Журнал "Слово" № 1 1990 | Часть II

Культура не есть осуществление новой жизни, нового бытия, она есть осуществление новых ценностей. Все достижения культуры символичны, а не реалистичны. Культура не есть осуществление, реализация истины жизни, добра жизни, красоты жизни, могущества жизни, божественности жизни. Она осуществляет лишь истину в познании, в философских и научных книгах; добро - в нравах, бытие - в общественных установлениях; красоту - в книгах стихов и картинах, в статуях и архитектурных памятниках, в концертах и театральных представлениях; божественное - лишь в культе и религиозной символике. Творческий акт притягивается в культуре вниз и отяжелевает. Новая жизнь, высшее бытие дается лишь в подобиях, образах, символах. Творческий акт познания создает научную книгу; творческий художественный акт создает нравы и общественные учреждения; творческий религиозный акт создает культ, догматы и символический церковный стронув котором дано лишь подобие небесной иерархии. Рде же самая ?жизнь"? Реальное преображение как будто бы не достигается в культуре. И динамическое движение внутри культуры с ее кристаллизованными формами неотвратимо влечет к выходу за пределы культуры, к ?жизни", к практике, к силе. На этих путях совершается переход культуры к цивилизации.

Высший подъем и высшее цветение культуры мы видим в Германии конца XVIII и начала XIX века, когда Германия стала прославленной страной "поэтов и философов". Трудно встретить эпоху, в которой была бы осу-ществлена# такая воля к гениальности. На протяжении, нескольких десятилетий мир увидал Лессинга и Гердера, Гете и Шиллера, Канта и Фихте, Гегеля и Шеллинга, Шлейермахера и Шопенгауэра, Новалиса и всех романтиков. Последующие эпохи с завистью будут вспоминать об этой великой эпохе. Виидельбанд, философ эпохи культурного заката, вспоминает об этом времени духовной цельности и духовной гениальности, как об утерянном рае. Но была ли подлинная' высшая ?жизнь" в эпоху Гете и Канта, Гегеля и Новалиса? Все люди той замечательной эпохи свидетельствуют, что тогда в Германии ?жизнь" была бедной, мещанской, сдавленной. Германское государство было слабым, жалким, раздробленным на мелкие части, ни в чем и нигде не было осуществлено могущество ?жизни", культурное цветение было лишь на самых вершинах германского народа, который пребывал в довольно низком состоянии. А эпоха Ренессанса, эпоха небывалого творческого подъема - была ли в ней действительно высшая, подлинная ?жизнь"? Пусть романтик Ницше, окруженный ненавистной ему цивилизацией, влюбленно влечется к эпохе Ренессанса, как к подлинной, могущественной ?жизни", - этой ?жизни" там не было; ?жизнь" там была ужасной, злой жизнью, в ней никогда не была осуществлена красота в земном ее совершенстве. Жизнь Леонардо и Микеланджело была сплошной трагедией и мукой. И так всегда, всегда бывало. Культура всегда бывала великой неудачей жизни. Существует как бы противоположность между культурой и ?жизнью". Цивилизация пытается осуществлять ?жизнь". Она создает могущественное германское государство, могущественный капитализм и связанный с ним социализм; она осуществляет волю к мировому могуществу и мировой организации. Но в этой могущественной Германии, империалистической и социалистической, не будет уже Гете, не будет великих германских идеалистов, не будет великих романтиков, не будет великой философии и великого искусства, - все станет в ней техническим, технической будет и философская мысль (в гносеологических течениях). Метод завоевания во всем возобладает над интуитивно-целостным проникновением в бытие. Невозможны уже Шекспир и Байрон в могущественной цивилизации Британской империи. В Италии, где создан раздавивший Рим памятник Виктора Эммануила, в Италии социалистического движения, невозможны уже Данте и Микеланджело. В этом - трагедия культуры и трагедия цивилизации. 3 ,

3

Во всякой культуре, на известной ступени ее развития, начинают обнаруживаться начала, которые подрывают духовные культуры. Культура развивается, она есть результат дифференциации культа, разворачивания его содержания в разные стороны. Философская мысль, научное познание, архитектура, живопись, скульптура, музыка, поэзия, мораль - все заключено органически целостно в церковном культе, в форме еще не развернутой и не дифференцированной. Древнейшая из культур - культура Египта - началась в храме, и первыми ее творцами были жрецы. Культура связана с культом предков, с преданием и традицией. Она полна священной символики, в ней даны знаки и подобия иной, духовной действительности. Всякая культура (даже материальная культура) есть культура духа; всякая культура имеет духовную основу - она есть продукт творческой работы духа над природными стихиями. Но в самой культуре обнаруживается тенденция к разложению своих религиозных и духовных основ, к низвержению своей символики. И культура античная, и культура западноевропейская переходит через процесс "просвещения", которое порывает с религиозными истинами культуры и разлагает символику культуры. В этом обнаруживается роковая диалектика культуры. Культуре свойственно, на известной стадии своего пути, как бы сомневаться в своих основах и разлагать эти основы. Она сама готовит себе гибель, истощает себя, рассеивает свою энергию. Из стадии "органической" она переходит в стадию "критическую".,

Чтобы понять судьбу культуры, нужно рассматривать ее динамически и проникнуть в ее роковую диалектику. Культура есть живой процесс, живая судьба народов. И вот обнаруживается, что культура не может удержаться на той серединной высоте, которой она достигнет в период своего цветения, ее устойчивость не вечна. Во всяком сложившемся историческом типе культуры обнаруживаются срыв, спуск, неотвратимый переход в такое состояние, которое не может уже быть наименовано "культурой". Внутри культуры обнаруживается слишком большая воля к новой жизни, к власти и мощи, к практике, к счастью и наслаждению. Воля к могуществу во что бы то ни стало есть цивилизаторская тенденция в культуре. Культура бескорыстна в своих высших достижениях, цивилизация же всегда заинтересованна. Когда "просвещенный" разум сметает духовные препятствия для использования ?жизни" и наслаждения ?жизнью", когда воля к могуществу и организованному овладению жизнью достигает высшего напряжения, тогда кончается культура и начинается цивилизация. Цивилизация есть переход от культуры, от созерцания, от творчества ценностей к самой ?жизни", искание ?жизни", отдание себя ее стремительному потоку, организация ?жизни", упоение силой жизни. В культуре обнаруживается практически утилитарный, "р,еалистический", т. е. цивилизаторский уклон. Большая философия и большое искусство, как и религиозная символика, не нужны более, не представляются ?жизнью". Происходит изобличение того, что представлялось высшим в культуре, верховным ее достижением. Разнообразными путями вскрывают не священный и не символический характер культуры. Перед судом реальнейшей ?жизни" в эпоху цивилизации духовная культура признается иллюзией, самообманом еще неосвобожденного, зависимого сознания, призрачным плодом социальной неорганизованности. Организованная техника жизни должна окончательно освободить человечество от иллюзии и обманов культуры; она должна создать вполне "р,еальную" цивилизацию. Духовные иллюзии культуры поражены были неорганизованностью жизни, слабостью ее техники. Эти духовные, иллюзии исчезают, преодолеваются, когда цивилизация овладевает техникой и организует жизнь. Экономический материализм - очень характерная и типичная философия эпохи цивилизации. Это учение выдает тайну цивилизации, обнаруживает внутренний ее пафос. Не экономический материализм выдумал господство экономизма, не учение это виновно в принижении духовной жизни. В самой действительности обнаружилось господство экономизма, в ней вся духовная культура превратилась в "надстройку" и разложились все духовные реальности раньше, чем экономический материализм отразил это в своем учении. Сама идеология экономического материализма имеет лишь рефлекторный ха-' рактер по отношению к действительности. Это - характерная идеология эпохи цивилизации, наиболее радикальная идеология этой цивилизации. В цивилизации неизбежно господствует экономизм; цивилизация по природе своей технична, в цивилизации всякая идеология, всякая духовная культура есть лишь надстройка, иллюзия, нереальность. Призрачный характер всякой идеологии и всякой духовности изобличен. Цивилизация переходит к ?жизни", к организации могущества, к технике, как подлинному осуществлению этой ?жизни". Цивилизация, в противоположность культуре, не религиозна уже по своей основе, в ней побеждает разум "просвещения", но разум этот уже не отвлеченный, а прагматический разум. Цивилизация, в противоположность культуре, не символична, не иерархична, не органична. Она - реалистична, демократична, механична. Она хочет не символистических, а "р,еалистических" достижений жизни, хочет самой реальной жизни, а не подобий и знаков, не символов иных миров. В цивилизации, и в капитализме, как и в социализме, коллективный труд вытесняет индивидуальное творчество. Цивилизация обезличивает. Освобождение личности, которое как будто бы цивилизация должна нести с собой, смер-" тельно для личной оригинальности. Личное начало раскрывалось лишь в культуре. Воля к мощи ?жизни" уничтожает личность. Таков парадокс истории.

4

Переход культуры в цивилизацию связан с радикальным изменением отношения человека к природе. Все социальные перемены в судьбе человечества связаны ведь с новым отношением человека к природе. Экономический материализм подметил эту истину в форме, доступной созданию цивилизации. Эра цивилизации началась с победного вхождения машин в человеческую жизнь. Жизнь перестает быть органической, теряет связь с ритмом природы. Между человеком и природой становится искусственная среда орудий, которыми он пытается подчинить себе природу. В этом обнаруживается воля к власти, к реальному использованию жизни в противоположность аскетическому сознанию средневековья. От резиньяции и созерцания человек переходит к овладению природой, к организации жизни, к повышению силы жизни. Это не приближает человека к природе, к внутренней ее жизни, к ее душе. Человек окончательно удаляется от природы в процессе технического овладевания природой и организованного властвования над ее силами. Организованность убивает органичность. Жизнь делается все более и более технической. Машина налагает печать своего образа на дух человека, на все стороны его деятельности. Цивилизация имеет не природную и не духовную основу, а машинную основу. Она, прежде всего, технична, в ней торжествует техника над духом, над организмом. В цивилизации само мышление становится техническим, всякое творчество и всякое искусство приобретает все более и более технический характер. Футуристическое искусство так же характерно для цивилизации, как символическое искусство - для культуры. Господство гносеологиэма, методологизма или прагматизма так же характерно для цивилизации. Самая идея "научной" философии порождена цивилизаторской волей к могуществу, желанием приобрести метод, дающий силу. В цивилизации побеждает качало специализации, в ней нет духовной цельности культуры. Все делается специалистами, от всех требуется специальность.

Машина и техника порождены еще умственным движением культуры, великими ее открытиями. Но эти плоды культуры, подрывают ее органические основы, умерщвляют ее дух. Культура обездушивается и переходит в цивилизацию. Дух идет на убыль. Качества заменяются количеством. Человечество духовное падает в своем утверждении воли к ?жизни", к мощи, к организации, к счастью, ибо без аскезы и резиньяции не может быть высшей духовной жизни. Такова трагедия исторических судеб, таков рок. Познание, наука превращаются в средство для осуществления воли к могуществу и счастью, в исключительное средство для торжества техники жизни, для наслаждения процессом жизни. Искусство превращается в средство для той же техники жизни, в украшение организации жизни. Вся красота культуры, связанная с храмами, дворцами и усадьбами, переходит в музеи, наполняемые лишь трупами красоты. Цивилизация - музейна, в этом единственная связь ее с прошлым. Начинается культ жизни вне ее смысла. Ничто уже не представляется самоценным. Ни одно мгновение жизни, ни одно переживание жизни не имеет глубины, не приобщено к вечности. Всякое мгновение, всякое переживание есть лишь средство для ускоряющихся жизненных процессов, устремленных к дурной бесконечности, обращено к всепожирающему вампиру грядущего, грядущей мощи и грядущего счастья. В быстром, все ускоряющемся, темпе цивилизации нет прошлого и нет настоящего, нет выхода к вечности, есть лишь будущее. - Цивилизация - футуристична. Культура же пыталась созерцать вечность. Это ускорение, эта исключительная устремленность к будущему созданы машиной и техникой. Жизнь организма более медлительна, темп не столь стремительный. В цивилизации жизнь выбрасывается изнутри вовне, переходит на поверхность. Цивилизация эксцентрична. Цивилизация есть подмена целей жизни средствами жизни, орудиями жизни. Цели жизни меркнут, закрываются. Сознание людей цивилизации направлено исключительно на средства жизни, на технику жизни. Цели жизни представляются иллюзорными, средства признаются реальными. Техника, организация, производственный процесс - реальны. Духовная культура нереальна. Культура есть лишь средство для техники жизни. Соотношение между целями и средствами жизни перемешивается и извращается. Все для ?жизни", для ее нарастающей мощи, для ее организации, для наслаждения жизнью. Но для чего сама ?жизнь"? Имеет ли она цель и смысль" На этих путях умирает душа культуры, гаснет смысл ее. Машина получила магическую власть над человеком, она окутала его магическими токами. Но бессильно романтическое отрицание машины, простое отвержение цивилизации, как момент человеческой судьбы, как опыт, умудряющий дух. Невозможна простая реставрация культуры. Культура в эпоху цивилизации романтична, всегда обращена к былым религиозно-органическим эпохам. Это - закон. Классический стиль культуры невозможен среди цивилизации. И все лучшие люди культуры в XIX веке были романтиками. Но реальный путь преодоления культуры лишь один - путь религиозного преображения.

5

Цивилизация "буржуазна" по своей природе в глубочайшем, духовном смысле слова. "Буржуазность" и есть цивилизованное царство мира сего, цивилизаторская воля к организованному могуществу и наслаждению жизнью. Дух цивилизации - мещанский дух, он внедряется, прикрепляется к тленным и переходящим вещам; он не любит вечности. "Буржуазность" и есть рабство у тлена, ненависть к вечному. Цивилизация Европы и Америки, самая совершенная цивилизация в мире, создала индустриально-капиталистическую систему. Эта индустриально-капиталистическая система не была только могущественным экономическим развитием, она была и явлением духовным, явлением истребления духовности. Индустриальный капитализм цивилизации был истребителем духа вечности, истребителем святынь. Капиталистическая цивилизация новейших времен убивала Бога, она была самой безбожной цивилизацией. Ответственность за преступление богоубийст-ва лежит на ней, а не на революционном социализме, который лишь усвоил себе дух "буржуазной" цивилизации и принял отрицательное ее наследие. Правда, индустриально-капиталистическая цивилизация не совсем отвергла религию: она готова была признать прагматическую полезность и нужность религии. В культуре религия была символической, в цивилизации религия стала прагматической. И религия может оказаться полезной и действенной для организации жизни, для нарастания мощи жизни. Цивилизация вообще ведь прагматична. Не случайно прагматизм так популярен в классической стране цивилизации - в Америке. Социализм отверг этот прагматизм религии; он прагматически защищает атеизм, как более полезный для развития жизненного могущества и жизненного наслаждения больших масс человечества. Но прагматически-утилитарное отношение к религии в мире капиталистическом было уже настоящим источником безбожия и духовной опустошенности. Бог, полезный и действенно нужный для успехов цивилизации, для индустриально-капиталистического развития, не может быть истинным Богом. Его легко разоблачить. Социализм отрицательно прав. Бог религиозных откровений. Бог символической культуры давно уже ушел из капиталистической цивилизации, и она ушла от него. Индустриально-капиталистическая цивилизация далеко ушла от всего онтологического, она антионтологична, она механична, она создает лишь царство фикций. Механичность, техничность и машинность этой цивилизации противоположны органичности, космичности и духовности всякого бытия. Не хозяйство, не экономика механичны и фиктивны, хозяйство имеет бытийственные, божественные основы, и есть у. человека долг хозяйствования, императив экономического развития. Но отрыв хозяйства от духа, возведение экономики в верховный принцип жизни, предание всей жизни вместо органического, характер технический, превращает хозяйство и экономику в фиктивное, механическое царство. Похоть, лежащая в основе капиталистической цивилизации, создает механически I фиктивное царство. Индустриально-капиталистическая система цивилизации разрушает духовные основы хозяйства и этим готовит себе гибель. Труд перестает быть духовно осмысленным и духовно оправданным и восстает против всей системы. Капиталистическая цивилизация находит себе заслуженную кару в социализме. Но социализм продолжает дело цивилизации, он есть другой образ той же "буржуазной" цивилизации, он пытается дальше развивать цивилизацию, не внося в нее нового духа. Индустриализм цивилизации, порождающей фикции и призраки, неизбежно подрывает духовную дисциплину и духовную мотивизацию труда и этим готовит себе крах.

Цивилизация бессильна осуществлять свою мечту о бесконечно возрастающем мировом могуществе. Вавилонская башня не будет достроена. В мировой войне мы видим уже падение европейской цивилизации, крушение индустриальной системы, изобличение фикций, которыми жил "буржуазный" мир. Такова трагическая диалектика исторической судьбы. Ее имеет культура, ее имеет цивилизация. Ничего нельзя понять статически, все должно быть понято динамически. И лишь тогда обнаруживается, как все в исторической судьбе имеет тенденцию переходить в свою противоположность, как все чревато внутренними противоречиями и несет в себе семя гибели. Империализм - техническое порождение цивилизации. Империализм не есть культура. Он есть оголенная воля к мировому могуществу, к мировой организации жизни. Он связан с индустриально-капиталистической системой, он техничен по своей природе. Таков "буржуазный" империализм XIX и XX века, империализм английский и германский. Но его нужно отличать от священного империализма былых времен, от священной Римской империи, от священной Византийской империи, которые символичны и принадлежат культуре, а не цивилизации. В империализме видна непреодолимая диалектика исторической судьбы. В империалистической воле к мировому могуществу разлагаются и распыляются исторические тела национальных государств, принадлежащих эпохе культуры. Британская империя есть конец Англии, как национального государства. Но в пожирающей империалистической воле есть семя смерти. Империализм в безудержном своем развитии подрывает свои основы и готовит себе переход в социализм, который также одержим волей к мировому могуществу и мировой организации жизни, который означает лишь дальнейшую ступень цивилизации, явление нового ее образа. Но и империализм и социализм, столь родственные по духу, означают глубокий кризис культуры. В индустриально-капиталистическую эпоху саморазлагающегося империализма и возникающего социализма торжествует цивилизация, но культура склоняется к закату. Это не значит, что культура умирает. В более глубоком смысле - культура вечна. Античная культура пала и как бы умерла. Но она продолжает жить в нас, как глубокое наслоение нашего существа. В эпоху цивилизации культура продолжает жить в качествах, а не в количествах, она уходит в глубину. В цивилизации начинают обнаруживаться процессы варваризации, огрубения, утраты совершенных форм, выработанных культурой. Эта варваризация может принимать разные формы. После эллинской культуры, после римской мировой цивилизации началась эпоха варварского раннего средневековья. Это было варварство, связанное с природными стихиями, варварство от прилива новых человеческих масс со свежей кровью, принесших с собой запах северных лесов. Не таково варварство, которое может возникнуть на вершине европейской и мировой цивилизации. Это будет варварство от самой цивилизации, варварство с запахом машин, а не лесов - варварство, заложенное в самой технике цивилизации. Такова диалектика самой цивилизации. В цивилизации иссякает духовная энергия, угашается дух - источник культуры. Тогда начинается господство над человеческими душами не природных сил, сил варварских в благородном смысле этого слова, а магического царства машинности и механичности, подменяющей подлинное бытие. Цивилизация родилась из воли человека к реальной ?жизни", к реальному могуществу, к реальному счастью в противоположность символическому и созерцательному характеру культуры. Таков один из путей, ведущих от культуры к ?жизни", к преображению жизни, путь технического преображения жизни. Человек должен был пойти этим путем и раскрыть до конца все технические силы. Но на пути этом не достигнется подлинное бытие, на пути этом погибает образ человека.

6

Внутри культуры может возгореться и иная воля к ?жизни", к преображению ?жизни". Цивилизация не

есть единственный путь перехода от культуры, с ее тра гической противоположностью ?жизни", к преображе нию самой ?жизни". Есть еще путь религиозного преображения жизни, путь достижения подлинного бытия. В исторической судьбе человечества можно установим четыре эпохи, четыре состояния: варварство, культура, цивилизация и религиозное преображение. Эти четыре состояния нельзя брать исключительно во временном последовательности; они могут сосуществовать, это -разные направленности человеческого духа. Но одно и i этих состояний в ту или иную эпоху преобладает. В эл линистическую эпоху, в эпоху господства римской миро вой цивилизации, должна была родиться из глубины воля к религиозному преображению. И тогда в мир явилось христианство. Оно явилось в мир, прежде всего, как преображение жизни, оно окружено было чу дом и совершало чудеса. Воля к чуду всегда связана с волей к реальному преображению жизни. Но в исто рической судьбе своей христианство прошло через варварство, через культуру и через цивилизацию. Не во все периоды своей исторической судьбы христианство было религиозным преображениием. В культуре христианство было, по преимуществу, символично, оно давало лишь подобия, знаки и образы преображения жизни; в циви жзации оно стало, по преимуществу, прагматичным, превратилось в средство для возрастания процессов жизни, в техниху духовной дисциплины. Но воля к чуду ослабела и начала совсем угасать на вершине цивили-<ации. Христиане эпохи цивилизации продолжают еще исповедовать тепло-прохладную веру в былые чудеса, но чудес более не ждут, не имеют верующей воли к чуду преображения жизни. Но эта верующая воля в чудо преображения, не механико-технического преображения, а органически-духовного, должна явиться и определить иной путь от угасающей культуры к самой ?жизни", чем тот, который испробован цивилизацией. Религия не может быть частью жизни, загнанной в далекий угол. Она должна достигать того онитологически-реального преображения жизни, которого, лишь символически, достигает культура и, лишь технически, достигает цивилизация. Но нам предстоит еще, быть может, пройти через период воздушной цивилизации.

Россия была страной загадочной, непонятой еще в судьбе своей, страной, в которой таилась страстная мечта о , религиозном преображении жизни. Воля к культуре всегда имела две направленности, которые нередко смешивались, - направленность к социальному преображению жизни в цивилизации и направленность к религиозному преображению жизни, к явлению чуда в судьбе человеческого общества, в судьбе народа. Мы начали переживать кризис культуры, не изведав до конца самой культуры. У русских всегда было недовольство культурой, нежелание создавать серединную культуру, удерживаться на серединной культуре. Пушкин и александровская эпоха - вот где вершина русской культуры. Уже великая русская литература и русская мысль XIX века не били культурой; они устремлены к ?жизни", к религиозному преображению. Гаков Гоголь, Толстой. Достоевский, таков В. Соловьев, К. Леонтьев, Н. Федоров, таковы новейшие религиозно-философские течения. Предания культуры у нас всегда были слишком слабы. Цивилизацию мы создаем безобразную. Варварская стихия всегда была слишком сильна. Воля же наша к религиозному преображению была поражена какой-то болезненной мечтательностью.. Но русскому сознанию дано понять кризис культуры и трагедию исторической судьбы более остро и углубленно, чем более благополучным людям Запада. В душе русского народа, быть может, сохранилась большая способность обнаруживать волю к чуду религиозного преображения жизни. Мы нуждаемся в культуре, как и все народы мира, и нам придется пройти путь цивилизации. Но мы никогда не будем так скованы символикой культуры и прагматизмом цивилизации, как народы Запада. Воля русского народа нуждается в очищении и укреплении, и народ наш должен пройти через великое покаяние. Только тогда воля его к преображению жизни даст ему право определить свое признание в мире.

МИКРОРЕЦЕНЗИИ

Вышел в свет последний выпуск фундаментального библиографического указателя "История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях". В тринадцати выпусках указателя (с тома 1, часть 1, до тома 5, часть 2) описаны публикации дневников и воспоминаний в книгах и журналах, связанные с историей России с XV века по 1 марта 1917 года. В издании в целом насчитывается около 26 тысяч аннотированных библиографических записей (число же учтенных публикаций в несколько раз больше, <то позволяет проводить сравнение публикаций одних и тех же материалов), имеются именные и географические указатели. В томе 5, часть 1 помещен систематический указатель ко всему изданию.

Работа над указателем была начата в 1971 году по инициативе крупнейшего советского историка, профессора Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, док-'ора исторических наук П. А. *айончковского (1904"1 983), который, как отмечается в предисловии к книге "был не только организатором и научным руководителем авторского кол-пектива шести крупнейших библиотек Москвы и Ленинграда, он был душой издания, человеком, сумевшим заинтересовать и увлечь этой работой каждого, кто был рядом". В работе над изданием принял участие большой коллектив сотрудников Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина, Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, Библиотеки Академии наук СССР, Научной библиотеки имени А. М. Горького МГУ, Государственной публичной исторической библиотеки РСФСР, Государственной центральной театральной библиотеки.

При остром недостатке в нашей стране справочных изданий - энциклопедий, словарей, библиографических пособии и т. д.

ЦЕННЫЙ СПРАВОЧНИК

(в дореволюционной России они выходили в изобилии) - данное издание, не имеющее аналогов в мировой библиографической и издательской практике, представляет собой своего рода "прорыв в будущее" и свидетельствует о том, что наши ученые, библиографы, издатели способны в этой области проводить работу мирового класса. Указатель построен таким образом, что имеет не только прикладную (собственно как указатель), но и самостоятельную ценность. Он может служить биографическим справочником, так как в него включено около 50 тысяч имен авторов и лиц, о которых упоминается в мемуарах, многие из которых не зафиксированы ни в каких других изданиях, его аннотации позволяют получить исчерпывающие сведения о содержании описываемых публикаций и о множестве фактов, в них отраженных. Весь же указатель может читаться как своеобразное произведение исторического жанра. Тираж издания, к сожалению, невелик (от 8 до 5,5 тысячи экз.), что объясняется низкой библиографической культурой нашего общества и непониманием значения и ценности такого рода изданий.

Поскольку в последнее время начали открываться спецхраны, то авторскому коллективу, видимо, следует подумать о том, чтобы дополнить указатель еще одним выпуском, в котором были бы учтены не описанные (не по вине авторского коллектива) издания, а также издания, вышедшие за рубежом. Необходимо также подготовить и издать сводные именной и предметный указатели ко всему изданию.

Ю. Ч.

ИСТОРИЯ ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ В ДНЕВНИКАХ И ВОСПОМИНАНИЯХ. Аннотированный указатель книг и публикаций в журналах. Т. 5. Ч. 2. - М.: Книжная папатл, 1989.

КНИГОЧЕЮ НА ЗАМЕТКУ

Максимов С. В. НЕЧИСТАЯ, НЕВЕДОМАЯ И КРЕСТНАЯ СИЛА. - М.: Книга, 1989. - 176 с. - 2 р. 90 к. 100 000 экз. - При участии кооп. "Глагол".,

ОПИСАНИЕ МОСКВЫ: В 2-х кн. - М.: Книга, 1989. - 8 р. 50 к. (в суперобложке). 20 000 экз.

Кн. I. Факсимил. воспроизведение изд. вышедшего в 1782 г. " - 159 с.

Кн. 2. Прил. к факсимил. изд. Науч. аппарат Ю. Н. Александрова. - 1 27 с, ил.

Толочко П. П. ДРЕВНЕРУССКИЙ ФЕОДАЛЬНЫЙ ГОРОД. - Киев: Наук, думка, 1989. - 256 с. - 2 р. 4 100 экз.

Радлов В. В. ИЗ СИБИРИ: Страницы дневника Пер. с нем. - М.: Наука, 1989. - 749 с. - (Этногр. 6-ка), - 5 р. 90 к. 6 400 экз.

ы

лшмж

Стихи. Рассказ. Портрет.

О Маяковском. В СССР публикуются впервые.

ВСПОМИНАЕТ

эль1а .

ТРИОЛЕ

"Мама спрашивает - зачем ты пишешь" Оттого, что время от времени мне кажется, что это моя профессия. И на вопрос в газете - "д,ля кого вы пишете?? я ответила - "Для тех, которые не знают того, что я случайно узнала и что я считаю нужным знать всем".,

Так писала Эльза Триоле в 1934 году своей сестре Лиле Брик.

Известная французская писательница по рождению - москвичка. В юности, выйдя замуж за француза, она уехала в Париж, а в начале двадцатых годов они жили на Таити, Одно ее яркое, интересное письмо, написанное с Таити Виктору Шкловскому, тот показал Максиму Горькому. Два письма Алексея Максимовича - одно Шкловскому, другое Эльзе Юрьевне - побудили ее всерьез заняться литературой. В частности, Горький писал: ".,..Мне кажется, что автор мог бы дать очень яркое изображение своих впечатлений, если 6 удалось сохранить тон, взятый в письме?

"На Таити" - первая книга Э. Триоле. Она вышла в СССР в 1925 году в издательстве "Ате-ней". За ней появились еще две - "Земляничка? (1926 г.) и "Защитный цвет" (1928 г.). В парижской вечерней газете "Се суар"стали печататься ее театральные обзоры. В журнале "Красная новь" в Москве (1933 г.) опубликован ее очерк "Бусы" - рассказ о тех, кто творит французскую моду. В нем Триоле впервые описала труд манекенщиц, конкуренцию знаменитых кутюрье и повадки хозяев модных домов.

...Первые переводы Маяковского во Франции появились после того, как за них взялась Эльза Юрьевна. А дело это было трудное даже для нее, знавшей поэта лучше, чем кто-либо иной во Франции. И все же в 1939 году выходит ее книга о поэте - переводы стихов и статей, воспоминания. Сегодня это библиографическая редкость, ибо весь тираж в 1939 году полиция выбросила из окна типографии - вместе с книгами Ленина, Энгельса... "В этот почетный ряд попала и моя книга о Маяковском", - вспоминала писательница.

После войны книгу вновь напечатали, переводы поэта раскупали на огромных книжных базарах, а стихи декламировали на многолюдных митингах. Не один писатель потом будет переводить Маяковского, но Эльза Триоле была первой. Французы это помнят и ценят.

Вообще, если подумать, какую роль во взаимосвязи двух культур сыграла эта женщина, выросшая в России и творившая во Франции... Дни, годы, а в результате вся жизнь ее была заполнена творчеством до отказа

...Сегодня она пишет роман и театральную рецензию, а завтра хлопочет об иллюстрациях к своему переводу "Капитана Федотова? Виктора Шкловского. Я видел ее на репетиции "Дяди Вани", где она помогала режиссеру ценными советами, почерпнутыми из своей московской юности. Кстати, она познакомила Францию со многими пьесами Чехова, и у нее в изголовье висела засушенная роза, привезенная из Ялты, из палисадника дома ее любимого русского писателя. По ее инициативе - активной участницы Сопротивления - был поставлен фильм "Нормандия - Неман"и вот они с Константином Симоновым (одним из соавторов сценария) просматривают материал и спорят, спорят с продюсером, добиваясь своего. Или я вижу, как, утопая в книгах и гранках, она редактирует "Антологию русской поэзии" - толстенный том, где лучшие стихи от Ломоносова до Ахмадулиной отобраны ею и переводчики выбраны ею, и Хлебников, Маяковский, Цветаева, Слуцкий, Вознесенский переведены ею, и "премьера" книги в огромном зале, куда были приглашены советские поэты, тоже устроена ею!

- Это она - среди организаторов выставки Пиросманишвили в Лувре и Фернана Леже в Музее им. Пушкина. Это она организовала и прокомментировала выставку Маяковского в Монтре и повезла ее по другим префектурам Франции. Это она перевела специально для Любови Орловой "Милого лжеца? Килти, который с неизменным аншлагом шел в театре Моссовета. Это она на страницах "Леттр Франсез" лред-ставляла парижанам юную Майю Плисецкую, первую повесть Чингиза Айтматова, новую роль Николая Черкасова и только что законченный фильм Сергея Юткевича..

До последних своих дней в 1970 году она пишет книги, которые не раз переиздавались у нас - взять хотя бы ее романы из серии "Нейлоновый век".,

"Воспоминания", которые вы будете сейчас читать, написаны Эльзой Триоле в пятидесятых годах для 56-го тома "Литературного наследства". В силу обстоятельств, от автора не зависящих, они не увидели света, как, впрочем, и весь 56-й том. время кое-где покрыло туманом даты и имена, но в незначительной степени и несущественно. Г лавное же высвечено писательницей точно - это чисто человеческие черты поэта и те грани его характера, которые знали столь немногие. Это, мне думается, основное, чем интересен рассказ Эльзы Триоле.

ВАСИЛИЙ КАТАНЯН, кинорежиссер, лауреат Ленинской премии

I

Время ложится на воспоминания, как могильная плита. С каждым днем плита тяжелеет, все труднее становится ее приподнять, а под нею прошлое превращается в прах. Не дать ускользнуть тому, что осталось от живого Маяковского... Поздно я взялась за это дело. То, что я писала о нем на французском языке, та небольшая книга, вышедшая в Париже в 1939 году, предназначалась для французского читателя, которому я пыталась дать представление о русском поэте Владимире Маяковском. Здесь же мои воспоминания вольются в общее дело современников Маяковского: оживить его для будущих поколений.

Я познакомилась с Маяковским, если не ошибаюсь, осенью 1913 года, в семействе Хвас. Хвасов, родителей и двух девочек, Иду и Алю, я знала с детских лет, жили они на Каретной-Садовой, почти на углу Триумфальной, ныне площади Маяковского. А мы - мать, отец, сестра Лиля и я - жили на Маросейке. Каретная-Садовая казалась мне краем света, и ехать туда было действительно далеко, а так как телефона тогда не было и ехали на авось, то можно было и не застать, проездить зря. Долго тряслись на извозчике, Лиля и я на коленях у родителей. Чем занимался отец Хвас, не помню, а мать была портнихой, и звали ее Минной, что я запомнила оттого, что вокруг крыльца, со всех трех сторон висело по большущей вывеске: "Минна". Квартира у Хвасов была большая и старая, вся перекошенная, с кривыми половицами. В гостиной стоял рояль и пальмы, в примерочной - зеркальный шкаф, но самое интересное в квартире были ее недра, мастерские. Вечером или в праздник, когда там не работали, то в самой большой из мастерских, за очень длинным столом, пили чай и обедали.

Старшая девочка, Ида, дружила с Лилей, а я была мала и для Али, младшей, - ей было обидно играть L

маленькой. Из развлечений я помню только, как Ида, Лиля и Аля, все сообща, запирали меня в уборную, и я там кричала истошным голосом, оттого, что ничего на свете я так не боялась, как запертой снаружи двери.

И, сразу, после этих детских лет всплывает тот вечер первой встречи с Маяковским, осенью 13-го года. Мне было уже шестнадцать лет, я кончила гимназию, семь классов, и поступила в восьмой, так называемый педагогический. Лиля, после кратковременного увлечения скульптурой, вышла замуж. Ида стала незаурядной пианисткой, Аля - художницей. Я тоже собиралась учиться живописи, у Машкова, разница лет начинала стираться, и когда я вернулась с летних каникул, из Финляндии, я пошла к Хвасам уже самостоятельно, без старших.

В хвасовской гостиной, там, где стоял рояль и пальмы, было много чужих людей. Все шумели, говорили, Ида1 сидела у рояля, играла, напевала. Почему-то запомнился художник Осьмеркин2 с бледным, прозрачным носом, и болезненного вида человек по фамилии Фриденсон3. Кто-то необычайно большой, в черной бархатной блузе, размашисто ходил взад и вперед, смотрел мимо всех невидящими глазами и что-то бормотал про себя. Потом, как мне сейчас кажется - внезапно, он также мимо всех загремел огромным голосом. И в этот первый раз на меня произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а все это вместе взятое, как явление природы, как гроза... Маяковский читал "Бунт вещей", впоследствии переименованный в трагедию "Владимир Маяковский".,

Ужинали все в той же мастерской за длинным столом, но родителей с нами не было, не знаю, где они скрывались, может быть, спали. Сидели, пили чай... Эти, двадцатилетние, были тогда в разгаре боя за такое или эдакое искусство, я же ничего не понимала, сидела девчонка девчонкой, слушала и теребила бусы на шее... нитка разорвалась, бусы посыпались, покатились во все стороны. Я под Стол, собирать, а Маяковский за мной, помогать. На всю долгую жизнь запомнились полутьма, портняжий сор, булавки, нитки, скользкие бусы и рука Маяковского, легшая на мою руку.

Маяковский пошел меня провожать на далекую Маросейку. На его площади стояли лихачи. Мы сели на лихача.

V

*

Начались занятия в гимназии. Училась я у Валицкой, только что переехавшей С Покровки, из особняка князя Голицына, на Земляной вал, в дом Хлудова, за которым был большой старый сад. Во время перемены, гуляя по саду, я рассказывала подруге Наде про эту необычайную встречу.

Маяковский звонил мне по телефону, но я не хотела его видеть, и встретилась с ним случайно. Он шел по Кузнецкому мосту, на нем был цилиндр, черное пальто, и он помахивал тростью. Повел бровями, улыбнулся и спросил, может ли прийти в гости. Начиная с этой встречи, воспоминания встают кадрами, налезают друг на друга, и я не знаю, ни какой срок их отделяет, ни в каком порядке они располагаются.

Это было в 13-м году, до войны, т. к. тогда мой отец был еще юрисконсультом австрийского посольства, и, между прочим, к нему иногда обращались за советом приезжавшие на гастроли и не поладившие с антрепренером австрийские актеры, акробаты, эксцентрично одетые шантанные певицы, тирольцы с голыми коленками... но первое появление Маяковского в цилиндре и черном пальто, а под ним желтой кофте-распашонке, привело открывшую ему горничную в такое смятение, что она шарахнулась от него в комнаты за помощью.

Летом 14-го года мама и я отвезли в Берлин заболевшего отца. Там ему сделали операцию, наступило временное улучшение, он поправился, встал, ходил. Объявление войны застало нас в санатории под Берлином. Пришлось спешно бежать оттуда, в объезд, через Скандинавию. По возвращении в Москву как будто поправившийся отец начал по-прежнему работать.

В это время Маяковский бывал у меня часто, может быть, ежедневно. Вижу его у меня в комнате, он сидит, размалевывает свои лубки военных дней (очевидно, то было в августе-сентябре 14-го года):

Едут этим месяцем Турки с полумесяцем.

С криком Дейчланд юбер аллее Немцы с поля убирались.

Австрияки у Карпат Поднимали благой мат.

Возможно, что именно эти лубки были сделаны у меня, уж очень крепко засели в голове подписи к ним. Володя малюет, а я рядом что-нибудь зубрю, случалось правлю ему орфографические ошибки.

Вижу себя в гостиной, у рояля (я тогда училась в музыкальной школе Гнесиных, у Ольги Фабиановны), а Володя ходит за моей спиной и бурчит: стихи пишет. Он любил, под музыку.

А еще помню его за ужином: за столом папа, мама, Володя и я. Володя вежливо молчит, изредка обращаясь к моей матери с фразами, вроде: "Простите, Елена Юльевна, я у вас все котлеты сжевал...", и категорически избегая вступать в разговоры с моим отцом. Под конец вечера, когда родители шли спать, мы с Володей переезжали в отцовский кабинет, с большим письменным столом, с ковровым диваном и креслами на персидском ковре, книжным шкафом... Но мать не спала, ждала, когда же Володя, наконец, уйдет, и по нескольку раз, уже в халате, приходила его выгонять: "Владимир Владимирович, вам пора уходить!? Но Володя, нисколько не обижаясь, упирался и не уходил. Наконец, мы в передней, Володя влезает в пальто и тут же попутно вспоминает о существовании в доме швейцара, которого придется будить и для которого у него даже гривенника на чай не найдется. Здесь кадр такой: я даю Володе двугривенный для швейцара, а в володиной душе разыгрывается борьба между так называемым принципом, согласно которому порядочный человек не берет денег у женщины, и неприятным представлением о встрече с разбуженным швейцаром. Володя берет серебряную монетку, потом кладет ее на подзеркальник, опять берет, опять кладет... и наконец уходит навстречу презрительному гневу швейцара, но с незапятнанной честью.

А на следующий день все начиналось сызнова: появлялся Володя, с изысканной вежливостью здоровался с моей матерью и серьезно говорил ей: "Вчера, только вы легли спать, Елена Юльевна, как я вернулся по веревочной лестнице..." И мама, несмотря на присущее ей чувство юмора, и на то, что мы жили на третьем этаже, с беспокойством смотрела на Маяковского: может быть, он действительно вернулся, не по веревочной, а по обыкновенной лестнице.

Я же относилась к Маяковскому ласково и равнодушно, ни ему, ни себе не задавала никаких вопросов, присутствие его в доме считала вполне естественным, училась, читала книги и, случалось, задерживалась где-нибудь, несмотря на то, что он должен был прийти. Не застав меня, Володя оставлял свою визитную карточку, сантиметров в пятнадцать ширины, на которой желтым по белому во всю ширину и высоту было напечатано: ВЛАДИМИР Маяковский. Моя мать неизменно ее ему возвращала и неизменно ему говорила: "Владимир Владимирович, вы забыли вашу вывеску". Володя расшаркивался, ухмылялся и клал вывеску в карман.

Удивительно то, что меня ничего в Маяковском не удивляло, что мне все казалось вполне естественным - и визитные карточки, и желтая кофта, и постоянное бормотанье. Когда мы бывали где-нибудь вместе, меня нисколько не смущало, что на него весь честной народ таращит глаза, я на этом как-то не останавливалась, и его странное иной раз поведение, необычную внешность и костюм воспринимала с полным равнодушием. Выступления, пресса, "футуризм", шум и скандал до меня не доходили.

Таково было положение вещей, когда в Москву из Петрограда приехала Лиля. Здоровье отца опять ухудшилось. Как-то, мимоходом, она мне сказала: "К тебе тут какой-то Маяковский ходит... Мама из-за него плачет". Я необычайно удивилась и ужаснулась: мама плачет! И когда Володя позвонил мне по телефону, я тут же сказала ему: "Больше не приходите, мама плачет".,

К лету 15-го года отец уже больше не вставал. Мама была при нем безотлучно, и я не хотела, чтобы мама плакала из-за меня.

* *

Отца перевезли в Малаховку на дачу, которую мы занимали с теткой, маминой сестрой. Не знаю, не помню, каким образом Володя меня там нашел. Просил встретиться, назначал мне свидания на малаховской станции. Я же то не приходила, то приводила с собой тетку и видела Володю только издали, стоящего раздвинув ноги, спиной к дачному вокзалу... В который-то раз, все-таки, почему-то пришла одна: он так же стоял, с папиросой в зубах и мутным от ярости взглядом. Должно быть, то было вечером, оттого что, отойдя от вокзала, Володя мне вспоминается как тень, бредущая рядом со мной по пустой дачной улице. Злобствуя на меня, Володя шел на расстоянии, и в темноте, не обращаясь ко мне, скользил вдоль заборов его голос, стихами. К тому, что Володя постоянно пишет стихи, про себя или голосом, я давно привыкла и не обращала на то внимания. Я не обращала никакого внимания на то, что он поэт. И внезапно, в тот вечер, меня как будто разбудили, как будто зажгли яркий свет, меня озарило, и вдруг я услышала негромкие слова:

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно"

И дальше... Я остановилась и взволнованно спросила:

" Чьи это стихи"

? Ага! Нравится".,. То-то! - сказал Володя, торжествуя.

Мы пошли дальше, потом сели где-то, и на одинокой скамейке, под звездным небом, Владимир Маяковский долго читал мне свои стихи. Должно быть, "Облако" и только "Облако".,

. Сознательная моя дружба с Маяковским началась буквально с этой строчки:

Послушайте! i Ведь, если звезды зажигают ?

значит - это кому-нибудь нужно" В эту ночь зажглось во мне великолепное, огромное, беспредельное чувство восхищения и преданнейшей дружбы, и так по сей день мною владеет.

Поэзию я всегда любила, органически, сама того не зная, и с детских лет помню живущую со мной тяжесть коричневого однотомника Пушкина и красного - Лермонтова. И так, как иной раз целая эпоха вспоминается только оттого, что повеет сиренью или талым снегом, как напоминает о чем-нибудь песня, так какая-то сторона прошлого вспоминается мне только стихами... Когда в уголочке памяти оказываются, как не вы метенный мусор, строки:

Мир хаотических видений

Во мгле змеящейся мечты... я немедленно вспоминаю гимназию, классы, раздевалку с ботиками... Стоит мне произнести, прочесть, услышать северянинские строки ?

Виновных нет, все люди правы В такой благословенный день!

или же Блока...

Под насыпью, во рву некошенном.

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном.

Красивая и молодая... его "Балаганчик?

...Помогите!

Истекаю я клюквенным соком! Забинтован тряпицей!

На голове моей - картонный шлем! А в руке - деревянный меч! Заплакали девочка и мальчик, И закрылся веселый балаганчик...

и сейчас же вспоминаются мне Пятницкая, Архитектурные курсы, тогдашние друзья и переживания... Жизнь размечена стихами, как верстовыми столбами. Но если б мне тогда сказали, что я люблю поэзию, я бы не поняла и удивилась. А между тем поэзия была для меня таким великим искусством, что, пораженная поэзией Маяковского, я немедленно привязалась к нему изо всех сил, я превратилась в страстную, ярую защитницу и пропагандистку его стихов. Все тогда им написанное я знала наизусть и буквально лезла в драку, если кто-нибудь осмеливался критиковать поэзию Маяковского или его самого. За этим восторгом не крылись ни влюбленность, ни поэтические принципы или теории, это был вполне непосредственный восторг, который ощущаешь перед красотой пейзажа, морем, вечными снегами; это была неосознанная благодарность за то человеческое, что' было сказано, выражено стихами и тем самым приносило облегчение всем страждущим.

* *

*

Сразу стало ясно и просто, что я могу встречаться с Маяковским тайком и без малейшего угрызения совести. Я приезжала в город, в нашу пустую, пахнущую нафталином, летнюю квартиру, со свернутыми коврами, завешенными кисеей лампами, с двумя роялями в накинутых, как на вороных коней, попонах. У Володи был грипп, сильный жар. Сегодня мне кажется, что мы встречались часто, что это время длилось долго. На самом деле Володя служил в автомобильной роте, в Петрограде, в Москву наезжал изредка. По воспоминаниям Иды Хвас 7 июля 15-го года мы справляли Володины именины в гостинице, на углу Столешникова и Петровки, вчетвером, с Георгием Якуловым0, что подтверждает мои смутные воспоминания об этой встрече и о появлении черноволосого, юркого и пучеглазого, как ящерица, Якулова.

В июле умер отец. Лиля приехала на похороны. И, несмотря ни на что, мы говорили о Маяковском. Она о нем, конечно, слыхала, но к моему восторгу отнеслась скептически. После похорон, оставив мать с теткой на даче, я поехала к Лиле, в Петроград, и Маяковский пришел меня навестить к Лиле, на улице Жуковского. В этот ли первый раз, в другую ли встречу, но я уговорила Володю прочесть стихи Брикам, и думается мне, что тогда, в тот вечер уже наметилась судьба многих из тех, что слушали "Облако" Маяковского... Брики отнеслись к стихам восторженно, безвозвратно полюбили их. Маяковский безвозвратно полюбил Лилю.

* ?

После смерти отца мама и я переехали с Маросейки в Голиковский переулок, что на Пятницкой. Я поступила на Архитектурные курсы. Пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый год... Встречи в Москве, Петрограде. Не буду говорить о событиях, перевороте, а только - узко - о Маяковском, об имеющем прямое к нему отношение. В один из приездов в Москву Володя привел ко мне своего закадычного друга, Станислава Борисовича Гурвица, который сильно импонировал Володе культурой, остроумием, западным снобизмом, хорошо сшитым пиджаком, небрежностью и тем, что он был прелестным человеком. Если не ошибаюсь, Станечка был студентом-техником. Когда Володя уехал в Петроград, Станечка достался мне в наследство, и так зачастил ко мне, что, когда приезжал Володя, мы уже проводили время втроем. Сидели у меня, ходили куда-то ужинать, кого-то слушать, бывали в Художественном кружке. Одно помню твердо: разговоры Володи со СТанечкой заставляли меня смеяться положительно до рыданий! Уезжая, Володя, превратившийся каким-то образом в "д,ядю Володю", поручал меня своему другу.

От этих времен у меня чудом сохранилось несколько

Володиных писем из Петрограда. Коротенькие строчки воскрешают далекий мир, дружбу с "д,ядей Володей", которого я, очевидно, тогда посвящала во все мои переживания и романы... "Рад, что ты поставила над твоим И. "точку". Если б не эта фраза, я бы об И. никогда и не вспомнила, не вспомнила бы и всей атмосферы отношений с Володей, откровенности, взаимной преданности. Я знала, я твердо знала, что за Маяковским надо следить, что он не просто поэт, а поэт воинствующий, что он не просто - человек, а человек, несущий в себе всю боль человеческую, и что от любви, счастья, жизни он требует невозможного, бессмертного, беспредельного. Всю жизнь я боялась, что Володя покончит с собой. И когда я получила от него письмо (19.12.16) со строчкой из "Облака" - "уже у нервов подкашиваются ноги", я бросилась к Станечке: надо ехать спасать Володю! Но Станечка смеялся надо мной, утверждая, что Володя мне это пишет оттого, что ему не с кем ходить в кинематограф. Мне было девятнадцать лет, и без разрешения матери я еще никогда никуда не ездила, но на этот раз я просто, без объяснения причины, сказала ей, что уезжаю в Петроград,

* *

От поездки остались в памяти только какие-то обрывки. Полутемная комната, должно быть, та самая, на Надеждинской... Диван, стул, стол, на столе вино... ..."знаю

способ старый

в горе

дуть винище".,.. Володя сидит у стола, ходит по комнате, молчит... Я в углу, на диване. Жду. Молчит, пьет, сидит, ходит... Час за часом... Вот уж и у моих нервов начинают подкашиваться ноги. Сколько времени будет продолжаться эта мука? Зачем я приехала! Ничем я не'могу ему помочь, и совсем я ему не нужна. Вскочила, собралась уходить. Внизу, у подъезда, уже, должно быть, очень долго, меня ждал другой Владимир, Владимир Иванович.

? Куда ты"

? Ухожу.

? Не смей! ,.

? Не смей говорить мне "не смей"!

Мы поссорились. Володя, в бешенстве, не отпускал меня силой. Я вырывалась, умру, но не останусь! Кинулась к двери, выскочила, схватила в охапку шубу. Я спускалась по лестнице, когда Володя прогремел мимо меня: "Пардон, мадам..." и приподнял шляпу.

Когда я вышла на улицу, Володя уже сидел в санях, рядом с поджидавшим меня Владимиром Ивановичем. Маяковский заявил, что проведет вечер с нами, и тут же, с места, начал меня смешить и измываться над' Владимиром Ивановичем. А тому, конечно, не под силу было отшутиться, кто же мог в этом деле состязаться с Маяковским? И мы, действительно, провели весь вечер втроем, ужинали, смотрели какую-то программу... и смех, и слезы! Но каким Маяковский был трудным и тяжелым человеком.

Жила я, конечно, у Лили, на улице Жуковского. Это было тогда, когда писались "Война и Мир"и "Человек?^...

? "Прохожий!

Это улица Жуковского"

Смотрит,

как смотрит дитя на скелет, глаза вот такие, старается мимо.

"Она - Маяковского тысячи лет:

он здесь застрелился у двери любимой".,

Именно в этот приезд он читал на улице Жуковского, у Бриков, "Войну и Мир". Узкая комната, в одно окно, диван, на котором Лиля, когда уходили гости, стелила мне постель, рояль и теснота. С немеркнущей ясностью помню голос, выражение лица Володи, когда он читал...

"Вздрогнула от крика грудь дивизий.

Вперед!

Пена у рта.

Разящий Георгий у знамен в девизе, барабаны

тра-та-та-та-та - та-та-та-та-та-та? Помню барабан собственного сердца, Виктора Шкловского, который плакал, положив на рояль тогда кудрявую голову... Вот она, война!

В этот приезд, под Новый год, у Лили устроили "футуристическую елку": разубранную елочку подвесили под потолок, головой вниз, как люстру, стены закрыли белыми простынями, горели свечи, приклеенные к детским круглым щитам, а мы все разоделись и загримировались так, чтобы не быть на самих себя похожими. На Володе, кажется, было какое-то, апашевского вида, красное кашне, на Шкловском матросская блуза. В столовой было еще тесней, чем в комнате с роялем, гости сидели вокруг стола, прижатые к стене, блюда передавались через головы, прямо из дверей. Были тут Давид Бур-люк' с лорнетом, Be л и мир Хлебников8, сутулый и бледный, похожий, как говорил Шкловский9, на большую больную птицу, синеглазый Василий Каменский'", Куз-мин" и Юркун12, и много другого народа. Я сидела рядом с Васей Каменским, у которого лицо было разрисовано синим гримировальным карандашом: - синие брови, на одной щеке - синяя птичка. Но для Каменского иллюстрация лица была делом не новым, футуристы нередко выступали в таком виде, и у меня даже сохранилась фотография Каменского с цветочком на щеке. Казанское происхождение фотографии позволяет отнести ее к февралю 14-го года, когда Каменский, Маяковский и Бурлюк ездили по России с докладами о футуризме. Это предположение подтверждается имеющейся у меня фотографией Маяковского, с напечатанной подписью: Футурист Владимир Маяковский и, мельче: Электро-Beлография. Казань, Воскресенская. Обе фотографии - открытки одного типа.

В этот новогодний вечер, за столом, мой сосед Вася Каменский предложил мне руку и сердце. Предложение это было, если и не принято, но немедленно оглашено, и Васю Каменского уже все звали не Васей, а женихом.

*

Когда я вернулась в Москву, тот тут же возник и Вася Каменский. Он восхитительно рассказывал моей матери про красоты своего имения "Каменка" на Урале, но так бесконечно длинно, что я оставляла его с мамой, а сама уходила по своим делам. Приехал в Москву и Володя, и постоянно заставая у меня Васю, с беспокойством следил за его маневрами, и говорил моей матери, замученной Васиным красноречием: "Елена Юльевна, не верьте ему, у него на Урале всего один цветочек!? И для вящего доказательства Володя поднимал один палец. Мне же поистине было тогда не до Васиных рассказов, предложений, Урала... В то время, накануне революции, моя судьба сошла с рельс. Но я уже Володе своих тайн не поверяла: было ясно, что он все рассказывает Лиле. А жизнь как будто шла по-прежнему: я ходила на курсы, сдавала зачеты, встречалась с друзьями.

Петроградские и московские воспоминания... Помню разговор с Володей о задуманном им романе, который должен был называться "Две сестры"13 (название на него похожее, близкое к "Трем сестрам", как "Война и Мир", название поэмы, которая тогда писалась близко к "Войне и миру?). То вспоминается еще одна отчаянная ссора с Володей, все из-за того же самого Владимира Ивановича, с которым я ушла справлять его именины, а Володя требовал, чтобы я справляла его, Володины, именины дома, с Лилей. Когда я вернулась, он был так разобижен, что не хотел мне даже руки подать - мирила нас Лиля. То вспомнится, как Володя привел ко мне Асеева, и с ним стихи:

Оксана! жемчужина мира! Я воздух на волны дробя, На дне Малороссии вырыл И в песню оправил тебя.

В тихой квартире, в Голиковском переулке, я слушала стихи и восторженные рассказы Асеева об Оксане, одной из сестер Синяковых'4, оживших позднее также и в стихах Хлебникова, в его "Синих оковах"''1.

Хлебников, Маяковский, Каменский, Асеев, Крученых... Они нарушали в поэзии повторность буквы Б... Брюсов, Бальмонт, Белый, Блок... мой поэтический пейзаж дореволюционного периода. С каким наслаждением я слушала Асеева! Но над всеми, над всей поэзией того времени продолжал для меня царить Маяковский. И когда в феврале 18-го года, в Политехническом музее, были "выборы короля поэтов" и "королем" провозгласили Северянина, а не Маяковского, я волновалась необычайно. Сравнивать Северянина или Вертинского с Маяковским! Сравнивать их поэзию, похожую на "ананасы в шампанском", с их девушками, "кокаином распятыми в мокрых бульварах Москвы".,.. с поэзией Маяковского! Сам Маяковский стоял на эстраде бледный, растрепанный, перекрывая шум бушевавшей аудитории уже охрипшим от крика голосом!

Смутно всплывает ночное "Кафе поэтов", на него наезжает фотография из фильма по сценарию Маяковского "Не для денег родившийся"1, где на фоне "Кафе поэтов"'' с намалеванными на сводах большими цветами стоят Маяковский в кепке, рядом Бурлюк с лорнетом, а некий Климов, с обручем вокруг головы, сидит, у стола, на скамейке, положив на нее ногу. В таком вот "Кафе поэтов" выступал Маяковский, и я его там слушала, но я это скорее знаю, чем помню. Лучше запомнилось "Кафе Питтореск?'* на Кузнецком мосту, оформленное Георгием Якуловым. Мы заходили туда, когда оно еще только отделывалось, и Володя одобрительно заметил: "Смотри, как стенки ощетинились!". В этом кафе, позднее, выступали и Маяковский и Каменский.

А вот мы у Лили, на Жуковской, в том же доме, но на другом этаже. В большой пустой комнате зеркало, на стенах балетные пачки: Лиля увлекается балетом... Вечером приходит мой будущий муж, А ядре Триоле, француз, в военной форме. На него из соседней комнаты, где играют в карты, выходят посмотреть Лиля, Володя... Без комментариев. Володя отчужденно здоровается. Он вежлив н молчалив и никогда со мной об этом французском романе не заговаривает.

В 18-м году сдавала экзамены, получила свидетельство об окончании архитектурно-строительного отделения Московских женских строительных курсов, помеченное 27 июня 1918 года. На той же Новой Басманной, где находились мои курсы, в бывшем Институте для благородных девиц, мне выдали заграничный советский паспорт, в котором значилось - "д,ля выхода замуж за офицера французской армии"; а в паспорте моей матери стояло: "д,ля сопровождения дочери". Товарищ, который выдал мне паспорт, сурово посмотрел на меня и сказал в напутствие: "Что у нас своих мало, что вы за чужих выходите".,

Распродали вещи. Когда вынесли рояль, семье рабочего, занявшей нашу квартиру, стало свободней. Подошел день отъезда. Сели на извозчика, с чемоданом. На весь Голиковский переулок заголосила моя кормилица, Стеша. Так мне и не довелось ее больше увидеть, а я-то думала, что через каких-нибудь три-четыре месяца вернусь!

Мы должны были ехать в Париж через Швецию. Если не ошибаюсь, наш пароход "Онгерманланд" уходил из Петрограда 4 июля. Остановились у Лили. В квартире никого не было: Володя и Лиля уехали вдвоем в Левашове, под Петроградом. Для мамы такая перемена в Лилиной жизни, к которой она совсем не была подготовлена, оказалась сильным ударом. Она не хотела видеть Маяковского и готова была уехать, не попрощавшись с Лилей. Я отправилась в Левашове одна.

Было очень жарко. Лиличка. загоревшая на солнце до волдырей, лежала в полутемной комнате; Володя молчаливо ходил взад и вперед Не помню, о чем мы говорили, как попрощались... Подсознательное убеждение, что чужая личная жизнь нечто неприкосновенное, не позволяло мне не только спросить, что же будет дальше, как сложится жизнь самых мне близких любимых людей, но даже показать, что я замечаю новое положение вещей.

А на следующий день, прямо с утра, приехала Лиля, будто внезапно поняв, что я действительно уезжаю, что выхожу замуж за какого-то чужого француза, и что накануне, в Левашове, я была, чтобы попрощаться с ней и Володей... "Может быть, ты передумаешь, Элечка? Не уезжай! Выходи лучше за Рому ..." Да поздно она спохватилась.

На пристань Володя не приехал, т. к. мама не сменила гнев на милость. На многие годы я увезла с собой молчаливого Володю, ходившего по полутемной комнате, а Лиличку такой, какой она была на пристани, в час отбытия. Это было в июле 1918 года. Жара, голодно, по Петрограду гниют горы фруктов, есть их нельзя оттого, что холера, как сыщик, хватает людей где попало, на улице, в трамвае, по домам. С немыслимой тоской смотрю с палубы на Лиличку, которая тянется к нам, хочет передать нам сверток с котлетами, драгоценным мясом. Вижу ее удивительно маленькие ноги в тоненьких туфлях рядом с вонючей, может быть холерной, лужей, ее тонкую фигурку, глаза...

Круглые

да карие.

Горячие

до гари. Пароход отчалил.

В Стокгольме нас сразу посадили в карантин: на пароходе повар заболел холерой, а за ним несколько пассажиров. Незабываемо отвращение, которое во мне вызывали шведские еды, особенно пирожное... По ту сторону воды, рукой подать, вставала жизнь "в другом разрезе".,

(Продолжение следует.)

ПРИМЕЧАНИЯ

' Ида Хвас стала музыкантом, концертмейстером. Работала а студии Станиславе ко го, - Камерном театре, занималась переводами и литературной деятельностью. Была ревностной сторонницей "Бубнового валета" н нтпртменным посетителем его бурных диспутов. Споры об искусстве велись постоянно и а их доме, где встретились Маяковский и Эльза Юрьевна.

* А. А. Осьмеркин (1892"1953) - советский художник. Член объединения "Бубновый валет", Ассоциации художников революционной России, Общества московских художников.

8 Борис Фриденсон, художник. Сохранился его графический портрет работы Маяковского.

4 "Воспоминания? Иды Хвас хранятся в ЦГАЛИ.

а Г. 6. Якуяов (1884"1928) - советский художник-авангардист, живописец и декоратор. Оформлял спектакли в Москве, Париже, Ереване.

" "Война и Мир"и "Человек" писались в 1916"1917 годах. "Война и Мир"вышла декабре 1917 года, а "Человек" в феврале 1918 г.

1 Д. Д. Бурлюк (1882"1967) поэт и художник, один из основателей русского футуризма.

' В. В. Хлебников (1885"1922) поэт. Один из основателем и теоретиков русского футуризма

* В. Б. Шкловский (1893"1984) советский писатель. Одна из его книг посвящена Эльзе Триоле.

w В. В. Каменский (1884"1961) поэт и художник. Входил в литературную группу кубофутуристов, затем в ЛВФ. Один из первых русских авиаторов.

"М. А. Кузмин (1875"1936) поэт, переводчик, музыкант. Был близок к символизму, затем к акмеизму.

Ю. И. Юркун (1895"1938) - литератор и художник.

1,5 Замысел не осуществлен.

"Синяковых было пять сестер. Каждая из них была по-своему красива. Во всех них поочередно был влюблен Хлебников, в Надю - Пастернак, в Марию - Бурлюк, на Оксане женился Асеев". ("Из воспоминаний" Л. Брик, 1934 г.).

>а Поэма Хлебникова. Само название поэмы и автобиографические мотивы объясняются тем, что Н. Асеев с женой Оксаной и ее сестрой художницей Марией Сикяновой был во Владивостоке. На основании их рассказов, Хлебников налмсал две поэмы - "Синие оковы" и "Переворот во Владивостоке". По словам А. Крученых, поэма "Синие оковы" была написана в начале 1922 года, после приезда Хлебникова в Москву.

'* В марте 1918 г. Маяковский написал для фирмы "Нептун"сценарий "Не для денег родившийся? (по роману Джека Лондона "Мартин Идеи"). Он снялся в главной роли - поэта Ивана Нова

"Кафе поэтов" в Настасьинском переулке в Москве, где собирались футуристы. Декорация кафе была воспроизведена в фильме, о котором вспоминает Эльза Триоле

"Кафе Питтореск" было открыто в январе 1918 г

14 Роман Осипович Якобсон (1896? 1982) - крупнейший лингвист, филолог и литературовед, старый друг Маяковского- С Эльзой Триоле и Ли-лей Брик дружил с детства.

Мои дорогие друзья! С интересом, удовольствием, с радостью книголюба и книгочея слежу за вашим журналом, за вашими поисками. И самое ценное - за вашим подвижническим возвращением книг, утраченных по идеологической ограниченности сталинского и после сталинского времени. Я старый собиратель книг, но тридцатые годы и война многое уничтожили. Остались лишь осколки от былых собраний. Но кое-что есть. И я хочу поделиться с молодыми людьми через ваш журнал.

Книга 'Избранных лирических стихотворений" Августейшего Автора попала ко мне в пору гимназии. Поэт этот был очень популярен тогда как тонкий, сентиментальный лирик. Многим из вас и в голову не приходит, когда вы слышите 'Серенаду? Петра Ильича Чайковского "О, дитя, под окошком твоим я тебе пропою серенаду...", что слова эти принадлежат Великому князю Константину Константиновичу. А жаль, что его имя ушло из русской поэзии вместе с варварским уничтожением всего царского. Надо поправлять несправедливость, особенно когда она касается ценностей духовных...

Познакомьте читателей *Слова" с поэзией "К. Р." - так в силу скромного, застенчивого характера своего подписывал стихи замечательный русский поэт Константин Романов. Может, и издателям такая публикация окажется полезной.

С уважением, СЕМЕН ГЕЙЧЕНКО.

ПУШКИНСКИЕ ГОРЫ, октибрь 1ЧЯЧ г

О t=3

о

fx

си

Его Императорское Высочество Великий Князь Константин Константинович, второй сын Великого Князя Константина Николаевича и Великой Княгини Александры Иосифовны, родился 1 0 августа 1858 г. в Императорской мызе Стрельне Петергофского уезда. 26 сентября того же года салют в 301 выстрел и колокольный звон петроградских церквей возвестили жителям столицы о совершении Таинства Крещения над Августейшим Новорожденным. Вое-преемниками при Таинстве Крещения были; Государь Император Александр Николаевич и вдовствовавшая Государыня Императрица Александра Феодо-ровна...

Первое стихотворение было написано Великим Князем в 1879 г. Весну этого года он проводил, вместе с Августейшим отцом и сестрой - Королевой Эллинов Ольгой Константиновной, на южном берегу Крыма. Под влиянием весенних красот благодатной природы Крыма молодой Великий Князь воспел вдохновленное ею настроение в следующем восьмистишии, написанном в Орианде:

Задремали волны, Ясен неба свод; Светит месяц полный Над лазурью вод. Серебрится море, Трепетно горит... Так и радость горе Ярко озарит За этим первым поэтическим произведением последовали и другие, но выступить в печати поэт решился лишь три года спустя: в августовской книжке "Вестника Европы" (1882 г.), в котором в -го время печатались произведения корифеев нашей литературы - Тургенева ("Стихотворения в прозе?), гр. Алексея Толстого, Полонского, Жемчужникова и др. появилось на первой странице стихотворение "Псалмопевец Давид", написанное Августейшим Автором в сентябре предыдущего года в Татое, близ Афин. Появилось это стихотворение под скромной подписью К. Р. Присяжные любители поэзии остановили на нем внимание, но для большой читающей публики эти скромные авторские инициалы промелькнули незаметно. Когда же в декабрьской книжке журнала появилось сразу пять стихотворений под общим заголовком "В Венеции", на неведомого, но несомненно даровитого поэта, продолжавшего скрываться под таинственными инициалами, и критика и читающая публика обратили широкое внимание. По мере того, как стихотворения К. Р. продолжали появляться в печати, интерес к личности автора их все больше возрастал, и постепенно стало известно, что под скромной подписью скрывается талантливый Августейший Поэт...

8 1886 г. появился первый сборник "Стихотворений К. Р.", который был издан в ограниченном количестве экземпляров и в продажу не поступил: Автор, ввиду свойственной ему чрезвычайной скромности, видимо, все еще сомневался в своих силах и предназначил сборник только для литературных друзей и для опытных судей в лице таких почтенных представителей

Из вступительной статьи Н. Сергиевского к сборнику К. Р. "Избранные лирические стихотворения", Петроград, 1915 г. Орфография авторская.

поэтического творчества и критики, как А. А. Фет, А. Н. Майков, Н. Н. Страхов и др. на суд которых он и послал свой сборник. После этого обращения начинающего поэта к маститым собратьям по перу, между ними и К. Р. начались и переписка, и дружественное знакомство. Особенно тесное литературное общение завязалось между Августейшим Поэтом, Фетом и Майковым, искренно ценившими вдохновенное дарование К. Р. нежную прелесть его певучей лирики. В одном из своих посвящений А. А. Фету, Августейший Автор просит маститого поэта, свершившего с верой "в доброе и в Бога? "высокий подвиг свой", благословить "своей дряхлеющей рукою? "на трудный путь" - его, "(взращенного судьбою в цветах и счастьи, и любви" И вот, посылая К. Р. третий выпуск своих "Вечерних Огней", поэт-старец, в предвидении близкой могилы, в следующих знаменательных словах передает младшему товарищу по творчеству свое благословение

Трепетный факел. - с вечерним мерцанием Сна непробудного чую истому, - Немощен силой, но горд упованием Вестнику света сдаю молодому

Доживавший свои дни великий поэт с полной верой передавал К. Р. "факел" русской поэзии, благословлял его Ьыть "вестником света" на поприще родного искусства, соблюдать в служении этому искусству заветы добра и красоты, его самого всю жизнь вдохновлявшие, - великие заветы чистого искусства, преподанные русской литературе великим Пушкиным. Чтобы понять в должной мере всю важность подобного, так сказать, "литературного завещания", надо отдать себе отчет в огромном значении литературного авторитета, каким пользовался Фет, про которого чуткий критик Страхов сказал, что он в своем роде "поэт единственный, несравненный, дающий нам самый чистый и настоящий поэтический восторг, истинные бриллианты поэзии"; что Фет - "истинный пробный камень для способности понимать поэзию".,

Годом позже (в 1899 г.) после этого события большого значения в литературной жизни К Р. каковым несомненно должно быть признано вышеупомянутое "литературное завещание? А А. Фета, другой маститый поэт, А. Н. Майков, назвал К. Р. "поэтом-провидцем".,

По случаю предстоящего в 1899 г чествования столетия со дня рождения А. С. Пушкина, Академией наук был объявлен конкурс на сочинение канта ты. По рассмотрении особой комиссией всех представленных на конкурс про изведений,стихотворение под девизом "Душа поэта встрепенется, как пробу дившийся орел" - было единогласно признано наиболее совершенным йз числа других (около 40), представлен ных на конкурс. По вскрытии запечатанного конверта, приложенного к канта те, оказалось, что она принадлежит пе ру К. Р. Кантата, переложенная на музыку А. К. Глазуновым, была исполне на на торжественном чрезвычайно л* заседании Академии, созванном в день чествования столетия со дня рождения ее знаменитого сочлена. На том же заседании состоялось объявление Высочайшего указа Правительствующему Сенату об учреждении при Академии наук "р,азряда изящной словесности" взамен существовавшей со времен Императрицы Екатерины I I Российской Академии, преобразованной впослед

ствии в отделение русского языка и словесности, которое преследовало чисто филологические цели и в которой не избирались выдающиеся художники слова. В память одного из славнейших членов Российской Академии А. С. Пушкина, таковая возрождалась в лице разряда изящной словесности. 8 января 1900 г. состоялись первые выборы "пушкинских академиков", и в число первых девяти наших "бессмертных" оказался избранным поэт К. Р. (наряду со следующими поэтами и писателями: гр. Л. Н. Толстым, А. А Потехиным, А. Ф. Кони, А. М. Жем-чужниковым, гр. А. А. Голенищевым-Кутузовым, В. С. Соловьевым, А. П. Чеховым и В. Г. Короленко}

К этому времени литературное имя поэта К. Р. стало широко известно не только в пределах России, но и за границей. Любители " чистой лирики зачитывались его задушевными, вдохновенными стихами. После первого сборника его лирических произведений (в продажу, как мы знаем, не поступившего), в 1886 г. вышло 2-е издание "Стихотворений К. Р.", а в 1900 г. был издан 3-й сборник

Успех оба сборника имели крупный и в короткое время оказались распроданными. Эти два сборника были переведены на немецкий язык поэтом профессором доктором Юлиусом Гроссе (в 1891 и 1895 гг.) и, выпущенные в свет в Германии, имели там выдающийся успех .

Такова в весьма сжатых словах литературная деятельность Августейшего Поэта. К ней тесным образом примыкает театрально-артистическая его деятельность: многократно выступая на сцене домашних театров - Императорского Эрмитажного, Царскосельского "Китайского" и в "Измайловском Досуге", он создал новый, сильный, глубоко продуманный образ Гамлета, дал вдохновенный образ Иосифа Арима-фейского в драме "Царь Иудейский")

В заключение характеристики богато одаренной натуры Августейшего Поэта следует добавить, что он является прекрасным музыкантом и проникновенным ценителем музыкального искусства. Недаром многие его стихотворения, ритмичные и певучие, переложенные на музыку лучшими нашими композиторами, дали содержание многим излюбленненшим романсам. Тако вы: "Повеяло черемухой", "Ьаркаро ла", "Сирень", "Мне снилось", "Колокола" и многие другие

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСЕНКА

Князю Иоанну Константинович).

Спи в колыбели нарядной, Весь в кружевах и шелку, Спи, мой сынок ненаглядный, В теплом своем уголку!

В тихом безмолвии ночи С образа, в грусти святой, Божией Матери очи Кротко следят за тобой.

Сколько участья во взоре Этих печальных очей! Словно им ведомо горе Будущей жизни твоей.

Быстро крылатое время. Час неизбежный пробьет: Примешь ты тяжкое бремя Горя, труда и забот.

Будь же ты верен преданьям Доброй, простой старины: Будь же всегда упованьем Нашей родной стороны'

С верою твердой, слепою Честно живи ты свой век! Сердцем, умом и душою Русский ты будь человек'

Пусть тебе в годы сомненья. В пору тревог и невзгод. Служит примером терпенья Наш православный народ

Спи же! Еще не настали Годы смятений и бурь' Спи же, не зчая печали. Глазки, малютка, зажмурь!.

Тускло N ерцает лампадка Перед иконой святой... Спи же беспечно и сладкс. Спи, мой сынок, дорогой!

МРАМОРНЫЙ ДВОРЕЦ 4 марта 1887

Когда креста нести нет мочи. Когда тоски не побороть. Мы к небесам возводим очи, Творя молитву дни и ночи. Чтобы помиловал Господь.

Но если вслед за огорчеиьем Нам улыбнется счастье вновь, Благодарим ли с умиленьем, От всей души, всем помышленьем Мы Божью милость и любовь"

КРАСНОЕ СЕЛО 10 НЮНЯ 1 К')'

Давно скосили за рекой Широкий луг, и сжаты нивы. Роняя листья, над водой Грустят задумчивые ивы.

В красе нетронутой своей Лишь озимь зеленеет пышно, Дразня подобьем вешних дней... - Зима, зима ползет неслышно! ?

Как знать: невидимым крылом Уж веет смерть и надо мною... О, если б с радостным челом Отдаться в руки ей без бою;

И с тихой, кроткою мольбой, Безропотно, с улыбкой ясной Угаснуть осенью безгласной Пред неизбежною зимой!

КОЗЕЛЬСКИЙ УЕЗД. 1 октября 1901.

* * ?

Растворил я окно, - стало грустно невмочь, "

Опустился пред ним на колени, И в лицо мне пахнула весенняя ночь

Благовонным дыханьем сирени.

А вдали где-то чудно так пел соловей;

Я внимал ему с грустью глубокой И с тоскою о родине вспомнил своей;

Об отчизне я вспомнил далекой,

Где родной соловей песнь родную поет

И, не зная земных огорчений, Заливается целую ночь напролет

Над душистою веткой сирени.

МЕЙНИНГЕН. 13 мая 1885.

СЕРЕНАДА

О, дитя, под окошком твоим

Я тебе пропою серенаду...

Убаюкана пеньем моим,

Ты найдешь в сновиденьях отраду; Пусть твой сон и покой В час безмолвный ночной

Нежных звуков лелеют лобзанья!

Много горестей, много невзгод В дольнем мире тебя* ожидает: Спи же сладко, пока нет забот, И душа огорчений не знает;

Спи во мраке ночном

Безмятежным ты сном, Спи, не зная земного страданья!

Пусть твой ангел-хранитель святой, Милый друг, над тобою летает И, лелея сон девственный твой. Песню рая тебе напевает:

Этой песни святой

Отголосок живой Да дарует тебе упованье!

Спи же, милая, спи, почивай, Под аккорды моей серенады! Пусть приснится тебе светлый рай, Преисполненный вечной отрады! Пусть твой сон и покой В час безмолвный ночной Нежных звуков лелеют лобзанья!

ПАЛЕРМО. 5 марта 1882.

КОЛОКОЛА

Несется благовест... - Как грустно и уныло На стороне чужой звучат колокола. Опять припомнился мне край отчизны милой, И прежняя тоска на сердце налегла.

Я вижу север мой с его равниной снежной, И словно слышится мне нашего села Знакомый благовест: и ласково, и нежно С далекой родины гудят колокола.

ШТУТГАРДТ. 20 октября 1887.

* * ?

Я баловень судьбы... Уж с колыбели Богатство, почести, высокий сан К возвышенной меня манили цели - Рождением к величью я призван. Но что мне роскошь, злато, власть и сила? Не та же ль беспристрастная могила Поглотит весь мишурный этот блеск, И все, что здесь лишь внешностью нам льстило, Исчезнет, как волны мгновенный всплеск?

Есть дар иной, божественный, бесценный, Он в жизни для меня всего святей, И ни одно сокровище вселенной Не заменит его душе моей: То песнь моя!.. Пускай прольются звуки Моих стихов в сердца толпы людской, Пусть скорбного они врачуют муки И радуют счастливого душой! Когда же звуки песни вдохновенной Достигнут человеческих сердец, Тогда я смело славы заслуженной Приму неувядаемый венец.

Но пусть не тем, что знатного я рода, Что царская во мне струится кровь. Родного православного народа Я заслужу доверье и любовь, Но тем, что песни русские, родные Я буду петь немолчно до конца, И что во славу матушки России Священный подвиг совершу певца.

АФИНЫ.

4 апреля 1883.

МОЛИТВА

Научи меня, Боже, любить Всем умом Тебя, всем помышленьем, Чтоб и душу Тебе посвятить И всю жизнь с каждым сердца биеньем.

Научи Ты меня соблюдать Лишь Твою милосердную волю, Научи никогда не роптать На свою многотрудную долю.

Всех, которых пришел искупить Ты Своею Пречистою Кровью, Бескорыстной, глубокой любовью Научи меня, Боже, любить!

ПАВЛОВСК.

4 сентября 1886.

Публикация С С. ГЕЙЧЕНКО.

АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ

Сказочные фантазии и стилизации Алексея Ремизова (1877? 1957), так поразившие современников ?чистотой необычайной, музыкой стихийной" (А. Белый), имеют вполне конкретные фольклорные первоисточники. Уже в своем первом сборнике "Докука и балагурье. Русские сказки" (СПб. 1913) писатель использовал подлинные фольклорные записи Н. Е. Ончукова, А. А. Шахматова, М. М. Пришвина и свои собственные, которые он сделал в 1890"1905 годах в период ссылки в Усть-Сысольске и Вологде за революционную деятельность. В 1923 году, уже в эмиграции, писатель выпустил книгу "Сказки русского народа, сказанные Алексеем Ремизовым", в предисловии к которой писал: "Читая всякие записи, часто спутанные и перепутанные, а иногда просто бессловесные - а это-то и есть самое настоящее! - я как бы припал к земле и послушал. И то, что я услышал, зажглось, как павлиньи перья. Книга эта и есть голос русской земли - слово русского народа, сказанное мною".,

Сказки Алексея Ремизова готовятся к публикации в издательстве "Правда", в данном же случае хочется предложить вниманию читателей несколько народных "страшилок", обработанных Алексеем Ремизовым. Ведь "страшилки" - один из древнейших фольклорных и литературных жанров. Слушая рождественские сказки "о мертвецах, о подвигах Боеы", засыпал юный Пушкин, "страшные рассказы зимою в темноте ночей" пленяли пушкинскую Татьяну Ларину, ими заслушивались мальчики в тургеневском "Бежином луге". Некоторые из них сохранились в записях фольклористов и вошли в собрание А. Н. Афанасьева: "Рассказы о мертвецах", "Упырь", "Рассказы о ведьмах", "Морока", "Мертвое тело". "Жених" А. С. Пушкина, "Ночь перед Рождеством", "Страшная месть", "Заколдованное место" Н. В. Гоголя, "Киевские ведьмы", "Оборотень" Ореста Сомова, "Необойден-ный дом? Владимира Одоевского, "Аленький цветочек? С. Т. Аксакова - как эти, так и многие другие произведения так называемой "неистовой" школы в русском и европейском романтизме (литература "ужасов" своего времени) основаны на фольклорном материале, на народных "страшилках". Так что "страшилки" Алексея Ремизова - это еще и продолжение традиций народной литературы.

Лежал мертвец в могиле, никто его не трогал, лежал себе спокойно, тихо и смирно.

Натрудился, видно, бедняга, и легко ему было в могиле.

Темь, сырь, мертвечину еще не чуял, отлеживался, отсыпался после суетливых дней.

Случилось на селе о праздниках игрище - большой разгул и веселье.

На людях, известно, всякому хочется отличиться,. показать себя, отколоть коленце на удивление, ну, кто во что, все пустились на выдумки.

А было три товарища - три приятеля, и сговорились приятели попугать сборище покойником

откопать мертвеца, довести мертвеца до дому, а потом втолкнуть его в комнату, то-то будет удивленье! Сговорились товарищи и отправились на кладбище.

На кладбище тихо, - кому туда на ночь дорога - высмотрели приятели свежую могилу, и закипела работа живо снесли холмик, стали копать и уж скоро разрыли могилу, вытащили мертвеца из ямы.

Ничего, мертвец дался легко, двое взяли его под руки, третий сзади стал, чтобы ноги ему передвигать, и повели, так и пошли ?

мертвый и трое живых.

Идут они по дороге, - ничего, вошли в село, скоро и дом, вот удивят!

Те двое передних, что мертвеца под руки держат, ничего не замечают.

А третий, который ноги переставлял, вдруг почувствовал, что ноги-то будто живые: ,

мертвец уж сам понемножку пятится, все крепче, по-живому ступает ногами.

А, значит, и весь оживет мертвец, будет беда'

Да незаметно и утек.

Идут товарищи, ведут мертвеца ?

скоро, уж скоро дом, вот удивят!

Ничего не замечают, а мертвец стал отхрдить, оживляться, сам уж свободно идет, ничего не замечают, на товарища думают, которого и след простыл, будто его рук дело, ловко им помогает.

Дальше да больше, чем ближе, тем больше, и ожил мертвец - у, какой недовольный!

Подвели его товарищи к дому, в сени вошли.

А там играют, там веселье - самый разгар, вот удивят!

? А Гришка-то сбежал, оробел, - хватились товарища, и самим стало страшно, думают, поскорее втолкнуть мертвеца, да и уходить, - Гришка сбежал!

Открыли дверь, - вот удивятся! - хотят втолкнуть мертвеца, а выпростать рук и не могут, тянет за собой мертвец.

А правда, в доме перепуг такой сделался, - признали мертвеца - кто пал на землю, кто выскочил, кто в столбняке, как был, так и стал.

Тянет мертвец за собой, и как ни старались - рвутся, из сил выбиваются, держит мертвец, все тесней прижимает.

? Куда ж, - говорит, - вы, голубчики, от меня рветесь" Лежал я спокойно, насилу-то от Бога покой получил, обеспокоили меня, а теперь побывайте со мной!

Совсем как все говорит, только смотрит совсем не по-нашему!

Нет, не уйти от такого, не выпустит, - совсем не по-нашему!

Собралось все село смотреть.

А эти несчастные уж и не рвутся, не отбиваются, упрашивают мертвеца, чтобы освободил их, выпростал руки.

А он только смотрит, крепко держит, ничего не сказывает.

Стал народ полегоньку отрывать их от покойника, не тут-то. кричат не

в голову, что больно им.

Ну, и отступился народ.

Отступился народ, говорят, надо всех трех хоронить.

И видят несчастные, дело приходит к погибели, заплакали, сильней умолять мертвеца стали, чтобы освободить их.

А он только смотрит, еще крепче держит, ничего не сказывает.

И два дня, и две ночи не выпу скал их мертвец, а на третий день ослабели мертвецкие руки, подкосились мертвецкие ноги, да тело-то их, руки-то их с мертвым, с мертвецким телом срослись - хоть руби, не оторваться'

И начали они просить у соседей прощенья и у родных

Простились с соседями, прости лись с родными

И повели их на кладбище с мертвецом закапывать.

И так и закопали равно вместе - того мертвеца не живого, а этих живых

Жил-был мужик с женою. Жили они хорошо, и век бы им вместе жить, да случился трудный год, не родилось хлеба, и пришлось расстаться.

Поехал Федор в Питер на заработки, осталась одна Марья со стариком да старухой.

Трудно было одной Марье.

Кое-как она перебилась, к осени полегче стало.

Ждет мужа, - нет вестей от Федора.

Ждать-пождать, - не едет Федор.

Да жив ли"

А тут говорят, помер.

Бабы от солдата слышали, что Федор помер.

Ну, а Марья в слезы, убивается, плачет.

? Хоть бы мертвый приехал, посмотреть бы еще разок!

Так Марья плачет, так ей скучно.

Прожила она в слезах осень, все гужит:

без мужа скучно. А Федор вдруг на святках и приезжает.

А уж так рада Марья, от радости плачет:

вот не чаяла, вот не гадала!

? А мне говорили, что ты по-

мер1

? Ну, вот еще помер! И чего не наскажут бабы!

И стали они поживать, Федор да Марья.

Все шло по-старому, будто никогда и не расставались они друг с друге, - не уезжал Федор в Питер, не оставалась одна Марья без мужа, - век вместе жили.

Все по-прежнему шло, как было.

Все... да не все: стало Марье думаться, и чем дальше, тем больше думалось:

"А что, как он мертвый"?

Случится на деревне покойник, Марье всегда охота посмотреть, ну, она и Федора зовет с собою,

а он, чтобы итти к покойнику смотреть,

нет, никогда не пойдет. Раз она уж так его упрашивала, приставала к нему, приставала, - покойник-то очень уж богатый был, - насилу уговорила. И пошли, вместе пошли. Приходят они туда в дом, где покойник:

покойник в гробу лежал, лицо покрышкой покрыто. Собрались родственники, сняли покрышку, лицо открыли, чтобы посмотреть на покойника. Тут и все потянулись:

всякому охота на покойника посмотреть. С народом протиснулась и Марья. Оглянулась Марья Федора поманить, смотрит, а он стоит у порога большой такой, выше всех на голову, усмехается.

"И чего же он усмехается" - подумалось Марье, и чего-то страшно i гало.

Начал народ расходиться. И они вышли, пошли домой.

Дорогой она его и спрашивает: Чего ты, Федор, смеялся? Так, ничего я... - не хочет отвечать. А она пристает: скажи да скажи. Федор молчит, все отнекивается, потом и говорит:

? Вот как покрышку с него сняли, а черти к нему так в рот и лезут.

" Что ж это такое?

? А хлоптун из него выйдет.

? Какой хлоптун"

? А такой! Пять годов живет хлоптун хорошо, чисто и не признаешь, а потом и начнет: сперва есть скотину, а за скотиной и за людей принимается.

И как сказал это Федор, стало Марье опять как-то страшно, еще страшнее.

? А как же его извести, хлоптуна-то" - спрашивает Марья...

? А извести его очень просто, - говорит Федор, - от жеребца взять узду-6 бороть и уздой этой бить хлоптуна по рукам сзади, он и помрет.

Вернулись они домой, легли спать.

Заснул Федор.

А Марья не спит, боится.

"А что если он хлоптун и есть"?

Боится, не спит Марья

" не заснуть ей больше, не прогнать страх и думу.

Куда все девалось, все прежнее?

Жили в душу Федор да Марья, теперь нет ничего.

Виду не подает Марья, - затаила в себе страх, - не сварлива она, угождает мужу, но уж смотрит совсем не так, не по-старому, невесело, вся извелась, громко не скажет, не засмеется.

Четыре года прожила Марья в страхе, четыре года прошло, как вернулся Федор из Питера, пятый пошел.

"Пять годов живет хлоптун хорошо, чисто и не признаешь, а потом и начнет: сперва ест скотину, а за скотиной за людей принимается!?

И как вспомнит Марья, так и упадет сердце.

И уж она не может больше терпеть, не спит, не ест, душит страх.

? Не сын ваш Федор... хлоптун - крикнула Марья старику и старухе.

? Как так?

? Так что хлоптун! - и рассказала старикам Марья, что от самого от Федора о хлоптуне слышала, - последний год живет, кончится год, съест он нас.

Испугались старики:

? Съест он нас!

Всем страшно, все на-стороже. И стали за Федором присматривать.

Глядь, а он уж на дороге коров ест.

Обезумела Марья.

Трясутся старики.

Достали они от жеребца узду-обороть, подкараулили Федора, - подкрались сзади, да по рукам его уздой как дернут...

? Сгубила, - говорит, - ты меня!

Да тут и кончился.

Тут и все.

PUCVHKU ПЛАДИМИРА ПЕРЦОВА

ТАИНСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА

"Сердце свое слушай", - эти слова, из повести "Неупиваемая Чаша", - незыблемый символ веры Ивана Сергеевича Шмелева. Вообще говоря, любое его художественное произведение - духовно ?> всегда глубоко автобиографично.

?? Помни, Илья, - говорит в этой повести старый наставник молодому мастеру, - народ породил тебя - народу и послужить должен. Сердце свое слушай. Не понимал Илья, как народу послужить может. А потом понял: послужить работой".,

И еще, но уже по слабости, советовал ему, крепостному, свободный учитель: ".,..наплюй на своего владетеля, стань вольным". И ватиканский мастер советовал, соблазнял: "Не езди, Илья, в Россию. Там дикари, они ничего не понимают... Оставайся, я дам тебе самую большую плату". Но томимый тоской по родному, не соглашался Илья: непобедимо тянула душа на родину. Не размышлял - душу слушал

"Бедную церковь видел Илья за тысячи верст, и не манили его богатые, в небо тянувшиеся соборы. Закутку в церкви своей помнил Илья, побитую жестяную купель и выцелованные понизу дощатые иконы в полинялых лентах. Сумрачные лица смотрели за тысячи верст, лохматые головы не уходили из памяти. Ночью просыпался Илья после родного сна и тосковал в одиноких думах".,

Одно знал твердо: жить надо не по своей воле, а - по высшей. Дар, талант - всегда послушание. Голосу сердца. Но только чистого сердца. Источник подлинного творчества - именно оно, очищенное духовным подвигом. Прав был наставник Ильи, определивший будущее своего подопечного: "Велико твое дарование, в сердце лежит к духовному". Так гласит шестая заповедь: "Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят".,

Другими словами: истинный художник должен быть достоин своего дара. А чистота его сердца - залог этого достоинства, незыблемый знак приобщения художника к вечности. Вечность же - неистощима, неиссле-дима: поистине Непиваемая, Неиспи-ваемая Чаша. Радости, милосердия, красоты, смысла... Творчество - для чистого сердцем художника - есть приобщение, причащение к Ней... Почти по слову Н. В. Гоголя: "И на это* дороге, нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидев в Нем ключ к душе человека, и что еще никто из душезнателей не всходил на ту высоту познания душевного, на которой стоял Он". "Я увидел математически ясно, - свидетельствовал Гоголь, - что говорить и писать о высших чувствах и движениях человека нельзя по воображению: нужно заключить в себе самом хотя небольшую крупицу этого, словом, нужно сделаться лучшим..." Здесь ясно обозначено главное и для И. С. Шмелева: творчество - движение к высшему, а само движение это возможно только как собственный духовный подъем, художественное свидетельство о нем, исповедь читателю

Шмелев писал одному из них: "Произведение искусства должно само говорить, а говорит оно по-разному как - кому. Вы душой, сердцем берете... прекрасно. Искусство только этим и берется, ибо его высокое назначение (да, назначение?) - поднимать человека. Сия благодать - от Света Светов".,

Молодой художник Илья в "Неупивае-мой Чаше" знает, что подлинное творчество - это ?живой огонь, что радостно опаляет и возносит душу", а в работе необходимо, чтобы "полыхало сердце". Только тогда и возможна высшая оценка, высшая благодарность труду художника - Все здесь говорит сер д-Ц У-

В 1937 году, на юбилее А. С. Пушкина, Шмелев утверждал то, что проверил всей жизнью, всем своим творчеством: ".,..основы великолепной культуры нашей, -" отсюда-то и глубина и сложность русской души, - от православной купели, дарующей величайшее - духовную свободу. Отсюда и сила нашего искусства, литературы Отсюда - Пушкин. На реформы Петра Россия ответ ила Пушкиным... - Герцен, кажется, сказал. Я это опроверг решительно: на Крещение в Православие Россия ответила - несравнимой ни с чем культурой... и Пушкиным. И русская литература не из гоголевской "Шинели" вышла, как хлестко заявил невер Белинский, а и сама "Шинель", это ?жаленье маленького человека", вместе со всей художественной словесностью русской вышла из... той же православной купели..." Умерший под Покровом Пресвятой Богородицы (православный монастырь в Бюсси ан-Отт), И. С. Шмелев - поистине светлый художник. Не случайно его лучшие произведения о видениях детской души. Детство всегда чувствует идеал лучше, глубже, чище "Если не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное? (Мф. 18). Перед своим отъездом из России Шмелев писал в Берлин: "О, как бы славно было, если бы Европа ближе могла узнать глубины и красоты литературы нашей и полюбить наше родное, - духовно постигнуть его сокровища!? Пожелание Ивана Сергеевича сбылось: Европа узнала... Европа-то узнала.. Пора бы, наконец, и нам .

ПАВЕЛ ГОРЕЛОВ

45

ж

о

I

Скоро семь лет, как выбрался я оттуда, и верю крепко, что страшное наше испытание кончится благодатно и - невдолге. "Невдолге" - конечно, относительно: случившееся с нами - исторического порядка, а историческое меряется особой мерой. В надеждах на благодатную развязку укрепляет меня личный духовный опыт, хотя это опыт маловера: дай ощупать. И Христос снизошел к Фоме. Да, я - ?Фома", и не прикрываюсь. "Могий вместити..." - но большинство не может, и ему подается помощь. Я получил ее.

Живя т.а м, я искал знамений и откровений, и когда жизнь наталкивала на них, ощупывал, производил как бы следствие. Я - судебный следователь по особо важным делам... был когда-то. В таинственной области знамений и откровений предмет расследования, как и в привычно-земном, - человеческая душа, и следственные приемы те же, с поправкой на некое "неизвестное". А в уголовных делах - все известно" Не раз, в практике следователя, чувствовал я таинственное влияние темной силы, видел порабощенных ею и, что редко, духовное торжество преодоления.

Знамения там были, несомненно. Одно из них, изумительное по красоте духовной и историчности, произошло на моих глазах, и я, сцеплением событий, был вовлечен в него; на-вот, "вложи персты". Страдания народа невольно дополняли знаменные явления... - это психологически понятно, но зерно истины неоспоримо. Как же не дополнять, не хвататься за попираемую Правду?! Расстаться с верой в нее православный народ не может почти фи-зи-чески, чувствуя в ней незаменимую основу жизни, как свет и воздух. Он призывал ее, .. он взывал... - и ему подавались знаки.

На-род, говорю... православный, русский народ. Почему выделяю его из всех народов" Не я, - Исто-рия. От нее не только не отрекся Пушкин, напротив: заявил, что предпочитает ее всякой другой истории. "Умнейший в России человек", - сказал о нем Николай I. А на днях читал я письмо другого умнейшего, глубокого русского мыслителя, национального зиждителя душ, - своего рода, мой коллега, "исследователь по особо важным делам". Вы читали его книги, помните его "о борьбе со злом", удар по "непротивлению? Толстого. В этом письме он пишет: * ".,..Нет народа с таким тяжким историческим бременем и с такою мощью духовною, как наш; не смеет никто судить временно павшего под крестом мученика; зато выстрадали себе дар - незримо возрождаться в зримом умирании, - да славится в нас Воскресение Христово!.."

Эти слова я связал бы с известными словами о народе - Достоевского, с выводом из истории - Ключевского. Помните, про исключительное свойство нашего народа быстро оправляться от государственных потрясений и крепнуть после военных поражений" Связал бы в "триптих русской духовной мощи".,

Я расскажу вам не из истории, а из моих "д,окументов следствия". Ими сам же себя и опрокинул, - мои сомнения.

Народу подавались знаки: обновление куполов икон... Это и здесь случалось, на родине Декарта, и "р,азумного" объяснения сему ни безбожники, ни научного толка люди никак не могли придумать: это - вне опыта. В России живут сказания, и ценнейшее в них - неутолимая жажда Правды и нетленная красота души. Вот эта "неутолимая жажда Правды" и есть свидетельство исключительной духовной мощи. Где, в целом мире, найдете вы такую ?жажду Правды"? В этом портфеле имеются "вещественные доказательства", могу предъявить.

Как маловер, я применил к "явлению", о чем расскажу сейчас, прием судебного следствия. Много лет был я следователем в провинции, ждал назначения в Москву..." так сказать, качественность моя была оценена... - знаю людские свойства, и психозы толпы мне хорошо известны. В моем случае толпы нет, круг показания тесный, главные лица - нашего с вами толка, а из народа - только один участник, и его показания ничего сверхъестественного не заключают. Что особенно знаменательно в "явлении".,.. это - духовно-историческое звено из великой цепи родных событий, из далей - к ныне, свет из священных недр, коснувшийся нашей тьмы. Первое действие - на Куликовом Поле.

II

Куликово Поле... - кто же о нем не слышал! Великий Князь Московский Димитрий Иванович разбил Мамая, смертельно шатнул Орду, потряс давившее иго тьмы. А многие ли знают, где это Куликово Поле? Где-то в верховьях Дона.." Немногие уточнят: в Тульской губернии, кажется.." Да: на стыке ее с Рязанской, от Москвы триста с небольшим верст, неподалеку от станции Аста-пово, где трагически умирал Толстой, в тургеневских местах, знаемых по "Запискам Охотника". А кто удосужился побывать, ощупать, где, по урочищам, между верховьями Дона и Непрядвой, совершилось великое событие? Из тысячи не наберется и десятка, не исключая и местных интеллигентов. Мужики еще кой-что скажут. Воистину, - "ленивы мы и нелюбопытны".,

Я сам, прожив пять лет в Богоявленске, по той же Рязанско-Уральской линии, в ста семнадцати верстах от станции "Куликово Поле", мотаясь по уездам, так и не удосужился побывать, воздухом давним подышать, к священной земле припасть, напитанной русской кровью, душу собрать в тиши, под кустиком полежать-подумать... Как я корю себя, из этого прекрасного далека, что мало знал свою родину, не изъездил, не исходил!.. Не знаю ни Сибири, ни Урала, ни заволжских лесов, ни Светло-Яра... ни Ростова-Великого не видал, "красного звона" не слыхал, единственного на всю Россию!.. Именитый ростовец, купец Титов, рассказывали мне, сберег непомнящим этот "аккорд небесный", подобрал с колокольными мастерами-звонарями для местного музея... - жив ли еще "аккорд?? ...Не побывал и на Бородинском Поле, в Печерах, Изборске, на Белоозере. Не знаю Киева, Пскова, 'Новгорода-Великого... ни села Боголюбова, ни Дмитровского собора, облепленного зверями, райскими птицами-цветами, собора XI века, во Влади ми река Клязьме... Ни древнейших наших обителей не знаем, ни летописей не видали в глаза, даже родной истории не знаем путно, Иваны-Непомнящие какие-то. Сами, ведь, иссушали свои корни, пока нас не качнули, - и как качнули!.. Знали избитую дорожку - "по Волге", "на Минерашки", "в Крым". И, разумеется, "за границу". В чужие соборы шли, все галереи истоптали, а Икону свою открыли перед самым провалом в ад.

Проснешься ночью, станешь перебирать, всякие запахи вспомянешь... - и защемит-защемит. Да как же ты Се-вер-то проглядел, погосты, деревянную красоту поющую - церквушки наши"!. А видел ли российские каналы - великие водные системы" молился ли в часовенке болотной, откуда родится Волга".,. А что же в подвал-то не спустился, не поклонился священной тени умученного Патриарха Гермогена? А как же.." Не спорьте и не оправдывайтесь... это кри-чит во мне! А если кричит, - правда. Такой же правдой лежит во мне и Куликово Поле.

Попал я туда случайно. Нет, не видел, а чуть коснулся: "явлением" мне предстало. Было это в 1926 году. Я тогда ютился с дочерью в Туле, под чужим именем: меня искали, как "кровопийцу народного". И вот, один мукомол-мужик, - "кулак", понятно, - из Старо-Юрьева, под Богоявленском, как-то нашел меня. Когда-то был мой подследственный, попавший в трагическую петлю. Долго рассказывать... - словом, я его спас от возможной каторги, обвинялся он в отравлении жены. Он убрался со старого гнезда, - тоже, понятно, "крово пийца", - и проживал при станции "Волово", по дороге на Тулу. Как-то прознал, где я. Написал приятелю-туляку - "д,оставь спасителю моему". И я получил записочку - "по случаю голодаете, пребудьте екстрено, оборудуем". Эта записочка была для меня блеснувшим во мраке светом и, как увидите, привела к первоисточнику "явления".,

Приехал я в "Волово". Крайней нужды не испытывал, и поехал, чтобы - думалось, так, - сбросить владевшее мною оцепенение безысходности... пожалуй, и из признательности к моему "д,олжнику", тронувшему меня во всеобщей ожесточенности. Приехал в замызганной поддевке, мещанином. Было в конце апреля, только березки опушились. Там-то и повстречал участника "д,ействия первого". Он ютился с внучатами у того "кровопий-цы"-мукомола, кума или свояка. Пришлось бросить службу в имении, отобранном под совхоз, где прожил всю жизнь, был очень слаб, кашлял, после и помер вскоре. От него-то и слышал я о начале "явления". Не побывай я тогда в "Волове", так бы и кануло "явление", для меня. Думаю теперь: как бы указано было мне поехать, и не только, чтобы сделать меня участником "явления", исследователем его и оповестителем, но и самому перемениться. Как не задуматься".,.

III

Случилось это в 25 году, по осени.

Василий Сухов, - все его называли Васей, хоть был он уже седой, благообразный и положительный, только в светлых его глазах светилось открыто-детское, - служил лесным объездчиком у купцов, купивших имение у родовитых дворян Ахлябышевых. По соседству с этим имением лежало "Княжье", осколок обширной когда-то вотчины, принадлежавший барину Средневу, родственнику Ахлябышевых и, как потом я узнал, потомку одного из дружинников Димитрия Донского: дружинник этот бился на Куликовом Поле и сложил голову. Барин Среднее променял свое "Княжье" тем же купцам на усадьбу в Туле, с большим яблонным садом. Отметьте это. о Средневе: речь о нем впереди.

Лесное имение купцов расположено в Данковском уезде и прихватывало кусок Тульской губернии, вблизи Куликова Поля. А "Княжье", по каким-то приметам стариков, - отголосок предания" - лежало "на самом Поле". Купцов выгнали, имение взяли под совхоз, а Василий Сухов остался тем же лесным объездчиком. При нем было двое внучат, после сыновей: одного сына на войне убили, другого комитет бедноты замотал за горячее слово. Надо было кормиться.

Поехал как-то Сухов в объезд лесов, а, по нужде, дал порядочный крюк, на станцию "Птань", к дочери, которая была там за телеграфистом: крупы обещала припасти сиротам. Смотался, прозяб, - был исход октября, промозглая погода, дождь ледяной с крупой, захвативший еще в лесах. Сухов помнил, что было это в "р,одительскую субботу", в "Димитриевскую", в канун Димитрия Солунского. Потому помнил, что в тех местах эту "Димитриевскую субботу" особо почитают, как поминки, и дочь звала Сухова пирожка отведать, с кашей, - давно забыли. И внучкам пирожка вез. Как известно, "Димигриевская суббота" установлена в по-миновение'убиенных на Куликовом Поле, - и, вообще, усопших, и потому называется еще - "р,одительская".,

Продрог Сухов в полушубке своем истертом, гонит коня, - до ночи бы домой добраться. Конь у него был добрый: Сухов берег его, хотя по тем временам трудно было овсом разжиться. Гонит горячей рысью, и вот - Куликово Поле,

В точности неизвестно, где границы давнего Куликова Поля; но в народе хранятся какие-то приметы: старики указывают даже, где князь Владимир Серпухове кий свежий отряд берег, дожидался нетерпеливо часа - ударить Мамая в тыл, когда тот погнал русскую рать к реке. Помните, у Карамзина, - "мужественный князь Владимир, герой сего незабвенного для России дня..."? Помните, как Преподобный Сергий, тогда игумен Обители Живоначальныя Троицы, благословил Великого Князя на ратный подвиг и втайне предрек ему - "ты одолеешь"? Дух его был на Куликовом Поле, а отражение битвы видимо ему было за четыреста слишком верст, в Обители, - духовная телевизия.

По каким-то своим приметам Сухов определял, что было это "на самом Куликовом Поле". Голые поля, размытые дороги, полны воды, какие-то буераки, рытвины. Гонит, ни о чем, понятно, не думает, какие же тут "мамаи", крупу бы не раструсить, за пазуху засунул... - трах!.. - чуть из седла не вылетел: конь вдруг остановился, уперся и захрапел. Что такое.." К вечеру было, небо совсем захмурилось, ледяной дождь сечет. Огладил Сухов коня, отпрукал... - нет: пятится и храпит. Глянул через коня, видит - полная воды колдобина, прыгают пузыри по ней. "Чего боится".,." - подумал Сухов: вся дорога в таких колдобинах, эта поболе только. Пригляделся... - что-то, будто, в воде мерцает... подкова, что ли.." - бывает, "к счастью". Не хотелось с коня слезать: какое теперь счастье! Пробует завернуть коня, волю ему дает, - ни с места: уши насторожил, храпит. Прикрыл ему рукавом глаза, чтобы маленько обошелся, - ни-как. Не по себе стало Сухову, подумалось: может, змею чует... да откуда гадюке быть, с мученика Автонома ушли под хворост.."?

Огез Сухов с коня, поводья не выпускает, нагнулся к воде, пошарил, где мерцало, и вытащил... медный крест! И стало повеселей на душе: святой крест - добрый знак. Перекрестился на крест, поводья выпустил, а конь и не шелохнется, "как ласковый". Смотрит Сухов на крест: видать, старинный, зеленью-чернотой скипелось, светлой царапиной мерцает, - кто-то, должно, подковой оцарапал.

В этом месте постоянной дороги не было: пробивали в распутицу, кто где вздумал, - грунтовая под лесом шла.

Помолился Сухов на крест, обтер бережно рукавом, видит - литой, давнишний. А в этом он понимал немножко. Из прежних купцов-хозяев один подбирал разную старину-историю, а тут самая-то история, Куликово Поле; ходил с рабочими покопать на счастье, - какую-нибудь диковинку и найдет: бусину, кусок кольчуги серебряной... золотой раз перстень с голубым камушком откопали, а раз круглую бляху нашли татарскую, - месяц на ней смеется. С той поры, как битва была с татарами, больше пяти сот лет сошло. Сухов подумал: и крест этот, может, от той поры: земля - целина, выбили вот проезжие в распутицу.

Стал крест разглядывать. Помене четверти, с ушком, - наперсный; накось - ясный рубец, и погнуто в этом месте: секануло, может, татарской саблей. Вспомнил купца-хозяина: порадовался бы. такой находке... да нет его. И тут в мысли ему пришло: барину переслать бы, редкости тоже собирал, с барышней копал... она и образа пишет, - какая бы им радость. А это он про барина из "Княжьего", который усадьбу в Туле у купцов выменял и звал к себе Сухова смотреть за садом. Барин Сухову нравился, и в самую революцию собрался было Сухов уйти к нему, стало в деревне неспокойно, пошли порубки, а барин из Тулы выехал, бросил свою усадьбу и отъехал в Сергиев Посад: там потише. А теперь везде одинаково: Лавру прикончили, монахов разогнали, а мощи Преподобного... Го-споди!.. - в музей поставили, под стекло, глумиться.

Смотрел Сухов на темный крест, и стало ему горько, комом подступило к горлу. И тут, на пустынном поле, в холодном дожде и неуюте, в острой боли ему представилось, что все погибло, и ни за что.

? "Обидой прожгло всего..." - рассказывал он, - "будто мне сердце прокололо, и стала во мне отчаянность: внуки малые, а то, кажется, взял бы да и..."

Опомнился - надо домой спешить. Дождь перестал. Смотрит - с заката прочищает, багрово там. Про крест подумал: суну в крупу, лучше не потеряется. Полез за пазуху... - "и что-то мне в сердце толкнуло..." - рассказывал он, с радостным лицом: ?что-то как затомилось сердце, затрепыхалось... дыхать трудно...".,

IV

? "Гляжу - человек подходит, посошком меряет. Обрадовался душе живой, стою у коня и жду, будто тот

человек мне надобен".,

По виду, из духовных: в сермяжной ряске, лыковый кузовок у локтя, прикрыт дерюжкой; шлычок суконный, седая бородка, окладиком, ликом суховат, росту хорошего, не согбен, походка легкая, посошком меряет привычно, смотрит с приятностью. Возликовало сердце, "будто самого родного встретил". Снял шапку, поклонился и радостно поприветствовал: "здравствуйте, батюшка!? Подойти под благословение воздержался: благодатного ли чину? До слова помнил тот разговор со старцем, - так называл его.

Старец ласково "возгласил, голосом приятным":

"Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь. Мир ти, чадо".,

От слов церковных, давно неслышимых, от приятного голоса, от светлого взора старца... - повеяло на Сухова покоем. Сухов плакал, когда рассказывал про встречу. В рассуждения не вдавался. Сказал только, что стало ему приятно-радостно, и - "так хорошо поговорили". Только, смутился словно, когда сказал: "такой лик, священный... как на иконе пишется, в себе с о к р ы-т ы й". Может быть, что и таил в себе, чувствовалось мне так: удивительно сдержанный, редкой скромности, тонкой душевной обходительности, - такие встречаются в народе.

Беседа была недолгая, но примечательная. Старец

сказал:

"Крест Христов обрел, радуйся. Чесо же смущаешися, чадо"?

Сухов определял, что старец говорил "священными словами, церковными, как Писание писано", но ему было все понятно. И не показалось странным, почему старец г знает, что он нашел крест: было это в дождливой мути, один-на-два с конем, старца и виду не было. И нисколько не удивило, что старец и мысли его провидит, - как бы переслать крест барину. Так и объяснял Сухов:

? "Пожалел меня словно, что у меня мысли растеряны, не знаю, как бы сберечь мне крест... - сказал-то: чесо же смущаешися, чадо"?

Сказал Сухов старцу:

? "Да, батюшка... мысли во мне... как быть, не знаю". И рассказал, будто на-духу, как все было: что это,

пожалуй, старинный крест, выбили с-под земли проезжие, а это место - самое Куликово Поле, тут в старинные времена битва была с татарами... может, и крест этот с убиенного православного воина; есть, словно, и отметина, - саблей, будто, посечено по кресту... и вот, взяло раздумье, верному бы человеку переслать, сберег чтобы... а ему негде беречь, время лихое, неверное... и надругаться могут, и самого-то замотают, пристани верной нет: допрежде у господ жил, потом у купцов... - "а ионче, - у кого и живу - не знаю".,

И когда говорил так старцу, тесно стало ему в груди, от жалости и к себе, и ко всему доброму, что было... - "вся погибель наша открылась..." - и он заплакал.

Старец сказал - "ласково-вразумительно, будто хотел утешить":

"Не смущайся, чадо, и не скорби. Милость дает Господь, Светлое Благовестие. Крест Господень - знамение Спасения".,

От этих священных слов стало в груди Сухова просторно, - "всякую тягость сняло". И он увидел: светло кругом, сделалось поле красным, и лужи красные, будто кровь. Понял, что от заката это - багровый свет. Спросил старца: "д,алече идете, батюшка??

"Вотчину свою проведать".,

Не посмел Сухов спросить - куда. Подумал: ?что я, доследчик, что ли... непристойно допрашивать, скрытно теперь живут". Сказал только:

? "Есть у меня один барин, хороший человек." ему бы вот переслать, он сберег бы, да далеко отъехал. И здешние они, у самого Куликова Поля старое их имение было. В Сергиев Посад отъехал, у Троицы, там, думалось, потише... да навряд".,

Старец сказал:

"Мой путь. Отнесу благовестие господину твоему". Обрадовался Сухов, и опять не удивило его, что старец

идет гуда, - "будто бы так и надо". Сказал старцу:

? "Сам Господь вас, батюшка, послал... только как вы разыщете, где они на Посаде проживают".,, скрытное ноне время, смутное. Звание их - Егорий Андреич Среднее, а дочку их Олей... Ольгой Егорьевной звать, и образа она пишет... только и знаю".,

"Знают на Посаде. Есть там нашего рода". Радостью осияло Сухова, - "как светом-теплом согрело", - и он сказал:

? "Уж и поклончик от меня, батюшка, им снесите... скажите - кланяется, мол, им Вася Сухов, который лесной объездчик... они меня давно знают. А ночевать то, батюшка, где пристанете... ночь подходит" позвал бы я вас к себе, да не у себя я теперь живу... время лихое ноне, обидеть могут... и церковь у нас заколотили.

Старец ласково посмотрел на Сухова, - "весело так, с приятностью", и сказал ласково, как родной:

"Спаси тя Христос, чадо. Есть у меня пристанище".,

Принял старец от Сухова крест, приложился с благоговением и положил в кузовок, на мягкое.

? "Как хорошо-то, батюшка... Господь дал!.." - радостно сказал Сухов: не хотелось со старцем расставаться, поговорить хотелось: - "Черные у меня думы были, а теперь веселый я поеду. А еще думалось... почтой послать - улицы не знаю... и. доспрашивать еще станут, насмеются... - да где, скажут, взял... да не церковное ли утаил от н и х... - заканителят, нехристи".,

Сказал старец:

"Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь".,

И помолился на небо.

"Господь с тобой. Поезжай. Скоро увидимся".,

И благословил Сухова. Приложился Сухов со слезами к благословившей его деснице. И долго смотрел с коня, пока не укрыли сумерки.

Когда Сухов рассказывал, как старец благословил его, - плакал. Тайный, видимо, смысл придавал он последнему слову старца - "увидимся" - знал, что недолго ему осталось жить" И правда: рассказывал мне в конце апреля, а в сентябре помер, писали мне. Со "встречи" не протекло и года. По тону его рассказа... - словами он этого не обнаружил, - для меня было несомненно, что он верил в посланное ему явление. Скромность и сознание недостоинства своего не позволяли ему свидетельствовать об этом явно.

В этом "первом действии" нет ничего чудесного: намеки только и совпадения, что можно принять по-разному. Сухов не истолковывал, не пытался ощупывать, а принимал, как сущее, "в себе сокрытое", - так при-кровенно определил он "священный лик". Вот - простота приятия верующей душой. Во "втором действии", в Сергиевом Посаде, "приятие" происходит по-другому: происходит мучительно, с протестом, как бы с насилием над собой, с ощупыванием, и, в итоге, как у Фомы, с надрывом и восторгом. Это психологически понятно: празднуется победа над злейшим врагом - неверием.

V

Рассказ Сухова о встрече на Куликовом Поле не оставил во мне чувства, что было ему явление, а просто - "случай", странные по совпадениям, с мистической окраской. Окраску эту приписывал я душевному состоянию рассказчика. Василий Сухов, простой православный человек, душевно-чистый, неколебимо верил, что поруганная правда должна восторжествовать над злом... иначе, для него, не было никакого смысла и строя в жизни: все рушится?!.. Нет, все в нем протестовало, инстинктивно. Он не мог не верить, что правда скажется. Он - подлинная суть народа: "Правда не может рушиться". И так естественно, что "случай" на Куликовом Поле мог ему показаться знамением свыше, знамением спасения, искрой святого света во тьме кромешной. В таком состоянии душевном мог он и приукрасить "явление", и вполне добросовестно. Мне он не говорил, что было ему явление, и сокровенного смысла не раскрывал, а принял благоговейно, детски-доверчиво.

Вернувшись в Тулу, я никому не рассказывал, что слышал от Сухова в "Волове". Впрочем, дочери говорил, и она не отозвалась никак. Но месяца через три, попав в Сергиев Посад, я неожиданно столкнулся с другими участниками "случая", и мне открылось, что тут не "случай", а знамение свыше. И рассказ Сухова наполнился для меня глубоким смыслом. Знамение свыше... - это воспринимается нелегко, так это необычно, особенно здесь, в Европе. Но т а м, в Сергиевом Посаде, в августовский вечер, в той самой*комнате, где произошло явление, вдруг озарило мою душу впервые испытанное чувство священного, и я принял знамение с благоговением. Я видел святой восторг и святые слезы чистой и чуткой девушки... - какая может быть в человеке красота!.. - я как бы читал в открытой душе ее. И вот, захваченный необычайным, стараясь быть только беспристрастным, почти молясь, чтобы дано было мне найти правду, я повел свое следствие, и, неожиданно для себя, разрушил последнее сомненье цеплявшегося за "логику? ?Фомы"-интеллигента. Не передать, что испытывал я тогда: это вне наших чувств. Что могу ясно выразить, так это одно, совершенно точное: я привлечен к раскрытию необычайного... привлечен Высшей Волей. А что пережил тогда в миг неизмеримый... - выразить я бессилен. Как передать душевное состояние, когда коснулось сознания моего, что времени не стал о... века сомкнулись... будущего не будет, авсе - ныне, - и это меня не удивляет, это в меня вместилось"!.. Я принял это, как самую живую сущность. Жалок земной язык. Можно приблизительно находить слова для выражения этого, но опалившего душу озарения... - передать это невозможно.

VI

Жизнь в Туле, призрачная, под чужим именем "мещанина Подбойки на", под непрестанным страхом, что сейчас и разоблачат, и... - стала невмоготу. Что за мной числилось" Вопрос праздный. Ровно ничего не числилось, кроме выполнения долга - раскрывать преступления. Но для агентов власти я был лишь "кровопийца". Могли мне вменить многое: приезд Плеве, по делу убийства губернатора... раскрытие виновников злостной железнодорожной катастрофы, когда погибло много народу, а намеченная добыча, важный правительственный чин, счастливо избег кары... Я делал свое дело. Но вот какая странная вещь... Не могу понять, почему я, следователь-психолог, раскрывавший сложнейшее, в течение восьми лет укрывался в Туле, где меня легко могли опознать приезжие из Богоявленска! Возможно, тут работала моя "психология": здесь-то меня искать не станут, в районе моих "злодейств", и не откроют, если не укажут обыватели. Непонятное оцепенение, сознание безысходности, будто пробка в мозгу застряла. Боялся смерти" Нет,. худшего: страх за дочь, издевательства... и, что иным покажется непонятным, - полного беззакония страшился, вопиющего искажения судебной правды, чего не переносил почти физически. Это, своего рода, "порок профессиональный", ми-стическое нечто. Словом, оцепенение и "пробка". Самое, кажется, простое - ехать в Москву, острая полоса прошла, в юристах была нужда. Устроили бы куда-нибудь друзья-коллеги, уцелевшие от иродова меча, мог бы найти нейтральное что-нибудь, предложил бы полезный курс - "психология и приемы следствия", надо же молодежь учить. Почему-то все эти планы отбрасывал, сидела "пробка". И вот, оказалось, что мое сидение в Туле было "логично", только не нашей логикой.

Учил грамоте оружейников, помогал чертежникам завода, торговал на базаре картузами, клеил гармоньи. Дочь давала уроки музыки новой знати. Тула издавна музыкальный город: славен гармоньями на всю Россию, как и самоварами. Не этим ли объяснить, что началась, прямо, эпидемия - "на вертипьяных"! Все желают "выигрывать на вертипьяных разные польки и романцы". И выпало нам "счастье": навязалась моей Надюше... "Клеопатра". И по паспорту - Клеопатра, а разумею в кавычках, потому что сожительствовала она с "Антошкой". Так и говорили - "Антошка и Клеопатра". А "Антошка" этот был не кто иной, как важная птица Особ-Отдела, своего рода мой коллега... Бывший фельдшер. И вот, эта "Клеопатра", красавица-тулячка, мещаночка, очень похожая на кустодиевскую "Купчиху", такая же белотелая и волоокая... глупое и предобрейшее существо, - походя пряники жевала и щелкала орешки, - и навязалась: "ах, выучите меня на верти-пьяных!.." Мучилась с ней Надюша больше года. Инструмент у девицы был - чудесный беккеровский рояль, концертный. А Надюша окончила консерваторию на виртуозку, готовилась к карьере пианистки. И вот - "на вертипьяных". Забылась как-то, с Шопеном замечталась... - и вдруг, ревом по голове: "лихо наяриваете, ба-рышня!? "Антошка", во всей красе, с ноганом. А "Клеопатра", в слезах восторга: "выучите, ради Господа, и меня такому!? Все-таки польку одолела, могла стучать, и была в 'бешеном восторге. Посылала кульки с провизией, "папаш-ке вашему табачку", то-се... С отвращением, со стыдом, но принимали, чтобы отдать другим... - не проходило в глотку. А нужды кругом..! Урочные деньги Надюша не могла брать в руки, надевала перчатки. Лучше уж картузами, гармошками... Тошно, гнусно, безвыходна.. - и при мсм-то "ясновидении". В глазах народа я был "г,адателем", так и говорили: "нашего следователя не обведешь, скрозь землю на три аршина видит!? И такое бессилие: засела "пробка". И в "Волово"-то смотался не от нужды, а как-нибудь сбросить это оцепенение, вышибить эту "пробку". И мукомол советовал: "ныряйте, Сергей Николаич, в Москву, - большая вода укроет". Но "пробка" сидела и сидела. Или - так нужно было" чего-то не хватало.." И вот это ч т о-т о и стукнуло. Теперь вижу, что так, именно, и нужно было.

Вскоре после поездки моей в "Волово", в начале мая, приходит моя Надюша, пополовелая, остановилась у косяка... и такими страшными, неподвижными глазами; глазами ужаса и конца, смотрит в меня и шепчет: "папа... конец..." Это - конец - прошло мне холодом по ногам. Да, конец: пришло то, о чем мы с ней знали молчаливо, "если оно случится". И оно случилось: "все известно". Но самое страшное не это, не мытарства, если бы не удалось нам уйти: самое страшное - позор.

В то утро мая "Клеопатра" разнежилась с чего-то и захотела обрадовать Надюшу: "а что вы думаете, мой-то все-о про вашего папаньку знает, как утрудящих засуживал... но вы не бойтесь, и папанька чтобы не боялся... мой для меня все сделает, так и сказал: "я его на высокую должность возьму, как раз по нем, засуживать... в помощники при себе возьму, в заседатели, а то все негодящие, дела спят..." - и жалованье положит, и еще будет натекать, будете жить как люди". Это уж после Надюша мне передала, а, тогда только - "все извест-н о". И тут - вышибло мою "пробку".,.. в Москву!. сейчас же в Москву!.. Это при "все известно"-то!.. при зверском контроле на вокзале!. как новичок-воришка... вся "логика", весь мой следовательский о-пыт испарились.

Сказал Надюше самое необходимое собрать, шепчу - "есть выход... Москва - выход!.." Помню, смотрела с ужасом. А я кинулся на вокзал, - поезд когда отходит. Бегу, не соображая, что обращу внимание... - одно в уме, взываю - "Господи, помоги..." И уже вижу какую-то возможность: в Москве Творожников, кто-то говорил, в гору у них пошел. А он был когда-то ко мне прикомандирован, кандидат на судебные должности, очень талантливый, ловкий, "без предрассудков", после товарищем прокурора был. Расстались мы друзьями. Только бы разыскать его.

Вбегаю в вокзал, задохся, спрашиваю про поезд, а мне кто-то шипит грозяще: "ка-ак вы здесь".,, вон!. комиссия отъезжает, Рабкрин!? Рабоче-крестьянская инспе-кция! гром и огонь!. все м о ж е т!.. - страх и трепет. Метнулся в боковой зал, а там... "г,убернатор"наш, тянется, и вышние из Особ-Отдела, с ноганами... кошмар!.. И вдруг: "Сергей Николаич... вы как здесь"? О н!.. Творожников, о ком только что в голову вскочило.

Там такое бывало, многие подтвердят. Теперь что-то! мне в этом видится. Но уточнять не буду, примите за| "случайность".,

Произошло все головокружительно. Творожников подошел ко мне, сухо спросил - "устроены"? Я ему - I только: "В Москву... необходимо". Молниеносно понял, вынул бланчок и тут же, на портфеле, - "явиться не-| медленно, в распоряжение..." - отмычка ко всем зам-| кам. Шел я домой, как пьяный, дышал, после стольких] годов удушья. Словом - "счастливый случай".,

МИКРОРЕЦЕНЗИИ

РОССИЯНКИ

VII

В Москве я устроился нейтрально - по архивам: I разыскивал и приводил в порядок судебно-исторические I дела, в уездной секции. Побывал в Клину, Серпухове, I Звенигороде... и, в середине августа, выехал в Загорск, I переименовали так Сергиев Посад. О барине Средневе I не думал, случай на Куликовом Поле выпал из памяти, I а хотелось увидеть Лавру, толкнуло "к Троице". Что, I собственно, толкнуло".,. Работавшие по архивам часто I говорили о "Троице": там ютилось много известных I "бывших людей"; В. Розанов, А. Александров, Л. Тихо-1 миров, работали в относительной тиши художники, на- I веды вал ся Нестеров, решал перелом жизненного пути | С. Булгаков, в беседах с Павлом Флоренским... Песте-1 ров написал с них любопытную картину: дал их "в низи- I не", а по гребешку "троицкой" мягкой горки в елках изо- 1 бразил символически "поднявшихся горе".,.. - русских I богомольцев, молитвенно взирающих на куполки "Спя- I того Града" - Троице-Сергия... Когда все было - не I собрался, а тут - погляди остатки. И я поглядел эти I остатки. И увидал - нетленное. Но в каком обрам- I лении! в каком надрывающем разломе!.. Не повидал при ] свете, - теперь посмотри во тьме.

Приехал я в Загорск утром. Уже не "Сергиево", а I Загорск. И первое, что увидел, тут же, на станционной I платформе, - ломается дурак-парнишка, в кумачовой I ризе, с мочальной бородищей, в митре из золотой бума- I ги... коренником: с монашком и монашкой, разнузданны- I ми подростками. У монашка "г,оршок" в бечевках, - I "кадило"; у монашки ряска располосована, все видать, за- I тылок бритый, в руке бутылка с водкой - "святой во- I дой". И э,та троица вопит-визжит: "товарищи!. все в I клуб безбожников, к обедне!. в семнадцать вечера доклад I товарища Зме-я из Москвы!.. - "обман-леторгия у попов- I монахов"!. показание бывшего монаха-послушника!.." I И не смотрят на дураков, привыкли.

Иду к Посаду. Дорога вдоль овражка, - и вот, лезет I из лопухов-крапивы кудлатая голова и рычит: "обрати-I те антелегентовое внимание, товарищ!. без признания I прозябаю... бывшему монаху-канонарху!.." Отмахнул I портфелем, а он горечью на меня, рычит: "антелегентовы | пле-велы!.. из-за вас вот и прем в безбожники1.."

И тут увидал я солнечно-розовую Лавру.

Она Светилась, веяло от нее покоем. Остановился, присел на столбушке у дороги, смотрел и думал... 1 Сколько пережила она за свои пять веков! сколько светила русским людям!.. Она светилась... - и, знаете, | что почувствовал я тогда, в тихом, что-то мне говорившем, ее сиянии".,. - "Ско-лько еще увидит ж и з н и!.." | Поруганная, плененная, светилась она - нетленная. Было во мне такое... чувство ли, дума ли... - "все, | что творится, - дурманный сон, призрак, ненастоящее.. а вот это - живая сущность, творческая народная | идея, завет веков... это - вне времени, нетленное... можно разрушить эти сияющие стены, испепелить, взорвать, и ее это не коснется..." Высокая розовая коло-1 кольня, "свеча пасхальная", с золотой чашей, крестом! увенчанной... синие и золотые купола... - не грустью! отозвалось во мне, а светило. Впервые тогда, за все мут-| ные и давящие восемь лет, почувствовал я веру, что - есть защита, необоримая. Без веры, никакой, инстинктом, что ли, почувствовал, в чем - опора. Помню, подумал тут же: "вот почему и ютились здесь,! искали душе - покоя, защиты и опор ы".,

Продолжение следует.

Как пишет автор этой научной, но рассчитанной на широкую читательскую аудиторию монографии, ею предпринята попытка представить семейное, социально-правовое, имущественное положение русских женщин X-XV вв. их внешний облик, уровень грамотности и образованности, воссоздать по отдельным штрихам из летописных и изустных источников биографии известных и менее известных представительниц древнерусского общества. Такая попытка воедино собрать и осмыслить множество различных сведений весьма ценна, поскольку до сих пор эти проблемы не становились предметом отдельного исследования.

Перед нами проходит "г,алерея знаменитых россиянок", участвовавших в общественной и политической жизни Руси, в ее бурных событиях. Это великая княгиня Ольга, принявшая - еще до крещения Руси ее внуком Владимиром - христианство в Царьграде. Это дочери Ярослава Мудрого, судьба одной из которых - Анны, королевы Франции, - сходна с судьбой героини рыцарского романа. Это одна из внучек Владимира Мономаха, Добродея-Зоя, выданная замуж за племянника византийского императора,

умевшая лечить травами и написавшая по-гречески врачебный трактат "Алимма? ("Мази"). Это Софья Палеолог, жена Ивана 111, которая была "ума весьма горделивого". Это властолюбивая новгородская посадница Марфа Борецкая и многие другие. Портреты этих незаурядных разнохарактерных - смиренных и жестоких, властных н погруженных в себя, свободолюбивых и глубоко религиозных - женщин обогащают знание читателя о той эпохе. Странно только, что в книге лишь упомянута такая заметная в русской истории личность, какой была княгиня Евдокия, жена великого князя Дмитрия Донского. Она несомненно заслуживает куда более пристального исследовательского внимания и должна была бы занять место в "г,алерее знаменитых россиянок".,

Подробному анализу подвергаются источники, из которых можно узнать о положении женщины в древнерусской семье, о правовой ее защищенности. Исследовательница делает вывод о том, что к XV веку на Руси положение женщины в сфере феодального светского и церковного права формально не отличалось от положения мужчины. Автор книги приводит множество интересных подробностей и фактов, подтверждающих это.

Занимательна глава, посвященная одежде и украшением россиянок, тому, как видоизменялся женский костюм на протяжении веков, как складывался самобытный стиль в русской женской одежде. Из этой главы можно узнать, например, такую, далеко не всем известную деталь: обычай, предписывающий женщине входить в православный храм с покрытой головой, идет от языческого, дохристианского поверья, что в женских волосах любит прятаться нечистая сила.

Заключает книгу обзор дореволюционной, советской и зарубежной историографии. Убедительным и принципиальным итогом монографии представляется мысль автора о том, что русские женщины X11-Х V вв. имели высокий для средневековья социальный статус, что до XVI в. говорить о "теремных затворницах" на Руси нет оснований, что мнение о приниженности положения женщины на Руси, а также представление о русском средневековье как о времени подавления личности - не более чем миф.

Л. МЕШКОВА

Пушкарева Н. Л. ЖЕНЩИНЫ ДРЕВНЕЙ РУСИ. - М.: Мысль, 1989.

КНИГОЧЕЮ НА ЗАМЕТКУ

К ОГНЮ ВСЕЛЕНСКОМУ: Рус. сов. поэзия 1920? 1930-х гг. , Сост. предисл. коммент. Е. В. Грековой. - М.: Правда, 1989. - 576 с. - 2 р. 70 к. 300 000 экз.

Пушкин А. С. ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН: Факс, воспроизведение первого прижизненного изд. романа 1825"1832 гг. - Горький: Волго-Вят. кн. изд-во, 1989. - 527 с. - 7 р.- 25 000 экз. Шаламов В. Т. ВИШЕРА: Антироман / Сост. И. П. Сиротинская. - М.: Книга, 1989. - 62 с. (Российский летописец). - 2 р. 100 000 экз. - Совместно с кооп. "Арион".,

Шаламов В. Т. КОЛЫМСКИЕ РАССКАЗЫ / Сост. И. П. Сиротинская. - Магадан: Кн. изд-во, 1989. - 336 с. - 3 р. 50 000 экз. Волошин М. СТИХОТВОРЕНИЯ. Репринт, воспроизведение сб. 1910 г. - М.: Книга, 1989. - 543 с, ил. - (Из лит. наследия). - 12 р. 40 000 экэ.

Ходасевич В. Ф. СТИХОТВОРЕНИЯ / Изд. подгот. Д. Б. Нерубен-ко. - Л.: Искусство, 1989. - 95 с. - 1 р. 70 к. 50 000 экз, Кузмин М. А. СТИХОТВОРЕНИЯ. Поэмы / Сост. С. С. Куняев. - Ярославль: Верх.-Волж. кн. изд-во, 1989. - 368 с." 1 р. 50 к.

15 000 экз.

ЩШк

Эссе. Книги. Путешествия.

х

?

X

и ш

S

I

о

щ

SB

НЕЕ!

а

3

гп_л

a Lr

а

со

a

3?

со

Это уж, знаете, чисто по-русски: любить другую страну. Может быть, даже слишком по-русски, хотя на таких преувеличениях, на таких завихренных спиралях (печной дым, уносящийся в вытяжку) у нас все и держится, и дай Бог, чтобы держалось! Поэтому не будем удивляться тому, что своей любви к Родине мы как бы и не замечаем, как бы вовсе и не догадываемся о ней, не смеем даже и подумать, что наше обычное чувство к окрестным полям и рощам, речному берегу с мостками для стирки белья, улице, где стоит наш дом, капустным грядкам в огороде достойно именоваться Любовью. Нет, нет, мы стыдимся таких возвышенных наименований. Для нас было бы странно взбежать на холм, картинно раскинуть руки и закричать: "Родина, я тебя люблю!? Уж лучше мы эдак застенчиво кашлянем, крякнем, потупимся, каблуком выдавливая лунку в песке, поиграем концом веревки, намотанной на кнутовище, и загадочно улыбнемся: ?Филя! Что молчаливый"? "А о чем говорить"?

Одним словом, свою любовь к Родине мы как бы прячем, таим, умалчиваем о ней ("Молчи, скрывайся и таи..."), но зато другие страны любим пылко и даже, я бы сказал, картинно. К примеру, какую-нибудь Англию - уж до того мы ее пылко любим, что готовы одеваться под денди, топить камин дубовыми поленьями и держать на ковре пятнистого дога. "Пахнуло Англией и морем". Да, да, именно так - важно, чтобы пахнуло, донеслось дуновение, привкус морской соли в воздухе и просмоленных канатов. Тогда бери нас голыми руками и всех разом записывай в англофилы, англоманы, англосумасшедшие. Мы будем каждый день ездить в английский клуб и, словно Григорий Иванович Муромский, персонаж из "Барышни-крестьянки", одевать конюхов английскими жокеями и обрабатывать поля по английской методе. Спрашивается, но почему, почему?! Да потому что мечта, романтический идеал - куда уж тут деваться! "Другая жизнь и берег дальний" - это вам не капустные грядки, потому-то так легко и переносится на них то, что в уважающих себя странах никогда не становится предметом экспорта. "Тот Англии не знает, кто знает только Англию" - это вполне по-английски, но "тот Англии не любит, кто любит только Англию" - это уж, простите, совершенно не по-английски, это лишь в России не умели любить Родину, не любя заодно с нею и тысячу других стран.

И Англию, и Францию, и Испанию, и... и... и...

А сейчас мысленно вспомним о наших причудливых знаках препинания - многоточии через запятую - и к троекратно повторенному "и.. и.. и..." добавим уже не Италию, не Грецию и даже не Америку, а нечто совершенно запредельное. Ну, скажем, Китай! Потянет или не потянет упомянутое нами русское чувство любви к другому на этакую экзотику?! Вопрос чисто гоголевский, в духе "Мертвых душ": ".,..что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет"" - "Доедет" - "А в Казань-то, я думаю, не доедет"" - "В Казань не доедет". Так вот можно с уверенностью поручиться, что и в Казань... Иными словами, потянет упомянутое чувство и на запредельный, экзотический Китай, недаром в свое время еще Пушкин туда собирался. Не просто уносился воображением "от потрясенного Кремля до стен недвижного Китая", а собирался поехать и уже чуть ли не укладывал в дорогу вещи. Значит, уже тогда возникло, обозначилось в воздухе, стало манить и притягивать: Китай, выгнутые черепичные крыши, бамбуковые зонтики, мандарины с косичками... Удивительно представить, как в пасмурном, дождливом Петербурге, среди гранитных набережных и мостов, казарм и полосатых будок - и вдруг такое-то диво, такой мираж, отсвет волшебного фонаря! И как верно соотнесено: потрясенный Кремль и недвижный Китай! Недвижный - как океан в безветренную погоду: на поверхности штиль, а в глубине таинственные токи, смещения гигантских масс воды, беззвучные бури. В этой игре эпитетов - потрясенный и недвижный - уже угадан Конфуций и предсказан Достоевский.

Да, да, в университете я изучал именно эту страну и даже защитил о ней диссертацию, написал несколько уче-

8(1

ных книг и таким образом вполне мог бы считать себя специалистом - этаким законченным "профи", как принято говорить в Европе, если бы не извечное русское смешение своего с другим.

Нас одолевает непреодолимый соблазн не столько увидеть "берег дальний", сколько испытать себя в "д,ругой жизни". Вот и мне представился такой случай, и вместе с группой из Союза писателей - Антониной Ломакиной (Москва), Юргой Иванаускайте (Вильнюс) и Усманом Азимовым (Ташкент) - я ступил на трап ночного самолета.

?

II

Пекин... Древняя столица, а ощущение, что это обычный европейский город... Но все же это лишь ощущение, и весь первый день в Пекине словно проходит под знаком неустойчивого покачивания маятника. Даже величественная ветхость одного из пекинских парков, куда нас везут вечером, и такие чудеса, как Стена возвращающихся звуков (можно перешептываться на расстоянии ста метров друг от друга), или каменные плиты, создающие двойное или тройное эхо, вызывают мысль скорее о некоем театральном муляже, фотографическом подобии, чем подлинной реликвии. Не оттого ли, что все это слишком открыто для обозрения, выставлено напоказ, слишком доступно, ведь истинное-то чудо должно быть на кончике иглы, игла в яйце, яйцо в сундуке, а сундук на дне моря? А тут открывай сундук, разбивай яйцо, доставай иглу и показывай всем за умеренную плату - не чудо, а аттракцион в парке культуры! Признаться, и такие мысли возникали в тот вечер, тем более что по заведенным в Пекине порядкам каждый уголок парка, каждая новая достопримечательность требовали нового билетика, и из почтения к нам, заморским гостям, с нас взимали тройную плату. Поэтому, вернувшись в гостиницу, я умылся, лег в постель и с облегчением почувствовал, что наконец-то завершился этот странный день, столь причудливо разделенный между Москвой и Пекином. И только на следующее утро...

То, что произошло на следующее утро, я бы и назвал началом нашего путешествия. Началом символическим и в то же время вполне реальным, ведь мы вдруг очутились в Китае. Да, да, лишь на следующее утро, а во-1 все не сразу после приземления нашего самолета - значит, восьми часов все-таки маловато, чтобы добраться до Китая, особенно если ты много лет лелеял в душе свой, внутренний Китай и очень боялся, что он не совпадет с тем, внешним. Может быть, поэтому и оттягивал, старался отсрочить поездку, и вот чувствуешь, что совпало. Проводки сомкнулись и дали искорку. Есть ток - движение невидимых электронов, создающее в тебе некую счастливую взвинченность, некую экзальтированную готовность всем восхищаться, восторженно кивать головой, обмениваться понимающими взглядами с попутчиками, говорить: ".,..действительно... в самом деле... я с вами согласен". Именно это мы и говорили, именно так и кивали, оказавшись на следующее утро в Ихэюань - летнем дворце китайских императоров. Тут-то и обозначилось... тут-то и возникло, зыбко замаячило в воздухе то самое н е ч т о, к которому все мы невольно стремились. Нечто неназываемое, лишенное предметных контуров слова и как бы веющее, сквозящее над нами, подобное легкому ветру. Ветер, веяние, духовная передача - эти понятия заимствованы из древнекитайской культуры, где они наделены загадочным и не всегда прочитываемым смыслом, а тут хотелось воскликнуть: "Да вот же оно, это веяние!? Воскликнуть и даже непроизвольным жестом человека, внезапно увидевшего вспорхнувшую с цветка бабочку, попытаться поймать, накрыть ладонью, петому что было совершенно очевидно: не крытые галереи, опоясывающие пруд, не павильоны с черепичными крышами, не мостики и беседки вызывали такое желание, а незримая сила этого места, похожая на силу гигантского, наполовину ушедшего в землю магнита. Да, да, древний Китай представлялся этаким рудоносным пластом, этаким холмистым вздутием на поверхности земли, этакой волшебной горой, над которой дрожит воздух от магнитных волн, зыбко струится невидимое свечение, и все, что на горе - галереи, павильоны, беседки, - словно пронизано этими волнами, этим свечением.

Итак, что же" Мы были готовы устремиться вслед за счастливо пойманным нечто, но вторая часть дня обернулась неожиданно русской. Русской, не так, как в Москве, а так, как это бывает во время путешествий: свое видишь словно бы изнутри другого. Да, да, именно по пословице: тот Англии не знает... Вот и перед нами мелькнул этот сторонний отсвет русского, когда нас пригласили в Пекинский институт иностранных языков. Студенты-русисты разбирали отрывок из "Воскресения": "Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, - весна была весною даже и в городе". Разбирали подробно, вникая в каждое слово, и... как бы объяснить чувство, рождавшееся при этом?! Ну, конечно, гордишься, узнавая знакомые с детства строки. Гордишься и сознаешь себя соотечественником их бессмертного автора, немного причастным к его славе. Гордишься и испытываешь даже некую ревность, ведь любовь к книге выражается в том, что ты считаешь ее своей, принадлежащей только тебе, и совершенно забываешь о других читателях этой книги. Какие могут быть другие, если ты столько раз раскрывал ее дома, среди привычных тебе вещей, и звучание этих строк тончайшими паутинками связано с твоей комнатой, книжными полками, на которых в беспорядке расставлены всякие безделушки, пришпиленными к стене фотографиями, окном, выходящим на улицу! Одним словом, ты и не помышляешь о соперничестве, и вдруг выясняется, что любимая тобою книга в такой же мере принадлежит и другим, и ты вовсе не единственный, кто берет ее с полки, и для других она настолько же своя, как и для тебя. И что там твоя комната, расставленные безделушки и пришпиленные фотографии, если эту книгу читают за многие тысячи километров от Москвы, и не только в Англии, Франции, Италии, но и - в самом Китае!..

Но ведь и книги китайских писателей читают не только в Китае, но и - за тысячи километров! - в России, и сам Толстой недаром так любил Лаоцзы, мудреца и философа, основоположника даосской школы мысли. Попробуем сравнить отрывок из "Воскресения" с отрывком из "Дао да цзина" - "Канонической книги о Пути вселенной и каждого человека": "Чем больше в Поднебесной запретов - тем беднее народ. Чем больше у народа оружия - тем сильней смута в государстве. Чем больше среди людей умельцев и искусников - тем больше диковинных вещей. Чем больше законов и указов - тем чаще бесчинства и грабежи". Вроде бы о разном и в то же время - об одном. Выходит, что прогресс и цивилизация вовсе не такое уж благо, как кажется на первый взгляд - вот о чем говорит Лаоцзы, и эта мысль, конечно же, заставляет вспомнить Толстого. А уж о законах и указах - совсем по-толстовски: вспомним хотя бы знаменитые сцены суда из "Воскресения". Вспомним и мысленно убедимся в том, что Толстой не зря читал Лаоцзы и трудился над составлением сборника его изречений (факт известный, но недооцененный). И дело здесь не в словесных совпадениях - они-то как раз могут быть случайными, а в изначальной близости двух мыслителей. "Помилуйте, китайский мудрец VI века до нашей эры и русский классик XIX века... какая тут близость!" - воскликнет приверженец строгих исторических параллелей, и мы произнесем с многозначительным жестом: некая близость.

Да, да, не столько осознаваемая, сколько ощущаемая, осязаемая, воспринимаемая на вкус, дразнящая нёбо и десны, покалывающая кончик языка и ударяющая в ноздри. Толстой.. Лаоцзы... при медленном произнесении их имен (и особенно мягкого "л") возникает словно бы привкус парного молока или хлебного мякиша... да, да, этот невыразимый привкус... не правда ли"! И если к этому добавить и цвет, то, конечно же, белый - белый цвет молока и хлеба! Недаром Каратаев звучит почти как Караваев, да и весь он какой-то хлебный, закругленный, как выпеченный в печи каравай, этот самый странный и загадочный персонаж Толстого. А впрочем, странность и загадочность исчезают, если рядом представить Лаоцзы - как продолжение, как окраинный горизонт толстовской мысли. Что нам тогда Каратаев, если толстовская мысль устремлялась аж вон куда, "д,о стен недвижного Китая?! И мы перестаем удивляться странности Каратаева, распознавая в нем персонаж из "Дао дэ цзина", одетый в костюм времен Отечественной войны двенадцатого года...

После занятий в институте иностранных языков мы встретились с китайскими русистами старшего поколения, пригласившими нас на ужин, и тут обнаружилось, что в Китае есть люди, которые живут Россией. Вроде бы ничего необычного в этом нет - специалисты же, профессионалы, знатоки в своей области, но специалистам полагается изучать, интересоваться, следить за событиями, а эти-то любят. Любят и поэтому живут - мыслями, воспоминаниями о России, ведь большинство училось в Москве, на Ленинских горах, и для них это целая эпоха - общежитие МГУ, сумрачные коридоры сталинской "высотки" с державным шпилем, китайская кухня в студенческой столовой, скамейки в университетском парке, песня "Москва - Пекин". И пусть мы сейчас иначе смотрим на эту эпоху - для них она остается частью жизни, прожитым, пережитым, бережно хранимым в душе. Удивительный это народ, старые китайские русисты: даже в том, как они говорят по-русски, слышатся наши пятидесятые. Словечки, обороты речи - все оттуда, от простых рубашек с расстегнутым воротом, вихрастых чубов, выбивающихся из-под козырьков клетчатых кепок, и широких брючин, метущих пыльные тротуары. Вот как бывает - у нас исчезло, а у них сохранилось. И словечки, и сам воздух пятидесятых.

Этим воздухом словно бы дышит и мой старый друг Ван Дэшэн, с которым познакомились в Москве около десяти лет назад, и он еще тогда удивил меня детальным знанием литературы девятнадцатого века. "Бежин" - переспросил он, услышав мою фамилию, и тотчас закивал головой. - Да, да, "Бежин луг?!? Оказалось, что Ван Дэшэн переводчик многих произведений русской литературы - и классической, и современной (позднее он перевел и один из моих рассказов), что он пишет статьи и книги и тоже учился в Москве, и пятидесятые для него - эпоха. И сейчас мы сидим рядом, тихонько разговариваем или молча улыбаемся друг другу (именно д р у г и именно д р у г у: в изначальном значении слова), Ван Дэшэн палочками подклады вает мне в тарелку вкусную китайскую снедь, и каждый из нас чувствует в себе живую частичку: я - частичку Китая, а он - частичку России-После ужина я - в гостях у Ван Дэшэна. Живет он совсем недалеко, в десяти шагах от ресторана, где нас угощали ужином, и" мы пешком добираемся до его дома. Ван Дэшэн оставляет в подъезде свой велосипед, навешивая на него замочек, мы поднимаемся по лестнице, он ключом открывает дверь, и перед нами... обставленный на старинный лад "кабинет ученого", резные деревянные кресла с вышитыми подушечками, подложенными под спину, инкрустированные слоновой костью ширмы, каллиграфически выписанные строчки древних стихов на шелковых свитках, ароматные свечи в нефритовых подсвечниках и угольки благовоний, тлеющие в бронзовой курильнице... нет, нет, конечно, все это лишь мечты, и перед нами - обычная современная квартира. Обстановка - самая простая, я бы даже сказал, слегка аскетичная. Во всяком случае заметно, что особого значения ей не придают и хозяин вовсе не озабочен устройством интерьера.

Вот письменный стол - это да, на столе строжайший порядок, аккуратно разложены книги и письменные принадлежности, к остальным же вещам хозяин не слишком взыскателен. Единственное, чем он гордится как техническим новшеством, - это антенной, позволяющей ловить телепередачи на русском языке. После осмотра квартиры мы усаживаемся за небольшой столик, и младшая дочь приносит нам чай. Да, да, двое друзей за чашкой душистого чая, неторопливая беседа о древних стихах... - впрочем, это тоже мечты, и говорим мы совсем на другие темы. Ван Дэшэн рассказывает о старшей дочери, которая живет в Америке, или точнее сказать, живет Америкой, и какой там русский язык - английский и только английский, поскольку именно там, в Америке, она получила, добилась, достигла, и у нее есть большая удобная квартира, собственный автомобиль, не слишком обременительная работа (все-таки главное для женщины - это семья) и возможность путешествовать по всему свету. "А чего достигли вы"!" - спрашивает она в письмах, и моему другу трудно ответить на этот вопрос. Любовь к России - особая любовь, она не приносит благополучия, а наоборот, требует отказа, самоотречения, аскетической жертвы, но взамен дарит то, с чем не сравнится ни собственный автомобиль, ни возможность ездить по свету. Да, да, не сравнится - уж мы-то знаем, но разве об этом, скажешь!..

III

По части смешения Шанхай едва ли не первый город в мире - чего там только не найдешь! Французские улочки, j голландские домики, английские кварталы, и, что самое удивительное, ты и в этом находишь себе родное. Да, да, не только в русском, но и во французском, голландском, английском. Среди всего этого тебе именно живется и именно - хорошо. Настолько хорошо, что невольно ловишь себя на той самрй любви ко всему миру, которую древние греки называли чувством космополитизма. Ловишь без всякой опаски, без всякой готовности заподозрить: "Уж не космополит ли я безродный, прости Господи"!", потому что и космополитизм, и патриотизм - от единого корня, и любовь к родине невозможна без любви к миру.

Пожалуй, один человек в Шанхае понимал это лучше других - Лу Синь. Да, да, тот самый, написавший "Подлинную историю А-Кью", печальную повесть о жалком и смешном эгоцентрике, который все свои неудачи возводил в ранг особых моральных побед. Вот он, - как в зеркале, - традиционно-китайский канон мышления, не допускавший признания превосходства иного над собственным, соседнего над своим. Согласно этому канону, все китайское лучше, даже если оно хуже. Поэтому Англию знает лишь тот, кто знает только Англию. И знает, и любит, иначе какой же он патриот! Настоящий патриот не допустит, чтобы к э т о й любви примешивалась другая. Не допустит, не позволит - казалось бы, чего спорить, но вот допустил и - настоящий: тут-то и начинается тот самый спор, который повел Лу Синь с приверженцами старых канонов. Он истинной, высокой любовью любил свой народ, отечественную культуру, но к этой любви примешивалась любовь к другим народам и культурам - в том числе и к русской.

Поэтому с особым чувством смотришь на маленький столик, за которым писатель переводил на китайский язык "Мертвые души" Гоголя. Да, да, мы осматривали дом Лу Синя - трехэтажное кирпичное здание на одной из шанхайских улиц, и вот этот столик с зеленой лампой... он находился в спальне, у окна, и к нему был придвинут стул с плетеным сиденьем. Совсем обычный столик, даже слегка невзрачный, немемориальный, и, глядя на него, не сразу осознаешь, что на нем совершалось великое действо - сближение культур. Пожалуй, иначе и не скажешь - великое, ведь сближение таких культур, как русская и китайская, - все равно что сближение материков. Да, да, пожалуй... Волоски кисти напитывались густой черной тушью, столбцы иероглифов покрывали бумагу, и усилием человека, склонившегося над столом, сдвигались материки, гигантские духовные монолиты. Да, да, вздрагивали от подземного гула, разрывали паутинки корней, намертво вросших в землю, и медленно двигались навстречу друг другу...

Удивительное это место, дом Лу Синя в Шанхае - удивительное своей подлинностью. За этим столом переводил, на этом стуле сидел, в этих сундуках хранил одежду, из этих коробочек отсыпал лекарства, когда слишком одолевали хвори, а на этой кровати с балдахином - умер. Измученный болезнями, исхудавший - на этой самой кровати... Непостижимо! Невозможно до конца осмыслить, приспособить к своему пониманию: произошло и - здесь. Именно здесь, где ты сейчас стоишь - на этом крошечном пятачке пространства! Про-и-зо-шло! Вот почему возникает соблазн, непреодолимый для всех посетителей музеев, - прикоснуться, потрогать рукой. Возникает не от праздного любопытства, не от желания нарушить извечный музейный запрет ("р,уками не трогать!?) - этот спасительный жест призван донести до сознания, придать осязательную выпуклость ускользающему, дразнящему совпадению. "Произошло и...", "Произошло и..." - повторяешь ты, словно стараясь замкнуть невидимый круг, сцепить концы упрямо разгибающегося обруча. "И - здесь", "И - здесь", - круг замкнулся, концы обруча сцепились, и вопреки запретным табличкам ты опасливо тянешься к предмету своего вожделения. Помнится, именно так мне хотелось прикоснуться к дивану, на котором родился Толстой, - это было в одной из комнат яснополянской усадьбы, где я остановился в растерянности, тщетно стараясь сладить с концами тугого обруча: "На этом диване - Толстой", "Толстой - на этом диване". И вот теперь кровать в доме Лу Синя, на которой умер великий писатель, и снова несоединимо: Лу Синь - в э т о м доме, в этом доме - Л у С и н ь...

".,..за последнее время совсем не было дождей, думаю, что скоро станет тепло. В доме все себя чувствуют хорошо, Хай-ин здоров, и я спокоен. Здоровье у меня, как всегда, хорошее, но я все время занят, множество мелких дел. Бывают времена, когда я чувствую слабость, но все равно нужно писать статьи, если не из-за дружеских отношений, то для того, чтобы заработать на жизнь", - пишет он матери из Шанхая, и точно так же, как его успокаивает мысль о здоровье сына, он стремится успокоить мать сообщением о собственном здоровье: ".,..как всегда, хорошее". Вряд ли это так, тем более что строкою ниже он сам же жалуется на слабость, не позволяющую много работать, но - в городе весна, конец апреля (письмо помечено тридцатым числом), и ему хочется верить, что он здоров.

Вот и сейчас, когда нас возят по Шанхаю, показывают дом Лу Синя, старинный сад с беседками и причудливыми камнями, памятник Пушкину на высоком постаменте, тоже стоит апрель, правда, не конец, а начало, но совсем нет дождей и по-весеннему припекает солнце. Апрель - апрель. Это совпадение во времени так же дразнит и ускользает от сознания, как и совпадение в пространстве. Тогда сливается с сейчас, и ты снова вспоминаешь древних поэтов, для которых "тысяча осеней - как одна осень". При подобном восприятии времени прошлое не просто живет в памяти - оно пребывает в настоящем. Апрель - апрель, март - март, май - май... Все возвращается к исходной точке, и воспетая великим Ли Бо луна и поныне светит с небес: "Я стану в горах любоваться весенней луной..." И по-прежнему блестит роса на черепице древних храмов, и старик-даос бредет по обочине улицы с пестрой лоскутной котомкой. Однажды мы разговорились с таким стариком - это произошло во дворике храма, расположенного на окраине Шанхая. Мы уже побывали во всех павильонах, насмотрелись на монахов, читающих сутры, на статуи буддийских святых, на бронзовые курильницы с остывшей золой, вазы с сухими цветами, красные фонарики и большие свечи под стеклянными колпаками и теперь просто бродили по храмовому дворику, рассеянно поглядывая по сторонам, и вот этот старик...

Седобородый, морщинистый, с длинными космами волос, с черной шапочкой на голове и даосским амулетом на шее, он грыз сухую корку редкими желтыми зубами и изредка вытирал рукавом губы. Один из наших сопровождающих подошел к нему и вежливо спросил, не согласится ли почтенный сфотографироваться с зарубежными гостями. Старик вытер губы рукавом синего халата, спрятал в котомку остаток еды и ответил, что он согласен сфотографироваться, но только очень не любит, когда при этом стараются положить руку ему на плечо, ненароком обнять или даже шутливо потискать его, как ребенка - одним словом, ведут себя совершенно запанибратски. Он считает, что это нехорошо - бу хао. Настолько нехорошо, что он сейчас же уйдет, если заметит с нашей стороны такие попытки. Мы тотчас дружно заверили старика, что не собираемся даже прикасаться к нему, нарушая своими жестами его священную ауру, и тогда старик согласился.

Согласился и произнес: ?Хао..." Пожалуйста, он готов сфотографироваться. Он встанет в центре, а мы можем встать рядом. Но не вплотную - на некотором отдалении. Вот так... - тут он жестом обозначил расстояние между собой и нами... - чтобы не нарушать священную ауру. Когда снимок был сделан и старик убедился, что поставленные им условия полностью соблюдены, он проникся к нам доверием и решил поговорить с нами о Лаоцзы. Порывшись в своей котомке, он извлек оттуда потрепанный список "Дао да цзина" - канонической книги даосов - и стал рассуждать о важнейших даосских категориях естественности, слияния с природой, всепроникающей власти Дао - "Пути всего сущего, коему не должно противиться ничто сущее", как определил смысл этого понятия Бунин в рассказе "Сны Чанга". "Вот если не противиться, а послушно следовать Дао, можно через три года стать бессмертным", - сказал старик, конечно, ничего не слышавший ни о Бунине, ни о Толстом, но зато постигший сокровенную суть учения китайских мудрецов. "Да, да, бессмертным... через три года", - повторил он и в доказательство правоты своих слов высоко поднял над головой книгу Лаоцзы. "Ровно через три..." - старик показал нам три сухих сморщенных пальца, набросил на плечо котомку и, улыбнувшись на прощание, зашагал по мощеному дворику легкой походкой бессмертного. ГУ

Ну, и, конечно, - опера... Да, да, в Шанхае мы побывали на представлении традиционной китайской оперы, о которой уже столько писалось, столько рассказывалось, что каждый имеет о ней сложившееся представление. Каждый знает, что в этой опере не поют, а декламируют, причем на особый манер, резким фальцетом, весьма непривычным для нашего уха. По правде сказать, наше ухо даже улавливает в нем гортанные отзвуки, слегка напоминающие кошачьи, и это тоже входит в сложившееся представление о китайской опере: кошачьи, да и только, и попробуйте нас в этом переубедить! То же самое - и с движением по сцене. Когда китайский актер медленно поднимает ногу, по-особому сгибает ее, проносит над полом, а затем так же по-особому выпрямляет и ставит на пол, нам это кажется причудливой пантомимой, загадочным ритуальным танцем - чем угодно, только не сценическим шагом, и мы успокаиваем себя тем, что у них так принято, так положено, поэтому чего тут удивляться! Китайцы... И толстый слой грима, которым пользуются актеры, - это тоже у н и х, и маски, закрывающие лица, - тоже... И, конечно, звучащая при этом музыка - типично китайская, не говоря уже о самом сюжете с интригами царедворцев, кознями злодеев и подвигами благородных героев, тоже типично... типично китайском. С таким сложившимся представлением мы давно привыкли мириться и вовсе не собираемся от него отказываться. Более того, мы им даже гордимся, ведь оно позволяет нам сказать: "Китайская опера? Да, да, очень интересно..." Сказать, и сейчас же с облегчением забыть о ней. При этом нам и невдомек, что опера-то не китайская, а наша, что она нам по-настоящему близка и понятна и надо лишь научиться ее слушать, чтобы она раскрылась во всем своем богатстве.

Такой учебой и стало для нас представление в шанхайском театре. Представление, на котором обнаружилось, что и декламация фальцетом, и движение актеров по сцене, и толстый слой грима, и маски на лицах, и звучание маленького оркестра сливаются в нечто единое, цельное, гармоничное... нечто одухотворенное и в высшей степени рафинированное, очищенное от всего случайного... нечто, достойное наименования высокого искусства сцены. Искусство здесь не в том, чтобы было, "как в жизни", чтобы мы узнавали: вот посмотрите-ка, такие же стулья, столы, обои в цветочек, и из чайника льется вода - настоящая, и кошка в руках у героини - тоже настоящая, живая, с рыжими пятнышками... посмотрите-ка! Нет, искусство здесь как раз в том, чтобы не вытаскивать на сцену живую кошку, а уметь сделать такой жест ладонью, словно бы поглаживающей воздух, чтобы зритель не только представил выгнувшуюся спину, но и услышал тихое урчание кошки, благодарной за ласку хозяина. Точно так же для показа верховой езды не надо забираться на лошадь и скакать по сцене - достаточно взять в руки воображаемые поводья и изобразить, как вы слегка подпрыгиваете в седле. А если по сюжету требуется, чтобы вы поливали цветы, то и это можно передать жестом, намеком, отточенной пантомимой. Иными словами, искусство - это именно искусство, которое все преображает, окультуривает, из "сырого" делает "вареное". Вот почему на сцене надо не говорить, а декламировать, не ходить, как мы ходим в жизни, а передвигаться особым шагом. Поэтому и лицо нельзя оставить без грима, а необходимо выкрасить его так, чтобы зритель сразу понял, кто перед ним - трус или храбрец, преданный слуга императора или коварный интриган и злоумышленник. Сразу понял и больше об этом уже не задумывался. Не задумывался и не сомневался: или... или.." Такие сомнения возможны в жизни, но театральные амплуа на то и существуют, чтобы восприятие зрителя было целиком сосредоточено на искусстве, чтобы зритель задавался не вопросом о том, кого играет актер, а вопросом, как он играет...

Пожалуй, вся китайская опера - это не что, а как. Для зрителя важен не сюжет, известный ему заранее, а мастерство актера: как декламирует, как ходит по сцене, как владеет мечом. Именно актер - истинный творец китайской оперы, поэтому легко себе представить, как мы обрадовались знакомству с настоящим актером. Правда, это произошло уже не в Шанхае, а в Сучжоу, куда мы отправились на следующий день, и наше знакомство состоялось не за кулисами театра, среди зеркал, гримерных кресел и бутафорского реквизита, а на самой обычной привокзальной площади, где нас встречал автобус. "Меня зовут Ван Цзюньжуй, - представился молодой человек с удивительно здоровым цветом лица, изящными жестами и упругой, легкой походкой. - Я буду сопровождать вас в Сучжоу". И оказалось, что он-то, наш сопровождающий, в недалеком прошлом актер, много лет проработал в театре, переиграл десятки ролей в классических пьесах, пока переведенная на хозрасчет труппа не распалась из-за финансовых затруднений. Ван Цзюньжую пришлось сменить профессию, и теперь он работает в иностранной комиссии Союза писателей, встречает гостей, помогает расположиться в гостинице, показывает достопримечательности старинного городка - одним словом, выполняет обязанности гида. Весьма прозаические обязанности, надо признаться - встретить, помочь расположиться, показать достопримечательности. Прозаические и вроде бы такие далекие от искусства, но странное дело - искусство не покидает этого человека, и стоит присмотреться к его жестам, походке, прислушаться к манере говорить, и сразу понимаешь: актер! Мгновенно чувствуешь: школа! Строгая классическая выучка! Ему бы в руки меч или боевое копье, с какими выступают в пьесах из времен Троецар-ствия, и он, издав гортанный победный клич, тигриным скоком пронесся бы по сцене... К нашему восторгу, так и случилось однажды, когда в одном из сучжоуских садов мы осматривали подмостки деревянного театра, сохранившегося со времен последней императорской династии Цин. Случилось, случилось - не выдержала актерская душа. Не выдержала и - воспарила... Наш сопровождающий вдруг выхватил из ножен старинный меч, висевший на стене, выбежал с ним на сцену и стал кружиться в боевом танце, рассекая сверкающим лезвием воздух... Вот тут-то нам и открылось, что Сучжоу - городок загадочный, нереальный, перевернутый, словно отражения его бесчисленных каналов, что он только мистифицирует нас своей похожестью на прочие современные города, а на самом деле и люди в нем особые, и время в нем - д р у г о е...

Да, да, не совпадающее с нашим, а словно застывшее таким, каким оно было при последних императорских династиях. Потому-то и служащий иностранной комиссии способен исполнить боевой танец, а девушка, сотрудница музея - сыграть мелодию на старинном струнном инструменте. Обычная девушка, с закрывающей лоб челкой, в очках - а вот, пожалуйста... как в минские и цин-ские времена... положила на колени старинный чжэн, поправила колки, попробовала струны, и зазвучала, зазвучала мелодия... та самая, которую играли и триста, и четыреста лет назад. Тогда - как сейчас, и сейчас - как тогда: вот она, загадка Сучжоу, города каналов, мостиков и садов, города фантастических отсветов и мерцающих отражений! Сады здесь - главное, они-то как раз и есть застывшее время. Сады, сады, сады. Не хватит и целого дня, чтобы их обойти, и хватит - одной минуты. Одной - чтобы почувствовать то, что древние китайцы, знатоки садового искусства, называли у е д и-н е н н о-с окровенным. Нам тотчас хочется уточнить: уединенно-сокровенное - что" Что именно обозначается этим 'понятием? А уточнять-то как раз и не надо - достаточно ощутить уединенно-сокровенное нечто, сквозящее в решетчатом переплете беседки, в ветках цветущих деревьев, в илистой зелени пруда. И, может быть, выпадет минута, когда что и нечто соединяется вместе и сад покажется вам целым миром, а мир - садом. А сами превратитесь... ну, скажем, в пятнышко туши, на которое случайно упала капля дождя, и вот это пятнышко бледнеет, растекается, сливается с белым листом бумаги. Точно так же и вы - сливаетесь. С садом, с миром, со всей вселенной. Сливаетесь и перестаете существовать таким, каким вы были до этого. Теперь вы есть, и все ваше прошлое и будущее становится настоящим. Отныне вы - это причудливый переплет беседки, цветущее дерево, роняющее лепестки на тропинку, маленький пруд с зеленой водой. Вы - это все, что вы видите и слышите, но только - не вы сами. О себе самом вы забываете и самозабвенно (вот исконный смысл этого слова!) отдаетесь созерцанию сада, постижению мира, особенно величия вселенной.

Признаться, у меня было три таких минуты, и каждая из них связана с особой пометой в записной книжке. Особой - потому что хотелось записать не название того или иного места, не имя человека, оставившего след в его истории, не связанный с ним исторический факт, а именно приметы того состояния, которое в этом месте возникло, обозначилось в душе, наполнило ее радостью и исчезло, как исчезает зыбкое предгрозовое марево. И теперь, перечитывая записную книжку, я словно бы ищу... протягиваю руку и пытаюсь поймать... нащупать в воздухе то состояние. Может быть, удастся пережить его снова? Вот я "оперся о подоконник открытого окна и стал смотреть в сад с причудливыми камнями, узловатым стволом цветущего дерева и мокрой от дождя мощеной дорожкой". Да, да, китайцы любят эти камни необычной, причудливой формы, и узловатый, изогнутый ствол дерева с уродливыми наростами коры - для них предмет благоговейного созерцания (уродливое по-своему прекрасно), и мокрая от дождя дорожка напоминает о Дао, великом Пути всего сущего в мире. Напоминает не всегда, а в минуты тихого уединения, под невнятный шелест моросящего дождя, при неясном свечении пасмурного неба, и сейчас - такая минута. Или вот мы "сидим на фарфоровых табуретках за круглым резным столиком, пьем зеленый чай и разглядываем карликовые деревца в керамических кадках". Да, да, у китайцев издавна принято выращивать карликовые сосны, кипарисы и пальмы, как бы выражающие мысль о том, что и в малом присутствует великое, что, не выходя со двора, можно увидеть весь мир. И нам кажется, что мы - видим. В этих карликовых деревцах видим огромные деревья, заслоняющие вершинами небо, слышим шум прибоя, разбивающегося о прибрежные скалы, угадываем крики голодных чаек, задевающих крыльями гребешки волн. Так не в том ли смысл подлинного искусства, что, превращая великое в малое, оно позволяет нам в малом снова увидеть, услышать, угадать великое! Именно нам, сидящим за столиком и пьющим зеленый чай! Без нашей отгадки искусства нет, а есть лишь карликовые деревца в керамических кадках, и только наше воображение позволяет им коснуться вершинами неба...

И наконец - третья минута, о которой в записной книжке помечено лишь в нескольких словах: "женщины стирают белье на каменных ступенях набережной". Да, да, помню, перекинувшийся через русло канала каменный мостик, причаленные к берегу лодки и этих женщин с плетеными корзинами, наполненными выжатым бельем. Помню очень отчетливо - как они наклонялись над водой, полоскали белье и складывали в корзину. Вроде бы что особенного - обычная стирка, но в то же время горбатый каменный мостик, причаленные к берегу лодки, склонившиеся над водой женщины обо-значали (обозначали - значение - знак) и нечто иное, исполненное вечного и сокровенного смысла, недаром тема стирки - одна из самых распространенных в китайской классической поэзии, и меня не покидает ощущение, что все это уже было, и этот мостик, и эти лодки, и эти женщины, и я словно бы заново перечитываю давно знакомые строки. Странное дело - живые предметы словно бы складываются в поэтический текст, и достаточно лишь подставить под них иероглифы, чтобы возникло стихотворение. Ничего не добавляя, ничего не отнимая - просто подставить, как дети подставляют нужное слово к цветной картинке букваря. Поистине такое возможно только в Китае, стране, чья огромность во времени (легче себе представить огромность в пространстве) измеряется не одним, не двумя и даже не тремя тысячелетиями. Больше - в том-то вся и штука! И за эти тысячелетия кропотливой культурной работы жизнь настолько "выварилась" (вспомним метафору "сырого" и "вареного"), истончилась, утратила первозданный привкус, что она легко - посредством простой подстановки - превращается в искусство. Набережные и мосты - в строки, парки и сады - в стихотворения. И, глядя на женщин, стирающих белье, я словно бы читаю у поэта династии Мин:

"Небо, храни нас!" - сказала жена,

вытерла слезы со щек. Теплое платье стирать принялась,

с силой вальком колотя. ' (Сэ Чжэнь, "Стирая белье?)

V

Из Сучжоу мы едем в Нанкин, или в более точной транскрипции, Наньцзин - Южную столицу Китая. Едем на поезде вдоль зеленеющих рисовых полей и желтых всходов рапса. Проводница разносит чай в фарфоровых кружках и занимается кооперативной торговлей . - разворачивает шелковые свитки с картинами художников, показывает пассажирам, предлагает купить. Двести, триста, четыреста юаней за свиток. Конечно, дороговато, но зато посмотрите, какие краски, какая искусная работа! Можно сказать без преувеличения, что эти "г,оры и воды", "цветы и птицы" достойны кисти древних мастеров! Так она расхваливает свой товар, и туристы с острова Тайвань, которые едут вместе с нами, оценивающе приглядываются, понимающе покачивают головами и охотно покупают свитки. Проводница укладывает их в длинные картонные коробки и завязывает лентой так, чтобы можно было повесить на плечо. Пожалуйста... поздравляю с покупкой... Заметно, что ей внове эта роль, что она еще не успела к ней привыкнуть и поэтому слишком горячо проявляет свое участие, слишком искренне благодарит, слишком приветливо улыбается. Не привыкла и не научилась обозначать улыбку, как это умеют делать продавцы в больших магазинах. Нет, этой под стать бойкая деревенская лавчонка, где по воскресеньям толпится народ, недаром она вся как на ладони со своими чувствами: раскраснелась, глаза блестят, прядка у виска сбилась - вот что значит удачная торговля! От азарта даже забыла о своей главной обязанности - подливать кипяток в фарфоровые кружки. Куда там! Только и успевает бегать за новыми свитками, но, может быть, этим-то и завоевывает солидного покупателя? Солидному покупателю нравятся наивные и непосредственные продавцы. Нравятся настолько, что он позволяет себя слегка надуть и завысить цену, тем самым доставляя и себе и им самое неподдельное удовольствие...

"Наньцзин! Наньцзин! Кто выходит в Наньцзине?!" - спохватилась проводница, когда поезд замедлил ход, подъезжая к вокзалу Южной столицы. Вместе с толпой пассажиров мы заторопились к выходу и вскоре оказались на платформе, где нас встречали наши гостеприимные хозяева, сразу усадившие меня и Тоню в машину, а Юргу и Усмана - в маленький, юркий автобусик. Был уже поздний вечер, и пока мы ехали в гостиницу, мы видели лишь сумрачные силуэты зданий и одинокие огни фонарей. Настоящее знакомство с городом ожидало нас лишь на следующее утро, но прежде, чем я о нем расскажу, мне хочется вспомнить о далеком-далеком прошлом, о тех самых университетских временах, когда я писал работу о своем первом китайском поэте.

Да, да, старое казаковское здание на Моховой, украшенное античными рельефами, каменное крылечко с "пушкинскими фонарями", Герцен и Огарев, застывшие в задумчивых позах посреди заснеженных деревьев, заиндевевшие арочные окна с висящими в них шарами электрических ламп, цинковые лопаты дворников, торчащие из сугробов, и безмятежное чувство полнейшей свободы, даруемое статусом очного аспиранта. Ни семинаров, ни лекций - только сиди в библиотеках, почитывай книги и не забывай приходить за стипендией. Счастливейшее - надо сказать - время... Ну, так вот: моим первым был Се Линьюнь, китайский поэт IV?V веков, основатель жанра "стихов о горах и водах", или иными словами, пейзажной лирики. Родился он на юго-востоке Китая - там, где протекает знаменитая Янцзы. Естественно, что пришлось ему побывать и в Наньцзине, Южной столице Китая, которая тогда называлась иначе - Цзянькан. Источники сообщают, что некоторое время Се Линьюнь даже жил в Цзянькане у своего дяди Се Хуня, известного поэта и воспитателя молодежи, собравшего вокруг себя многих молодых Се, представителей одного из самых знатных аристократических семейств юга. Это был своеобразный литературный кружок: Се Линьюнь и его сверстники вместе читали стихи, рассуждали о "д,остоинствах и недостатках" поэзии, овладевали правилами стихосложения. Историографы тех времен довольно подробно описывают занятия членов кружка. Упоминается и название улицы, на которой находился дом Се Хуня - У и сян, Улица ласточек.

Можно себе представить, каким волшебным эхом отозвалось во мне это название, как оно дразнило, как завораживало меня тем, что относилось к IV веку нашей эры: IV век, а вот, пожалуйста... даже название улицы... каким-то чудом... сохранилось... Разумеется, я и не мечтал о том, чтобы увидеть эту улицу. Какое там! Увидеть Янцзы и раскинувшийся на ее берегах Наньцзин - еще куда ни шло, может быть, когда-нибудь и придется, но Улицу ласточек - никогда! За шестнадцать веков, отделяющих нас от Се Линъюня, наверняка исчезла не только сама улица, но и память о ней выветрилась, словно слоистый песчаник на крутом берегу реки. Выветрилась, рассеялась, унеслась песчинками в воздухе, и даже следа ее не осталось среди новых домов, площадей и проспектов... Так я говорил себе еще в далекие университетские времена, и когда через много лет представился случай побывать в Наньяцзине, я, конечно, и не спрашивал об Улице ласточек. Зачем?! Все равно мне ее никто не покажет... Достаточно, что я постоял на берегу Янцзы, побродил по городу, подышал самим воздухом Южной столицы. Да и мало ли в ней других достопримечательностей! Вот хотя бы остатки городских стен, построенных во времена династии Мин (можно погладить ладонью настоящие минские кирпичи!), мавзолей Сунь Ятсена на высоком холме, открытый летний театр, где отдыхали от дневных забот гоминьдановские чиновники. Мало ли!.. Мало ли!.. Но Улица ласточек не давала мне покоя, и однажды - во время дружеской встречи с наньцзинскими писателями - я все-таки спросил о

ней. Как бы между прочим... как бы не столько рассчитывая на утвердительный ответ, сколько в порядке неопределенного предположения... может быть, самого фантастического (вы уж простите мое праздное любопытство)... А есть ли.."

И вдруг я услыхал: есть! Да, да, есть в Наньцзине такая улочка, где некогда находился дом того самого Се Хуня, поэта и воспитателя молодежи, у которого (вы совершенно правы!) некоторое время жил его племянник Се Линъюнь, будущий основатель жанра "стихов о горах и водах". "У и сян - Улица ласточек?!? "Да, да, в южной части города... неподалеку от Храма Конфуция... мы вам непременно покажем!? И вот - наконец-то! - наш автобус остановился в Южной части, мы миновали Храм Конфуция, пересекли площадь и узенькими проулками добрались до Улицы ласточек. Той самой улочке, даже табличка с иероглифами - та же: Улица ласточек! Так и написано - теми же словами, что на странице старинной хроники: У и сян! Маленькая, узкая, с одноэтажными домиками, из колодца достают воду, на веревках сушится белье - совсем обычная улочка, каких в Наньцзине тысячи, и в то же время странное - необычное! - чувство охватывает каждого, кто сюда попадает. Чувство того, что здесь был о... И Се Линъюнь, и его сверстники, и их строгий воспитатель Се Хунь - именно здесь, где ты сейчас стоишь. И словно бы нет этих шестнадцати веков, разделяющих тебя и их, ведь ты стоишь там ж е, на том же пятачке земли. Ты соприкасаешься с историей, как твоя ладонь - с шероховатой поверхностью кирпича, обожженного в печах минской династии. Ты дышишь историей, словно воздухом утреннего моря или соснового леса, омытого летней грозой. Ты живешь историей, будто своим собственным прошлым, поскольку именно в тебе находит бесчисленные повторения то, что произошло однажды в одном-единственном месте. Ты - продолжение истории во времени и пространстве, и если это пространство имеет обозначенные границы, именуемые историческим местом, то время ее безгранично, поскольку оно заново оживает в людях, обладающих даром исторической памяти...

Из Наньцзина, Южной столицы, мы вернулись самолетом в Пекин, или точее Бэйцзин - Северную столицу. Нань - бэй, юг - север. Круг замкнулся, и на этом завершилось наше недолгое путешествие. Осталось лишь рассказать о том, что нам, удалось - посчастливилось! -увидеть в Пекине, и именно на этот раз. В прошлый не удалось, не посчастливилось, а на этот - увидели и даже обнаружился некий особый смысл в том, что не сразу, а с опозданием, с задержкой, с отсрочкой на не определенное время. Нас как бы готовили: вот вы по смотрите, а потом увидите, и это станет для вас одно временно и завершением, и высшей точкой, кульмина цией вашего путешествия. Иными словами, самым-са-мым, к чему так долго подбирались, карабкались вверх по ступенькам, раздвигали сухие ветки, царапавшие лицо, и вдруг - открылось! С вершины горы открылась бирюзовая равнина моря* или изумрудная даль леса. С высокой крепостной башни - заповедное царство островерхих крыш и печных труб, теряющееся у самого гори зонта. Вот так же, как море, как лес, как заповедное царство, открылся нам Пурпурный запретный город, зимняя резиденция китайских императоров. Именно так же - во всей бесконечности своего пространства. Когда мы вошли в ворота и медленно двинулись вдоль величественных павильонов дворца, останавливаясь в садах и мощеных двориках, улавливая запах политых водою каменных плит, пробивающейся в выбоинах травы и сосновых иголок - особый запах старого места, нам ни на секунду не становилось страшно, что это кончится. Кончатся дворики, сады, павильоны - не становилось, и все тут, хотя в другом подобном месте этот страх уже давно бы просочился, проник в сознание. Слишком уж мы привыкли, что кончаются старые улочки города, мощеные мостовые, кварталы старинных домов, а здесь - бесконечность! И нет этого страха, а есть лишь постоянная готовность к новому чуду, которое ждет тебя за поворотом дороги..

МИКРОРЕЦЕНЗИИ

КАК СТАТЬ СЧАСТЛИВОЙ?

Этот вопрос всегда возникает I перед молодой девушкой вме- сте со страстным желанием об-I рести счастье. Молодость - I пора открытий, но не всегда открытие безвредно для молодо-I го человека и людей, его окру-[жающих. Пробы вслепую ведут I к неизбежным ошибкам. Имен I но от них стараются уберечь I молодежь авторы книги "Энциклопедия молодой жен-J щины", вышедшей в издательстве "Прогресс" в 1989 году I /перевод с чешского . В ней от-I ражена жизнь современной I женщины в возрасте от 15 до 130 лет. По разнообразию охватываемого материала книга действительно может быть названа I энциклопедией. Авторы постарались разъяснить многие вопросы: как отличить любовь от влюбленности" Как стать красивой" Как решить проблемы отношений между мужчиной и женщиной" Почему важно не переделывать супруга" Что посоветовать одинокой матери".,.

Книга замечательна не только количеством разнообразной и необходимой научной информации, но и тем, что не дает (однозначных рекомендаций по [любому вопросу. Она учит ду-|мать, прежде чем действовать, [учит познавать свои возможности и использовать их. "Мы хотели бы, "- пишут авторы в предисловии, - чтобы женщины нашли в нашей книге ответы на вопросы, возникающие в повседневной жизни, и чтобы ответы эти помогли женщинам если не избавиться от трудностей, подстерегающих их на каждом шагу, то по крайней мере, с честью преодолевать их"

Большое внимание в книге уделено проблемам материнства Молодые мамы найдут здесь советы не только врачей и педа готов, но и психологов. В от личие от первого русского издания во втором - восстановлены все страницы, где речь идет об интимных отношениях. Ясно что замалчивание этого не приносит пользы молодым людям готовящимся вступать в брак Книга написана увлекательно, откровенно, с большим тактом и явной неприязнью ко всякой вульгарности. Она может стать добрым советчиком не только для молодой женщины, но пригодится и молодому мужчине, ищущему решения жизненных проблем.

ЛЮДМИЛА ЖУКОВА

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ МОЛОДОЙ ЖЕНЩИНЫ / Перевод с чешского. - 2-е изд. доп. - М.-. Прогресс, 1989.

КНИГОЧЕЮ НА ЗАМЕТКУ

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ НОВОГО КИТАЯ Сокр. пер с англ.; Редкоя А. Н. Кузнецов и др. - М.: Прогресс, 1989. - 519 с, ил. "

9 р. 50 ООО экз

Каддафи М. ЗЕЛЕНАЯ КНИГА / Пер. - М.: Междунар. отноше ния. 1989.." 160 с. - 1 р. 80 к. 50 000 экз

Косичев Л. Низский В. КОЛОКОЛА ЧИЛИ. - М.: Мол. гвардия. 1989. - 192 с. - 50 к. 30 000 экз

Соубел Р. АВТОМОБИЛЬНЫЕ ВОЙНЫ Пер. с англ - М.: Прогресс, 1989. - 335 с. ил. - 2 р. 50 к. 30 000 экз. Гирусов Э. В. Ширкова И. Ю. ЭКОЛОГИЯ И КУЛЬТУРА - М Знание, 1989. - 64 с. - (Глобальн. пробл. современности). - 15 к. 10 000 экз

Куликов В. С. КИТАЙЦЫ О СЕБЕ. - М.: Политиздат, 1989 - 256 с, ил. - 1 р. 100 000 экз

О НИХ ГОВОРЯТ (20 политических портретов): Полит, портреты [зарубеж. деятелей / Сост. В. Пасечник. - М.: Политиздат, 1989 - 1447 с. - 90 к. 100 000 экз

[Максимов С. В. КРЫЛАТЫЕ СЛОВА: Не спроста и не спуста [слово молвится и до веку не сломится: по толкованию С. Максимова. - Красноярск: Кн. изд-во. 1989. - 391 с, - 1 р. 20 к

10 000 экз

Мнсюрев А. А. ЛЕГЕНДЫ ГОРНОЙ КОЛЫВАНЙ Сост А. М. Ро ! дионов. - Барнаул: Алт. кн. изд-во, 1989 - 295 с. - (Фольклор | ное наследие). - 1 р. 10 к. 15 000 экз

num.

Начав с шестого номера публикацию афиши "Слово" на 1990 год, мы предоставили возможность читателю сделать свой выбор между двумя журналами, отличающимися друг от друга не только по названию, А потому подписка и должна была реально подтвердить жизнеспособность той новой программы, которую предлагало "Слово". Тем более, что журнал "В мире книг" тираж 1989 года набрал во многом благодаря объявленной в "Комсомольской правде? "Рок-энциклопедии". Разница в цифрах оказалась довольно внушительной: 1988 год - 40 тысяч, 1989-й - 150 тысяч. Но в афише "Слова" на 1990 год продолжение "Рок-энциклопедии" не значилось, что сразу же вызвало бурную ответную реакцию. Подписчик журнала Ю. Ю. Брагин из г. Кокчетава так и писал: "Последний (N9 6) номер журнала, который стал ни с того ни с сего называться "Слово", вывел меня из равновесия. Могу взять на себя смелость утверждать, что в недалеком будущем тираж Ваш останется в пределах 153 (не тысяч, но штук). А основными и постоянными читателями останутся технические корректора".,

Такое вот будущее нам предрекали многие поклонники рок-музыки, твердо убежденные (и для этого были основания), что тираж журнала определяет именно "Рок-энциклопедия", а все остальное - бесплатное приложение к ней. "Ваш журнал я выписал только из-за "Рок-энциклопедии", ибо что-либо интересное встречается достаточно редко (не чаще, чем в других изданиях). А потому ставлю вас перед фактом", - заявлял И. ". Феоктистов из Москвы, "ставя перед фактом" своего отказа от дальнейшей подписки на журнал без "Рок-энциклопедии". Это одни из самых корректных писем поклонников рока, другие попросту воспроизвести нельзя. Когда же редакция объявила, что "Рок-энциклопедия" выйдет отдельной книгой, это не успокоило, а лишь подлило масла в огонь. "Лично для нас, читателей не Москвы и не Ленинграда, - пишет Дмитрий Левченков из Мурманска, - мало радости в том, что издательство "Книжная палата" возьмется за выпуск отдельного издания "Рок-энциклопедии", т. к. на 100% уверен, что дальше Москвы и Ленинграда эти книги не разойдутся". В девятом и двенадцатом номерах редакция дважды пыталась объяснить свою позицию, но тщетно, поскольку подписчики (не журнала, а "Рок-энциклопедии") были твердо уверены, что "музыку" заказывали они. Справедливости ради нужно отметить, что среди писем рокеров были не только ультиматумы и угрозы, но и вполне разумные предложения, в том числе: "Обеспечить возможность внеочередного приобретения книги, выпускаемой издательством "Книжная палата", всем читателям журнала "В мире книг". Для этого в одном из номеров журнала напечатать отрывной талон, дающий право на внеочередное приобретение упомянутой книги при поступлении ее в торговую сеть" (А, О. Тарахтунов, Москва). Именно подобное предложение, высказанное в нескольких письмах, и заставило редакцию искать пути его практического осуществления. Причем, не только по отношению к "Рок-энциклопедии", но и других изданий. Так, быть может, возникнет новая нетрадиционная форма распространения книг от издателя к читателю напрямую, минуя книготорговую сеть и, что не менее важно, "черный" рынок и "теневую" экономику.

Но помимо подписчиков "Рок-энциклопедии" у журнала "В мире книг" был, естественно, и свой круг читателей-книголюбов, которые тоже далеко не во всем принимали программу "Слова". О чем и писали они в редакцию: "Считаю волюнтаристским решение переименовать журнал "В мире книг", четкое и ясное название которого определяет профиль журнала. Я протестую", - заявлял Александр Аливан-ский из Москвы, добавляя к этому еще целый ряд столь же категоричных протестов. А некоторые читатели в знак протеста попросту возвращали подписные квитанции, как это сделали Б. П. Киселев из Ленинграда и Т. Т. Рудакова из Перми. .

Одним словом, к началу подписной кампании сложилась довольно неблагоприятная для журнала ситуация. Оказавшись между двух огней, журнал вообще мог потерять подписчиков как среди любителей рока, так и среди любителей книги. Единственное, на что могло надеяться "Слово", это на объявленную программу будущих публикаций, на то, что это новая программа найдет своего читателя. И такие отклики стали приходить одновременно с угрозами и ультиматумами...

"журнал "Слово" становится все лучше и лучше. Я на него подписался только из-за рок-энциклопедии, но открыл для себя новый интересный для меня (не знаю, как для других) журнал, я полюбил его и остаюсь его подписчиком", - пишет шестнадцатилетний Владислав Ловянников из города Шевченко. "Прекрасная мысль переименовать безличное "В мире книг" в отличное название "Слово". Давно выписываю журнал и констатирую, что вы не только добавили в 1987"1988 гг. но и резко набрали темп в 1989 г. Сейчас это заметно по тому, что он прочитывается от корки до корки мной и моими друзьями. Судя по аннотациям, в 1990 году будет масса прекрасного материала, но хотелось бы познакомиться с Иосифом Бродским, Сашей Черным".,

Таких писем немного, но именно' они вселяют надежду на взаимопонимание, на терпимость к инакомыслию, которой нам сейчас (всем без исключения) больше всего на хватает. Ведь стоило только появиться в афише именам В. Белова, В. Распутина, Ю. Бондарева, В. Бондаренко, как последовал вопрос: "А что, нет у нас Быкова, Адамовича, Евтушенко, Битова, При-ставкина... Опять групповщина, сведение счетов, язык кухонных склок? Опять выпячивание одних, получивших и в годы застоя награды, премии, кресла, и умалчивание других"? (В. Васильев, Смоленская обл.) 'Такое впечатление, что сами имена тех или иных писателей стали уже некими условными знаками, на которые вырабатывается такая же условная реакция, лишающая человека главного - способности самостоятельно оценивать явления литературы и жизни, а не пользоваться готовыми "клише". С этим "Слову" тоже пришлось столкнуться уже с первых же номеров, в которых редакция вполне сознательно пошла на публикацию материалов с альтернативными точками зрения. Альтернативными по отношению к навязываемым "клише". Далеко неоднозначной была реакция читателей на статью Сергея Куличкина "Чисты перед нашим народом? (? 8), в которой он пытался защитить армию от ?чернухи", ставшей едва ли не нормой в литературе Одни читатели утверждали: "Давно в нашей прессе не было такого правдивого, берущего за сердце, честного материала. Да и где он может появиться?? (А. И. Данилов, Липецк),другие негодовали: "Тов. полковник! Вы - апологет застоя, замалчивания, перестраховки, "патриот" армии, защищающий честь мундира, плохо разбирающийся в литературе (как и все офицеры), не знающий психологии и т. д. и т. п. В общем, вы - офицер, и этим все сказано" (странно только, что автор этого письма предпочел остаться анонимом). Но такая полярность в оценках не только не пугает редакцию, а, наоборот, заставляет идти на еще большее обострение разговора.

"Со словом нужно обращаться честно". Я напоминаю эти гоголевские слова журналу и от всей души желаю смело отбрасывать словесную шелуху, пустую болтовню, особенно современную, и заполнять страницы журнала мудрыми и жгущими сердца людей глаголами", - этими строками из письма А. А. Арефьева из Ростова, обращенными к "Слову", и хотелось бы закончить разговор о читательских откликах и наших планах на 1990 год. Добавив лишь одно. Результаты подписки оправдали наши надежды. А это значит, что в 1990 году мы обязаны выполнить взятые перед читателями обязательства, учесть их пожелания и замечания. А таковых немало. "Хочется, чтобы редакция поняла одну важную истину - печатание отрывков ничего хорошего не приносит, это все равно, что дразнить собаку, когда она обгладывает кость", - отмечает - и вполне справедливо - В. Л. Полушин из Тирасполя. На что можно ответить строками из другого письма: "Очевидно, что объем и периодичность журнала не позволят опубликовать многие материалы целиком и только лишь познакомят с наиболее интересными отрывками из них. И на том, как говорится, спасибо". (И. В. Ульянов, Тамбов) И все-таки выход, как нам кажется, есть - это приложения к журналу, которые смогут получать все подписчики. Тогда в журнале будут публиковаться отрывки, а в приложениях - полные тексты. Таким нам видится оптимальное решение этой проблемы, и в этом направлении редакция уже предпринимает вполне конкретные шаги. О чем мы и сообщим читателям в ближайших номерах "Слова": как и где они смогут приобрести "Рок-энциклопедию" и приложения к журналу "Слово"

Литературно-художественный журнал Госкомпечати СССР и РСФСР. Издается с сентября 1936 года. - 1. Январь 1990.

С) Издательство "Книжная палата", журнал "СЛОВО? ("В мире книг?), 1990.

В

н м

Главный редактор А. В. Ларионов

Редакционная коллегия: Д. С Бисти, В. И. Десятерик, Е. П. Егорунина, В. Н. Звягин, В. И. Калугин (зам. главного редактора), Н. П. Карцев, И. П. Коровнии, А. В. Кочетов (зам. главного редактора), В. Ф. Кравченко, В. С. Молдаван,

А. И. Пузиков, С. В. Сартаков, Н. В. Тропкин, В. С. Хелемеидик, Ю. П. Чериелевский

Главный художник

A. Н. Игнатьев Художественно-технический

редактор Е. М. Верба Технический редактор Н. Н. Козлова Корректор

B. И. Серикова Сдано в набор 26.10.89.

Подписано в печать 04.12.89. А12777. Формат 84ХЮ8/16 Бумага Знаменская 100 гр. Печать глубокая и офсетная. Усл. печ. л. 8,40+0,84+0,42. Усл. кр.-отт. 21,42. Уч. изд. л. 14,79+0,61 Тираж* 233 130

Заказ 689. Цена 90 коп. Адрес редакции: 129272, Москва, Сущевский вал, 64 Телефон для справок: 281-50-98

Ордена Трудового Красного Знамени Калининский полиграфкомбииат Госкомпечати СССР. 170024, г. Калинин, проспект Ленина, 5. Во всех случаях обнаружения полиграфического брака в экземплярах журнала обращаться на Калининский полиграфкомбииат по адресу, указанному в выходных сведениях. Вопросами подписки и доставки журнала занимаются предприятия связи.

Год Солженицына

ВРЕМЯ. Идеи. Диалоги. Поиски.

2 Б. Клюковски. Вольная "американка?

4 М. Кочиш. Ломая преграды

6 И. Шафаревич. Мы все оказались на пепелище..

12 Л. Потоцкая. Что читают дети

16 А. Клюев. Эти колючие стишочки...

19 А. Солженицын. Боль отечества я слышу...

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. Рафаэль Санти.

28 Б. Козмин. Прекрасное должно быть величаво

ИСТОКИ. Легенды. Исследования. Находки.

41 А. Кураев. "Троица? Рублева

42 Э. Ренаи. Жизнь Иисуса

ИСТОРИЯ. Воспоминания. Очерки. Письма.

45 А. Вырубова. Узница Трубецкого бастиона 49 М. Вострышев. Заговор против отца

РУССКАЯ МЫСЛЬ. Человек. Прогресс. Личность.

54

57

А. Панков. Возвращение Н. Бердяев. Воля к жизни и воля к культуре

ЛИТЕРАТУРА. Стихи. Рассказ. Портрет.

63 Э. Триоле. Воинствующий поэт

68 С. Гейченко. О забытом поэте

71 А. Ремизов. Рождественские страшилки

74 И. Шмелев. Куликово поле

ПЛАНЕТА. Эссе. Книги. Путешествия.

80 Л. Бежин. Отсвет волшебного фонаря 87 Нам пишут

Автопортрет.

s

I

ПЕРВОЕ 3 H A КОМСТВО

см. страницы 38"39.

митрий Трубин - еще совсем молодой человек, в прошлом году закончил Московский полиграфический институт. Казалось бы, по профессии он - книжный график. Но, несомненно, прежде всего он живописец. Это его родная и любимая стихия.

Первый учитель живописи у него был архангельский художник Борис Копылов, может быть, "я сегодняшний день один из самых оригинальных русских живописцев из среднего поколения. Художник известный не только в своей среде, но вполне известен по московским выставкам любителям современной модерн-живописи. Дмитрий многому у него научился, но полотна последних двух-трех лет, что показал он мне в своей домашней мастерской, совсем нельзя назвать по духу копылов-скими. В них все свое... Однако об этом, пожалуй, разговор особый... Оставим его на будущее.

Сегодня речь идет о его книжной графике, которой Дмитрий учился у известных мастеров - Мая Митурича и Андрея Васнецова.

И, как говорится, успех не заставил себя ждать. Его работы приняты в нескольких московских издательствах, в том числе в "Радуге" - сразу для трех западных стран к рассказам Виктора Астафьева.

Одна из его первых самостоятельных работ - картинки к "Трем толстякам? (Северо-Западное издательство) - к любимой дочкиной книжке. И надо было постараться, поскольку Яна, глядя на папу, охотно изображала сама любимых героев. Но Янины картинки пока остались дома, а папины отправились в большой свет, поражая и привлекая к книге Яниных ровесников... Так же теперь обстоит и с "Золотым ключиком" - чтения вслух на папиных коленях не пропали даром. В этом радость для дочки и для папы...

А в последнее время Дмитрий пристрастился работать по цинку и изображать иную жизнь, лишенную веселых смешных красок и образов. Наверное, он думает уже о нас, взрослых, выскребая на металле страшных зубастых котов и тупоголовых болванчиков, в унынии и мелкой грызне несущих крест своей серой жизни. Глядя на эти грустные портреты, трудно отличить, где коты, а где люди, столь характерно слияние несколько несхожих жителей больших городов...

Но все пронизано душевной болью художника. Эта аллегоричность, двуязычие привлекает Дмитрия Трубина и определяет его поиск в графике.

Что же, будем ждать новых работ, куда теперь направится его пытливый взгляд.

АРС. КУЗЬМИН

Комментарии:

Добавить комментарий