но в 30-х годах он знал родоначальников обоих направлений. Первым западником - правда, своеобразным, во многом отличным от западников следующего поколения, - был его давнишний друг - в юности его духовный наставник - Чаадаев. Пушкин хорошо знал его взгляды и дожил до опубликования (1836 г.) его знаменитого ?Философического письма", на которое отвечал особым письмом к Чаадаеву (о нем подробнее ниже). Из двух основоположников славянофильства, Ивана Киреевского и Хомякова, первый при жизни Пушкина еще не оформил своих позднейших идей; но Хомяков уже с юных лет выработал свое славянофильское миросозерцание, и Пушкину приходилось идейно с ним сталкиваться. Основа спора была ему, таким образом, знакома. Но такому человеку, как Пушкин, и не нужно было знать чужие мнения, чтобы задуматься над столь основным вопросом русской духовной жизни.

По своему непосредственному устремлению, по своим оценкам Пушкин несомненно был "западником" в том смысле, чти высоко ценил западную культуру, был убежден в ее необходимости для России и скорбел о культурной отсталости России по сравнению с Западом. Уже в самых ранних его письмах у него есть излюбленное противопоставление (в отношении явлений русской жизни) "азиатского" начала - "европейскому", как низшего высшему. Переселившись из Кишинева в Одессу, он пишет Александру Тургеневу: "надобно, подобно мне, провести три года в душном азиатском заточении, чтобы почувствовать цену и не вольного европейского воздуха? (1823). Шутя он называл Россию "р,одной Турцией" и Петербург "северным Стамбулом". Когда находится щедрый издатель для его "Евгения Онегина", он пишет: "Какова Русь, да она в самом деле в Европе - а я думал, что это ошибка географов". Восхваляя статьи князя Вяземского, он называет их "европейскими"; находя пестроту внешнего украшения книги "безобразной", он прибавляет, что она "напоминает Азию". В записке о народном образовании, поданной им Николаю I в 1826 г. он горячо отстаивает пользу европейского образования и желательность учения русских юношей за границей; в своем дневнике (14 апреля и 3 мая 1834) он резко отрицательно отзывается об указе, ограничивающем право русских ездить в Европу. Он считает главной причиной относительной отсталости русской культуры татарское иго, которое отделило Россию от судеб Европы. "Духовная жизнь порабощенного народа не развивалась. Великая эпоха Возрождения не имела на него никакого влияния, рыцарство не одушевляло его девственными восторгами, и благодетельные потрясения крестовых походов не отозвались в краях печального севера". Он решительно отвергает какое-либо культурное влияние татар на Россию: "Нашествие татар не было, подобно наводнению Мавров, плодотворным: татары не принесли нам ни алгебры, ни поэзии" ("Орусской литературе, с очерком французской", 1834); отвергает он и какое-либо влияние татарского языка на русский ("Опредисловии Лемонте к переводу басен Крылова", 1825). С другой стороны, он указывает на разделение церквей, как на причину, отделившую Россию от остальной Европы и лишившую ее участия в великих событиях европейской истории (письмо к Чаадаеву, 1836).

Но самое яркое выражение "западничества? Пушкина есть его отношение к Петру Великому. Пушкин создал, как известно, в своих художественных произведениях - в поэмах "Полтава" и "Медный всадник", в романе "Арап Петра Великого" и в ряде мелких стихотворений - незабываемый образ Петра, как "вечного работника на троне", человека, который "прорубил окно в Европу" и насадил европейское просвещение в России. Он, правда, далеко не во всем был согласен с политикой Петра Великого, считал его "воплощенной революцией - Робеспьером и Наполеоном в одном лице", ужасался жестокости его указов (которую он противопоставлял мудрости его законодательных мер) и признавал вредной "табель о рангах", видя в ней источник "д,емократического наводнения", которое "выметает дворянство". Но эти частные несогласия заслонены общим впечатлением величия, в глазах Пушкина, исторического преобразователя России, и убеждением в благодетельности его реформ. Пушкин остро сознавал, что вся русская культура 18-го и 19-го века и все начатки науки и искусства в России имеют своим источником ту европеизацию России, начало которой положил Петр Великий. Он чувствовал самого себя органически связанным с этим европейских элементом, насажденным в России Петром. Можно сказать, что он бессознательно ощущал то, что позднее о нем самом так метко сказал Герцен: "На призыв Петра Великого образоваться Россия через 100 лет ответила колоссальным явлением Пушкина".,

Но при более тщательном рассмотрении отношения Пушкина к Петру Великому мы уже здесь найдем существенное отличие между Пушкиным и типическим воззрением западников. Можно сказать, что "западники" сходились со своими противниками "славянофилами" в одном: оба лагеря считали преобразования Петра неорганичными, не видели их связи с национальным духом России, а усматривали в них прививку к старой русской культуре каких-то совершенно новых, внешних начал. Они расходились только в одном: западники считали такую прививку чуждых элементов благотворной для России, потому что не ценили уклада древней России, находили невозможным развитие ценной культуры на основе национальной самобытности и видели единственное спасение России в усвоении западно-европейской культуры. "Славянофилы", напротив, отвергали путь Петра Великого, потому что дорожили древней русской культурой и насаждение чуждых ей западных начал считали гибельным ее извращением. Совершенно иное понимание мы находим у Пушкина. Пушкин - ив этом его мнение подтверждается теперь выводами русской исторической науки - ощущал национальный характер дела Петра Великого. Он подчеркивает, прежде всего, национально-русский патриотизм Петра: когда "самодержавною рукой он смело сеял просвещенье", он "не презирал страны родной: он знал ее предназначенье". Петр, таким образом, повел Россию по пути европейской культуры, по мнению Пушкина, именно исходя из убеждений, что национальный склад ума и духа может на этом пути осуществить себя, свое собственное внутреннее предназначение. А. О. Смирнова сохранила в своих "Воспоминаниях" следующие слова Пушкина: "Я утверждаю, что Петр был архирусским человеком, несмотря на то, что сбрил себе бороду и надел голландское платье. Хомяков заблуждается, говоря, что Петр думал, как немец. Я спросил его на днях, из чего он заключает, что византийские идеи московского царства более народны, чем идеи Петра"2.

Уже отсюда видно, что Пушкин ставит вопрос о "народности" (или "самобытности") и ее отношении к усвоению других культур гораздо глубже, чем обычные западники и славянофилы. "Народность" означает для него своеобразие духовного склада народа. "Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу. Климат, образ жизни, вера дают каждому народу особенную физиономию" - таково примерное определение "народности" у Пушкина (в незаконченном наброске "Онародности в литературе", в котором он жалуется на распространенность слишком узких пониманий "народности"). Народность в этом общем смысле совсем не предполагает замкнутости от чужих влияний, обособленности национальной культуры. Напротив, субстанция народного духа, как все живое, питается заимствованным извне материалом, который она перерабатывает и усваивает, не теряя от этого, а напротив, развивая этим свое национальное своеобразие. Риторический вопрос, поставленный Пушкиным Хомякову, действительно убийственен для позиции национальной исключительности и метко выражает подлинное существо дела. В самом деле, если культура московского государства, в которой славянофилы видели адекватное выражение национального духа, выросла на почве, оплодотворенной влиянием Византии, то отчего же культура Петербургской эпохи заранее объявляется чуждой и враждебной национальному своеобразию только потому, что она оплодотворена западными влияниями" Будучи последовательными, сторонники национальной самобытности России должны были бы отвергнуть не только Петра Великого, но и Владимира Святого, просветившего Россию рецепцией византийских христианских традиций; между тем, основным тезисом славянофилов было именно убеждение, что верования восточной православной, т. е. греческой церкви суть фундамента русского национального духа. "Мы восприняли от греков евангелие и традиции, а не дух ребячества и споров. Нравы Византии никогда не были нравами Киева" - говорит Пушкин в уже упомянутом письме к Чаадаеву. Поэтому и Петр, несмотря на голландское платье и бритую бороду, мог не стать "немцем", а остается подлинно русским человеком. Без взаимодействия между народами невозможно их культурное развитие, но это взаимодействие не уничтожает их исконного своеобразия, как своеобразие личности не уничтожается ее общением с другими людьми. Пушкин знал это по самому себе. Никогда не переступив, как известно, западной границы России, он глубоко воспринял в себя западную культуру, воспитался сначала на Вольтере и французской литературе, потом на Байроне, Шекспире и Гете. Но он не перестал от этого не только быть, но и чувствовать себя русским человеком. В его душе утонченнейшие влияния западной культуры мирно уживались с наивным русским духом, жившим в нем и питавшимся народными сказками няни Арины Родионовны. Он любил Россию Петра, стихию Петербурга, но он любил и Москву и древнюю Русь, и никогда у него не возникал вопрос о несовместимости того и другого. Убежденный "западник", он чутьем гениального поэта и историка глубоко и верно воспринял дух русского прошлого и своей исторической драмой "Борис Годунов", своими историческими поэмами и повестями более, чем кто-либо иной, содействовал развитию русского исторического самосознания. Его обработки русских народных сказок суть образец художественного претворения непосредственных выражений народного духа в фольклоре; даже Жуковскому он должен был указывать, что в старых русских легендах, повериях и сказках не меньше материала для романтической поэзии, чем в произведениях западного фольклора. Он любил все, в чем ощущал "р,усский дух" (вступление к "Руслану и Людмиле?); будучи в указанном смысле "западником", он ничуть не уступал славянофилам в непосредственной любви к русскому народному укладу, ко всему, в чем выражается непонятное для "западного европейца? (но часто и его привлекающее) своеобразие русской души.

Это сочетание "западничества", восприимчивости и любви к европейской культуре, с чувством инстинктивной, кровной связи с родиной во всем ее своеобразии подкреплялось у Пушкина одним сознательным убеждением, которое - несмотря на простоту и лаконичность его выражения - содержит глубокую философскую мысль. Пользуясь позднейшим термином, можно сказать, что Пушкин был убежденным почвенником и имел некую "философию почвенности". Лучше всего он выразил ее в известном стихотворении 1830-го года;

Два чувства дивно близки нам ?

В них обретает сердце пищу ?

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам

На них основано от века

По воле Бога самого

Самостоянье человека,

Залог величия его.

На них основано семейство

И ты, к отечеству любовь.

Животворящая святыня!

Земля была без них мертва.

Без них наш тесный мир - пустыня,

Душа - алтарь без божества.

Связь с "р,одным пепелищем" и с "отеческими гробами", с родным прошлым, по мысли Пушкина, не сужает, не ограничивает и не замыкает человека, а, будучи единственной основой его "самостояния", есть, напротив, основа подлинной свободы и творческой силы, "залог величия" личности - и, тем самым, народа. Укорененность в родной почве, ведя к расцвету духовной жизни, тем самым расширяет человеческий дух и делает его восприимчивым ко всему общечеловеческому. Этот мотив проникает и всю поэзию, и всю мысль Пушкина. Один из основных мотивов его поэзии тема "пенатов" - религиозного духа, которым обвеян родной дом; в уединении родного дома, в отрешенности от "людского стада" только и возможно познавать "сердечную глубь", любить и лелеять "несмертные, таинственные чувства". В личной жизни Пушкина воплощением "алтаря пенатов" были два места - родная деревня Михай-ловское, в которую ои всегда возвращался для уединенного творчества, и Царское Село, в котором впервые, в годы отрочества и первой юности, раскрылась его духовная жизнь и произошла его первая встреча с музой (ср. стихотворения "Вновь я посетил" и "Воспоминание в Царском Селе?), В последнем стихотворении поэт, возвратившись после скитаний - внешних и внутренних - к родному месту, где протекла его первая юность, чувствует себя блудным сыном, который в раскаянии и слезах "увидел наконец родимую обитель". Эта "р,одимая обитель" - место, с которым связаны впечатления детства и юности, - сливается в сознании поэта с понятием "р,одины", "отечества"; "нам целый мир - чужбина, отечество нам - Царское Село".,

Философскую мысль, лежащую в основе этик чувств и мыслей, можно лучше всего выразить в короткой, но многозначительной формуле: чем глубже, тем шире. Только в последней, уединенной глубине человеческого духа, питаемой традицией, воспоминаниями детства, впечатлениями родного дома и родной страны, человек, соприкасаясь с последней "несмертной", таинственной, божественной глубиной бытия, тем самым обретает свободу, простор для сочувственного восприятия всего общечеловеческого. (Здесь, по аналогии, - конечно, mutatis mutandis - приходит на ум отношение между "благодатью" и "свободой": благодать не ограничивает человеческой свободы, не конкурирует с ней, а, напротив, впервые освобождает человека, дает ему широту, полноту, творческую свободу.) Этим снимается сама дилемма, лежащая в основе спора между "националистами" и сторонниками "общечеловечности": либо преданность своему, исконному, родному, л ибо доступность чужим влияниям. Как отдельная человеческая личность, чем более она глубока и своеобразна, чем более укоренена в глубинной самобытности духовной почвы, тем более с бщечеловечна (пример - любой гений), так и народ. Восприимчивость к общечеловеческому, потребность к обогащению извне, есть в народе, как и в личности, признак не слабости, а, напротив, внутренней жизненной полноты и силы.

Именно отсюда вытекает у Пушкина сочетание "европеизма", резкого отталкивания от культурной отсталости России, с напряженным чувством любви к родине и национальной гордости. Еще в первую эпоху своей жизни, гонимы правительством, негодуя на некультурность среды, в которой ему негде было развернуть свой гений, и стремясь убежать из России, он пишет, однако: "Мы в отношения с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда... Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство" (письмо к кн. Вяземскому, 1826). В зрелую эпоху и к концу жизни это двойственное отношение к родине в просветленной и умеренной форме выражено в замечательных словах письма к Чаадаеву (1836): "Я далек от тооо, чтобы восхищаться всем, что я вижу вокруг себя; как писатель, я огорчен... многое мне претит, но клянусь вам своей честью - ни за что в мире я не хотел бы переменить родину, или иметь иную историю, чем история наших предков, как ее нам дал Бог". В дневнике Муханова 1832 г. записано устное высказывание Пушкина, осуждающее "озлобленных людей, которые не любят России" и "стоят в оппозиции не к правительству, а к отечеству? (Вересаев. "Пушкин в жизни").

Теперь мы подготовлены к рассмотрению своеобразного систематического взгляда Пушкина на отношение между Россией и Европой. С указанным выше принци пиальным "европеизмом" у Пушкина сочетается твердое убеждение в своеобразии русского мира, в существенном отличии между историей России и историей Западной Европы. В программе одной из своих статей по поводу "Истории русского народа? Николая Полевого Пушкин говорит: "Поймите, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою, что история ее тре бует другой мысли, другой формулы, чем мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада". "Россия была совершенно отделена от западной Европы". Пушкин доказывает, что в России не было ни феодализма, ни независимых городских общин. Эту отделенность России от остальной Европы и это своеобразие ее истории Пушкин отчасти воспринимает подобно "западникам" - как недостаток русской истории. "Феодализма у нас не было - и тем хуже..

Феодализм мог бы, наконец, развиться, как первый шаг учреждения независимости (общины были второй), но он не успел. Он рассеялся во времена татар, был подавлен Иваном III, гоним, истреблен Иваном IV". По отрывочным замечаниям этого наброска, можно прийти к заключению, что Пушкин сожалеет, что история России не создала тех навыков к личной свободе и независимости от власти, которые возникли в историческом процессе Европы. Этот взгляд совпадает с известной высокой оценкой Пушкиным аристократии, как носителя независимого общественного мнения в государстве. "Наследственность высшего дворянства есть гарантия его независимости. Противоположное есть неизбежное средство тирании или, точнее, развращающего и изнеживающего деспотизма? ("Одворянстве?).

Главный источник этой, вредной для России отделенное? Европы от России он видит в татарском нашествии, отчасти также в разделении церквей (ср. выше). Последняя тема заслуживает особого внимания: в ней Пушкин резче всего расходится с славянофильством. Для последнего - в особенности для его главного богословского представителя, Хомякова, восточная, православная церковь после разделения церквей осталась единственной подлинной церковью, т. е. единственным адекватным представителем подлинного христианства; католицизм своим самочинием нарушил основную заповедь христианской любви; протестантизм есть следующий шаг на пути того же самочиния; этот и другой, следовательно, суть уклонения от истины христианской церкви. Совсем иначе смотрит на вопрос Пушкин; его мысль легко угадать, хотя она выражена лишь в кратких словах его писем. Он не разделяет, прежде всего, пристрастия Чаадаева к католицизму и его огульного отвержения протестантизма. "Вы усматриваете христианское единство в католицизме, т. е. в папе, - пишет он ему (1831). - Не заключено ли оно в идее Христа, которая содержится и в протестантизме? Первая идея была монархической, она становится теперь республиканской. Я плохо выражаюсь, но вы меня поймете". Вскоре после этого он пишет Вяземскому: "Не понимаю, за что Чаадаев с братией нападает на реформацию, т. е. на факт христианского духа. Что христианство в нем потеряло а своем единстве, оно приобрело в своей общедоступности (popularite)? (3 авг. 1831 г.). Пушкин, таким образом, считает нормальным постепенное развитие форм верований в христианской церкви и видит, что развитие совершалось на западе. Каково же его отношение к православию? Пушкин, начиная с середины 20-х годов, особенно в связи с собиранием исторических материалов для драмы "Борис Годунов", отчетливо сознавал все значение православия для русского национального духа и для русской культуры. В образах летописца Пимена и патриарха в "Борисе Годунове" он обнаружил и глубокую сердечную симпатию к традиционному типу православного благочестия, и гениальную способность понять и художественно воспроизвести его. Еще в юношеских своих "Исторических замечаниях" (1822) он порицает гонения Екатерины II на духовенство, утверждая, что этим она "нанесла сильный удар просвещению народному". "Греческое исповедание, - говорит он там же, - отдельное от всех прочих, дает нам особый национальный характер". Вредному влиянию духовенства в католических странах, где оно "составляло особое общество и вечно полагало суеверные преграды просвещению", он противопоставляет благотворную роль духовенства в России. "Мы обязаны монахам нашей историей, следственно и просвещением". В письмах к Чаадаеву от 1836 г. он берет под свою защиту русское духовенство от нападок Чаадаева. "Русское духовенство до Феофана было достойно уважения: оно никогда не оскверняло себя мерзостями папства и, конечно, не вызвало бы реформации в минуту, когда человечество нуждалось больше всего в единстве". Он, впрочем, соглашается, что русское духовенство в новейшее время отстало, но видит причину этой отсталости в чисто внешней обособленности его от культурного слоя русского общества. И не только Пушкин ценил православие, как творческую силу в истории русской культуры, но в последние годы своей жизни он и чисто религиозно чувствовал свою близость к православному благочестию, ощущал себя сам православным человеком. Свидетельством этого является хотя бы его известное стихотворное переложение молитвы Ефрема Сирина ("Отцы пустынники и жены непорочны").

И тем не менее, Пушкин бесконечно далек от славянофильской точки зрения. Он остается и здесь, как и во всем, трезвым и объективным. Мысль о вреде для России ее обособленного от Запада существования он распространяет и на оценку православия. Он сожалеет, что "схизма отделила нас от остальной Европы" (письмо к Чаадаеву, 1836). В приведенном выше письме к Вяземскому о воззрениях Чаадаева, защищая протестантизм, он прибавляет: "Греческая церковь - другое дело: она отделилась от общего стремления христианского духа". Это отделение было и остается, по мысли Пушкина, источником ее относительной слабости. Смирнова сохранила нам на эту тему еще один, в высшей степени интересный разговор Пушкина с Хомяковым. На утверждение Хомякова, будто в России больше христианской любви, чем на Западе, Пушкин "ответил с некоторою досадою": "Может быть. Я не мерил количество братской любви ни в России, ни на Западе; но знаю, что там явились основатели братских общин, которых у нас нет. А они были бы нам полезны". Несмотря на свою высокую оценку русского православия и свою личную сердечную преданность ему, Пушкин, таким образом, сознавал, что в судьбе и фактическом состоянии православной церкви в России не все благополучно, и что России в этом отношении есть чему поучиться у западного христианства. Та же Смирнова передает следующие слова Пушкина: "Если мы ограничимся своим русским колоколом, мы ничего не сделаем для человеческой мысли и создадим только приходскую литературу".,

Однако, это "западническое" убеждение дополняется у Пушкина чрезвычайно интересной философско-истори-ческой мыслью, имеющей противоположную тенденцию. Татарское нашествие и вызванное им обособление России от Запада он рассматривает в перспективе всемирной истории и с этой точки зрения видит в них особое служение России задачам европейски-христианской культуры. Эту общую перспективу не понимали, по его мнению, ни европейцы, ни русские западники (в лице Чаадаева). По поводу западно-европейского отношения к России он говорит: "Долго Россия была отделена от судеб Европы. Ее широкие равнины поглотили бесчисленные толпы монголов и остановили их разрушительное нашествие. Варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего Востока. Христианское просвещение было спасено истерзанной и издыхающей Россией, а не Польшей, как еще недавно утверждали европейские журналы; но Европа, в отношении России, всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна? ("Орусской литературе, с очерком французской", 1834). Ту же мысль Пушкин повторяет в письме к Чаадаеву (1836): "Нет сомнения, что схизма отделила нас от остальной Европы, и что мы не участвовали ни в одном из великих событий, которые ее волновали: но мы имели свое особое назначение". Повторив приведенные выше слова о том, как татарское нашествие было приостановлено Россией, Пушкин продолжает: "Этим была спасена христианская культура. Для этой цели мы должны были вести совершенно обособленное существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас однако чуждыми остальному христианскому миру, так что наше мученичество дало католической Европе возможность беспрепятственного энергичного развития".,

Но эта мысль о всемирно-историческом смысле и, следовательно, оправдании обособленности России и культурной отсталости ее прошлого дополняется в том же письме к Чаадаеву другой мыслью, в которой Пушкин энергично восстает против идеи Чаадаева об отсутствии в России вообще основ исторической культуры. Пушкин решительно отвергает этот взгляд типичного "западничества", с особенной резкостью выражений, как известно, в ?Философическом письме" Чаадаева - взгляд, по которому все прошлое России есть какое-то пустое место - существование, лишенное элементов истории культуры. Отвергнув опорочение Чаадаевым восточного христианства - православия - на том основании, что оно было заимствовано из презренной Византии (Пушкин метко парирует эту мысль указанием, что все христианство тоже возникло из презираемого всем миром еврейства) - он продолжает: "Что касается нашего исторического ничтожества, то я положительно не могу с вами согласиться. Война Олега и Святослава и даже удельные войны - ведь это та же жизнь кипучей отваги и бесцельной и недозрелой деятельности, которая характеризует молодость всех народов. Вторжение татар есть печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ход к единству (к русскому единству, конечно), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и окончившаяся в Ипатьевском монастыре, - как, неужели это не история, а только бледный полузабытый сон"А Петр Великий, который один - целая всемирная история? А Екатерина II, поместившая Россию на порог Европы" А Александр, который привел нас в Париж? И (положа руку на сердце) разве вы не находите чего-то величественного в настоящем положении России, чего-то такого, что должно поразить будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы"

М. О. Гершензон в своей книге о Чаадаеве справедливо говорит, что если бы от всего Пушкина до нас дошло только это его письмо, его было бы достаточно, чтобы усмотреть гениальность Пушкина. В этом главном документе отношения Пушкина к проблеме "Россия - Запад" - как в остальных, приведенных нами здесь его замечаниях, - обнаруживается гениальная способность Пушкина к синтетическому, примиряющему противоположности, восприятию, - к пониманию им исторической реальности. Против крайнего западничества Чаадаева он защищает ценность самобытной русской исторической культуры; против славянофильства он утверждает превосходство западной культуры и ее необходимость для России. И это есть не эклектическое примирение непримиримого, не просто какая-то "средняя линия", а подлинный синтез, основанный на совершенно оригинальной точке зрения, открывающей новые, более широкие духовные и философско-исторические перспективы.

РУССКАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ ПУШКИНИАНА

К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ ПОЭТА

Г. В. Адамович. ПУШКИН. - "Современные записки", Париж, - 63.

Alessandro Puskin. Сборник статей под ред. Ло Гатто. Рим, 1937 (на ит. яз.). Среди авторов - А. Амфитеатров, Вяч. Иванов и др. АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН (11 февраля 1837 - 11 февраля 1937). Юбилейное издание Отдела Пушкинского комитета в г. Сиднее. Под ред. А. А. Фаминского. Сидней, 1937. БЕЛГРАДСКИЙ ПУШКИНСКИЙ СБОРНИК. Под ред. Е. В. Аничкова. Белград, изд. Русского Пушкинского комитета в Югославии, 1937. Среди авторов - Г. П. Струве, П. Б. Струве, Н. С. Трубецкой, С. Л. Франк, В. Ф. Ходасевич и др. А. Л. Бем. О ПУШКИНЕ. - Ужгород, 1937.

П. М. Бицнллм. Образ совершенства. - "Современные записки", - 63.

РЕЧЬ, ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ ПУШКИНСКОГО КОМИТЕТА В АМЕРИКЕ Б. Л. БРАЗОЛЕМ НА ТОРЖЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ, ПОСВЯЩЕННОМ ПАМЯТИ А. С. ПУШКИНА, 24 ЯНВАРЯ (937 ГОДА, В ИНТЕРНАШИОНАЛ ХАУС, В НЬЮ-ЙОРКЕ. - Нью-Йорк, изд. Пушкинского комитета в Америке, 1937. Вейдле В. В. ПУШКИН И ЕВРОПА. - "Современные записки", - 63.

ВЕНОК ПУШКИНУ. В защиту русского языка. - Белград, изд. Союза ревнителей чистоты русского языка, 1937. ГАЛИЦКАЯ РУСЬ ПУШКИНУ В 100-ЛЕТНЮЮ ГОДОВЩИНУ ЕГО СМЕРТИ. Сборник статей под ред. В. Р. Ваврика. - Львов, изд. о-ва "Галицко-Русская матица", 1937.

Гине Г. К. ПУШКИН И РУССКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ САМОПОЗНАНИЕ. 1837"1937. - Харбин, 1937.

Гофман М. Л. ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ "ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА". - В кн.: А. С. Пушкин. Евгений Онегин. Юбилейное издание. - Париж, изд. С. Лифаря, 1937.

Гофман М. Л. ПУШКИН И РОССИЯ. - В кн.: Сочинения Александра Пушкина. 1837"1937. Юбилейное издание Пушкинского комитета. - Париж, 1937.

Зенысовский В. В. ПАМЯТИ А. С. ПУШКИНА. - "Вестник, Орган церковно-общественной жизни", Париж, - 1/2. Иванов Вяч. О ПУШКИНЕ. - "Современные записки", - 64. Ильин И. А. ПРОРОЧЕСКОЕ ПРИЗВАНИЕ ПУШКИНА. Торжественная речь, произнесенная в Риге 27 января - 9 февраля 1937 г. - Рига, Русское Академическое о-во, 1937.

Картаслев А. В. В ЛУЧАХ ПУШКИНА. - "Меч", Варшава, - 8. Архимандрит Константин |К. И. Зайцеа). СМЕРТЬ ПУШКИНА. Вступительный очерк к книге: А. С. Пушкин. Избранные произведения. - Харбин, 1937.

Кульман Н. К. ПУШКИНСКИЕ ДНИ В ШАНХАЕ. - "Современные записки", - 65.

ЛИК ПУШКИНА. РЕЧИ, ЧИТАННЫЕ НА ТОРЖЕСТВЕННОМ ЗАСЕДАНИИ БОГОСЛОВСКОГО ИН-ТА В ПАРИЖЕ. - Эстония, изд. журнала "Путь жизни", 1938. Авторы: протоиерей Сергий Булгаков, А. В. Карташев, В. Н. Ильин.

Лифарь С. М. ТРЕТИЙ ПРАЗДНИК ПУШКИНА. - Париж, 1937. Львов Л. И. СТО ЛЕТ СМЕРТИ ПУШКИНА. - Париж, изд. Комитета ло устройству Дня Русской Культуры во Франции, 1937.

Милюков П. Н. ЖИВОЙ ПУШКИН. Историко-биографический очерк. - Париж, 1937 (два издания).

ОБЩЕСТВО ПУШКИНА В АМЕРИКЕ. Юбилейный сборник. - Нью-Йорк, 1937.

Орешин И. ЖИЗНЬ ПУШКИНА. - "журнал содружества", Выборг, N9 2.

Пушкин. ОДНОДНЕВНАЯ ГАЗЕТА К СТОЛЕТИЮ СО ДНЯ СМЕРТИ ПУШКИНА. Под ред. Н. К. Кульмана. - Париж, изд. Комитета по устройству Дня Русской Культуры во Франции, 1937. ПУШКИН И ЕГО ВРЕМЯ. Альбом автотипий с сопроводительным текстом. Под ред. К. И. Зайцева. - Харбин, изд. Центрального Пушкинского комитета, 1937.

ПУШКИН И ЕГО ЭПОХА. Специальный юбилейный номер журнала "Иллюстрированная Россия", Париж, 1937. Среди авторов - И. А. Бунин, Б. К. Зайцев, Д. С. Мережковский и др. ПУШКИНСКИЕ ДНИ В ПОЛЬШЕ. - "Русский Голос", Львов, - 6. ПУШКИНСКИЕ ДНИ В ШАНХАЕ. 1837"1937. Шанхай, изд. Пушкинского комитета, 1937.

?REVUE DE LITTERATURE СОМРАЙЁЕ", Paris, 1937, - 1. Специальный номер, посвященный Пушкину. Среди авторов - М. Л. Гофман, Г. Л. Лозинский и др.

РОССИЯ И ПУШКИН. 1837"1937. Сборник статей под ред. Н. Никифорова. - Харбин, изд. Русской Академической группы, 1937. "РУБЕЖ". Специальный номер, посвященный Пушкину. - Харбин, - 471.

Сабанеев Л. Л. ПУШКИН В МУЗЫКЕ. - "Современные записки", - 63.

СТОЛЕТИЕ СМЕРТИ А. С. ПУШКИНА. - Бузнос-Айрес, изд. "Русские в Аргентине", 1937.

Трошин Г. Я. ПУШКИН И ПСИХОЛОГИЯ ТВОРЧЕСТВА. - Прага, изд. О-ва Русских врачей в Чехословакии, 1937. Федотов Г. П. ПЕВЕЦ ИМПЕРИИ И СВОБОДЫ. - "Современные записки", N° 63.

Франк С. Л. ПУШКИН КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ. С предисловием и дополнениями П. Б. Струве. - Белград, 1937. Ходасевич В. Ф. О ПУШКИНЕ. - Берлин, "Петрополис", 1937. Цветаева М. И. СТИХИ К ПУШКИНУ. Мой Пушкин. - "Современные записки", "? 63, 64.

Цветаева М. И. ПУШКИН И ПУГАЧЕВ. - "Русские записки", Париж, N8 2.

Цурикоа Н. А. ЗАВЕТЫ ПУШКИНА. Мысли о национальном возрождении России. С предисловием П. Б. Струве и его воспоминаниями о Блоке и Гумилеве. - Белград, 1937. Протоиерей Иоанн Чериааин. А. С. ПУШКИН КАК ПРАВОСЛАВНЫЙ ХРИСТИАНИН. - Прага, 1937.

Шмелев И. С. ПУШКИНСКИЕ ДНИ В ПАРИЖЕ. Речь 11 февраля 1937 года. - "Иллюстрированная Россия", - 9. CENTENAIRE DE POUCHKINE. 1837"1937. Exposition ?Pouchlcine et son epoque". - Paris, ed. par S. Lifar, 1937.

С предисловием С. Лифаря, статьями М. Гофмана и С. Лифаря, речами на открытии выставки "Пушкин и его эпоха" в зале Плейель 16 марта 1937 г. Н. Пушкина и М. Гофмана.

".,..кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, ибо тьма ослепила ему глаза?

ИОАНН. 2, II.

Виват! Виват! Виват! В последние годы, несмотря на частные неурядицы, а то и случавшиеся неудачи на театре затягивающейся войны и утверждения новой государственности, все чаще и чаще и с каким-то возвышенным оттенком звучала эта фанфарная здравица. Звучала она теперь, распространяясь от импульсивного Петра все более вширь и уходя вглубь. Родился и торжественный хоровой виватный кант с духовыми с непременным задорным "Виват!? Словом, все сущее пребывало в ожидании чего-то совершенно необыкновенного. В самом воздухе, кат тось, витали еще пока разрозненные слова и звуки до того слу la*, события, которое и выстроит их в самый торжественно-восхитительный кант!

Петра чрезвычайно радовал хотя и медленный, но явный поворот россиян к самосознанию, который он торопил всеми средствами, обращаясь за опытом то к Европе, то к тирании Востока. И в этом был для озадаченных и вынужденных трепетать одновременно с обретением этого самосознания весь Петр. Неотвязная мысль, что личная встреча его с "братом Карлом" в генеральном сражении назрела и должна вот-вот произойти, чтобы, наконец, ответить на затянувшийся вопрос "кто есть кто", кто Александр, а кто Дарий. Эта обжигающая мысль мгновенно пробегала на его подвижном нервическом лице, не оставляя следа, - след, как круги на воде, расходился на окружающих. Все думы Петра и его соперника отныне сфокусировались на Полтаве, где оставлен полковник Келий с небольшим гарнизоном. Полтава для соперничающих монархов стала настоящим яблоком раздора. Петр ни под каким видом не мог ее уступить Карлу, чтобы тем самым не умножить его шансы, утраченные после разгрома Левенгаупта. Взятие Полтавы, где был и провиант, и снаряжение, это спасительная возможность для шведского короля-полководца осуществить реванш в окончательной перспективе.

Царь для укрепления Полтавы отправил князя Меншикова который еще в начале мая подробно извещал его о последних событиях: о воинском совете, о тактических перемещениях, о мелких стычках с арьергардными частями противника. Карл между тем предпринял решительную осаду Полтавы. Лихие события, подобно фантасмагорическому колесу, что является в бредовом горячечном сне, накатывались с чудовищной, неотвратимой быстротой. Тридцать первого мая Абрам-арап с государем в сопровождении как обычно небольшой свиты вместе с почтовой оказией отправился к главной армии.

Положение осажденных становилось отчаянным в силу ряда причин: шведы с фанатическим упорством, вдохновленные своим полководцем, вгрызались со всех сторон в оборонительный земляной вал и уже прорвались в палисад Полтавы Келин испытывал нехватку пороха. Единственным способом связи заблокированного гарнизона стали письма в лагерь Петра, посылаемые через головы шведов в холостых снарядах. Шестнадцатого июня царь собрал совет, решивший вопрос о генеральном сражении. Подводился итог многолетней маневренной борьбы. Совет постановил начать наступление на шведские боевые порядки 29 июня, будучи в полной уверенности, что к этому сроку подоспеют конники союзного хана Аюки и украинские казаки верного гетмана Скоропадского. В эти решающие дни великого противостояния царь Петр полностью и во всем взял на себя инициативу, проявив блистательные способности военного стратега и тактика. Исключив самую мысль о возможной неудаче, он привел основные силы своей армии к деревне Яковцы, оставив в тылу у себя обрывистый берег Ворсклы. Впереди - грядущее поле брани с перелесками и небольшими холмами и овражками, точно сама природа загодя приготовила все это разнообразие для большей картинности на предмет кровавой людской потехе. И она, эта природа, подсказывала, где и как следовало ставить лагерь, возводить бастионы, поднимать валы и рыть траншеи.

Конечно, природа природой, а чудо преображения созидал тяжкий труд российского воина, увлекаемого примером и кровавыми мозолями Петра, никогда не чуравшегося тягот черной работы. В податливой песчаной почве, словно мираж, возник разумный, исключительно логичный по своей боевой предусмотрительности лагерь войск Петра, поставивший шведов в положение воюющей стороны как бы на два фронта, ибо полтавский гарнизон хотя и был истощен жестокой осадой, отвлекал на себя шведские силы и в кульминационный момент противоборства способен был удесятерить свое сопротивление врагу.

Петр как опытный шахматист явно переигрывал своего соперника теперь уже и в тактике, оставив "брату Карлу" его кичливую самоуверенность и упрямство. Выставив таким образом свои боевые порядки, Петр предусмотрительно лишил шведского полководца главного его козыря, - оперативного

простора для осуществления вихревого маневра. В условиях столь ограниченного пространства и пересеченной местности это было немыслимо. Что промелькнуло в голове Карла, когда во время ночной рекогносцировки он увидел зловещий мираж, созданный невиданно быстро по воле его московского соперника. По всему выходило, что теперь предстояло встретиться с другим Петром, кое-чему научившемуся за девять лет после Нарвы. "Ах, какой пьянящий кровавый пир! Тогда он играючи на просторе в едином порыве смял, свалил в Нарву под бесовскую круговерть непогоды огромное варварское войско..." - тут он вспомнил о незадачливом Дарий, о москале Петре и, конечно же, об Александре Великом. Мысль об Александре придала его осанке величавую выправку. Тогда он упустил царя, получив для себя слабое утешение, что тот, бросив все и всех, малодушно убежал с заржавленным исподним. Карл при этом едко и злобно ухмыльнулся. Девять лет много переменили, сделали его старше и умудрили до признания самому себе, произнесенного раздумчиво и вслух: "Вижу, что мы научили русских военному искусству", - и в этот миг шальная пуля, посланная русскими из ночной темноты, опрокинула легкую фигуру короля навзничь. Возникшей сумятицей рекогносцировка была прервана, и шведы не узнали о скрытно вырытых редутах на поле будущего сражения. Ранение Карла в ногу умножило его нервозность и горячность. Полагая, что нечего больше ждать и что промедление на руку только русским, к тому же ждущим подкрепления туземными ордами хана Аюки, он решился на массированную атаку. Ни на миг не сомневаясь в своем счастии и видя в Петре теперь достойного себе противника, он, превозмогая боль раны, горячечным воображением представлял себе, как остервенело будут драться его испытанные воины в этом генеральном сражении, сметая на своем пути всякие миражи, до которых изощрился москаль Петр. В борении с физическими страданиями, делая огромные усилия, чтобы внешне не проявился его недуг, и в этом почитая себя равным величайшим полководцам древности, он все более и более воодушевлялся, отдавая последние приказания, вслух предвосхищая следствия их действия на ход событий: "Мы сметем лагерь русских, - говорил он тихо и отрывисто, - мы возьмем их царя и заставим его идти перед нашими всадниками, чтобы он сам приказал сложить оружие своему строптивому Келину, а там после короткой сытой передышки и до Москвы рукой подать...". Королевские носилки между тем были уже приготовлены и войска выстроены. Карл, более выговорившийся перед свитой скорее про себя и для себя, был тих и немногословен перед строем. Он вспомнил былые сражения и победы и шутя пригласил своих воинов на пир в русский лагерь. "Мы совершим необыкновенное дело и приобретем славу и честь".,

В дни, промелькнувшие пред великой баталией, Петр ни себе и никому не давал покоя или возможности остаться со своими мыслями наедине. В лагере совершалась постоянная работа, а с наступлением темноты, чрезвычайно скрытно за его пределами на арене будущей схватки в податливой песчаной почве рылись редуты с системой удобных переходов и сообщений. Новой яркой вспышкой озарилось давно минувшее в ветхой памяти дряхлого старика-арапа. И уставшее сердце, с трудом уже стучавшее в его иссохшей запалой груди, волнительно зачастило. Нахлынуло давно не посещавшее его воодушевление; перед мысленным взором, сбивая одно другое, проплывали видения преславнейшей из пережитых им за долгую жизнь баталий. И государь его Петр Алексеевич как живой виделся ему сейчас, а ведь когда все было, целая вечность минула, почитай семьдесят с лишком годов! Казалось, никогда, ни до, ни после не видывал он его таким ярким, решительным, собранным и могучим, как божия гроза, и таким ликующим и великодушным в звездный час победы и великого полтавского пира... А какое слово сказал в миг опасного течения баталии. Вот ведь душа была... сколько в ней силы, страстей гнездилось, какое провиденье, чистое дело марш!!! - "Воины! Вот пришел час, когда решается судьба Отечества. И так не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество. А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в благоденстве и славе, для благосостояния вашего". Сколько огня и высокого самоотречения во имя святого дела, что хватило же его не только на то, чтобы зажечь на подвиг не только ратников, но всю огромную, хмурую, полусонную страну, с великими усилиями утверждавшуюся в своем державстве. Достало же и ему, отходящему теперь, на всю долгую жизнь этого благодетельного огня. И всплыло вечное, евангельское: "И слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины..." Он вспоминал эту битву, и перед его мысленным взором вставала та далекая, та самая тревожная и яркая утренняя заря его жизни. Помнилось, что переход от рытья редутов к сражению был стремителен. Едва засветлел восточный небосклон и стали меркнуть звезды, как все пришло в движение при виде в прозрачном предутреннем сумраке надвигающихся грозным колы-

ханием на наш лагерь шведских колонн. На место едва начатой разбивки новых шанцов в дополнение к уже готовым подошла и изготовилась к атаке конница Меншикова- Рывшие редуты и траншеи отошли в тыл на приготовленные рубежи, на ходу перезкипировываясь. От царского шатра, как на ладони, открывалась еще не обрызганная лучами солнца сумрачная панорама начашейся баталии. Повсеместно усиливалось движение, а резкие звуки команд и скрежет металла безжалостно разрушал гармонию пробуждавшейся природы. Царь отдавал короткие приказания, и от его шатра во все стороны, оглашая дол лошадиным топотом, отскакивали в предутреннем полумраке вестовые, генералы и адъютанты. А он, юный арапчик, по воле провидения вынужденный привыкать к тревогам военного лиха, в полной экипировке вместе с усатыми трубачами, литаврщиками и барабанщиками, испытанными и заматерелыми за годы службы близ Петра, как и все они, изготовился к вдохновительному грому музыки Преображенского полка. В ежеминутно нараставшем волнении он не спускал глаз с государя и отца своего, укрепляя еще хрупкий юный дух через его решительный и волевой вид, приноравливаясь к развитию ситуации великой баталии, все, ему казалось тогда, сдвинулось, понеслось, полетело с еще никогда не испытанной головокружительной быстротой, и как сейчас помнилось ему это метание из озноба в жар через пелену пережитых с тех минут семидесяти с лишком лет, когда, не сознавая еще вполне, он догадывался о великой сути и значении свершавшихся на его глазах событий, через государя своего казавшихся ?чистое дело марш!" - карой небесной шведскому супостату.

И хотя грозный супостат этот сейчас не оборонялся, как девять месяцев назад при деревне Лесной и в Долгих Мхах, показывая нам синие зады да ощериваясь остервенело огнем, а сам напирал во всю свою мощь, страстно желая сокрушить русский лагерь и непременно захватить самого царя. Казалось, противник выпустил в дело всю силу своего военного духа, чтобы томительное предвкушение немедленно стало явью вожделения. И это все явственнее прочитывалось на лицах надвигавшихся шведов. И это было то новое впечатление, которое он испытал в первые мгновения Полтавской битвы. Грозное колыхание надвигавшейся из светлеющего предвосходного прозрачного сумрака четырехколонной вражеской пехоты, сопровождаемой шестью колоннами картинно гарцующей кавалерии в зловещих переливах булата обнаженных сабель, оказывало на него чувство тревоги и едва подавляемого смятения. Мысленно всем своим существом он тянулся к своему пращуру, как к спасительной защите сикоморы, чувствуя хотя бы так уверенность и надежду на счастливый исход начавшегося дела. После короткого замешательства, вызванного схваткой с передовыми порядками наших сил, принявшими первый удар шведов, не ожидавших препятствия на этом этапе своего устрашающего марша, смяв наши передовые укрепления, лавиной хлынули полчища синих на лагерь Петра. Развитие лобовой атаки, только что организовавшееся и взявшее темп после первой заминки, - стушевалось, споткнувшись об очередной петровский редут. В остервенелой рукопашной схватке шведские львы, презирая русский штык и ружейный огонь, перемахнули и через этот, и через следующий барьер и, казалось, никакие редуты, рвы и бастионы, напичканные устрашающими жерлами пушек, не собьют этот вдохновенно-истерический наступательный порыв. Огнедышащей лавиной, сверкая в косых лучах только что выкатившегося из-за горизонта солнца, двигались шведы на наш лагерь. Мощь этого устрашающего вала, казалось, опрокидывала привычную логику. И то, что лагерь стоял царственно на возвышении, казалось, не играло никакой роли. Подобно морскому прибою синие распространялись все вперед и вширь, угрожая захлестнуть все, что ни есть, на своем пути. При виде этой неотвра-тности, он вспомнил, как пот холодной струйкой пробежал у него по хребту, обильно увлажнив исподнее. "Что же молчат наши пушки, аль онемело все при виде всего этого напора?!" - думал царев арап, с нарастающей тревогой переводя свой беспокойный взгляд с наступающих на государя, каменным истуканом вперившим грозный взор на поле, где шведы кромсали наших редутников, а лихие конники Меншикова рубили их, изо всех сил стремясь выбить у них это исступленное стремление прорваться к цитадели русской обороны. Кажущуюся невозмутимость Петра сводили на нет нервное подергивание его разлетных усиков да тик выпученных_в ужасном выражении глаз. Дважды приказывал царь своему любимцу Данилычу отойти за линию редутов, чтобы сохранить кавалерию, но тот был как никогда еще упоен боем и явно достигал поставленной цели, сбивая пыл шведов. Ему именно теперь не терпелось доказать всем, а государю в первую очередь, свою правоту и превосходство в соперничестве пред Шереметевым, поставленным во главе всей армии. Это ослушание, как, впрочем, и видимый успех этого ослушания, был весь в выражении лика царя. Шведы, несмотря на продвижение через горы трупов редутников и лучших своих воинов, уже на начальном этапе сражения потеряли необходимый для конечного успеха боевой порыв и уверенность непобедимых. То, что прорывалось и без всяких слов в облике Петра, было понятно окружающим, - это спрятанное за суровостью и серьезностью глубочайшее внутреннее удовлетворение за счастливую и вовремя посетившую мысль о системе земляных оборонительных сооружений, в которых, как муха в меду, барахтается и жужжит резвый его соперник. Вот и выходит: тяжелей в ученье - легче в бою! Но всей громадной тяжести происходящего арап тогда не мог себе представить, уяснить. Ему казалось, что самое главное свершалось именно здесь, перед глазами государя и его, арапа, глазами. Где ему было понять тогда все тонкости едва нарождавшейся новой военной стратегии и тактики ведения генерального сражения. Впору б было уцелеть, как тогда при Лесной! Вот и кипели его мысли о лениво, как ему казалось, рыкавших на разъяренного врага пушках, и о государе, почему-то медлившем. Но не молчали пушки, а очень даже исправно швырялись пригоршнями свистящей картечи по скоплениям наседавших шведов, и государь кипел весь внутренне, с исполинской своей высоты озирая баталию. Ему не терпелось дать полную волю своим бомбардирам, почувствовавшим и узревшим зону своей досягаемости, однако кавалерия Меншикова, ввязавшаяся в валовой бой с пехотой и конницей шведов и заметно прибавлявшая к общему успеху своим ратным вдохновением, не позволяла дать полную волю полевой артиллерии. Царь внутренне кипел...

Холодно взирая с возрастающим вниманием на течение битвы, Карл пришел к убеждению, что "смести ненавистный мираж москаля Петра" лобовой атакой ему удастся ценой слишком больших потерь. Его всерьез начинала тревожить все возрастающая мощь русской артиллерии. Чтобы прекратить дальнейшие чрезмерные потери, он приказал Реншиль-ду осуществить обходной маневр, отступившись от штурма редутов. Вскоре всем на удивление: конным и пешим, и музыкантам, и трубачам, и бомбардирам, находившимся близ своего царя, окруженного представителями штаба, - предстала резко изменившаяся картина баталии. Словно по волшебному мановению устрашающая волна шведского прибоя, повинуясь зову трубы, прорезавшей все звуки бранного ада, отхлынула с очередной вершины своей амплитуды и. сменив фронтальное направление на боковое, с сумасшедшей стремительностью двинулась в сторону Будищенекого леса, окаймлявшего арену битвы с правой стороны. У Абрама-арапа на некоторое время отлегло от сердца. Видя, что враг откатился, устремясь в сторону, непосредственно пока не угрожая ни ему, ни государю, ни всем, кто был рядом, через кого поддерживался его зыбкий отроческий дух, он уже не задавал себе безмолвных безответных вопросов, не упрекал в нерасторопности государевых бомбардиров и в оцепенении своего августейшего крестного.

Мысли, мысли, мириады мыслей, полчища серых мышей и крыс: то мерзкий шорох, то жуткий грохот, словно эти полчища серых, синих, зеленых под гул и ужасный треск, резкой болью отдававшейся в его конвульсивно вздрагивающей голове, шипели, пищали, вопили и выли на крутящихся, вздымавшихся и проваливавшихся ледяных торосах волжского ледохода. Мысли мешались, путались, нагнетая волнение и удушье. Тщедушная плоть старика-генерала, погруженная в глубоких креслах, то вздрагивала под воздействием безжалостных мыслей-воспоминаний, то затихала, умиротворяя и примиряя ее с безжалостным миром, и этой мыслью была мысль о бесконечном ледоходе и торосах, на которых он порой карабкался изо всех своих сил к небу, к солнцу, за жизнь, за глоток воздуха. Эта мысль торжествующей второй оттеснила другие, нейтрализовав на время сильные вспышки воспоминаний о знойной, кровавой Полтаве. Полузабытье и успокоение, мерное кружение, торосы и подушки, подушки и торосы... далекие невнятные голоса, едва уловимые шорохи. Тяжелый сон после непосильного борения дум снизошел на Ганнибала.

За окнами покоев суйдинского барского особняка торжествовал благоуханный сине-сиреневый май. Все сущее, пробудившееся от долгого полунощного сна, правило свой радостный, избыточно щедрый, животворящий бал. Далекая звень жаворонка и близкое щелканье, переходящее в невыразимо чарующие контральтовые рулады соловья, мерно и властно, подобно надрывным полевым командам, резались перекличкой близких и дальних петухов, и где-то уж совсем рядом, под окном, в чащобе жасмина хрипло, вяло ростилась курица, вероятно вот-вот готовившаяся снестись. Всюду жизнь и созидательная суета, суета сует и всяческая суета. И все в этом мире совместимо и примиримо, пока по глупой человеческой спеси не пущена кровь, и муки одного существа не претерпеваются в усладу и удовольствие другому.

Очнулся Ганнибал встрепенувшись. Первой мыслью после глубокого и полного забытья была мысль о возвращении к яркому свету солнечного мая, проникавшему через все его существо, к дыханию трудному и натужному, к бренному его бытию. Остатки жизненных сил приметно истаивали, слабыми токами сопротивляясь надвигавшемуся распаду. Все видимое внутренним зрением и все слышимое внутренним слухом, славное, прелестное, ужасное, - подумал он было, - исчезало, минуло навсегда, обратилось в прах, оставив ему бесконечное блаженство бесчувствия у трона предвечного, ан, нет... Творцу угодно, чтобы в памяти пережил он еще свои бренные земные печали и радости; что ж... "Пока я мыслю - я существую... Кто это сказал"" - вяло и болезненно подумал старик, не найдя ответа и отгоняя, как назойливых мух, думы, изнурившие его до благословенного забытья. Но как пламя догорающей свечи, перед тем как погаснуть, издает последний судорожный всплеск, так и его воображение все более распалялось. Мириады мирных звуков, слитных, согласных, то резких и разнобойных, доносившихся в покои извне, каким-то чудесным образом перерождались в иные звуки, словно они неслись не из окна, а из далекого далека, с кровавых полей Полтавы. Вновь кружились, мешались с воплями и скрежетом тягучие и стремительные зеленые и синие людские потоки, осененные стягами, вдохновляемые трубными звуками, барабанным треском, расцвечиваемые густыми бело-розовыми клубами неистовой пушечной пальбы. Обольщенные возможностью обойти русские укрепления в проходах между редутами и Будищенским лесом, шведы во главе с фельдмаршалом Реншильдом ломились окружным путем, попутно в горячке боя кромсаясь с редутниками. По ходу движения, подобно метеору, вошедшему в плотные слои атмосферы, шведская лавина обгорала по краям, теряя целые части, ввязавшиеся в рукопашную схватку. Колонны генерала Росса спровоцировались подавшимися назад к Яковецкому лесу русскими частями. Реншильд, обнаружив наметившийся раскол в своих войсках, вынужден был для исправления опасной ситуации и выручки Росса направить кавалерию генерала Шлиппенбаха. Петр, во все время не отрывавший глаз от подзорной трубы, чрезвычайно возбужденно засек момент разъединения шведских войск. Тотчас же велел он Меншикову, уже отошедшему, передать свою кавалерию, сдерживавшую атаки шведов при самом начале баталии под командованием Боура, а самому взять пять свежих конных полков и столько же батальонов пехоты и атаковать со стороны Яковецкого леса. Царский фаворит, получив приказ, как бы засвидетельствовавший еще раз перед всем штабом его вес и незаменимость в глазах верховного властелина, со свойственной ему /далью и рвением ринулся на шведов. В скоротечной и свирепой сече он уничтожил конницу Шлиппенбаха и обратил в бегство пехоту Росса. С момента смещения центра баталии в сторону Яковецкого леса в обескровленные петровские редуты усиленно вливались новые силы. Становилось ясно, что с самого начала план генерального сражения осуществлялся по разумению русского командования. Скоро к ногам Петра были возложены первые вражеские знамена и штандарты. Карл не хотел верить собственным глазам, надменно взирая на происходящее, но счастье ему изменило уже теперь, сейчас и навсегда... Его соперник, коего почитал он не иначе как варварским предводителем, царем москалей, пожалуй даже новым Дарием, цепко держал в поле зрения всю баталию, мгновенно отвечая на все тактические и стратегические меры противника. И конечно уж опрометчивым было решение шведского короля вновь переметнуть массированную атаку на те редуты, которые поглотили смерч первой шведской атаки и показали, что наступающие способны быть неудержимыми, а обороняющиеся непреодолимыми. Теперь, когда маховик массового истребления зеленых синими и синих зелеными набрал полные обороты своего вращения, а оцепенение первых мгновений кровавой бойни у всех затуманилось вырвавшимся озверением, душевное равновесие русских было явно предпочтительнее. Как не перестраивали они свои колонны по ходу продвижения между петровскими редутами, неся большой урон от огня окопников, еще большие потери сулила иссякающая у них уверенность в успехе нового маневра. Ненависть Карла затмила его разум, - тьма ненависти ослепила ему глаза. Грозным знамением заката его полководческой славы стала налетевшая на поле брани пыльная буря, приближения которой средь ослепительного утра никто не заметил, но в пяти шагах не видно было ни зги. Проплывавшие через редутные коридоры шведские колонны и нещадно обдираемые по бокам огнем фузелеров и окопных ружейников восприняли непроницаемую пыльную завесу как благоволение фортуны. Пыльный смерч сместился, унося ввысь, в тучи песка, русские и шведские треуголки с убитых и сорванные с живых, стяги и штандарты. "Неумолима божия стихия, и как мал перед ее могуществом человек, - подумал старик, - вот и стяг-святыня взмыл в небеса". Буря промчалась, как тяжкое наваждение, солнце воссияло вновь, и изумленным шведам, только что прошедшим огонь русской обороны, в двадцати саженях предстал совсем не мираж, а грозные бастионы, напичканные пушечными жерлами. И уже в следующее мгновение взметнулся сокрушительный артиллерийский смерч. Пушкари палили ядрами и картечью прямой наводкой в смешавшиеся и обезумевшие толпы синих. В густой синей массе мятущихся шведов появились ужасные кровавые провалы. Скоро обозначился их панический отход, перешедший в бегство к Будищенскому лесу.

Абрам-арап, повеселев, тешил уже себя надеждой, что теперь-то все кончено, что вот-вот затрубят победу, но не так думали другие, а главное сам государь, велевший вывести основной резерв армии для генерального построения перед своим лагерем, на тот случай, если Карл предпримет новый штурм. На правый фланг выведено было восемнадцать драгунских полков Боура. Левый фланг заняла конница Менши-кова, только что вернувшаяся после сражения в Яковецком лесу. В центре выстраивалась в две линии пехота под командованием Репнина. Полковая артиллерия Якова Брюса перешла на расчетную позицию, чтобы снова в случае ожидаемого вражеского приступа, поймав поле досягаемости, обрушить град ядер, потрясти врага, согнуть его, а остальное довершат конные и пешие ратники, взяв в клещи рассеянные и смешавшиеся колонны противника. Скоро такое предположение дальнейшего течения баталии стало ясно войскам и ему тоже - самому молодому свидетелю и участнику этого чудовищного кровавого вертепа. Но в то самое время, когда, казалось, самое угрожаемое уже было позади, ему пришлось испытать самые страшные мгновения Полтавской битвы. Войска строились, перемещались, пополнялись на поле, изрытом артиллерией, истоптанном тысячами конских копыт, усеянном и заваленном трупами людей и животных, обильно политом жухнущей на солнце кровью; на поле, где корчились еще умирающие. На этом поле только что пораженной и уничтоженной шведской атаки проскакивали одинокие ошалелые вражеские всадники из рассеянной кавалерии. Иные скрывались, других успевали снять с седел наши мушкетеры. Увлеченные прицельной стрельбой по дальним целям, наши каким-то необъяснимым образом проглядели пробравшегося шведского офицера, рванувшегося во весь опор с обнаженным клинком в толпу наших генералов с явным намерением заколоть царя. Произошло все в одно мгновение. Государь величаво гарцевал перед трусившей за ним командой генералов, готовясь произнести команду или обращение к войскам. В это самое время за спиной у него раздался, заставивший всех встрепенуться и похолодеть, резкий хлопок пистоли. Это фельдмаршал Шереметев, возрастом самый почтенный, плотью дородный, медлительный тугодум, изловчившись, почти в упор всадил пулю шведу в горло. В следующее мгновение обмякшее его тело, вылетев из седла, грузно шмякнулось о могучий круп государева жеребца, обагрив его фонтаном крови. Вся фигура царя нервно вздрогнула от неожиданного толчка, будто по хребту его юркнула змея. Он резко обернулся, широко разрезав воздух своим палашом и звякнув шпорами, страшно взглянул выпученными глазами, над которыми неестественно высоко взлетели брови, все понял, оценил, не произнеся ни звука. У арапа, бывшего всего в семи саженях и видевшего это, стало сухо во рту.

Речь перед выстроившимися войсками была произнесена. Государь призвал властно, пламенно и вместе доверительно, чтобы до каждого дошло, постоять "за государство, Петру врученное, за род свой, за народ Всероссийский...". В девять часов утра, после четырехчасовой маневренной бойни, перестроенные части противоборствующих армий грозовыми тучами двинулись в лобовую атаку. То, что произошло в часы раннего утра и до сего момента 27 июня 1709 года, вселило в души русских воинов дух необоримой уверенности и самосознания. Слово Петра укрепило в каждом то, что где-то подспудно уже давало о себе знать в каждом сердце. И как же не постоять ".,..за род свой, за народ Всероссийский...". Не только искусство бомбардиров, но сила и выручка недавних мужиков, из которых бывали и бегло-шатающиеся, неприкаянные, битые и терзаемые тиранством собственных господ, - теперь же обретшие смысл своего существования. Облаченные в солдатские мундиры того же цвета, что и на самом государе, они живо приноровились при встречах лицом к лицу к вышколенным, закаленным, надменным, вымуштрованным, снискавшим себе славу непобедимых шведам. Бомбардиры же, коим Петр отдавал всегда предпочтение, являясь застрельщиком и в литье пушек, и в упорных учениях, показали уже умение сводить на нет всю доблесть противника. Вот и теперь генерал Брюс оперативно передислоцировал свое грозное хозяйство на позиции, ожидая 'зоны досягаемости. Поступь приближающегося врага была решительно озлобленной, как дерзкий последний вызов судьбе. От самоуверенности предрассветного нашествия не осталось и следа. Карл прозревал, лихорадочно перебирая в уме своем просчеты, уразумев твердо, что перед ним совсем не Дарий; кто-то иной... Это иной - Петр... Петр - скала, камень! - Нашла коса на камень. Все, все на алтарь грозного Ареса! Все, все. Последний риск и даже риск великой жертвы короля во имя поднятия духа воинства. Среди священных своих хоругвей, вознесенный над головами пехоты, в ритм маршу покачивался, сидя в качалке, маленький полководец. Он делал невидимые усилия, чтобы подавить телесные и духовные страдания, стараясь вдохновить своих воинов. При сближении началась ружейная дуэль. С обеих сторон, как снопы, повалились первые жертвы. Густые белые пушки порохового дыма ружейной пальбы, сникая на утреннем дуновении, тянулись сплошным шлейфом в лица наступающих. Их собственная пальба им самим же застилала глаза, но они шли, утверждая шаг, невозмутимо оставляя падших. Вдруг справа, сотрясая все окрест, грохнули наши пушки, отсекая дальнейший путь продвижения противника градом картечи и ядер. Огненно чугунный выпад русского Фауста, как прозван был генерал Брюс, положил гурты кровавых тел, но шведский строй тут же сомкнулся, убыстряя ход навстречу рукопашной схватке. Передовые линии, сойдясь зрачок в зрачок, смешались в диких воплях и скрежете металла. Сзади на тех и на других напирали свежие, еще не пустившие в ход оружия. Когда валовой бой протянулся по всей линии столкновения, заметным стало давление, напор и продвижение шведов. Это был тот случай, когда наступающие все больше открывались для безответного уничтожающего огня русской артиллерии. Истерика и безрассудство двигало шведами. Они несли невосполнимый урон, но упорствовали, уповая на прошлые удачи и неукротимый дух. После очередного залпа, как в волнах, скрылась королевская качалка, задергались и сникли на мгновения шведские хоругви. Истошный крик "Король убит!" сильнее тысячи пушек потряс шведскую армию. Паника готова была охватить всех. Но король уцелел. Прямым попаданием ядра вдребезги разнесло качалку, слегка контузив его самого. Быть может в последний раз в жизни блеснул он великим мужеством и самообладанием, собрав силы подтянуться и сесть в седло. На глазах у всего штаба произошло преображение в шведской армии, еще мгновение тому назад готовой не устоять перед вспышкой гибельной паники, теперь же, видя своего полководца не в качалке, а в боевом седле с энергично поднятой шпагой, его боевые соратники удесятерили и дух свой, и волю. Удар нанесен был там, куда указывала королевская шпага. Отхлынув всей массой вправо и сократив таким образом фронт поражения от наших пушек, они вломились всей своей мощью на том участке сражения, где в серых мундирах новобранцев бился первый батальон Новгородского пехотного полка. Удар пришелся такой силы, что создалась угроза прорыва и расчленения наших сил. Петр, нервно дергаясь на горячем своем жеребце, то и дело взметывал подзорную трубу в ту сторону, где особенно остро пахнуло опасностью. В фокусе окуляра у него все прыгало. Несколько раз мелькнула и пропала на вздыбленном коне фигурка "брата Карла", увлекавшего на штурм наших порядков своих пехотинцев. Петр воспринял ситуацию как личный вызов короля. Кровь в нем вскипела. Откинув трубу, он с бешеной резкостью выхватил из ножен саблю и лично повел в атаку второй батальон новгородцев. Он же - арап, царев крестник, стараясь не глядеть в упор на это неслыханное и неохватное кровавое действо, как заведенный, отправлял свою барабанную службу. Мгновенное исчезновение государя его встревожило и почти повергло в смятение. Он беспокойно отыскивал глазами свою ускакавшую защиту, поминутно смешиваясь и давая сбои в общей стройности барабанного боя. Седоусый сосед, понимая через себя и его волнение, ободривал мальца, вворачивая и нелегкие увещевания в свою обрывочную речь: "Строй! Строй! Куда зыркаешь!? Так, так... Да не верти ты своими арапскими бельмами! Погодь, сейчас воротится, поправит дело и воротится..." Царский крестник понимал, что сабля или палаш в руке его государя неукротимы, а ведь пуля-то дура, как говорят все старики, не разбирает. И он, с трудом стоя, не мог отделаться от наседавшего роя тревох.ных дум. Между тем картина баталии преображалась на глазах. Петр, как это только что сделал Карл, личным примером увлек воинов в атаку, чтобы предотвратить прорыв. Участие в сражении самого государя эхом пронеслось по всем русским полкам, необычайно взвинтив всех и каждого осознанием, что наступил кульминационный момент генеральной битвы. Шведское продвижение захлебнулось. В это время с флангов обрушились конницы Меншикова и Боура. Армия противника уподобилась мятущемуся горному потоку, которому вдруг путь преградил обвал. Началось круговое движение синих в поисках бреши и выхода из все более ощущаемой теснины. Там, где Петр заблокировал намечавшийся прорыв, началось наступление, перешедшее на все участки фронта, фланговые удары конных полков потрясли противника. Карл потерял власть над войсками, напрасно взывая: "Шведы" Шведы!", его никто не слышал. Его участь уподобилась в этой свалке тысячам других его воинов, смешавшихся и потерявших боевой манер. Отчаяние умножило истошный крик фельдмаршала Реншиль-да лежащему на земле в конвульсивной позе Карлу и силившемуся подняться: "Ваше величество, наша пехота погибла! Молодцы, спасайте короля!? В это же время, словно опомнившись, несколько дюжих гвардейцев из отряда личной охраны короля выхватили их кровавой толчеи его маленькую фигуру, посадили на коня и, минуя очаги особенно ожесточенных схваток, сметая всех со своего пути и оставив на поле брани около десяти тысяч павших своих воинов, неслись наутек, К отряду королевских телохранителей по ходу примкнул отряд казаков, верных кавалеру ордена Андрея Первозванного, Ивана Мазепы. Вот ведь судьбы людские! И кто же мог еще давишним вечером помыслить о такой конфузии великого Карла, во весь опор летевшего с окровавленным лицом, прижатого к луке седла, в сторону Переволочины. И с ним сам друг его гетман седоусый, посеревший, постаревший, согбенный, словно к земле его давила царская 12-ти фунтовая шутовская медаль, присужденная за Иудин грех, взамен отменного Ордена. Вот уж поистине... Стремясь ко славе, не обмишенься угодить на лобное место...

По всему полю началось избиение еще сопротивлявшихся. Наши драгуны преследовали бегущих шведов и отлавливали тех, которые успевали достичь Будищенского леса. Большая их часть шарахнулась к своему лагерю близ Полтавы, но там их встретил вышедший из города полковник Келин со своим гарнизоном. Началась массовая сдача разгромленного противника.

Петр, уже на другой лошади, чрезвычайно возбужденный, с простреленной шляпой, встреченный громовым русским "Ура... а..а..", проскакал перед полками, еще не успевшими выстроиться для победного смотра. Местами на поле брани еще раздавалась ружейная трескотня. Ею наши принуждали к сдаче схваченных в тиски окружения. Их оказалось 2874 солдата и офицера во главе с маститым фельдмаршалом Реншильдом. Взят в плен был и первый министр короля Пиппер, и вся канцелярия, и королевская казна в два миллиона саксонских золотых ефимков. Отнято было 264 знамени и штандарта, а также знаки с личными вензелями Карла Двенадцатого. Победа! Триумф! Такого ратного блеска Россия еще не знала. При всей исключительной серьезности и нашей озабоченности, предшествовавшей генеральной баталии, потери победителей были несравнимы с неприятельскими. Не считая себя нравственно обязанным в этот миг высшего своего торжества выказывать перед всеми сочувствие раненым и изувеченным, коих было более трех тысяч, а павших немногим более тысячи, он, как никогда прежде, был воспламенен гордостью за этих героев, постоявших до конца "за государство, Петру врученное, за род свой, за народ Всероссийский". Он был суров, торжественен и в то же время радостен, как и весь финал этого созидательного для его державы кровопролития.

Пальба умолкла, уступив господство на всем пространстве поля брани далеким и близким армейским командам. Взятые в плен и обезоруженные шведы хоронили своих, наши уже ростили курган Вечной памяти над братской могилой своих братьев. У всех без исключения были дела и заботы, обращенные к жизни. Оседала высоко поднятая бранным смерчем пыль, рассеивались и уносились легким июньским ветерком запахи порохового дыма и гари. Земля навсегда укрыла последних скитальцев юдоли тягот и печалей. Сколько ушло за всем этим времени, никто не ведал, но, бросив взгляд на подконвойный преображенцами шведский генералитет, сбившийся толпой в отдалении, царь с громко устрашающим возгласом обратился неизвестно к кому: "Ба...а! а где же брат мой Карл!?? Тут же сообразив, что Карл выскользнул и наверное уже далеко, Петр хищно сверкая глазами и злобно улыбаясь, велел немедля Боуру с его конницей и Голицыну с гвардией догнать! Разыскать! И непременно доставить к готовящемуся пиру столь желанную персону. Заметно сникшие конники и гвардейцы, терявшие радость победного пира, тут же воспрянули духом, услышав из государевых уст о несравненных посулах и щедротах за выполненный приказ.

"На полпути земного бытия, утратив след, вступил я в лес дремучий..." - пришла вдруг старцу эта мысль из Данте, отринув те, другие, тиранившие его неотступно, как назойливые мухи. Он глубоко и прерывисто вздохнул, сделав вслед за этим долгий выдох, словно совершил тяжкий, непосильный труд, выбравшись из вязкой трясины далеких неотвязных воспоминаний. Мысли его переметнулись было на другое, но как-то незаметно, через Голландию и Францию, испанский плен, к парижскому блеску и его вертепам; через Аруэта, недавно почившего, к его "Истории России при Петре Великом" вновь на поле Полтавы. Его мысли сопрягались с мыслями Аруэта и снова все вернулось на круги своя. Снова возник в его воображении государь-победитель, "охваченный радостью, скрыть которую он не давал себе труда...". Он виделся ему на поле битвы, и как приводили к нему толпы пленных, а он их беспрестанно вопрошал: "Где же брат мой Карл"" - и тут же пенил свой щедрый бокал, целуя в уста своих героев и именитых пленников, провозглашая здравицы н внваты в честь своих учителей в военном искусстве. Фельдмаршал Реншильд, совершенно озадаченный, не удержался от вопроса, кого же царь почтил таким славным титулом. "Вас, господа шведские генералы", - был ответ государя. "В таком случае, ваше величество, - сказал фельдмаршал, - вы очень неблагодарны, раз так дурно обошлись со своими учителями". Мужественно грациозная мысль знаменитого, но поверженного военачальника вознаграждена была прибавлением всеобщего веселья и ликования во славу великой победы.

П. Н. БЕРКОВ

СУДЬБА ЖОРЖА-ШАРЛЯ ДАНТЕСА И ЕГО СЕМЕЙСТВА

| дно из самых ранних моих воспоминаний относится к Г тому времени, когда мне было четыре-пять лет.

Помню, я сидел на окне и рассматривал книгу, которая успела уже стать моей любимой, - однотомное павленковское издание произведений Пушкина с иллюстрациями. Многие стихотворные отрывки из сказок и "Евгения Онегина? ("Зима! Крестьянин, торжествуя...") я знал уже наизусть и особенно любил рассматривать иллюстрации к сказкам. В тот день мое внимание привлекла репродукция картины А. А. Наумова "Дуэль Пушкина". По моей просьбе мать (в доступной, конечно, моему детскому пониманию форме) разъяснила мне смысл картины; рассказ ее заставил меня горько плакать, и с этого дня я страстно возненавидел Дантеса.

Когда я подрос и стал много читать, меня особенно интересовала биография Дантеса. Мне хотелось узнать, что стало с убийцей Пушкина после его высылки из России, как сложилась его дальнейшая судьба, виделся ли он потом с кем-либо из людей, связанных с дуэлью, и т. д. Ни в энциклопедиях, ни в популярной пушкино-ведческой литературе ответа на эти вопросы я не находил.

Лишь около 1917 года в мои руки попала книга П. Е. Щеголева "Дуэль и смерть Пушкина? (Пг. 1916), которая дала ответ на некоторые интересовавшие меня вопросы. В ней была помещена статья внука Дантеса, Луи Метмана: "жорж-Шарль Дантес. Биографический очерк".,..

Как и следовало ожидать, это была благонамеренная и почти панегирическая биография, ловко сглаживающая все острые углы жизненного пути Дантеса-Геккер-на. Из нее, не зная других источников, можно было бы составить о Дантесе представление как об одном из замечательных политических и финансовых деятелей Франции второй половины XIX века, которыми должна гордиться их родина. Позднее я узнал отзыв К. Маркса о Дантесе: "известнейший выкормыш Империи".,

Так, вероятно, и остались бы некоторые моменты биографии Дантеса для меня неясными, если бы случайно не попалась в мои руки незадолго до Великой Отечественной войны подборка газетных вырезок. Ее составитель на протяжении 30 с лишним лет собирал газетные статьи и заметки, посвященные убийце Пушкина1.

Это была небольшого размера, довольно толстая самодельная тетрадь из плотной белой бумаги, в красной обложке из еще более плотной бумаги; в ней были тщательно наклеены в один столбец вырезки из разных газет с 1880 по 1912 год с точным указанием, в какой газете и когда была напечатана та или иная статья или заметка.

На первой странице было четким, красивым почерком конца XIX века написано: "Убийца Пушкина. Судьба Ж. Дантеса и его семьи". В нескольких, очень немногих местах тетради тем же почерком были сделаны приписки. По ним и по всему подобранному материалу можно было предположить, что составитель тетради имел намерение обработать накопленные сведения в форме статьи. То обстоятельство, что последняя вырезка сделана была из газеты "Раннее утро" от 15 марта 1912 года и что книга П. Е. Щеголева с подробной статьей Луи Метмана о Дантесе вышла через несколько лет, дает некоторое основание предполагать, что составитель сборника вырезок, познакомившись с книгой Щеголева, отказался от своего многолетнего замысла. Впрочем, может быть, эти факты и не связаны.

Прочитав эти газетные вырезки, я пришел к выводу, что, несмотря на то, что исследователи в советское время уделили довольно много внимания Дантесу, собранные неизвестным лицом материалы и сделанные им приписки представляют все же интерес, так как содержат некоторые факты, неизвестные в литературе об убийце Пушкина.

Естественно, у меня возникла мысль привести в порядок эти материалы и написать на их основе статью, но другие работы постоянно отвлекали меня, и замысел мой остался до сих пор неосуществленным.

Сейчас мне кажется более целесообразным перепечатать все эти газетные вырезки в том виде, в каком они находятся в знакомой мне тетради, - может быть, кое-,де сократив их, - вместе с приписками ее составителя и отдельными моими замечаниями. Приписки неизвестного составителя я специально оговариваю.

Первая статья была помещена в июне 1880 года в московской газете "Русский курьер"вскоре после знаменитых пушкинских торжеств в связи с открытием в Москве памятника поэту.

Это была корреспонденция постоянного парижского сотрудника данной газеты, человека, достаточно осведомленного, как можно судить по другим его статьям, но здесь допустившего ряд неточностей.

"В то время, как в России празднуется открытие памятника отцу нашей новейшей литературы, читателям "Русского курьера", быть может, будет небезынтересно знать кое-какие подробности о том, кто лишил нас великого поэта.

Дантес-Геккерн жив до сих пор и живет постоянно в Париже на Елисейских полях. И не только он жив, но даже его отец, бывший министр при Луи-Филиппе, благополучно здравствует, хотя ему теперь не меньше, вероятно, девяноста шести лет2. По возвращении из России Дантес-Геккерн оставался в неизвестности до 2 декабря 1851 года, когда он поступил на службу к Наполеону III3. Признательный авантюрист наградил его за это чином сенатора с 60 ООО франков жалованья в год'. Он - тот самый Геккерн, о котором так нехорошо говорит Виктор Гюго в своих ?Chatiments" . Дантес-Геккерн был женат, как известно, на Екатерине Николаевне Гончаровой, сестре Натальи, жены А. С. Пушкина. От этого брака родились три дочери и один сын. Одна из этих дочерей вышла замуж за Вандаля, директора почт при империи, и главным образом директора так называемого ?черного кабинета", чем он и приобрел себе печальную известность во всей Франции. Другая дочь замужем за бонапартовским же генералом Метманом, а третья - душевно больная уже в течение десяти лет".,

В этой статье слова, начиная от "а третья" и до конца, обведены красными чернилами, и рядом с ними сделана приписка составителя подборки: "Ее звали Лео-ния-Шарлота. Она была влюблена в Пушкина. См. о ней подробнее в корреспонденции И. Яковлева". (Действительно, в одной из дальнейших статей в красной тетради, в корреспонденции "Нового времени" за 1899 год, оказались поразительно интересные сведения о третьей дочери Дантеса, которые читатель найдет в соответст-

вующем месте.)

Вторая вырезка была взята из статьи М. Загуляева "Убийца Пушкина? ("Новое время", 1887, 14 января, - 3907...). Статья эта была помещена в связи с предстоявшим 50-летием со дня гибели поэта.

Рядом с фамилией М. А. Загуляева есть приписка составителя: "Беспардонный лгун и хвастун!" М. А. Загу-ляев (1834"1900) - буржуазный журналист, известный в свое время в качестве поставщика сенсаций, чаще всего выдуманных им самим. Статья его "Убийца Пушкина" - один из образцов необузданной фантазии или же патологической лжи, которые вообще были присуши этому представителю тогдашней русской прессы.

"Убийцу Пушкина ошибочно считают французом по происхождению. Побочный сын голландского посланника, барона ван-Геккерна и неизвестной матери, Дантес был принят в русскую военную службу в качестве голландца, по протекции, как уверяли, покойной голландской королевы Анны Павловны. Выросши в кружках, близких к Пушкину, я слышал не раз от людей, сведущих в тогдашней великосветской хронике Петербурга, что имя "Дантеса" было именем кормилицы ребенка, каталонки по происхождению, выдававшей себя за его мать. Действительною же матерью многие считают голландскую королеву Гортензию, родительницу Наполеона III, так что Дантес приходился бы по этому толкованию единоутробным братом известному герцогу де Морни .

Право французского гражданства Дантес, уже усыновленный бароном ван-Геккерном, получил только при Второй империи и вскоре после этого был сделан сенатором.

Позднее он был членом Национального собрания 1870 года, и мне лично довелось быть свидетелем, как на него с отвращением указывали многие французы, называя этого бонапартиста "убийцею Пушкина".,

В 1873 году, весною, такая выходка заставила барона Геккерна поспешно ускользнуть из вагона версальской железной дороги, в котором поместился я в компании с двумя членами Национального собрания".,

Приведенная статейка Загуляева - сплошная фантазия и представляет интерес только в качестве примера того, что печаталось семьдесят пять лет назад в пушкинские дни в газете, не считавшейся "бульварной".,

Следующая, третья по счету вырезка также носит название "Убийца Пушкина" и является статьей некоего П. Р. С, которая была напечатана в "Московских ведомостях" от 28 октября 1895 года (? 297...). Незадолго до этого, 2 ноября по новому и 21 октября по старому стилю, в г. Сульце (Франция) умер Ж. Дантес: в парижских газетах через несколько дней появились объявления о его смерти и некрологи. На основании одного из таких некрологов и была написана статья "Убийца Пушкина". Она не содержит ничего интересного, и поэтому я не нахожу нужным ее перепечатывать здесь.

Внимание русского общества к Дантесу в особенной мере проявилось в столетнюю годовщину со дня рождения Пушкина, в 1899 году.

В - 8364 от 12 (24) июня 1899 года "Нового времени" была помещена "Беседа с бароном Геккерн-Дантесом-сыном" постоянного парижского корреспондента газеты "Новое время? И. Яковлева (И. Я. Павловского).

Сначала автор "Беседы" отмечает в своей статье слабый отклик многотысячной русской парижской колонии на пушкинский юбилей. Говорит он и о том, что музей А. Ф. Онегина (Отто) , давно уже открытый, посещают плохо. Но, по словам корреспондента, еще слабее откликнулись на юбилей великого русского поэта французы.

"Все, что писалось здесь в последнее время о Пушкине (за исключением статей Вогюэ' в ?Revue des etudes russes"' и Леже'" в ?Revue encyclopedique"), относится к области пустяков и глупейших анекдотов..." Далее Яковлев рассказывает э своей беседе с сыном Дантеса.

Привожу наиболее интересный отрывок из записи этой беседы.

?? Встречался ли когда-нибудь отец ваш с Натальей Николаевиой после дуэли" - спросил я.

? Один раз здесь, в Париже. Мне было 12 лет1*, и я шел с отцом по rue de la Paix1'. Вдруг я заметил, что он сильно побледнел, отшатнулся назад, и глаза его остановились. Навстречу к нам шла стройная блондинка, с начесами a la vierge. Заметив нас, она тоже на мгновение остановилась, сделала шаг в нашу сторону, но потом обогнула нас и прошла мимо, не взглянув. Отец мой все стоял, как вкопанный. Не отдавая себе отчета, с кем он говорит, он обратился ко мне:

? Знаешь, кто это" Это - Наташа.

? Кто такая Наташа" - спросил я. Но он уже опомнился и пошел вперед.

? Твоя тетка, Пушкина, сестра твоей матери.

Это имя ударило меня в сердце. С раннего детства я помнил старый зеленый мундир с красным воротником, который я видел однажды, правый рукав его был продран и на нем виднелись следы запекшейся крови. Мне сказали, что в этом мундире отец мой дрался на дуэли с дядей Пушкиным и был ранен... Пушкин! Как это имя связано с нашим. Знаете ли, что у меня была сестра, - она давно покойница, умерла душевнобольной11. Эта девушка была до мозга костей русская. Здесь, в Париже, живя во французской семье, во французской обстановке, почти не зная русских, она изучила русский язык, говорила и писала по-русски получше многих русских. Она обожала Россию, и больше всего на свете - Пушкина!.."

И не знаю, основательно или нет, передо мной мелькнул на мгновение скорбный образ этой девушки, с сильно подымающейся грудью, нагнувшейся над книгой, где она читает:

Не мог щадить он нашей славы,

Не мог понять в сей миг кровавый.

На что он руку поднимал!.. Она поднимает голову от книги и встречается глазами с человеком, о котором говорится в этих вдохновенных стихах. Это - ее отец. И мне кажется, что я понимаю дикие вспышки ее гнева вперемежку с глубокой меланхолией - вспышки, которые часто, по словам ее брата, заставляли отца унимать ее словами: ?Ne fais done pas le cosaque!.."' Эта девушка обладала еще особенностью русской женщины: она любила науку, любила учиться. В то время дочь сенатора Второй империи, имевшая доступ ко двору, где бушевало такое шумное веселье, знаете, что она делала? Она проходила, - конечно, дома - курс Ecole Polytechnique , весь курс, - и по словам своих профессоров, была первой...

? Ваш отец никогда не бывал после своей печальной истории в России"

? Нет, но он дважды видел после того императора Николая 1 в Берлине. В первый раз он был послан Наполеоном, тогда еще президентом республики, чтобы позондировать мнение императора насчет предстоявшего государственного переворота. Ответ был положительный. Во второй раз он был послан Наполеоном, уже императором, чтобы просить для него руки великой княгини. На этот раз ответ был более чем резким.

? Знавали ли вы Геккерна-старика?

? Очень знавал; он умер 93 лет и часто бывал у нас. Мы его терпеть не могли. А он меня до того ненавидел, что даже лишил наследства".,

Приведу приписку составителя тетради, сделанную на полях против слов: "Знаете ли, что у меня была сестра".,

"У Леонии-Шарлоты комната была обращена в молельню. Перед аналоем висел большой портрет Пушкина, на стенах были другие его портреты. Дочь Дантеса молилась перед портретом своего дяди, в которого была влюблена. С отцом она не говорила после одной семейной сцены, когда назвала его убийцей Пушкина. Сумасшествие ее было на почве загробной любви к дяде. Стихи Пушкина она знала наизусть. А. Ф. Отто видел ее до болезни; он считал ее девушкой необыкновенной."

На этом можно было бы закончить "историю одной подборки газетных вырезок". Но среди них имеется еще одна, хотя и не особенно содержательная, но все же по-своему интересная, и главное, она вносит поправку или сомнение в только что цитированное примечание составителя тетради.

В 1912 году в газете "Раннее утро" в номере от 15 марта было помещено "письмо из Парижа" некоего Л. Б. озаглавленное "Пушкинский праздник".,

Корреспондент рассказывает, как отметила русская колония в Париже 75-летие со дня смерти Пушкина, говорит о том, что интересно было выступление А. В. Луначарского, и прибавляет, что центром пушкинского праздника оказалось импровизированное выступление присутствовавшего в зале престарелого А. Ф. Онегина.

"Познакомился А. Ф. Онегин с Дантесом в 1887 г. Дряхлым стариком тот жил тогда в Париже совершенно уединенно, вдали от жизни и людей. До этого многие русские добивались встречи с ним, но он упорно отказывался от этого, и самому Онегину тоже стоило немало труда, прежде чем он добился от Дантеса согласия принять его...

? Но как же это вы решились".,. - спросил его Онегин. - Неужели вы не знали"

Но этот вопрос не смутил Дантеса.

? А я-то" - спросил он в свою очередь. - Он мог меня убить. Ведь я был потом сенатором.

Да, он был потом сенатором... Его страна могла лишиться его сенаторских услуг!?

Если рассказ А. Ф. Онегина был передан корреспондентом "Раннего утра" точно и знакомство его с Дантесом состоялось только в 1887 году, то, значит автор примечания, ссылавшийся на его отзыв о Леонии-Шарлоте Дантес, по-видимому, что-то напутал.

Впрочем, А. Ф. Онегин мог быть знаком с дочерью Дантеса, не будучи еще знаком с самим Дантесом, или мог только видеть ее издали, не будучи лично знаком с ней, а отзыв его мог сложиться на основании чужих суждений.

Во всяком случае, значение подборки вырезок о Дантесе и его семье от этого не умаляется.

К тому материалу, который был собран неизвестным коллекционером, следовало бы прибавить еще одну вырезку. Она, правда, не говорит о судьбе Жоржа Дантеса и его семьи, но без нее портрет убийцы Пушкина был бы неполон.

В ряде советских газет 24"25 апреля 1963 года была напечатана распространявшаяся ТАСС информационная заметка.

Привожу ее текст по газете "Известия? (1963, 25 апреля):

Эксперты обвиняют Дантеса

Ленинградские судебно-медицинские эксперты через 126 лет после дуэли, погубившей Пушкина, обвиняют его противника Дантеса в преднамеренном нарушении существовавшего тогда дуэльного кодекса.

Эксперты установили, что пистолет Дантеса был более крупного, чем у Пушкина, калибра и обладал повышенной убойной силой. Больше того, современные криминалистические методы помогли установить, что под кавалергардским мундиром Дантеса находилось тайно надетое защитное приспособление. К барьеру против поэта вышел не дуэлянт, а заведомый убийца.

В процессе судебно-медицинской экспертизы было объективно проанализировано 1500 первоисточников, в том числе записки свидетелей и очевидцев поединка.

Данные баллистической экспертизы полностью отвергают несостоятельные версии о рикошете, который якобы сделала пуля Пушкина от пуговицы на одежде Дантеса".,

Газетная заметка произвела на советских читателей сильное впечатление. Почти одновременно с ней в журнале "Нева? (1963, - 2...) была помещена статья В. Саф-ронова "Поединок или убийство"", той же теме была посвящена статья В. Гольдинера ?Факты и гипотезы о дуэли А. С. Пушкина" в журнале "Советская юстиция? (1963, - 3...). Впрочем, еще раньше читатели "Нового мира" познакомились со статьей Э. Герштейн "Вокруг гибели Пушкина. (По новым материалам)? (1962, - 2...).

Из этих статей и заметок, а также из бесед с знакомыми крупными литературоведами - пушкинистами я вынес впечатление, что, при всем уважении к ленинградским судебно-медицинским экспертам, советское пушкиноведение не приняло безоговорочно всех выводов, изложенных в информационной заметке ТАСС. Особенно спорным остается вопрос о том, что "под кавалергардским мундиром Дантеса находилось тайно надетое защитное приспособление", как сформулировал корреспондент ТАСС, - иными словами, кольчуга, рубашка из металлических колечек.

Однако, хотя вопрос и не решен окончательно, не сомневаюсь, что составитель подборки газетных вырезок "Убийца Пушкина. Судьба Ж. Дантеса и его семьи" включил бы и эти материалы в свое собрание... если бы дожил до наших дней.

ПРИМЕЧАНИЯ----------------------

' У меня было предположение, что составителем этой подборки газетных вырезок был пушкинист проф. Б. В. Никольский, но оказалось, что его почерк не был похож на почерк неизвестного лица.

2 Это не совсем верно: отец Ж. Дантеса - барон Жозеф-Конрад Дантес (1773"1852); приемный его отец - барон Луи де Геккерн (1792? 1884). Следовательно, в 1880 г. ему не было полных 90 лет. Министром он не был.

1 На государственную службу Ж. Дантес вступил еще в 1845 г. С 1850 г. он примкнул к партии Луи Наполеона, ставшего впоследствии Наполеоном III.

4 Это указание не точно: по сведениям В. Гюго Дантес в качестве сенатора получал 30 тысяч франков.

s В сборнике нет стихотворений, посвященных Дантесу-Геккерну. В стихотворении "Сойдя с трибуны. Писано 17 июля 1851 г." говорится: Все эти господа, кому лежать в гробах, Толпа тупая, грязь, что превратится в прах. В примечаниях к этому стихотворению приведены выдержки из стенограммы заседания Национального собрания, на котором пересматривалась конституция и на котором В. Гюго выступил с четырехчасовой речью. Среди правых депутатов, нападавших на Гюго, был и Дантес-Геккерн.

6 Герцог де Морни (1811 "1865) - побочный сын королевы Гортензии, брат Наполеона III. В 1856"1857 гг. был французским послом в Петербурге. Поэтому его и упоминает Загуляев как лицо, известное русским читателям.

7 А. Ф. Онегин (Отто) (1840"1925) - коллекционер-пушкинист; жил в Париже и завещал свой музей Пушкинскому дому, куда и поступило после его смерти все собрание.

* Вогюэ Мельхиор, виконт (1848"1910) - французский политический деятель, хороший знаток русской литературы. 4 "Обозрение изучений России" - французский журнал. 10 Леже Луи (1843"1923) - французский славист. " "Энциклопедическое обозрение" - французский журнал. 12 "Если здесь нет опечатки или ошибки, то тогда эта встреча должна была произойти в 1855"1856 годах, что невозможно: в то время Россия находилась в войне с Францией, и Н. Н. Ланская не могла быть в Париже". Примечание составителя тетради. Улица Мира.

и Сестру Луи-Жоржа Дантеса звали Леония-Шарлота, она родилась

3 апреля 1840 г. умерла в доме умалишенных 30 июня 1888 года.

15 "Не строй из себя казака!?

16 Политехнический институт.

Павел Наумович БЕРКОВ (1896? 1969) - литературовед, библиограф, историк книги, член-корреспондент АН СССР. Внес большой вклад в разработку теории, методики и истории библиографии, библиофильства и истории книги. Его перу принадлежат монографии "Введение в технику литературоведческого исследования" и "Библиографическая эвристика", популярные работы "Русские книголюбы" и "История советского библиофильства". Предлагаем вниманию читателей отрывок из книги П. Н. Беркова "Олюдях и книгах", вышедшей очень небольшим тиражом четверть века назад в издательстве "Книга" и ныне ставшей редкостью.

В 1961 году известный пушкинист Б. С. Мейлах писал в Архангельский архив: "По промелькнувшим в печати сведениям в 30-х годах некий архангельский литератор (фамилия его осталась неизвестной) сообщил писателю В. В. Вересаеву, что он видел в какой-то "книге", где велись записи приезжающих в Архангельск, что незадолго до дуэли Пушкина с Дантесом в этот город приезжал человек, посланный Геккерном (приемным отцом Дантеса), и поселился на улице Оружейников. В связи с этим высказывалось предположение, что этот человек был послан для того, чтобы заказать для Дантеса панцирную рубашку перед дуэлью. Необходимо выяснить, не имеется ли в Архангельском областном архиве... подобной записи".,

Однако сведений о таинственном посланнике обнаружить не удалось.

Эта история с кольчугой, в которую якобы был одет Дантес во время дуэли с Пушкиным, хорошо известна не только пушкинистам, но и широкому читателю. Б. С. Мейлах в своей книге "Талисман"и в других публикациях давно и убедительно доказал несостоятельность версии.

Я же вернулся к ней лишь потому, что недавно случайно наткнулся на книжку Е. П. Ищенко и М. Г. Любарского о криминалистике - "В поисках истины", где "кольчужная" история подана как достоверная. Удивление побудило взяться за перо.

Откуда же пошла эта легенда? Истоки ее - в нашем городе. А началось все с того, что инженер М. Комар еще в 1933 году поместил в журнале "Сибирские огни" статью "Почему пуля Пушкина не убила Дантеса". Автор утверждал, что Дантес остался жив "только благодаря тому, что вышел на дуэль в панцире, надетом под мундир". Далее, в 1959 году, писатель И. Рахил-ло в статье "История одной догадки" (журнал "Москва?) рассказал, как в начале 30-х годов близ столицы, в деревне Малеевка, трудилась творческая коммуна писателей. Однажды к ним приехал маститый В. В. Вересаев, который тогда работал над книгой о великом поэте. Разговор зашел об истории дуэли, о двух вызовах поэтом Дантеса к барьеру.

И. Рахилло делает в повествовании своем такое отступление: "У нас гостил тогда некий литератор из Архангельска. Человек нелюдимый и молчаливый. Он ни с кем не разговаривал, но Вересаева слушал с вниманием. И вот тогда молчаливый наш отшельник задал Вересаеву странный вопрос: почему в период между первым и вторым вызовом на дуэль в Архангельске очутился человек, посланный туда от Геккерна?

Дело в том, что архангельский литератор случайно наткнулся на запись "-не то в домовой книге, не то в книге для приезжающих - на имя некоего человека, приехавшего от Геккерна и поселившегося на улице, где жили оружейники. И добавил, что сам, своими глазами прочел в книге эту фамилию - Гек-керн - и отлично ее запомнил".,

Тут И. Рахилло рассказывает о большом волнении, охватившем Вересаева, и о том, как он продолжил рассказ о дуэльной истории: "Но вот сегодня меня осенила неожиданная догадка: не посылал ли Геккерн в Архангельск человека со специальным заданием - заказать для Дантеса кольчугу или панцирь"?

Далее следуют воспоминания о других встречах Рахилло с Вересаевым. Бросается в глаза такая деталь: Вересаев "спросил, не помню ли я случайно фамилию того молчаливого рассказчика, что жил в Малеевке, не встречал ли его, не знаю ли его адреса". Рахилло ответил собеседнику отрицательно.

Удивительно, что И. Ф. Рахилло, заинтересовавшись догадкой Вересаева и при каждой встрече с ним обсуждая ее, не мог узнать фамилию архангельского литератора. Ведь для этого было множество возможностей. И второе, что смущало в воспоминаниях Рахилло: архангелогородец не мог адресовать к улице, где жили оружейники, ибо таковой не имелось. Оружейное дело не было распространено на Севере, и никогда здесь кольчуг не "вязали". Так что заявление, высказанное в Малеевке, весьма напоминает странную мистификацию.

Далее события развивались так. Через четыре года после рассказа И. Рахилло в журнале "Нева? (1963 г.) выходит небольшая статья врача, специалиста по судебной экспертизе В. Сафронова "Поединок или убийство", в которой также утверждается, что Дантес вышел к барьеру, имея на груди защитное приспособление. Несостоятельность этих выводов вскоре показала научная конференция специалистов по судебной медицине. Свое слово сказали доктор юридических наук Я. Давидович, знаток быта и одежды пушкинской эпохи, В. Глинка и другие. Вот строки из их заключения: "Быть может, эти легковесные конструкции и способны впечатлить неопытного читателя, к тому же исполненного понятной, неизбывной ненависти к убийце великого поэта,. но серьезной критики они не выдерживают".,

И завершили всю дискуссию очень четкие публикации Б. Мейлаха в "Неделе" в 1966 году. В результате тщательных анализов ученый дал решительную отповедь неглубокому, мало научному, излишне эмоциональному и поспешному решению фундаментальных вопросов русской культуры.

Таким образом, тема о кольчуге была исчерпана и в печати больше не появлялась. Но оставался невыясненным один вопрос: кто же тот архангельский литератор, который ввел в заблуждение И. Рахилло и, судя по его рассказу, В. Вересаева?

Помню, после сенсационных публикаций в 60-х годах мои предположения сходились на двух северных писателях. Это Б. В. Шергин и И. Я. Бражнин, признанные певцы Беломорья, глубоко знавшие его историю и культуру. Но публикации Мейлаха и Левкович привели меня к мысли о иедостойности такого уточнения.

Б. В. Шергин уехал из Архангельска в Москву в 1922 году. Правда, он почти ежегодно возвращался в родной город, подолгу здесь работал. Бориса Викторовича глубоко волновали личность и творчество А. С. Пушкина, его перу принадлежат два прекрасных очерка: "Пи-нежский Пушкин"и "Пушкин архангельский". Он несомненно читал публикации о кольчуге и, будучи интересным рассказчиком, обязательно поведал бы друзьям, а быть может, и читателям о своей причастности к этой истории. Я беседовал с нашим архангельским писателем, ныне живущим в Москве, Ю. Галкиным, которого с Шергиным связывала давняя дружба. Так вот, Юрий Федорович нигде в публикациях и в известных ему дневниковых записях Шергина не встречал ни строчки об этой дуэльной истории.

С Бражниным я был знаком уп и столярне. Илья Яковлевич уехал из Архангельска в Ленинград на учебу в 1924-м. Мог ли он быть в Малеевке в начале 30-х" Не исключено. Более того, он мог назваться там архангельским литератором, ибо всегда себя считал таковым. Кроме того, по свидетельству Е. С. Ко-ковина был он человеком не очень-то разговорчивым...

Первые подступы к пушкинской теме встречаем у писателя в книге "Сумка волшебника" - сборнике прозаических, но наполненных глубочайшей поэзией автобиографических зарисовок, увидевших свет в 1968 году. Писатель работал тогда над своей последней книгой, целиком посвященной Пушкину, - "Ликующая муза".,

Листаю его книгу, читаю вдохновенные строки о Пушкине и понимаю, что случай в Малеевке произошел не с ним, ибо он обязательно бы рассказал о встрече с В. Вересаевым, как живописует в этой же книге свои встречи с А. Ахматовой, Ю. Тыняновым, Н. Тихоновым, их беседы о Пушкине.

Разгадка личности "литератора из Архангельска" оказалась для меня удивительно простой... Снова эту историю прочел у Б. С. Мейлаха в "Талисмане" уже со спокойным удовлетворением.

Но вот в 1983 году судьба привела меня в Архангельскую областную писательскую организацию, где я стал работать. И в первые же дни узнал имя, которое искал, - Владимир Иванович Жилкин, поэт, делегат Первого съезда советских писателей, один из первых на Севере членов писательского Союза. Это он был в Малеевке. Это его характер точно соответствует описанию И. Рахилло. Но, несмотря на внешнюю угрюмость и замкнутость, он был человеком интереснейшим, дружил с Е. Коко-виным, В. Мусиковым, Пэлей Пунухом. И рассказывал им о случае в Малеевке.

Оказывается, произошло это не совсем так, как передал в 1959 году (более чем через четверть века) И. Рахилло. Тогда в Малеевке в разговоре о дуэли и легком ранении Дантеса прозвучало предположение о какой-то подмундирной защите. На это Владимир Иванович Жилкин со свойственной ему жесткой иронией пробурчал; "Ну да! И сделана была эта кольчуга в Архангельске". А больше - ни слова!

Такой он был человек - подбросил свою мистификацию, первое, что пришло ему на ум в форме протеста. И легенда пошла кружить.

АЛЕКСАНДР ДЮМА

ПОСЛЕДНИЙ платеж

п

А. Дюма (отец) известен читателям как автор знаменитых романов "Три мушкетера? (1844), "Двадцать лет спустя? (1845), "Виконт де Бражелон"(1848?50), "Королева Марго" (1845), "Граф Монте-Кристо" (1845?46) и других. Кроме того, им написаны воспоминания, а также путевые очерки о России, проникнутые симпатией к великой стране. Но роман "Последний платеж" отечественному читателю еще не известен. И мы хотим обратить внимание издателей на эту книгу. "Последний платеж? Александра Дюма (отца) был закончен в 1851 году. Писатель приходился родственником Дантесу, убийце А. С. Пушкина, и под впечатлением увиденного в России, написал роман - дань памяти великому поэту России от француза, сожалеющего, что его сородич Жорж Шарль Дантес остается несмываемым пятном позора в истории Франции.

Герой романа Эдмон Дантес - граф Монте-Кристо, носящий то же имя, что и убийца Пушкина, производит бескровную расправу над Жоржем Шарлем Дантесом с благородной целью отомстить за Пушкина и смыть пятно с собственного имени.

Мы надеемся, что публикуемые нами главы из романа "Последний платеж", который нам любезно предоставил С. С. Гейченко, вызовут интерес у читателей. За неимением иного используем перевод В. Лебедева, который был сделан "д,ля служебного пользования".,

видел в своей жизни". А я, вернее мы, Гайде, не находим слов, чтобы выразить наше восхищение. Я готов сказать прямо противоположное: "Это самый чудесный город, какой дала мне увидеть Судьба!?

? Совершенно согласна с тобой, Эдмон! - горячо поддержала его спутница. - Вполне, вполне согласна с тобой, даже Париж, прославленный поэтами, не так сказочен, не так волнует душу и сердце.

Черты лица и смуглость женщины выдавали ее южное или восточное происхождение, но безупречность ее французской речи говорила сама за себя.

Похвала Москве от подобных людей не могла быть банальной фальшью.

? Надо думать, что устами Наполеона говорил политик-полководец, потерпевший от этого города свое первое и страшнейшее поражение... - самому себе разъясняя только что сказанное, продолжал тот, кого молодая женщина с дружеской интимностью называла "Эдмон". - Когда я услышал от него, никогда ничего не страшившегося, такое определение Москвы, мне сразу же захотелось самому увидеть этот таинственный город Востока. Мое любопытство было раздражено этой оценкой. И помнишь, Гайде, я не раз называл этот город в числе тех мест, где мне хотелось побывать после того, как будет завершено главнейшее дело моей жизни...

Все, и в облике, и в манерах этого человека, и даже его голос, мужественно-мягкий, глуховатый - свидетельствовало о его незаурядности.

Эдмон оторвал свой взгляд от волшебной панорамы Замоскворечья - от золотых, голубых, розовых, оранжевых глав его церквей, его колоколен, тонущих в свежей, золотистой зелени бесчисленных садов.

Медленно, жалея расставаться с увиденным, с тем, что еще приковывало их взоры, двинулась чета гостей в сторону знаменитых Спасских ворот, при входе в которые всем полагалось обнажить голову.

Даже и не зная об этом, Гайде потянуло снять свою маленькую албанского стиля шапочку, хорошо гармонировавшую с ее строгим, дорожным платьем, при входе в эти древние, много повидав шие ворота. А Эдмон, уже слышавший о нерушимом обычае москвичей без всякого самопринуждения снял свой парижский цилиндр, проходя под сумрачным многовековым сводом. Историк! он чтил, как и Судьбу.

И тут - за этими воротами - их ждал новый, совсем иной мирок! Суровый, при всей сказочной пышности и красоте своей московский Кремль остался позади - перед ними развернулось иное зрелище, не менее сказочное - весенне-пасхаль-ная ярмарка, так называемый "Вербный базар". Правда, над Москвой еще не висел тот неумолчный, похожий на неуходящее многозвучное облако - восторженно описываемый путешественника-

ОТ РЕДАКЦИИ

Гости Москвы

В один из весенних дней 1838 года среди могучих каменных твердынь московского Кремля прогуливалась не очень обычная для этих мест чета иностранцев. Оба они, и мужчина, и женщина, были довольно молоды, он - лет сорока, она - далеко неполных тридцать. Одетые по-западному, но без малейших претензий на вычурность, они являли картину нежной и прочной дружбы, ласково опираясь друг на друга и со взаимной чуткостью останавливаясь возле каждой достопримечательности.

Оба то и дело вскидывали головы, любуясь слепящим золотом глав, мощной грацией куполообразных шатров, закомар и абсид, мозаикой фресок.

Долго стояли они так, по-детски запрокинув головы перед удивительной белоствольной свечой Ивана Великого с вечно пылающим пламенем ее золотого венца.

Их изумленный взор приковал также и величайший колокол мира - ?цррь-колокол"; и огромное зияющее жерло ?царь-пушки" - Руа-дека-нон - незримо поглотило их обоих.

А когда их взгляд упал на окутанное легчайшей дымкой апреля такое же золотоглавое Замоскворечье, лежавшее как бы в некой чаще по сравнению с мощным холмом Кремля, у обоих вырвалось восклицание восторга.

? Невероятно, непостижимо! - сказал высокий, с гордо посаженной головой человек с несколькими серебряными нитями на висках. - Просто непостижимо! Когда Наполеон беседовал со мной на Эльбе, он выразился о Москве так: "Это самый странный город, какой я когда-либо

Р-ИМЕЧАНИЕ

А. Дюма в восточном костюме. Гравюра.

ми пасхальный перезвон колоколов, ради которого, собственно, и поспешила в древнюю столицу наша чета. До русской пасхи оставалось еще несколько дней, но огромная площадь, примыкавшая к Кремлю снаружи, была вся заполнена оживлением, множеством разноцветных и разнокалиберных балаганов с разнообразнейшими товарами. Москвичи, готовясь к главному празднику года - Пасхе, закупали здесь и праздничные сладости, и вина, и волжско-каспийские деликатесы, и обновки из одежды, обуви, галантереи, посуды, музыки - от свистушек глиняных до балалаек и гармоник.

Опять надолго приковавшись взглядом к этому необыкновенному зрелищу, Эдмон Дантес задумчиво сказал:

? Наполеон напрасно мечтал одолеть этот своеобразный народ, у которого так органически сочеталось почти испанское фантастическое благочестие с почти итальянской неукротимой жизнерадостностью.

Гайде с легким укором заметила:

? Стоит ли о нем вспоминать, виновнике твоих несчастий" Свидание с ним погубило тебя тогда, мой дорогой Эдмон!

? Я вспомнил потому, что свидание с Москвой погубило его! - ответил граф.

? Оно не погубило бы его, если бы он, подобно нам, явился сюда не завоевателем, а мирным, добрым гостем. И он, как мы сейчас, был бы очарован необычайной красотой этого города, этих восхитительных картин и ландшафтов. А я где-то читала, что даже про это изумительное сооружение, - она указала на собор Василия Блаженного, - даже про это национальное чудо он не нашел иных слов, как такие: "Из всех сокровищ Москвы я вывез бы "Эглиз де Сэн-Базиль", если бы только мог это сделать! Вот сердце России, вот ее символ! Лишив ее этого чуда, я вырвал бы ее загадочное сердце..."

? Значит, он все же воздавал должное чудесам этого города... - примирительно улыбнулся Эдмон.

? И все же хотел "избавить" от них Русь и Москву, - улыбнулась Гайде. - А разве есть что-нибудь подобное во всем мире?

Медленно пройдя по обширной площади, обрамленной высокой могучей стеной древней кладки со своеобразным рисунком зубцов, гости приблизились к еще одной достопримечательности Москвы.

Это была небольшая капелла - часовня, от которой в ее широко раскрытые двери веяло еще большим жаром, нежели с жаркого апрельского неба, заполненного солнцем. Этот жар исходил от бесчисленного количества непрерывно горящих восковых свечей самой различной толщины и длины: и тонких, почти как колосок пшеницы, и массивных - наподобие неких беломраморных колонн в миниатюре.

Огромные серебряные канделябры вмещали то по одной такой гигантской свече, то по нескольку десятков малых, закрепленных в разной величины гнездышках - ячейках. И в свою очередь - целые десятки таких канделябров на высоких и низких опорах теснились на сравнительно малом пространстве капеллы, словно устремлялись своим пылающим, огнедышащим восковым войском к центральной внутренней ее стене.

Тут находилась едва ли не главная святыня Москвы - Мадонна Иверская или Грузинская, ибо по-старорусски Грузия именовалась Иверией. Увезенная когда-то из Грузии на Афон, спасенная от турецко-персидских нашествий, эта высокочтимая икона была подарена потом Москве, Руси, взявшей Иверию - Грузию под свое покровительство против иранцев и турок.

Эдмон перед осмотром древней русской столицы основательно вооружился во французском консульстве всякими сведениями и сейчас мог в свою очередь щегольнуть ими перед Гайде.

НЕЗАСЛУЖЕННАЯ ПОЩЕЧИНА

Московские рестораны назывались трактирами. Ближайшим к Кремлю трактиром был знаменитый "Егор", в нескольких шагах от Иверских ворот.

К этому трактиру примыкал не менее известный "Охотный ряд" - средоточие гастрономической московской торговли, где можно было приобрести все - от саженного осетра до целого лебедя, тоже почти с саженным размахом крыльев, и от десятипудового дикого кабана до тридцатипудовой лосиной туши. И медвежатина, и индюшатина, и рябчики, и тетерева, и молочные поросята, и спинки дикой степной козы-сайгака, и любая икра - от зеленой, зернистой до угольно-черной паюсной!

Все эти огромные ресурсы для ублажения самых требовательных, избалованных или прожорливо-бездонных желудков были в любое время в распоряжении прославленного "Егора" - первейшего по размаху трактира Москвы, куда не гнушались заглядывать даже и коронованные особы.

Как и все в Москве, был своеобразен и этот пресловутый храм Чревоугодия. Официанты в нем назывались ?шестерка" или "беловый" - по необычному одеянию сплошь белого цвета: длинная до колен рубаха с плетеной подпояской, белые широкие штаны, на бегу раздувавшиеся, как паруса, белая громадная салфетка под мышкой. Не хватало лишь разве белого парика для совершенно законченной, безупречной стильной полноты картины, но волосы у шестерок были, как правило, светлору-сые, и ощущение общей белизны не нарушалось.

Для развлечения гостей трактир "Егор"был наполнен десятками птичьих клеток - с соловьями, канарейками, дроздами и даже попугаями. Все это пестрело, свистело на разные голоса, но все же было не в силах заглушить жизнерадостный галдеж, пьяную или хвастливую болтовню многочисленных посетителей.

Трактир даже высокого класса считался законным местом всяческого шума, пения не только птичьего, но и человеческого, пускай некоторые голоса порой больше походили на козлиные или бычьи. Для особо почетных гостей хозяин, он же и главный "метрдотель" заводил редкую еще по тем временам "музыкальную машину", немецкое подобие самоиграющей шарманки с пружинным заводом.

Вот в это-то многопосещаемое заведение и повел Эдмон Дантес свою проголодавшуюся спутницу-подругу.

? Уж изучать Москву - так изучать! - шутливо произнес он, вводя Гайде в звенящий птичьими и человеческими голосами обширный трактир, занимавший целых два этажа, соединенных широкой гостеприимной лестницей. В нижнем этаже было чуть попроще, подешевле, в верхнем же, украшенном не только птичьими клетками, но и картинами в тяжелых золоченых рамках, и пальмами разных видов и даже несколькими аквариумами огромных размеров, в них плавали стерляди для ухи по заказам - резервировались места и столы для высокосортной публики. Там было потише.

Изысканное обличье Дантеса и его спутницы заставило солидного, бородатого швейцара в ливрее указать путь прямо наверх.

? Пожалуйте, - сказал он уважительно и добавил, удивив гостей: - Сильвупле...

Эдмон уплатил за это приятное удивление серебряный рубль, в свою очередь изрядно удивив швейцара, не очень привычного даже здесь к таким щедрым ?чаевым" - за одно лишь слово, за один лишь жест.

Поднимаясь с Гайде наверх по лестнице и бережно поддерживая ее под руку, Дантес повторил:

? Как можно даже подумать о какой-то мести такому приветливому, доброжелательному народу! Хотя бы даже и за бедного Наполеона! Россия с ее народом сыграла роль руки и меча Судьбы в отношении нашего великого соотечественника... Предадим забвению все подобные счеты! Судьбу не судят и Судьбе на мстят!

Войдя в большой, светлый и высокий зал второго этажа, предназначенный для избранных, наша чета остановилась, выбирая место. Гостей уже было довольно много - трактир не пустовал.

Дантесу хотелось занять отдельный столик на двоих, но почти все такие столики были уже заняты. Оставалось повернуться, чтобы поискать место в другом зале, и тут вдруг от одного из глубинных столов донесся громкий, полный радостного изумления оклик:

? Дантес, дружище!

Из-за четырехместного столика быстро, бурно поднялся человек одних лет с Эдмоном и устремился к чете новоприбывших.

? Дантес, ты ли это" Сколько лет мы не виделись"!

Несколько лиц повернулись в их сторону. Но Эдмон не сразу узнал подбежавшего к нему человека. Ростом чуть поменьше, но плотный, широкоплечий, в одежде французского шкипера дальнего плавания, этот человек был товарищ детства, земляк и друг Дантеса - Жюль Карпантье, с которым Эдмон не виделся почти четверть века.

? Жюль, дружище! - вскричал он обрадо-ванно, и оба крепко обнялись.

Дантес представил ему Гайде, и они направились все вместе к столику, возле которого сидел до их прихода земляк из Марселя.

Начался шумный, сбивчивый, сумбурный разговор, в котором половина вопросов, как правило, остается без ответов, натыкаясь на встречные.

Разговор перекинулся на Россию. Карпантье уже не впервые попал в Москву, он транспортировал важные, особенной ценности грузы, и провозя их по морю в Россию, не ограничивался этим. Отвечая головой за их доставку, за их сохранность, он подчас должен был их сопровождать даже до Петербурга. Каждое такое дополнительное путешествие давало ему дополнительный доход почтенных размеров, и он похвалялся, что скопил дома, в Бордо, уже довольно крупненький капиталец. Женившись, он уже давно переселился в Бордо.

? Еще два-три таких рейса, - весело закончил он, - и я смогу стать арматором, или по крайней мере, владельцем хорошего корабля... брига или баркентины.

? Парусники уже начинают, кажется, уступать место пароходам" - полувопросительно сказал Дантес. - Не лучше ли и тебе обзавестись не каким-то бригом, а приличного тренажа пароходом, мой Жюль"

Карпантье всплеснул руками.

? Ты смеешься, мой милый Дантес! - вскричал он. - Да разве это мне по карману? Хорошенькое дело - пароход! За всю жизнь не скопишь денег на такую новинку!

? Думаю, что я был бы способен помочь тебе в этой безделице... - сказал Дантес. - Для старого приятеля и земляка не жаль расходов!

Карпантье недоверчиво вгляделся в лицо Эдмона.

? Ты, конечно, шутишь... - пробормотал он, улыбаясь.

? Да, нет, - отозвался Дантес. - Хватило бы тебе на это сотни тысяч франков"

? Не помнил за тобой такого грешка - издеваться! - вздохнул Жюль.

? Да, я ничуть не издеваюсь, - возразил Дантес. - Говори, сколько у тебя не хватает денег для приобретения приличного морского парохода-каботажника?

? Хватило бы полсотни тысяч франков! - пробормотал Карпантье.

? Завтра ты будешь иметь эту сумму, мой Жюль, не унывай!

? Шутник, ты, однако! - озарился широкой улыбкой земляк. - Право не знал я за тобой такой способности!

Оживленно разговаривая, друзья из Франции не обращали никакого внимания на группу молодых людей, сидевших за несколько столиков от них. Эту группу составляли неплохо одетые москвичи, но явно не купеческого облика, не похожие и на чиновников. По всем признакам это были студенты. Центром этой маленькой компании был высокий, широкоплечий, напоминавший молодого медведя, барчук, чьи отрывистые, резкие фразы невнятно доносились до столика Дантеса и Карпантье.

Время от времени вся эта компания поглядывала в сторону иностранцев, вроде бы вслушиваясь в то, о чем они говорили. Но поскольку Эдмон и Жюль говорили бегло, быстро, наверняка было нелегко разобрать речь французских гостей.

Один раз явственно донеслось произнесенное медведеобразным студентом имя "Дантес" с полувопросительной интонацией. И после этого все четыре студента переглянулись, почему-то пожимая плечами и хмурясь.

Но Эдмон и его друзья не присматривались и не прислушивались к этим соседям:

Жюль продолжал недоверчиво острить.

? Ты получил солидное наследство" Или удачно, даже сверхудачно женился" - он смешно глянул при этом на Гайде. - Но покупать для приятеля пароход, притом морской - о! Нет, друг Дантес, ты явно морочишь меня! Не хватает, чтобы ты предложил мне в подарок Санкт-Петербургского "Медного всадника" или Московскую "Царь-Пушку?!

Услышав слово "пушка" соседи-студенты еще более насторожились, стали чаще поглядывать в сторону Дантеса и Карпантье.

А Эдмон в ответ на остроту приятеля засмеялся и махнул рукой:

? Но ?цари" и "пушки", мой друг, не в моей вла -сти, что же касается обещанного морского парохода - считай его своей собственностью. Я не люблю бросать слова на ветер, а моя радость по поводу нашей с тобой встречи слишком велика, чтобы я задумался над такой мелочью, как паровое каботажное судно. Возможно, я еще почесал бы за ухом, прежде чем предложить тебе монитор или трансокеанский пакетбот... но все остальное - пустяки, - и он опять пренебрежительно махнул рукой.

То ли радость по поводу неожиданной встречи за тридевять земель от родины, то ли опасения задеть какие-то нежелательные струнки, больные места - удерживали Жюля Карпантье от настойчивых расспросов.

А Эдмон и сам не давал ему это делать, сам засыпал давнего друга вопросами.

? Раз ты часто бываешь в России, ты должен знать и русский язык, Жюль!

? Немножко - да, знаю, - признался Карпантье.

? Так скажи, что означает надпись на вывеске этого ресторана "Егор??

Жюль усмехнулся, хоть ему сейчас и было не до улыбок.

? Это примерно то же, что в Париже "жорж". Егор по-русски, - Жорж по-французски, понимаешь... Егоров трактир - ресторан "жорж". Вполне прилично и благопристойно.

Мысли его явно вращались вокруг предложения, сделанного ему Эдмоном.

"Шутка сказать - этот милый былой марселец, пусть хоть и товарищ детства, что-то уж очень размахнулся! Обещает в подарок пароход, морской каботажный пироскаф... Забавник, но что, если это все же всерьез??

Лицо Жюля отражало бушевавшие в нем мысли и чувства в эти минуты.

Эдмон заметил и, поняв, добавил:

? Надо тебе сказать, Жюль, что мне изрядно повезло... Я понимаю твое недоверие, но что я сказал - вполне в моих силах и будет выполнено... Поверь, что я никогда не был пустым болтуном... А хвастуном и тем более...

Карпантье замахал руками:

? Дантес, милейший мой! Как ты мог даже подумать об этом? Разве я не знаю тебя с детства?

Напоминавший медведя студент вдруг поднялся с своего места и неторопливо пошел к столику иностранцев. Массивная неуклюжесть замедляла его движения между столиками обедающих, он даже задевал кое-кого локтями и бедрами, но, не трудясь извиняться, прокладывал себе путь.

Остановясь возле Эдмона, он как-то странно помедлил, вглядываясь в иностранного гостя, словно стараясь узнать в нем кого-то. И наконец произнес на французском диалекте:

? Вы, сударь, именуетесь Дантес?

Хорошо настроенный Эдмон ответил вежливо с улыбкой:

? Да, сударь, я - Дантес!

? Жорж?

? Э? Да... - Эдмон машинально кивнул, вспомнив название трактира.

И тут произошло нечто непостижимое, ошеломляющее, чудовищное: медведеподобный, вблизи еще более крупный, громоздкий детина этот, внезапно нанес Эдмону страшный удар - сокрушительную пощечину. Это не была умеренно-сильная, корректная пощечина, какой французский жантильом или английский джентльмен вызывают своего антагониста на поединок.

Это был удар грубый, чуть-чуть не смертельный, нанесенный хотя и ладонью, а не кулаком, но способный свернуть менее прочно посаженную голову, чем ту, какой был одарен Дантес. Все же Эдмон свалился с сидения, грохнулся от этого удара на пол, теряя сознание. Жюль, пытаясь поддержать его, тоже рухнул.

? Дантесу за Пушкина... - громко сказал парень, как бы что-то поясняя, и чуть помедлив, не дожидаясь, когда поверженный поднимется, зашагал к своей группе. Та, уже стоя, ждала его возвращения, и тотчас же все вместе направились к выходу. Видимо, перспектива разговора с полицией их не устраивала... А Жюль и Гайде припали к Эдмону.

Эдмон не сразу и не без усилий, с помощью Жюля, Гайде и одного из соседей по столикам, поднявшись и снова усевшись на свой стул, смертельно бледный, ничего не понимающий, растерянный, близкий даже к тому, чтобы зарыдать от ничем не заслуженной обиды, тупо и мрачно молчал, уронив голову на грудь, а руки на колени.

" Что же это такое... Что это такое" - почти беззвучно бормотал он, крутя и ломая себе пальцы. - Что я сделал этому человеку" Чем заслужил такую выходку - такое убийственное оскорб-

ление?

Разумеется, он все это произносил по-французски, но человек, любезно помогший ему подняться, поняв эти полубессвязные фразы, сказал:

? Если вы ничего не имеете против, я пожалуй, мог бы попытаться, месье, пролить некоторый свет на эту для вас загадку...

Его французский язык был безупречен, изысканно точен и без акцента. Собеседник явно принад-лежал к высшему кругу москвичей.

Эдмон с усилием, полусмущенно, полудосадливо кивнул:

? Прошу вас, милостивый государь.

Стыд перед Гайде, перед Жюлем, перед самим собой давил и сотрясал его, с трудом он боролся против напрашивавшегося взрыва.

Любезный сосед прикоснулся к его плечу:

? Успокойтесь, месье... Сейчас я постараюсь объяснить вам причину свалившейся на вас горестной и оскорбительной неожиданности... Дело, мне кажется, в том, что не столь давно наш величайший русский поэт Александр Сергеевич Пушкин был убит французом Дантесом.

? О! - вырвалось одновременно из трех уст - Эдмона, Гайде и Жюля.

? Но ведь не мною же! - тотчас же горестно-яростно вскричал Эдмон. - Имя Дантес довольно редкое во Франции, не спорю, но при чем тут я, месье москвич? Я только сейчас припоминаю, что мельком слышал или видел в газетах сообщение об этом печальном событии.

" Месье москвич, - прибавила Гайде, - вата доброта располагает к искренности. Помню и я, как мой дорогой муж, - она указала на Эдмона, - прочтя заметку об этом происшествии в далекой тогда для нас России, со вздохом сказал, но вместе с тем и с улыбкой, месье. Он, мой Эдмон Дантес, любит и пошутить: "Теперь в Россию можно будет ехать только инкогнито!? И вот, увы, он начисто забыл об этом... Это ли не дока-ительство чистой совести"

? И чистых рук! - одобрительно подтвердил москвич, кивая. - Не знаю, нужны ли вам дальнейшие пояснения, но хочется чуть-чуть оправдать в ваших глазах этого молодого соотечественника, который своей выходкой оскорбил не только ни в чем не повинного гостя, но и нашу славную Москву, и больше того - всю Россию! Ужасна, ужасна подобная выходка! Но все-же, кое-что может ее оправдать - патриотизм, господа, патриотизм! Напоминаю, человек, носящий имя Дантес, лишил жизни величайшего поэта России, красу и гордость русского народа - Пушкина! О, Александр Сергеевич Пушкин был кумиром нашей страны, и молодежи в особенности... Простое созвучие "Дантес", господа, может сейчас вызвать I приступ бешенства у нашего русского человека, и тем более у горячего молодого студента, да еще, может быть, хватившего чуть-чуть... А этот богатырь, что нанес вам удар, месье Дантес, наверняка из студентов. По-моему, я его мельком где-то уже видел... Его счастье, что не оказалось поблизости полицейского. Этот поступок не сошел бы ему с рук... Можно и сейчас начать розыск, I и наказание рукоприкладству будет... Строгая кара!

МИКРОРЕЦЕНЗИИ

РУССКИЙ МАГНИТ

Сторонний взгляд иностранца на Россию, при всей его любознательности и исторической подлинности, вряд ли может раскрыть интересующемуся отечественной историей читателю нечто совсем новое и неведомое в облике родной страны. Но тот неоднозначный образ Московии, Русского государства, России, который складывался у посещавших ее на протяжении веков путешественников, послов, купцов, ученых, помогает вглядываться в драматические хитросплетения истории и лучше понимать роль в них нашей великой державы. Именно в этом смысле, думается, большой интерес представляют собранные в двух вышедших в Лениздате книгах записки, дневники, воспоминания европейцев - очевидцев многих русских событий и современников Ивана Грозного, Минина и Пожарского, Алексея Михайловича, Петра I, Екатерины 11. Знакомство с этими сочинениями делает очевидным тот факт, что Россия в течение столетий была для Европы неким притягивающим таинственным магнитом. Европа присылала в Россию и "своих озлобленных сынов", темных полить ческих интриганов, лукавых царедворцев, и вдумчивых естествоиспытателей, художников, поэтов, которые были покорены красотой русской земли. Среди шести авторов первой книги - немецкий ученый-энциклопедист Адам Олеарий, иезуит Де ла Невилль, чьи "Любопытные и новые известия о Московии" сложились из донесений руководству ордена, офицер-наемник, а позднее, во времена польско-шведской интервенции, участник поджога и разграбления Москвы, беспринципный авантюрист Маржерет, чей образ увековечен в "Борисе Годунове? Пушкиным. Вторая книга, куда вошли сочинения пяти авторов, хронологически продолжает первую. В

нее включены колоритные записки К. де Бруина - художника, этнографа, писателя, объехавшего Россию от Архангельска до Астрахани и посвятившего немало страниц Москве в пору молодости Петра I. Казни и пытки, гулянья, пиры И свадьбы, грубоватые царские потехи, - все это сливается в пеструю картину столицы, в патриархальные обычаи которой мало-помалу вторгаются петровские новшества. Любопытно сопоставить два сочинения, посвященные Екатерине II. Если автор первого, Л.-Ф. Сегюр, вполне шаблонно видит в ней образец политического деятеля, то в записках К.-К. Рюльера (появившихся на русском языке лишь в XX веке из-за их серьезного отличия от официальной историографии) поражает абсолютно не европейский взгляд на события 1762 года. С тонким психологизмом передает автор недоумение солдат, не понимавших, "какое очарование руководило их к тому, что они лишили престола внука Петра Великого и возложили его корону на немку". И на восклицание губернатора: "Да здравствует императрица Екатерина III" солдаты ?хранили глубокое молчание", полное значения, как и безмолвие народа в том же "Борисе Годунове".,

Остается добавить, что в этих двух книгах были бы чрезвычайно уместны репродукции исторических картин русских художников Ап. Васнецова, К. Маковского, А. Рябушкина, и посетовать лишний раз на бедность нашей полиграфии.

Л. МЕШКОВА

РОССИЯ XV?XVII ВВ. ГЛАЗАМИ ИНОСТРАНЦЕВ. - Л. 1986. РОССИЯ XVIII В. ГЛАЗАМИ ИНОСТРАНЦЕВ. - П. 1989. (Б-ка "Страницы истории Отечества?).

Продолжение следует.

Очерки. Мемуары. Документы.

ИВАН УХАНОВ

А ИСТИНА ДОРОЖЕ...

Иван Сергеевич УХАНОВ родился в 1940 году в крестьянской семье. В 1966 году окончил Оренбургский государственный педагогический институт. Член СП СССР с 1972 года. Автор многих книг прозы, в их числе "Небо детства? (Челябинск, 1971), "Оренбургский пуховый платок? (Челябинск, 1976), "Вьюга в городе? (М. 1984), "Берендейка? (М. 1988). Лауреат премий имени М. Джалиля и Ленинского комсомола.

В этом году в издательстве "Молодая гвардия" выйдет книга И. Уха-нова о П. И. Рычкове - крупном русском ученом XVI И века, известном своими трудами по археологии, этнографии и истории Поволжья и Урала. Предлагаем читателям фрагмент из этой книги, в котором повествуется о судьбе еще одного, увы, нечасто вспоминаемого деятеля российской истории - генерал-аншефа Петра Ивановича Панина.

Стремление скорректировать народную намять, оставить, зарегистрировать в ней лишь те события и имена, которые требовались государственному режиму на том или ином этапе, образовало в нашей истории немало постыдных "белых пятен". Для некоторых идеологических функционеров и догматиков история наша по-настоящему и всерьез началась с залпа "Авроры". Великое историческое и культурное наследие они привыкли рассматривать выборочно, зауженно и, пользуясь полномочиями, якобы данными им народом, с кощунственной категоричностью формировали, постоянно переписывая, исторический рескрипт о заслугах: этого записать на скрижалях истории, а того стереть и забыть...

Выдающемуся русскому полководцу Петру Ивановичу Панину дважды не повезло. Как в дореволюционное время он не был оценен по достоинству, так и после - в советское. При своих ярких способностях, ратных заслугах и высоком патриотизме он ни при жизни, ни после смерти не занял того места в русской истории, которого заслуживает.

"Опальное положение перед лицом императрицы Екатерины и ее двора перешло в историю, а затем, будучи страдательным типом, Панин как историческая личность подвергся искажению... но, подточенный и надломленный интригующим злом, не сдавал окончательно ни при каких обстоятельствах". Это мнение П. Гейсмана и А. Дубровского, авторов небольшой дореволюционной брошюры о Панине, подтверждается всей жизнью Петра Ивановича. Он был одним из тех, на ком зиждится жизненная сила России, русской армии.

Специальный фонд Паниных в Государственной Библиотеке имени Ленина хранит редкие, малоизвестные свидетельства деятельности Петра Ивановича. Родился он в уездном селении Калужской губернии в 1721 году. Отец его, Иван Васильевич, не смог дать своим сыновьям, Никите и Петру, систематического образования, но много радел, как дворянин, о нравственном воспитании их. Эти нравственные качества Петра Панина были поставлены на твердые устои еще с детства и доказаны всею его жизнью. По отзывам современников, его отличало "строгое отношение к самому себе при строгом и правдивом отношении к другим".,

Службу он начал в 14 лет в Измайловском полку.

Однажды, стоя на часах во дворце императрицы Анны Иоанновны, он отдал ей честь ружьем. В тот момент лицо его, показалось царице, передернула ухмылка. Петр был посажен в казарменный карцер и едва избежал Сибири. Из караульной дворцовой роты его немедленно отправили в действующую армию - в крымский поход.

Панин участвовал в штурме Перекопа, Бахчисарая, Кенигсберга, показывая в боях редкое бесстрашие и отвагу. Его вернули в гвардию и вскоре назначили командиром пехотного полка. Почти четверть века провел он в походах и сражениях, одерживая многие победы над шведами, немцами и турками. Умение личным примером на поле боя поднять дух солдат, тактику сражения вести не по-прусски, а по-русски особенно проявилось в битвах под Цорндорфом и Кунерсдорфом, при взятии в 1760 году Берлина.

Президент Военной коллегии генерал 3. Чернышев в рапорте о сражении под Берлином отметил, что Панин "мужественным образом все исполнил,... истребив более трех тысяч неприятелей, не потеряв ни одного своего".,..

77

Правительство назначает Панина губернатором Восточ ной Пруссии. Административные обязанности пришлись не по нутру боевому генералу. Петр Иванович желал бы служить на родине.

Взойдя в 1762 году на престол, Екатерина II велит ему принять армию Румянцева и возвращаться в Россию. В именном указе императрица отмечает ратные подвиги Панина и награждает его как "идеально храброго генерала" золотою, украшенной бриллиантами, шпагой и рекомендует его в члены депутатской комиссии, работающей над составлением нового законодательного Уложения. Одновременно Панин работает в военном ведомi.[ не, формируя штаты русской армии.

По натуре цельный, деятельный, справедливый, он, став сенатором, встретился с вопиющим формализмом и халатностью в работе такого высочайшего правительственного органа, как Сенат. О беспорядках Панин высказывался откровенно и резко, во дворце ходил "без маски". Это "возбуждало лишь изумление и недовольство" среди его товарищей-сенаторов.

Однажды на одном из заседаний Сената Панин осмелился "поправить" выступление даже самой императрицы. Когда по повелению Екатерины II генерал-прокурор князь Вяземский прочел о некоторых переменах, внесенных ею в "Устав о соли", все сенаторы, кроме Панина, встали и начали благодарить императрицу. Видя, что Панин остался на своем месте, она спросила его, соглашается ли он с предлагаемою реформою? Панин встал и ответил, что если государыня приказывает, то он повинуется ее воле; но если изволит требовать его мнения, то он осмелится сделать некоторые свои замечания. Выслушав его, Екатерина приказала исполнение указа приостановить, а Панину приехать на другой день и внести поправки. Она якобы даже похвалила его за разумные добавления, на самом же деле эта выходка Панина осталась в памяти сенаторов и самой императрицы.

С холодной настороженностью и недоумением сенаторы встретили записку Панина по поводу крестьянского вопроса, которую он в 1763 году подал Екатерине II.

"Господские поборы и барщинные работы в России, - писал он, - не только превосходят примеры ближайших заграничных жителей, но и частенько выступают из сносности человеческой".,

Проявляя "патриотическое усердие об истинном благе отечества", Панин, состоя в правительстве, осуждал действия правительства против крестьянских бунтов, раскольников и беглых людей. Самые жестокие меры для устранения и усмирения их, по мнению Панина, ничего не дадут, если не устранить основные причины народных волнений: безмерную эксплуатацию подневольного труда, произвол при рекрутских наборах, неумеренную роскошь помещиков и дворян, понуждающую "употреблять людей в работы, превосходящие силы человеческие".,

В отличие от большинства своих современников он утверждал, что воспитание и образование русской армии, которая набирается в основном из крестьян, невозможна при рабском их положении. Петр Иванович высоко ценил духовную силу русского солдата, его мужество, великодушие, храбрость и "предупредительное постоянство, терпение и послушание". Спустя два дня после сражения у деревни Цорндорф, Панин в письме к брату сообщал: "Когда же армия наша через неприятельские тела и раненых перешла, то никто наш никому из них никакого огорчения не делал, ничего с трупов не снимали и пленным никакого неудовольствия не показывали, но к особливому удивлению сами видели, что многие наши легкораненые неприятельских тяжелораненых на себе из опасности выносили, и солдаты наши своим хлебом и водою, в какой сами великую нужду тогда имели, их снабжали".,

Кстати сказать, в том сражении генерал Панин был контужен, потерял сознание. Солдаты вынесли его с поля боя. Через некоторое время он очнулся, вскочил на коня и бросился туда, где сражались его полки.

Когда началась война с Турцией, Панину пришлось оставить дела в Сенате, вернуться в войска и принять командование 2-й армией, состоящей из 14 пехотных, 9 кавалерийских полков и десятков артиллерийских дивизионов. При тяжелейшем штурме и взятии Бендер его армия, действовавшая на главном направлении, понесла значительные потери, что вызвало недовольство Екатерины II: ?чем столько потерять и так мало получить, лучше бы вовсе их не брать, Бендер".,

Однако не Панин виноват в малоуспешной операции, поскольку главнокомандующий генерал 3. Чернышев лишил его самостоятельности и единоначалия в управлении войсками при штурме, внося своими распоряжениями путаницу в действия атакующих групп. Это двоевластие на одном плацдарме сражения и явилось причиной больших потерь среди наших войск. Тем не менее генералы Орлов и Румянцев получили за взятие Бендер ордена, Панина же наградой обошли. Не помышляя о себе, он составил рапорт, в котором ходатайствовал о награждении солдат и офицеров вверенной ему армии. Этот рапорт Екатерина оставила без внимания. Панин не смог вынести такой обиды и, сославшись на здоровье, подал в отставку. Императрица незамедлительно под злорадный шепоток крупных военных чинов, подписала панинский рапорт, удовлетворив его прошение: Панин ей был нужен лишь в дни грозящей Отечеству опасности.

В ноябре 1770 года Петр Иванович писал своему брату: "Сколь весьма трудно удерживать себя в великодушии, видев оное все попранным ногами, преодоленным теми людьми, которые всю свою службу ведут на одних коварствах и на вмещениях собственных своих выгод, видов и корысти".,

В ту пору английский посол лорд Каткарт в служебном отчете о российских новостях писал о Панине так: "Он горяч, враги его стараются удалить его, - и это им удалось. Они достигли удаления человека, весьма полезного государству, как в гражданском, так и в военном ведомстве... Генерал Панин, уважаемый и любимый офицерами и солдатами, по взятии Бендер, принужден выйти в отставку".,

Екатерина II вспомнила о нем, когда пожар Пугачевского восстания охватил несколько губерний и направился к Москве.

В это время Панин, находясь в отставке, жил неподалеку от столицы, в селе Михайловке. Придворные клерки продолжали наушничать, доносить императрице о том, что старый генерал хулит ее и все государственное правление.

Панин осуждал не государыню, а порядки, ослаблявшие государство. Возмущаясь происками царедворцев, помышлявших только о себе, а не о народе, армии, отечестве, он говорил: "Многих произвели они в чины великие, забыв совесть и присягу. Я не желаю оным людям, коль себя низкими и клятвопреступными оказали, никакого несчастья, хотя они, по справедливости, достойны быть перевешаны". За Паниным был налажен строгий надзор.

Вот почему Екатерина И обратилась к Панину против своего желания, но подчиняясь силе грозных обстоятельств. Не сама обратилась, сие ей не позволила бы царская гордость. Все было устроено так, что якобы Панин сам предложил ей свои услуги, что он якобы рвался усмирять Пугачевский бунт и обрадовался предоставленной ему возможности... Такое мнение, к сожалению, закоснело даже у некоторых историков.

На самом деле все выглядело иначе.

Панин лежал в постели, мучимый своей старой подагрой, когда к нему в Михайловку привезли секретное письмо от его младшего брата Никиты Ивановича, известного в то время дипломата. 22 июля 1774 года он писал: ".,..Сего утра получили мы известие о разорении города Казани, и что губернатор со всеми своими командами заперся в тамошнем кремле. Мы тут в собрании нашего Совета увидели Государыню крайне пораженную, и она объявила свое намерение оставить здешнюю столицу и самой ехать для спасения Москвы и внутренности Империи, требуя с великим жаром, чтобы каждый из нас сказал ей о том свое мнение. Безмолвие между нами было великое... Окликанные дураки Разумовский и Голицын твердым молчанием отделались. Скаредный Чернышев трепетал между фаворитами, в полслова раза два вымолвил, что самой ей ехать вредно... Совет кончился тем, чтоб обождать Румянцева курьера с заключением мира с Турцией... Между тем сам я решился ехать против Пугачева или ответствовать за тебя, мой любезный друг, что ты при всей своей дряхлости возьмешь на себя спасать отечество, хотя бы надобно было тебя на носилках нести, если только Государыня того желает... Государыня будучи весьма растрогана сим моим поступком, божилась предо мною, что она никогда не умаляла своей к тебе доверенности, что она совершенно уверена, что никто лучше тебя отечество не спасет... что ты не отречешься в сем бедственном случае послужить ей и Отечеству. Вот, мой любезный друг, каковым образом жребий твой решился".,

Никита Панин далее просит своего старшего брата, не дожидаясь письма от императрицы, самому написать ей о своей готовности к службе. Он винится, что не спрося совета, рекомендовал его, больного человека, как спасителя Отечества. Понимаю, замечал он, "какому бремени ты подвергаешься, но знаю ж и то, что где Отечество вопиет, тут ни у тебя, ни у меня не может быть места размышлениям о собственном нашем бытии".,

Это письмо Петр Иванович получил 26 июля и, отвечая брату, просил поблагодарить "за возобновление ко мне доверенности", за важность дела, "кое на меня возлагается".,.. Далее он, отставной генерал, сославшись на неосведомленность о дислокации военных сил в стране, составил перечень того, что ему конкретно надобно для верного успеха в порученном деле. Прежде всего "полную мочь и власть не только над всеми воинскими командами, употребленными к пресечению происходящего в Империи возмущения, но и над всеми жителями, городами и судебными местами, где и до которых мест оное возмущение касается..." Он просил уберечь его от вмешательства в его распоряжения и действия других военачальников, походатайствовать о "защищении меня и подчиненных моих от завистников и клеветников, ды-шущих и живущих в. своих званиях не прямыми действиями службы, но единственными ухищрениями происков, на превозможение власти своей над истинными заслугами".,

В тот же день Петр Иванович отправил письмо Екатерине II, в котором извещал, что узнал от своего брата о том, "что Вашему Императорскому Величеству благо-угодно стало всемилостивейше избрать меня к употреблению на пресечение внутреннего в империи пугачевского смятения". Благодаря императрицу за оказанное доверие, Панин однако замечает, что должен "в том открыться, что слабость моего здоровья и увечные припадки приводят меня в трепет, чтоб иногда в самых нужнейших действиях не отлучили от возможности исполнять их и своего звания или бы смертию онаго не прекратили". Панин просит снабдить его генералом, который бы в случае чего мог заменить его на боевом посту. И далее: "Я бы почитал теперь первым своим долгом предстать пред Ваше Императорское Величество, но истинно нет естественной силы на такую скоропостижную переездку".,

Не приняв во внимание болезнь Панина, императрица послала ему письмо и официальный рескрипт от 29 июля 1774 года о назначении его главнокомандующим войсками, посылаемыми на подавление Пугачева.

"Вам известно уже настоящее положение дел в Оренбургской и Казанской губерниях, и степень неустройства, до которого там гражданское наше правление доведено изменою и бунтом появившегося под именем покойного Императора Петра третьего, самозванца из беглых донских казаков Емельяна Пугачева". Императрица подчеркивает, как важно "скорое и совершенное прекращение сего зла до последних его источников", для чего "избираем Мы вас к тому яко истинного патриота, коего усердие, любовь и верность к отечеству... испытаны нами уже во многих случаях".,

В рескрипте императрица обещает выполнить все требования Панина, дать ему всю полноту власти. К таким распоряжениям и склоняли ее придворные советники, еще недавно глумившиеся над Паниным, теперь же с надеждою взирающие на него, как на своего спасителя. Ведь положение в стране, охваченной небывалым по размаху восстанием, было катастрофическое. Видные генералы Корф, Кар, Бибиков, Голицын, Чернышев, Рейнсдорп не смогли подавить мятеж. Его сиятельство граф Потемкин в те дни с тревогой писал императрице: "Обстоятельства тамошние столь худы сделались, что уже одним оружием кончить не надежно; а нужен мудрый муж, испытанный в искусстве и ревности, могущий восстановить порядок, словом, вложить душу в расстроенный народ".,

При всем этом Екатерина не доверяла Петру Ивановичу Панину и, назначая его главнокомандующим, в то же время писала Потемкину: "Господин граф Никита Панин из братца своего изволит делать властителя с беспредельною властью... Я пред всем светом первого враля и моего персонального оскорбителя, побоясь Пугачева, выше всех смертных в Империи хвалю и возвышаю".,

Но Панин и без того был знаменит. Его помнили и любили в русской армии. Английский посланник Роберт Гуннинго, сообщая в Лондон о назначении Панина, писал: ".,..он был единственный человек в Империи, способный занять это место".,

Так что Панин вовсе не жаждал, а по настоянию Государыни, лишь согласился взять на себя "тяжелый подвиг". В помощники себе он получил генерал-поручика Александра Васильевича Суворова. Вот какие военные силы привлек к себе Пугачев.

Панин быстро, в течение двух месяцев, погасил пламя Крестьянской войны. 2 ноября 1774 года в своем донесении в Сенат он подытожил весь вред, принесенный державе повстанческим движением, сообщал также о фактах произвола, бюрократизма, казнокрадства, царивших в административных учреждениях Казани, Симбирска, Саратова, Оренбурга, Челябинска, Самары, Троицка... Его возмущали трусость и бездеятельность местных чиновников, склонных однако к энергичному стяжательству и алчности, к такому миропорядку, где "производятся без страха и стыда взятки, пристрастия и отступления от правосудия". В донесении Панина отразились причины, истоки народного гнева, что долго копился и затем разрядился в гигантском восстании.

Налаживая мирную жизнь в крае, Панин обязал крестьян вносить подати не с января, а с 1 сентября 1774 года, списав недоимки на прежнее грозовое время. Эта мера облегчала жизнь бедняцкого населения. Чтобы пресечь злостную спекуляцию, он повелел не возвышать цены на провиант и фураж, грозя ослушникам смертной казнью.

Недостатком внимания правительства к инородцам Панин объяснял широкое участие башкир в Крестьянской войне. С позволения императрицы он учредил при Оренбургской губернской канцелярии Комиссию пограничных и иностранных дел, которой поручалось защищать интересы населения многонационального края. В эту комиссию сочленом губернатора он назначил Петра Ивановича Рычкова и попросил его, как человека знающего историю и население края, написать "исторический экстракт" о состоянии башкирского и киргиз-кайсацкого народов.

В письме к императрице Панин сообщал, что из-за недостатка сведений об этих народах он не может гарантировать на ближайшее время безопасность краю, где усмирен бунт. А потому вывод из заволжских степей войск он начнет лишь тогда, когда хорошо изучит обстановку в крае и по-настоящему сможет "проникнуть в души черни", когда "возникшее в народе возмущение проницать до источников" ему окажется возможно.

Благоразумие и справедливость, закон и сила - вот на что Панин опирался в своих действиях.

И хотя не он, а назначенный ему в помощники вы-сокопочитаемый в народе Александр Суворов брал Пугачева и лично конвоировал в Симбирск, именно Панин в литературе о пугачевском движении обычно упоминается как главный укротитель восставшей черни.

Но в таком случае, какие действия Панина эти историки признали бы некарательными" Очевидно, такие, которые пощадили бы Пугачева, позволили бы его слабовооруженному, в основе своей необученному войску разбить полки регулярной русской армии"

В. И. Ленин замечал, что Пугачевское восстание было "г,ораздо более проявлением отчаяния и мести, чем борьбой", что причины поражения повстанцев в их неорганизованности, разрозненности, "в полном непонимании политической стороны движения".,

Для чего Пугачев хотел захватить Москву" Чтобы истребить всех помещиков и бояр и посадить на престол ?хорошего царя". В случае неудачи, поражения восстания он намеревался бежать за границу.

Устремляясь во главе правительственных войск навстречу Пугачеву, Панин зорко, с тревогой поглядывал на запад и на юг. Никто точно не мог знать, как повели бы себя турецкие, польские и шведские войска в случае захвата Пугачевым Москвы и последовавшей бы за тем всеобщей анархии в стране, оказавшейся во власти удалых, но беспутных полуграмотных мятежников. Поэтому при оценке действий того, кто был "отважным предводителем народных масс", а кто "карателем" их, следовало бы быть более объективным, во всяком случае историю Пугачева нельзя рассматривать, выделяя ее особняком из общей многовековой судьбы российского государства.

"Царский генерал", - с презрительной усмешкой твердили мы о Панине, повторяя внушенное нам со школьной скамьи. Но ведь и Суворов, и Кутузов тоже были

царскими генералами и командовали правительственными войсками. Да и были ли в России в то время еще какие-то войска, кроме правительственных"!

Завидуя воинскому авторитету Панина среди солдат и офицеров, президент Военной коллегии 3. Чернышев откровенно злословил, утверждая, что Панин взялся усмирить Пугачевский бунт по причине якобы своего неуемного властолюбия, из желания-де побыть главнокомандующим.

Однако письмо Петра Ивановича к брату от 14 ноября 1774 года опровергает эту ложь. "Нет другой справедливости как ожидать на мою просьбу всемилостивейшего дозволения прибыть -в Москву и потом возвратиться в прежнее мое уволенное от службы положение". Мог ли человек, мечтавший "наслаждаться" властью, исполнив с успехом возложенное на него "тяжелое бремя", немедленно просить, добиваться собственной отставки" Панин чувствовал, что в суете придворных интриг он со своим прямодушием, честностью, горячим гражданским темпераментом неудобен, никому не нужен. И что ему лучше уйти. И действительно от службы он вскоре был отстранен. К нему обращались лишь в исключительные моменты, когда без него "не могли обойтись и когда даже его враги не могли воспрепятствовать этому".,

Ценя гражданское мужество Панина, один из его современников в своих записках вспоминал и такой случай. В конце 1772 года, когда скончался славный русский фельдмаршал Петр Семенович Салтыков, московское начальство, зная, что покойный был в опале у царедворцев, не дало никаких распоряжений для его похорон. Это кощунство потрясло Петра Ивановича. Желая отдать последнюю почесть заслуженному и авторитетному полководцу, он, хотя и был в оставке, надел свой генеральский мундир в Андреевской и Георгиевской лентах и немедленно отправился в дом Салтыковых. Подойдя к гробу фельдмаршала, он обнажил шпагу и сказал: "До тех пор буду стоять здесь на часах, пока не пришлют почетного караула для смены".,

Эта "выходка" стала известна императрице и московскому губернатору. Для того, чтобы с приличиями похоронить старого военачальника, вскоре было выделено подразделение воинов, сменивших генерала Панина на траурной вахте.

Петра Ивановича Панина, выдающегося русского полководца, гражданина свободного и смелого ума, твердых нравственных принципов, мы знаем плохо не по малости его заслуг перед Отечеством, а потому, пожалуй, что знать его не предусматривалось рескриптом о заслугах, табелем о рангах, составленными усердием сначала летописцев царствования Екатерины II и последующих самодержцев, затем идеологов сталинской хунты, которые сузили историю государства Российского до размера собственных жизней, свели ее к биографии нескольких личностей.

В полном забвении П. И. Панин скоропостижно умер в Москве в 1789 году и похоронен на скромном сельском кладбище села Дугино Смоленской губернии.

МИКРОРЕЦЕНЗИИ

ДНЕВНИК РОССЕТ

В пушкиноведении уже не пер-I вый десяток лет идет спор о I подлинности "Записок А. О. Смирновой", записанных с ее слов дочерью и частично опубликованных в прошлогоднем пушкинском номере журнала I "Слово". Но вот наконец-то ав-I тобиографические записки,

I дневники, воспоминания самой [ Александры Осиповны Смир-новой-Россет изданы в полном объеме в серии "Литературные памятники". Причем, как и полагается во всяком академическом издании - с вариантами, фрагментами, дополнениями, приложениями и комментариями. "Теперь, - как справедливо замечает в послесловии к изданию С. В. Житомирская, - мемуарное наследие А. О. Смирновой, каким оно вышло из-под ее пера, с свойственными ему достоинствами и недостатками - удивительной памятью и печатью истинной талантливости даже в немощной старости, повторениями и противоречиями, пристрастными оценками и фактическими

ошибками, но и с ценнейшими свидетельствами о жизни, вкусах, отношениях, быте своих современников, становится доступным в полной мере для изучения".,

Стоит только добавить, что к числу этих современников, чьи вкусы, отношения и быт описывает фрейлина императрицы Марии Федоровны А. О. Смир-нова-Россет, относятся Пушкин и Жуковский, Гоголь и Вяземский, А. И. Тургенев и В. Ф. Одоевский, Лермонтов и Тютчев, И. С. Тургенев и Аксаковы, А. К. Толстой и Александр Иванов. Перед нами - один из самых ценных первоисточников, который широко использовали в своих книгах многих пушкиноведы и гоголеведы, но теперь читатель может ознакомиться и с оригиналом.

Н. ГУРЬЕВ

Смирнова-Россет А. О. ДНЕВНИК. ВОСПОМИНАНИЯ / Изд. подгот. С. В. Житомирская. - М.: Наука, 1989 (Сер. "Литературные памятники".,)

ВСПОМИНАЕТ КЕРН

Имя Анны Петровны Керн, без сомнения, известно каждому, кто хотя бы поверхностно знаком с творчеством Пушкина. "Я помню чудное мгновенье..." - это о ней. Однако невозможно составить полное и I точное представление об этой незаурядной личности, не прочитав ее дневников и воспоминаний.

А. П. Керн родилась и воспитывалась в семье состоятельного помещика П. М. Полторацкого, до 16 лет жила с родителями в провинциальном городке Луб-ны на Украине.

Конец 20-х - начало 30-х годов стали лучшими годами для А. П. Керн. Именно в это время, поселившись в Петербурге отдельно от мужа, она входит в круг Пушкина"Дельвига, в круг людей, о которых мечтала и к которым тянулась. Здесь

! установились её дружеские отношения с Пушкиным, Веневитиновым, Глинкой. Ближайшими друзьями Анны Петровны стали все члены семьи Пушкиных. К сожалению, а 1831 году связь с этим кругом оборвалась, и по-

! следующие годы приносили множество огорчений: смерть матери, тяжбы по поводу имения, размолвки с мужем, материальные трудности во втором браке. Несмотря на житейские тяготы, жизнь Анны Петровны со вторым мужем, А. В. Марко-вым-Виноградским, была счастливой, так как супругов объединяло сильное и глубокое чувство, единые духовные интересы. Именно в этот период напи

саны почти все мемуары А. П. Керн.

Центральное место в литературном наследии А. П. Керн принадлежит воспоминаниям о Пушкине. Это первое ее произведение, напечатанное в 1859 г. Успех и сочувствие читателей вызвали к жизни другие воспоминания и автобиографические заметки. Благодаря воспоминаниям Анны Петровны стали впервые известны многие важные факты жизни Пушкина, некоторые его стихи, письма, мысли, высказанные некогда в беседах с друзьями. Автор рисует достоверный портрет поэта, очень тонко очерчивает многие черты характера, манеры, привычки Пушкина. Правдивость и живость образа поэта в воспоминаниях А. П. Керн достигается и изображением его в кругу современников, которым автор дает очень точные и емкие характеристики. Удивительная память Анны Петровны сохранила массу фактов, имен, мест, дат, поэтому фактические ошибки в ее мемуарах крайне редки.

Стиль А. П. Керн часто сентиментален (особенно в дневниковых записях), но все ее литературное творчество дает представление о личности неординарной, с высокими духовными запросами и чистыми идеалами.

Л. ЖУКОВА

Керн (Маркова-Виноградская}

А. П. ВОСПОМИНАНИЯ. ДНЕВНИКИ. ПЕРЕПИСКА. - М.: Правда, 1989. - 480 с, ил.

Работая в архивах над предисловием к переизданию книг Василия Витальевича Шульгина "Дни" и "1920", я натолкнулся на материалы, показавшиеся мне весьма странными и любопытными. Для того, чтобы осмыслить их, пришлось на несколько недель отвлечься от основного труда, залезть в дебри тайных наук, читать книги о всякой чертовщине, удивляться непостижимым историческим совпадениям...

Я общался с Шульгиным на протяжении ряда лет, переписывался, слушал его рассказы. В последние десять с лишним лет своей жизни он старался разобраться в некоторых случаях из своей жизни, которым наука не могла бы дать достойного объяснения, и даже делал наброски для книги под названием "Мистика". Ниже читатель прочтет попытку связать воедино то странное, что случилось с Шульгиным в первые годы его пребывания в эмиграции и оказало большое влияние на его мысли и поступки в дальнейшем...

АНЖЕЛИНА

У русского посольства "осколки империи" торговали всем, что еще можно было продать, чтобы купить горячего чаю, с хлебом. Прекрасными акварелями, например. Просто удивительно, сколько среди русских оказалось превосходных художников!

А вот княгиня N с вывеской на груди - не женщина, а ходячая контора по найму квартир... До какой же все-таки крайности вырождается русская аристократия и интеллигенция...

Судя по дневниковым записям Шульгина, русские женщины все-таки умудрялись оставаться привлекательными, несмотря на отсутствие не то что туалетов - сносной одежды. В Истанбуле-Константинополе их узнавали по шапочкам, сделанным из обрезанных... чулок.

В толпе он встретился со знакомой дамой в шапочке из чулка. Она спросила:

? В. В. что с Лялей"

Он рассказал, посетовав, что больше никаких путей поиска сына не видит. И тогда дама посоветовала:

? Тут есть одна... Ясновидящая, что ли... Она уже многим помогла найти друг друга. Пойдите к ней. У вас есть одна лира?

Дама быстро начертила на клочке бумаги,, как найти "одну", потому что в Стамбуле нет ни табличек с названиями улиц, ни нумерации домов. В. В. верил в способность некоторых людей читать прошлое, настоящее и даже будущее - особенно, когда человечество постигают беды.

И он, поплутав по грязным переулкам и оказавшись на еще более грязной лестничной клетке, нашел "одну". Звали ее Анжелина.

Сначала В. В. принял ее за обыкновенную гадалку и только удивился - все гадалки цыганисты, а эта блондинка средних лет, небольшого роста, с серыми глазами. Она попросила его сесть за столик у окошка, сама устроилась напротив, написала что-то на клочке бумаги и спросила:

? Как вас зовут"

Он сказал. Тогда она протянула бумажку, и на ней было написано "Василий". Но там был еще и рисунок человеческой ладони с линиями.

Хиромантия! - подумал В. В.

? Я нарисовала, не глядя, линии вашей руки. Сравните...

Шульгин обратил внимание на еще два имени, написанных под рисунком.

? Николай, Александра, - прочел он вслух. Анжелина внимательно посмотрела на В. В.

? С ними связана ваша жизнь. Но их больше нет, - сказала она.

Он подумал о покойной царской чете.

? Вы русский" - спросила Анжелина.

? Да.

? А мне кажется, вы не совсем русский... Вы малоросс. Шульгин был поражен.

? Это верно. Но откуда вам знать".,.

Василий Витальевич, Мария Дмитриевна Шульгины и Дмитрий Анатольевич Жуков, г. Владимир. 1968.

Она улыбнулась. В. В. подумал, а кто же она? Говорит по-русски, но мягко. Может, полячка?

? Вы знаете, что такое "карма" - спросила она.

? Слово слышал... но что это значит, не знаю.

? Карма - это нечто вроде судьбы. Она есть у каждого человека, но карме подчинены и целые народы. У малороссов иная карма, чем у великороссов, которых обычно называют русскими. У вас личная карма сливается с малороссийской.

Она написала на бумаге колонку римских цифр.

? Это периоды вашей жизни. Первый кончился в девятьсот восемнадцатом году. Ваша жизнь переломилась...

Анжелина жестом показала, как ломают палку, и спросила:

? А знаете ли вы, что за это время погибло четверо очень вам близких людей"

? Знаю.

? Но вам грозит и пятая потеря... В. В. вскочил.

? Сын"Димитрий"

? Нет, не сын, но он Димитрий.

? Брат"

? Да, брат. Дни его сочтены. Шульгин помолчал.

? Я убедился, что вы обладаете замечательными способностями, - наконец сказал он. - Но я пришел к вам с определенной целью. Пропал мой сын, не Димитрий, другой. Жив ли он"

Анжелина опять пристально посмотрела ему в глаза и спросила:

? У вас есть его фотография? Шульгин достал из кармана карточку.

? Какой милый мальчик, - сказала женщина. "

ЖУКОВ Дмитрий

Анатольевич родился

а 1927 году а г. Грозном.

Окончил военный

институт иностранных

языков. Свою работу

в литературе начал как

переводчик

произведений

английских,

американских

и югославских классиков

и современных

писателей.

Член СП СССР. Автор многих полюбившихся читателям книг, среди которых "Загадочные письмена? (1962), "На руинах Вавилона? (1964), "В опасной зоне? (1965), "Козьма Прутков и его друзья? (1976, 1982), "Огнепальный" (1979), "Заветное? (1981), "На семи холмах" (1981), "Портреты" (1984), "Богатырское сердце? (1985) и другие. В 1972 году в серии "жЗЛ" аышла его биография

протопопа Аввакума (сб. "Русские писатели XVII в."), а а 1985 году биография А. К. Толстого. Для творчества Дмитрия Жукова характерно

пристальное внимание

к крупным фигурам

нашего давнего

и недавнего прошлого,

патриотическое

осмысление

исторических событий.

Как я хотела бы ему помочь! Но вот это неверно...

" Что неверно"

? Неверно то, что здесь, на карточке... волосы. Нет, он без волос. Бритая голова!

На старой фотографии Ляля был с красивой прической. А в действительности он, как многие добровольцы, брил голову.

? Он жив" - еще раз спросил В. В.

Она молчала. Он заметил, что она вглядывается в стоявший на столике небольшой темный стеклянный шар. Наконец она заговорила.

? Жив. Я вам сейчас все расскажу... Самый конец октября двадцатого года... Я вижу степь, вдали горы... Скачут две повозки - одна уходит. Другая стала... две лошади... одна упала. С повозки соскакивают люди. Налетают всадники. Проскакали. Возле повозки лежит ваш сын. Он ранен в голову шашкой... Весь в крови... Нога перебита пулей. Вы мужчина... я вам скажу правду. Бедняжка, он будет у вас калекой...

? Но он жив"

? Я вижу, как его подбирают. Это не большевики... может быть, местные. Много он перенес... гримаса страдания не сходит с лица. И плен был... Но главное - нога! Очень мучает...

? Где он сейчас?

? Сейчас? Он уже севернее. Идет с двумя товарищами от деревни к деревне. И все время на лице мученье... Он идет в большой город, который я вижу, потому что он в мыслях вашего сына. Город у моря... Горы не такие, как в Крыму. Длинный мол, маяк... Может быть, это Одесса? И еще в мыслях у него женское имя.

? Какое имя? Поколебавшись, она сказала:

? Елизавета.

В. В. подумал, что она ошибается. В Одессе осталась мать Ляли. Она же Екатерина... А может быть, у него была там Елизавета?

Анжелина продолжала:

? Сейчас вы находитесь во втором периоде вашей жизни. Бурном и опасном. Бои, болезни, походы, море, бури... Но вода для вас благоприятна. Смерть вам будет грозить постоянно, но вы не умрете. Вот в девятнадцатом году смерть стояла у вас за плечами... Вы понимате, о чем я говорю?

? Понимаю.

В девятнадцатом он часто подумывал о самоубийстве... из-за смерти Дарусеньки... любимой. А потом был тяжелый поход со Стесселем в январе-феврале двадцатого...

Анжелина продолжала:

? В двадцать втором и двадцать третьем вы будете жить за границей. Потом побываете в России, но причиной тому будет не политика. В двадцать седьмом вы потеряете родственника, а в тридцать первом переживете тяжелое воспаление почек...

В. В. почти не слушал ясновидящую. Потом он опять спросил о Ляле. И, вздохнув, добавил:

? Если он жив, то я его найду. Она встрепенулась.

? Не делайте этого. Вам не удастся его спасти. Будет хуже...

Вскоре В. В. узнал, что у Анжелины есть отчество - Васильевна и фамилия - Сакко, по первому мужу. Что во время гражданской войны она жила в Севастополе и кормилась гаданием. Что к ней однажды пришел офицер и сказал:

? В никакие гаданья не верю, но все же любопытно... Она долго смотрела на него.

? Вы поедете на фронт. Он рассмеялся.

? Я офицер.

? Вы будете ранены.

? Как?

? Легко.

? Приятно слышать.

? Потом вы вернетесь сюда и женитесь.

? На ком, интересно"

? На мне.

Офицер долго смеялся. Потом уехал на фронт, был ранен, выздоровел и женился... на Анжелине.

Такой анекдот услышал В. В. в пестрой константинопольской толпе. Он видел ее мужа - молодого, красивого, но с жестоким выражением лица.

Однако это не поколебало его веры в предсказания Анжелины.

Он сравнивал себя со стрелкой компаса, указывающей упрямо на север. С января снаряжалась на Босфоре шхуна для экспедиции к русским берегам.

На решение В. В. принять участие в экспедиции повлиял сон.

Приснился Ляля, больной. Шульгин во сне прикрыл его одеялом и тот уснул.

Во сне же в соседней комнате играли в карты. В. В. сел играть с полковником, который должен был руководить экспедицией. У В. В. на руках было три туза и другие карты, а полковник пошел тоже с туза. В. В. подумал: "Как странно - все четыре туза".,

Хозяйка квартиры сказала:

? Какая тоска! Я думала, что хоть В. В. не такой человек, как все... А он такой же.

Не поднимая головы, Шульгин ответил:

? Нет, он гораздо хуже. В это время кто-то сказал:

? Посмотрите, что с вашим сыном.

Шульгин пошел в комнату к Ляле и застал его в дверях во всем солдатском и даже с ранцем на плечах.

" Что с тобой, Ляля? Зачем ты оделся, куда идешь" Тот сосредоточенно, с отсутствующим взглядом ответил:

? Надо, надо идти...

? Да что ты, Ляля, Господь с тобой!

? Я все стучал, стучал... Никто не пришел... Надо идти.

В. В. проснулся и решил принять участие в экспедиции. "Я стучал, стучал... Никто не пришел!?

Шульгин побывал на шхуне, познакомился с командой. Пил с ней чай...

Но в ту же ночь (это было в первой половине января 1921 года) разразился страшный шторм над Босфором, шхуну сорвало с якорей и разбило в щепы, бросив о камни. Команда едва спаслась.

Но стрелка компаса все равно указывала на север.

В. В. после неудачи со шхуной все думал о сыне Ляле и арестованном крымской чека брате Димитрии. Но одержимый желанием броситься на помощь сыну и брату, он продолжал работать.

2 июня Шульгин сообщал в письме к племяннику Владимиру Александровичу Лазаревскому, что болеет, а Мария Дмитриевна* устраивает по этому поводу драмы, зовет докторов. Марди похудела. Денег нет. Но 13 июня он собирается выздороветь и отправиться в путь, через Софию, где у него дела с "Русской мыслью".,..

Марди приписала к письму, что В. В. не хочет лечиться. Сам страшно худой, а еду подсовывает ей. "Идет по улице и шатается. Народ тучами валит к В. В. с раннего утра до позднего вечера."

Что же это за кипучая деятельность, которую развивает истощенный донельзя Шульгин"

Он готовит новую экспедицию в Крым на выручку родных. Но денег нет, как нет, и приходится собирать их по всему свету. Он пишет знакомым в Лондон, Париж, Берлин, Белград, Софию... Присылают мало - его знакомые не миллионеры.

Выручает гонорар от русско-болгарского литературного общества за книгу "1920" - 25 тысяч левов (это 300 долларов).

К нему входит в пай молодой профессор Юрий Александрович Никольский, не приспособленный к жизни, напичканный стихами Гумилева и Блока. Он еще и литератор - написал книгу "История одной вражды". (Между Тургеневым и Достоевским.) Никольский надеялся освободить свою невесту Асю. Семья ее жила в Гурзуфе и ожидала ареста со дня на день.

Они вместе купили в Варне запалубленную лодку в двенадцать аршин длиной и приспособленную лишь для речного плавания, под названием "Дунавац". Ее "из любезности" назвали шхуной и переименовали в "Пьера".,

Постепенно участники экспедиции собираются в Варне. Их десятеро. Из самых разных источников удалось даже выяснить их имена. И главным образом из дневника Марди, которая тоже отважилась идти в поход.

"Профессор хочет вывезти близкую ему семью, а В. В. хочет спасти брата, относительно которого у него тяжелое ощущение с тех пор, как хиромантка ему сказала: "д,ни вашего брата сочтены", и узнать о Ляле... Вовка едет, потому что едет В. В.... Сева потому, что едет Вовка... Кравченко потому, что едет Сева... Полковник К. потому что поехал моторист..." Был и еще один приятель Вовки. Высокий, худой, с холодными серыми глазами. Этот отправлялся в экспедицию ради приключений.

Был еще некто Юрасов. И боцман Леонтий Алексеевич с мотористом. Этим платили. Капитаном было решено назначить полковника К.

Остается пояснить, что "Вовка" - это шульгинский племянник Владимир Александрович Лазаревский, которому выправили советские документы и поручили, высадившись в Крыму, пробраться в Одессу, узнать судьбу Ляли и найти Екатерину Григорьевну, жену В. В.

Задача Вовки понятна. Но как собирался Шульгин спасти брата Димитрия - можно лишь гадать. Экспедиция кажется чисто авантюрной.

* Мария Дмитриевна Сидельникова, для краткости переименованная В. В. в "Марди".,

* * *

В шесть часов вечера 30 августа (12 сентября) 1921 года В. В. и Марди отправились к варненской пристани, держа в руках пальто, немного винограду и вареные яйца, завязанные в голубой передник. По дороге к ним присоединились профессор и Юрасов. У шхуны их ждали остальные и... таможенный "стражар". Он требовал взятки. Ему отдали последние триста левов.

Поход начался.

В. В. был чисто выбрит, в отглаженном костюме и в сорочке с белым накрахмаленным воротничком. Он несколько выспренно, шутил, поднимая дух команды:

? Если бы мы ехали добывать золото, то нас назвали бы аргонавтами. Если бы мы ехали убивать дельфинов на море, нас назвали бы промышленниками. Но так как мы едем спасти живых людей, то нас назовут искателями приключений. Такова необыкновенная мораль обыкновенных людей...

А профессор декламировал Гумилева:

На полярных морях...

Уже на другой день разбушевавшееся море обрушило мачту. Промокшая, измученная морской болезнью команда подняла ее. На четвертый день унесло часть парусов, но оставался мотор.

Забившаяся под тент Марди умирала от страха. В своем дневнике она хорошо передает собственные страхи, но в дамском изложении трудно определить, что же произошло потом, как развивались мужские дела на крымском берегу.

А берег показался на пятый день плавания.

И на виду его молодой профессор читал стихи Блока, так подходящие к случаю:

Девушка пела в церковном хоре О всех усталых в чужом краю, О всех кораблях, ушедших в море, О всех, забывших радость свою...

И всем казалось, что радость будет, Что в тихой заводи все корабли. Что на чужбине усталые люди Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских Врат Причастный Тайнам, - плакал ребенок О том, что никто не придет назад.

В. В. уже в кожаной фуражке, был, по мнению Марди, похож одновременно на капитана Немо и на комиссара.

Он сказал профессору:

? Удивительно, как все-таки Блок мог угадать... Когда вы будете писать книгу о Блоке, учтите и такое толкование...

? Какое?

? Слушайте... 1 ноября 1920 года отошли от Крыма корабли генерала Врангеля. Они увозили сто пятьдесят тысяч несчастных русских, "забывших радость свою". В это время в одной из церквей Севастополя, высоко на горе шла служба... И "пела девушка в церковном хоре". В пропущенной вами строфе стихотворения еще есть слова "луч сиял на белом плече". Она молилась о нас, о белых, о том, чтобы господь сохранил нас на чужбине...

? Но тогда вы принимаете и конец... что "никто не придет назад", - сказал профессор.

? Нет, не принимаю, - резко возразил В. В. - Блоку не дано судить, о чем плакал "Ребенок Причастный к Тайнам высоко у Царских Врат". Об этом не дано знать поэту, который не разучился рифмовать пса с Христом...

? Василий Витальевич, что вы говорите?!

? Вот то и говорю. Впрочем, не я говорю, а сам Блок о себе сказал:

О, как паду - и горестно и низко, Не выдержав смертельныя мечты...

? Да, - подтвердил профессор, - это его строчки.

? Он предсказал все на много лет вперед.

? Так что, по-вашему, мы "вернемся назад".,.

? Вернемся. Белые люди скомпрометировали белые мысли. Освобожденные от нас самих, наши мысли вернутся в Россию и будут настолько сильнее, насколько Дух выше Плоти...

Они теоретизировали на виду у Крыма. Запомните этот спор, чтобы еще раз удивиться постоянству В. В.

Они гадали по огням, где Симеиз, Алупка, Мисхор. Определились и стали между Ялтой и Гурзуфом, в десяти милях от берега. Потом взяли правее Аю-Дага.

В. В. старый байдарочник, оделся во все черное и взялся высадить профессора на берег. У Марди сжималось сердце.

Надо было найти дачу дяди профессора, что находилась в нескольких верстах от Кастеля. Там жила Ася - невеста Никольского.

И ночью черная байдарка пошла к берегу, мгновенно исчезнув в черной ночи и черной воде Черного моря.

Марди молилась и вздрагивала от выстрелов, доносившихся с берега.

Потом были условные огоньки на берегу, появились люди, которых разыскал профессор, но не было с ними В. В.

Его искали на берегу, вглядывались в туманное море. Севе приказал завести мотор и уходить подальше. Плачущей Марди он сунул что-то в руки.

? Вот... нате... Это образ Николая Чудотворца... благословение матери... Перед войной... Он все время был со мной... все войны... бои... Спасал... Бог поможет... Сохранит Василия Витальевича... Помолитесь над ним...

Пришло дождливое утро. И прошел день. В сумерках замелькали огоньки. Четыре вспышки и пауза. Это был В. В. Он разминулся со всеми в тумане.

И еще он сказал:

? Если бы у нас были деньги - остался бы тут.

? Как? Совсем?

? Да... Нельзя этого передать... Целовать хочется эту землю. А кипарис, кажется, обнял бы и застыл так, чтобы не оторвали. Она живая, живая... земля наша. Это ведь только Крым. Это не Киев, не Волынь... А вот!..

И еще он рассказал то, что узнал о жизни в Крыму. Хлеб - от пяти до восьми тысяч рублей за фунт. Сахара, масла - нет. Варят кашу из зерна и тем живут. Совслу-жащий получает четыре тысячи в месяц - на полфунта хлеба. Но на службе быть безопасно. Все хотят куда-нибудь уехать. Сперва власть принадлежала татарским советам. Потом пришли военные с "особыми отделами". До мая продолжались расстрелы. Сколько убили, неизвестно. Сообщения между поселками нет. Подвода из Ялты в Севастополь стоит миллион. Как люди живут, не понятно...

16/29 сентября они вернулись в Варну, пробыв в море 17 суток, и тотчас их арестовали болгарские власти как большевистских шпионов.

Как В. В. выпутался, не знаю. Знаю лишь, что он получил в Варне письмо, в котором сообщалось, что его брат Димитрий расстрелян большевиками еще в 1920 году, после взятия Крыма.

Марди записала то, что сказал В. В. когда прочел письмо:

? За брата расстреляли! Ленин и Керенский были в одной гимназии в Симбирске. Отец Керенского был директором... Старшего брата Ленина, студента, повесили за покушение на императора. А младший, Владимир, этот самый, кончал гимназию и должен был получить золотую медаль... Керенский-отец был смущен, можно ли дать медаль брату повешенного за покушение на царя... Телеграфировал об этом министру в Петербург. Царский министр ответил: "Брат не может отвечать за брата. Мы не в средних веках. Медаль - дать..." Но, очевидно, нам не нравилось, что у нас не средние века... Мы сто лет делали революцию... Теперь добились... царит средневековье. Теперь семьи вырезываются до пня...

И брат отвечает за брата... Tu l'as vouiu, George Dandin! (Ты этого хотел, Жорж Данден!)

В истории с медалью Шульгин был не совсем точен. Не совсем точен был он и в отношении своего брата. Тот скончался от разрыва сердца, когда его вели в горы - на расстрел.

Потом он узнал, что профессор Никольский умер в чека от тифа. Как и его дядя, которого взяли вместе с ним. Лея же бежала, оказалась каким-то образом в Париже и постриглась там в монахини. Шульгин потом встречался с ней. Она писала очень хорошие духовные стихи.

Спасся из засады и Вовка. Он не отыскал Лялю, но в Одессе нашел Екатерину Григорьевну и впоследствии с большими приключениями вывез ее за границу.

Но это уже другая история...

Раз уж мы заговорили о Париже, то надобно бы сказать и о том, что в октябре 1923 года Василий Витальевич жил в этом городе у В. А. Маклакова, который, в глазах западных держав, еще считался русским послом и обитал в своей резиденции на улице Гренель, 6. Василий Алексеевич и его сестра Мария Алексеевна были радушны, опекали В. В. но он чувствовал себя неловко в роли нахлебника и ходил даже наниматься статистом на кинофабрику.

Как-то он прочел во французской газете такое объявление:

"Мадам Анжелина Сакко предсказывает будущее и дает советы. Плата - пять франков".,

В. В. разыскал ее по указанному в газете адресу. Она встретила его словами:

? Вы у меня уже были.

? Какая у вас прекрасная память.

? Нет, память плохая... Но я узнаю тех, кто был у меня... Тогда вы были в военной форме.

? Як вам с тем же вопросом - что с моим сыном? Она придвинула к себе хрустальный шар и сосредоточилась. Лицо ее нахмурилось.

? Он жив, но...

? Где он"Она помолчала.

? Он в России. В таком месте, откуда он не может выйти.

? В тюрьме?

? Нет.

? В лагере?

? Нет.

? Так где же? Она волновалась.

? Я не должна вам этого говорить. Не надо, не надо...

В. В. настаивал:

? Я мужчина. Мать его вы могли бы пожалеть. А я выдержу...

И вдруг спросил:

? В сумасшедшем доме?

Шульгин знал, что у сына плохая наследственность. Екатерина Григорьевна легко возбудима, но здорова. Однако ее отец Григорий Константинович Градовский, довольно известный публицист, страдал припадками буйного помешательства. Одно время он жил у них в Киеве, и у него была так называемая черная меланхолия. Его то отвозили в лечебницу, то брали домой. А мать Григория Константиновича умерла в сумасшедшем доме. Ляля к тому же ранен в голову...

? Я не хотела вам этого говорить.

? Где он"

? В России.

? В Киеве?

? Нет. Киев я хорошо знаю. Но похоже - гористый берег над рекой...

? Какой же это город?

Она долго вглядывалась в хрустальный шар.

? Не могу сказать... Незнакомый город. Он ушел, расстроенный.

Бродил по улицам Парижа, зашел в католический храм. Там венчали. Тихо играл орган. Невеста в белом.

И белые цветы померанца... У молодых были напряженно-счастливые лица... А Ляля в сумасшедшем доме...

Через неделю В. В. вернулся к ясновидящей.

? Анжелина Васильевна, а может быть я когда-нибудь был в этом городе. Может, я догадаюсь...

Она поглядела в свой шар и сказала:

? Конечно, были. Я вижу вас там. Вы молодой. Похожи на сына. Большой сад над обрывом. Река. Забор по краю обрыва. Оперлись на забор и смотрите вдаль. Странно одеты. На голове прозрачная кепка. Пиджак серенький. На ногах рейтузы военные и сапоги лакированные. Усики у вас. Теперь их нет. Около вас молодая дама. Красивая. Вы смотрите вдаль, а у нее глаза опущены. Она поднимает ресницы так, будто они у нее тяжелые. Такая манера. Томная. Она...

Анжелина запнулась на мгновенье.

? Она близка не вам... Она близка человеку вашей крови. Ее уже нет. Она ушла. Она была, что называется, мятежная душа. Всегда куда-то стремилась, сама не зная, для чего. Я не могу сказать, было ли это самоубийство или неправильное лечение. Она могла жить. И хотела еще жить. И сейчас хочет жить.

Шульгин вздрогнул, уже догадываясь, о ком идет речь.

? Как это хочет жить" Ведь она... ушла?

? Ушла.

Как и Анжелина Васильевна, он избегал слова "умерла". Но она продолжила:

? Ушла, но не совсем.

? Как не совсем?

? Не совсем... Она еще очень близко к земле. Она не успокоилась. Она еще не дух. Вот я вижу ее, она стоит у вас за плечами...

Шульгин вздрогнул и обернулся. Но Анжелина сказала:

? Вы не можете ее видеть. А я вижу. Она хочет жить. И не может. Такие бывают души мятежные - между небом и землей.

Шульгину совсем стало не по себе. Анжелина говорит о Марусе, жене его брата Димитрия. И он вспомнил все...

Он тогда приехал в Заливанщину и прожил там несколько дней. И вдруг брат говорит ему:

? Давай поедем в Винницу. Городок хороший... И пообедаем там в городском саду.

В. В. помнил даже дату - 29 июня 1905 года. Утром это было. Но как ехать" В тех краях подходил к концу сенокос, под самый праздник Петра и Павла... Придут люди получать за заработанное. И тогда брат сказал:

? Бери Марусю и поезжай. Пообедаете в городском саду, а я приеду позже. Рассчитаюсь и приеду.

Так вот и оказался В. В. с Марусей вдвоем у забора под обрывом. Смотрел вдаль, на реку. А она поднимала ресницы медленно, будто они были у нее тяжелые...

И это видит Анжелина в Париже, в 1923 году, в октябре месяце, восемнадцать лет спустя!.. И говорит:

? Столько времени прошло, а я так ясно вижу. Мятежная душа у нее... Еще не успокоилась...

В. В. сказал:

? Это город Винница, Анжелина Васильевна. И в этом городе есть лечебница для душевнобольных, очень большая...

Анжелина подтвердила:

? Да, это Винница, теперь я это понимаю.

? Благодарю вас! - сказал В. В. - Теперь я вам верю окончательно и мне остается только пробраться туда и вывезти сына, если это возможно.

? Это вам не удастся, - возразила она. - Не делайте этого. Вы подвергаетесь страшной опасности. Вы думаете, вас забыли" Ошибаетесь. За вами следят неотступно. Вот недавно у вас украли ваши фотографии.

(Этого В. В. не знал. Но потом оказалось, что карточки исчезли из фотографии, где он снимался).

? Нет, я поеду. Скажите мне, вы видите моего сына? Она снова вгляделась в хрустальный шар.

? Вижу. Сейчас у него светлый промежуток. Он в сознании... Стоит у стола и держится правой рукой за какой-то мешочек, который у него на веревочке на шее. Вы не знаете, что это за мешочек?

? Знаю. Все мои сыновья, а их было три, болели малярией. И вот бабушки и матушки узнали от каких-то женщин, что на старинном кладбище на горе Щеко-вице... Вы не знаете, что такое Щековица?

? Не знаю, - ответила Анжелина.

И В. В. рассказал ей про княженье Кия, про его братьев Щека и Хорива, про то, как Щек жил на горе, названной потом Щековицей. И про кладбище на горе, и про могилу святого человека, земля с могилы которого будто бы исцеляет от малярии. Вот и носили в угоду бабушке его сыновья черные мешочки с этой землей... У Ляли, видимо, это единственная вещь, напоминающая о доме и родных.

? Вот он сейчас стоит, - сказала Анжелина, - держится за мешочек и повторяет одно имя, чтобы не забыть его, когда помрачится разум...

? Какое имя?

? Ваше. Василий. В. В. стало зябко.

? И вы хотите, чтобы я его забыл. Не имя свое, а сына. Я должен ехать!

Анжелина поморщилась, как от боли.

? Но вы не сможете ему помочь. Я вижу... Вам не удастся. За вами неотступно ходят два человека. Я вижу их следы...

? Анжелина Васильевна, вы все видите правильно. Но это уже было со мной. В двадцатом году. В Одессе. Там действительно за мной ходили неотступно два человека. Это их следы.

Но она, волнуясь, настаивала:

? Вам не удастся найти сына!

С тех пор образ Ляли, сжимавшего черный мешочек, не покидал его.

По утрам он выскальзывал из дома - 6 по улице Гренель и смешивался с пестрой толпой, словно бросался в реку. В толпе он чувствовал себя песчинкой, и это хоть немного заглушало тревогу, горе, страстное желание помочь...

Он нащупывал связи, которые могли привести его в Россию. И он вышел на организацию "Трест", побывал тайно в Киеве, Москве, Ленинграде. По возвращении написал книгу "Три столицы", в которой рассказанному нами было посвящено всего несколько строк:

"Осенью 1923 года я получил первое известие, относительно верности которого можно быть того или иного мнения, но зато совершенно точное.

По этим сведениям, Ляля был жив, но находился уже не в Крыму, а в центральной России, и в таких условиях, что подать о себе вести он не мог."

В Винницу Шульгин не попал. Члены "Треста", с которыми он имел дело, брали у него записки к сыну, но самого туда не пускали. Сын его, Ляля-Вениамин, действительно находился в лечебнице для душевнобольных в Виннице. Однако он скончался еще до приезда Шульгина в Советскую Россию. Говорят, здание лечебницы еще было цело во время войны, когда под Винницей была ставка Гитлера. В нем располагался немецкий штаб, и будто бы фюрер в нем останавливался.

Потом, через десятки лет, В. В. Шульгин жалел, что думая о своем и участвуя в политических эмигрантских распрях, он мало занимался таким явлением, как Анжелина. Он даже говорил в старости:

? Ценность моих литературных произведений не идет ни в какое сравнение с этой книгой, которую я написал бы и напечатал, получив от нее, от Анжелины, все то, что она могла дать... Русский человек задним умом крепок!

Продолжение следует

МИКРОРЕЦЕНЗИИ

ВНОВЬ ПУЛЬХЕРИЦА

А. Ф. Вельтмана - историка и j романиста, автора "Странника", романов-сказок "Кощей Бес-; смертный", "Светославич, вражий питомец", уже вряд ли надо представлять современному читателю, хотя еще лет пять назад он числился среди "забытых" писателей пушкинского времени. За последние годы мы вдруг "вспомнили" не только Вельтмана, но и многих других писателей - Ореста Сомова, Бесту-жева-Марлинского, Загоскина, Лажечникова. Не просто вспомнили, а убедились, что из любой эпохи нельзя оставлять только отдельные имена, как бы велики они ни были, что духовная культура - это не табель о рангах первостепенных и второстепенных имен, а необычайное разнообразие ее проявлений в литературе, в музыке, в живописи, в зодчестве. В данном же случае хочется обратить внимание читателей на воспоминания А. Ф. Вельтмана о Пушкине, тоже достаточно хорошо известные, входящие во все издания популярного двухтомника "А. С. Пушкин в воспоминаниях современников", но в сокращенном виде. Воспоминания эти, впервые опубликованные в 1837 году в "Современнике", а затем (уже полностью) А. Н. Майковым в 1893 году в "Русском вестнике", значительно дополняются рассказами А. Ф. Вельтмана 40-х годов, которые тоже самым непосредственным образом связаны с кишиневским периодом жизни поэта. "Очерк этой страны, - писал о Бессарабии А. Ф. Вельтман, - будет рамой, в которую я вставлю воспоминания о Пушкине". Но во всех последующих публикациях эти воспоминания приводились без

"р,амы", то есть без описания самой Бессарабии. А они очень важны, так как А. Ф- Вельтман описывает именно то, что видел и о чем слышал в Бессарабии Пушкин. А рассказы А. Ф. Вельтмана 40-х годов, в свою очередь, дополняют эти воспоминания, в них появляются одни и те же исторические лица, с которыми Пушкин сталкивался в Кишиневе. В рассказе "Костешт-ские скалы" действуют общие кишиневские приятели Пушкина и Вельтмана. В рассказе "Илья Ларин"выведен тот самый пьяница-шут, которому посвящены едва ли не самые яркие страницы воспоминаний. Но в рассказе описывается встреча с Ильей Лариным не в Кишиневе, а в Москве через двадцать с лишним лет после кишиневских событий. Появляется в нем и имя Пушкина, о котором расспрашивает Ларин, не зная, что того уже давно нет в живых. А в рассказе "Два майора" речь идет о том же самом кишиневском откупщике Варфоломее и его дочери красавице Пуль хер ице, которые прекрасно знакомы всем пушкинистам как раз по воспоминаниям А. Ф. Вельтмана. В рассказе - грустный конец всей истории некогда знатного семейства. Так что в "Избранном? А. Ф. Вельтмана впервые представлены вместе все его произведения, связанные с именем А. С. Пушкина, а так же плутовской роман "Новый Емеля, или Превращения" и историческая повесть "Райна, королевна Болгарская", созданные в 40-е годы.

М. МАЛЫШЕВА

Вельтман А. Ф. ИЗБРАННОЕ. - М.: Правда, 1989.

ЖЕМЧУЖИНА РОССИИ

[Книгу А. М. Савыгина "Пушкин- ские Горы" можно, на наш взгляд, отнести к литературе, возрождающей традиции российского краеведения. Она написана человеком, досконально знающим историю Пушкинского края, проведшим большую работу по сбору фактического материала и, главное, неравнодушным. В книге подробно описаны святые пушкинские места Псковщины. От издания к изданию автор дополнял ее, расширял объем, включал в книгу новые материалы. Интересно, к примеру, такое свидетельство. "Наши отцы и деды, - пишет А. М. Савыгин, - были свидетелями нелепых разрушений усадеб в 1918 году. И делали это не местные люди, не те, кто жил по соседству с Михайловским, Воскресенским, Петровским, а какие-то заезжие молодцы, любители погреть

руки. Они же разграбили в Воскресенском и кожевенный завод". Что и говорить, и до сего времени не перевелись у нас "любители погреть руки", "заезжие молодцы", которым чуждо и ненавистно многое на русской земле.

Книга А. М. Савыгина, без сомнения, - достойный вклад и в современное краеведение, и в Пушкиниану. Жаль только, что уровень ее полиграфического исполнения (особенно это касается иллюстраций) невысок. Книгу следовало бы также снабдить именным указателем, который в изданиях подобного рода совершенно необходим для продуктивной работы с ней читателя.

Ю. Н.

Савыгин А. М. ПУШКИНСКИЕ ГОРЫ. - 3-е изд. доп. - Л.: Лениздат, 1989.

Литературно-художественный журнал Госкомпечати СССР и РСФСР. Издается с сентября 1936 года - 6. 1990. © Издательство "Книжная палата", журнал "Слово" ("В мире книг?), 1990

Главный редактор А. В. Ларионов Редакционная коллегия: Д. С. Бисти, В. И. Десятерик, Е. П. Егорунина, В. Н. Звягин, В. И. Калугин (зам. главного редактора), Н. П. Карцев, И. П. Коровкин, А. В. Кочетов (зам. главного редактора), В. Ф. Кравченко, В. С. Молдаван,

А. И. Пузиков, С. В. Сартаков, Н. В. Тропкин, В. С. Хелемендик, Ю. П. Чернелевский

Главный художник А. Н. Игнатьев Художественно-техничег кий редактор Е. М. Вер >< Технический редак.ор Н. Н. Козлова Корректор М. X. Асалис ва

Сдано в набор 26.03.90. Подписано в пс-ать 07.05.90. А01291. Формат 84X108/16. Бумага Знаменская 100 гр. Печать глубокая и офсетная. Усл. печ. л. 8,40+0,84+0,42. Усл. кр.-отт. 21,42. Уч. изд. 14,04+1,48. Тираж 239 070. Заказ 1035. Цена 90 коп. Адрес редакции: 129272, Москва, Сущевский вал, 64 Телефон для справок: 281-50-98 Ордена Трудового Красного Знамени Калининский полиграфкомбинат Госкомпечати СССР. 170024, г. Калинин, проспект Ленина, 5.

Во всех случаях обнаружения полиграфического брака в экземплярах журнала обращаться на Калининский полиграфкомбинат по адресу, указанному в выходных сведениях. Вопросами подписки и доставки журнала занимаются предприятия связи.

В НОМЕРЕ:

1. 3. Шаховская. Веселое имя Пушкина

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. АЛЕКСАНДР ПУШКИН.

2. С. Кибальник. Истоки поклонения

ВРЕМЯ. Идеи. Диалоги. Поиски.

6. А. Швиденно. "Думи Moi, думи MOi..." 10. И. Филиппова. Урбанизация, или Раненая душа 14. Русский предприниматель 20. Ю. Попов. "По договорным ценам..." 22. А. Камю. Обет верности

24. Н. Тюрин. Испытание совестью. Книги к съезду КПСС

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. АЛЕКСАНДР ПУШКИН.

26. И. Упорова, Ю. Чехонадский. Приобщение

29. А. Ларионов. Счастливый дар

30. Е. Плахова. Незаходящее солнце 32. Л. Козм-iHa. Портрет на память

ИСТОКИ. Легенды. Исследования. Находки.

41. Э. Ренан. Жизнь Иисуса

ЖИТИЯ СВЯТЫХ.

47. Патриарх Тихон

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. АЛЕКСАНДР ПУШКИН.

S2. И. Ильин. Пророческое призвание

$6. Г. Адамович. Пушкин

58. С. Франк. Мудрые заветы

ЛИТЕРАТУРА. Стихи. Рассказ. Портрет.

63. Б. Козмин. Гром Полтавы

68. П. Верков. Судьба Жоржа-Шарля Дантеса и его семейства

71. И. Стрежнеа. Панцирная рубашка

72. А. Дюма. Последний платеж.

ИСТОРИЯ. Очерки. Мемуары. Документы.

77. И. Уханов. А истина дороже

ТАИНСТВА МАГИИ. Экстрасенсы.

Небытие. Телепатия.

82. Д. Жуков. Встречи с ясновидцами

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

Редакцию нашего журнала, как, впрочем, и другие редакции, подписчики буквально бомбардируют жалобами на систематическую задержку с доставкой периодических изданий. В апреле, когда пишутся "тм строки, многие читатели не получили еще и первого номера "Слова", хотя Калининский полиграфкомбинат сдал тиражи первого, второго и третьего номеров журнала точно в срок. Так в чем же дело!! А дело за "Союзпечатью".,

К сожалению, как ни объясняй подобные факты проблемами, с которыми сталкиваются сегодня отделения связи и их работники, читателям от этого, конечно, не легче. Для удовлетворительного решения вопроса в цепом требуются срочные и чрезвычайные меры государственного характера.

Со своей же стороны мы можем сообщить читатепям, что совместно с издателем журнала - Госкомпечатью СССР редакция предпринимает все возможные усилия, чтобы добиться от Минсвязи СССР и "Союзпечати" своевременной доставки журнала "Спово" нашим подписчикам. Но и вы, дорогие читатели, будьте неуступчивы и требуйте в местных почтовых отделениях более оперативного вмешательства. Как это ни прискорбно, все мы сегодня вынуждены выступать в роли толкачей... Надеемся, что эта печаль не отразится на вашем отношении к журналу.

Герб Пушкиных.

Комментарии:

Добавить комментарий