Журнал "Слово" № 6 1990 | Часть I

ЗИНАИДА ШАХОВСКАЯ

ВЕСЕЛОЕ ИМЯ ПУШКИНА

"Пушкин наше все" - это почти бесспорно, хотя до Пушкина была Россия со своей "особенною статью". Но правда ли, что Пушкин выражает русского человека, правда ли, что русский народ олицетворен в Пушкине? Или, может быть, и Гоголь и Достоевский, а за ними и множество русских писателей, литературоведов, критиков, поэтов, читателей ошибались, считая Пушкина катализатором национального сознания? Не вернее ли, что Пушкин прообраз того, чем русские хотели бы быть, идеал недосягаемый и поэтому особенно достойный преклонения.

Зачарованные аполлонической гармонией, сыны русского хаоса слышат особенно остро то, что им несозвучно и непривычно, и в Пушкине - призыв к равновесию, им чуждому и такому же чуждому им искристому веселью, ворвавшемуся в их вековую тоску.

Кто из русских может сказать "печаль моя светла", кто из русских может написать эротическое стихотворение, не превратив поэзию в порнографию, кто из русских отыщет в себе магическое сияние, которое идет от творческого (и одновременного) освоения чувства греха и чувства спасения от греха, чувства бренности жизни и восторга перед ней"

Но неправильно причислять Пушкина и к Западу. В нем отсутствует присущий западной культуре рационализм и скептицизм, в нем живет примитивная жизненная энергия (в сущности, эта энергия и привлекла внимание западных современников, например, к Марии Башкирцевой, как к личности). При внимательном рассмотрении увидим мы, что Африка не оставила на Пушкине своих следов. Тот, кто знает африканские народы и судьбы черного континента, знает, что "африканские страсти" - европейский миф. Нет, что ни говори, Пушкин был весь проникнут русской стихией, окунулся в нее и переборол ее, питался Русью, преображая ее.

Ах, как русский человек любит свою несчастную судьбу! Как любит он проклинать свою незадачливость, как полон он жалости к самому себе (самая непозволительная жалость в глазах англичанина), как близок он к еврею в этом отношении, всегда обвиняя свою судьбу, как будто народы совсем не ответственны за то, что с ними случается.

Совсем не по-русски "верен его (пушкинский) отклик, чутко его ухо" ко внешнему и чуждому России миру. Цитируя того же Гоголя - "в Испании он испанец, с греком - грек, на Кавказе - вольный горец", - сознаемся, что и в этом он единственен в нашей литературе. Блок, утверждающий "нам внятно все - и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений...", был в сущности, на глубине, закрыт всему чужому, разве что за исключением "сумрачного германского гения" - вероятно оттого, что предки его были из Мекленбурга. Пишет ли Блок о Лангедоке или об Италии - нигде не найдешь у него "острого галльского смысла", основанного на тонкой иронии.

Пушкинской линии в русской поэзии XX века не было - или почти не было, - а эмигрантская поэзия 20-х и 30-х годов жила под знаком Лермонтова и Блока. Лермонтов дело особое, но Блок в какой-то мере - антитеза Пушкина. Русскому слабоволию он упреком не служит. Не было в нем чувства великодержавности, присущего Пушкину, и не был он и в своем Шахматове связан кровно с русской деревней, как был Пушкин в своем мелкопоместном Михайловском. Блок оставался горожанином, интеллигентом, чужаком среди русского простонародия. Пушкину случалось быть пророком, Блоку - только пифией, смутно улавливающей звуки грядущего, в чаду и благовонии треножника. Как далеки - "Ольга, крестница Киприды" и "В ней все гармония, все диво, все выше мира и страстей" от блоковской "Незнакомки" или от "так вонзай же мне, ангел вчерашний, в сердце острый французский каблук". Не к русскому эпосу, а к цыганщине было его природное влечение. Когда он отдавался стихии, Блок не мог ее побороть, слабый и раненый прежде, чем вышел на бой. Пушкин "Во цвете лет свободы верный воин"писал: Мне бой знаком - люблю я звук мечей От первых лет поклонник бранной

славы.

И вот, всю жизнь влекомый самоуничтожением, перед смертью обращается Блок к великому мужеству Пушкина и находит для его имени эпитет "веселый".,

Да, конечно, Блок был одним из "д,етей темных лет России", но история, особенно русская, не знает в сущности не темных времен. Все годы требуют от живущих мужества, только мужеством сохраняется культура. Блок назвал свою речь "Веселое имя Пушкина". Имя же Блока не весело, не веселы имена ни Гоголя, ни Баратынского, ни Тютчева, ни Достоевского, ни Толстого. И потому так чудесно появление в России Пушкина, подарок нам и пример. И потому заворожены поколения пушкинским призывом не к трагической, а к веселой свободе.

Пушкин завещал нам трудный подвиг равновесия ума и сердца, ответственности и беспечности, преодоления греха раскаяньем. Как головокружительно быстро он рос, превращаясь из повесы в мудрого мужа, и в несколько часов, от дуэли до смерти, созревая от рабства страстям до христианской кончины.

Дорогой читатель! Год назад шестой номер мы посвятили Александру Сергеевичу Пушкину. Это нашло широкую, энергичную, глубокую заинтересованную поддержку у всех поклонников великого поэта. И сама по себе возникла мысль: ежегодно июньский номер большей частью своей посвящать Пушкину, также как сентябрьский - Льву Николаевичу Толстому, а декабрьский - Федору Михайловичу Достоевскому.

Эти три столпа русской и мировой литературы и культуры, три величайших вершины интеллектуального океана вполне заслужили, чтобы наши читатели ежегодно с ними встречались, открывая новое в их духовном наследии, находя новые и новые точки духовного соприкосновения.

При кажущихся знаниях мы о них поразительно мало знаем. К тому же наши представления о них порой крайне поверхностны, однобоки и стереотипны. Идеологическая узость сказалась и здесь, лишив нас широты и многогранности в восприятии и толковании отечественных гениев.

Будем вместе духовно укрепляться, возрождаться, будем смелее постигать все богатство, сокрытое от нас десятилетиями.

Обратимся же к Пушкину, друзья, к Толстому и Достоевскому, к кладезям отечественной и мировой культуры!

О Зинаиде Шаховской читайте в - 3, 1990 г.

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ

Александр Пушкин

В этом году

Николаю Васильевичу Кузьмину - известному иллюстратору

пушкинских произведений" исполнилось бы

100 лет. С его работами к "Евгению Онегину" мы знакомим в этом номере. О художнике читайте на стр. 30.

? Ну вот, еще одно сочинение, из которого мы узнаем, что Пушкин был гений и что в нашей стране он пользуется всенародной любовью, - такова, по-видимому, наиболее здоровая и естественная реакция на это заглавие. Действительно, как правило, разговор о наших современных отношениях с Пушкиным ведется в тоне благостного удовлетворения. Но в самом ли деле все так волшебно и восхитительно" Увы, далеко не все, и вот об этой-то сложной реальной ситуации и имеет смысл поговорить.

Прежде всего она связана с небывалой и ни с чем не сравнимой пропагандой Пушкина у нас в стране средствами массовой информации. Никто другой из великих представителей нашей национальной культуры не пользуется таким вниманием газет и журналов, радио и телевидения, издательств и лекториев.

Казалось бы, можно только радоваться. Но не будем скрывать от самих себя, что у большей части населения страны эта напряженная работа особого энтузиазма не вызывает. Более того, у некоторых - а может быть, и у многих - она даже порождает раздражение и недовольство: "Ну вот, опять о Пушкине! Сколько же можно" И что в нем такого замечательного" Сотворили себе кумира!? Выходит, что культ Пушкина - сам по себе, а массовая аудитория - сама по себе. Несколько лучше обстоит дело в Ленинграде и Москве, но в принципе названные тенденции прослеживаются и там. В чем же дело"

А дело, конечно же, в том, что всякий официальный культ, не подкрепленный разумной умеренностью и вдумчивой разъяснительной работой, неизбежно вызывает противодействие. Чтить кумира только потому, что его чтят по всей стране, любить "вслед за чинною толпою" согласны не все. И вот уже иной почитатель русской классической поэзии не из подлинного увлечения, а всего лишь из чувства противоречия говорит, что предпочитает Баратынского, Тютчева или Лермонтова. "Запретный плод вам подавай...", или если не запретный, то хотя бы ненавязываемый. Вот так реакцией на официальный культ Пушкина неожиданно становится усиление интереса к русской литературе начала XX века и т. п. Попробуем разобраться, как и почему сложилась такая парадоксальная ситуация. Парадоксальная потому, что гений литературы, чьим жизненным и творческим идеалом всегда была свобода, оказался в положении навязываемого кумира.

Часто полагают, что современный культ Пушкина сложился в советское время. В действительности он возник еще в последние десятилетия XIX века. Преклонение )то первыми выказали русские писатели. Они сами признали необыкновенную и не имеющую аналогов роль Пушкина в русской культуре. Только после этого культ поэта принял общенародный и государственный характер. Кумир, стало быть, действительно был сотворен, но Пушкин стал им вполне законно. Вспомним, как это происходило.

В отстаивании уникального места Пушкина в русской культуре особая роль принадлежит вначале В. Г. Белинскому, а затем так называемой "эстетической критике? (П. В. Анненков, А. В. Дружинин). Именно "эстетическая критика" последовательно боролась за Пушкина в то время, когда Н. А. Добролюбов писал о пушкинском "подчинении рутине", а Д. И. Писарев видел в поэте "просто стилиста - и больше ничего". Окончательно же культ Пушкина утвердился только тогда, когда значение поэта осознали - каждое направление по-своему - "эстетическая критика" и славянофилы, западники и почвенники. В признании исторической роли Пушкина особую роль сыграла позиция Аполлона Григорьева, провозгласившего в статье "Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина? (1859): "Лучшее, что было сказано о Пушкине в последнее время, сказалось в статьях Дружинина, но и Дружинин взглянул на Пушкина только как на нашего эстетического воспитателя. А Пушкин - наше все: Пушкин - представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. (...) В нем одном, как на-

шем единственном гении, заключается правильная, художественно-нравственная мера, мера, уже дознанная, уже окрепшая в различных столкновениях".,

Центральным событием, положившим начало становлению культа поэта, стали торжества в честь открытия памятника ему в Москве, происходившие по всей России в июне 1880 года. Обычно вспоминают в связи с этим речь Достоевского, но речь его, хотя и действительно замечательная во многих отношениях, была лишь одним из немногих выступлении деятелей русской культуры того времени, чествовавших Пушкина. Кроме нее, на торжествах прозвучали речи И. С. Тургенева, В. О. Ключевского, И. С. Аксакова, П. В. Анненкова и многих других. Стихи на открытие памятника Пушкину прочли Я. П. По-.юнский, А. Н. Майков, А. Н. Плещеев, Н. С. Курочкин... Полный свод всех выступлений, в том числе текстов адресов, телеграмм, приветствий и т. п. составил целый объемистый том под заглавием "Венок на памятник Пушкину".,

Все крупнейшие писатели того времени говорили о Пушкине как об "общем великом образце и учителе в искусстве? (И. А. Гончаров). Они отмечали совершенно особое значение поэта для русской духовной культуры. Гак, например, Тургенев подчеркнул благотворное влияние на внутреннее раскрепощение личности: "Пускай у памятника Пушкина остановится всякий и скажет, что ему он обязан свободой, свободой нравственной. Пускай сыновья народа будут сознательно произносить имя Пушкина, чтоб оно не было в устах пустым звуком и чтобы каждый, читая на памятнике надпись "Пушкину", думал, что она значит - "учителю".,.. Достоевский делал акцент на чисто литературном значении Пушкина как писателя основоположника и первооткрывателя новых дорог в искусстве, а также на национальном его значении: "Положительно можно сказать: не было бы Пушкина, не было бы и последовавших за ним талантов По крайней мере, не проявились бы они в такой силе и с такою ясностью, несмотря даже на великие их даро-нания. в какой удалось им выразиться впоследствии, уже в наши дни, не в художественном лишь творчестве: не было бы Пушкина, не определилась бы может быть с такою непоколебимою силой (в какой это явилось потом, хотя все еще не у всех, а у очень лишь немногих) наша вера в нашу русскую самостоятельность, наша сознательная уже теперь надежда на наши народные силы, а затем и вера в наше грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов".,

Особое, освобождающее значение Пушкина для развития русской мысли было отмечено А. Н. Островским: "Русская литература в одном человеке выросла на целое столетие. (...) Он дал серьезность, поднял тон и значение литературы, воспитал вкус в публике, завоевал ее и подготовил для будущих литераторов, читателей и ценителей. (...; Прочное начало освобождению нашей мысли положено Пушкиным; он первый стал относиться к темам своих произведений прямо, непосредственно; он sa хотел быть оригинальным и был, - был самим собою".,

Общее впечатление выразил И. С. Аксаков, сказавший, что "настоящим торжеством, принявшим такие неожиданные, небывалые размеры, превысившие все первоначальные программы, воочию всевластно объявилось действительное, доселе может быть многим сокрытое значение Пушкина для русской земли". Но, может быть, поклонение поэту со стороны Тургенева, Достоевского, Гончарова естественно, а с течением времени они сами и новые литературные кумиры должны были потеснить его"

Празднование столетия со дня рождения поэта и сопутствующие юбилею публикации свидетельствуют, что с приходом нового поколения писателей, взявших на вооружение новые формы в искусстве, Пушкин не только не был отодвинут на задний план, но напротив, оказался еще более актуальной фигурой современного литературного процесса. Так, Д. С. Мережковский в "Вечных спутниках" провозглашал: "В сущности, Пушкин есть доныне единственный ответ, достойный великого вопроса об участии русского народа в мировой культуре, который был задан Петром. Пушкин отвечает Петру, как слово отвечает действию", а А. Белый описывал в своих воспоминаниях общее стремление молодых умов "назад к Пушкину" от популярнейших в 1880-х - 1890-х годах С. Я. Надсона и А. М. Скабичевского. Еще более показательно в этом отношении выступление группы писателей в майском номере журнала "Мир искусства" за 1899 год.

Признание В. В. Розановым необыкновенного значения Пушкина, впрочем, не безоговорочно: "Да, Пушкин больше ум, чем поэтический гений. У него был гений всех минувших поэтических форм: дивный набор октав и ямбов, которыми он распоряжался свободно; и сверх старческого ума - душа как резонатор всемирных звуков, (...) Можно сказать, мир стал лучше после Пушкина: так многому в этом мире, т. е. в сфере его мысли и чувства, он придал чекан последнего совершенства. Но после Пушкина мир не стал богаче, обильнее. Он принимал в себя звуки с целого мира, но "пифийской расщелины" в нем не было, из которой вырвался бы существенно для мира новый звук и мир обогатил бы".,

Именно Розанов (Мир искусства, 1899, - 5) впервые заявил об ограниченности гения Пушкина и о чуждости его современному эстетическому сознанию: "Пушкин, по многогранности, по зсегранности своей - вечный для нас и во всем наставник. Но он слишком строг. Слишком серьезен. Это во-первых. Но и далее, тут уже начинается наша правота: его грани суть менее всего длинные и тонкие корни, и прямо не могут следовать и ни в чем не могут помочь нашей душе, которая растет глубже, чем возможно было в его время, в землю, и особенно растет живее и жизненнее, чем опять же возможно было в его время и чем как он сам рос. Есть множество тем у нашего времени, на которые он, и зная даже об них, не мог бы никак отозваться; есть много болей у нас, которым он уже не сможет дать утешения; oh слеп "как старец Гомер" - для множества случаев. О, как зорче... Эврипид, даже Софокл; конечно зорче и нашего Гомера Достоевский, Толстой, Гоголь. Они нам нужнее, как ночью, в лесу - умелые провожатые. И вот эта практическая нужность создает обильное им чтение, как ея же отсутствие есть главная причина удаленности от нас Пушкина в какую-то академическую пустынность и обожание. Мы его "обожали": так поступали и древние с людьми, которых пет больше".,

Розанов, таким образом, интерпретирует культ Пушкина как показатель чисто музейного значения поэта. Отчасти Розанов прав - хотя бы в утверждении относительно большей современности Толстого и Достоевского как психологических аналитиков и первооткрывателей многих тем - но только отчасти. И характерно, что на страницах этого же номера журнала сами писатели опровергают его суждение.

Так, Д. С. Мережковский в статье "Праздник Пушкина" попытки отрицать значение поэта вспоминал с иронией: "Вчера Спасович разоблачил умственное ничтожество Пушкина; Вл. Соловьев по Лимонарию приговорил его к смерти; один из малых сих прошелестел своим стихийным шелестом о нравственном ничтожестве Пушкина; Л. Толстой согласился с саратовским мещанином, что простому человеку можно с ума сойти от бессмысленности почестей, воздаваемых Пушкину, вся заслуга которого заключается лишь в том, что он писал неприличные стихи о любви, - согласился с тем же саратовским мещанином и с Вл. Соловьевым, что Пушкин - человек больше, чем легких нравов, и что он умер на дуэли, как убийца, как язычник. Да: все это было вчера. А сегодня - ?царские почести" Пушкину...".,

Еще более показательна в этом отношении статья Н. Минского "Заветы Пушкина", в которой он утверждает преимущественное право символистов наследовать Пушкину: "И вот, читая в газетах, что на улице русской литературы готовится в память Пушкина небывалый по многолюдству и блеску праздник, в котором должна принять участие вся интеллигенция России, я невольно себя спрашиваю: кто же, собственно, из ее представителей, какое из шести колен по своим убеждениям, симпатиям и вкусам встретит пушкинский юбилей не с равнодушием, как случайное календарное празднество, а с радостью и гордостью, как единственный по значительности праздник красоты и духовной свободы" Не наши ли радикалы, выросшие на критике Писарева и на уверенности, что Пушкин - маленький и миленький версификатор"Не экономические ли материалисты, убежденные в том, что вся-то поэзия не более как пустяшная пристройка, что-то вроде веселого балкончика, на солидном здании экономических отношений" Не просвещенные ли либералы, считающие Пушкина дурным гражданином, в котором большой талант парализовался мелким характером? Не консерваторы ли, видевшие в Пушкинском празднике, главным образом, противовес юбилею Мицкевича и чуть ли t.i одно из орудий славянского единения? Наконец, не моралисты ли, не могущие простить Пушкину ни его греховной жизни, ни еще более греховной смерти" Кто же, о господи" Остаются еще символисты. И мне поистине начинает казаться, что на улице русской литературы готовится лишь парад пушкинского юбилея, праздник пушкинской поэзии со всею искренностью и радостью будет отпразднован лишь в одном из литературных переулков, именно в том, где обитают поклонники символизма и эстетики".,

В противоположность Розанову, Минский провозглашает Пушкина наиболее современным писателем, традиции которого только теперь находят своих подлинных продолжателей: "Но что же сталось за все это время с пушкинскими заветами" Забытые русской интеллигенцией, полузабытые остальной Россией, они, подобно заброшенному священному огню, охраняются немногими ?жрецами искусства", или, говоря проще, немногими писателями, любящими красоту и боящимися духовного рабства: прежде Фетом, Майковым, Полонским, теперь - символистами (...) Стих Пушкина кажется им отрадным духовным событием, вопрос же о том, женится ли Нехлюдов на Катюше, - совершенно безразличным. Они сладкие звуки предпочитают горьким и кислым, молитвы - проповедям, жезл волшебника - учительской указке, свободный простор, где душа то падает, то поднимается, - затхлому углу, где будто бы происходит воскресение мертвеца. Русская литература начиналась с пушкинской стихийной искренности. Неужели она должна окончиться самодовольством и святошеством? Не хочу этому верить. Покуда ?жив будет хоть один пиит", пушкинские заветы не исчезнут".,

Оценка Пушкина Ф. Сологубом, данная в статье "К всероссийскому торжеству", также по сути противоположна розановскому тезису об академическом значении Пушкина: "Поэт и человек равно необыкновенный, человек пламенных страстей и холодного ума, в себе нашедший верную меру для каждого душевного движения, на точнейших весах взвесивший добро и зло, правду и ложь, ни на одну чашу весов не положивший своего пристрастия, - ив дивном и страшном равновесии остановился оне, - человек великого созерцания и глубочайших проникновений, под всепобеждающею ясностью творческих изображений скрывший мрачные бездны". В дальнейших своих выступлениях символисты, одновременно отталкиваясь от Пушкина и противопоставляя себя ему, продолжали отстаивать свое особое право на наследование пушкинских идеалов. Так, Вяч. Иванов видел в поэте первого выразителя трагедии "р,азрыва между художником нового времени и народом", указавшего и исход из этой трагедии - в обращении поэта к "уединенной работе духа". С точки зрения Иванова, именно на этих путях истинный символизм должен "примирить Поэта и чернь в большом всенародном искусстве? (Весы, 1904, - 3). Мысль о том, что символизм призван углубить и развить пушкинское направление, иначе обосновывается в статье А. Белого "Апокалипсис в русской поэзии" (Весы, 1905, - 4). Не случайно именно на материале пушкинского творчества А. Белый, В. Брюсов, А. Блок стремятся реализовать свои чисто научные опыты исследования поэзии. В основе "пушкинизма" символистов лежит их убеждение, однажды сформированное Брюсовым в особой заметке "Почему должно изучать Пушкина": "В наши дни никто более не сомневается, что Пушкин - величайший из наших поэтов, что его влияние на русскую литературу было и остается огромным..."

При посредстве тех же самых литературных сил культ Пушкина ограниченно перешел в советскую эпоху. Весьма показательно в этом отношении торжественное чествование памяти Пушкина в февральские дни 1921 года в Доме литераторов, на которых с речами о поэте выступили А. А. Блок, В. Ф. Ходасевич, Б. М. Эйхенбаум, А. Ф. Кони и Н. А. Котляревский. Уже то, что, как и для Достоевского, для Блока Пушкин оказался подходящим поводом к тому, чтобы высказать свое собственное "исповедание веры", тем более высказать перед смертью, говорит о многом. Но в речи Блока "Оназначении поэта? Пушкин оказывается не только поводом, но и образцом - образцом истинного поэта. В то время, как деятели "Пролеткульта" кричали о "бесполезности" и даже вредности для пролетариев наследия Пушкина, когда отдельные поэты-футуристы призывали "атаковать" писателя. Блок сказал: "Люди могут отворачиваться от поэта и от его дела. Сегодня они ставят ему памятники; завтра хотят "сбросить с корабля современности". То и другое определяет только этих людей, но не поэта; сущность поэзии, как всякого искусства, неизменна; то или иное отношение людей к поэзии в конце концов безразлично. Сегодня мы чтим память величайшего русского поэта". Одновременно В. Ф. Ходасевич в своей речи "Колеблемый треножник" предсказывал второе после писаревских времен "затмение пушкинского солнца": "Оно выразится не в такой грубой форме. Пушкин не будет ни осмеян, ни оскорблен. Но - предстоит охлаждение к нему... Треножник не упадет вовеки, но будет периодически колебаться под напором толпы, резвой и ничего не жалеющей, как история, как время - это "д,итя играющее", которому никто не сумеет сказать: "Остановись! Не шали!? Но и полный не напрасных предчувствий "полосы временного упадка и помрачения" культуры и "омрачения" с нею вместе образа Пушкина, Ходасевич пророчески убежден: "О, никогда не порвется кровная, неизбывная связь русской культуры с Пушкиным. (...) Отодвинутый в "д,ым столетий", Пушкин восстанет там гигантским образом. Национальная гордость им выльется в несокрушимые, медные формы". При этом Ходасевич с чувством ?жгучей тоски" писал об утрате непосредственной близости с поэтом - "той непосредственной близости, той задушевной нежности, с какою любили Пушкина мы, грядущие поколения знать не будут (...) многое из того, что видели и любили мы, они уже не увидят". Напротив, Эйхенбаум был полон надежд на освобождение от "всего школьного и мертвого, что можно сказать на русском языке о Пушкине": "Не монументом, а гипсовой статуэткой стал Пушкин. Об этой жалкой гипсовой статуэтке, об этой безделушке, украшавшей будуары, кричали футуристы, призывая сбросить ее с "парохода современности". Да, того Пушкина, которым притупляют нас в школах (и будут притуплять!), того Пушкина, именем которого действуют художественные реакционеры и невежды, того убогого Пушкина, которым забавляются духовно-праздные соглядатаи культуры, - этого общедоступного, всем пригодившегося и никем не читаемого Пушкина надо сбросить". Если в предшествующей литературе традиции Пушкина, как полагает Эйхенбаум, по-своему развивали Тютчев и Фет, символисты и "новые классики" (Кузмин, Ахматова, Мандельштам), то теперь "настоящей, несомненной, чуть ли не единственной традицией" становится Пушкин.

Этот оптимистический прогноз Эйхенбаума, к сожалению, оказался справедливым лишь для некоторой части советского литературоведения. В целом же для культуры и прежде всего для литературы, не напрасными были опасения Ходасевича. Однако и в пушкиноведении очень скоро возобладали новые тенденции, при которых жизнь поэта стала интерпретироваться как "трагедия приспособленчества? (Луначарский А. В.) и даже гуманизм пушкинского творчества объявлялся "буржуазным": "Когда в "Капитанской дочке" во имя заячьего тулупчика притупляется вражда между вождем восстания и екатерининским офицером, когда этот екатерининский офицер ради любви к женщине разъезжает как с другом с руководителем инсургентов - все это не что иное, как провозглашение человечности. Что же такое отвлеченная

человечность, подымающаяся над сословностью? Это - типическое выражение буржуазной идеологии, выступающей против крепостнического строя? (Пушкин в марксистском литературоведении. Дискуссия. Леле-вич Г. Доклад. В кн.: Литература. Под ред. А. В. Луначарского. Л. 1931.>. Сам же Б. М. Эйхенбаум сделался объектом критических атак, подобных статье Т. К. Ухмы-ловой "Против идеалистической реакции Эйхенбаума".,

И тем не менее, происшедшее все-таки в 1930-е годы возрождение или даже усиление того культа Пушкина, который сложился еще в недрах русской культуры, представлялось фактором огромной важности как явление поворота к культурному возрождению страны. "И вот новая загадка, - было сказано в юбилейном пушкинском номере эмигрантского журнала "Иллюстрированная Россия", - самый личный, самый безудержный ?художник", Пушкин вдруг стал сейчас кумиром той России, которая чуть было вдребезги не разбила самую его лиру и все, с нею связанное. Но - опомнилась... Как будто более других дошел он вновь до родины. В добрый час. Если и не одной России он принадлежит, то да будет ей вновь светлой утренней звездой. Пора бросать потемки. Пора стать скромными, умыть лицо, следить звезду". Автору этих строк Б. Зайцеву на страницах того же журнала вторил Д. Мережковский: "Что Пушкин для нас? Великий писатель" Нет, больше: одно из величайших явлений русского духа. И еще больше: непреложное свидетельство о бытии России. Если он есть, есть и она. И сколько бы ни уверяли, что ее уже нет, потому что самое имя Россия стерто с лица земли, нам стоит только вспомнить Пушкина, чтобы убедиться, что Россия была, есть и будет".,

МИКРОРЕЦЕНЗИИ

ТВЕРСКОЙ ВЕНОК

Сергей Акимович КИБАЛЬНИК, 1957 года рождения, литературовед, кандидат филологических наук, научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР. Автор ряда исследований и эссе о русских писателях, брошюры "Пушкин и современная культура? (1989), кнмгм "Русская антологическая поэзия первой трети XIX века? (Л.: Наука, .990). Живет в Ленинграде.

Потихоньку возрождаются и у нас добрые духовные традиции. Недавно тверяки получили новую книгу "Тверской венок Пушкину", составленную мх земляком, журналистом и пушкиноведом А. Е. Смирновым. А иллюстративную фотовкладку выполнил известный мастер фотографии, в прошлом тоже тверяк Ю. Н. Садовников. Книжка эта, несмотря на небольшой объем, вобрала в себя память тверской земли о великом поэте, который много раз пересекал ее просторы, то направляясь в Москву, то возвращаясь в Петербург, то наведываясь в гости к своим друзьям в Берново, Старицу, Торжок. Ведь именно здесь поэт воскликнул вдохновенна, поразив нас своей восхитительной строкой: "Мороз и солнце; день чудесный!?

Да, краеведческая литература у нас еще в пасынках. Крайне редки хорошие книги, созданные местными краеведами, но тем дороже добрая удача. Ведь слишком долго все силы тратились на громкое провозглашение лозунгов, на вытравливание из души тепла родной земли ради великой объединяющей идеи. Теперь, после многих лет духовного опустошения, нам предстоит возрождаться и возрождаться...

Как же тут можно обойтись без Пушкина, без его могучего дара освещать все духом и душой: "Скользя по утреннему снегу, Друг милый, предадимся бегу Нетерпеливого коня и навестим поля пустые, Леса, недавно столь густые, И берег, милый для меня".,

Как тут душе ие встрепенуться, не опечалиться, не загрустить...

Аре. КУЗЬМИН

ТВЕРСКОЙ ВЕНОК ПУШКИНУ: Сборник. - Калинин: Моск. рабочий, Калининское отделение, 1989.

МЫСЛИ РОЗАНОВА

[ Нет, наверное, более современ- кого мыслителя, чем Василий I Васильевич Розанов, "ужасающе I современного", как сказал о I нем уже в наше время амглкй-I ский писатель Д. Лоренс. Какую I из "болевых точек? ни взять, I будь то "р,усская идея" или сво-I бода слова, печати, мысли Роза-I нова предстают так, будто высказаны они не в 1905 или в 1915, а в пылу обжигающих полемик наших дней. Быть может, не случайно и сам Василий Васильевич Розанов приходит к нам только сейчас, на пятом году перестройки. Раньше мы еще попросту не дотянулись до его степени откровенности и остроты разговора на темы, бывшие десятилетиями запретными. Из нашего сознания оказался вырезан этот участок мозга, на его месте зияла бездна. Конечно, и в 30-е, и в 40-е, и в 50-е годы были люди, читавшие и "Опавшие листья? и "Апо-| калипсис", да и в библиотеках были изъяты далеко не все из | 30 розановских книг по фило-'. софии, истории, религии, литературе. Но я говорю не об этих сотнях или тысячах, все читавших и все знавших, имевших доступы в спецхраны, а именно о массовом сознании, которое многие из них и блюли, отмеряя меру дозволенного другим. В этом массовом сознании вообще не оказалось места не только Розанову, но и всей русской религиозно-философской мысли XX века. А в результате произошла умственная стерилизация миллионов. Самый чудовищный эксперимент, который когда-либо знала мировая история.

И все-таки этот эксперимент закончился крахом. О чем свидетельствует и эта книга. Первая книга выдающегося русского мыслителя и философа В. В. Розанова, вышедшая в свет ровно через 70 лет после его смерти от голода в Сергиевом Посаде 23 января 1919 года. Ровно столько же продержался запрет на его имя, хотя еще в 1926 году М. Горький писал М. Пришвину: "Верно, Михаил Михайлович, сказали вы о Розанове, что он как ?шило в мешке - не утаишь!". История показала, что от грядущих поколений не удалось "утаить" не просто Розанова и другую "крамольную" литературу, а саму свободу слова, свободу мысли. В этом сборнике представлено литературно-критическое наследие В. В. Розанова, в том числе его статьи о Пушкине: "ОПушкинской Академии" (1899), "Заметка о Пушкине? (1899), "Еще о смерти Пушкина? (1900), "Домик Пушкина в Москве? (1911), "Возврат к Пушину? (1912). Если к ним добавить еще одну статью В. В. Розанова "Пушкин и Лермонтов" ("Новое время", 1914, 9 октября), то мы получим почти всю розановскую пушкиниану. "Пушкин есть поэт "мирового "лада", - ладности, гармонии, согласия и счастья", - замечает он, раскрывая этот "мировой "лад" личности и поэзии Пушкина.

К. ЛУГИН

Розанов В. В. МЫСЛИ О ЛИТЕРАТУРЕ. - М.: Современник, 1989. (Б-ка "Любителям российской словесности. Из литературного наследия?).

Идеи. Диалоги. Поиски.

Думи Moi, думи Moi, Лихо мет з вами! Нащо стали на nanepi Сумними рядами".,.

Т. Г. Шевченко

С

X

и:

" со

3 к

S

?

< X

<

о

а у

О

Зима нынче плыла какая-то совсем ненастоящая, мутным мороком стояла над обнаженным грязью миром, январский дождь плескался по столичной сырости. Кажется, обещанное глобальное потепление уже разносит этот непрочный мир... Телевизор с удручающей частотой приносит столь одинаковый облик толпы, оглушенной ненавистью. Перечень городов с битыми витринами мелькает в становящемся привычным калейдоскопе средств массовой информации.

Ненависть - к кому? Война - с кем? Парни со славянскими лицами, подставляющие себя под ругань, камни и пули - они, видимо, в чем-то виноваты".,.

Да, легко говорились ранее прекрасные слова о дружбе народов наших, о братстве, о том, что есть единственный путь человеческого прогресса - в мире и сотрудничестве, в уважении достоинства других. И слова-то глубинно истинные, как отражение того самого главного в духовной сути человека, которую собирал он и утверждал сквозь все потрясения до- и послехристовой истории...

Но вот - за три последних перестроечных года (несомненно самых демократичных лет нашей новейшей истории) - развал "империи"? Время разбрасывать камни или время собирать их" Или действительно "бездна сомкнулась над ними", и осталось целиться камнями, да и не только ими, в себе подобных"

Во все времена правыми сначала становились те, кто задавал вопросы. Позже оказывалось, что истина все же за теми, кто пытался ответить. Что не мешало первым давить при жизни вторых, руководствуясь высшими интересами народа, разумеется. Но сегодня нет возможности ожидать, когда же время определит суть бытия - с ответами можно безнадежно опоздать.

Впрочем, на один вопрос теперь все знают ответ: откуда и как мы пришли к такой жизни. Мы были плохими марксистами, и в свое собственное учение верили ровно настолько, насколько это было кому-то в какой-то момент выгодно. А ведь все до удивления просто. Любая система - я использую этот термин в его обычном общенаучном понимании - жизненна ровно настолько, насколько широк у нее диапазон устойчивого состояния и насколько эффективен механизм возврата в это состояние, если какие-либо причины нарушат нормальное функционирование системы. Разнообразие - непременное условие жизненности системы. Авторитарная система, любой тоталитарный режим рано или поздно обречены на неминуемую гибель, особенно, если главным регулятором является известный всему миру полным отсутствием каких-либо сомнений "вологодский конвой".,

Но мы отмахнулись от еще одной общенаучной истины, хотя в несколько упрощенном физическом варианте она известна со времен Галилея, а ныне нашла свое блестящее воплощение в знаменитой теореме Гёделя. Одна из не очень научных формулировок этой теоремы утверждает, что в каждом языке есть положения, недоказуемые средствами этого языка. Применительно к общественным системам это значит, что никакой авторитарный строй не в состоянии контролировать себя своими внутренними средствами, то есть он лишен реальных возможностей регулировать свое поведение при изменении ситуации Правящей партии для ее собственного выживания нужна достаточно сильная оппозиция в виде любых дееспособных общественных движений - будь то иные партии или еще что-нибудь. В противном случае будет то, что случилось с нашей партией

Но мы сделали еще одно - на коротком историческом отрезке совсем мало поправимое - заменили общечеловеческие истины классовым чутьем. Я не хочу, чтобы это выглядело еще одной (ныне весьма модной) попыткой ругнуть коммунистическое учение. Можно верить в Хрис та, можно в Будду, можно в коммунизм. Главное, как сказал писатель, не в том, чтобы молиться, а в том, чтобы верить. Мне - по убеждению и пониманию - ближе как раз коммунистическая вера. Но беда в том, что истинность классового утверждалась насилием (и в отношении само-

А. Швиденко выступал в - 5 за 1989 г. со статьей "Начало начал".,

го класса - гегемона), и насилие стало знаменем, многократно проявлялось во всевозможных ипостасях, вошло в плоть и кровь, стало частью самих нас. Раньше мне представлялось безусловно истинным знаменитое в дни моей молодости суждение талантливого поэта "Добро должно быть с кулаками...". Но ведь кулаки - s-o не естественная часть человека, это - направленное против кого-то состояние. И очень важен тот базис, на основании которого определяется, что есть добро и что есть тот объект, против которого - добро с кулаками...

Так что жизнь нашей страны - простые следствия из известных математических теорем. Нужно было уничтожить инакомыслящих - это проводилось с последовательностью, совсем уж нетипичной для нашего строя. Естественно, первой была интеллигенция ("р,азумная, образованная, умственно развитая часть жителей" - Даль). Затем неизбежно должен был нанесен смертельный удар по культуре ("образование, умственное и нравственное" - тоже Даль). Без культуры нет духовности, без духовности - умирает нравственность. О, как радостно превращались церкви в конюшни, мечети в свинарники, бессмертие человеческое - в тлен, бессмысленное удобрение. Всякая нация должна пройти путь от варварства к культуре, прежде чем она, культура, начнет свой путь к расцвету и смерти. Где мы были на этом пути в эпоху великих российских гениев слова и духа конца прошлого столетия, можно догадываться; но если мы действительно имели тот общественный строй и правительство, которых заслуживали, то нам еще далеко до периода, когда pat -цвет культуры будет угрожать.

Но ради сегодняшнего и завтрашнего надо задуматься, почему так могло случиться в нашей стране, почему народ такой незамутненности и силы духа, верности традициям высокой нравственности и глубинной веры оказался беспомощным пленником примитивной демагогии и надругательства над здравым смыслом. Сколь бы обидным и горьким ни было это, но в истории XX века самыми близкими нашим государственным структурам явились фашистские диктатуры, а наша "машинная походка" - путем к гибельной одинаковости духа.

Надо до конца осознать и честно признать, что потери наши духовные столь велики, а нравственность столь глубинно разрушена, что потребуются многие годы, возможно, поколения, чтобы подняться из этого пепла. Понять, сколь велика генетическая опустошенность и сколь мощны силы разрушения, созданные нашим прошлым и освобождаемые перестройкой, чтобы уверовать, что нет другого пути, кроме разумной эволюции, терпения и обращения к самим истокам духовного здоровья народов.

Если не играться в наивные игры и не заниматься преступным политическим шулерством, то становится очевидным, что перестройка не имеет альтернативы. Точнее, она есть, но единственно реальный ее вариант столь страшен (это - диктатура, неизбежно и неограниченно кровавая), что разум нормального человека не может ее допустить. Объективные предпосылки для умеренного оптимизма существуют. Новая Платформа партии - прогрессивное продвижение, подобного которому история последнего семидесятилетия не знала. Конечно, и здесь мы продемонстрировали еще раз догматизм и консерватизм нашей партийной машины, ее отъеди ценность от народа, неумение оперативно откликнуться на общественное развитие. Если бы решения февральского пленума (и сейчас не во всем последовательно радикальные) состоялись двумя годами раньше - скольких бы проблем удалось избежать. Но есть в этих решениях главное - ощущение необходимости немедленного действия, понимание того, что мы стоим у черты, и нет иного выхода, как поиск конструктивного пути, чтобы не свалиться в яму, в тесноте переполненного пространства которой не остается ничего другого, как поедать друг друга.

Буду следовать своей марксистской вере. Освобожденные общественные движения не могли быть ничем иным, как национальными по форме. Равно как гнет и подавление общечеловеческих свобод имели всегда национальную окраску.

Надо признать аксиому, что каждый народ имеет право жить на своей земле так, как он захочет. Что каждкй народ имеет право на подлинный политический, экономи ческий и культурный суверенитет, на свой язык, историю и культуру.

Язык есть свидетельство существования нации, символ осознания народом самого себя, явление для мыслящей части вселенной поистине космическое. Воистину "только ты мне поддержка и опора, о великий, могучий русский язык" - сказал русский человек Иван Тургенев. "Я на сторож! коло них поставлю слово" - это уже украинец Тарас Шевченко. Только многообразием языков и культур живет и обогащается человеческий дух. "Слово, как и злак хлебный, вырастает из той земли, на которой живешь и в которую ляжешь" - первопечатник Иван Федоров. Нет без родного языка родины, нет истории и очи щающей силы могил предков, рвется эстафета чести и достоинства - непременных свидетелей духовности и нравственности.

Но это еще не вся истина. Закончу хрестоматийную цитату, начатую выше. ".,..Не будь тебя, как не впасть в отчаяние при виде всего, что свершается дома" - это Иван Тургенев. А это Тарас Шевченко:

I день де, i нч ide, 1, голову схопивши в руки. Дивуюсь я, чому не йде Апостол правды i науки

Можно более отчетливо: "Вопрос о национальной культуре есть вопрос частный, который должен разрешиться на фоне общей свободы". Простим украинцу В. Короленко неприемлемое для сторонников ортодоксальной национальной идеи слово ?частный". Отметим другое - нет, не было и не будет национального возрождения без общей свободы. Можно было бы приводить многие доказатель ства, но давайте просто задумаемся, почему культурные и социальные потери русского народа не менее велики, чем потери других народов нашей страны. Почему русские в массе своей живут так же плохо, как все остальные (должен был написать - живут хуже, - но глубоко безнравственно сравнивать меру народных лишений). Почему на душу населения РСФСР почти по всем показателям союзного распределения приходится меньше, чем в любой другой республике. Почему'.'!

Уверен, надо об этом говорить, ибо слишком долго понятие общей несвободы связывалось с именем русского народа. Какое отношение имеет русский народ к государ ственной политике русификации, столь блистательно про долженной из имперских времен наркомом по нацио нальностям Иосифом Сталиным и его продолжателями'

И еще одно. Язык - это воплощение многовекового опыта народа. Русский язык аккумулировал в себе ду> великих пространств, многообразие земель и речении. Это, умноженное на гуманизм и нравственность искон ной русской культуры, придало языку могучую силу есте ственной ассимиляции. Мне кажется, что его распростри нение было бы значительно более интенсивным в условиях отсутствия какого-либо национального давления. Ведь можно спросить, почему столь быстро и бесповоротно английский язык стал практически единственным для раз ноплеменного населения Северо-американских соединен ных штатов"

Конечно, бессмысленно ставить вопрос: где истина в национальном или общечеловеческом: понятно, что общечеловеческое может проявляться только через нацио нальное, но пустым становится национальное без живо творной сердцевины общечеловеческого. "Прекрасная вещь - любовь к отчизне, но есть еще нечто более пре красное - любовь к истине? (П. Чаадаев!

Как бы ни было, движение за национальное возрожде ние сегодня - реальность и мощная общественная сила, неоднозначная, неоднородная, рожденная глубинными проблемами перестройки. И не только в республиках, но и в России. Самоопределение, самостоятельность, суверенитет... изменение экономических отношений с центром и другими республиками... формирование государственных структур, не связанных с центром - это из предвыборных программ российских депутатов. Если всмотреться попристальней, то очень похожими оказываются общественные движения практически во всех республиках.

Сегодня у нас запутаннейшие национально-государственные структуры. То, что оставил в этой части "вождь народов", великий специалист дьявольской игры по превращению всех в эмигрантов собственной страны, поистине ужасно. Принудительная коллективизация, голод, раскулачивание, грандиозные переселения, геноцид против целых народов; маниакальная политика создания гигантской индустрии, требующей притока специалистов и рабочих из всех регионов страны; операции типа целины и БАМа... Страна, превращенная в мешанину рас и народов, конгломерат, не помнящий родства. 65 млн. переселенцев, из них 25 млн. русских, живут не на земле своих отцов. Но это реальность, и с ней нельзя не считаться. Никто не объяснит, почему один народ имеет статус союзной республики, а другой, более многочисленный, - только автономной" Как уравнять в правах с национальными одноязычные административные образования? Каким должно быть минимальное население, чтобы нация могла осуществлять самоуправление? Как реализовать это право в общегосударственных структурах" Вопросы, вопросы... А за ними - жизненно важное: пути реализации суверенитета, право собственности на землю и природные ресурсы.

Призывая к самоопределению и самостоятельности, нужно, видимо, задуматься - свобода от чего и для чего. Чувство национальной эйфории - прекрасное чувство, но ведь одними чувствами не проживешь, надо строить жизнь и работать. Так понимают ли голосистые борцы за немедленное отделение от Союза, что вся наша индустрия находится в таком состоянии, что удержаться мы можем только на исконно дешевом нашем сырье, а движение к мировому уровню производства архитрудно и длительно" Что сейчас надеяться на помощь капиталистического "д,яди" не приходится? А под силу ли самостоятельно любому народу исправить тот урон, который нанесла всем прежняя политика" Чернобыль - Белоруссии, Украине, Брянщине? Как остановить деградацию миллионов гектаров земель жителям Каракалпакии" Последствия монокультуры хлопка в среднеазиатских республиках и загубленный Арал" Может стоит вспомнить, как вырубка лесов в Эфиопии губит Нил и жизненную основу соседнего народа, и не возникнет ли такой вопрос с Днепром и Неманом?

Мы, как старательные школьники, пытаемся научиться жить у Запада. Может необходимо понять, что ведет к федеративному устройству Европу. Мне скажут - они добровольно. А кто же мешает теперь это добровольно сделать нам?

Особая надежда на интеллигенцию в понимании того, сколь ответственными могут оказаться решения, принимаемые сегодня. Отрадно, что это понимают лидеры многих общественных движений. Давайте послушаем основателей и идеологов массового Народного движения трудящихся Украины за перестройку ("Рух").

"Только традиционная склонность к навешиванию ярлыков способна и сегодня так безаппеляционно, самоуверенно, в духе дремуче-застойных времен осуждать любое проявление живой, недогматической мысли, изображать возрастающую гражданскую активность населения республики, как нечто подозрительное, а патриотическую, вполне естественную деятельность в защиту угнетенного родного языка и культуры, в поддержку национального возрождения народа, представлять как деятельность, направленную против кого-то, разумеется, прежде всего людей других национальностей. На умельцев сеять подозрения, культивировать ненависть, натравливать одних на других, у нас никогда не было дефицита, devide et empera известно еще из римских времен, но мы не такие наивные, чтобы в нашем цивилизованном бытии не научиться читать подтексты, чтобы и далее выискивать образ врага там, где его нет, где в противовес этому встают перед нами гуманистические, такие ясноречивые, самой жизнью продиктованные истины: взаимодоверие, взаимоподдержка.

братское всечеловеческое единство перед лицом будущего..." Это - Олесь Гончар.

"Мы призываем не к выходу из Советского Союза, а к превращению СССР в созвездие свободных государств, объединенное настоящей волей наций.

...Осознаем также, что с русским народом нам жить во веки веков по соседству и, как до сих пор украинская история переплеталась с русской, так и завтра она не будет другой, но в будущем переплетении наших судеб мы хотели бы видеть не вражду и кровь, а сбратанность и взаимопомощь, как это нередко бывало на уровне контактов и дружбы между представителями наших культур.

Хорошо осознаем - украинский национализм как крайняя реакция на шовинистические давления и унижения не в состоянии нам ничего предложить, кроме слепой ненависти и злобы." Это - Дмитро Павлычко.

"Сооруженный в каком-то гадючьем гнезде призыв "В KPOBJ Москалев утопимо жиддв" - рассчитан на конфронтацию и разбрат, это осквернение и бесчестие самых лучших и самых чистых наших идеалов". Это - Иван Драч.

Сложно найти в этих словах национализм, а ведь именно обвинение в национализме явилось главным в кампании шельмования движения, которая так мощно была организована в республиканских средствах массовой информации. Думаю, что причина этому точно была изложена тем же Д. Павлычко: "Оказалось, что существует будто бы две концепции перестройки. Одна - поистине партийная, глубинная, с некоторыми оговорками можно сказать московская, которая дает возможность народам возродиться, поднять из-под ног суверенитет, язык, культуру, перейти на республиканский хозрасчет и действительно народное самоуправление. Вторая концепция - наша официально-республиканская, что разными методами пытается спасать командно-административную систему, подкармливать неудовлетворение перестроечными изменениями, пугать народ придуманным разгулом национализма среди творческой интеллигенции, представлять инициаторов Движения, несомненно, честных и смелых граждан, как рвущихся к власти авантюристов".,

Надо признать, что движения были вызваны к жизни медленностью перестроечных решений и отсутствием реальных результатов. Их могучее развитие - свидетельство падения авторитета партии и государственных структур.

Но - при всех прогрессивных началах движений - есть ли гарантия, что они удержатся в разумных и гуманных рамках"

Таких гарантий нет, и причины этому достаточно серьезны.

Есть чувство исторической обиды, груз ошибок прошлых лет. Буду говорить об Украине. Долго проводившаяся политика угнетения украинского языка и культуры привела, например, к тому, что в городе Днепропетровске из 146 всего 7 школ ведут преподавание на украинском языке. Многие, мягко говоря, неразумные народнохозяйственные решения, принадлежащие центральным управленческим органам - так на площади менее 3% союзной, где проживает почти пятая часть жителей страны, сосредоточено 40% атомной энергетики страны. Тяжелейшая экологическая ситуация. 30 процентов "союзных" выбросов в атмосферу. Чернобыль - на многие годы символ горя и боли. Но здесь множество нерешенных проблем еще и сегодня. После четырех лет проживания из ряда зараженных мест только начинают отселять людей. Сколько из них обречено" Как легко в этой ситуации найти объект ненависти, трансформировать ее на людей другой национальности.

Есть ощутимое сопротивление командно-административной системы, ее объективная неприспособленность к развитию в связи с изменяющейся обстановкой, растерянность и фактическое бездействие многих ее представителей.

Есть отчетливое ощущение недостатка общей культуры в генерации "новых функционеров", национальных и неформальных, особенно в молодежных организациях, оторванность их от глубинных народных и гуманных начал.

Есть заметное влияние теневой экономики и уголовных элементов, подталкивающих процесс к дальнейшей дестабилизации по принципу ?чем хуже, тем лучше".,

Есть бесспорные проявления национал-карьеризма.

Есть чрезмерная увлеченность "митинговым синдромом" - тем бесспорным свидетельством недоразвитости нашей демократии и неготовности многих из нас искать пути в созидательном, а не в столь знакомых призывах к насилию.

И еще одно. Религия - великая нравственная сила, но вот цитата из интервью, данного одним из идеологов Народного фронта Азербайджана литовской газете "Согласие? (цитирую по публикации в армянской газете "Коммунист" от 16 декабря 1989 года).

"Народный фронт Азербайджана рассматривает СССР как дуалистическое государство: мусульманско-христиан-ское или, точнее, тюркско-славянское... Мы не рассматриваем даже возможности выхода иэ СССР, так как для нас это был бы выход из тюркского единства. А вот возможный выход прибалтийских республик был бы нам выгоден: на три европейских христианских народа будет меньше... Мусульманам невыгоден развал СССР и, тем самым, распад тюркского единства".,.. И далее. "Я был в Ферганской долине, Ашхабаде, Казани, Ташкенте и нет у меня сил описать увиденное там. Они сотворили ад из наших земель. Предприятия плохие, условия вредные. А посмотрите на заводы в Иваново: чистота, порядок, путевки профсоюзные на отдых, женщины в халатиках. На нашей шее сидят, на узбекском хлопке работают. Но однажды мы их возьмем за горло: "Что, хорошую жизнь себе устроили" А посмотрите, как наши женщины работают в 40-градусную жару, когда даже собака ползет в тень, а люди под палящим солнцем!?

Нет слов, судьба женщин среднеазиатских республик и самих республик - еще одна горькая беда на лице бытия нашего. Но вот в остальном - как говорится, комментарии излишни. И как легко трансформирован объект ненависти. "Они" - это не кунаевско-рашидовская камарилья с присными, они - все русское, славянское, христианское. Не в этой ли философии один из истоков декабрьских погромов в Баку - "за горло!" Что же - "По плодам их узнаете их", как сказано в Евангелии от Матфея.

Но все имеет свою логику: движения и блоки завоевывают большинство в Советах, приходят к реальной власти. Над ратушей старого Львова "законно" - так решили вновь избранные городские депутаты - плещется желто-голубой флаг с трезубом... Но все отчетливей та истина, что сегодня главным становятся не эмоции, безапелляционная размашистость суждений, а нередко - и умение играть на общественных настроениях. Пришло время определить свой путь в перестройке конкретными делами. Показать свою компетенцию и умение созидать. Так каким путем пойдем, братья славяне?!.

Люблю Украину! Что есть ощущение Родины" Правда, которая всегда с тобой. Милость макрокосма мгновению, прорыв души человеческой в вечность звездных над-пространств.

Люблю Украину. Нет, националист не тот, кто хочет счастья своему народу, кому дорог его родной язык. Националист - тот, кто хочет унизить другой народ, а значит, и свой собственный. "Нет ничего отвратительнее национализма", - говорит мой старый друг. "Нет ничего святее чувства единения с родной землей", - соглашаюсь я с ним.

Жизнь каждого человека - частичка коллективного сознания своего народа и времени. Память возвращает меня в ныне столь далекие первые послевоенные годы. Отец вернулся с войны инвалидом, но, слава богу, вернулся. Весной 47-ого было очень голодно: не помню причины - то ли неурожай, то ли что-то еще придумали сподвижники "отца народов". Яркой прозеленью вспыхнул апрель - наверное всегда самый трудный месяц для голодающих сел. Пухли от голода детишки. Умирали люди часто, но хоронили их с музыкой, четверо в старых шинелях выдували из медных труб тоску. В апреле музыка играла...

К лету становилось легче. На трудодень в те годы давали грамм по 100 зерна, но поднимались огороды, можно было нарыть ранней картошки. Веселели родители. Вечерами председатель сельсовета, одноногий Кость Иванович вытряхивал ботву из мешков колхозниц, идущих с работы, находил прихваченные с колхозного поля еще мягкие колосья, замахивался костылем и кричал пропитым голосом "ты фрица ждешь!", но по начальству, кажется, не доносил (полагалось немало лет за подобное ?хищение социалистической собственности").

Жизнь была небогатая. Десяток километров непролазных черноземных хлябей до райцентра. Зимой в холодных школьных классах нас поднимали через четверть часа, мы стучали ногами и прыгали, чтобы согреться. Отцовская солдатская шинель, под которой спали мы вместе с братом, еще пахла гарью и порохом. Праздник, когда в сельскую лавку завозили карамельку или ящики с сомнительным лимонадом. Налоги, из-за которых вырубались все сады. Уполномоченные, выколачивающие хлеб, подписку на займы, выборы с музыкой в шесть утра...

Но была вера - в справедливость мира, в светлое будущее, в то, что мы живем в самой лучшей стране. Жило ощущение радости в детской душе, а это значит, что радость была и в мире. "Что главное в жизни" - спросил мудрец и ответил: - Сегодня". То "сегодня" было счастливым.

Кончилась война, те, кто остался в живых, надеялись на лучшее. Вечерами мы собирались у печи, в которой ярко вспыхивало соломенное пламя, заинтересованно поглядывали, когда мать сварит что-нибудь удивительно вкусное и слушали отцовские песни. У отца был прекрасный голос, профессиональный (умели учить в старых учительских семинариях; правда, подрабатывая пением в кафедральном соборе в 19-м году, он порвал голосовые связки), но пел он вдохновенно:

Скажи ж мет правду,

Мй любий казане,

Що дляти серцю, як сердце болить.

Як сердце застогне, як серце заплаче.

Як тяжко в невом воно забелить.

Приезжая на заросшее сиренью кладбище, там давно покоится отец, я спрашиваю - а что спели мы своим детям, что запомнят они и унесут в будущее? Какую частичку вечной жизни народной мы утратили и не донесли до них" Есть глубокая печаль в невозвратных потерях - к нашим отцам не пришли Платонов и Булгаков, Бердяев и Соловьев, и другие, несть им числа; сколько генетически потеряли мы и дети наши, каков наш личный вклад в длинную вереницу утрат - кто оценит"

Люблю Россию. Не знаю, бывает ли вторая Родина, но как назвать то недробящееся чувство единения с огромной и прекрасной землей, беды и заботы которой так же в тебе, как и тот, озаренный вечным светом, край твоего рождения. Холодная зыбь Охотского моря, пронзительная чистота снегов Сахалина. Непостижимые тундровые закаты, светящаяся в мерцающей прозрачной сумяти приполярной ночи серая лента Енисея... Фантастическое сияние базальтов Такурингры.

Горько-соленая пыль Арала, погубленные реки Украины, рукотворные пустыни Западного БАМа и приенисей-ской лесотундры. Это все - часть меня, и я спрашиваю - а был бы человек богаче, если бы он не был сопричастен с этим - нет, не как гость, а как труженик на трудной земле своей Родины".,.

Я проверяю истинность этого чувства, обращаясь к образам и чести друзей давних и не очень давних лет, сотоварищей по славному таежному братству. Они встают передо мной, хотя многие рассеялись в каких-то иных земных пространствах, а иных уж и нет в этом мире. Мудрец, философ и великий житейский неудачник... Спившаяся романтическая душа и несостоявшийся для людей поэт... Художник и истинный лесовик, воитель за спасение дальневосточных лесов... Настоящий ученый, собрат по длинным таежным и житейским дорогам, цельная и чис-

тая натура. Человек вечной душевной юности и чистоты... Украинец, русский, русский, русский, представитель не запомнившейся какой-то совсем уж редкой национальности... Я думаю о том, что мы никогда не интересовались национальностью друг друга. А рядом - элегантный, воплотивший в себе всю благородную мудрость своего народа грузинский князь... Неторопливый, сохранивший свет в своей душе сквозь жизнь трудную белорус...

Люблю Россию. Что жизнь человека в сравнении с рождением, развитием и смертью этносов... Есть, уверен, в этом генная основа, со времен объединения южных славян в Аитском царстве, со времен Полоцкого и Суздальского княжеств... Много воды утекло с тех пор. Было Кирилло-Мефодиевское братство. Был и указ Екатерины о ликвидации Запорожской сечи, практически положивший конец украинской государственности. Был и Ва-луевский циркуляр 1863 года (".,..никакого малороссийского языка не было, нет и не может быть"). Была и большая история XX века (а что знали мы, ныне живущие, из этой истории - ну, например, то, что своим III универсалом Центральная Рада (20.XI.1917), объявив о создании Украинской народной республики, провозгласила ликвидацию частной собственности на средства производства, демократические свободы и восьмичасовой рабочий день), и сталинско-ждановская интерпретация национальных отношений.

Но было, есть и, верую, будет во веки веков непреходящее чувство единства славянских культур, уважение, сострадание и помощь братских народов, есть общие корни, единые символы культуры и духа.

О земля Кобзаря! Я в закате твоем, как в оправе с тополиных страниц на степную полынь обронен. Пойте всю мою ночь, пойте весело, пойте о славе соловьи запорожских времен.

С Украиной в крови я живу на земле Украины и, хоть русским зовусь, потому что по-русски пишу, На полях доброты, что ее тополями хранимы. Место есть моему шалашу.

(Б. Чичибабин)

Я верю в то, что поля доброты - неповторимые и великие, российские и азербайджанские, украинские и чукотские, молдавские и узбекские, армянские и белорусские, и все остальные, затаившиеся от лишений и унижений, размытые эрозией духа, станут тем, чем богом дано им быть - основой свободной общности народов

И мне хочется повторить то, что сказал украинский поэт, не называя его, ибо, убежден, эти слова в отношении к русской нации, с иными именами, может сказать пред ставитель любого народа нашей великой и многострадальной земли: ".,..Именем Пушкина, проклявшего Екатери ну II за то, что она закрепостила Украину, именем Черны шевского, который во времена запрета украинского слова признал право украинской литературы на достойное место среди писательства Европы, именем Менделеева, который основал в Петербурге украинское культурное общество, именем Платонова, который ощущал Украину до глубин нейших болей Василя Стефаника, именем Сахарова, отстаивающего легализацию УКЦ, обращаемся к вам, россияне: подайте нам руку в это великое и тяжелое время".,

Великая нация русичей! Найди в себе в дни испытаний на прочность всего святого, чем существует народная душа, животворные силы, чтобы, как всегда в переломные дни, быть средоточием разума и прогресса, чести и совести, чтобы вместе со всеми народами невозвратно идти к общему очищению и возрождению в действительно свободной семье свободных народов.

< CQ

С

с

? S

е

<

X 5 0-S

со 3

о; со

ф

X

со

3?

СО СО

со

vO

Что происходит с русской культурой" С самим русским человеком? Находясь в командировке в Челя бинске, я попыталась вместе с мест ными деятелями культуры ответить на эти вопросы. И оказалось, еде лать это совсем нелегко.

Со времен Демидовых на Южным Урал хлынул поток крепостного лю да, вместе с коренными жителями этой земли образовалось смешение народностей и произошло взаимо проникновение культур. Исконно русская культура растворилась, как кристаллик сахара в стакане чая Спросите сегодня у русского - го родского или сельского жителя, - что такое масленица или попросите высчитать, когда будет пасха, мало кто ответит. Зато любой житель та тарской или башкирской националь ности без труда объяснит, что такое ураза или сабантуй. Очень бережно к своим традициям относится и не мецкое, и еврейское население.

Сегодня русского населения на Южном Урале более 80 процентов Но сколько из них осознает себя рус скими" Куда теперь девался тот рус ский дух, о котором когда-то сказал А. С. Пушкин: ".,..Здесь русский дух. здесь Русью пахнет"? Да что ж тут удивляться! До семнадцатого года в одном только Челябинске было 13 церквей, теперь по счастливому стечению обстоятельств уцелело лишь 3. А какая ж Русь без Православия, без колокольного звона, без крестов на куполах"

Вглядываюсь в лица горожан в транспорте. (Где их еще увидишь гак близко") Но кроме усталости, какой-то вселенской обреченности и равнодушия, не могу прочесть ничего более. Механически входят, садятся, встают, выходят.

Выхожу на площади Революции - это центр города. Но в отличие oi промышленных районов, здесь буд то бы другая климатическая зона: и наряды иные, и выражения на лицах. И, кажется, дышится легче. Наверное, пассажирам нужно к проездным билетам прилагать респираторы для проезда в зоне промышленных предприятий.

Уютными и тихими кажутся старые центральные улочки и переулки. Когда-то купеческий город еще хранит свою историю, свое лицо. Почти не встретишь здесь безликих многоэтажек-муравейников.

Челябинск принято называть пролетарским промышленным городом, но это неверно. Челябинск еще и крупный культурный центр на Южном Урале. В городе четыре театра: Оперный театр им. М. Глинки, Драматический театр им. С. Цвиллин-га, Театр юного зрителя, Театр кукол. Есть филармония. Даже для миллионного города это немало. Я не буду всуе говорить об этих театрах, это серьезный вопрос и требует обстоятельного разговора. Но горожан тревожит, прежде всего, то, что не удерживаются таланты в городе. Сколько-нибудь выдвигается че-

Ив*1**"

"1?

"Мим

ловек и уезжает (даже не осязательно в Москву). Возникает естественный вопрос: почему?

Дело, видимо, в том, что в таком большом промышленном городе как Челябинск, культура оказалась подчиненной промышленным интересам

Приходит в театр молодой талантливый режиссер и предлагает поставить, к примеру, М. Булгакова или А. Вампилова. А ему в ответ: "Мы обслуживаем промышленный комплекс". Не ходи, мол, в наш монастырь со своим уставом. Куда деваться таланту? Ни Гоголя, ни А. Островского, ни Чехова сегодня на театральных афишах в городе не увидишь. Но чем же помешала классика рабочему человеку?

В городе есть, кроме нескольких газет, и собственное книжное издательство. Заглядываю в книжные магазины, спрашиваю, что есть, чем интересуются. Интересуются всем: художественной литературой, классикой особенно, философией, историей, но удовлетворения не находят. Бывают книги местного издательства, но их не хватает и на час торговли. По обмену - пожалуйста, но это для гех, кому есть ЧТО менять. Прочим остается разглядывать обложки за стеклом.

Захожу в Публичную библиотеку, спрашиваю книги по истории края, получаю несколько, просматриваю - все тот же сюжет: "Урал - опорный край державы". Кажется, здесь и сама История работает на тот же промышленный комплекс

Спрашиваю, отчаявшись найти первоисточники, у бабушки: "Как вы до революции жили"? "Дак, хорошо жили, - оживляется старушка. - Семья у нас была большая, хозяйство большое, все работали, никого не эксплуатировали. А большевики пришли, отняли все. Говорят: кулаки вы... Весело жили, - продолжает она, вздохнув, - днем работали, вечером гуляли, песни русские пели, хороводы водили, по праздникам в церкву ходили... Хорошо, дочка, жили... Бог помогал. Да видно, прогневили господа". " - Старушка перекрестилась и смолкла скорбно.

Вот так! В Бога веровали, и Бог помогал, а не стало Бога - и помочь некому.

Озабоченные таким состоянием русской культуры, объединились че

, "Окно в город". Фото Андрея Будаева.

лябинцы в новую неформальную организацию, часть патриотического объединения "Родина", которую назвали Славянским культурным центром. Организатором и предсе дателем центра является поэт 1 ен надий Суздалев. человек, болеющий душой за все происходящее, который относится к плеяде людей, мог уши > что-то сделать, сдвинуть дело с мерт вой точки. Суздалев - живой нерп Славянского культурного центра, а сегодня все держится на подвиж ничестве. Русский человек всегда ела вился широкой душой и отличался некоторой неорганизованностью Цель этой организации - спасение и возрождение славянских культур, развитие исторической памяти ела вянских народов. Челябинский Славянский культурный центр объединяет на добровольных началах всех заинтересованных граждан без ОР раничений по национальным, поли тическим, социальным, возрастным и иным признакам. Центр работает на основе демократических принци пов в контакте с государственными и общественными организациями

Не так давно, например, вернули Свято-Троицкой церкви (одна из

трех уцелевших) кресты. Прежде в ней находился Краеведческий музей. Сейчас внутри идут реставрационные работы, обещают скоро вернуть ее народу. И в этом немалая заслуга Центра.

"Но как трудно эти церкви отдаются. Казалось бы, чего проще, - говорит руководитель ансамбля русской духовной музыки "Октоих" В. Усольцев, член Правления Славянского культурного" центра, - отдать, сказать: простите нас, Христа ради!.. Не понимают, что не будет возрождения русской культуры, пока не вернут народу то, что было отнято - веру... Почему нас не коробит вид веселенького теремка на Алом поле (в Челябинске), оборудованного под органный зал" Эту икону в камне, собор Александра Невского, построили на народные деньги наши прадеды. И эту святыню истории, культуры и веры во что только не превращали: и в шахматный клуб, и в планетарий... Вот уж поистине памятник нашей бездуховности и бескультурья. Так медленно и неохотно восстановили внешний облик Свято-Троицкой церкви. Ну, а дальше? Внутри собор как бы разрезан пополам потолком, замазаны известкой фрески, на месте алтаря всевозможные чучела, рядом с простреленным партбилетом баптистская статуя сидящего Христа..."

Обеспокоенность тем, что народ не знает христианской культуры, православной музыки и не подозревает, что он утратил, желание вернуть этот долг России со взорванными храмами, с оскверненными святынями и монастырями, превращенными в остроги, объединило людей столь разных профессий в ансамбль русской духовной музыки "Октоих". Ведь эти прекрасные обычаи, музыка, поэзия, живопись вплетены, словно золотые нити в кружево, в русскую культуру. Все это есть основа души, без которой она не может оставаться таковой. И чтобы говорить о возрождении духовной культуры, нужно подумать, как сохранить эту национальную самобытность России.

Ансамбль "Октоих" подготовил программу благотворительных концертов, сборы от которых пойдут на ремонт и реставрацию разрушенных храмов... Четыре концерта уже даны, в том числе в фонд пострадавших от землетрясений в Армении и в Ашинской железнодорожной катастрофе. Люди плакали, слушая колокольную музыку, и благодарили: "Как же мы вас долго ждали!? И никак не хочется согласиться с В. Усольцевым, что погибла совсем русская культура. Могу лишь объяснить, откуда столь пессимистичный взгляд - от саднящей боли, от осознания безвозвратно потерянных сокровищ русской культуры. Иначе, думается, не взялся бы он за столь благородное дело - донести духовную музыку до народа, ведь не одним только старушкам это надо. Это нужно, прежде всего, молодым, не отравившим еще сознание нигилизмом, всем жаждущим исцеления, не нашедшим иной веры.

"Сейчас со съездовских трибун много говорят о бездуховности... То не было души, и вдруг бездуховность откуда-то взялась, - продолжает В. Усольцев. - Отрицание отрицания получается... Нынче модно объявлять себя верующим, но "по делам вашим будут судить вас..." Люди настолько темны сейчас в духовном отношении, что вот этот свет, который исходит от нас, всего лишь отражение, идущее от церкви. Мы как просветители, мы же еще и говорим о музыке, рассказываем, что такое всенощное бдение, великий пост, пасха, рождество, литургия... Библию, конечно, не растолкуешь, ее всю жизнь нужно изучать, но ради одной заблудшей овцы нужно бросить девяносто девять праведников и идти в пастыри. Пастырями мы себя, конечно, не считаем, но каждый должен в этой пустыне бездуховности посадить росток".,

Да, миссионерство сегодня - это подвиг. Бороться приходится не только с бездуховностью, но и с "г,идрой", которая хватает за горло каждого, кто осмелится подать голос в защиту русского духа, культуры, без которой России не выжить.

Удивительное дело, ни в огне Россия не сгорела, ни в крови не захлебнулась, ни головы перед иноземцем не склонила, зато русофобия оказалась тем дамокловым мечом, который занесен над великой страной. Кто, когда сумел внушить россиянину ненависть к собственной культуре, к самому себе? Неужто эта двойная сущность русского человека, сочетающая в себе и подлость, и наивность, его губит" Как теперь полюбили у нас цитировать Ф. М. Достоевского! Однако за все время существования православия в России эта двойственность не мешала процветать русской культур. Какие памятники архитектуры, искусства, литературы может противопоставить ему, православию, советский период безбожия? Правда, сейчас в оправдание высказывается мнение, что идея социализма - это новая вера, только чем-то сродни язычеству. Но может ли языческая религия сравниться с теперешней по массовости жертвоприношений своим богам? Но и у язычества также существовала своя культура, а что дала нам наша вера" Много ли шедевров войдет в сокровищницу мировой культуры"

Собирая материал о Славянском культурном центре, я побеседовала с еще одним членом его правления (по его просьбе не называю имени, но, думаю, рассказать об этом все же стоит, ибо высказанное им мнение проливает свет на отношение к русской культуре). К считает, что православие исчерпало себя, что нам нужна новая религия, которая спасет русскую культуру от вырождения, и такая религия, якобы, есть. Но рассказать об этой новой религии он отказался, сославшись на несвоевременность. Видимо, нужно еще подождать, пока русская культура перестанет существовать, чтобы провозгласить официальную новую религию.

"Москва есть Третий Рим, а четвертому не бывать", - говорил русский народ. "Россия была, есть и будет!" - утверждал И. А. Бунин. Не потому ли Шариковы и Швондеры, дорвавшись до власти, так увлеклись геноцидом, чтобы потом, когда дело будет сделано, заявить, что православие исчерпало себя, и что России никогда не было, ее выдумали" Русскому человеку вообще не свойственен национализм, иначе бы не случилось того, что случилось с Россией. Наверное не случайно в русском народе живет так много анекдотов о простоте и незлобивости русского характера, и об умении посмеяться над собственной глупостью. Величайшие умы России ? А. Пушкин, Н. Гоголь, Ф. Достоевский, Л. Толстой, А. Платонов сказали о нем много правды, и чтобы приблизиться к разгадыванию этой тайны, нам нужно изучать их творчество полно и глубоко. Многое сочетает в себе русский характер: и мудрость, и наивность, и грубость, и душевную тонкость, и острый ум, и безалаберность, но при всем этом русский человек всегда был силен красотою своего духа. "Красота спасет мир"," говорил Ф. М. Достоевский. Думается, писатель имел в виду красоту духовную. Именно на ней держится мир, и всегда держалась Русь. Ибо там нет жизни, где нет духа. И тогда ни перестройка, ни даже ядерное разоружение не спасут мир.

Любопытно отношение Б. и к русскому языку. Он считает: а) лексика устарела, ее нужно "оптимизировать"; б) алфавит - то же самое; в) нужна "р,еформа орфографии" и г) "новая оценка имеющихся вариантов слова, которое должно выразить понятие, появившееся в будущем". Насколько я сумела разобраться в этой терминологии, вместе с "р,елигией" заменить и язык?

Конечно, справедливости ради, нужно сказать, что язык, на котором мы говорим сегодня, весьма отдаленно напоминает язык А. Пушкина, Л. Толстого, И. Тургенева, А. Чехова. Это не русский язык, это "новояз", который нам навязали уже однажды. Почему бы автору этих усовершенствований не обратиться в Еврейский культурный центр"Или в Немецкий" Может быть, там эта программа окажется более приемлемой. Но зачем нужно спасать русскую культуру такой ценой"

В Славянском культурном центре нет ни одного штатного работника, не заработка ради взялись эти люди за святое дело, но передать бы им полномочия Областного Управления Культуры, они бы горы сдвинули. Не любители говорить эти люди, и заслуги их пока скромны, но по капле, по крохе делают большое дело. Не разглагольствуя с трибун и не ожидая поощрений, каждый делает то, что умеет, часто вкладывая в это дело и из собственного кармана.

Заместитель председателя исполкома Центрального района г. Челябинска В. В. Турутин не только поддержал идею спасения славянских культур, но и пообещал выделить проценты от отчислений Спортивно-Культурному комплексу, председателем которого он является. Очень хотелось бы получить материальную поддержку и от других предприятий.

И еще свидетельство любви к родной культуре - строительство "Славянского подворья" возле села Тур-гояк, в отдаленной от дорог лесной зоне. Здесь все будет как в "старину": и бревенчатая изба со ставнями, с резными наличниками, и печь с изразцами, и своя конюшня, и кузница, и конный маршрут будет, и даже экологически чистая атмосфера. Путешествие прямо в сказку. А занимается этим представитель УВД - Шаршин Анатолий Александрович. Душа у человека болит: преступность среди подростков в области растет, и на мафию управы нет, а тут отдушина - "Славянское подворье".,

Теперь уже нелегко найти обрыв той нити, связующей нас с корнями русской культуры, нужны первоисточники. "Мы, прежде всего, обязаны вернуть книги нашим русским детям, - отметила в беседе главный хранитель Челябинской картинной галереи Г. И. Пантелеева. - Ведь в книгах заложена не только церковная сила, в них великая нравственная сила, подвижническая жизнь целого поколения людей. У нас есть книги Ивана Федорова, Симеона Полоцкого, Никиты Феофанова... У нас есть "Слово" Сергия Радонежского, где ставится самый главный сегодня вопрос "Зачем ты пришел в этот мир". Каждая книга - подвиг этих людей... Мы живем как в пустыне, нам очень тяжело... Сколько лет я здесь работаю с художниками, казалось бы - духовная среда, но все время ощущаю вакуум... У нас нет традиций. Вернуть книги, вернуть иконопись - наша задача, чтобы как-то пробудить духовность".,

А какая может быть духовность в вечно отуманенной голове? Такая голова может быть лишь винтиком, исполнительной деталью за скромное вознаграждение - очередную дозу "спасительного" зелья. Не потому ли столько злобы выплеснулось на головы последователей Г. А. Шич-ко, взявшихся за отрезвление народа? Ведь и метод-то Шичко прост, даже медикаментов не требуется, одно лишь желание - стать полноценным. Курс из десяти дней, который проводит лектор "Общества борьбы за трезвость" И. П. Матвеев, заключается в самовнушении и ведении дневников. Каждый слушатель ведет свой дневник в течение полугода, прислушиваясь к собственным ощущениям: есть ли потребность в алкоголе и табаке, почему, можно ли отказаться от этого желания, вспоминаются положительные эмоции, все вместе анализируется. Метод Шичко воздействует не только на сознание, но и на подсознание.

Сказать бы этим людям "спасибо", да в пояс поклониться, ан нет, упреки со стороны здравоохранения, желчное остроумие, обвинение в ?шичковании" со стороны прессы. Но не от самих пациентов! Похоже не хотят, чтобы народ протрезвел, а то бог знает до чего додумается...

Чтобы отвлечь молодежь от вредных привычек, задумал Славянский культурный центр устроить Школу Искусств, где бы дети могли не только учиться игре на русских народных инструментах, но и изучать фольклор, народные ремесла. Ведь не научишь любить родную культуру, не зная традиций. И помещение уже отвоевали. Вот только педагогов в этом еще приходится убеждать. Отмахиваются, своих проблем, говорят, хватает. Дети, оказывается, не их проблема.

"Университет должен играть первую скрипку, - говорит профессор Р. П. Чапцов, проректор по научной работе (теперь уже бывший) Челябинского государственного университета. - Большую надежду мы возлагаем на исторический и филологический факультеты. В Челябинске есть настоящие ученые. А. И. Лазарев, например, уже очень давно собирает русский фольклор. Он делает большое дело - восстанавливает традиции.

Или Григорий Аронович Туберт, его я знаю давно. Это большой ученый. Научные интересы Туберта: просторечие, фразеология, антропонимика, семантика, этимология. В 1985 году Туберт впервые расшифровал этрусские надписи. Этрусская цивилизация - третья после греческой и римской, памятники которой до сих пор молчат. ".,..Расшифровать этрусские тексты было трудно, - пишет Г. А. Туберт в статье "Археология мысли и духа? (Уральская новь, - 5, 1989 г.), - опубликовать расшифровки и вовсе невозможно. Очевидно, это связано с тем, что, открывая третью - после греков и римлян - мировую античную цивилизацию, мы получаем oipoM-ный заряд духовности, который общество еще не готово воспринять. Заботы о продуктах и промтоварах отвлекают наши мысли и силы. Но пока наше общество не сделается высокодуховным, пока у нас будет дефицит гуманности, будет и нехватка самых нужных товаров".,

Уникальным для нас открытием является и Аркаим. Это городите 180 м в диаметре, которому 4 тысячи лет. Старше Трои! И сохранился прекрасно. Теперь у нас совершенно другой взгляд на то, как шло на-родорасселение. Аркаим - это про-тогород, где жили протоиндиицы

(арии), в 14"15 веках до н. э. ушедшие на юг. На вновь завоеванных землях они основали позже современную Индию. Это город начальной городской культуры, где существовали ремесла, металлургия, с высоким уровнем архитектуры, организации. В городе была центральная площадь, были колодезное водоснабжение и подземная самотечная канализация. Это эпоха бронзового века, эпоха высокого уровня культуры. И такую бесценную находку собирались затопить! Можно ли говорить о возрождении культуры, когда сталкиваешься с такой вот бездуховностью, вопиющей слепотой и тупым прагматизмом? Ведь даже те три миллиона, которые ушли на строительство плотины, можно с лихвой вернуть, если сделать Аркаим национальным археологическим центром. А место для водохранилища можно подыскать.

Но не довольно ли экспериментировать над природой" У нас есть уже большой опыт, за который расплачиваться придется также нашим детям. "Не сочинять нужно законы, а использовать существующие, природные, - продолжает разговор Р. П. Чапцов. - Все проблемы должны решаться только на научной основе, нужен научно обоснованный подход, нужна состязательность... Подумать только, на 1/6 части суши - одна партия, одна железная дорога, один аэрофлот... Такой монополизации не снилось ни одному капиталисту.

В нашей стране много говорят об интернационализме, но почему же не призывают уважать национальное" Мыслимо ли стать интернационалистом, не имея под собой собственных, национальных корней" К слову сказать, русские эмигранты, не принявшие новой власти, между тем по сей день бережно хранят родную культуру, передают ее детям, в которых русской крови остается уже совсем немного. Но как же нас-то понять, выросших в родных пенатах" Кто сделал нас эмигрантами в родной Отчизне, лишив не только памяти, но и права памяти исторического прошлого дедов и прадедов"

Если справедливо, что достаточно трех поколений, чтобы уничтожить культуру напрочь, то на нас, на третьем поколении, лежит ответственность за ее судьбу. Но какое же новое потрясение необходимо, чтобы заставить нашу память очнуться от летаргии" А что если будет поздно"

14

О

3

50

'3

з

м 3 3

Имя Ивана Дмитриевича Сытина (1851 "1934) уже давно овеяно легендой. Начав с издания популярных в крестьянской среде лубков, картинок на религиозные темы, портретов царей, иллюстраций к Пушкину, Гоголю, Лермонтову, Крылову, он вскоре занялся выпуском и общедоступных книжек. Вместе с Л. Н. Толстым и В. Г. Чертковым работал для издательства "Посредник", сыгравшего значительную роль в просвещении народа, создал серию популярных книжек "Правда", первым в России проявил инициативу выпуска энциклопедий, дал жизнь существующему до сей поры журналу "Вокруг света", основал имевшую миллионный тираж газету "Русское слово".,.. И хотя сытинские издания отличались высоким уровнем оформления и полиграфического исполнения, они были предельно дешевы и продавались во многих городах России, где "Т-во Сытин и К - имело магазины.

В 1916 году отмечался юбилей выдающегося издателя-просветителя - 50 лет работы на книжном поприще. И этой дате был приурочен выпуск ставшего ныне библиографической редкостью фолианта "Полвека для книги". Мы сочли своевременным позаимствовать из него очерк Г. Петрова, эссе М. Горького и несколько высказываний писателей, ученых и общественных деятелей, ибо сейчас, когда отечественное книжное дело находится на перепутье, важно снова оглянуться назад, не считая зазорным повторить путь, пройденный русским самородком Иваном Дмитриевичем Сытиным... Огорчительно, что опыт и мысли наших отечественных предпринимателей, радевших для народа - а у Сытина на этот счет заслуги особые (книга за копейку, лубок, дешевые библиотечные серии и т. д.), - крайне мало пропагандируются, популяризируются и, можно даже сказать, современным издателям недоступны. Хотя не вызывает сомнения, что "Полвека для книги" должна быть настольной книгой издателя, редактора и современного предпринимателя. Девиз Ивана Дмитриевича "Быстро, доступно и дешево", которым он всю жизнь руководствовался и очень в этом преуспел, к сожалению пока нашими издателями не разделяется. Правда, в настоящее время по поручению Председателя Госкомпечати СССР Н. И. Ефимова ведется разработка программы книгоиздательского дела в стране. Главные принципы этого документа - приоритет изданиям социально значимым, формирующим высокие эстетические, нравственные и жественные позиции человека; бор цией некоторых издательств, ущерб содержа*

РУССКИЙ

Достоевский, определяя различное отношение 'жителей к книге, отмечал три степени оценки. Одни читатели, интересуясь книгою, только читают ее, смотрят на нее, как на временного собеседника. Другие не только читают книгу, но и покупают ее, желая иметь книгу постоянно под рукою. Третьи, наконец, покупая книгу, еще и переплетают ее, наряжают, как любимую женщину.

Соответственно этому и путь книги в руки читателя имеет три ступени. Книгу надо написать, затем доступно издать и, наконец, умно распространить, - приблизить книгу к читателю. Первое - дело писателя, работа авторского таланта. Второе и третье - задача и заслуга издателя. Чтобы сделать и хорошую книгу легкою на подъем, способною долететь до самых глухих и далеких углов, нужно удешевить ее и проторить ей широкие и доступные пути. Для этого требуются большая любовь к книге и глубокая вера в светлое действие ее на читателя, - свойства, так сказать, идеалистические. Вместе с тем не менее необходимы и своеобразный большой дар деловитости, уменье пустить книгу автора в путь и возможно скорее доставить ее в руки читателя.

Мы, русские люди, даже и призванные к строительству жизни, к сожалению, менее всего богаты талантом деловитости. В силу своеобразных исторических условий прошлого, мы были устранены от деятельного участия в строительстве жизни и потому у нас даже лучшие люди, - самые просвещенные умы и благородные сердца," чаще всего оказывались и оказываются несостоятельными при воплощении своих великих идей и светлых мечтаний в живую действительность. Иногда и удается преодолеть преграды, но в итоге все же неудача: не хватает деловитости, нет уменья и настойчивости осуществить добрый и прекрасный замысел.

Нам, русским людям, богатым и высокими идеями, и ярким идеализмом, прямо необходимо учиться деловитости, твердить себе о необходимости ее во всех делах и рамках нашей деятельности, радостно отмечать все заметные и благотворные проявления ее. Я бы сказал, что нам, русским людям, более, чем кому другому, необходимо спуститься с заоблачных воздушных мечтаний на жесткую землю. Не затем, чтобы, выражаясь образно, ради грубой земли забыть светлое небо, а чтобы приобщить небо земле. Не верить лишь в рай за гробом, а строить рай здесь, в окружающей нас действительности, поскольку у кого на то хватит сил, охоты и уменья. Нам надо понять, что если велики и ценны идейные мечтатели, то имеют свою немалую ценность и воплотители этих мечтаний, хотя бы и рожденных гением других.

Когда-то некий французский король желал, чтобы у каждого французского крестьянина была курица в супе. Не менее прекрасно желание, чтобы у всех и у каждого была и книга в доме, чтобы всюду были и уголь, и керосин, и сахар, и дешевая одежда, и обувь, чтобы все удобно, [скоро и дешево могли сообщаться, освещаться, питать-я, учиться и даже веселиться. Но если умно и благород-(о желать этого, то следует признать, что делают свое ве-кое общественное дело и те, кто только помогает этим красным желаниям воплотиться в окружающей нас ствительности.

этой стороны я всегда завидовал, видя, как в Заной Европе высоко чтут и ставят в пример людей ельного гения. Там ярко отмечают не только людей и, художественного творчества и социально-поли-;кой борьбы, но и творцов новой промышленности, оздал мировое производство оптических приборов, чных машин, сельскохозяйственных орудий, паро-судов. Этот небывало развил добычу угля, руды, скусственных удобрений. Третий основал мировую фабрику анилиновых красок или литья орудий, нотопечатания, чернил, карандашей и так далее, и так далее. Бинокли Цейса и Герца, карандаши Фарбера, вагоны Пульмана, швейные машины Зингера, фирма Сименса и Галь-

ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬ

Иван Дмитриевич Сытин. 1901 г. Публикуется впервые.

ске завоевали, например, почти полмира. Разве это не Наполеоны своего рода! И разве это не пример того, что и карандашом, банкою чернил, тормозом Вестингауза, бочкою красок, головою сахара, куском рельса или даже мыла, нарою калош и кипою хлопка можно вести мировую борьбу, завоевывая целые страны, и служить славе и благу родной земли"

Полагаю, не ошибусь и не преувеличу, если скажу, что было бы большим благом для России, если бы у нас, в дополнение к нашим Толстому, Достоевскому, Глинке и Репину, появились и свои русские мыловары Пирсы, оптики Цейсы и Герцы, Зингеры, Фарберы, Пульманы, Вестингаузы, Круппы, Сименсы, Шуккерты, Ремингтоны и Мак-Кормики, то есть люди, которые бы и в России создали и подняли на мировую высоту целый ряд промыш-ленностеи: производство мыла, сахара, красок, машин, клея, бумаги, тканей, металлов, электрических и оптических приборов. Стыдно ведь писать, но до войны для земледельческой России Австрия поставляла косы для косарей. Все почти ноты наших композиторов до войны печатались в Лейпциге. Почему все это" Потому, что народы, живущие западнее нас, настойчиво развивали и развивают деловитость. Высоко ценили и ценят ее. Считают людей широкой и плодотворной деловитости, у какого бы дела они ни стоили, оольшою ценною оощественною силою.

Под углом подобных соображений полувековая работа И. Д. Сытина на русском книжном рынке является, несомненно, большим и ценным общественным делом, как и самая личность его, рост и выработка ее являются незаурядно интересными.

II

Иван Дмитриевич Сытин - в полном смысле слова сын народа, уроженец глухой Костромской губернии. Родился и рос в бедной крестьянской среде, - отец его был волостным писарем. Все образование его состояло в слабом обучении начальной грамоте, а чуть мальчик подрос, ему пришлось уже с дядей отправиться на отхожие заработки. Встреча с новыми и новыми людьми сослужила маленькому Ивану Сытину большую службу. Вывезли его из сонного угла родной деревни, расширили жизненный кругозор, дали сильный толчок природному, острому и пытливому уму. Работа с дядею по деревням стала скоро тесною, - мальчика потянуло дальше, за пределы знакомых деревень, его стал манить к себе город. Дядя также понял, что маленькому Ивану надо дать больше простора, и он отправил мальчика в Москву. Здесь с хлопотами вышла заминка, и, после долгих поисков, И. Сытин узнал, что можно поступить пока только мальчиком в книжную лавку Шарапова.

Маленькая, тесная, в одно окно, завален- " ная книжною дешевкою рыночного изделия, лавка Шарапова находилась на Лубянской площади. Помимо торговли в лавке, мальчику-подручному приходилось нести еще большую службу по дому хозяина: утром и вечером ставить самовары, чистить старшим служащим сапоги, быть у всех на побегушках. Путь И. Д. Сытина от ' параповс ких прилавка и кухни с чисткой сапог до идейно-делового общения с учеными, авторами и редакторами научных изданий и чуть ли не со всеми современными русскими писателями, если бы его подробно изобразить по живым рассказам самого бывшего мальчика-скорняка, дал бы захватывающе-интересный материал для яркой и вразумительной истории-сказки, не менее чудесной и ценной, чем и сказка жизни М. Горького и Ф. Шаляпина. Какая длинная и многоцветная, чисто радужная дуга восхождения! Какое богатство и поразительное разнообразие пережитых впечатлений, встреч и, хотя бы порою, временных, но часто и очень тесных духовных общений! Первый учитель, покровитель, а потом и друг - Шарапов, мелкий рыночный книжник, в душе сильно тяготевший к старообрядчеству.

Первые сотрудники И. Д. Сытина, его друзья-приятели - офени, деревенские книгоноши, костромские и владимирские крестьяне. Далее идут длинными рядами Ф. Н. Плевако, солнце московской адвокатуры, темные лики Берга, историка Иловайского, толстовец Чертков с кружком "Посредника" и сам великий Лев Толстой, К. Победоносцев и баронесса Варвара Икскюль, Нижегородская ярмарка и Ясная Поляна, А. Чехов, М. Горький, Мережковский, профессора университетов, такие деятели по народному образованию, как А. В. Погожева, Н. А. Рубакин, В. П. Вахтеров и Н. В. Тулупов, худож

Россия, волею судеб значительно отставшая от других культурных

стран, особенно нуждается в просвещении своих широких народных масс, ищущих хлеба духовного. И. Д. Сытин не только внес свою лепту в это великое дело, но и посвятил ему всю свою удивительную творческую энергию и исключительное дарование.

Д. ВАРАПАЕВ

ники, скульпторы, министры Плеве и Витте, десятки крупных общественных, газетных, земских и банковских работников.

Все это ждет и требует живых и подробных описаний, и, конечно, большая биография И. Д. Сытина, вернее, картины всех тех кругов русской жизни, среди которых и с которыми ему пришлось работать пятьдесят лет, когда они будут писаться, смогут привлечь как перо художника-писателя, так и ученого историка. Очень уж многих людей и дел свидетелем жизнь поставила И. Д. Сытина.

III

Сам И. Д. Сытин с большой приязнью и даже благодарною любовью всегда вспоминает своего первого руководителя в книжном деле в Москве, Шарапова. Вспоминает добром, не как лишь доброго хозяина, а потом и пособника стать на собственные ноги, начать свое небольшое дело, а, главным образом, как человека, как учителя жизни, хотя, может быть, и бессознательного. Обратив внимание на толкового и расторопного, умеющего и готового всем угодить мальчика-крепыша, Шарапов стал приближать его к себе. Начал втягивать подростка-Сытина в свое любимое чтение, а, тяготея сильно к старообрядчеству, Шарапов и книгу любил более старопечатную, церковную, творения святых отцов.

Годы шараповского ученика были юношеские, в душе

Сытин, может быть, иногда бывает и скуп, но и эта скупость у него своя, особенная, потому что он всегда хочет сберечь как можно больше средств на создание новых дел, на организацию новых отраслей своего предприя-

"я- Ф. БЛАГОВ

молодого парня вставали и бродили новые и новые духовные запросы. Чтение святоотеческих творений давало, казалось, ответы на эти вопросы, вносило душевный мир. И будь юноша натурою более мягкою, мечтательною, увлечение творениями подвижников могло бы повести его в сторону чуть ли не монастыря, но крепкий, здоровый и деятельный дух великоросса преодолел византийское отрешение от жизни, и годы чтения с Шараповым духовных творений только обвеяли внутренний мир юноши своим особым ароматом. Где-то глубоко в душе молодого человека, как в потайной моленной, зажгли свою лампадочку. И как с годами росло сытинское дело, как начальный, от Шарапова унаследованный, скромный книжный прилавок, обрастал типографиями, складами, магазинами, новыми большими издательствами, так и потаенная часовенка с зажженной в шараповской лавке лампадою обрастала деловыми кабинетами, конторами и кассами, но юношески-зажженный далеко во внутренней молельне огонек не потухал. Каким-то своим внутренним маяком светил, давал основную линию издательской деловитости.

В издательской работе И. Д. Сытина на всю жизнь остался особый привкус, дума о том, чтобы издать не только лишь выгодно, а если можно, то и деловито-красиво: возможно дешевле, доступнее широким массам читателя и тем сильнее увеличить издание. Подходит, например, срок выхода сочинений Гоголя из частных собственнических рук, - можно издавать кому угодно. И. Д. Сытин хотел бы дать народу полное собрание сочинений Гоголя за 50 копеек. Контора подсчитывает точно, и выходит, что полтинник с трудом покрывает издательские расходы, - выгоды никакой.

? Пусть так, - отвечает И. Д. Сытин, - но зато как красиво: весь Гоголь за 50 коп.! Издаем за полтинник.

Среди почитателей Льва Толстого в середине восьмидесятых годов зарождается мысль дать народу за самую дешевую цену разумное и художественно-изданное чтение. Сам Л. Толстой пишет ряд дивных народных рассказов. К нему примыкают другие писатели-народолюбцы. Большие художники дают свои рисунки к повестям и рассказам. Остается издавать и распространять в народных массах. Образовывается издательство "Посредник".,

Идейно-художественное дело задумано прекрасно, но нет уменья практически осуществить свой замысел. Обра

П. Н. Шарапов - первый наставник И. Д. Сытина.

щаются к разным народным издателям, - отказ: не стоит возиться с грошовым делом, напрасные хлопоты. Обращаются к И. Д. Сытину - и он, буквально миллионами, распространяет по России книжки "Посредника". Каждая книжка по 36 страниц, с обложкою, украшенною часто рисунком Кившенко, а то и Репина. Цена за сотню по 90, а то и по 75 копеек.

Во Франции на выставке дают особую награду за поразительную дешевизну народных сытинских изданий (...) IV

Когда на первых порах моего знакомства с И. Д. Сытиным мне приходилось ходить с ним по книжным складам и мастерским издательства, то, помню, мне бросалось в глаза, с какою своеобразною ?жадною" любовью И. Д. Сытин смотрел на тюки увязанных уже для отправки книг или на груды только что сложенных, снятых с машины печатных листов. Я невольно вспомнил тогда пушкинского скупого барона, который, спускаясь ночью в подвалы своего замка с сундуками, полными золота, радостно говорил:

?Хочу себе сегодня пир устроить: Зажгу свечу пред каждым сундуком, И все их отопру, и стану сам Средь них глядеть на блещущие груды". Только здесь радость была не тому, что чрез груды этих увязанных тюков книг, листовок и народных картин можно было полнее набить издательский сундук, а тому, что издательство, как нефтяной фонтан какой, бьет мощною струею, шире и дальше разливает свои струи. Здесь была радость и гордость полководца-завоевателя, который шлет во все стороны новые и новые батальоны, полки, корпуса печатных изданий. Будет ли это книгоноша из волжских водоливов с барки, дядя Яков, который начал свою торговлю с оборотного капитала в 50 копеек и довел закупку книг и картин у Сытина до сотни рублей в каждый приезд. Будет ли это профессор политической экономии. Железное, курс лекций которого выходил издание за изданием. Или деятель в области начальной школы, потребляющий на свои книга в издательстве И. Д. Сытина гору бумаги. Безымённый ли народный календарь, идущий ежегодно по пять, шесть, чуть ли не семь миллионов.

Все они - предмет одинаково сильной особой любви И. Д. Сытина. Они вытягивают из печатных машин новые и новые горы бумаги и сыплют их без конца сквозь издательство в народ. Чем больше тюков, коробов, посылок уходит из складов, тем сильнее радость и хорошая гордость. Хочется отправлять их больше и больше, все в новые и новые места. Растет, не знающая меры, своеобразная жадность, жадность на расширение дела. Одно новое дело еще только налаживается, а в голове роятся и родятся уже новые и новые планы, хочется открыть новые книжные склады в новых местах. Хочется расширить старые производства, приобщив в одно целое смежные чужие предприятия, хочется создать новые отрасли издательского дела. Хочется начать новые издания - книжные, газетные и журнальные. Хочется делать сразу хоть сотню больших дел, иметь сотню рук, полсотни голов, тысячи нужных, умелых, усердных работников, пособников, а если найдутся, то и советников, руководителей. Идет седьмой десяток лет, а крепкий еще, кряжистый И. Д. Сытин полон рабочей энергии, полон юношески смелых и широких новых замыслов, не знает ни отдыха, ни покоя. И оторванный тою или другою поездкою от всех своих дел, тем усиленнее со стороны, издалека думает и волнуется о них.

Так человек горит за своим делом ровно пятьдесят лет. За это время он создал громадное, единственное, пожалуй, не в России лишь издательство. Конечно, в работе его, как во всяком живом и сложном деле, были и есть промахи и ошибки, но при всем том, окинув глазом пройденный пятидесятилетний путь работы в книжном деле, не только сам И. Д. Сытин и его соработники могут заслуженно гордиться сделанным и достигнутым, но и русская творческая жизнь в ее целом, несомненно, признает за И. Д. Сытиным законное право, на, может быть, скромное, но бесспорно, свое почетное место в ряду тех, кто клал крепкий фундамент и прочные стены грядущей разумной и светлой жизни русского народа.

Г. ПЕТРОВ

Русский человек - плохой работник. Наверное, это мое суждение обидит соотечественников, и особенно заденет тех, которые считают профессией своею восхищение русским человеком.

Но мой жизненный опыт, мои наблюдения над работой русского человека дают мне право судить о нем по-своему, - я с грустью повторю еще раз: русский человек в огромном большинстве - плохой работник. Ему неведом восторг строительства жизни, и процесс труда не доставляет ему радости; он хотел бы, - как в сказках, - строить храмы и дворцы в три дня и вообще любит все делать сразу, а если не удалось - он бросает дело.

Однако, я уверен, что у русского человека и нет возможности быть хорошим работником, - условия нашего политического и социального бытия не могли и не могут воспитать его таковым.

Кто и когда учил его, что труд - основа культуры, что труд не только обязанность человека, но и наслаждение? Кто внушал ему простую истину: всякий труд - на украшение земли и ради будущего" (...)

Если жизнь для меня - благо, несмотря на все ее мерзости, и если я чувствую себя на земле хозяином, творящим все ее доброе, ответственным за все злое, - я не могу испытать великое счастье труда и работая над книгой, и прокладывая по болотам новую дорогу, занимаясь изысканиями в области медицины и возводя новый дом. Возводя не для себя - для кого-то другого, - так. Но, ведь, в конце концов все культурное творчество, все общечеловеческое дело делается не для себя, а на годы и века для будущих поколений.

В основе всякого искусства, всякого творчества лежит не только необходимость, но должна жить и любовь к труду. Стул, сделанный с любовью, остается в жизни века, ибо он является художественной вещью. Душа всякого искусства - любовь, мы знаем, что часто она делает бытие вещей более длительным, чем имена творцов их.

На святой Руси труд не дает радости еще и потому, что он подневолен, ограничен надзором со стороны командующих нами людей, им же несть числа. Свобода деятельности уродливо стеснена, и это внешнее стеснение, почти необоримое при нашей лени, уродует всех нас. Для того, чтобы труд человека был приятнее и продуктивнее, человеку необходимо чувствовать себя свободным гражданином своей страны, хозяином ее природных сил и богатств.

Русский человек не гражданин, он не так прочно стоит на земле, как люди Европы, и потому его отношение к труду - воловье. Свободный труд - вот точка опоры, которую требовал Архимед, чтобы перевернуть мир.

В русском человеке еще крепко сидит память о недавнем рабьем, крепостном труде. Он еще не уверен в том. что созданное им не может быть отнято у него, искажено, разрушено. Он живет во власти капризных воль и сил, которые относятся к нему, как существу несовершеннолетнему, неразумному и неответственному за свои поступки.

До известной степени это так и есть: мы культурно несовершеннолетни и очень неразумно относимся к судьбам нашей страны, друг к другу. Управляющие нашей жизнью - тоже люди, не более нас энергичные и не более умные, но, кажется, даже и они начинают сознавать, что воспитали в народе свойства, с которыми необходимо бороться.

Эти свойства - слабое развитие инициативы, подъяремное отношение к труду, нечестное к общественным средствам и отсутствие у людей сознания личной их ответственности за хаос, безобразие и грязь нашей жизни

Чтобы вылечиться от этих пагубных недостатков, необходимо иметь возможность свободной личной и общественной деятельности. И если мы не вылечимся от азиатских привычек, мы, возможно, окажемся совершенно лишними на земле

Рабочий стол И. Д. Сытина. Фото АЛЕКСАНДРА ШАТРОВА

Иногда из тестообразной, бесформенной массы русского народа выбираются на поверхность жизни какие-

18

Здание типографии Т-ва И. Д. Сытина в Москве (ныне Первая Образцовая). Гравюра И. Павлова.

то особенные, крепкие, очень трудоспособные люди. Эти люди ценны не только своей работой, но, быть может, гораздо больше тем, что они указывают нам на существование в народной массе энергии очень богатой, гибкой и способной к великому труду, к могучим достижениям. Для меня лично это - самые ценные русские люди как по их любви к делу, так, главным образом, потому, что они выходят из демократии, из самой глубины темной народной массы.

Мне хорошо известно, как чудовищно труден путь этих выходцев из народа. Невероятная трата энергии, рассеянной этими людьми по пути с низу на верх, - по пути с низу, где человек в глазах ближних своих имеет цену не большую, чем цена таракана, - эта энергия тратится бесполезно для общества, ибо ее тратят именно на преодоление общественного равнодушия к человеку, к его поискам точки приложения своего труда, к поискам места в жизни. Лучеиспускание человеческой энергии в пустоту общественной косности - огромный убыток, который ничем и никем не возмещается. Нигде не относятся к человеку столь безразлично, как у нас на Руси, при внешней мягкости и московском радушии, за которым всегда чувствуется звериная подозрительность.

Не преувеличивая, можно сказать, что у нас человек подходит к делу, облюбованному им, уже протертым сквозь железное решето разных мелких препятствий, искажающих его душу. Помешать работающему всегда легче, чем помочь ему; у нас мешают работать с особенным удовольствием.

Тому, кто может и хочет работать, приходится побеждать, кроме равнодушия азиатски-косного общества, еще острое недоверие администрации, которая привыкла видеть в каждом сильном человеке своего личного врага.

Здесь человеку дела неизбежно всячески извиваться, обнаруживая гибкость ума и души, - гибкость, которая иногда и самому ему глубоко противна, но без применения которой дела не сделаешь. И человек расточает ценную энергию свою на преодоление пустяков.

Это очень смешно и печально, но люди, управляющие нашей жизнью, почти всегда считают культурную работу - революционной, ибо она разрушает тот налаженный ими строй жизни, имя которому хаос и анархия.

Вот, в каких условиях живут и работают те редкие русские люди, которые видят в работе смысл жизни и любовно чувствуют огромное значение труда.

И если, вопреки всем препятствиям, которые ставит на пути таких людей фантастическая русская жизнь, людям все-таки удается сделать крупное дело, - я лично очень высоко ценю людей, создавших его.

Одним из таких редких людей я считаю Ивана Дмитриевича Сытина, человека, весьма уважаемого мною. Он слишком скромен для того, чтобы я мог позволить себе говорить об его полувековой работе и расценивать ее значение, но все-таки я скажу, что - огромная работа. Пятьдесят лет посвящено этой работе, но человек, совершивший ее, не устал и не утратил своей любви к труду. Это редко встречается в нашей жизни, бедной крупными делами и крупными людьми.

И я горячо желаю Ив.Дм.Сытину доброго здоровья, долгой жизни для успешной работы, которую его страна со временем оценит правильно. Ибо, надо надеяться, что мы когда-нибудь все-таки научимся ценить и уважать труд человека.

М. ГОРЬКИЙ

и

менно по этому адресу находится последняя из четырех московских квартир И. Д. Сытина, где он провел семь лет жизни и умер 23 ноября 1934 года в оставленной за ним комнатушке. Потом она перешла к его младшему сыну Дмитрию Ивановичу. Он-то и стал зачинателем создания посвященной отцу мемориальной экспозиции. Вместе с сестрами Анной и Ольгой более десяти лет собирал издания Товарищества И. Д. Сытина, сохранил семейные фотографии, документы, письма, мебель, предметы быта.

К сожалению, долгое время имя издателя было предано забвению, хотя и после национализации его предприятий он продолжал трудиться - служил консультантом Главиздата, руководил небольшими типографиями, добывал бумагу, участвовал в организации выставки русских художников в США. Тем не менее бывший "миллионщик", оставивший после себя огромное количество изданных им книг, несколько построенных на его средства и существующих поныне зданий, жил остаток жизни на грани бедности. Лишь за шесть лет до смерти ему была назначена небольшая пенсия.

После долгого времени, причем по инициативе Дмитрия Ивановича, было решено отметить заслуги И. Д. Сытина перед русской культурой - в 1966 году отпраздновали 100-летие его издательской деятельности. Тогда же родилась идея установить мемориальную доску на доме, где он жил, памятник на могиле на Введенском кладбище. Дмитрий Иванович обратился к М. А. Суслову, затем в Комитет по печати (ныне Госкомпечать СССР) с предложением создать в квартире дома по улице Горького мемориальный музей. Предложения вроде бы не вызвали возражений, но на деле начались бесконечные согласования и консультации, пошла межведомственная переписка... Только в 1971 году удалось организовать выставку сытинской коллекции, посвященную 120-летию со дня рождения издателя. Интерес к ней был велик, и тогда же Дмитрий Иванович послал руководству Комитета по печати следующее письмо: "Настоящим подтверждаю, что семья И. Д. Сытина передает безвозмездно все собранные ею книги, календари, литографии, учебные пособия и прочие материалы, изданные Т-вом И. Д. Сытина, адреса и приветствия общественных учреждений и лиц И. Д. Сытину в день юбилея 50-ти-летней деятельности его с художественным их оформлением и оставшиеся его личные вещи для организации му-!ся". И Комитет вплотную нанялся организацией мемориала при материальной помощи Первой Образцовой I бывшей сытинской) типо-| рафии, начал хлопоты о переселении из квартиры родст-венников И. Д. Сытина.

Что же произошло потом? В 1977 году квартира была освобождена от жильцов. Но они оставили в ней вещи, предметы быта, картины для оформления будущей экспозиции. Начались реставрационные работы, выделялись средства... Но тут в Госкомиздате СССР произошла реорганизация, и потребовались ему дополнительные помещения - в сытинской квартире разместили два небольших отдела, комната с вещами издателя была наглухо закрыта.

Уходили из жизни дети И. Д. Сытина. В 1973 году скончался Дмитрий Иванович, в 1976 году - Ольга Ивановна, в 1979 году - Петр Иванович. В 1981 году не стало Анны Ивановны. Незадолго до смерти она передала мне папки с семейным архивом.

В 1986 году у сытинской квартиры появился новый хозяин - Всесоюзное общество любителей книги. Днем открытия Выставочного центра в мемориальной квартире можно считать 16 февраля 1988 года. Именно в этот день была развернута выставка книг и начались первые Сытинские чтения. Управление культуры Моссовета

Страна, народ которой дает таких деятелей, как Иван Дмитриевич Сытин, заслуживает быть великой и независимой. Был бы только надлежащий] простор для работы "Сытиных", и никакие невзгоды и потрясения не будут страшны нашей родине.

-Б. востряке&

взяло на учет личные вещи семьи издателя как памятники отечественной культуры. Был составлен проект оформления Выставочного центра и мемориальной комнаты, началось пополнение коллекции через букинистов.

Тем не менее у нашего маленького коллектива чувства удовлетворенности нет. В проведении выставок (а их планирует общество любителей книги) нет последовательности, к тому же сытинские издания лежат в запаснике. И понятно неудовольствие посетителей. В нашей книге отзывов есть, например, такие записи: "Шел к Сытину, а в его квартире выставка Саят-Новы. Квартира Сытина должна быть подлинной экспозицией о его жизни и деятельности". "Жаль, что нельзя увидеть сытинские издания, о которых все просвещенные люди очень много слышали и которые послужили бы живым образцом для нашей современной издательской индустрии". А вот что считает "г,руппа ветеранов педагогического труда": "Работа этого музея достойна всяческой поддержки со стороны правительства. Наша просьба: чтобы в мемориальной квартире была постоянная экспозиция И. Д. Сытина; присвоить Первой Образцовой типографии его имя".,

Два года назад мемориальная квартира была передана обществу любителей книги. РСФСР и получила наименование - "Выставочный центр "У книгоиздателя И. Д. Сытина". Что же изменилось" Сформирован Всероссийский общественный сытинский совет, занимающийся изучением и пропагандой деятельности И. Д. Сытина, других книгоиздателей России, более продуманными, содержательными стали выставки - это "Книги древней Руси из собрания российских библиофилов", "Книги для народа. Из коллекции семьи Сытиных и собраний московских книголюбов", "Художники детской книги первой трети XX века".,.. 1990 год Выставочный центр встретил экспозицией "Мир русского календаря", основой для которой послужило богатейшее собрание столичного библиофила В. В. Алексеева.

"Необыкновенно радостно, покинув пошлую суету громадного торгового проспекта, вдруг обнаружить себя в тихой и высококультурной атмосфере недавнего прошлого" - гласит запись одного из посетителей этих выставок. В обстановке обостренного интереса к отечественной культуре прошли также выставки "Путешествие по старой Москве" из собрания Я. М. Белицкого и "Русские православные праздники".,

Как уже говорилось, Выставочный центр владеет не очень большим, но ценным архивом Сытина, которым пользуются не только советские, но и зарубежные исследователи. К примеру, канадский профессор Чарльз Рууд написал на его основе книгу "Русский предприниматель: книгоиздатель Иван Сытин". У него есть договоренность с издательством "Книга" о выпуске этого труда на русском языке. Свой гонорар ученый намеревается передать на обустройство сытинской квартиры. Хороший пример! Было бы закономерным, реши Госкомпечать СССР, центральные издательства, Первая Образцовая типография принять участие в финансировании немалых реставрационных и других работ, которые еще нам предстоят. Кстати говоря, одним из источников доходов Выставочного центра могли бы стать факсимильные и репринтные издания на основе наших книжных фондов. А пока, откровенно говоря, я не очень-то горячий сторонник широкой рекламы сытинской квартиры - мне стыдно, что до сих пор не приведен в надлежащее состояние грязный, обшарпанный подъезд, много недоделок в самих комнатах, не говоря уже о допотопных выставочных витринах, погибающих на глазах картинах. Правда, затеплилась надежда - к концу 1990 года необходимые работы обязались выполнить кооператоры, и хочется надеяться, что к 140-летию Ивана Дмитриевича, которое будет отмечаться через восемь месяцев - 5 февраля, его мемориальная квартира примет достойный этого замечательного человека вид. Время не должно стереть из нашей памяти подвиг русского подвижника и просветителя.

ИРАИДА МАТВЕЕВА

?

ПО ДОГОВОРНЫМ ЦЕНАМ...

?

05 О

3

3 3

<и 3

3-

Отдел науки, культуры и здравоохранения Комитета народного контроля СССР изучил работу ряда центральных издательств в условиях хозяйственного расчета за 1988"1989 годы и проанализировал роль подразделений Госкомпечати СССР в повышении эффективности издательского дела.

Проверенные организации выпускают более половины всей продукции. После проведения их на новые условия хозяйствования расширены их права. Работая в новых условиях, издательства несколько увеличили выпуск печатной продукции, выполнили планы поставки литературы в соответствии с заключенными договорами. Численность их сотрудников сократилась на 3.5 процента. В отдельных случаях уменьшились общеиздательские и редакционные расходы.

В то же время в этой работе вскрыты серьезные недостатки. Не произошло повышения эффективности издательского труда, улучшения его организованности. Продолжали снижаться число названий и суммарный объем выпущенной литературы. Только за прошлый год он уменьшился на 8400 издательских листов, что эквивалентно общему объему работы таких крупных издательств, как "Советская энциклопедия", "Экономика", "Юридическая литература". Сократилась выработка на одного сотрудника в среднем на 2 процента, а в издательствах "Мысль", "Прогресс" и ?Художественная литература" даже на 10 процентов.

Без должной ответственности утверждаются и изменяются планы выпуска литературы. Как показала проверка, это делается регулярно и прежде всего для того, чтобы таким путем обеспечить их выполнение. Так, Стройнздат сократил первоначально утвержденные планы на 1988 и 1989 годы по названиям на 7 и 13, а по объему - на 15 и 20 процентов. Аналогичное положение и в Энергоатомиздате, где за два года не издано 89 запланированных книг. В издательстве "Аврора" заменен в 1988 году каждый четвертый предусмотренный планом альбом.

Снизилась ответственность издателей за свои обязательства перед читателями. В результате в 1989 году издательство "Радуга", например, не выпустило каждую четвертую книгу, включенную в аннотированный план, "Международные отношения" и Энергоатомиздат - каждую вторую.

Не выполняется установленный двухлетний срок выпуска одобренных к печати рукописей. В издательстве "Высшая школа" выявлено 173 работы с нарушением этого срока, "Художественная литература" - 416. Особенно велика продолжительность создания энциклопедической литературы. Более 10 лет в издательстве "Советская энциклопедия" выпускались Математическая и Лингвистическая энциклопедии, Сельскохозяйственный энциклопедический словарь. Не завершена до сих пор работа над пятитомной Горной энциклопедией, начатая в 1976 году, хотя подписчики должны были получить последний том этого издания еще в прошлом году.

Это приводит к тому, что многие рукописи стареют, работа над ними прекращается, а затраты повсеместно списываются. Только за два последних года по издательствам "Аврора" и "Искусство" такие непроизводительные расходы составили более 118 тыс. рублей, но виновные не были привлечены к ответственности

В этих условиях многие издательства стремятся улучшить свое финансовое положение путем безудержного повышения договорных цен, в применении которых выявлены серьезные изъяны. Количество таких изданий возросло за прошлый год в 1,6 раза и составило 243 названия. Суммарный тираж книг по договорным ценам увеличился вдвое и достиг 13,2 процента от общего выпуска книжной продукции. В издательствах "Искусство" и "Мысль" по повышенным ценам была издана пятая часть общего тиража. "Художественная литература" и "Прогресс" - четвертая. "Книжная палата" - две трети. В погоне за рублем ослабляется внимание к содержанию и качеству таких книг. Нередко, несмотря на высокую стоимость, они выпускаются на низкосортной бумаге, в мягких обложках, что серьезно сокращает срок их службы.

Госкомпечать СССР не разработал четких критериев и пределов договорных цен, в результате они нередко в несколько раз превышают прейскурантные. Издательство ?Художественная литература" выпустило "Воспоминания? Белозерской-Булгаковой с номиналом 4 руб. 50 коп. что в 4,7 раза превышает прейскурантную стоимость. "Искусство" - сборник "Высоцкий" - за 3 руб. или в 4 раза. "Медицина" - пособие Кона "Введение в сексологию" - за 3 руб. 50 коп. или в 2,5 раза выше прейскуранта. За два последних года только издательствами союзного подчинения с помощью договорных цен из карманов покупателей было изъято 88 млн. рублей.

Между тем, несмотря на то, что Верховный Совет СССР еще в ноябре прошлого года, а Совет Министров СССР 5 февраля 1990 г. приняли постановления о дополнительных мерах по стабилизации потребительского рынка и усилению государственного контроля за ценами, где допускается лишь 30-процентное превышение договорных цен, Госкомпечать СССР до настоящего времени своего отношения к этому вопроса не определил.

Применение договорных цен, распространение общих прим ципов хозрасчета на книгоиздание вне связи с его спецификой позволили издательствам без особых трудностей создать значительные фонды, в первую очередь оплаты труда. В проверенных издательствах они выросли в среднем на треть, а в издательстве ?Художественная литература" - более чем вдвое. Эти фонды направляются в основном на различные выплаты и дотации. В издательстве "Советская энциклопедия" на эти цели использовано три четверти израсходованных фондов. "Медицина" и Стройиздат - более 80 процентов. Помимо выплаты заработной платы и премий широко практикуются оплата различных путевок, дотаций на питание, погашение взносов в различные кооперативы и даже возмещение обменных денег при поездках за рубеж.

Такое положение привело к тому, что рост заработной платы значительно опережает увеличение выпуска книжной продукции. В целом по издательствам союзного подчинения среднемесячная зарплата работников в 1989 году по сравнению с предыдущим годом возросла на 18,6, а объем производства - только на 3,3 процента, то есть темпы прироста выпуска книг в 5,6 раза ниже, чем прирост среднемесячной зарплаты Более того, по восьми издательствам даже при снижении объемов производства рост средней заработной платы составил от 11 до 21,4 процента. Однако фактические доходы работ ников за счет всех фондов значительно больше средней зарплаты. В издательствах "Советская энциклопедия" они достигли 480 рублей. "Планета" - 460. "Художественная литература" - 437 рублей, что больше, чем в предыдущем году соответственно на 60, 51 и 48 процентов, а выпуск книжной продукции - лишь на 1,3; 4,3 и 3,2 процента.

В известной мере это происходит и потому, что в ряде случаев выявлены факты излишеств в расходовании государственных средств, разбазаривания фондов оплаты труда и социаль ного развития. Например, в издательстве "Планета" в прошлом году 48 лицам, уже не работающим, в том числе длительное время, выданы пособия до 500 рублей каждому, а месяцем ранее 21 из них вручены еще ценные подарки стоимостью 100, 200 и 500 рублей, всего на сумму 30 тыс. рублей Премировались здесь также внештатные работники. Дело до шло до того, что выплачивались премии сотрудникам ЦУМа за организацию для коллектива выездной торговли. Нигде в сметах или утвержденных положениях такие выплаты не предусмотрены. В издательстве "Книга" за два последних года выплачено 2,8 тыс. рублей при невыполнении утвержден ных основных условий премирования. Более того свыше 2 тыс. рублей здесь выдано премий ответственным работникам Госкомпечати СССР, в ходе проверки эти средства возврате ны в кассу издательства

Несмотря на выплаты по всем возможным направлениям в проверенных издательствах выявлены большие остатки фон дов. На 1 января 1990 г. они составили около 45 млн. рублей, в том числе на оплату труда более 25 миллионов, что в ряде издательств превышает годовую потребность в зарплате и авторском гонораре.

Такое положение сложилось в результате того что Госкомпечать СССР, его соответствующие отделы не приняли конкрет ных мер. исключающих возможность неадекватного роста заработной платы вне связи с конечными результатами тру да, не разработали в отрасли экономический механизм, сти мулирующий ускоренное развитие производства, не осуществи ли меры, регламентирующие применение договорных цен Практически отсутствует контроль за расходованием фондов издательств, не анализируются изменения тематических планов, договоров, заключенных с книготорговыми организация ми. Материалы ревизий зачастую глубоко не изучаются, по их результатам не всегда принимаются необходимые меры Снизилась роль подразделений 1 оскомпечати СССР в обес печении издательств нужными ресурсами. Не решается проблема выпуска сложных в полиграфическом отношении и малотиражных издании

Так что на вопрос - будут ли книги дешевле - вряд ли в современных условиях можно ответить положительно. Конеч но, если изменится отношение к нуждам читателей со стороны издателей и соответствующих служб Госкомпечати СССР, то можно хотя бы надеяться, что книжная продукция не будет дорожать и далее. Это потребовал и Комитет народного контроля СССР, рассмотревший этот вопрос.

Б. ПОПОВ.

зав. сектором культуры КНК СССР

АЛЬБЕР КАМЮ

ОБЕТ

Тридцать лет назад в автомобильной катастрофе на юге Франции погиб замечательный писатель XX века - романист, драматург, эссеист - Альбер Камю. Его многочисленным планам, которыми он делился с друзьями, не суждено было сбыться, сам писатель считал, что лишь достиг творческой зрелости. Тридцать лет - но знакомство наше с литературным (и неразделимо - философским) наследием Камю не завершено: в частности, ждут своего читателя многие страницы публицистики. При жизни Альбер Камю не испытал недостатка ни в яростных атаках хулителей, ни в дифирамбах восторженных поклонников - трудно представить иную судьбу художника, выбравшего роль "вольного стрелка? (выражение Камю), но не над схваткой, а в гуще схватки враждующих армий, полемизировавшего и с христианством, и с марксизмом. Но мало кому удалось, оставшись рыцарем и защитником своего поколения, так ощутить и передать моральный климат середины нашего трагического

столетия.

В 1957 году сорокачетырехлетний Камю был удостоен Нобелевской премии по литературе - немногие удостаивались этой чести в столь молодом возрасте. Шведская Академия в своем решении отметила внимание писателя "к проблемам человеческой совести в нашу эпоху". Нобелевская премия остается престижнейшим мерилом писательского труда; и хотя в списках ее лауреатов читатель подчас встретит имена малознакомые, но не найдет Ахматовой, Набокова, Борхеса, ежегодно 10 декабря внимание литературного мира приковано к Стокгольму, где происходит ритуал вручения премии и новоиспеченный лауреат произносит "нобелевскую лекцию". Традиции этой без малого сто лет, и нарушалась она довольно редко - вспомним, впрочем, Бориса Пастернака и Александра Солженицына.

Речь Камю на торжественной церемонии в стокгольмской ратуше была посвящена его взглядам на природу искусства, на долг писателя в наше время. Выступая через несколько дней в старинном университете, в Упсала, он развил эту же тему и вскоре под одной обложкой были изданы обе "Шведские речи". Сегодня мы публикуем первую из них; вторая будет напечатана в одном из ближайших номеров.

ВЕРНОСТИ

Моя признательность за оказанную мне вашей независимой Академией честь тем глубже, что я оценил, насколько эта награда превосходит мои личные заслуги. Все люди, а тем более все художники, стремятся к признанию, и я не составляю исключения. Но для меня было невозможным узнать о вашем решении, не попытавшись примерить к себе его резонанса. Не приму ли я с некоторой растерянностью, как человек относительно молодой, богатый лишь собственными сомнениями и склонностью к работе, привыкший к жизни в творческом уединении и утрате друзей, перспективу вдруг очутиться предоставленному самому себе в луче света? И с какими чувствами следовало бы принять эти почести в час, когда другие европейские писатели, и среди них более достойные, принуждены молчать в тяжелое для их страны время?

Я испытал это смятение и эту внутреннюю тревог). Чтобы вновь обрести мир, следовало постараться, так сказать, соответствовать столь щедрой судьбе. И, поскольку мне было трудно сделать это, опираясь лишь на собственные достижения, я обратился к тому, что поддерживало меня в самых неблагополучных обстоятельствах: к моим представлениям о моем искусстве и о роли писателя. Позвольте же рассказать вам, с чувством и приязни, и благодарности, с наивозможной простотой, в чем за-кпочаютсн .1ти представления.

Жизнь для меня невозможна без моего искусства. Но я никогда не ставил его превыше всего. Напротив, если оно мне необходимо, то только потому, что не отделяет себя ни от кого, позволяя мне жить со всеми вместе - и быть самим собой. На мой взгляд, искусство - не уединенная забава, а средство взволновать наибольшее число людей, развертывая перед ними исключительные образы всеобщих мук и радостей. Следовательно, искусство не побуждает художника к изоляции, но подчиняет его истине - самой скромной и самой всеобъемлющей. И нередко тот, кто выбрал судьбу художника лишь от ощущения своей избранности, довольно быстро понимает, что не взрастит своего искусства, а избранность его - мнимая. Художник представляется в непрерывных метаниях между собой и людьми, на полпути между красотой, без которой ему не обойтись, и общностью, от которой он не может отречься. Вот почему подлинным художникам чувство презрения не свойственно: они призваны понимать, а не судить. И если уж суждено художнику с определенностью принять чью-либо сторону, то это может случиться лишь в обществе, где, по замечательному выражению Ницше, царствуют отныне не судьи, но творцы - материальных ли, духовных ли ценностей.

Роль писателя неотделима, в то же время, от затруднительных обязанностей. Разумеется, он не может состоять на службе у тех, кто делает историю: он служит тем, кто испытывает ее на себе. Иначе одинок писатель и лишен своего искусства. Многомиллионные армии тирании не отнимут у писателя его уединения, даже если он добровольно примкнет к ним. Но молчания безвестного узника, покинутого в унижении на другом краю света довольно, чтобы извлечь писателя из его добровольного заточения; так происходит всякий раз, по крайней мере, когда он достаточно возвышается над собственными привилегиями свободы, чтобы не забывать об этом молчании и заставить его зазвучать средствами своего искусства.

Все мы недостаточно велики для подобного призвания. Но в любых жизненных обстоятельствах - прославленный или безвестный, скованный тиранией или высказывающийся в данный момент свободно - писатель способен обрести чувство живой общности, которое его и оправдывает, но лишь при условии, что в меру своих сил он будет нести два бремени, возвеличивающих его профессию - служение истине и служение свободе. Потому что призвание его - объединить возможно большее число людей, и оно не может приспособиться ко лжи и угодничеству, плодящим одиночество там, где господствуют. При всех индивидуальных недостатках, благородство нашего ремесла обуславливается двумя трудновыполнимыми обязательствами: отказом от намеренной лжи и сопротивлением насилию.

В течение более чем двадцати лет нашей безумной эпохи, беспощадно затерянного, как и все мои сверстники, в конвульсиях времени, меня поддерживало неясное ощущение, что быть писателем сегодня - почетно, ибо это занятие обязывающее, и обязывающее не только писать. Оно обязывало меня нести, по мере сил, груз горестей и надежд, которые делили мы все - люди эпохи. Эти люди, родившиеся в канун первой мировой войны, которым минуло двадцать, когда одновременно устанавливался гитлеровский режим и проходили первые процессы над революционерами, столкнувшиеся, в завершение своего образования, с войной в Испании, второй мировой войной, концентрационными лагерями, Европой пыток и тюрем - должны сегодня работать и воспитывать детей под угрозой ядерного разрушения. Трудно требовать от них оптимизма. Я полагаю также, что мы должны понять (не примирившись с ними) и тех, кто от избытка отчаяния взял себе право на бесчестье, устремившись в нигилизм. Но большинство из нас - во Франции и в Европе - отвергли этот нигилизм в поисках подлинных устоев. И понадобилось выдумать искусство жить во время катастрофы, чтобы, родившись вновь, с открытым забралом вступить в битву против инстинкта смерти, столь активного в наши дни.

Несомненно, каждое поколение считает себя призванным переделать мир. Мое, впрочем, знает, что оно его не переделает. Но задача этого поколения, возможно, еще величественнее. Она состоит в том, чтобы помешать мир разрушить. Наследуя развращенную эпоху, когда смешались падшие революции, обезумевшая техника, мертвые божества и выдохшаяся идеология, когда недалекие правители могли лишь уничтожить, но не убеждать, когда разум унизился до угодничества перед ненавистью и насилием, это поколение должно было, в себе и вокруг, восстановить, опираясь лишь на отрицание, хотя бы частицу того, что составляет величие жизни и смерти. В мире, находящемся под угрозой распада, где наши великие инквизиторы готовы навечно установить мертвое царство, мое поколение знает, что должно, наперегонки со временем, восстановить мир без рабства, заново объединить труд и культуру, построить всеобщую арку согласия. Нельзя предположить, что оно способно выполнить эту чрезвычайную задачу, но можно быть уверенным, что повсюду это поколение отстаивает истину и свободу, подчас принимая за них смерть без озлобления. И оно заслужило всеобщее уважение и поддержку - в особенности там, где жертвует собой. И с этим поколением, если вы разрешите, я бы хотел разделить оказанную мне честь.

Отметив благородство писательского ремесла, я должен сказать и о том, что нет у писателя иных титулов, кроме тех, которые он делит с соратниками по борьбе. Уязвимый, но настойчивый, несправедливый, но жаждущий правосудия, он творит без стыда и гордыни на виду у всех, вечно раздираемый между скорбью и красотой; он обречен, наконец, извлекать творения из своего двойственного бытия - и пытаться выстроить их в разрушительном потоке истории. Можно ли ждать от него готовых решений" Истина загадочна, она ускользает, вечно требуя покорения. Свобода опасна, свобода возбуждает, ее нелегко пережить. Мы должны продвигаться к этим двум идеалам, продвигаться с трудом, но решительно; поражения неизбежны на долгом пути. Какой ныне писатель, пребывая в здравом уме, отважится предстать проповедником нравственности" Во всяком случае, повторяю: это не для меня. Я никогда не мог отречься от света, счастья бытия, свободной жизни, в которой вырос. И хотя подобные чувства вполне объясняют мои ошибки и прегрешения, они несомненно помогли мне лучше понять писательское ремесло. Эти же чувства объясняют мое инстинктивное стремление к обществу немногословных людей, не приемлющих жизни, состоящей лишь из воспоминаний и недолгих мгновений счастья.

Разобравшись, таким образом, в самом себе, своих обязанностях, слабостях, прихотливых убеждениях, я чувствую больше свободы, чтобы, в конце моей речи, сказать о щедрости отличия, которым вы меня удостоили; сказать и о том, что я хотел бы принять его и как проявление уважения ко всем, пережившим ту же борьбу, но не увенчанным лаврами, а познавшим горести и преследования. Мне осталось поблагодарить вас от всего сердца и, в знак признательности, публично дать древний, но вечный обет верности, который каждый художник ежедневно, в молчании, дает самому себе.

Вступление и перевод с французского ЮРИЯ ДАВЫДОВА

ПРОИЗВЕДЕНИЯ А. КАМЮ-

ИЗБРАННОЕ. - М.: Прогресс, 1969

Альбер Камю (в серии "Мастера современной прозы. Франция?). - М.: Радуга, 1989.

ИЗБРАННОЕ. - Минск, Нар. асвета, 1989. СОЧИНЕНИЯ. - М.: Прометей, 1989. ГОСТЬ (рассказ). - Иностр. лит. 1968, - 9.

У. Фолкнер, А. Камю. РЕКВИЕМ ПО МОНАХИНЕ. - Иностр. лит. 1970, - 9.

ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ (рассказ). - Лит. Россия, 1980, - 42 НЕДОРАЗУМЕНИЕ (пьеса). - Современная драматургия, 1985, N° 3 ПИСЬМО Б. ПАСТЕРНАКУ. - Иностр. лит. 1987, - 11. РАЗМЫШЛЕНИЯ О ГИЛЬОТИНЕ. - Иностр. лит. 1989, - 1. ПОРТРЕТ АКТРИСЫ МАДЛЕН РЕНО (эссе). - Театр, 1989, - 7.

С. Великовский. Грани "несчастного сознания? (Театр, проза, философская эссеистика, эстетика А. Камю). - М.: Искусство, 1973.

испытание

з g

С же само название этой книги - "Партийная этика. Документы и материалы дискуссии 20-х годов" (М.: Политиздат, 1989) как бы авансом подогревает читательский интерес: наше время, сделавшее явным многое из того, что еще вчера было тайным, остро поставило проблему нравственности правящей партии, моральных основ ее политики. Но именно в 20-х годах, в этом сложнейшем периоде отечественной истории, мы ищем и нередко находим завязи тех противоречий, которые во многом предопределили дальнейшую судьбу партии и государства.

Составляющие книгу разделы

"В. И. Ленин о партийной этике" и "Дискуссии о партийной этике 20-х годов" - это, пожалуй, наиболее полное обобщение источников и документов, большинство которых стали идеологическими аксиомами, своеобразной шкалой моральных ценностей, исповедовать которые обязан был каждый член партии. И на страницах данной книги представлены основные постулаты, служившие десятилетиями "р,абочим инструментом" парткомиссий при разборе персональных дел, мерой хвалы или хулы каждого конкретного коммуниста.

Кто и как этим инструментом поль-ю вал с я - во п ро с отдельный. Но е с л и сейчас мы ощущаем все более насущным такое человеческое качество, как нравственность, критерии которой, регулирующие самые тонкие проявления личности, формируются, нарастают, как годовые кольца на древес но м стволе, - ра зве не важно обратиться к истокам? Тем более, что само словосочетание "партийная этика" долгое время было как бы подернуто пеленой таинственности, ибо я системе взаимоотношений, где многое определяет (и разрешает) должность, постановка этических проблем нередко вызывает реакцию умолчания...

Что же стало причиной дискуссии, в которой участвовали такие видные партийцы, как Н. К. Крупская, А. А. Сольц, М. Н. Лядов, Д. 3. Лебедь, Е. М. Ярославский, Д. 3. Мануильский, Э. И. Кви-ринг, С. Н. Смидович" Что заставило партию в 1920 году создать Контрольную комиссию (впоследствии ЦКК), которая давала отчеты о проступках против партийной этики четырем съездам? Безусловно, в первую очередь на это толкнула изменившаяся ситуация: еще недавно оппозиционная, подпольная, гонимая партия получает власть полной мерой и немедленно начинает испытывать давление нравственных пороков - карьеризма, взяточничества, угодничества и других, которые издревле сопутствуют "властям предержащим".,

В РКП (б), умножившей свои ряды с 1917 по 1921 год более чем в тридцать раз, начинается быстрое расслоение на "верхи" и "низы", связанное с образованием партийного аппарата. Появляются бюрократические, чиновничье-иерар-чические отношения и соответствующие нравы. Оказавшись единственной правящей силой, партия столкнулась с убаюкивающим отсутствием оппозиционной критики, а самокритика как норма внутрипартийного бытия этот существеннейший недочет не только не восполняла, но нередко становилась изощренным способом самовозвеличивания. То есть сразу же после окончания гражданской войны в РКП (б) начался процесс нравственной деформации. Понятно, это не могло не встревожить представителей того, по словам Ленина, тончайшего слоя революционеров-профессионалов, на котором держался авторитет партии.

В сборнике представлено множество свидетельств того, как тревожили Владимира Ильича угрозы моральной чистоте коммунистов, проявления зависти, тщеславия, злобы и-других низменных чувств, способных погрузить любую партийную организацию, любой комитет вплоть до ЦК в пучину раскола. Плюс множество рекомендаций выхода из нелегких, этически неоднозначных ситуаций, сопровождающих деятельность каждой политической партии. Наверное, сегодняшний читатель найдет в книге даже более обильную пищу для размышлений и сомнений, чем партиец 20-х годов. И это в порядке вещей - ведь границы этических ценностей весьма подвижны. Вот что, к примеру, говорилось в опубликованном газетой "Известия" от 1 1 ноября 1920 года обращении "От Контрольной комиссии всем членам РКП":

"Наша партия, как партия пролетариата, имела смелость сама поставить вопрос о своих собственных болезнях. В обстановке страшной нищеты, когда люди считают маленькие кусочки хлеба за драгоценность, когда массы устали от сверхчеловеческого напряжения, когда чувствительность обострена до последней степени и когда обстановка борьбы требует все новых и новых напряжений, немудрено, что обсуждение серьезных вопросов часто вырождается в грызню, личную борьбу, где каждому вздорному слуху верят. Но, с другой стороны не подлежит никакому сомнению, что перед нами налицо пустившая корни болезнь отрыва части работников от масс и превращения некоторых лиц, а иногда и целых группок в людей, злоупотребляющих привилегиями, переходящих все границы дозволенного и тем самым сеющих разлад, рознь, вражду внутри пролетарской партии. Не нужно преувеличивать, но не нужно и преуменьшать этой болезни, которая, в свою очередь, приводит к росту злобных слухов и открытой демагогии".,

Дело философов-этиков выяснить, в каких формах шла ломка старой морали и происходило ли в действительности формирование новой. Но если обратиться к проблемам более осязаемым, придется признать, что, начиная с конца 20-х годов, опирающаяся на постулат классовой, партийной целесообразности этика все более наполнялась политико-утилитарным содержанием. Раз так, моральные оценки не могли не становиться "р,езиноподобными": сегодня превозносится то, что вчера с негодованием отвергалось, любая практическая нужда партии и государства возводится в моральную добродетель. Ну а если партия и государство, не обладающие прочными демократическими традициями, соответствующими правовыми и организационными механизмами, попадают в тиски сталинской (или аналогичной ей) диктатуры" Тогда идеологическое ярмо становится реальностью для миллионов партийцев, лучшие силы партии гибнут либо физически в застенках и лагерях, либо морально - в нескончаемых компромиссах совести и злонамеренного, но оправданного свыше "д,олга". Кстати сказать, многие участники той дискуссии о партийной этике вскоре оказались в рядах пропагандистской гвардии сталинизма, и это обстоятельство лишний раз доказывает, что не только сон разума, но и паралич нравственного чувства рождает чудовищ.

И еще одно навеянное книгой соображение. Внимательно всматриваясь в прошлое, мы с гневом и болью размышляем над трагическими этапами нашей истории. Но можно ли полагать, что многолетние, многоликие процессы вырождения внутрипартийной демократии прошли бесследно для нынешнего духовного самосознания коммунистов, не сказались на таких слагаемых партийного товарищества, как солидарность, взаимоуважение, доверие? В равной мере не исчез еще гнет пресловутого застоя, взрастившего целые кланы беспринципных дельцов от политики, развязавшего гонку за должностями, неправедными наградами и потребительскими благами, в которой, будем откровенны, участвовали не только заведомые карьеристы и стяжатели, но и "в общем и целом* неплохие люди. Следовательно, речь идет о преодолении того, что очень долго накапливалось в мыслях, чувствах, поступках многих коммунистов. Такое "наследие" не может не противостоять перестройке, ибо именно она подводит - должна подвести! - итоговую черту под существованием в партийной среде нравов, несовместимых ни с общечеловеческой, ни с коммунистической моралью. Тем паче, что сегодня мы не видим меж ними принципиальных различий.

Именно с 20-х годов начинается осознанная борьба за чистоту нравственного облика партийцев. Однако понять недостаточность очистительной работы, ведущейся только внутрипартийными методами, означает усвоить крайне важный урок нашей истории. И одновременно несколько охладить надежды на "д,обрые старые" методы, на панацею независимых контрольных органов внутри партии, хранящих чистоту морального облика тысяч и тысяч людей, на поголовную эффективность "общественно-политической аттестации*. Ибо мы все глубже, многомерней начинаем постигать простую, в сущности, истину: только демократизация самой партии, последовательное и сознательное увеличение ее подконтрольности обществу может дать искомый результат. В такой же мере служит этой истине и наше историческое знание, которое убеждает, что политическая целеустремленность рискует стать опасной, по существу насильнической, если не опирается на общечеловеческие ценности, в первую очередь моральные. Расширяют же знание о прошлом прежде всего книги. В том числе вроде той, о которой шла речь в этой заметке.

НИКОЛАЙ ТЮРИН

о весть

дет слом старых структур управления государством, экономикой, и образовываются новые институты народовластия. Обновляется и становится все более многообразной политическая жизнь общества. В проекте Платформы ЦК КПСС к XXVIII съезду партия провозгласила отказ от претензий на непогрешимость и монополию власти. Возникают и активно вовлекаются в жизнь общества новые общественные и национальные движения и объединения граждан. Все это обуславливает нынешнюю обстановку в стране, нарастающий динамизм изменений в сторону революционных преобразований, которые порой носят непредсказуемый характер.

Как же влияют происходящие процессы на лицо политической книги, какова ее роль в обновляющемся обществе? В определенной степени ответы на эти вопросы может дать анализ того, что выпускают издательства, прежде всего центральные, в русле развернувшихся дискуссий, связанных с подготовкой XXVIII съезда партии.

Все более проявляется желание издателей отойти от недавней еще традиции бесстрастного комментирования событий политической жизни страны. И мы видим, что в центре внимания многих выпущенных и запланированных книг стоят рожденные сегодняшней жизнью острые проблемы дальнейшего развития советского общества, критического переосмысления его прошлого, поиски реальных, соответствующих природе человека перспективных путей реализации идеи социализма. Эти вопросы рассматривались и в политической литературе прошлых лет, но сугубо с идеологизированной точки зрения - книги и брошюры были рассчитаны лишь на заучивание политических установок, тезисов и определений.

Ныне заметно меняется тональность изложения, прежде всего тех книг, авторы которых - государственные и партийные руководители страны. Стало заметно меньше поучений, зато больше размышлений, попыток не безапелляционно решать, а рассматривать проблемы с альтернативных позиций, причем проблемы, считавшиеся раньше неприкосновенными. Это относится и к теоретическому наследию классиков марксизма-ленинизма, и к опыту социалистической революции, и к оценкам этапов истории советского общества, взаимоотношениям КПСС с иными общественными системами. Именно таким подходом вызван большой интерес читателей к работе М. С. Горбачева "Социалистическая идея и революционная перестройка? (Политиздат) и к книге А. Н. Яковлева "Реализм - земля перестройки" (Политиздат). Отстаивая свою приверженность идее гуманного и демократического социализма, эти авторы откровенно обнажают то, что еще мешает утверждению новых принципов.

В том же издательстве коллектив авторов под руководством Г. Л. Смирнова готовит к выпуску фундаментальную работу "Ленинская концепция социализма". Прежде всего она примечательна тем, что является одной из первых попыток теоретически, с позиций сегодняшнего дня, достижений и неудач социализма всесторонне осмыслить, очистить от деформаций прошлого ленинское наследие. Дополнением к этой работе может служить полемический сборник издательства "Советская Россия? "Новые кумиры и "старые" авторитеты", авторы которого спорят с теми, кто отрицает основные положения ленинской концепции социализма.

Перестройка в области политических структур, их демократизация, создание правового государства потребовали нового освещения роли и места партии в обществе, отказа от десятилетиями копившихся в литературе по партийному строительству догм. Как происходит обновление партии, в чем ныне заключается ее авангардная роль" Ответы на эти и другие вопросы пытаются дать, в частности, книги: Т. Е. Галко. "Правящая партия. К вопросу о ленинской концепции роли партии в создании и функционировании механизма социалистической демократии" (Минск: "Университетское?), "Демократизация внутрипартийной жизни в условиях перестройки" и "Об историческом пути КПСС. Поиск новых подходов" (обе выходят в Политиздате), Ю. В. Дербинов. "Внутрипартийная демократия: принципы, направления развития? ("Знание?).

С идеями советских ученых-правоведов о путях становления правового государства и роли новых институтов власти читатель сможет познакомиться в работе С. С. Алексеева "Перед выбором. Социалистическая идея: настоящее и будущее? (?Юридическая литература?), а также в книгах Ю. В. Феофанова "Бремя правового социалистического государства? (Политиздат), Ю. М. Батурина и Р. 3. Лившица "Социалистическое правовое государство - от идеи к осуществлению? ("Наука?), В. М. Ко-рельского "Власть, демократия, перестройка? ("Мысль").

Тема строительства правового государства находит широкое отражение и в справочной литературе. Издательство ?Юридическая литература" готовит справочник "Самоуправление". О неформальных движениях и группах в РСФСР читатель получит информацию из справочника "Неформальная Россия? ("Молодая гвардия?).

Продолжается выпуск и хорошо зарекомендовавших себя серий - "Перестройка, гласность, демократия, социализм" и "Свободная трибуна? ("Молодая гвардия?). В серии "Диалог: Восток - Запад" издательство "Прогресс" выпускает книгу Ч. Айтматова и Д. Икэда "Песня необъятной души".,

Обобщающий анализ эволюции взглядов советских ученых за последние 70 лет о путях и перспективах развития хозяйственного механизма дан в недавно вышедшей монографии Д. В. Валового "Экономика: взгляды разных лет. Становление, развитие и перестройка хозяйственного механизма? ("Наука?). Однако известно, что у видных экономистов и сегодня имеется весьма разнообразный взгляд на методы и темпы экономической реформы. Чрезвычайно сложная социальная обстановка в стране, медленное осуществление намеченных преобразований объясняется отсутствием стройной концепции переходного периода от административно-командных методов управления к экономическим. В концентрированном виде эта тема найдет свое выражение в дискуссионных сборниках "Время действий" (?Художественная литература?), "Драма обновления? ("Прогресс?), "Не сметь командовать" ("Экономика?), "Пойдем налево, пойдем направо" ("Советская Россия?).

Многие из выпущенных и планируемых книг содержат далеко не бесспорные мысли, идеи и суждения. Некоторые из них потребуют дальнейшего обсуждения. И в этом не недостаток их, а достоинство, ибо они наводят на размышления, вызывают живой интерес и дискуссии, способствуют эволюции мысли.

ф О. ОЧКИ НА,

Б. ГУСЕВ

ВЕЧНЫЕ

Александр Пушкин

ОБЩЕСТВО ДРУЗЕЙ ПУШКИНСКОГО

МУЗЕЯ-ЗАПОВЕДНИКА сообщает расчетный счет, на который можно сделать индивидуальные и коллективные взносы в любом отделении Госбанка вашего города: расчетный счет общества - 000700413 в Пушкиногорском отделении Агропромбанка.

Адрес банка: 181370, Псковская

обл. пос. Пушкинские Горы, ул. Ленина, д. 7.

О

& ?

О аз

О С5

н

аконец мы стали все чаще и решительнее останавливать всеразрушающую руку нигилизма, задумываться: а что же у нас есть, что еще уцелело" И вспоминать, что есть Пушкин, завещавший "нам, своим потомкам, высокие идеалы, не имеющие временных, территориальных, национальных границ - вечные идеалы дружества, милосердия, добра и любви". Именно так определил значение великого поэта академик Д. С. Лихачев, председатель правления Советского фонда культуры. Жаль только, что Дмитрий Сергеевич прислал лишь письмо, но не нашел возможности принять личное участие в столь важном мероприятии - открытии Всесоюзного Пушкинского общества. Думается, что его присутствие подняло бы настроение собравшихся со многих уголков страны поклонников творчества А. С. Пушкина. Все выступавшие, представители и Союза писателей, и Союза художников, и Пушкинского дома, и Министерства культуры СССР, и Государственного музея А. С. Пушкина, и региональных Пушкинских обществ говорили о конкретных проблемах, которые действительно давно ожидают разрешения. Но, к сожалению, Учредительная конференция Пушкинского общества приняла характер сугубо официальный. Доклады, отчеты, голосование, регламент - этот набивший всем оскомину наш традиционный формализм вызывает тревогу за судьбу вновь возрожденного, спустя 38 лет, Пушкинского общества. Вот бы взять, да, минуя формальности, приняться сразу за дела, тем более, что неотложных дел в пушкинистике накопилось много. И о них, конечно, говорили на конференции, но они потонули во множестве второстепенных проблем.

А хотелось бы 200-летие со дня рождения А. С. Пушкина отметить достойно.

Ждет восстановления и Пушкинский дом и Всесоюзный музей А. С. Пушкина.

Прозвучал с трибуны конференции и тревожный вопрос об отношении молодежи к Пушкину. Не знает наша молодежь Пушкина и не желает знать; "р,ок", "брэйк" и "эмигранты" вытесняют его из сознания напрочь. Но, чтобы осознать нравственное и общественное значение великого поэта, нужно изучать его творчество во всей многогранности. Пора выпустить в свет, наконец, и пушкинскую энциклопедию, и факсимильное издание рукописных тетрадей поэта, и полное академическое собрание сочинений Пушкина.

Вновь было предложено создать Пушкинский Лицей. Было бы замечательно, если бы, следуя пушкинским традициям, возобновилось и классическое образование, но не принудительное, а лишь для тех, кто желает учиться. Важнее всех экономических и политических проблем сегодня - возрождение духовной жизни народа, а это возрождение культурных традиций, восстановление памятников, связанных с пушкинской эпохой, музеев. И издание журнала "Пушкиниана" - вопрос не праздный, ибо мы испытываем дефицит не только бумаги, но и дефицит и гуманности, и образования.

И хочется надеяться, что возрождение Пушкинского общества не станет тождественно утверждению его культа. Народ устал от митингов и пышных славословий в адрес поэта, ему захотелось, наконец, понять, чем же все-таки дорог Пушкин. В чем сила его гения? Почему Пушкин "есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа" - по известному утверждению Н. В. Гоголя?

И. С. Аксаков, И. С. Тургенев и Ф. М. Достоевский говорили о Пушкине не ради возвеличивания поэта - Пушкин в этом не нуждается, а ради понимания его значения для России. То было настоящим праздником поэзии, духовности, так, что каждый ощущал свою причастность к великой тайне Пушкина, которую, выражаясь словами Ф. Достоевского, мы "без него... разгадываем".,

Чтобы любить Пушкина, не нужно никаких официальных на то разрешений - он незримо присутствует с нами, в какую бы сторону мы ни взглянули. Но Пушкинское общество, несомненно, может послужить объединению людей, которые по призванию своему, а не по назначению взяли на себя ответственность за сохранение нравственных ценностей культуры. Главная же задача сегодня - пробудить, - как говорил Ф. М. Достоевский,?

в народе "д,ух его, всю затаенную глубину этого духа и всю тоску его призвания, как мог это проявлять Пушкин".,

Хочется высказать пожелание, чтобы Пушкинское общество, которое, как сказано в проекте Устава, является самостоятельной общественной организацией, действовало действительно самостоятельно, не оглядываясь на Советский фонд культуры, у которого забот и без того хватает. Всесоюзному Пушкинскому обществу, очевидно, будут ближе по интересам региональные Пушкинские общества, имеющие целью возрождение духовной культуры и творческую активность народа, приобщая его к наследию Пушкина. Сегодня стало уже бесспорным, что только подвижничество способно сдвинуть дело с мертвой точки. Наш многолетний опыт убедил, что указанием сверху ни одно благое дело не решалось, весь энтузиазм должен исходить из глубин страны, хранящих, быть может, уникальные материалы, связанные с именем Пушкина.

ИРИНА УПОРОВА

Вредакцию журнала "Слово" пришло письмо из Пушкино-горья. В нем сообщалось, что в Пушкинских Горах воссоздается Общество друзей Пушкинского музея-заповедника. Оргкомитет общества приглашал принять участие в проведении учредительного собрания. Эту миссию от редакции поручили мне. Радоваться и радоваться.

Бесснежным и теплым февральским днем, высадившись из автобуса на автостанции поселка Пушкинские Горы, вместе с довольно веселой компанией, которая, как я понял, тоже ехала на это собрание (ее лидер, уверяя, что их ?ждут", умело взял билеты на автобус во Пскове без очереди), по размешанной самосвалами, пропитанной влагой земле, вдоль достраиваемого величественного Пушкинского научно-культурного центра я дошел до гостиницы. Прежде всего следовало, конечно, посетить оргкомитет, отметиться и получить какую-нибудь информацию о предстоящем событии.

В Доме Советов две симпатичные женщины подтвердили, что именно они представляют этот оргкомитет, но выдать какие-либо материалы (а это был проект устава, как я успел заметить) не смогли, так как он еще не был размножен. А так хотелось поскорее прочитать, изучить его, обдумать...

Наутро, десятого февраля, в день памяти А. С. Пушкина, на который и было назначено учредительное собрание, проект был готов, но получить его все так же было нельзя. Сначала надо было вступить в общество. Я убеждал милых женщин, что испытываю большое желание прежде ознакомиться с проектом его устава, узнать о целях и задачах общества, понять, смогу лияреально быть ему полезен, а потом уж, оценив свои возможности, в него и вступать. Но женская логика была неумолима. Написав заявление и заполнив анкету, я тем самым стал участником учредительного собрания, тридцать восьмым по счету членом общества и получил, наконец, доступ к проекту устава.

Проект этот привел меня поначалу если не в стрессовое или шоковое состояние, то произвел сильное удивление. Какой формализм, какая укатанная схема! Да замени здесь Пушкина, к примеру, на филателию - и можно принимать его как устав общества филателистов! Ведь общество-то пушкинское, думал я, и устав у него должен быть каким-то пушкинским, что ли, не похожим на другие, неожиданным каким-то, высоким, отражающим "прекрасные порывы души" его участников. А, может, и устава-то никакого не нужно...

Но столь въелись стереотипы, что, перечитывая проект, я сдавался. А как еще можно" По-другому? Я не знал.

В уставе задача общества формулировалась в трех подпунктах. "А) - повседневная пропаганда творчества великого поэта". С этим я тут же согласился. Надо пропагандировать творчество великого поэта? Безусловно, надо. Повседневно" Повседневно. "Б) - ознаменование юбилейных дат и памятных событий, связанных с А. С. Пушкиным". Надо ознаменовывать юбилейные даты" Надо. А памятные события? Тоже надо. "В) - забота об охране и благоустройстве пушкинских памятных мест". Надо заботиться? Надо. А благоустраивать" Тоже надо. Только как, каким образом и я, и общество все это будем делать"

Вспомнился прекрасный подмосковный уголок - пушкинское Захарове, Большие Вязёмы, места, связанные с его детством. Там давно уже тоже должен был бы быть Пушкинский музей-заповедник. Охраняемый и благоустроенный. И он мог бы не уступать Пушкиногорью. А будучи расположен недалеко от Москвы, стать местом паломничества десятков, сотен тысяч людей, служить "повседневной пропаганде творчества великого поэта". Ведь в жизни Пушкина было и такое "памятное событие", как детство. И, кстати, оно не было таким уж беспросветным, как его нам изображают. И могло бы быть "ознаменовано". Но нет заповедника. Есть множество давних и свежих, но "заповедных" решений и постановлений, к выполнению которых так никто и не приступил. Кто должен брать на себя заботу об этом? Отдельные граждане? Энтузиасты" Пушкинское общество" Советский фонд культуры" "Спонсоры"? Инофирмы" Государство" Найдется ли второй такой уникальный человек, личность такого масштаба, как Семен Степанович Гей-ченко, отдавший всю свою жизнь Государственному музею-заповеднику А. С. Пушкина на Псковской земле? Вот уж сколько лет прошло, да что-то нет такого.

А уж как "охраняется и благоустраивается" памятник Пушкину в Москве - и вспоминать не хочется. Позади - стеклянная стенка - "Россия", слева - "Кока-кола", справа - "Макдональдс". Открытие импортной закусочной по своей сенсационности стало событием почти такого же порядка, как запуск первого человека в космос. А уж открытие памятника Пушкину и сравниться с закусочной не может. Только тогда все это делали мы, а теперь - фирма. И что самое интересное, господа Достоевский, Тургенев, Иван Аксаков, Писемский, Григорович, Островский, - нам уже ничего не стыдно. Последнему же, уверен, и не снились темы наших сегодняшних комедий...

Теперь даже и перенеси памятник на прежнее место, на Тверской бульвар - что изменится? Ничего. Нет, ошибся, - справа будет "Кока-кола", слева будет - "Макдональдс". Кушайте "г,амбургеры". Вы уже почти в Гамбурге. И на все это смотрит - Пушкин. Какое "общество" справится со всем этим? И вообще что все это значит"

Отложив с досадой проект устава, развернул газету "Пушкинский край". Первого марта исполнялось шестьдесят лет со дня ее основания. Все, кто любит Пушкина, особенно ценят ежегодные выпуски газеты, целиком посвященные поэту. Просматривая номер, на последней странице обнаруживаю такое объявление: "Пушкиноггр-ское райпо информирует инвалидов Великой Отечественной войны и другие категории населения, пользующиеся льготами, что колбасные изделия продаются каждый первый и третий четверг месяца в специализированном магазине и хранятся в магазине не более трех дней. Инвалиды Великой Отечественной войны и другие категории населения, пользующиеся льготами, проживающие на селе, будут обслуживаться в магазинах на центральных усадьбах колхозов и совхозов".,

И уже не дико читать подобное... Уже привыкли. Уже даже радостно где-то, что такая забота. Подумалось лишь: а как было при Пушкине? Как снабжались инвалиды той Отечественной войны" Да и была ли тогда колбаса? А если нет, то что было"

В эти же дни, в годовщину окончания войны в Афганистане, Псковская молодежная газета опубликовала списки воинов Псковщины - погибших, не вернувшихся. Младший сержант, ефрейтор, рядовой, рядовой, лейтенант, подполковник, рядовой, ефрейтор, лейтенант, майор, подполковник, рядовой, рядовой, капитан... Десятки русских фамилий, имен, отчеств. Районы - Великолукский, Дновский, Опочецкий, Островский, Порхов-ский, Псковский, Пустошкинский... Города - Великие Луки, Псков. То ли маршруты поездок Пушкина, то ли сводка с фронта Великой Отечественной...

В Пушкиногорье происходит что-то странное - все связывается с Пушкиным. Такого ощущения нет ни в Петербурге-Ленинграде, ни даже в Царском Селе. Поэтому, может быть, такое тягостное чувство и от отложенного проекта устава, и от этого объявления райпо. А эти списки погибших...

Днем от здания районного комитета партии, от Дворца Советов, процессия с венками цветов направляется к Святогорскому монастырю, к могиле поэта. Прошлый раз я был здесь в начале лета, в день его рождения, сегодня - день смерти. Так же звонят колокола. Тот же небольшой военный оркестр играет "Славься". Возложение цветов и Митинг у могилы проходят по той же отработанной схеме. Звучат славословия поэту, выступают "запланированные" люди. Лишь речь С. С. Гейченко - ныне главного хранителя музея-заповедника, - который всегда непредсказуем, всегда неожиданен, звучит неким диссонансом, приоткрывает еще что-то, какой-то уголок необозримой тайны Пушкина. Пытается выступить одна "незапланированная", взволнованная женщина, говорит что-то об Азербайджане и Армении, но ее уже никто не слушает, митинг объявляется закрытым. Вот оно, еще одно, очередное "ознаменование". Нужно оно" Нужно. Такое? А может быть, другое? Не знаю. Но что-то тревожит.

Учредительное собрание общества в Доме культуры тоже в целом проходит довольно вяло. Среди его участников (а их более восьмидесяти) совсем нет молодежи. Ни в коей мере не хочу умалить заслуг и забот о Пушкинском музее-заповеднике, которые имели и проявляли многие участники этого собрания - ученые, художники, писатели, партийные работники, представители общественности Пушкиногорья и другие, но все же во всем чувствуется какая-то усталость, огонь не загорается.

С интересным докладом об обществе друзей Пушкинского музея-заповедника, его истории выступает С. С. Гейченко. Это общество, рассказывает он, было основано в 1926 году по инициативе президента Академии ниук СССР А. П. Карпинского. Он же был избран председателем общества. Его заместителями были В. В. Вересаев и ученый-пушкиновед Б. Л. Модзалевский.

Общество быстро развило свою деятельность. Оно сыграло большую роль в пропаганде великого наследия Пушкина, в деле охраны памятных мест заповедника. В деятельности его принял участие народный комиссар просвещения А. В. Луначарский, посетивший заповедник в 1926 году. Отделения общества были открыты в Сибири, на Кавказе и на Украине. Члены общества разъезжали по стране с лекциями и докладами о Пушкине и заповеднике, вели эту работу не только в Москве, Ленинграде, Пскове, но и в городах Поволжья, Северного Кавка-sa, Ярославле, Одессе и т. д. При помощи членов общества был разработан статут заповедника, построена в Пушкинских Горах первая экскурсионная база, в Михайловском развернута постоянная выставка "Пушкин в Михайловском в годы ссылки".,

Общество прекратило свою деятельность в 30-х годах, когда положение заповедника окрепло, а Академия наук взяла на себя полную заботу о нем.

Сегодня Пушкинские общества есть во многих странах - в Америке, Англии, на Мадагаскаре... Недавно такое общество открылось в Японии.

Интересным и конкретным было также выступление А. М. Савыгина - редактора газеты "Пушкинский край". В уставе, сказал он, определено, что общество будет заниматься издательской деятельностью. И, как я понимаю, это надо делать именно в Пушкинских Горах, рядом с музеем-заповедником. Поэтому одной из первоочередных задач должно стать создание в Пушкинских Горах современно оборудованной типографии. Но для этого нужны немалые средства. Настало время, в свя-)и с переходом на региональный хозрасчет, всё, что связано с Пушкинскими Горами и районом - Михайловским, Петровским, Тригорским, Святогорским монастырем и всеми заповедными местами, разрешить использовать издательствам и кинематографическим органи-!ациям, кооперативам и другим объединениям, отечественным и зарубежным фирмам, независимо от того, какая продукция и для каких целей ими будет выпускаться, только по договорам с исполкомом Пушкиногорско-го райсовета или Обществом друзей музея-заповедника с внесением определенной этими органами разовой платы или процента от реализации выпущенной продукции. Вырученные средства использовать на развитие Пушкиногорья, предусмотрев в первую очередь развитие полиграфической базы.

Справедливость предложения А. М. Савыгина, думается, ни у кого не вызовет сомнений.

Звучат еще выступления, в том числе и представителей той компании, с которой я ехал в автобусе из Пскова. На этот раз они очередь не нарушают. Но выступления их малосодержательны и скучны.

Затем с некоторыми изменениями и дополнениями принимается устав общества, избирается правление. Председателем общества единогласно избирается С. С. Гейченко. Общество, как записано в уставе, будет организовывать пушкинские клубы, выставки, проводить пушкинские праздники поэзии, чтения, доклады, литературные вечера, экскурсии, концертные мероприятия, заниматься издательской деятельностью и т. д. При обществе организуется секция для детей и юношества.

После учредительного собрания - вечер памяти Пушкина. Выступают ученые-филологи, поэты из Москвы и Ленинграда, студенты-выпускники Ленинградской консерватории, фольклорный коллектив. Интересные сообщения, стихи, русская музыкальная классика, русские песни. Зал заполнен на треть. Неужели пушкино-горцы так уж пресытились культурными программами" Где молодежь" Где влюбленные пары, которые так хорошо, так содержательно могли бы провести этот вечер"Неужели так же будут посещаться большие залы в новом Пушкинском научно-культурном центре, строительство которого должно быть закончено в этом году?

Но что это" Еще робко, но уже звучит, настраивается в соседнем помещении другая музыка. Вечер окончен - люди выходят из зала и смешиваются с нарумяненными, раскрашенными девочками, джинсовыми юношами. Дискотека. Как, в день памяти Пушкина? Да, ведь сегодня суббота...

Ошибся Гоголь. Русский человек "в его развитии" не стал подобен Пушкину. А, наверное, мог бы стать. Хотя, правда, двухсот лет с тех пор еще не прошло, да и Гоголь был, видимо, все же не совсем в этом уверен, так как написал "может быть". Но даже его фантазия не смогла бы вообразить ту реальность, то не имевшее еще места в истории физическое и духовное убийство, которому подвергался русский человек в течение стольких десятилетий...

Итак, общество возродилось. Какова будет его судьба, сумеет ли оно продолжить традиции своего предшественника - покажет время. А времени нет. Пушкин ждет.

И все же за две бессонные ночи в гостинице написалось стихотворение.

Пушкинские Горы

Темна безлунная дорога. Приют поэта позади. К монастырю, к могиле долго еще придется мне идти. Здесь сосны небо наполняют какой-то древней тишиной. Я вижу - здесь и жизнь иная, я знаю - здесь и мир иной. И пусть, давая волю чувствам, я понял что-то и узнал, но я высокому искусству всю кровь по капле не отдал. И не взлететь хотя бы тенью, как справедливо Бог решил, в тот мир, что переполнен теми, кого я в этом так любил...

ЮРИЙ ЧЕХОНАДСКИЙ

СЧАСТЛИВЫЙДАР

Среди множества достоинств, которыми обладает Пушкинский заповедник, есть одно, может быть, самое главное - он населен тапантливыми подвижниками- Жаль, что широко известен лишь Семен Степанович Гейченко - общепризнанный патриарх Пушкиногорья. Но за годы его директорства, при его умелом врачевании и наблюдении выросли люди не менее достойные, а в подвижничестве - столь же, как он, неуступчивы и постоянны.

Любовь и Борис Козмины приехали в Петровское открывать и начинать новый музей - дом Ганнибалов. Было это пятнадцать лет назад. За эти годы их дети-близнецы Саша и Лева не только успели закончить школу, но и вместе, не расставаясь, отправились служить в ракетные войска... Но родительский дом, как и дом Ганнибалов, снится им в чутких снах, завораживая своей необыкновенной теплотой и удивительно нежной музыкой, которая всю пору детства и отрочества будила их по утрам и усыпляла тихими зимними вечерами.

Они росли среди живописных картин и резных деревянных образов, созданных отцом. Палитра и резец - это давнишняя и неотъемлемая часть жизни Бориса Михайловича. Он закончил Ленинградскую академию художеств... И быть бы ему искусствоведом или живописцем, если бы не встреча с Пушкинским заповедником... Однако Семен Степанович взял его не сразу, и не в первый приезд. Испытывал с оглядом, пугал неустроенным деревенским бытом, интеллектуальным одиночеством, душевным сиротством... Но не запугал. Влюбленный во все пушкинское, Борис Михайлович и из Красноярского края слал телеграммы, вопрошая, когда случится оказия и наконец-то появится место. Она случилась. Прихватив семейство, он прибыл сразу же. Первые годы заповедник отнимал все духовные силы, врастание шло медленно, как всякие истинно духовные постижения. А когда Ганнибалов дом был обжит, началась вторая ступень постижения родословной Пушкина. Он *асел за книги, за архивы, все чаще стал бродить с мольбертом по петровским и пушки но горским окрестностям. И появилась новая мелодия - она зазвучала в слове и живописных образах на полотнах в домашней мастерской.

Он уже без внутреннего страха, а вполне уверенно засел за книгу о Ганнибалах, начав с Арапа Петра Великого - знаменитого Абрама Петровича, основавшего славное гнездо великого поэта. Книгу он видит объемистой, повествование идет от первых дней эфиопского мальчика. Написана она обстоятельно, с превосходным знанием не только событий исторических, но и всего жизненного уклада начала XVI11 века. Знаменитые исторические персонажи предстают в полноте неоднозначных характеристик и точных психологических оценок. Рукопись еще дорабатывается, оснащается личными бытовыми деталями, но книга уже живет. Ее читают друзья, интересуются издатели, пушкиноведы, историки. Поскольку сей труд о Ганнибалах - пока единственный в своем роде в нашей стране.

Для журнальной публикации мы выбрали главу, в которой описывается Полтавская битва. В ней очень хорош Петр I. И сделано это через восприятие подростка-арапчонка, участвовавшего в знаменитой битве со шведами вместе с приемным отцом (см. стр. 63)

Есть особая прелесть и в живописных полотнах Бориса Михайловича, хотя по первому впечатлению они вполне скромны. Небогатый пейзаж, сдержанность красок, тихие уголки парка, дома, деревни... В его карти-нах все узнаваемо, все на памяти у приметливого глаза, и даже старая ива, разбитая молнией, живет в поле зрения возле сельской дороги... И во всем этом есть сугубо личное самочувствие художника, его душевная тонкость, деликатность, его тихая, робкая застенчивость.. Но из картин его, с которыми вы познакомитесь на нашей цветной вкладке и первой обложке, мне больше нравится "Пушкин в гостях у двоюродного дяди Вениамина". Борису Михайловичу здесь весьма удалась и сама атмосфера этого поэтического застолья на верхней веранде старого ганнибаловского дома летним погожим днем

Дядя обожал поэта, сам занимался сочинительством, только музыкальным... И хранил его портрет. Историю его читайте на стр. 32, ее рассказывает супруга Бориса Михайловича, сотрудница музея, тоже исследователь, увлеченный Пушкиными и Ганнибалами, как и Борис Михайлович.

Да, такая духовная широта и профессиональный универсализм дают очень многое. Они позволяют музейному работнику, перешагнув привычные рамки популяризатора, вдохнуть в неотступную скуку экспонатов душевное тепло, восхитительную мудрость жития и огранить интеллектом плоский исторический рельеф ушедшего бытия. Вот у таких подвижников-страстотерпцев, как Любовь и Борис Козмины, мы как бы заново учимся духовному прозрению, столь необходимому в дни стремительно разрушающихся бездуховных стереотипов. Они сумели-таки пронести сквозь все невзгоды мертвого застоя неиссякаемый интерес к духовным началам жизни. Это ли не счастливый дар подвижничества.

3

го о к:

АРСЕНИЙ ЛАРИОНОВ

ЕЛЕНА ПЛАХОВА

Незаходящее

СОЛНЦЕ

Как хорошо, что у России есть Пушкин!.. Мысль эта, быть может, немного наивная, принадлежит не мне. Однажды я услышала эти слова от художника Николая Васильевича Кузьмина. Но всякий раз они приходят в голову, когда в минуту трудную вспоминается что-то из пушкинской лирики, в минуту легкую - ироничные строки "Евгения Онегина", а в унылый серый денек - все-таки! - "Очей очарованье..."!

Глядя на жизнь глазом "вооруженным", "сквозь магический кристалл" творчества нашего великого поэта, становится как-то легко, радостней жить. Это состояние души отметил другой российский гений, Лермонтов - "Одну молитву чудную твержу я наизусть..."

Не умея молиться, но зная хорошо, на память, несколько стихотворений Пушкина, словно разгоняешь тучи, накопившиеся в душе. А вам знакомо это"

Как хорошо, что у России есть Пушкин, вечный наш спутник, а у Пушкина - Кузьмин. Представьте себе, имя нашего современника также входит в своеобразную атмосферу "пушкинского круга", как имена Вяземского и Пущина, Кипренского и Тропинина, ибо он, Кузьмин, лучше многих исследователей творчества поэта поймал, схватил - запечатлел! - живой блеск дня, убегающие мгновения такой быстротекущей жизни. Жизни поэта, которую мы, кажется, знаем не то что по годам, а по дням и по часам - настолько велика и порой мучительно скрупулезна наша пушкинистика. В ней, в этой огромной научной библиотеке, двери которой, на первый взгляд, открыты для любого, веселое имя Кузьмина стоит в ряду лучших имен. Вот я пишу "Кузьмин"даже без инициалов, и многие, вероятно, меня одобрят, ибо искусство Кузьмина, которого мы вправе назвать "вечным спутником" великого Пушкина и есть слава и гордость нашей книжной графики, ее вечный же прекрасный праздник. Уверена: многим из нас невозможно представить "Евгения Онегина" без героев художника, героев Пушкина - без милых черт, данных им изящным кузьминским пером.

Иллюстратор - "проливающий свет". Какой нежный свет "проливает" Николай Васильевич Кузьмин на лирику Пушкина, идет вслед за ее строкой, пытаясь передать полет и красоту мысли, ее пославшей.

Вот он, "Евгений Онегин", словно озаренный светом шедевр иллюстраторского гения Кузьмина, величественный и невыразимо изящный том, изданный ?Academia" в 1933 году, одетый в суперобложку теплого цвета, на ней - рисунок черной китайской тушью, пером - Онегин и Пушкин. Они идут, рука в руке.

...Знакомясь с Николаем Васильевичем Кузьминым довольно уже давно, лет 10 назад, я поразилась его руке - невесомой, с длинными хрупкими пальцами. Как, должно быть, невесомо, легко вела эта рука перо, как легко вился из-под пера легчайший, как бы "в одно касание", рисунок черной тушью. Пушкинский рисунок. Проникаясь легкостью рисунков поэта, поддаваясь "очарованию небрежности", тонко подмеченному Кузьминым, ибо это его определение пушкинского дара рисовальщика, художник создал свой, изысканный и простой, при-

Рисунки Н. В. Кузьмина

па стр. 2, 26, 29, 31, 51, 56, 58, 63.

ем иллюстрации, свой шедевр - кузьминскую Пушкиниану.

Но далее - пойдем вслед за мыслью самого Николая Васильевича. Наши мастера, старые наши художники, умели ценить и понимать слово, умели хорошо писать. Какие добрые, умные воспоминания о былом, об искусстве, о назначении художника, о жизни - для себя, для потомков, для нас с вами, написал Кузьмин. "Круг царя Соломона", "Страницы былого", "Художник и книга" - жизнь, полная до краев творчеством, проходит перед читателями книг народного художника России. Жизнь, прожитая достойно и светло. Жизнь, освещенная гением Пушкина, вероятно, и не могла стать иной.

Пушкин - неиссякаемый источник вдохновения, радости художника - настоящий герой записок Николая Васильевича, хотя, казалось бы, они о другом. Но вот строки, посвященные поэту: "Всю жизнь он сияет над нами, как незаходящее солнце. Он входит в память каждого из нас с детства..."

Биографические вехи Кузьмина, наверное, известны всем, кто любит искусство книжной иллюстрации. Вот некоторые из них. В 16 лет провинциальный мальчик вдруг напечатал свой рисунок в "Весах" Валерия Брю-сова. Поэт приветствовал "р,усского Бердслея? (в такой транскрипции было тогда в ходу имя замечательного английского графика Обри Бердсли), ободряющим дружеским участием дышало его письмо в Сердобск юному художнику...

Затем была война, гражданская - ее Кузьмин прошел в рядах Красной Армии, учеба в Петрограде - общение с мастером знаменитым, "мирискусником", известнейшим и сейчас - Иваном Яковлевичем Били-биным, заставившим "р,усского Бердслея" искать и находить свой путь в искусстве... А после была - "Пушкинская академия" - вечера в доме знаменитого пушкиниста Мстислава Александровича Цявловского.

? Там я постиг искусство медленного чтения Пушкина... До революции, - удивленно говорил Николай Васильевич, - пушкинистикой занимались единицы. После нее - их уже было целое сообщество...

"От чтения "вдоль и поперек" в произведении обнаруживаются черты, бывшие дотоле скрытыми, вы получаете доступ в творческую мастерскую писателя, становясь, можно сказать, "участником в деле", - пишет Кузьмин-мемуарист, - и, верный себе, продолжает с легкой иронией: "Этот необходимый для иллюстратора способ медленного чтения мог бы быть, надо думать, недурным методом и в литературной учебе..."

"Пушкинская академия" приобрела благодарного ученика. С того самого момента, когда в 1929 году Кузьмин выставил несколько рисунков на пушкинские темы - "Пушкин в Москве", "Кишиневские дамы", а затем, позже, создал иллюстративный цикл "Евгений Онегин", он стал художником-пушкинистом, проникновенным исследователем творчества поэта. И даже сам стал писать стихи. "Академия" выпустила великолепного мастера, виртуозно владеющего словом. Словом, ставшим прибежищем, отдохновением художника, которому иногда становилось тесно в рамках знакомой среды. А тесно - особенно в тридцатые - становилось все чаще и чаще. "Рисовать так, как Кузьмин, значит лить воду на мельницу империализма!.." Кузьмин, признанный лидер изобразительной Пушкинианы, группы "Тринадцать", объединившей художников, искавших на рубеже двадцатых - тридцатых годов собственный путь в искусстве, выстоял, выдюжил. Навсегда, до конца сохранил свободный, импровизационный рисунок, летящий, притягательный, виртуозный. Стал членом-корреспондентом Академии Художеств СССР, народным художником России. Его графика, посвященная Пушкину, не меркнет рядом с исканиями наших лучших современных мастеров. Кузьмин в своих стремлениях познать мир поэта и, познавая, еще щедрее, шире распахнуть его для нас, ушел так далеко, что, пожалуй, будет современником еще многих, многих поколений читателей и художников, оставаясь при этом все-таки, прежде всего, современником самого Пушкина.

Уже после смерти Кузьмина, когда отмечалась сто-пятидесятая годовщина смерти Пушкина, два этих имени вновь оказались рядом. Вновь все увидели, насколько близки они друг другу. Состоялись выставки - в нашей стране, за рубежом. Всеобщее внимание, как, впрочем, всегда, привлекли рисунки Кузьмина. Одна из этих выставок, прошедшая в Британской библиотеке, названа была "Во славу Пушкина? (правда, замечательно"). Составленная из запасов библиотеки, ее славянских коллекций, она поистине уникальна. И там всеобщим вниманием пользовался портрет Пушкина работы Кузьмина, в котором художник, по словам английского рецензента, "сумел запечатлеть неистощимую энергию поэта".,

В этом номере, посвященном Пушкину, щедро представлены рисунки Николая Васильевича Кузьмина. Отблеск "незаходящего солнца" нашей литературы лежит и на имени художника. Да и оно сияет своим светом, обращенным к нам - ив будущее.

Как хорошо, что у России есть Пушкин. Как хорошо, что у Пушкина есть Кузьмин.

ПОРТРЕТ

В

в" л

о

S

о а с о

ениамин Петрович Ганнибал - двоюродный дядя А. С. Пушкина, хорошо образованный, много занимался агрономией, музыкант-сочинитель, большой поклонник поэзии своего племянника, один из близких друзей родителей поэта, жил в Петровском с 1825 по 1839 год.

В его доме так часто звучали произведения Пушкина, что даже дворовые люди знали целые поэмы наизусть. Когда родители поэта приезжали из Петербурга в Ми-хайловское, они довольно часто навещали Вениамина Петровича. Его имя постоянно упоминается в их письмах, адресованных сестре поэта - Ольге Сергеевне Пушкиной-Павлищевой в Польшу, куда она уехала к мужу в 1829 году.

В одном из писем Сергей Львович сообщает дочери: ".,..Ганнибалы приютили у себя в качестве судомойки 14-ти или 15-тилетнюю Глашку, дочь - извини за выражение - свинопаса Гаврюшки из Опочки. Кругла она, как шарик, носит толстую красную рогожу с плоским носом и калмыцкими глазами, и не совсем чистоплотна. Представь себе, Ольга: это сверхъестественное создание выучила с начала до конца "Бахчисарайский фонтан", а вчера мы все хохотали до упаду: Вениамин Петрович вызвал ее из кухни нас потешить декламацией из "Евгения Онегина". Глаша встала в третью позицию и закричала во все горло: "Толпою нимф окружена Стоит Истомина; она

Одной ногой касаясь пола, (Глаша встает на цыпочки) Другою медленно кружит, (Глаша поворачивается) И вдруг прыжок и вдруг летит. Летит, как пух из уст Эола..."

(Глаша тут прыгает, кружится, делает на воздухе какое-то антраша и падает невзначай на пол, расквасив себе нос, громко ревет и опрометью в кухню. Ей стыдно, все хохочут...)?

Из другого письма: "А еще скажу, что все очарованы стихами Александра; все учат их наизусть, даже восьмилетний Темиров. Еще того лучше: рыжий цирюльник, горький пьяница Прохор - его ты видела, - его же берет всегда на охоту Вениамин Петрович подымать подстреленную дичь, - вообрази себе и тот, вынимая из ягдташа и показывая охотникам тетеревей, рябчиков, диких уток, куропаток и дроздов - запел публике из "Братьев-разбойников":

"Какая смесь одежд и лиц. Племен, наречий, состояний..."

Эти шаржированные письма Сергея Львовича говорят нам о многом. Как высоко почиталась поэзия Пушкина, когда в Петровском жил Вениамин Петрович. Как музыкант-сочинитель он положил на музыку песню Земфи-ры, которую стали петь в окрестных имениях. И Сергей Львович спешит сообщить об этом дочери: "Кстати: вообрази, Ольга, стены гостеприимного Тригорского огласились песней Земфиры из "Цыган"Сашки: "Старый муж, грозный муж, режь меня, жги меня?! Песню поют и у Осиповой и у Кренициных, а музыку сочинил сам Вениамин Петрович. Выходит очень хорошо". (Отрывки из писем процитированы по книге: Л. Н. Павлищев Воспоминания об А. С. Пушкине. М.. 1890.)

Поэтому-то не случайно именно в кабинете, посвященном В. П. Ганнибалу, представлен портрет А. С. Пушкина неизвестного художника, поступивший в музей в 1977 году.

Портрет Пушкина подарила заповеднику в 1953 год} Сусанна Александровна Рейнке. Друг семьи П. Е. Щего-лев высказывал предположение, что портрет писан при жизни поэта кем-то из круга Кипренского или под Кипренского в 1830-е годы.

Тщательное рассмотрение этого небольшого размером (230Х 180 мм) портрета, исполненного на плотном, потемневшем в своей материальной структуре картоне толщиной в 5 мм, убеждает нас в том, что изображение действительно напоминает знаменитый портрет работы О. Кипренского.

Однако же, это лишь отдаленное реминисцентное отражение широко распространившегося представления о Пушкине, как об идеале Поэта и Поэзии. После такой счастливой находки портретиста-романтика, следуя за ним, многие варьировали этот основательно сложившийся образ. Знаменитый гравер А. И. Уткин перевел в графику прославленный портрет, опустив некоторые внешние атрибуты (скрещенные на груди руки и статую Музы с правой стороны в глубине, сосредоточив все внимание на портретных чертах, которые, как нам известно, вызвали полное удовлетворение Сергея Львовича, писавшего после гибели поэта, что лучшим из портретов его сына есть тот, который написан Кипренским и гравирован Уткиным).

В поступившем в ганнибаловский музей портрете имеются явные черты сходства именно с интерпретацией образа, данной Уткиным. Это прежде всего характер постановки глаз. Едва заметное смещение левого глаза к переносице, очертание разреза губ, в которых ничего уже не осталось от африканского характера. Здесь это просто красиво выписанный бантик. И вообще образный строй выражает больше внешнюю красоту, нежели глубокую, внутренне синтетическую, выраженную волшебной кистью Кипренского, сохраненную и переведенную в новое эмоциональное качество Уткиным. В этом портрете романтическим атрибутом вместо статуи Музы выступает суровый абрис Кавказских гор при вечернем свете. Колорит портрета строится на темно-оливковых тонах, доминирующих на всей живописной плоскости, из которой выступает смуглое лицо поэта, оживленное робкими акцентами бликов на лбу, в глазах и белого воротника

По всем признакам можно отнести портрет к прижизненным изображениям поэта. Уровень же мастерства отличает не профессионала, а добросовестного любителя, благоговейно относившегося к великому поэту. Несмотря на это, портрет составляет важную историческую и иконографическую ценность. Установить авторство теперь вряд ли представляется возможным.

Л. КОЗ МИ НА, научный сотрудник музея-заповедника А. С. Пушкина

ПЕТРОВСКОЕ -ПУШКИНСКИЕ ГОРЫ

НА

ПАМЯТЬ

Б. Козмин. Этюд в Петровском (по дороге).

Виктор Попков. Пушкин и Керн.

истоки

Легенды. Исследования. Находки.

Мастер Райгардского алтаря. Несение креста. Около 1420 г. Деталь.

ЭРНЕСТ PFHAH

Некоторые партизаны мессианских идеи уже признали, что Мессии принесет новый (акон. который будет общим для всей земли. Ессеи. почти не бывшие иудеями, также были равнодушны к храму и моисеевым обрядам. Но это были лишь отдельные или еще не признанные вольнодумства. Иисус первый решился сказать, что, начиная с него, или лучше - с Иоанна, закон не существовал более'. Если иногда он и пользовался более скромными выражениями, го .это для того, чтобы не шокировать слишком жестоко принятые предрассудки. Когда его доводили до крайности, он снимал всякую маску и объявлял, что закон не имеет более никакой силы. Здесь он пользовался энергическими сравнениями: "Не чинят. - говорил он, старое новым; не вливают молодое вино в старые мехи". А вот на практике его учительское и творческое деяние. Храм исключал из своей ограды не-иудеев презрительными объявлениями. Иисус же не хочет этого. Этот узкий, жестокий закон, чуждый милосердия, годен только для детей Авраама. Племенная гордость является для него важным врагом, с которым нужно бороться; другими словами, Иисус более не иудеи. Он революционер в самой высокой степени: он призывает всех людей к религии, основанной на их единственном звании детей божиих. Он провозглашает права человека, а не права иудеев; освобождение человека, а не освобождение иудея. Ах! как мы далеки от Иуды Голонита и от Матфея Марголота, проповедовавших революцию во имя закона! Религия человечества установлена не на крови, а на сердце основана. Моисеи превзойден: храм более не имеет права на существование и осужден безвозвратно.

ГЛАВА XIII

Отношение Иисуса к язычникам и самарянам

Согласно этим принципам, Иисус презирал все то, что не было религией сердца. Пустые обряды ханжей'', внешний ригоризм, который вверяется притворству, чтобы получить спасение, имели в нем смертельного врага. Он не (аботился о посте'. Он предпочитал жертве прощение несправедливости'. Любовь к Богу, милосердие, взаимное прощение - вот весь его Закон'. Он не признавал никакого священства. Профессиональный жрец всегда побуждает к публичному жертвоприношению, которого он является обязательным слугой; он отстраняет от частной молитвы, являющейся средством обойтись без него. Напрасно стали бы искать в Евангелии религиозного обряда, который бы рекомендовал Иисус. Крещение имело в его глазах лишь второстепенное значение ; что касается молитвы, то Иисус ставил лишь одно условие: чтобы она исходила от сердца. Как это всегда случается, некоторые полагали, что слабым людям можно заместить истинную любовь добрым желанием, и воображали, что приобретут царство небесное, говоря Иисусу: "Учитель, учитель"; он же отстранял их и возвещал, что его религия - это делание добра . Он часто цитировал место из Исайи: "Этот народ чтит Меня устами, но сердце его далеко отстоит от Меня". Суббота была главным пунктом, на котором воздвигалось здание фарисейских строгостей и тонкостей. Этот старинный и прекрасный институт сделался поводом для жалких казуистических споров и источником суеверий. Думали, что субботу соблюдала п- трода; все перемежающиеся источники слыли "саббатическими". Это был также пункт, на котором Иисус охотнее всего бросал вызов своим противникам". Он открыто нарушал субботу и отвечал на делаемые ему упреки лишь тонкими усмешками. Тем бо-

Лука, XVI, 16. Считаем необходимым обратить внимание на это место, где Иисус выставляется в новом, единственном правильном свете революционера в религии, между тем как католическая и православная ортодоксии вещают, что Иисус пришел "исполнить" и "подтвердить" древний закон. Это, впрочем, не мешает благочестивым служителям Бога травить поклонников древнего закона - евреев. Перев. Матф. XV, 9. Перев. 1 Матф. IX, 14; XI, 19. Перев.

* Матф.. V. 23 и сл.; IX, 13; XII, 1. Перев. Матф. XXII, 37 и сл.: Лука, X, 25 и сл. Перев. Матф. XXVIII, (9; Марк, XVI. Перев. Матф. VII, 21; Лука, VI, 46, Перев.

" Матф. XII, 1-14; Марк, II, 23-28; Лука, VI, 1-5, XIII, 14 и сл. Перев.

* Перевод с 69-го французского издания М. Синявского (Москва, /906 г.)

Продолжение. Начало в ?? 8"10, 12/1989 г. ""1?5/1990 г. Произведение публикуется полностью.

30

лее он презирал массу новейших обрядов, прибавленных преданием к закону и, благодаря именно этому, бывших наиболее дорогими для ханжей. Относительно омовений и слишком тонких различий между чистыми и нечистыми предметами он был безжалостен. "Можете ли вы также, - говорил он им, - омыть свою душу? Не то. что ест человек, оскверняет его, а то, что исходит из его сердца". Фарисеи, как распространители этого лице-мерства, были мишенью для всех его ударов. Он обвинял их в том, что они перещеголяли Закон и изобрели всевозможные предлоги, чтобы создать людям повод для греха. "Слепые вожди слепых, - говорил он. - остерегайтесь упасть в яму". - "Порождение ехидны, - добавлял он втайне, - они говорят только о добре, но в душе они злы: они не оправдывают пословицы: "только от полноты сердца говорят уста".,

Он не знал достаточно язычников, чтобы думать, будто на обращении их можно построить что-либо прочное. В Галилее находилось большое количество язычников, но она, как кажется, не имела публичною и организованного культа "ложных" ботов. Иисус мог видеть этот культ в стране Тира и Сидона, в филипповой Цезарее и в Де-каполе, где он развертывался во всей своей пленительности. Он мало обращал на него внимания. У него никогда нельзя встретить того утомительного педантизма и тех высокопарных речей против идолопоклонства, которые так знакомы его единоверцам, начиная с Александра, и наполняют собою, напр.. книгу Мудрости. Что поражает Иисуса в язычниках, это - не их идолопоклонство, а их раболепство'. Молодой иудейский демократ брат в этом Иуды Голонита, признававший владыку только в Боге, сильно оскорблялся окружавшими особу государей почестями и даваемыми этим последним титулами, которые часто были лживы. Но, за исключением этого, в большинстве случаев, когда он встречается с язычниками, он выказывает к ним большую снисходительность, иногда он показывает вид, что возлагает на них большие надежды, чем на иудеев. Царство божие будет дано им. "Когда господин недоволен теми, кому он отдал в наем свой виноградник, то что он делает" Он отдает его другим, которые приносят ему хорошие плоды". Иисус тем более должен был держаться этой мысли, что обращение язычников, по иудейским понятиям, было одним из самых верных признаков пришествия Мессии. В своем царстве божием он сажает на пиршестве, рядом с Авраамом, Исааком и Иаковом, людей, пришедших от 4-х ветров земли, между тем, как законные наследники царства - прогнаны. Правда, часто думают в данных Иисусом приказаниях своим ученикам найти противоположную тенденцию: по-видимому, он советовал им благовество-вать только одним правоверным иудеям; он говорит об язычниках согласно иудейским предрассудкам. Но надо помнить, что ученики, чей узкий ум не мог согласиться с этим высоким безразличием относительно качеств сынов Авраама, вполне могли применять наставления своего учителя сообразно своим собственным идеям. Кроме того, весьма возможно, что Иисус, смотря по тому, надеялся ли он привлечь к себе язычников или нет, разногласил в этом пункте, то очень лестно отзываясь о них, то крайне сурово - точно так же, как отзывался об иудеях Магомет. В самом деле, предание приписывает Иисусу два правила прозелитизма, совершенно друг другу противоположных, и которые Иисус мог выполнить лишь попеременно: "Кто не против вас, тот за вас?'. - "Кто не со мною, тот против меня? . Страстная борьба почти необходимо влечет за собою эти противоречия. Верно только одно, что он насчитывал среди своих учеников несколько человек, которых иудеи называли "эллинами". Это слово имело в Палестине очень различные значения. Оно обозначало то язычников, то иудеев, говоривших по-гречески и живших среди язычников, то людей языческого происхождения, обратившихся в иудейство. Вероятно, Иисус встретил симпатию в последней категории эллинов. Присоединение к иудейству имело много степеней; но прозелиты всегда оставались в подчиненном положении по отношению к природному иудею. Те. о ком идет здесь речь, назывались "прозелитами врат" или "людьми, боящимися Бога", и подчинялись правилам Ноя, а не Моисея. Эта самая подчиненность, без сомнения, была причиной их сближения с Иисусом и благосклонности к ним последнего.

Так же он обходился и с самарянами. Самария, заключенная, как островок, между 2-мя большими иудейскими провинциями (Иудея и Галилея), образовывала в Палестине как бы клин, где хранился старый культ Гаризима, брата и соперника иерусалимского культа. С этой бедной сектой, не имевшей ни гения, ни ученой организации иудейства в собственном смысле, иерусалимляне обходились крайне сурово. Ее ставили на одну линию с язычниками и кроме того ненавидели. Иисус, как бы из оппозиции, был очень расположен к ней. Он часто отдает предпочтение самарянам над правоверными иудеями. Если, в иных случаях, он, по-видимому, запрещает своим ученикам проповедывать им, сохраняя свое евангелие для чистых израильтян, то это здесь, несомненно, заповедь на всякий случай, которой апостолы придали слишком абсолютный смысл. Иногда самаряне, на самом деле, дурно принимали его, предполагая, что он пропитан предрассудками своих единоверцев, "- также, как теперь мусульманин смотрит на свободомыслящего европейца, как на врага, всегда считая его фанатиком-христианином. Иисус умел стать выше этих недоразумений... В Сихеме у него было несколько учеников, и он провел там, по крайней мере, два дня. В одном случае, он встречает признательность и истинное благочестие только у самарянина. Одной из прекраснейших его притч является притча о раненом человеке на дороге из Иерихона. Проходит священник, видит его и продолжает свой путь. Проходит левит и не останавливается. Самарянин же чувствует сострадание к нему; он приближается, льет масло на его раны и обвязывает их. Иисус заключил отсюда, что истинное братство между людьми проистекает из милосердия, а не из общности религиозных верований. "Ближний", которым в иудействе особенно был единоверец, для него - человек, питающий сострадание к себе подобному, не различая религии. Человеческое братство, в самом широком смысле этого слова, било ключом из всех его поучений.

Эти мысли, осаждавшие Иисуса при его выходе из Иерусалима, нашли свое живое выражение в рассказе, который сохранился об его возвращении. Дорога из Иерусалима в Галилею проходит на расстоянии получаса пути от Сихема (теперь Наплюз) перед входом в долину, над которой возвышаются горы Эбал и Гаризим. Иудейские пилигримы избегали вообще эту дорогу; они предпочитали в своих путешествиях делать длинный обход Пе-реи, чем подвергаться оскорблениям со стороны самарян или спрашивать у них что-либо. С последними было запрещено есть и пить вместе; некоторые казуисты считали аксиомой, что "кусок самарянского хлеба есть мясо свиньи". Когда ходили по этой дороге, то приходилось наперед запасаться провизией; кроме того редко избегали ссор и дурного приема, Иисус не разделял ни этой щепетильности, ни этих опасений. Достигнув по дороге того места, где налево открывается сихемская долина, он почувствовал утомление и остановился вблизи колодца Самаряне, так же, как и теперь, имели тогда обыкновение давать всем местам своей долины имена, взятые из патриархальных воспоминаний; они смотрели на этот колодезь, как на данный Иосифу Иаковом; это, вероятно, был тот самый, который и теперь еще называется Бир-Якуб. Ученики вошли в долину и отправились в город покупать провизию; Иисус сел на краю колодца, имея напротив себя Гаризим.

Было около пополудни. Одна женщина из Сихема пришла почерпнуть воды. Иисус попросил у ней напиться; это возбудило у этой женщины сильное удивление, так как иудеи обыкновенно воздерживались от всяких сно-

1 Матф. XX, 25; Марк, X, 42; Лука, XXII, 25. Перев.

2 Марк, IX, 40. Перев

3 Матф. XII, 30. Перев.

31

шений с самарянами. Привлеченная разговором и Иисусом, женщина признала в нем пророка и, ожидая упреков по адресу своей веры, предупредила его. "Господин, - сказала она, - отцы наши поклонялись на этой горе, а вы говорите, что должно поклоняться в Иерусалиме". - "женщина, поверь мне, - ответил ей Иисус. - наступает время, когда и не на этой горе и не в Иерусалиме будут поклоняться Отцу, но когда все истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине".,

В тот день, когда он произнес эти слова, он поистине был сыном божиим. Он в первый раз сказал слово, на котором он построил здание вечной религии. Он положил основание чистой религии, не ограниченной ни временем, ни отечеством, культу, который станет религией всех возвышенных людей до конца времен. В этот день религия Иисуса была не только хорошей религией человечества, это была совершенная религия. И если другие планеты имеют одаренных разумом и нравственностью жителей, их религия не может отличаться от религии, провозглашенной Иисусом близ Колодца Иакова. Человек не мог держаться ее; ведь идеала достигают только на мгновение. Изречение Иисуса было молнией среди темной ночи; понадобилось 1800 лет для того, чтобы человечество (что говорю я - неизмеримо малая часть человечества) привыкло к нему. Но молния делается полным днем, и человечество, пройдя все круги ошибок, возвратится к этому изречению, как к бессмертному выражению своей веры и своих надежд.

Иисус вернулся в Галилею, потеряв целиком свою иудейскую веру и полный революционного жара. Его идеи выражаются теперь с полною ясностью. Невинные афоризмы его первого пророческого периода, частью заимствованные у ранее бывших раввинов, его прекраснейшие моральные проповеди, кончаются решительной политикой. Закон будет уничтожен; и его уничтожает именно он, Иисус. Мессия пришел; это - он. Скоро наступит царство Божие; и оно наступит благодаря ему. Он хорошо знает, что падет жертвою своей смелости; но царство Бо-жие не может быть завоевано без насилия; оно установится путем кризиса и междоусобиц'.

Сын человеческий после своей смерти придет со славой в сопровождении ангельских легионов, и те, кто оттолкнул его теперь, будут уничтожены.

Смелость такой концепции не должна удивлять нас. Иисус уже давно смотрел на себя и Бога, как на сына и отца. То, что у других было бы невыносимой гордостью, у него не может рассматриваться как посягательство.

Титул "Сын Давида" он принял самым первым, вероятно не будучи соучастником тех невинных обманов, путем которых его стремились закрепить за ним. Род Давида, как кажется, прекратился уже давно; ни Асмонеи священнического происхождения, ни Ирод, ни римляне не допускали ни на мгновение, чтобы рядом с ними существовал какой-нибудь представитель прав древней династии. Однако, с конца Асмонеев грезы о неизвестном потомке, который отомстит за народ его врагам, бродила во всех головах. Было всеобщим верованием, что Мессия будет сыном Давида и что он родится, как и последний, в Вифлееме1. Первое чувство Иисуса не было вполне таковым.

Занимавшее иудейскую массу воспоминание о Давиде не имело ничего общего с его небесным царством. Он считал себя сыном Бога, а не Давида. Его царство и задуманное им освобождение были совершенно другого характера. Но (народное) мнение сделало здесь над ним как бы насилие. Непосредственным следствием из положения: "Иисус - Мессия" было другое: "Иисус - сын Давида". Он позволил дать себе этот титул, так как без последнего он не мог надеяться на какой бы то ни было успех. Как кажется, он, наконец, принял его с удовольствием; ведь он творил, благодаря своей милости, чудеса, которых просили у него, обращаясь к нему, как сыну Давида. Здесь, как и в некоторых других обстоятельствах своей жизни, Иисус склонился к носившим печать его времени идеям, хотя последние и не были вполне его собственными. Он присоединил к своему догмату ?царства божия" все, что воспламеняло сердца и воображение. Так, мы видели, что он принял крещение от Иоанна, хотя оно и не должно было иметь большой важности.

Представлялось одно важное затруднение: именно, известное всем его рождение в Назарете. Не известно, боролся ли Иисус против этого возражения. Быть может оно и не возникало в Галилее, где идея, что сын Давида должен быть родом из Вифлеема, была менее распространена. Сверх того, для идеалиста-галилеянина титул "Сын Давида" был доказан вполне, если носитель его возвышал славу его расы и снова возвращал прекрасные дни Израиля.

Покровительствовал ли он своим молчанием фиктивным генеалогиям, которые выдумывали для нахождения его царского достоинства его партизаны"'. Знал ли он что-либо о легендах, изобретенных для того, чтобы заставить его родиться в Вифлееме, и особенно о хитрости, путем которой его вифлеемское происхождение связали с совершенной по приказанию императорского легата Квириния переписью" - неизвестно. Неточность и противоречивость генеалогий заставляют думать, что они были плодом происходившего в различных местах народного творчества, и что ни одна из них не была санкционирована Иисусом". Он никогда не называет сам себя сыном Давида. Гораздо менее просвещенные, чем он, ученики, преувеличивали иногда то, что Иисус говорил относительно самого себя; чаще всего он не знал об этих преувеличениях. Добавим, что в продолжение 3-х первых веков значительные фракции христианства упорно отрицали царское происхождение Иисуса и достоверность его генеалогий.

Таким образом, легенда об Иисусе была плодом великого, вполне самопроизвольного заговора и вырабатывалась вокруг него еще при его жизни. Ни одного великого исторического события не произошло без того, чтобы не дать место циклу басен, а Иисус не мог, если бы даже и хотел, остановить это народное творчество. Быть может,

' Этим выражением Ренан обозначает все те части биографии Иисуса, которые носят элементы чудесного и сверхъестественного. 2 Матф. XI, 12. Перев.

1 Матф. XXI, 42; Марк, XII, 35; Лука, I, 32. Перев. 4 Матф. II, 5-6. Перев.

' Матф. IX, 27; XII, 23; XV, 22; XX, 30-31. Перев.

h Юлий Африканский полагает, что генеалогия составлялась родственниками Иисуса, скрывшимися в Батанею. Перев.

"Эбионимы", "евреи", "назареи" и Татиан (также Марцион). Перев.

ГЛАВА XIV

Начало легенды об Иисусе . Его личное представление о своей собственной роли

проницательный взор сумел бы найти уже с этих пор зародыш легенд, приписывавших Иисусу сверхъестественное рождение1, в силу ли той, весьма распространенной в древности идеи, что необыкновенный человек не может произойти от ординарных сношений двух полов; или для того, чтобы оправдать одну, плохо понятую главу из Исайи2, в которой читали, что Мессия родится от Девы; или, наконец, согласно идее, что воздвигнутое в божественной личности "д,ыхание божие" есть начало плодовитости. Наверно, относительно его детства ходило несколько рассказов, задуманных с целью показать в его биографии исполнение чтимых мест из пророков относительно мессии.

В других случаях, для Иисуса измышляли, начиная с колыбели, сношения с известными людьми: Иоанном Крестителем, Иродом Великим и халдейскими мудрецами, сделавшими, по рассказам, к тому времени путешествие в Иерусалим; с двумя старцами - Симеоном и Анною, оставившими по себе воспоминания высокой святости. Всеми этими комбинациями, построенными на реальных, но искаженных фактах, руководила довольно сомнительная хронология. Но все эти басни проникал особенный дух прелести и доброты - чувство глубоко народное - и делал их дополнением к проповеди. Подобные рассказы получили большое развитие особенно после смерти Иисуса; однако, можно думать, что они ходили уже при его жизни, не встречая ничего, кроме благочестивой веры и наивного удивления.

Что Иисус никогда не заботился о том, чтобы прослыть воплощением самого Бога, - относительно этого не может быть никакого сомнения. Такая идея была глубоко чужда иудейскому духу; в первых трех евангелиях нет никакого ее следа; она обозначается только в некоторых частях евангелия от Иоанна, но последние нельзя считать мерным отражением мысли Иисуса. Иногда даже Иисус, по-видимому, принимает предосторожности, чтобы отдалить такое учение . Обвинение, что Иисус делает себя богом или равным Богу, даже в евангелии от Иоанна представлено, как клевета иудеев1. В этом последнем евангелии Иисус объявляет себя меньшим, чем его Отец'. В других местах он признается, что Отец не открыл ему всего11. Он считает себя выше обыкновенного человека, но все-таки отделенным от Бога бесконечным расстоянием. Он - сын божий; но все люди - сыны божий или могут сделаться ими в различных степенях . Все должны каждый день называть бога своим отцом; все воскресшие будут сынами божиими, В ветхом завете божественное происхождение приписывалось людям, которые отнюдь не намеревались равнять себя с Богом. Слово "Сын"на языке Нового Завета имеет самые широкие значения. Идея, по которой Иисус признает себя человеком, не есть та низкая идея, которую ввел холодный деизм. В его поэтическом понимании природы вселенную проникает единый дух: дух человека есть дух божий; Бог обитает в человеке, живет чрез человека, точно так же, как человек обитает в Боге и живет чрез Бога. Трансцедентальный идеализм Иисуса никогда не позволял ему составить вполне ясного понятия о своей личности. Он - это его Отец: его Отец - это он. Он живет в своих учениках; он везде с ними: его ученики суть одно, как он и его Отец - суть одно. Идея для него - все; плоть, создающая различия между людьми - ничто.

Таким образом, титул "Сын божий" или просто "Сын"сделался для Иисуса аналогичным "Сын человеческий", с тою единственною разницею, что он называл себя сам "Сыном человеческим", но не делал, по-видимому, того же употребления из (титула) "Сын божий". Титул "Сын человеческий" выражал его достоинство, как судьи; титул "Сын божий" его причастность к высшим планам и его могущество. Это могущество не имеет границ. Его Отец дал ему всю власть. Он имеет право нарушать даже субботу. Никто не знает Отца иначе, как чрез него: Отец передал ему право судить, ему повинуется природа; но она повинуется также всякому, кто верит и просит, вера может все.

Нужно вспомнить, что ни Иисусу, ни его слушателям не приходило на ум никакого представления о законах для обозначения [раницы невозможного. Свидетели его чудес благодарят Бога за то, "что он дал такую власть людям". Он отпускает грехи; он выше Давида, Авраама, Соломона и пророков. Нам неизвестно, под какой формой и в какой мере происходили эти утверждения. Иисуса нельзя судить по законам наших мелочных принципов. Удивление учеников заставляло его выходить из границ и увлекало его. Очевидно, что титул равви, которым он довольствовался сначала, не был уже более достаточен ему. Даже титул пророка или пустынника божия не отвечал более его мыслям. Ведь он приписывал себе положение сверхчеловеческого существа и желал, чтобы на него смотрели, как на существо, стоящее в более возвышенных отношениях с Богом, чем другие люди.

Но нужно заметить, что эти слова - "сверхчеловеческий" и "сверхъестественный", заимствованные у нашей жалкой теологии, в высоком религиозном сознании Иисуса не имели смысла. Для него природа и развитие человечества не были разграниченными царствами вне Бога и жалкими реальностями, подчиненными весьма тягостным по своей суровости законам. Для Иисуса не было сверхъестественного, потому что для него не было естественного. Опьяненный бесконечной любовью, он забывал тяжелую цепь, сковывающую плененный дух. Он одним прыжком переступал непроходимую для большинства пропасть, которую чертит между человеком и Богом посредственность человеческих дарований. Во всяком случае, в таком мире отнюдь не могла существовать догматическая суровость.

Вся совокупность только что изложенных нами идей образовала в уме учеников настолько мало устойчивую систему, что у них сын божий - это своего рода раздвоение божества - действует, совершенно, как человек. Он подвергается искушениям; он не знает многого; он переменяет мнение'1; он бывает изнурен, обескуражен; он просит своего Отца избавить себя от испытании; он покорен Отцу, как сын. Он, который должен судить мир, не знает дня суда. Он принимает предосторожность для своей безопасности. Немного спустя, после своего рождения, он принужден скрываться от желавших убить его могущественных лиц. Все это свойственно лишь посланнику божиему, человеку, которого любит и покровительствует Бог. Не следует требовать здесь логики или последовательности. Необходимость приобрести доверие и энтузиазм своих учеников, смешивала у Иисуса про-1 иворечивые понятия. Для людей, поглощенных пришествием Мессии, для остервенелых читателей книг Давида и Еноха - он был сын человеческий; для правоверных вообще иудеев, для читателей Исайи и Михея - он был сын Давида; для своих сочленов он был сын божий или просто "Сын". Другие - причем ученики не порицали их за это - принимали его за воскресшего Иоанна Крестителя, за Илию, за Иеремию - сообразно народным верованиям, по которым древние пророки должны были воскреснуть, чтобы приготовлять времена Мессии.

В эту эпоху чудеса слыли неизбежным свидетельством божественного и знамением пророческого призвания. Ими были полны легенды об Илии и Елисее. Было признано, что Мессия совершит много чудес. Нужно вспомнить.

1 Матф. I, 18 и след; Лука, 1, 28 и след. Иерее.

Исайя, VII, 14. Перев. '' Матф. XIX, 17. Перев. ' Иоанн, V, 18 и сл.; X, 33 и сл. Перев. ' Иоанн. XIV, 28. Перев. ' Марк, XIII, 35. Перев.

Матф. V, 9, 45; Лука, III, 38; VI, 35; XX, 36. Перев. " Марк, VII. 27, 29. Перев.

33

что вся древность, за исключением великих научных школ Греции и их римских агентов, признавала чудо, и что Иисус не только верил в него, но даже не имел ни малейшего представления о закономерном естественном порядке. В данном случае его знания нисколько не превосходили знаний его современников. Сверх того, одним ич наиболее укоренившихся в нем мнений было, что человек с верою и молитвою имеет всякую власть над природой. Возможность творить чудеса считалась даром от Бога людям и нисколько не казалась удивительной.

Несомненно, что народная молва, до и после смерти Иисуса, преувеличит колоссальным образом число дел такого рода. Почти все чудеса, совершаемые Иисусом, были чудесами исцеления. В ту эпоху иудейская медицина представляла то же, чем она является и теперь на востоке, т. е. была совсем не научна и непременно основывалась на индивидуальном внушении. Созданная уже пять веков тому назад Грецией научная медицина была неизвестна палестинским иудеям в эпоху Иисуса. При таком состоянии знаний присутствие высокоодаренного человека, нежно обращающегося с больным и подающего ему некоторыми заметными признаками уверенность в его выздоровлении, часто служит решительным лекарством. Кто мог бы сказать, что во многих случаях, когда дело не идет о вполне характерных ранах, прикосновение выдающейся личности не стоит аптекарских снадобий" Удовольствие видеть эту личность - исцеляет. Она дает, что может: улыбку, надежду, и это не бывает иногда напрас ным.

Иисус, как и его соотечественники, не имел представления о рациональной медицинской науке. Вместе со всеми он верил, что религиозные обряды должны были вести за собою исцеление. И такое верование было совершенно последовательно. Раз на болезнь смотрели как на наказание свыше грешнику или как на дело демона, а отнюдь не как результат физических причин, - самым лучшим врачом был святой человек, который должен был иметь власть в сверхъестественном мире. Исцеление рассматривалось как моральный акт, и Иисус, чувствовавший свою нраве" венную силу, должен был думать, что он предназначен специально для исцеления. Убежденный, что прикосновение его платья и наложение его рук делали больным добро, он был бы жесток, если бы отказал страдающим в том облегчении, дать которое было в его власти. Исцеление больных рассматривалось как одно из знамении царства божия и постоянно связывалось с эмансипацией бедных. То и другое были знамениями великой революции, дол женствовавшей закончиться изглажением всех немощей мира.

Наиболее частым видом исцелении, которые совершал Иисус, был экзорсизм, или изгнание бесов. Не только в Иудее, но и во всем мире было всеобщим мнением, что бесы овладевают телом некоторых лиц и заставляют действовать последних вопреки их желанию. Тем же образом объяснялись эпилепсия, умственные и нервные болезни, где страдающий по-видимому не принадлежит себе; болезни, вызванные неизвестными причинами, как, напр. глухота, немота. В Иудее находилось Тогда - без сомнения благодаря громадной экзальтации умов "- много безумных. Эти сумасшедшие, которым позволяли блуждать (это бывает и теперь в тех же странах), жили в обычном убежище бродяг - в пустых гробовых пещерах. Иисус имел много влияния на этих несчастных. По поводу его попечения о последних рассказывали тысячи странных историй, в которых давало себе простор все современное легкомыслие. Но в данном случае не следует еще преувеличивать трудности исцеления. Объяснявшиеся бесовским одержанием помешательства часто были очень легки. В наши дни в Сирии рассматривают как сумасшедших или одержимых бесом тех, кто отличается лишь некоторою странностью. В таком случае для изгнания беса часто достаточно ласкового слова. Таковы, несомненно, и были употребляемые Иисусом средства

Все эти смелые действия покрывали полная наивность и энтузиазм, отнимавший у Иисуса даже возможность сомнения. Менее чистые, чем он, люди стремились злоупотребить его именем для мятежных движений. Но чисто моральное, а не политическое направление характера Иисуса спасало его от этих явлений. Его собственное царство находилось в кругу детей, которых сгруппировывали и удерживали вокруг него такая же пылкость воображения и такое же предвкушение неба.

ГЛАВА XV Окончательная форма идей Иисуса о царстве божием

Мы предполагаем, что эта последняя фаза деятельности Иисуса продолжалась около 1 8-ти месяцев, начиная от его возвращения с пасхального паломничества в 31-м году до его путешествия на праздник сенопочтения в 32 год> За этот промежуток времени мысль Иисуса, по-видимому, не обогащается никаким новым элементом; но все, что было у него, развернулось и вышло на свет с непрерывно возрастающей силой и смелостью.

Основной идеей Иисуса с первого дня было установление царства божия. Но это царство божие, как мы это уже сказали, Иисус понимал в очень различных смыслах. Временами его можно было бы принять за демократическою вождя, желавшего только царства бедных и обездоленных. В других случаях, царство божие есть буквальное исполнение видений Даниила и Еноха. Часто, наконец, царство божие есть царство душ, и грядущее освобождение есть освобождение посредством духа. В последнем случае желаемая Иисусом революция была на самом деле: именно установление новой религии, более совершенной, чем религия Моисея. Все эти мысли существовали, по-видимо му, в сознании Иисуса одновременно. Однако первая, - именно мысль о временной революции, - как кажется, не останавливала его долго на себе. Иисус всегда считал не стоящими значения предметами и землю, и земные богатства, и материальную власть. У него не было никакого наружного честолюбия. Иногда, благодаря естественной последовательности, его великое религиозное значение готово было перейти в социальное. К нему приходили люди просить, чтобы он сделал себя судьей и посредником в вопросах корысти. Иисус гордо отстранял эти предложения, считая их почти за оскорбление. Полный своего небесного идеала, он никогда не выходил из своей демонстративной бедности.

Что касается двух других концепций царства божия, то Иисус, по-видимому, всегда хранил их одновременно Если бы его единственною мыслью была, что конец времен близок и что следует готовиться к нему, - он не превзошел бы Иоанна. Отказываться от мира, близкого к разрушению, отрешаться мало-помалу от настоящей жизни, жаждать грядущего царства, - таково бы было последнее слово его проповеди. Учение Иисуса всегда имело более широкое значение. Он вознамерился создать для человечества новый мир, а не только приготовить конец того, что есть. Илия или Иеремия, явившись снова для приготовления людей к высшим переворотам, совсем не стали бы проповедовать так, как Иисус. Это настолько верно, что эта пресловутая мораль последних дней стала вечною моралью, которая спасла человечество. Сам Иисус во многих случаях пользуется совсем не входящими в теорию материального царства божия способами выражения. Часто он объявляет, что царство божие уже наступило, что всякий человек носит его в себе и может, если достоин, наслаждаться им; что это царство каждый создает без шума, посредством истинного обращения сердца. Тогда царство божие есть лишь добро, лучший порядок вещей, чем настоящий, царство правды, основанию которого должен содействовать по мере сил верный; или же он - свобода души, нечто схожее с буддийским "освобождением", являющимся плодом отрешения. Эти для нас совершенно абстрактные

34

истины для Иисуса были живыми реальностями. В его мысли все конкретно и содержательно. Иисус есть человек, самым решительным образом веривший в реальность идеала.

И не говорите, что это - доброжелательное объяснение, выдуманное для того, чтобы очистить великого учителя от жестокого изобличения во лжи. наложенного на его грезы действительностью. Нет, нет. Благодаря присушим всем великим реформаторам иллюзиям, Иисус представлял себе цель гораздо ближе, чем она была на самом деле, он не принимал в расчет медленности движения человечества, он воображал осуществить в один день то, что не должно еще было исполниться спустя 18 столетий. Но истинное царство божие, царство духа, делающее каждого царем и жрецом, царство, ставшее, как горчичное зерно, деревом, которое осеняет мир и скрывает над своими ветвями гнезда птиц, - было угадано Иисусом. Он желал этого царства и основал его. Рядом с ложною идеей о будущем пришествии при трубных звуках, он задумал подлинный город божий, истинное возрождение, нагорную проповедь, апофеоз слабого, любовь к народу, любовь к бедному и возвышение всего, что смиренно, правдиво и простодушно. Эту реабилитацию он исполнил, как несравненный артист, путем дел, которые будут вечно живы. Каждый из нас обязан Иисусу тем, что есть лучшего в нем. Извиним ему надежды на пришествие с великим торжеством на небесных облаках. Быть может, это было скорее заблуждением других, чем его собственным, и если, действительно, он сам разделял всеобщую иллюзию, то что за беда - ведь его мечта сделала его твердым по отношению к смерти и поддержала в борьбе, которая без этого была бы, быть может, неравной. Таким образом, разделяя утопии своего времени и своей расы, Иисус сумел сделать из них высокие истины. Его царство божие, несомненно, было явлением, вскоре долженствовавшим открыться на небе. Но, кроме того, это было, и, пожалуй, преимущественно, царством духа, которое создали связывающие добродетельного человека с его отцом свобода и сыновнее чувство. Это была чистая религия без обрядов, без храма и священников; это был нравственный приговор определенного мира совести справедливого человека и власти народа. Вот что было создано, вот что осталось навсегда. Когда через век тщетного ожидания материалистическая надежда на близкий конец мира истощилась, то истинное царство божие стало освобождаться. Снисходительные объяснения набрасывают покров на реальное царство, которое упорно не хочет наступить. Некоторые отсталые бедняки, хранящие еще надежды первых учеников, становятся еретиками (эбиони-ты, тысячелетники), затерянными в глубинах христианства. Человечество перешло к другому царству божию. Часть содержавшейся в мысли Иисуса истины взяла верх над затемнявшей ее химерой.

Не будем, однако, презирать эту химеру, бывшую грубой корой священной луковицы, которой мы живем. Это фантастическое царство небесное, эта бесконечная погоня за городом божиим, которые всегда сильно занимали христианство на его долгом пути, были началом великого предчувствия будущего, воодушевлявшего всех реформаторов, упрямых учеников Апокалипсиса, с Иоакима Флора до протестантского сектанта наших дней. Это беспомощное усилие основать совершенное общество, было источником чрезвычайного напряжения, всегда делавшего истинного христианина атлетом в борьбе с настоящим. Когда в первый раз объявили человечеству, что его планета должна погибнуть, оно, как дитя, встречающее смерть с улыбкою, испытало наиболее сильный приступ радости, когда-либо ощущавшийся им. Стареясь, мир, привязался, наконец, к жизни. Милостивый день, так долго ожидаемый чистыми галилеянами, сделался для железного средневековья днем гнева: Dies irae, dies ilia! Но в самом лоне варварства идея царства божия осталась плодотворной. Против воли феодальной церкви секты, религиозные ордена, святые люди продолжали протестовать во имя евангелия против мирского беззакония. Даже в наше время, в взволнованные дни, когда Иисус не имеет более настоящих продолжателей, кроме тех, кто, по-видимому, отказывается от него, грезы об идеальном устройстве общества, так похожие на стремления первых христианских сект, в известном смысле являются лишь разветвлением той же идеи, одной из ветвей того огромного дерева, на котором пускает росток всякая мысль о будущем и которого стволом и корнем вечно будет ?царство божие". Все социальные революции человечества будут связаны с этой последней идеей. Но социалистические стремления нашего времени, зараженные грубым материализмом, стремящимся к невозможному, т. е. к основанию всемирного счастья на политических и экономических реформах, останутся бесплодными до тех пор, пока не возьмут за правило истинный дух Иисуса - я хочу сказать: его абсолютный идеализм, тот принцип, что для того, чтобы владеть землею, нужно от нее отказаться. С другой стороны, слово ?царство Божие" с редким счастьем выражает испытываемую нами потребность в пополнении участи, в вознаграждении за настоящую жизнь. Кто знает, не приведет ли последняя граница прогресса чрез миллионы веков к абсолютному сознанию вселенной, и в этом сознании - к пробуждению всего жившего ранее? Сон в миллион лет не длиннее, чем сон в один час. При такой гипотезе Иисус имел право возвестить конечное удовлетворение на другой день. Несомненно, что нравственное и добродетельное человечество будет вознаграждено, когда со временем чувство честного бедняка будет судить мир. И в этот день идеальный образ Иисуса будет укором для легкомысленного человека, не верившего в добродетель, и для эгоиста, который не умел достичь ее. Любимое слово Иисуса остается, следовательно, полным вечной красоты. Какое-то грандиозное прозрение удержало, по-видимому, его в возвышенной неопределенности, зараз обнимающей различные порядки истин.

Продолжение следует.

жития святых

МИХАИЛ ВОСТРЫШЕВ

ВЕЛИКИЙ ЗАЩИТНИК ВЕРЫ

ПАТРИАРХ

ТИХОН

Ровно четыре столетия назад на Руси было установлено патриаршество, что стало доказательством духовного авторитета Русской Церкви и силы Московского государства. Царь Федор Иоаннович на торжественной церемонии выбрал из трех кандидатов достойнейшего - митрополита Московского Иова и вручил ему символ патриаршей власти - посох святого митрополита Петра.

Деяния первых патриархов совпали со Смутным временем, с попыткой поляков уничтожить русскую государственность. Святитель Иов, не признавший Лже-дмитрия, стал первым в чреде патриархов-мучеников. Сторонниками самозванца он был схвачен в церкви во время молитвы, жестоко избит и заключен в Стариц-кий монастырь, где через два года умер. Продолжавший борьбу с иноземцами Патриарх Гермоген был заточен ими в темницу, где и скончался от голода и жажды.

Не однажды Русская Церковь во главе со своими Святителями, жертвуя телом, но не духом, спасала Родину от порабощения. Но только земля успокаивалась, как Церковь, чураясь политики, становилась мирным богомольцем, привносящим в народ нравственные законы, миропонимание, грамоту, красоту, память о прошлом, об обычаях и устоях. Даже уничтожение Петром I в 1700 году патриаршества не лишило Церковь ее традиционного предназначения. Двести с лишним лет длился "синодальный период", и все это время в народе не умирала мысль о возвращении Патриарха - "великого народного угодника", "святейшего отца нашего", "Божьего избранника", "печальника, заступника и водителя Русской Церкви".,

Наконец открывшийся в Москве 15 августа 1917 года Поместный Собор Русской Православной Церкви после долгих дебатов наметил трех кандидатов на патриарший престол. 5 ноября 1917 года в переполненном Храме Христа Спасителя, вмещавшем двенадцать тысяч человек, старец-затворник Зосимовой пустыни Алексий поднялся на амвон, трижды осенил себя крестом и вынул из ковчежца ("по указанию Божию?) жребий избранника - митрополита Московского и Коломенского Тихона.

Родился Патриарх Тихон (в миру Василий Иванович Беллавин) 19(31) января 1865 года в городе Торопце Псковской губернии (ныне Калининская область) в семье священника. После учебы в Торопецком духовном училище и Псковской духовной семинарии окончил Петербургскую духовную академию. Высокого роста, белокурый, всегда спокойный и добродушный, во время учебы он получил от сокурсников шутливые прозвища - Архиерей и Патриарх.

После преподавательской работы в Псковской семинарии, ректорства в Холмской семинарии, а затем Казанской духовной академии, викарства в Варшавской епархии Тихон около десяти лет посвятил руководству Православной Церковью в Америке, где строил новые храмы, организовывал школы и приюты для детей, содействовал сближению христиан разных вероисповеданий. За духовно-административные таланты в 1907 году молодой архиепископ назначен к управлению древнейшей Ярославской епархией, в 1914-м - Ви-ленской и в 1917-м - Московской. Отсюда он и был призван Поместным Собором "на патриаршество богоспасаемого града Москвы и всея России".,

? Понеже Священный и Великий Собор судил мене, недостойного, быти в такове служении, - ответил Тихон, повернувшись лицом к народу, - благодарю, приемлю и нимало вопреки глаголю.

Начался последний, мученический земной путь, крестный подвиг Патриарха Тихона. Нужно ли говорить, что он голодал, как другие москвичи, испытывал постоянные обыски и допросы".,. Важно иное: он остался самим собой - живым собеседником с доброй и кроткой улыбкой, духовным наставником, утешающим свою паству. Его знали в лицо все москвичи, он охотно слу-

жил в приходских церквах, запросто заходил в дома прихожан, посещал больных телом и духом.

Но было у Патриарха и второе лицо - твердое, светившееся глубоким пониманием жертвенного служения, той нечеловеческой ответственности, которую на него возложили вместе с белым клобуком Патриарха Никона. Помнил он об этом и когда сочинял непримиримые со злом послания, произносил яркие проповеди, и когда равно соглашался отпевать и "белых", и "красных", помнил, когда его пытались втянуть в политическую жизнь страны, требовали объявить себя врагом части своего народа. Вот характерный пример из воспоминаний русского эмигранта Григория Трубецкого:

"Летом 1918 года, покидая Москву, в которую мне уже не суждено было Твернуться, я пошел к Патриарху проститься. Он жил тогда еще на Троицком Подворье. Меня провели в старый запущенный сад. Патриарх в простом подряснике и скромной скуфейке имел вид простого монаха. Это были короткие минуты его отдыха, и он видимо наслаждался солнечным днем и играл с котом Цыганом, который сопровождал его в прогулке. Мне совестно и жаль было нарушать его покой.

Я ехал на юг, в Добровольческую Армию, рассчитывая увидеть всех, с кем связывалась надежда на освобождение России. Я просил разрешения Св. Патриарха передать от его имени, разумеется в полной тайне, благословение одному из таких лиц, но Патриарх в самой деликатной и в то же время твердой форме сказал мне, что не считает возможным это сделать, ибо, оставаясь в России, он хочет не только наружно, но и по существу избегнуть упрека в каком-либо вмешательстве церкви в политику".,

Но признавать Советскую власть Патриарх Тихон не спешил. За это в бесчисленных поношениях, не прекращавшихся до недавнего времени, старец лживо обвинялся в подстрекательстве к ?черносотенным погромам", в призывах к "контрреволюционным выступлениям" и даже...

"Первосвященник Тихон, - как считал И. И. Скворцов-Степанов, - вместе со всеми крупными собственниками уже предается сладостной надежде, как германские палачи призовут крестьян и рабочих к покаянию и как виселицами и расстрелами они приведут нашу страну к возрождению".,

Памятуя, что за словами следуют дела, а также прознав, что отдельные члены правительства требуют уничтожения Тихона, приходская община Москвы организовала ночную охрану Патриарха (охраняли его безоружные горожане-добровольцы). А депутация членов Собора, опасаясь за жизнь Избранника, явилась к нему с советом скрыться за границу. "Бегство Патриарха. - ответил Владыка, улыбаясь, - было бы на руку врагам Церкви. Пусть делают со мною все, что угодно".,

Тем, кто обвинял Патриарха в злодействах против Советской власти и требовал его немедленной казни, надо было, вместо того чтобы страшиться популярности Тихона в народе, постараться понять аполитичность его деятельности, проникнуться духом его посланий и молитв, в которых он призывал народ к прекращению братоубийственной войны, в которых осуждал террор, клевету, глумление над религией. Ведь что греха таить, Декрет об отделении церкви от государства понимали зачастую как сигнал к повсеместному уничтожению церкви и ее служителей. И разве мог смолчать Патриарх, когда на его глазах святые обители превращали в застенки, взрывали храмы, запретили в Москве - церковном центре России - колокольный звон, закрыли религиозные журналы, повсюду удаляли эмблему христианства - крест, запрещали праздновать христианские праздники, оскверняли и уничтожали святые мощи, реквизировали церковные ценности, срывая с икон серебряные ризы, со священных книг - драгоценные переплеты, грабя алтари. В насмешку над верующими в Тамбове даже воздвигли памятник предателю - Иуде Искариоту...

О Михаиле Вострышеве читайте в - I, 1990 г. В 1991 году в издательстве "Современник" выйдет книга "Святитель Тихон".,

Немало грехов тяготеет над Русской Церковью и ее клиром - это понимал и сам Патриарх, и это тоже была одна из его забот. Но как бы тяжки ни были грехи - можно ли осквернять религиозные чувства народа".,. Осквернять десятилетиями, без всякой нужды и даже в наше перестроечное время не покаяться в содеянном?

Патриарх прилагал все силы, чтобы оставаться кротким, миролюбивым. И все чаще он молил Бога ниспослать ему терпение, ибо все чаще поступали горчайшие из горьких вестей... Киевский митрополит Владимир, еще недавно вручавший ему посох Святого митрополита Петра, изуродован, раздет и расстрелян. Петербургский митрополит Вениамин, избранный Тихоном на случай своего ареста или смерти заместителем Патриарха, расстрелян. Тобольский епископ Гермоген, в свое время сосланный царем в ссылку, теперь за попытку вызволить из ссылки того же царя живым привязан к колесу парохода (это, наверное, по замыслу устроителей должно было походить на Христово распятие) и измочален лопастями. Пермский архиепископ Андроник, прославившийся миссионерской деятельностью в Японии, закопан в землю живым. Архиепископ Черниговский Василий, поехавший в Пермь для расследования этого убийства, при выезде из Перми схвачен и расстрелян... Превращен в ледяной столб, сброшен в прорубь, распят на кресте... - читал Патриарх донесения о веровавших в него и, может быть, ждавших от него защиты служителях церкви.

Но и это было не последнее испытание. Часть духовенства объединилась в организацию "живая церковь", решив оболгать Патриарха и с помощью подлога самим возглавить церковь. Знаменитый философ и религиозный деятель Сергий Булгаков писал в защиту Тихона от ?живоцерковников" из далекого Парижа.

"Страшнее смерти предательство, покинутость и измена: предательство ученика, бегство апостолов, отречение первого из них. И прежде палачей тела пришли к нему духовные палачи... подосланные и послушные своим повелителям, пришли совершить духовную казнь, лишить его священного сана, который безмерно дороже жизни. В гневе возре Господь на них и посмеялся им, и в гневе смотрит на это злодейство свободная Русская Церковь, но там, в Гефсиманском саду, нет никого, кто мог бы отереть его пот и засвидетельствовать о лжи сей: покинут и одинок, как был покинут и одинок русский царь, повелитель миллионов. Но не отдал и не отдаст он своей власти, врученной ему Царицей Небесной, земным лиходеям, свидетельствуя тем о правоте своей: противно законам и божеским, и человеческим, писаным и неписаным, деяние разбойничьего сборища".,

Разбойничье сборище, или "прогрессивное духовенство", как именовало оно себя, заручившись поддержкой ГПУ, сначала все же с оглядкой выступало против Патриарха, опасаясь его популярности в народе. Наконец в мае 1922 года, после процесса "Пятидесяти четырех", когда "д,ля подавления реакционного духовенства" одиннадцать человек были казнены (среди них - жена сына известного генерала Брусилова), а Патриарх арестован, "живоцерковники" через газету "Известия" потребовали "суда над виновниками церковной разрухи" (над Тихоном и еще оставшимися в живых его помощниками), посетили председателя ВЦИК и объявили ему о низложении ими Патриарха.

И здесь во всей очевидности проявились грехи Русской Церкви: за год, пока Тихон был в заточении, "прогрессивное духовенство" перетянуло на свою сторону более половины приходов России. И даже успело начать склоку внутри своей организации из-за дележа власти. Но слишком велико еще оставалось обаяние Патриарха, не утратилось чувство соборности, и когда Владыка Тихон, подписав заявление в Верховный суд РСФСР о признании Советской власти, обрел свободу, в его келью в Донском монастыре потекли реки иерархов и священников, изменивших своему пастырю в тяжелую годину. Он не оттолкнул кающихся и вновь принял их в лоно Православной Церкви.

Заточение не изменило Патриарха, он не мог смириться

С тем, что, вопреки словам Декрета об отделении церкви от государства, она стала не свободной, а гонимой. Тихон пишет заявление во ВЦИК, и кстати сказать, ни слова не говорит о себе - что чекист Тучков беспрестанно изнуряет его допросами, что как "буржуй" он лишен хлебного пайка, что у него, старика, "р,еквизировали" лошадей, на которых он ездил на службы в московские храмы. Только о главном:

"Церковь в настоящее время переживает беспримерное внешнее потрясение. Она лишена материальных средств существования, окружена атмосферой подозрительности и вражды, десятки епископов и сотни священников и мирян без суда, часто даже без объяснения причин, брошены в тюрьмы, сосланы в отдаленнейшие области республики, влачимы с места на место; православные епископы, назначенные нами, или не допускаются в свои епархии, или изгоняются из них при первом появлении туда, или подвергаются арестам; Центральное Управление Православной Церкви дезорганизовано, так как учреждения, состоящие при Патриархе Всероссийском, не зарегистрированы и даже канцелярия и архив его опечатаны и недоступны: церкви закрываются, обращаются в клубы и кинематографы или отбираются у многочисленных православных приходов для незначительных численно обновленческих групп; духовенство обложено непосильными налогами, терпит всевозможные стеснения в жилищах, и дети его изгоняются со службы и из учебных заведений потому только, что их отцы служат Церкви..."

Минуло два месяца. Наконец постучались, прошли в кабинет келейника Владыки и несколькими выстрелами в упор убили самого близкого Патриарху Тихону человека. Похоронили Якова Анисимовича Полозова у внешней стены зимней церкви Донского монастыря (ныне могила восстановлена), а через несколько месяцев рядом с той же стеной, только внутри храма, лег сам Патриарх, ночью внезапно скончавшийся в лечебнице Бакуниных на Остоженке.

И откуда в Москве осталось столько верующих в мрачную весну 1925 года? Старухи в черном, старики с седыми бородами, монахи, священники, рабочие с московских фабрик, крестьяне из подмосковных деревень - около ста тысяч человек собрались на похороны Тихона.

"Великому Господину, Патриарху Москвы и всея России - вечная память!" - провозглашают, сменяя друг друга, священники. Двойной цепью стоят вокруг гроба архиереи и митрополиты. Многим из них скоро идти вслед за Патриархом, вслед за тридцатью уже убитыми и восемьюдесятью уже заключенными в тюрьмы и ссылки епископами. Объединенные хоры Чеснокова и Астафьева тянут: "Со Святыми упокой".,

Прошли десятилетия, и в 1989 году священномуче-ник Тихон причислен Русской Православной Церковью к лику Святых. И ныне, читая послания и проповеди Святителя Тихона, чувствуешь, что слово Партиарха нужно было не только его современникам, оно нужно и нам.

Две проповеди Патриарха Тихона, которые публикуются в этом номере, дадут вам представление о страстном слове его. История их такова.

Ныне начали писать и говорить об убийстве Николая II и его семьи. Часть публикаций состоит исключительно из набора фактов, кажется, что их авторов интересует лишь механизм казни и имена убийц, и когда эти сведения будут достаточно полны и достоверны, они "закроют тему".,

Есть и другие авторы. "В последнее время, - сетует доктор исторических наук Генрих Иоффе, - мы стали свидетелями "р,омановского бума", по ироническому замечанию одного из английских авторов, "г,ромкого стука царских скелетов в русском шкафу". Журнал "Родина", "Московские новости", следом "Огонек", телепрограммы "Взгляд", "Пятое колесо", многие периферийные газеты во всех деталях рассказали нам о казни Романовых с комментариями, в которых иногда довольно явно проскальзывает монархическая, а то и черносотенно-монархическая ностальгия? ("Родина", 1989, - 12).

Как види:. даже доктора исторических наук, более двадцати лет исследующего тему "Крушение царизма", начинает раздражать повышенный интерес к трагедии, случившейся вподвьте Ипатьевского дома Екатеринбурга (ныне Свердловск), "аже ему хочется "закрыть тему".,

Думаю, что все же не желание восстановить монархию или учинить черносотенный погром движет людьми, жадно читающими журнальные и газетные статьи о трагической судьбе императорской фамилии. Царь всегда на виду, на слуху у народа, наши бабушки и прабабушки каждодневно в молитвах повторяли его имя, наши дедушки и прадедушки присягали ему, уходя на войну 1905 и 1914 годов. Поэтому Николай II для нас отнюдь не "г,ромкий стук царских скелетов в русском шкафу", а близкая, родная история.

Да, люди хотят знать, как ночью, подло, скороспешно, без суда и следствия были варварски умерщвлены Николай II с супругою, пятью детьми и царской свитою, а потом трупы их осквернили. Но на этом этапе, хочется верить, большинство наших соотечественников лишь "откроют тему", и попытаются ответить, каждый за себя, на вопрос, которым у Достоевского Иван Карамазов испытывал брата Алешу:

".,..Скажи мне сам прямо, я зову тебя - отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!

? Нет, не согласился бы, - тихо проговорил Алеша. "- А можешь ли ты допустить идею, что люди,

для которых ты строишь, согласились бы сами принять свое счастие на неоправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться навеки счастливыми"

? Нет, не могу допустить".,

Нет беды, что каждый начинает думать. Его не надо торопить, но и не надо ему мешать. Лучше помочь. Как помог Патриарх Тихон своей пастве, узнав из газет летом 1918 года о расстреле Николая II (про осталь-ных убитых газеты трусливо налгали: живы-здоровы, отправлены в безопасное место). Тотчас Патриарх в переполненном народом Казанском соборе (ныне уничтожен) совершил панихиду по Николаю 11 и произнес проповедь, ставшую исторической.

В 1921 году Поволжье пострадало от сильной засухи. Начался невиданный голод, а следом за голодом явились его вечные спутники: тиф с малярией, беженцы...

С Поволжья голод перекинулся на Сибирь, Крым. Украину, Азербайджан, Киргизию... По официальным данным в начале 1922 года голодающих насчитывалось свыше 23 миллионов. И миллионы уже погибли.

Молодая Советская власть в это время была озабочена войною в Карелии, укреплением Красной Армии, пропагандой мирового коммунизма, покупкой дворцов для своих полпредов в странах Европы, борьбой с контрреволюцией и религией (см. ЦГАОР, фонд 1064) и предложила возглавить борьбу с голодом общественным организациям. Был создан беспартийный Всероссийский комитет помощи голодающим, куда вошли врачи, адвокаты, писатели, учителя. Комитет развернул воистине грандиозную работу. На выручку голодающим пришли крестьяне и сельские кооперативы благополучных губерний, профсоюзы рабочих, солдаты Красной Армии и милиционеры, иностранные державы, русские эмигрантские организации (впоследствии Комитет был признан ВЦИКом излишним и арестован).

Но прежде, чем получить помощь, надо было добиться, чтобы весть о вымирании российского народа дошла до каждого благополучного жителя мира. Одним из первых просителей за свой народ стал Патриарх Тихон. В августе 1921 года он основал Всероссийский церковный комитет помощи голодающим (вскоре признан ВЦИКом излишним и упразднен) и обратился с воззванием "К народам мира и к православному человеку".,

ПАТРИАРХ ТИХОН

ПРОПОВЕДЬ В КАЗАНСКОМ СОБОРЕ. 1918 г.

частье, блаженство наше заключается в соблюдении нами Слова Божия, в воспитании в наших детях заветов Господних. Эту истину твердо помнили наши предки. Правда, и они, как все люди, отступали от учения Его, но умели искренно сознавать, что это грех, и умели в этом каяться. А вот мы, к скорби и стыду нашему, дожили до такого времени, когда явное нарушение заповедей Бо-жиих уже не только не признается грехом, но оправдывается, как нечто законное. Так, на днях совершилось ужасное дело: расстрелян бывший государь Николай Александрович, по постановлению Уральского Областного Совета рабочих и солдатских депутатов, и высшее наше правительство - Исполнительный Комитет - одобрил это и признал законным. Но наша христианская совесть, руководясь Словом Божиим, не может согласиться с этим. Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его. Не будем здесь оценивать и судить дела бывшего государя: беспристрастный суд над ним принадлежит истории, а он теперь предстоит перед нелицеприятным судом Божиим, но мы знаем, что он, отрекаясь от престола, делал это, имея в виду благо России и из любви к ней. Он мог бы, после отречения, найти себе безопасность и сравнительно спокойную жизнь за границей, но не сделал этого, желая страдать вместе с Россией. Он ничего не предпринял для улучшения своего положения, безропотно покорился судьбе... И вдруг он приговаривается к расстрелу где-то в глубине России, небольшой кучкой людей, не за какую-либо вину, а за то только, что его будто бы кто-то хотел похитить. Приказ этот приводят в исполнение, и это деяние - уже после расстрела - одобряется высшей властью. Наша совесть примириться с этим не может, и мы должны во всеуслышание заявить об этом, как христиане, как сыны Церкви. Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы все это претерпеть в уповании, что и к нам будут отнесены слова Спасителя нашего: Блаженны слышащие Слово Божие и хранящие е!

К НАРОДАМ МИРА И К ПРАВОСЛАВНОМУ ЧЕЛОВЕКУ

еличайшее бедствие поразило Россию.

Пажити и нивы целых областей ее, бывших ранее житницей страны и уделявших избытки другим народам, сожжены солнцем. Жилища обезлюдели, и селения превратились в кладбища непогребенных мертвецов. Кто еще в силах, бежит из этого царства ужаса и смерти без оглядки, повсюду покидая родные очаги и земли. Ужасы неисчислимы. Уже и сейчас страдания голодающих и больных не поддаются описанию, и многие миллионы людей обречены на смерть от голода и мора. Уже и сейчас нет счета жертвам, унесенным бедствием. Но в ближайшие грядущие годы оно станет для всей страны еще более тяжким: оставленная без помощи, недавно еще цветущая и хлебородная земля превратится в бесплодную пустыню, ибо не родит земля непосеянная, и без хлеба не живет человек.

К тебе, Православная Русь, первое слово Мое.

Во имя и ради Христа зовет тебя устами Моими Святая Церковь на подвиг братской самоотверженной любви. Спеши на помощь бедствующим с руками, исполненными даров милосердия, с сердцем, полным любви и желания спасти гибнущего брата. Пастыри стада Христова! Молитвою у престола Божия, у родных Святынь, исторгайте прощение Неба согрешившей земле. Зовите народ к покаянию: да омоется покаянными обетами и Святыми Тайнами, да обновится верующая Русь, исходя на Святой подвиг и его совершая, - да возвысится он в подвиг молитвенный, жертвенный подвиг. Да звучат вдохновенно и неумолчно окрыленные верою в благодатную помощь свыше призывы ваши к Святому делу спасения погибающих. Паства родная Моя! В годину великого посещения Божия благословляю тебя: воплоти и воскреси в нынешнем подвиге твоем святые, незабвенные деяния благочестивых предков твоих, в годины тягчайших бед собиравших своею беззаветною верой и самоотверженной любовью во имя Христово духовную русскую мощь и ею оживотворявших умиравшую русскую землю и жизнь. Неси и ныне спасение ей - и отойдет смерть от жертвы своей.

К тебе, человек, к вам, народы вселенной, простираю я голос свой:

Помогите! Помогите стране, помогавшей всегда другим! Помогите стране, кормившей многих к ныне умирающей от голода. Не до слуха вашего только, но до глубины сердца вашего пусть донесет голос Мой болезненный стон обреченных на голодную смерть миллионов людей и возложит его и на вашу совесть, на совесть всего человечества. На помощь немедля! На широкую, щедрую, нераздельную помощь!

К Тебе, Господи, воссылает истерзанная земля наша вопль свой: пощади и прости, к Тебе, Все-благий, простирает согрешивший народ Твой руки свои и мольбу: прости и помилуй.

Во имя Христово исходим на делание свое: Господи, благослови.

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ

Александр Пушкин

рагическии раскол русской культуры, случившийся три четверти века назад, имел неисчислимые последствия. Ныне принято чаще говорить о негативных - они и в самом деле глобальны и еще долго будут болезненно отдаваться в недрах нашей духовной жизни. Но нельзя закрывать глаза и на иные итоги. Эмиграция первой волны, вобравшая в себя основные творческие силы России, в невиданном ранее объеме явила миру отечественную культуру. Никогда еще ее духовная экспансия не была столь осязаемой, мощной и единовременной. Верится, что пройдет время, и в нашей стране будут созданы обширные и глубокие исследования на эту тему. Эти исследования непременно коснутся и русской зарубежной Пушкинианы. Одной из важнейших заслуг Русского Зарубежья стало превращение Пушкина в личность всемирную. Сегодня не принято задумываться над этим - всемирность Пушкина считается делом естественным испокон века. Люди забыли, что и в России-то поэт не всегда был символом национального самостояния и величия духа. Понадобилось длительное и мучительное развитие общественного сознания, восторги и разочарования во многих наипрогрессивнейших теориях, прежде чем прозвучала великая речь Достоевского. Тот провозгласил всемирность Пушкина, но - провозгласил ее нам и для нас. Для остального мира Пушкин тогда остался-таки русским национальным поэтом. Поэтом, которого много и усердно переводили, читали и изучали, но - не более*. Требовалось еще одно могучее усилие. Его и совершила русская эмиграция в приснопамятном 1937 году. Тогда пушкинские торжества прошли по всему миру. Как было потом подсчитано, поэта чествовали "во всех пяти частях света: в Европе в 24 государствах и в 170 городах, в Австралии в 4 городах, в Азии в 8 государствах и 14 городах, в Америке в 6 государствах и 28 городах, в Африке в 3 государствах и в 5 городах, а всего в 42 государствах и в 231 городе". Число пушкинских комитетов достигло 166. Львиную долю этой многотрудной и благородной работы выполнили наши соотечественники. Выполнили, зачастую преодолевая ожесточенное сопротивление местных властей, не желавших осложнений в отношениях с недовольной Москвой - так произошло, например, во Франции. Значение труда тех подвижников трудно переоценить.

В память о замечательной эпопее ниже публикуется ряд трудов, созданных видными деятелями Русского Зарубежья и увидевших свет в юбилейном году. Эти труды напечатаны в различных регионах русского рассеянья, где жили авторы: философ и правовед, бывший профессор Московского университета Иван Александрович Ильин (1883"1954); его коллега по Московскому университету, один из столпов отечественного религиозно-философского ренессанса Семен Людвигович Франк (1877"1950); поэт, критик и переводчик Георгий Викторович Адамович (1894"1972). Их пушкиноведческие работы воспроизводятся в том виде, в каком они были опубликованы на страницах русских зарубежных изданий.

И последнее предуведомление. Отечественное пушкиноведение - наука с богатейшими традициями и преданными служителями - ныне находится в глубоком кризисе. О ее плачевном состоянии уже не раз с тревогой говорили многие честные пушкинисты. Уже изучаются истоки болезни. Попутно надо думать и о путях ее преодоления. Один из важнейших - это широкое и целенаправленное возвращение некогда отринутой Пушкинианы Русского Зарубежья в лоно отечественного пушкиноведения. Тем самым будет сделан и значительный шаг к слиянию воедино двух частей нашей культуры. Но торя эту дорогу, нельзя идти на поводу у моды и конъюнктуры - увы, примеры этому уже есть. Важнейшим условием обеспечения подлинного возвращения должен стать научный учет русской зарубежной пушкинианы, а в перспективе - создание ее библиографии. Публикуемый в данном номере журнала список важнейших эмигрантских пушкиноведческих трудов 1937 года - едва ли не первый в нашей стране опыт подобной деятельности.

МИХАИЛ ФИЛИН

&4

с;

'о 'о

Движимые глубокою потребностью духа, чувствами благодарности, верности и славы, собираются ныне русские люди - люди русского сердца и русского языка, где бы они ни обретались, - в эти дни вековой смертной годовщины их великого поэта, у его духовного алтаря, чтобы высказать самим себе и перед всем человечеством, его словами и в его образах свой национальный символ веры. И, прежде всего, - чтобы возблагодарить Господа, даровавшего им этого поэта и мудреца, за милость, за радость, за непреходящее светлое откровение о русском духовном естестве и за великое обетование русского будущего.

Не для того сходимся мы, чтобы "вспомнить" или "помянуть" Пушкина, так, как если бы бывали времена забвения и утраты... Но для того, чтобы засвидетельствовать и себе, и ему, чей светлый дух незримо присутствует здесь своим сиянием, - что все, что он создал прекрасного, вошло в самую сущность русской души и живет в каждом из нас; что мы неотрывны от него так, как он неотрывен от России; что мы проверяем себя его видением и его суждениями; что мы по нему учимся видеть Россию, постигать ее сущность и ее судьбы; что мы бываем счастливы, когда можем подумать его мыслями и выразить свои чувства его словами; что его творения стали лучшей школой русского художества и русского духа; что вещие слова, прозвучавшие 50 лет тому назад "Пушкин - наше все", верны и ныне и не угаснут в круговращении времен и событий...

Сто лет прошло с тех пор, как

свинец смертельный Поэту сердце растерзал...

(Тютчев):

сто лет Россия жила, боролась, творила и страдала без него, но после него, им постигнутая, им воспетая, им озаренная и окрыленная. И чем дальше мы отходим от него, тем величавее, тем таинственнее, тем чудеснее рисуется перед нами его образ, его творческое обличие, подобно великой юре, не умаляющейся, но возносящейся к небу по мере удаления от нее. И хочется сказать ему его же словами о Казбеке:

Высоко над семьею гор,

Казбек, твой царственный шатер

Сияет вечными лучами... В этом обнаруживается таинственная власть духа: все дальше мы отходим от него во времени, и все ближе, все существеннее, все понятнее, все чище мы видим его дух. Отпадают все временные, условные, чисто человеческие мерила; все меньше смущает нас то, что мешало некоторым современникам его видеть его пророческое призвание, постигать священную силу его вдохновения, верить, что это вдохновение исходило от Бога. И все те священные слова, которые произносил сам Пушкин, говоря о поэзии вообще и о своей поэзии в частности, мы уже не переживаем, как выражения условные, "аллегорические", как поэтические олицетворения или преувеличения. Пусть иные из этих слов звучат языческим происхождением: "Аполлон", "муза" или - поэтическим иносказанием: "алтарь", "жрецы", "жертва".,.. Мы уже знаем и верим, что на этом алтаре действительно горел "священный огонь"; что этот "небом избранный певец" действительно был рожден для вдохновенья, для звуков сладких и молитв; что к этому пророку действительно "воззвал Божий глас"; и что до его ?чуткого слуха" действительно "касался божественный глагол", - не в смысле поэтических преувеличений или языческих аллегорий, а в порядке истинного откровения, нашего, нашею верою веруемого и зримого Господа...

Прошло сто лет с тех пор, как человеческие страсти в человеческих муках увели его из жизни, - и мы научились верно и твердо воспринимать его вдохновенность, как боговдохновенность. Мы с трепетным сердцем слышим, как Тютчев говорит ему в день смерти:

Ты был богов орган живой... и понимаем это так: "ты был живым органом Господа, Творца всяческих".,.. Мы вместе с Гоголем утверждаем, что он "видел всякий высокий предмет в его законном

соприкосновении с верховным источником лиризма Богом"; что он "заботился только о том, чтобы сказать людям: "смотрите, как прекрасно Божие творение".,.: что он владел, как, может быть, никто, - "теми густыми ч крепкими струнами славянской природы, от которых проходит тайный ужас и содрогание по всему составу человека", ибо лиризм этих струн возносится именно к Богу; что он, как, может быть, никто, обладал способностью исторгать "изо всего" ту огненную "искру, которая присутствует во всяком творении Бога".,..

Мы вместе с Языковым признаем поэзию Пушкина истинным "священно-действием". Мы вместе с князем Вяземским готовы сказать ему:

......"Жрец духовный,

Дум и творчества залог Пламень чистый и верховный Ты в душе своей сберег.

Все ясней, все безмятежней

Разливался свет в тебе".,..

Вместе с Баратынским мы именуем его "наставником" и "пророком". И вместе с Достоевским мы считаем его "великим и не понятым еще предвозвестителем".,

И мы не только не придаем значения пересудам некоторых современников его о нем, о его страстных проявлениях, о его кипении и порывах, но еще с любовью собираем и бережно храним пылинки того праха, который вился солнечным столбом за вихрем Пушкинского гения. Нам все здесь мило, и дорого, и символически поучительно. Ибо мы хорошо знаем, что всякое движение на земле поднимает "пыль"; что ничто великое на земле невозможно вне страсти; что свят и совершен только один Господь; и что одна из величайших радостей в жизни состоит в том, чтобы найти отпечаток гения в земном прахе и чтобы увидеть, узнать в пламени человеческой страсти - очищающий ее огонь божественного вдохновения.

Мы говорим не о церковной "святости" нашего великого поэта, а о его пророческой силе и о божественной окрыленности его творчества.

И пусть педанты целомудрия и воздержности, которых всегда оказывается достаточно, помнят слова Спасителя о той ^безгрешности", которая необходима для осуждающего камнеметания. И пусть знают они, что сам поэт, столь строго, столь нещадно судивший самого себя И меж детей ничтожных мира Быть может всех ничтожней он..;

" столь глубоко познавший Змеи сердечной угрызенья..:

" столь подлинно описавший таинство одинокого покаяния перед лицом Божиим:

И с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу, и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью. Но строк печальных не смываю...

" предвидел и "суд глупца, и смех толпы холодной", и осужденья лицемеров и ханжей, когда писал в 1825 году по поводу утраты записок Байрона: "Толпа жадно читает исповеди, записки и т. д. потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могучего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок не так, как вы, иначе".,..

Да, иначе! Иначе потому, что великий человек знает те часы парения и полета, когда душа его трепещет, как "пробудившийся орел"; когда он бежит - и

..дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы... Он знает хорошо те священные часы, когда ?шестикрылый серафим" отверзает ему зрение и слух, так, чтобы он внял - и

Неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье; когда обновляется его язык к мудрости, а сердце к огненному пыланию, и дается ему, "исполненному волею Бо-жиею?

Глаголом жечь сердца людей.

Отсюда его пророческая сила, отсюда божественная окрыленность его творчества... Ибо страсти его знают не только лично-грешное кипение, но пламя божественной купины; а душа его знает не только ?хладный сон", но и трепетное пробуждение, и то таинственное бодрствование и трезвение при созерцании сокровенной от других сущности вещей, которое дается только Духом Божиим духу человеческому...

Вот почему мы, русские люди, уже научились и должны научиться до конца и навсегда - подходить к Пушкину, не от деталей его эмпирической жизни и не от анекдотов о нем, но от главного и священного в его личности, от вечного в его творчестве, от его купины неопалимой, от его пророческой очевидности, от тех божественных искр, которые посылали ему навстречу все вещи и все события, от того глубинного пения, которым все на свете отвечало его зову и слуху - словом, от того духовного акта, которым русский Пушкин созерцал и творил Россию, и от тех духовных содержаний, которые он усмотрел в русской жизни, в русской истории и в русской душе и которыми он утвердил наше национальное бытие. Мы должны изучать и любить нашего дивного поэта, исходя из его призвания, от его служения, от его идеи. И тогда только мы сумеем любовно постигнуть и его жизненный путь, во всех его порывах, блужданиях и вихрях, - ибо мы убедимся, что храм, только что покинутый Божеством, остается храмом, в который Божество возвратится в следующий и во многие следующие часы, и что о жилище Божием позволительно говорить только с благоговейною любовью...

И вот, первое, что мы должны сказать и утвердить о нем, это его русскость, его неотделимость от России, его насыщенность Россией.

Пушкин был живым средоточием русского духа, его истории, его путей, его проблем, его здоровых сил и его больных узлов. Это надо понимать - и исторически, и метафизи чески.

Но, высказывая это, я не только не имею в виду подтвердить воззрение, высказанное Достоевским в его известной речи, а хотел бы по существу не принять его, отмежеваться от него.

Достоевский1, признавая за Пушкиным способность к изумительной "всемирной отзывчивости", к "перевоплощению в чужую национальность", к "перевоплощению, почти совершенному, в дух чужих народов", усматривал самую сущность и призвание русского народа в этой "все-человечности".,.. "Что такое сила духа русской народности", восклицал он, "как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности"? "Русская душа" есть "всеединящая", "всепримиряющая" душа. Она "наиболее способна вместить в себе идею всечеловеческого единения". "Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное". "Стать настоящим русским, может быть, и значит только (в конце концов...) стать братом всех людей, всечеловеком..." "Для настоящего русского Европа и удел всего великого Арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силою братства". Итак: "стать настоящим русским" значит "стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечнои и всесоеди-ниющей, вместить в нее с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь оконча-

См. "Дневник писателя" за 1880 год.

тельно Слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону".,

Согласно этому и русскость Пушкина сводилась у Достоевского к этой всемирной отзывчивости, перевоплощаемости в иностранное, ко всечеловечности, всеприми-рению и всесоединению; да, может быть, еще к выделению "положительных" человеческих образов из среды русского народа.

Однако, на самом деле, - русскость Пушкина не определяется этим и не исчерпывается.

Всемирная отзывчивость и способность к художественному отождествлению действительно присуща Пушкину как гениальному поэту, и, притом, русскому поэту, в высокой и величайшей степени. Но эта отзывчивость гораздо шире, чем состав "д,ругих народов": она связывает поэта со всей вселенной. - И с миром ангелов, и с миром демонов, - то "искушающих Провидение? "неистощимой клеветою", то кружащихся в "мутной месяца игре? "средь неведомых равнин", то впервые смутно познающих ?жар невольного умиленья" при виде поникшего ангела, сияющего "у врат Эдема". Эта сила художественного отождествления связывает поэта, далее, - со всею природою; и с ночными звездами, и с выпавшим снегом, и с морем, и с обвалом, и с душою встревоженного коня, и с лесным зверем, и с гремящим громом, и с анчаром пустыни; словом - со всем внешним миром. И, конечно, прежде всего и больше всего - со всеми положительными, творчески созданными и накопленными сокровищами духа своего собственного народа.

Ибо "мир" - не есть только человеческий мир других народов. Он есть - и сверхчеловеческий мир божественных и адских обстояний, и еще не человеческий мир природных тайн, и человеческий мир родного народа. Все эти великие источники духовного опыта даются каждому народу исконно, непосредственно и неограниченно: а другие народы даются лишь скудно, условно, опосредствованно, издали. Познать их нелегко. Повторять их не надо, невозможно, нелепо. Заимствовать у них можно только в крайности и с великой осторожностью... И что за плачевная участь была бы у того народа, главное призвание которого состояло бы не в самостоятельном созерцании и самобытном творчестве, а в вечном перевоплощении в чужую национальность, в целении чужой тоски, в примирении чужих противоречий, в созидании чуждого единения!'.' Какая судьба постигнет русский народ, если ему Европа и "арийское племя" в самом деле будут столь же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли!'".,

Тот, кто хочет быть "братом" других народов, должен сам сначала стать и быть, - творчески, самобытно, самостоятельно: созерцать Бога и дела Его, растить свой дух, крепить и воспитывать инстинкт своего национального самосохранения, по-своему трудиться, строить, властвовать, петь и молиться. Настоящий русский есть прежде всего русский, и лишь в меру своей содержательной, качественной, субстанциональной русскости он может оказаться и "сверхнационально" и "братски" настроенным "всечеловеком". И это относится не только к русскому народу, но и ко всем другим: национально безликий "всечеловек" и "всенарод" не может ничего сказать другим людям и народам. Да и никто из наших великих, - ни Ломоносов, ни Державин, ни Пушкин, ни сам Достоевский, - практически никогда не жили иностранными, инородными отображениями, тенями чужих созданий, никогда сами не ходили и нас не водили побираться под европейскими окнами, выпрашивая себе на духовную бедность крохи со стола богатых...

Не будем же наивны и скажем себе зорко и определи-тельно: заимствование и подражание есть дело не "г,ениального перевоплошения". а беспочвенности и бессилия. И подобно тому, как Шекспир в ?Юлии Цезаре" остается гениальным англичанином; а Гете в "Ифигении" говорит, как гениальный германец; и Дон-Жуан Байрона никогда не был испанцем, - так и у гениального Пушкина: и Скупой рыцарь, и Анджело, и Сальери, и Жуан, и всё, по имени чужестранное или по обличию "напоминающее? Европу, - есть русское, национальное, гениально-творческое видение, узренное в просторах общечеловеческой тематики. Ибо гений творит из глубины национального духовного опыта, творит, а не заимствует и не подражает. За иноземными именами, костюмами и всяческими "сходствами" парит, цветет, страдает и ликует национальный дух народа. И если он, гениальный поэт, перевоплощается во что-нибудь, то не в дух других народов, а лишь в художественные предметы, быть может до него узренные и по-своему воплощенные другими народами, но общие всем векам и доступные всем народам.

Вот почему, утверждая русскость Пушкина, я имею в виду не гениальную обращенность его к другим народам, а самостоятельное, самобытное, положительное творчество его, которое было русским и национальным.

Пушкин есть чудеснейшее, целостное и победное цветение русскости. Это первое, что должно быть утверждено навсегда.

Рожденный в переходную эпоху, через 37 лет после государственного освобождения дворянства, ушедший из жизни за 24 года до социально-экономического и правового освобождения крестьянства, Пушкин возглавляет собою творческое цветение русского культурного общества, еще не протрезвившегося от дворянского бунтарства, но уже подготовляющего свои силы к отмене крепостного права и к созданию единой России.

Пушкин стоит на великом переломе, на гребне исторического перевала. Россия заканчивает собирание своих территориальных и многонациональных сил, но еше не расцвела духовно: еще не освободила себя социально и хозяйственно, еще не развернула целиком своего культурно-творческого акта, еще не раскрыла красоты и мощи своего языка, еще не увидела ни своего национального лика, ни своего безгранично-свободного духовного горизонта. Русская интеллигенция еще не родилась на свет, а уже литературно-западничает и учится у французов революционным заговорам. Русское дворянство еще не успело приступить к своей самостоятельной, культурно-государственной миссии; оно еще не имеет ни зрелой идеи, ни опыта, а от XVIII века оно уже унаследовало преступную привычку терроризировать своих государей дворцовыми переворотами. Оно еще не образовало своего разума, а уже начинает утрачивать свою веру и с радостью готово брать "уроки чистого афеизма" у доморощенных или заезжих вольтерианцев. Оно еще не опомнилось от Пугачева, а уже начинает забывать впечатления от этого кровавого погрома, этого недавнего отголоска исторической татарщины. Оно еще не срослось в великое национальное единство с простонародным крестьянским океаном; оно еще не научилось чтить в простолюдине русский дух и русскую мудрость и воспитывать в нем русский национальный инстинкт; оно еще крепко в своем крепостническом укладе, - а уже начинает в лице декабристов носиться с идеей безземельного освобождения крестьян, не помышляя о том, что крестьянин без земли станет беспочвенным наемником, порабощенным и вечно бунтующим пролетарием. Русское либерально-революционное дворянство того времени принимало себя за "соль земли" и потому мечтало об ограничении прав монарха, неограниченные права которого тогда как раз сосредоточивались, подготовляясь к сверхсословным и сверхклассовым реформам; дворянство не видело, что великие народо-любивые преобразования, назревавшие в России, могли быть осуществлены только полновластным главой государства и верной, культурной интеллигенцией; оно не понимало, что России необходимо мудрое, государственное строительство и подготовка к нему, а не сеяние революционного ветра, не разложение основ национального бытия; оно не разумело, что воспитание народа требует доверчивого изучения его духовных сил, а не сословных заговоров против государя...

Россия стояла на великом историческом распутье, загроможденная нерешенными задачами и ни к чему внутренне не готовая, когда ей был послан прозорливый и свершающий гений Пушкина, - пророка и мыслителя, поэта и национального воспитателя, историка и государственного мужа. Пушкину даны были духовные силы в исторически единственном сочетании. Он был тем, чем хотели быть многие из гениальных людей Запада. Ему был дан поэтический дар, восхитительной, кипучей, импровизаторской легкости: классическое чувство меры и неошибающийся художественный вкус; сила острого, быстрого, ясного, прозорливого, глубокого ума и справедливого суждения, о котором Гоголь как-то выразился: "если сам Пушкин думал так, то уже верно, это сущая истина".,.. Пушкин отличался изумительной прямотой, благородной простотой, чудесной искренностью, неповторимым сочетанием доброты и рыцарственной мужественности. Он глубоко чувствовал свой народ, его душу, его историю, его миф, его государственный инстинкт. И при всем том он обладал той вдохновенной свободой души, которая умеет искать новые пути, не считаясь с запретами и препонами, которая иногда превращала его по внешней видимости в "беззаконную комету в кругу расчисленном светил", но которая по существу подобала его гению и была необходима его пророческому призванию.

А призвание его состояло в том, чтобы принять душу-русского человека во всей ее глубине, во всем ее объеме и оформить, прекрасно оформить ее, а вместе с нею - Россию. Таково было великое задание Пушкина: принять русскую душу во всех ее исторически и национально сложившихся трудностях, узлах и страстях; и найти, выносить, выстрадать, осуществить и показать всей России - достойный ее творческий путь, преодолевающий эти трудности, развязывающий эти узлы, вдохновенно облагораживающий и оформляющий эти страсти.

Древняя философия называла мир в его великом объеме - "макрокосмом", а мир, представленный в малой ячейке, - "микрокосмом". И вот русский макрокосм должен был найти себе в лице Пушкина некий целостный и гениальный микрокосм, которому надлежало включить в себя все величие, все силы и богатства русской души, ее дары и ее таланты, и в то же время - все ее соблазны и опасности, всю необузданность ее темперамента, все исторически возникшие недостатки и заблуждения; и все это - пережечь, перекалить, переплавить в огне гениального вдохновения: из душевного хаоса создать душевный космос и показать русскому человеку, к чему он призван, что он может, что в нем заложено, чего он бессознательно ищет, какие глубины дремлют в нем, какие высоты зовут его, какою духовною мудростью и художественною красотою он повинен себе и другим народам и, прежде всего, конечно - своему всеблагому Творцу и Создателю.

Пушкину была дана русская страсть, чтобы он показал, сколь чиста, победна и значительна она может быть и бывает, когда она предается боговдохновенным путям. Пушкину был дан русский ум, чтобы он показал, в какой безошибочной предметности, к какой сверкающей очевидности он бывает способен, когда он несом сосредоточенным созерцанием, благородною волею и всевнем-лющей, всеотверстой, духовно свободной душой...

Но в то же время Пушкин должен был быть и сыном своего века, и сыном своего поколения. Он должен был принять в себя все отрицательные черты, струи и тяготения своей эпохи, все опасности и соблазны русского интеллигентского миросозерцания, - не для того, чтобы утвердить и оправдать их, а для того, чтобы одолеть их и показать русской интеллигенции, как их можно и должно побеждать.

Впоследствии близкие друзья его, Плетнев и князь Вяземский, отмечали его высоко-религиозное настроение: "В последние годы жизни своей", пишет Вяземский, "он имел сильное религиозное чувство: читал и любил читать Евангелие, был проникнут красотою многих молитв, знал их наизусть и часто твердил их".,..

В то время Европа переживала великое потрясение французской революции, заразившей души других народов, но не изжившейся у них в кровавых бурях. Русская интеллигенция вослед за Западом бредила свободой, равенством и революцией. За убиением французского короля последовало цареубийство в России. Восстание казалось чем-то спасительным и доблестным.

Пианство мечты было обуздано предметною трезвостью. Простота и искренность стали основою русской литературы. Пушкин показал, что искусство чертится алмазом; что "лишнее" в искусстве нехудожественно; что духовная экономия, мера и искренность составляют живые основы искусства и духа вообще. "Писать надо", - сказал он однажды, - "вот этак: просто, коротко и ясно" . И в этом он явился не только законодателем русской литературы, но и основоположником русской духовной свободы: ибо он установил, что свободное мечтание должно быть сдержано предметностью, а пианство души должно проникнуться духовным трезвением...

Такою же мерою должна быть скована русская свобода и в ее расточаемом обилии.

Свободен человек тогда, когда он располагает обилием и властен расточить его. Ибо свобода есть всегда власть и сила; а эта свобода есть власть над душою и над вещами, и сила в щедрой отдаче их. Обилием искони славилась Россия; чувство его налагало отпечаток на все русское; но, увы, новые поколения России лишены его... Кто не знает русского обычая дарить, русских монастырских трапез, русского гостеприимства и хлебосольства, русского нищелюбия, русской жертвенности и щедрости, - тот поистине не знает России. Отсутствие этой щедрой и беспечной свободы ведет к судорожной скупости и черствости ("Скупой рыцарь"). Опасность этой свободы - в беспечности, бесхозяйности, расточительности, мотовстве, в способности играть и проигрываться...

Как истинный сын России, Пушкин начал свое поэтическое поприще с того, что расточал свой дар, сокровища своей души и своего языка - без грани и меры. Это был, поистине, поэтический вулкан, только что начавший свое извержение; или гейзер, мечущий по ветру свои сверкающие брызги: они отлетали, и он забывал о них, другие подхватывали, повторяли, записывали и распространяли... И сколько раз впоследствии сам поэт с мучением вспоминал об этих шалостях своего дара, клял себя самого и уничтожал эти несчастные обрывки..г

Уже в "Онегине" он борется с этой непредметной расточительностью и в пятой главе предписывает себе ...Эту пятую тетрадь От отступлений очищать.

В "Полтаве" его гений овладел беспечным юношей: талант уже нашел свой закон; обилие заковано в дивную меру; свобода и власть цветут в совершенной форме. И так обстоит во всех зрелых созданиях поэта': всюду царит некая художественно-метафизическая точность, - щедрость слова и образа, отмеренная самим эстетическим предметом. Пушкин, поэт и мудрец, знал опасности Скупого рыцаря и сам был совершенно свободен от них, - и поэтически, силою своего гения, и жизненно, силою своей доброты, отзывчивости и щедрости, которая доныне еще не оценена по достоинству.

Таково завещание его русскому народу, в искусстве и в историческом развитии: добротою и щедростью стоит Россия; властною мерою спасется она от всех своих соблазнов.

Укажем, наконец, еще на одно проявление русской душевной свободы - на этот дар прожигать быт смехом и побеждать страдание юмором. Это есть способность как бы ускользнуть от бытового гнета и однообразия, уйти из клещей жизни и посмеяться над ними легким, преодолевающим и отметающим смехом.

Русский человек видел в своей истории такие беды, такие азиатские тучи и такую европейскую злобу, он поднял такие бремена и перенес такие обиды, он перетер в порошок такие камни, что научился не падать духом и держаться до конца, побеждая все страхи и мороки. Он научился молиться, петь, бороться и смеяться...

Пушкин умел, как никто, смеяться в пении и петь смехом; и не только в поэзии. Он и сам умел хохотать, ша-

1 П. И. Миллер. Встреча с Пушкиным. См.: Вересаев. Пушкин в жизни, III, 67.

1 Срв. отрывок: "Кстати, начал я писать".,.. (1830). 3 Исключением является "Домик в Коломне? (1830).

лить, резвиться, как дитя, и вызывать общую веселость. Это был великий и гениальный ребенок, с чистым, простодушно-доверчивым и прозрачным сердцем, - именно в том смысле, в каком Дельвиг писал ему в 1824 году: "Великий Пушкин, маленькое дитя. Иди, как шел, т. е. делай, что хочешь".,..

В этом гениальном ребенке, в этом поэтическом пред-метовидце - веселие и мудрость мешались в некий чистый и крепкий напиток. Обида мгновенно облекалась у него в гневную эпиграмму, а за эпиграммой следовал взрыв смеха. Тоска преодолевалась юмором, а юмор сверкал глубокомыслием. И, - черта чисто русская, -этот юмор обращался и на него самого, сверкающий, очистительный и, когда надо, покаянный.

Пушкин был великим мастером не только философической элегии, но и освобождающего смеха, всегда умного, часто наказующего, в стихах - всегда меткого, иногда беспощадного, в жизни - всегда беззаветно-искреннего и детского. В мудрости своей он умел быть, как дитя. И эту русскую детскость, столь свойственную нашему народу, столь отличающую нас от западных народов, серьезничающих не в меру и не у места, Пушкин завещал нам, как верный и творческий путь.

Кто хочет понять Пушкина и его восхождение к вере и мудрости, должен всегда помнить, что он всю жизнь прожил в той непосредственной, прозрачной и нежно-чувствующей детскости, из которой молится, поет, плачет и пляшет русский народ; он должен помнить евангельские слова о близости детей к Царству Божьему.

Вот каков был Пушкин. Вот чем он был для России и чем он останется навеки для русского народа.

Единственный по глубине, ширине, силе и царственной свободе духа, он дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории, чтобы сосредоточить в себе все богатство русского духа и найти для него неумирающие слова. Он дан был нам, как залог, как обетование, как благодатное удостоверение того, что и на наш простор, и на нашу страсть может быть найдена и создана совершающая и завершенная форма. Его дух, как великий водоем, собрал в себя все подпочвенные воды русской истории, все живые струи русского духа. И к целебным водам этой вдохновенно возмущенной купели будут собираться русские люди, пока будет звучать на земле русский язык, - чтобы упиться этой гармонией бытия и исцелиться от смуты, от застоя и брожения страстей. (...)

С тех пор в России есть спасительная традиция Пушкина: что пребывает в ней, то ко благу России; что не вмещается в ней, то соблазн и опасность. Ибо Пушкин учил Россию видеть Бога и этим видением утверждать и укреплять свои сокровенные, от Господа данные национально-духовные силы. Из его уст раздался и был пропет Богу от лица России гимн радости сквозь все страдания, гимн очевидности сквозь все пугающие земные страхи, гимн победы над хаосом. Впервые от лица России и к России была сказана эта чистая и могучая "Осанна", осанна искреннего, русским Православием вскормленного миро-приятия и Бого-благословения, осанна поэта и пророка, мудреца и ребенка, о которой мечтали Гераклит, Шиллер и Достоевский. (...)

Пушкин, наш шестикрылый серафим; отверзший наши зеницы и открывший нам и горнее, и подводное естество мира, вложивший нам в уста жало мудрые змеи и завещавший нам превратить наше трепетное и неуравновешенное сердце в огненный угль, - он дал нам залог и удостоверение нашего национального величия, он дал нам осязать блаженство завершенной формы, ее власть, ее зиждущую силу, ее спасительность. Он дал нам возможность, и основание, и право верить в призвание и в творческую силу нашей родины, благословлять ее на всех ее путях и прозревать ее светлое будущее, - какие бы еще страдания, лишения или унижения ни выпали на долю русского народа.

Ибо иметь такого поэта и пророка - значит иметь свыше великую милость и великое обетование.

БЕРЛИН. 1937 г. январь-март.

ГЕОРГИЙ АДАМОВИЧ

56

ПУШКИН

Как никто другой, он поддается толкованиям. Как зеркало - отражает черты того, кто о нем говорит.

Чего-чего только о Пушкине не было написано! В построениях Белинского и Гершензона нет почти ничего общего, - а между тем и тот и другой по-своему правы, и во всяком случае оба отлично знают то, о чем говорят. В наши юбилейные дни были произнесены речи в Москве и в Париже: ну, конечно, в Москве уклонились в одну сторону, у нас в другую; там обнаружили у Пушкина социалистические предчувствия, здесь особенно настаивали на том, что торжество "наше", бесспорно эмигрантское, - но без этого - обойтись ведь не могло... Замечательно однако, что при полном различии утверждений особых нелепостей не получилось. Пушкин "выдержал", он еще и не то способен выдержать. Он как будто стоит в отдалении - и безразличен к тому, что ему приписывают. Не исключение - и речь Достоевского, одно из величайших насилий над Пушкиным, беспрепятственно и безболезненно удавшееся. От школьных саводнико-сиповских прописей насчет грациозной гармонии духа и светлого оптимизма, до модернистиче-ских после-карамазовских "бездн", открываемых в любом мадригале и даже в "Графе Нулине" - удается вообще все.

А Пушкин по-прежнему неуловим. Сейчас, в праздничный пушкинский год, об этом, может быть, не совсем уместно говорить. Сейчас - раздолье светлым гармониям и прочему. Но факт устранить трудно - и многих, многих он смущает. Со вздохом сожаления мы повторяем, что Пушкин недоступен иностранцам, будто нам все в нем понятно. Но не было в России писателя, пред которым анализ оказался бы настолько бессилен - и с другой стороны, не было писателя, обожествление которого так странно походило бы на "мумификацию". Пристрастие библиофилов к прижизненным изданиям стихов поэта кое в чем оправдано: в томике тридцатых годов Пушкин как будто еще свободен от необходимости вещать и изрекать. Пушкин еще рискует в творческой своей игре - а не ведет ее с навязанным ему позднее сознанием жреческой безошибочности. Пушкин если и "божественен", то в греческом античном смысле, - божественен как "г,невно-резвые" боги, способные в пылу своих олимпийских страстей черт знает на что!

Над томиком тридцатых годов особенно остро чувствуешь разницу в тоне - между тем, что писал Пушкин, и тем, что написано о нем (до трудолюбивых и вечно враждующих пушкинистов включительно). Именно тон-то и не уловим, вернее - не восстановим. Белинский все-таки ближе к нему, чем Достоевский и в особенности последователи его, - хотя у Достоевского было то преимущество, что он не столько говорил о Пушкине, сколько говорил с ним. Пониманию, приближению к Пушкину препятствует его изоляция. Пушкина окружали холодком: в русской литературе он царствует, но не управляет. Всякий согласится, что лишь ценой умственного усилия можно наладить в воображении его диалог с Гоголем, с Лермонтовым, с Тютчевым, с Толстым, со всеми теми, от которых он будто отделен золотой решеткой.

Отчасти, Пушкин сам от такой беседы уклоняется. Но надо признать, что и вопреки ему получилась у нас обстановка, при которой эта воображаемая беседа стала почти невозможной.

Творчество и жизнь человека представляют собой лишь известное количество мыслей, слов, поступков, предположений, короче "единиц", в сумме которых мы ищем плана.

Иногда план отчетлив - как, например, у Толстого. Его наличие не исключает споров, но ограничивает их пределы - и, в сущности, сводит их к борьбе оценок вместо борьбы толкований. У Пушкина плана нет, - по крайней мере плана у него не видно. Нельзя сказать - (притом не только нельзя выразить логически, но и ощутить внутренне, "музыкально") - о ч е м он писал. В жизни его элемент случайности доминирует. Даже самый трагизм этой жизни случаен: думая о ней, неизбежно приходишь к выводу, что могло все случиться совсем иначе. Никакого предопределения, на первый взгляд, никакой "судьбы", в наполеоновском, очевидно - фатальном и чуть-чуть театральном смысле слова.

Комментарии:

Добавить комментарий