Журнал "Слово" № 1 1990 | Часть I

Год СОЛЖЕНИЦЫНА

Вот и наступила долгожданная весна Александра Исаевича Солженицына на его родной земле - на русской равнине. Почти четверть века томили нас, наш дух и нашу душу, обругивая великого писателя-гражданина недобрыми словами. Но мы дождались! Свершилось жданое и совсем неожиданное, даже по нынешним временам "всеобщей" гласности. Уж и в новые времена Солженицына числили во врагах русского народа - лукавая гримаса русофобии. Под мощным напором национального самосознания "запретителям" пришлось отступить.

Да, почти четверть века мы боролись и лелеяли мысль о возвращении книг и самого писателя на родину. В трудную пору носителю русского национального самосознания - место на родной земле, среди своих. Все эти годы тьмы и невежества, утробно-разнуздан-ного бахвальства, нравственно и экономически разрушительного застоя, разгула насильственной русофобии и вожделенно, предательски возбуждаемого чиновными людьми разных мастей оголтелого национализма и антисемитизма нас не оставляла мысль о могучем ратоборце, о могучем зиждителе духа, страдальце и мученике XX века, гражданине России Александре Солженицыне. Все вернулось на круги своя. На то Господня воля и наша - миллионов и миллионов русских, российских людей, поклонников и читателей писателя, его честных соотечественников, не забывших его неловкое сомнение в авторстве "Тихого Дона*, но и помнящих его неистребимое родство с родной землей и родным народом, его вклад в укрепление мирового духа.

Впереди год 1990-й - в прямом смысле Год Солженицына, как когда- п. (почти тридцать лет назад!) был год 1963-й. Он, кстати, те начинался с января, поскольку скромный новомировский тираж того времени - 96.900 - оповестил о громовержце "Иване Денисовиче" только в конце декабря 1962 года. А теперь открывает весну писателя, даже скорее не весну, а зрелую, багряную, полную плодов осень - уже не один "Новый мир"с его полуторамиллионной подпиской на Солженицына, а десятки журналов и издательств, и даже семитомное собрание сочинений, которые представят читателю написанное писателем за годы противостояния идеологической партократии.

Все произведения, еще совсем недавно запрещенные, выйдут из темниц "Самиздата" на белый свет, откроют глухие ставни страха, окна и двери надсадно-мучительного молчания для вихревого сквозняка, они вернут в Отечество душу, мысль и дух великого сына Земли Русской.

Это небывалое, ни с чем не сравнимое волеизъявление читателей, это ни с чем не сравнимое по масштабам - в десятках и десятках миллионов экземпляров - возвращение писателя-современника. Но наша радость не без печали, мы не можем, не должны забывать имена тех, кто смел за нас - за русскую интеллигенцию, за русский народ - решать судьбы отечественной литературы и истории, кто смел унижать, оскорблять, замалчивать нашу отечественную мысль, свободную и независимую, нашу горькую Правду о страданиях и бедах народных... И как напоминание, и как заклинание всем поколениям пусть прозвучит смелый голос писателя и гражданина Солженицына из сентября 1967 года (см. стр. 19).

С Вами наша признательность, Александр Исаевич, сердечный поклон Вам за Ваши книги, за все сделанное Вами для родного Отечества и мирового духа.

Доброго Вам здоровья в Новом году, счастья, новых творческих свершений и скорейшего возвращения в Россию!

На снимке: А. И. Солженицын в 50-х годах.

ВРЕМЯ

Идеи. Диалоги. Поиски.

Размышляет ученый Игорь Шафаревич

стр. 6

Рыночные отношения в книгоиздании и книгораспространении нам кажутся ныне еще одной панацеей от всех бед. Хотя, столкнувшись с реальными проблемами того же самого свободного "р,ынка", мы, быть может, еще не раз вспомним не о недостатках, а о достоинствах государственного планирования и финансирования. Освободившись от власти одной монополии - государственной, не окажемся ли мы все во власти другой монополии - коммерческой".,.

Обо всем этом шла речь на трехдневной встрече-дискуссии, прошедшей в сентябре 1989 года в Софии и посвященной перестройке в книгоиздании социалистических стран. В центре внимания оказались доклады главного редактора венгерского журнала "Книга? Кочиша Михая и главного редактора польского журнала "Новые книги" Богдана Клюковски, которые мы и публикуем с некоторыми сокращениями. Вот уже год, как венгерские и польские книгоиздатели вступили на путь рыночных отношений. И вот первые итоги...

БОГДАН КЛЮКОВСКИ

"американка?

ПГ Начиная с 1982 года в нашей стра-J2 не стал действовать так называемый *W первый этап экономической реформы, характеризующийся лозунгом #? "самостоятельность, самоуправление, "" самофинансирование". Сегодня мож-1^ но уже сказать, что книгоиздатель-

Оские предприятия не были подготовлены к работе в условиях самостоя-flfl тельности. Одно из проявлений этой самостоятельности усматривалось в ликвидации обязательных объединений предприятий и создании добровольных объединений. В области так называемого общественного климата ликвидация Главного управления по делам книгоиздания бесспорно облегчила жизнь издателей, освободила их от программного корсета, благодаря чему они могли смелее осуществлять свои, отложенные на лучшие времена инициативы, издавать книги, запрещенные до недавнего времени, когда они воспринимались чуть ли не как инструменты подрыва основ социализма в нашей стране. Но большие книгоиздательские предприятия не могли добиться финансовой самостоятельности, поскольку их финансовое хозяйство подрывалось порочно сконструированными ценами на отдельные этапы книгоиздательского дела. Не хватало бумаги, росли цены на полиграфические услуги, энергию, транспорт и т. п.

Несмотря на все эти трудности, издатели заметно, шаг за шагом, наверстывали количественные упущения, проявившиеся особенно отчетливо в 1981 году. Ведомству культуры и искусства удалось сохранить относительно низкие цены на книги: эти цены*росли намного медленнее, чем на другие товары.

Среди государственных предприятий наиболее динамичными оказались небольшие, с 30?50 работниками, издававшие до сих пор по 20? 30 наименований в год общим тиражом, не превышающим 1 млн. экземпляров. Им удалось прежде всего удвоить и даже утроить число изданных экземпляров. Вообще до 1985 года не росла численность наи

меновании при значительном росте тиражей.

В 1987 и 1988 годах проблемы книжного дела, и особенно функционирования книгоиздательских и книготорговых предприятий, стали широко обсуждаться с общественностью. Эти предприятия не могли обеспечить себе рентабельности, пользовались банковскими ссудами с высокими процентными отчислениями, за сроками платежей которых банки тщательно следили. Несвязный характер финансовых предписаний и вообще предписаний, относящихся к деятельности государственных предприятий, приводил к тому, что к книге относились, как к любому другому товару. Особенно губительным был здесь налог с оборота в размере 65%. Налог платили по очереди производители бумаги, типографы, издатели, книготорговцы-оптовики и книготорговцы розничные. Это создавало огромную пирамиду, вершину которой составляла окончательная цена на книгу. Начиная с 1986 года, цены на книги невозможно было защищать, поскольку неконтролируемым образом стали расти цены на бумагу и типографские услуги, а книготорговые предприятия требовали повышения наценки за свои услуги.

Наиболее слабыми партнерами, если вообще можно говорить о партнерстве, оказались авторы. Их гонорары росли непропорционально медленно, даже по сравнению со средней заработной платой, издатели отдавали предпочтение высокотиражным изданиям, переиздавали те, на которые истекли уже авторские права.

К положительным сторонам этого этапа книжного дела в Польше (его окончание относим к 1988 году) можно причислить прежде всего открытую издательскую политику. Это проявлялось в большей самостоятельности издателей при разработке собственных издательских планов, поисках авторов и наименований в стране и за границей, появлении художественной и исторической литературы, где авторы или тематика давно существовали в общественном сознании благодаря низкотиражным изданиям в рамках так называемого "вторичного книгоиздания", целые десятилетия считающегося подпольным и нелегальным. Разумеется, в смягчение ограничений внесла свой вклад культурная политика, более открытая, либеральная, не поддерживающая прежних предубеждений, усматривающих агентурный и враждебный характер авторов и произведений, созданных за границей писателями, которые еще во время войны или до введения в Польше военного положения уехали и поселились на Западе. Тезис о том, что польская литература едина, независимо от того, где создается, формулируют представители верхних эшелонов партийного руководства.

1989 год стал началом нового этапа. Проведенные в этом году системные изменения во всем народном хозяйстве: подлинная экономическая самостоятельность, свобода развития хозяйственной деятельности акционерными обществами и частными лицами - относятся также ко всей сфере издания, производства и распространения книги. Перестала существовать монополия государства, книгоиздательская деятельность не нуждается уже в получении концессии, достаточно просто желания начать такую деятельность, заявить в местном органе государственной власти. В результате этого общего решения распущены также добровольные объединения книгоиздательских и книготорговых предприятий, теперь каждое из них работает на свой страх и риск. Начиная с 1990 года не будет также распределяться в централизованном порядке бумага - она станет товаром, свободно покупаемым на рынке.

Дальнейшей либерализации подвергнется осуществляемая государством цензура, вмешательства которой будут ограничиваться вопросами обороноспособности страны и морали (порнография, оскорбление религиозных чувств). Читатель в Польше получит доступ к известным пока лишь специалистам произведениям художественной и исторической литературы, станет явным упомянутое уже подпольное книгоиздание, одинаковыми правами будут пользоваться все - как это говорится у нас - хозяйственные субъекты, то есть государственные, кооперативные, частные издательства, общества с ограниченной ответственностью, пользующиеся капиталом, состоящим из польских и иностранных платежных средств.

Так представляются наши надежды. . Но более важное значение имеют опасности, которые могут появиться. Хочу указать на некоторые из них.

Высказываются опасения, что предоставление столь широкой самостоятельности приведет к затоплению книжного рынка литературой посредственной, третьеразрядной. Но сейчас, спустя восемь месяцев после предоставления такой полной и реальной самостоятельности, подобной экспансии книг, близких к халтуре или порнографии, не наблюдается. Причина этой сдержанности ясна: не хватает бумаги, и еще больше растянулась очередь книг, ожидающих печати. По показателям потребления бумаги в пересчете на душу населения Польша принадлежит к бедным странам, и не следует ожидать здесь улучшения положения. То же самое с полиграфией: печатные машины мы вынуждены покупать за конвертируемую валюту, этих средств не хватает. До конца 1988 года осуществлялись две правительственные программы, ставившие целью чувствительное улучшение положения в производстве бумаги и модернизацию полиграфической базы. С момента перехода предприятий на полную самостоятельность эти программы просто рухнули.

Кроме того, неопределенное экономическое положение решительно отбивает охоту частным лицам идти на финансовый риск в тот момент, когда цены на материалы и услуги в области книгопроизводства и книготорговли могут повыситься непредсказуемым образом. Поэтому в течение ближайших лет ожидаемая с опасениями коммерциализация книжного рынка со всей вероятностью нам не угрожает.

Государственные и кооперативные издательские фирмы с большими и бесспорными достижениями принадлежат к слабым в экономическом отношении организмам. Они вынуждены брать на свою деятельность банковские кредиты с высокой процентной ставкой и - как все предприятия в Польше - платить налог от оборота в объеме 40% (по сравнению с предыдущим годом на 20% ниже). Типографии и бумажные фабрики требуют за свои услуги отчислений авансом, деньги же, вложенные в книги, уже изданные, перечисляются издателям книготорговыми предприятиями после того, как эти книги поступят на склады и в строгом соответствии с предварительными заказами.

Со слабым финансовым положением издательств связан чрезвычайно важный вопрос меценатства над культурой, составную часть которой составляет книга. Введение в эту сферу чисто рыночных отношений являются чем-то совершенно новым, к чему никто не был подготовлен. Давным-давно князья и короли, до войны - финансовые магнаты, а в социалистической действительности государство - таковы существовавшие до сих пор институты меценатства. Теперь, когда издатели брошены на произвол судьбы, этот вопрос о меценатстве находится в неопределенном состоянии. До сих пор обнаружился лишь один меценат - Литфонд дотирует первые издания художественной литературы современных польских писателей. Из-за нехватки средств исчезают традиционные книжные ярмарки, которые организовывали книготорговые предприятия, заметно сокращается численность литературных встреч с авторами и другие формы ознакомления с книгой...

До 1982 года книгоиздательские предприятия в принудительном порядке являлись членами объединения, затем до половины 1989 года функционировало добровольное объединение под названием Соглашения издателей. Подобным образом дело обстояло в книжной торговле. В настоящее время книгоиздательские и книготорговые предприятия не имеют какого-либо представительства. Таким представительством располагают работники, являющиеся членами Польского общества книгоиздателей и Общества польских книготорговцев. На наш взгляд, создание своего рода организации, объединяющей книгоиздательские фирмы, представляется необходимостью, проверенной на практике и подтвержденной традицией. В настоящее время идет подготовительная работа по созданию своего рода синдиката, в который входили бы все фирмы. Необходимость такой формы объединения осознается рядом издателей, поскольку так называемая вольная "американка" на этом рынке может привести к полной потере профессиональных связей и впоследствии к подрыву функции книги в качестве основного средства передачи художественных впечатлений и интеллектуальных ценностей. Синдикат должен взять на себя профессиональное обучение, а также предоставлять права на организацию книгоиздательских фирм с разными формами собственности, должен следить за соблюдением норм приличия в области издания и продажи книг. В нем также следует регистрировать все книгоиздательские предприятия.

Освобождение польского издательского движения от корсета тридцатилетней централизации произошло в неблагоприятных экономических условиях. Одновременно следует сказать, что даже в эпоху командования издательским движением издатели проявляли большую ответственность и смелость в своей работе. Несмотря на политические пертурбации и цензуру, они упорно стремились к тому, чтобы издавать книги спорные, не желанные центрам политических распоряжений или же группам лиц, заинтересованных в том, чтобы некоторые конкретные наименования и авторы не издавались. Во второй половине 70-х годов возникло так называемое вторичное, подпольное книгоиздание, нелегальное и вне цензуры. Там издавались книги, которые не понравились официальному руководству. За последние годы "независимые" издатели издали несколько тысяч наименований.

Открытая культурная политика явно не способствует деятельности независимых издательств, поскольку теперь имеет место своего рода соперничество, кто быстрее данную книгу издаст, государственные или "подпольные" издатели.

Новая политическая и экономическая обстановка привела к тому, что "независимые" издатели практически не хотят выйти из подполья. Самые важные причины здесь: вписавшаяся в польское сознание склонность к конспирации и связанный с этим климат таинственности, окружающий деятельность подпольных издателей, в том числе вкус запретного плода. И еще одна причина нежелания покинуть подполье (довольно ведь иллюзорное, поскольку фамилии и лица независимых издателей известны по печати и телевидению) - это просто экономические соображения. Узаконивая свою деятельность, эти издатели были бы вынуждены платить налоги в таком же объеме, как официальные издатели. Поэтому пока, не считаясь с принципами, содержащимися в священном писании, чтобы отдавать должное и кесарю, и богу, "независимые" издатели предпочитают оставаться в двусмысленной конспирации.

Начиная с 1989 года, польское издательское движение попало в чрезвычайно сложную обстановку. Ибо мы имеем дело с переходным периодом, похожим на тот, который развитые капиталистические страны проходили в XIX веке, когда осуществлялся переход на машинное производство и рождалась нездоровая конкуренция. Сходство здесь, конечно, условное: у нас в стране работают свыше 40 профессиональных, государственных и кооперативных издательств, достижения которых, интеллектуальный потенциал редакторов и авторов не подлежат сомнению. Следовательно, можно этот период, перефразируя В. И. Ленина, назвать "д,етской болезнью самостоятельности", которую должны преодолеть и опытные издатели, и те, которые только начинают. Спустя пару лет, когда предприятия экономически окрепнут, ряд трудностей, о которых я здесь говорил, исчезнет. Разумеется, может произойти заметная коммерциализация книжного рынка, но все указывает на то, что книги, считавшиеся в нашей стране пошлятиной и безвкусицей, будут составлять незначительный процент. Экономическое и программное господство государственных издательств будет бесспорным, а популярная книга будет издаваться наряду с научной и художественной литературой.

МИХАЙ КОЧИШ

преграды

В Венгрии начинают - после десятилетий мучений - признавать провал централизованного, государственно-монополистического хозяйствования и провозглашается переход на экономику, ориентированную на спрос и предложение, на рынок. Все это привело к созданию чрезвычайно противоречивой ситуации почти во всех областях экономической и культурной жизни. Система государственного перераспределения была разрушена тем беспощадным фактом, что ресурсы распределения постепенно полностью истощились; различные подцентры, до сих пор регулировавшиеся и дотировавшиеся централизованно, вынуждены были стать самоокупаемыми, в то время как структура венгерской жизни осталась неизменной или претерпела лишь минимальные изменения. В результате этого в сфере культуры и, в частности, в книгоиздании создалась следующая почти не разрешимая ситуация.

На складах государственных книготорговых предприятий накопились нереализуемые запасы книг общей стоимостью почти 800 миллионов форинтов. И это - в то время, когда издательства, подгоняемые стимулом прибыльности "производства", поистине атакуют потребительский рынок. Цель - продать как можно больше книг, причем как можно дороже, как можно быстрее, остальное не в счет. Происходит же все это в изменившейся политической и духовной атмосфере, когда ломаются преграды, а также официально никогда не существовавшие, однако действовавшие очень определенно и точно - вплоть до самоограничения - крепости цензуры.

Каковы были предпосылки всего этого"

Возможности управляемой сверху культурной политики просветительского типа, которая определяла, предписывала, да и на практике почти исключительно представляла лишь то, что, согласно ее представлениям, нужно читателям, исчерпала себя. Гигантские издательства, созданные на рубеже сороковых - пятидесятых годов, выпускавшие ежегодно сотни наименований, работали медленно, удобно лишь для себя, не приспосабливаясь ни к запросам читателя, ни к требованиям эпохи. Работали так, что, в сущности, не были заинтересованы в экономической пользе своего труда. Издательства жили в замкнутом круге кратких и долгосрочных планов и их цифр, опираясь на раздутые штаты плохооплачиваемых и не стимулируемых к большей отдаче сотрудников. В то же время они оторвались от типографий, которые зажили самостоятельной жизнью, со всеми вытекающими из этого неблагоприятными последствиями, а также от книжного рынка, от торговли. Их работа считалась хорошо выполненной не тогда, когда они умело хозяйствовали, а когда соответствующим образом и в заданных временных рамках тратили полученные от государства финансовые средства.

Государственная политика, в руках которой находилась замаскированная под процедуру выдачи разрешения цензура, и после так называемых "темных пятидесятых годов" не дошла - опираясь на принцип поддержки от и до - до демократизации культуры и, в частности, книгоиздания и удовлетворилась медленной либерализацией. Вследствие этого на фильтре государственного книгоиздания застревали, как и прежде, десятки и сотни отечественных и зарубежных (литературных и научных) произведений, обедняя нашу духовную жизнь. (Что имеет, между прочим, непредсказуемые последствия и в плане подготовки последующих поколений.)

Изменения начали созревать в начале восьмидесятых годов, однако вначале Лишь как потребность в ликвидации старых догм. Одной из таких догм было предупреждение, связанное с "д,ухом предпринимательства". В соответствии с ней, предприниматель не есть ?человек социалистического типа", а субъект, ставящий собственные интересы выше интересов коллектива. Несостоятельность этого предубеждения очевидна, ибо нетрудно убедиться в том, что коллективные результаты могут строиться лишь из индивидуальных усилий и индивидуальных достижений. Именно поэтому современное общество должно достигнуть своих общественных (коллективных) целей посредством стимулирования индивидуальных интересов. Отправной точкой этого в книгоиздании является обеспечение встречи читателя и книги. Покупатель - своими деньгами, наклонностями и, не в последнюю очередь, интересом - создает рынок, и издательская деятельность должна отвечать этому. Несмотря на то, что данная ситуация носит классический характер, в Венгрии мы лишь сейчас возвращаемся к ней. И надо сказать, что происходит это со всеми противоречиями, сопутствующими изменениям.

Сначала в рамках крупных издательств сформировали более мелкие экономические единицы (рабочие коллективы), осуществляющие более быструю и гибкую деятельность, затем создавались малые кооперативы по организации изданий, а впоследствии - с ликвидацией предварительной государственной процедуры разрешения на книгоиздание - отпали всякие преграды на пути свободной издательской деятельности. В наши дни в Венгрии издать книгу может каждый.

В результате всего этого сегодня в венгерском книгоиздании наряду с крупными государственными издательствами присутствует почти 200 организаций, обладающих самостоятельным правом на издательскую деятельность, что сопряжено со взрывоподобными изменениями.

Вследствие упомянутой выше ситуации в отношении как читательского интереса, так и книг имеются огромные белые пятна. Этим объясняется начало беспощадного состязания в выбрасывании на рынок запрещенных ранее произведений (Оруэлла, Кэстлера, Солженицына); это в неменьшей степени относится и к удовлетворению развлекательных читательских запросов (детективы, приключенческая литература), не говоря о заклейменных как "низменные" сексе и порно.

Создалась специфическая ситуация. С одиой стороны, начали стремительно расти расходы по созданию книги (стоимость бумаги, типографских операций; ведь девизом является чувствительность к изменениям рынка!), и до определенного момента рос и оборот. Больше, чем раньше, книг покупали как более взыскательные читатели, так и читатели так называемой "коммерческой ориентации". (Торговля в подземных переходах, то есть неофициальная книжная торговля, нашла и тех покупателей, которые раньше даже случайно не заходили в книжные магазины). К сожалению, несколько аристократичная ориентация имеет свои причины, ибо в прошедшие десятилетия деятельность справедливо упрекаемых государственных книжных издательств характеризовалась высоким редакторским, языковым качеством. Книги, выпускаемые этими мастерскими, большей частью соответствовали даже самым изысканным потребностям, в. особенности в духовном аспекте. Эти книги не кишели опечатками, переводы были точными и достоверными. И несмотря на то, что в отношении внешнего вида дела обстояли не так благополучно, типографское исполнение большинства выпускаемых книг все же не. вызывало особых претензий.

Так вот, в этом отношении ситуация внезапно изменилась. Погоня за деньгами и рынком, с одной стороны, и незнание дела и нетребовательность - с другой, в значительной мере изменили общее представление о венгерской книге. И то обстоятельство, что это в первый лихорадочный период все же не отпугнуло читателей, объясняется именно упомянутым выше "заполняющим белые пятна" характером этих изданий. История культуры как бы повторяется: создалась ситуация XVII?XVIII вв. когда книга превратилась в массовую продукцию, со всеми вытекающими из этого положительными и отрицательными последствиями. Как одно из таких последствий можно упомянуть полное игнорирование авторских и издательских прав. Пример этого в венгерском книгоиздании имелся как раз недавно и получил международный отклик. Одно из новейших мелких издательских предпринимательств выпустило "Архипелаг ГУЛАГ? Солженицына, не испросив при этом согласия автора и удовлетворившись фотокопией неполного и недоброкачественного более раннего зарубежного венгерского издания. К тому времени, когда на это издание, правомерно названное "пиратским", решением суда был наложен запрет, половина стотысячного тиража была уже распространена, а вторая половина - именно благодаря наложенному судом запрету - моментально разошлась с уличных лотков частных книготорговцев.

Итак, наряду с провозглашенной ранее ?шкалой ценностей" в венгерском обществе в области культуры также появилась определенная ?шкала интересов". Однако борьба различных интересов по-прежнему не происходит, не может происходить в открытую. Отчасти этим - несфор-мирован ностью демократических механизмов - объясняется странное поведение элиты интеллигенции, проявляющееся в том, что, подвергая строгой критике движения общества и различные шаги политического центра, она в то же время очень даже охотно приняла бы, более того, считала бы естественной исходящую сверху и находящую материальное проявление "заботу". Она борется за возможную духовную самостоятельность, но содрогается от одной мысли о трудностях экономической самостоятельности.

Все это происходит отчасти потому, что в то время как начала действовать частная издательская инициатива, эти предпринимательства - ввиду различных регуляторов (налогов), то есть страха "г,осударственного резона" потерять власть над вещами - не могут вовсе (или могут лишь в очень ограниченной мере) превратиться в истинные и самостоятельные духовные мастерские, где заработанные деньги могли бы в соответствии с их собственными представлениями вновь инвестироваться в процесс создания ценностей.

Если сравнить все это со снижением спроса на более взыскательные книги (то есть на истинную, высокую культуру), на что жалуются и в развитых капиталистических странах, и учесть к тому же факт, что в десятимиллионной Венгрии ту или иную книгу нужно продать в количестве 20 тысяч экземпляров, чтобы она не была дефицитной,' - то кажется, что для особого оптимизма нет достаточных причин. К лету 1989 года, в период бурлящей издательской жизни и истощения покупательского спроса централизованная государственная торговля - внезапно, но отнюдь не неожиданно - рассыпалась в прах. Утверждают, что рынок насытился, хотя наверняка речь идет лишь о том, что торговая сеть оказалась неспособной справиться с накопленными ранее и грозящими сегодня обвалом горами книг. "Куда, в каком направлении ведет дорога" - сегодня на этот вопрос в Венгрии ответ знают немногие.

Понятия "бизнес" и "прибыль" наполнены разным смыслом в экономике и в культуре. И впадать в крайности, путая их, - отнюдь не рентабельно.

Как мы уже сообщали, в издательстве "Советский писатель" подготовлен сборник публицистических и историко-философских работ оригинального мыслителя и выдающегося математика нашего времени, члена-корреспондента АН СССР, лауреата Ленинской премии Игоря Ростиславовича Шафаревича. В - 11 нашего журнала была опубликована глава из книги И. Р. Шафаревича "Социализм как явление мировой истории", которая в годы застоя не могла появиться в нашей печати по идеологическим соображениям. В этом номере журнал публикует беседу с И. Р. Шафаревичем, подготовленную литератором Дмитрием Меркуловым.

оказались

на

пепелище

??I

3

а

со "и

EL**

3 5

<ч> ?? О

° О

/то а & 5" з

Игорь Ростиславович, после публикации в альманахе "Кубань" (1989, - 5?7) и "Нашем современнике? (1989, - 6, II) "Русофобии", по-видимому, многих удивило, как случилось, что вы, видный математик, специалист в наиболее абстрактной области знания, стали заниматься вещами столь далекими от своего научного предмета и создали историческое и социально-философское исследование, отвечающее на ряд наиболее жгучих вопросов современности. Что побудило вас к этому?

? Это уже не первый раз, когда я рискнул выйти за пределы своей профессии - математики. Основной стимул во всех случаях был один. До смерти Сталина, то есть всю мою молодость, мне представлялось, что Россия, с ее более чем тысячелетней историей, с прекрасным искусством, - умерла, а сейчас течет какая-то совершенно другая жизнь. (Собственно, если отвлечься от оценок, то это и было то, чему нас тогда все время учили). Но так как я эту прежнюю Россию очень любил - начиная со сказок и былин, которые были моим первым детским чтением - то такой взгляд придавал жизни мрачноватый оттенок, горький привкус. И вдруг, после 1953 года, стало казаться, что, может Ьыть, перемены были не столь окончательными, ниточка пульса еще бьется. Тогда все вспоминались стихи Тютчева:

Но подо льдистою корой

Еще есть жизнь, еще есть ропот

И ясно слышится порой

Ключа таинственного шопот.

Было ощущение неправдоподобного, чудесного изменения, и после такого чуда уже невозможно было отмахнуться от мысли, что же с нами будет и как объяснить происшедшее.

Сыграло, вероятно, роль и то, что гуманитарные интересы никогда не были мне совершенно чужды. История была моим первым увлечением, я одно время считал, что она и станет моей профессией. И был еще один стимул, о котором, между прочим, писал и Солженицын (ведь по образованию он математик). Казалось, что гуманитарные, общественные науки, литература подверглись у нас такой деформации, что там не осталось живых сил. И значит, если там можно что-то сделать, то сделать должны попытаться люди, пришедшие со стороны. Это придавало храбрости, чтобы вторгнуться в чужую область (хотя, познакомившись с ней поближе, можно было увидеть, что опустошение здесь было не столь абсолютным, как со стороны казалось).

Непосредственным же стимулом для работы над "Русофобией" был один эпизод середины 70-х годов. Тогда у разных людей собралось некоторое количество написанных или полунаписанных статей. Удалось договориться с Солженицыным, который в это время был уже на Западе, что издающийся в Париже журнал - "Вестник русского христианского движения" - целый номер отдаст работам, написанным в Союзе. Это был номер сто двадцать пять за 1978 год. Я поместил в нем одну статью о творчестве Шостаковича, а вторую - с критическим разбором исторических работ Роя Медведева. Еще там было опубликовано мое интервью для станции Би-би-си по вопросам о законодательстве и положении религии. И в этом же номере было помещено несколько статей, отвечавших на антирусские идеи, к которым я позднее обратился в "Русофобии". Речь шла о концепции России, в которой якобы издревле заложены элементы рабства, стремление к подчинению сильной власти, ненависть ко всему чужому, неприязнь к культуре, тоталитаризм и т. д. Эти оскорбительные для каждого русского идеи гораздо раньше стали появляться в "Самиздате", а потом, с отъездом авторов за рубеж, - в западных публикациях. Первый, кто, как мне кажется, здесь на них ответил, был Леонид Бородин, но в официальной прессе он не мог напечатать свою статью. Она появилась в журнале "Вече", который самиздатским способом издавал тогда Владимир Осипов. Это был единственный русский "толстый" журнал, существовавший тогда довольно долго без благословения цензуры. Всего вышло десять или одиннадцать номеров, весьма неровных. Но только сильных авторов подобрать было невозможно. Этот важный фактор в нашем духовном развитии совершенно позорно забыт сейчас. "Вече" вспоминают и хорошо знают наши оппоненты на Западе, какой-нибудь там Янов, и совершенно не знает наше молодое поколение.

В сборнике "Из-под глыб? Солженицын также высказался на эту тему, а в номере сто двадцать пять "Вестник" опубликовал две статьи. Одну из них написал историк Вадим Борисов, который очень квалифицированно, профессионально разбирал всю эту антирусскую аргументацию и показывал не только ее несостоятельность, а какую-то ее поверхностность, почти хлестаковский характер ее аргументов. В то время у меня и сложилось убеждение, что нельзя раз за разом только опровергать все

эти нелепые выпады против русской истории, русского склада ума. Раз они появляются столь настойчиво и систематично, значит должна быть какая-то подоплека, и потому нужно исследовать исток этого явления, а не доказывать каждый раз, что тот или иной аргумент несостоятелен. Надо понять источник заболевания, а не заниматься лишь его симптомами.

В конце 1977 года я начал этой работой заниматься.

? Известно, что вы вместе с академиком Андреем Дмитриевичем Сахаровым участвовали в правозащитном движении. Не могли бы вы рассказать о вашем участии в этом движении"

? У нас с ним совершенно разные ситуации, наши роли попросту несопоставимы. В моей общественной жизни связь с правозащитным движением была поверхностной и временной, а Сахаров был там центральной фигурой. Мне всегда казалось, что право - чрезвычайно важная сторона жизни, но не фундамент ее. Право фиксирует некоторые нормы, которые среди людей сложились, и право сильно тогда, когда есть уверенность в этих нормах. Я помню, как покойный ректор МГУ Иван Георгиевич Петровский мне не раз говорил: "Законы - хорошая вещь, но самые лучшие законы не будут действовать, если не будет людей, которые готовы их выполнять". Право должно быть основано на некоторых глубинных связях с чувствами, человеческими принципами, которые вызывают высокий жертвенный порыв бороться за них. И в этом смысле мне кажется, что и правозащитное движение отчасти не было только правозащитным. Оно исходило из чувства человеческого достоинства, справедливости - весьма неправовых категорий, не юридических. А с другой стороны, перенося центр тяжести на правовую сторону, это движение становилось на слабую позицию.

Например, с формальной, догматической точки зрения в никонианских реформах, вызвавших раскол, никаких нарушений не было. Собор 1666 года был законным. Решение его юридически тоже было законным. Греческие иерархи, приехавшие на Русь, были законными иерархами. А в то же время нравственно собор этот не укладывался в мировоззрение большей части народа, породил невероятной силы борьбу.

Моя связь с правозащитным движением осуществлялась через Комитет прав человека, который организовал Сахаров, и через двух активистов, эмигрировавших сейчас, мало известных, Твердохлебова и Челидзе. Честно говоря, я вступил в Комитет в надежде, что каким-то образом можно его использовать для реальной борьбы за внутренние ценности, подвергшиеся искажению и насилию. Комитет этот дал немного, и вся деятельность Сахарова была не с этим Комитетом связана, а с его личной защитой тех или иных конкретных людей, что было очень естественной и исконно русской чертой - борьба за "униженных и оскорбленных".,

Моя деятельность в этом Комитете реально выразилась в двух вещах. В том, что я активно участвовал в подготовке нашего обращения по поводу использования психиатрии в политических целях. Это казалось мне чрезвычайно страшным признаком, потому что выглядело как очень соблазнительный для властей путь, при котором даже никакого правового насилия якобы не происходит. Все гуманно. "Мы осуществляем гуманность", - так тогда и говорили. Одновременно исчезает необходимость каких-либо доказательств, суда. Подсудимые вместо жертв представляются просто, сумасшедшими, которых надо лечить. Происходит даже возвеличивание власти: дескать, только сумасшедший может выступать против нее. Такие идеи высказывались еще в очень старинных концепциях тоталитарного общества, начиная от Платона или Вейтлинга. Этот, в некоторых отношениях предшественник Маркса, говорил, что в будущем мире гармонии не будет преступников. Мы будем лечить их и отправлять на острова. И вот такое сопоставление показалось мне страшным...

? Время громких политических камланий, типа борьбы с космополитизмом, деформировало многие понятия, превратив их в политические ярлыки, исказив вместе с тем и наше общественное сознание. Во всем мире давно существовало и сейчас существует понятие "космополит".,

Люди с гордостью говорят: "я - космополит", существуют космополитические газеты, журналы, космополитиче-екая поэзия, космополитическая проза, не вызывая никаких отрицательных эмоций. У нас же в стране это слово до сих пор произносится с опаской. Нельзя ли ради, так сказать, экологии мышления вернуть ему первоначальное значение, называя космополитов космополитами, а не. допустим, интернационалистами, что ведет к двойному искажению?

? Да, действительно, сейчас для нас существует чисто черно-белое разделение. Для космополитов космополитизм - это высокое понятие, а для других оно подобно ругательству. На самом деле, как мне кажется, представление о космополите как гражданине мира содержит в себе элемент чрезвычайно высокий и значительный. Я ощутил это вполне конкретно на себе в математике. Здес>, конечно, тоже существуют свои переплетения, и в советской математике есть свои советские или русские проблемы, но сама математика носит космополитический характер. В то время, когда я начинал, математика, как и вся наша наука и культура, была в изоляции. Я помню, что первый раз в жизни поговорил с иностранным математиком, когда мне было за тридцать лет. Потом мне вдруг разрешили выехать на международный математический конгресс. Это было в 58-м году. Я встретился там с людьми, которых никогда не видел, но я попал как в родную семью. Они знали некоторые мои работы вплоть до подробностей. Я знал также их работы. Это было необычайно дружное общение. Оно продолжалось и дальше. В последний мрачный период брежневского правления некоторые западные академии бойкотировали научные контакты с Советским Союзом, но западные математики приезжали сюда за свои деньги в качестве туристов, выступали у нас на семинарах и ломали стену изоляции. Более того, мы принимали участие в каком-то международном научном братстве. Это было теплое и высокое чувство.

Космополитизм можно понимать как единство человечества, которое основывается на национальной индивидуальности и идет выше этой индивидуальности. Оно заложено и в христианстве. Как часто цитируют: "несть ни эллина, ни иудея", но это означает не стирание национальных различий, а высшее единство перед Богом. Национальность играет, по-видимому, роль индивидуальности. Как нация состоит из человеческих индивидуальностей, так и человечество состоит из национальностей, и возможно его единство поверх этих национальностей. Но возможно, конечно, и другое единство - как бы ниже этого уровня, через отрицание индивидуальностей, превращение всего человечества в некую аморфную массу.

То есть, возможны два типа космополитизма. Как государство можно попытаться организовать на принципе свободного, максимального развития индивидуальности каждого человека, а можно и на принципе максимального подавления, упрощения людей, лишения их индивидуальности, превращения в винтиков.

Я когда-то на эту тему уже высказывался, когда давал интервью много лет назад для одного иностранного журнала. Тогда я использовал такое сопоставление. Мне непонятно, каким образом можно быть на уровне общечеловеческих проблем, не исходя прежде всего из более обостренного восприятия проблем своего народа. В одном из романов Диккенса есть глава, которая называется "Телескопическая филантропия". Там рассказывается о даме, которая день и ночь занималась судьбой негров в колонии Бариабула Кха, в то время как у нее масса собственных детей, которых она нарожала - голодных, грязных, неодетых, и на самом деле видно, что ни негров ей не жалко в Бариабула Кха, ни своих детей. Нивелировка национальной индивидуальности того же типа, что нивелировка личности. Это приводит к такому явлению, которое известно у физиков под названием тепловая смерть. Когда молекулы движутся с разными скоростями, но постепенно в результате соударений скорости их выравниваются и приводятся к нулю, и всякое движение, не только жизнь, останавливается.

? Николай Бердяев в известной работе 1916 года "Национальность и человечество" подчеркивал, что "страсти, которые обычно вызывают национальные проблемы, мешают прояснению сознания". Он считал также, что нельзя сталкивать всечеловеческое и национальное: "Всякая национальность есть богатство единого и братски объединенного человечества, а не препятствие на его пути". И далее, развивая эту мысль, он продолжал: "Всечеловечество раскрывает себя лишь под видами национальностей. Денационализация, проникнутая идеей интернациональной Европы, интернациональной цивилизации, интернационального человечества, есть чистейшая пустота, небытие". К сожалению, у нас многие десятилетия под интернационализацией подразумевалась <именно денационализация. Как вы относитесь к этой проблеме?

? Отчасти я уже сказал об этом. Потеря чувства национальной индивидуальности приводит к отчуждению от своего народа и в крайних проявлениях к восприятию его как материала для социальных экспериментов. Такой взгляд лежит в основе многих самых кровопролитных катастроф, включая наше раскулачивание и раскрестьянивание.

? Во времена застоя вы числились среди диссидентов, то есть инакомыслящих. По отношению к царившему тогда догматизму всякий самостоятельно мыслящий неминуемо становился инакомыслящим. Но дело не в терминах. Ныне времена изменились, мы говорим о плюрализме мнений, и бывшие инакомыслящие активно выступают в печати и даже заседают в Верховном Совете СССР. Однако, если быть откровенным, какой-то осадок от этого слова "д,иссидент" все-таки остался. Не могли бы вы более подробно охарактеризовать само диссидентское движение, противостоявшее официальной идеологии"

? Сначала, в конце 50-х и в 60-х годах, самые различные течения этого движения еще не разделялись. Было общее чувство первого свободного вздоха, когда люди могут распрямиться и наконец-то по-человечески начать относиться к жизни. Тогда это был просто первый крик: "Я - человек!?

А после этого начались разделения, разные течения, разные направления. Сам термин "д,иссидент" уже стал применяться, как правило, в политических целях, и что он означает - это в высшей степени было непонятно. Я думаю, что нужно было бы это явление гораздо глубже обдумать, найти более точные характеристики.

Колоссальную роль в> размежевании разных направлений, как мне кажется, сыграла эмиграция. Прежде всего потому, что главным среди лозунгов оказалось право на эмиграцию. Оно было объявлено как первое среди равных прав человека. Крестьяне в то время еще не имели паспортов, они не могли переехать не то что в другую страну, а внутри своей области, им же говорили, что главное право - право на эмиграцию. Ситуация усугублялась еще обращением некоторых из диссидентов к иностранным правительствам с требованием строить отношения с СССР в зависимости от положения с правом на эмиграцию, что воспринималось, как отсутствие такта, как забвение того, что происходит с народом. А это, в свою очередь, привело к отсутствию какой-либо поддержки, вызывало ко всему движению скептическое отношение. Как результат, среди диссидентов возникло чувство, что "нас не понимают" что "мы мечем бисер перед свиньями". Выражалось это иногда именно в таких оскорбительных формах.

Кстати, эмиграция играла чисто практическую роль.' Очень много было людей, которые на ней просто спекулировали, делали на этом карьеру, создавали шум, временную какую-то комиссию, Агентство Новостей, например, которое существовало неделю, о нем писали все зарубежные газеты: "появилось независимое Агентство Новостей", им из-за этого давали визу на выезд, и они, как известные диссиденты, отбывали на Запад. В то же время среди людей, которых в какой-то мере можно условно назвать диссидентами, были люди совершенно другого типа. Таким был, например, Владимир Осипов, издававший журнал "Вече", о котором я уже упоминал. В конце концов он получил за это восемь лет, отсидел. А в журнале нет ни строчки, которую сейчас нельзя было бы напечатать. Но это был редкий журнал русского направления. Таким был Леонид Бородин, который получил десять лет за свои чисто литературные произведения и попал в самый суровый лагерь "особого режима", где таких "злодеев" было на всю страну менее двадцати человек. Если бы не перестройка, ему бы этого не пережить.

Было много диссидентов, которые остались неизвестными, остались бедными, как церковные мыши, и абсолютно ничего не получили, кроме нескольких лет лагерей и испорченной жизни. И, наконец, слово "д,иссидент" вызывает большое раздражение у людей, которые хотели бы сами слыть "борцами за свободу", но у них смелости не хватало. Все-таки это были сотни людей, которые - каковы бы ни были их убеждения - готовы были за них идти в лагеря. Если человеку давали семь лет лагерей, то уж по крайней мере он выходил с язвой, а были такие, как например Юрий Галансков, которые и не вернулись.

В общем, к явлению "д,иссидентов" очень подходит одно суждение Достоевского о тех "д,иссидентах*,.которые были на сто лет раньше: он говорил, что среди них "много мошенников, но несомненно было, что много и честных, весьма даже привлекательных лиц, несмотря на некоторые все-таки удивительные оттенки. Честные были гораздо непонятнее бесчестных и грубых, но неизвестно было, кто у кого в руках".,

? Правда ли, что сборник "Из-под глыб", составленный вами вместе с Солженицыным, вызвал непонимание именно в среде диссидентов" Чем вы это объясняете?

? Правозащитное движение базировалось на абстрактных принципах правозащитное". Сторонников этого движения коробил излишний, как им казалось, уклон сборника "Из-под глыб" в сторону национальных проблем. То, что в сборнике говорилось о России, о православной церкви даже, выходило за рамки защиты прав. Сейчас о церкви говорят все, кому не лень, и это уже ни на кого не производит впечатления новизны. В то время наше обращение к проблемам России и церкви вызвало шок: как, дескать, так, культурные люди, о них не скажешь, что это бабушки неграмотные, а рассуждают о таких вещах...

? В "Русофобии" на основе анализа исторических и современных зарубежных источников, а также публикаций "Самиздата" вы показали, что в самом явлении так называемого "малого народа", характерном для разных стран и разных исторических эпох, заложены причины многих национальных катастроф. Но история повторяется не всегда в виде фарса?

? Это, действительно, поразительное явление и образование "малый народ". Образование некоторых плотных меньшинств, у которых есть стандартный взгляд почти на все явления жизни. Поговорив с человеком, вы это сразу определите. Можете спросить, какие поэты ему нравятся, какие композиторы, какие писатели, какие политические деятели, какой шахматист лучше. Он может и в шахматы не играть, но скажет вам, кто лучше, а кто хуже. Вся жизнь его строго определена. Это чувство отдачи себя во власть некоей мощной силы, благодаря чему он становится частичкой этой силы, теряет свою особенность, но зато приобретает колоссальную мощь. Конечно, прообраз таких движений - где-нибудь в религиозных сектах, особенно в средневековых, западноевропейских. Во многих течениях люди приобретают такую психологию. Она дает ощущение силы - в жизни все ясно, для свершения есть колоссальные возможности, только нужно пожертвовать собой, слиться с силой, которая тобой руководит.

Возникает вопрос, что же это такое? Кому это нужно" Такое впечатление, что это не просто собрания людей, а какие-то структуры, в некотором смысле даже одушевленные, некий новый тип индивидуальности. А что такое индивидуальность" Это не стандартный вопрос. Например, пчелиный улей - это собрание большого количества отдельных пчел. Но у улья есть обмен веществ. Пчелы машут крылышками, в улье циркулирует воздух: у улья есть дыхание. Пчелы поддерживают в улье температуру 34°С, очень точно. У улья есть половые клетки: трутни и матки и так далее. То есть более точное понимание природы улья создает представление, что это единый организм, который устроен так, что отдельные частички его могут далеко летать и возвращаться. Но выделенная из улья пчела гибнет и существовать не может.

По-видимому, существуют какие-то индивидуальности большего масштаба, которые создают такие силы, что включение в них для отдельных людей и дает это особое ощущение "малого народа". Но те силы, о которых я говорю в "Русофобии", - это силы, лишенные созидательных возможностей, потому что они существуют за счет изоляции от почвы, а созидательные возможности все же исходят от почвы. Подобные силы опасны. Они чрезвычайно опасны особенно сейчас, в период перестройки, поскольку перестройка в каждом организме - это критический момент. Старые механизмы, какими бы они ни были консервативными, отжившими свой век, все равно еще как-то функционировали. А они ломаются, в то время когда новых еще не создано. В этот момент организм находится в неустойчивом состоянии и влияние организованных дестабилизирующих сил особенно опасно, может быть особенно эффективно.

Когда я писал "Русофобию", то указывал как на будущую возможность на то, что группы, ушедшие в основном в эмиграцию, могут в какой-то момент вернуться. Что в некоторой степени, может быть, сейчас и осуществляется. Особенно тревожат, конечно, имеющиеся у нас исторические аналогии, когда то же самое явление "малого народа", скажем, в 20-е годы, создавало ненависть к деревне, к православной церкви, ненависть, направленную против крестьянской цивилизации. Тогда это были и Троцкий, и Безыменский, и многие другие. Сейчас мы видим, что такое же раздражение вызывают деревенские писатели. Вот один из множества примеров. В журнале ?Юность" (1988, - 6) напечатано стихотворение "Вандея". Там даются такие характеристики: "Литературная Вандея в речах о Родине радея...", "За экологию природы встает, витийствуя, она, но экология свободы ей непонятна и страшна", "Когда талант в такой трясине, обидно чуть ли не до слез". Кто эти писатели, в которых автор со слезами признает талант, которые "витийствуют" об экологии, догадаться, конечно, нетрудно - это современные "д,еревенщики". О них же читаем далее: "провинции французской имя к родимым рылам приросло", "Она рычит в квасном угаре" и т. д. Что это, как не та же самая злоба, что в известных отзывах Троцкого и Бухарина о тогдашних "д,еревенщиках" Есенине и его круге? Та же злоба, что и в стихах Безымен-ского:

Расеюшка-Русъ, повторяю я снова,

Чтоб слова такого не вымолвить ввек.

Расеюшка-Русь, распроклятое слово

Трехполья, болот и мертвеющих рек... Тревожной является сама горячая симпатия к деятелям 20"30-х годов типа Троцкого и Бухарина, сейчас часто проявляющаяся. Коллективизация, как известно, происходила в два приема: сначала мобилизовались духовные силы, формировались люди, которые могли эту коллективизацию проводить, а потом уже перешли к реальному делу.

Не являются ли эти тенденции, воскрешаемые в современной литературе, тоже подготовкой чего-то аналогичного, может быть, каких-то новых форм "р,аскрестьянивания?? В 20-е годы одной из основ тогдашней идеологии был взгляд на Россию, как на нечто второстепенное, не имеющее самостоятельной ценности, а важное лишь как элемент некоторой общемировой программы, как поле для проведения экспериментов. И вот сейчас, оказывается, провозглашаются те же принципы. Когда только появился "Архипелаг ГУЛАГ? Солженицына, одним из первых с критической статьей выступил Рой Медведев. И он привел там такой аргумент: марксизм, как и всякая наука, имеет право на эксперимент. Это не вскользь брошенная фраза, а заголовок целого раздела. И он с тех пор никогда не брал этих слов назад. То есть то, что нормальный человек считает омерзительным в применении к кролику или собаке, провозглашается приемлемым по отношению к целой стране, многомиллионному народу!

Такое право на социальные эксперименты, по сути, признается и в статье Г. Померанца в журнале "Век XX и мир". Он говорит, что экспериментаторы-энтузиасты 20-х годов действовали всего-навсего "от нетерпения сердца", что это были романтики, что по крайней мере мы должны поставить им в заслугу, что они действовали не ради спецснабжения.

Это принципиальный вопрос, требующий внимательного рассмотрения: что представляет собой большую опасность" Люди, которые готовы производить массовые расстрелы ради корысти, или же те, для кого само участие в убийствах является достаточной наградой"

Появление таких людей было связано с наступающей катастрофой, а теперь их реабилитация (не юридическая, а именно моральная) является очень тревожным признаком. Я думаю, что в полпотовской революции, когда за три года было уничтожено три четверти мужского населения страны, руководители были именно романтиками, они совершали невиданный в истории геноцид "от нетерпения сердца". И я не знаю: стремился ли сам Пол-Пот к спецснабжению? Вдруг окажется, что он жил аскетом. Неужели тогда он будет вызывать симпатии"

Там же автор требует, чтобы стихи Багрицкого: "Если скажет солгать - солги, и если прикажет убить - убей" - трактовались не как аморализм, а как особый вид морали. Согласен, но тогда надо признать, что это та же самая особая мораль, которая породила Тре блинку. В данном случае была Тре блинка для мужиков, но ведь это не должно влиять на нашу оценку?

? От романтики великих идей к романтике великих убийств"

? Я думаю, что тут одно и то же. Одно течение.

? На Западе широко известна ваша книга о социализме. Я прочитал ее, и на меня она произвела глубокое впечатление прежде всего нетрадиционностью вашего подхода к истории человечества. В частности, вы затрагиваете духовные причины некоторых "д,о боли знакомых" социальных явлений. В связи с этим хотелось бы узнать, как вы относитесь к тому, что во всем мире сегодня происходит угрожающий процесс порабощения духа. Претензии "д,енежного мешка" на мировое господство осуществляются в полном соответствии с пророчеством Достоевского: некая грубая материя, пусть в самых привлекательных, комфортных, благополучных формах машинной цивилизации приобретает невиданную власть над духом. Согласны ли вы с мыслью, что Россия остается оплотом духовности в мире?

? Нет, не согласен. Мы все, и Россия, и Запад, как мне кажется, находимся на пепелище. Мы в страшном положении, если посмотреть со стороны, оно вообще может показаться безнадежным. И здесь ситуация в высшей степени интернациональна. У каждого из нас сохранились какие-то следы, какая-то память о предшествующих тысячелетиях, опираясь на которые мы можем найти выход. Она, эта память, разная, и выходы разные. Люди ищут, протестуют, борются, иногда трагически ошибаясь. Это и так называемые "зеленые" на Западе, и движение фундаментализма в Иране. Все это взрыв протеста против подчинения человека технической цивилизацией, против того, что называется модернизацией. Или возьмем происходящее в Латинской Америке, - так называемую теологию освобождения, или то, что у нас происходит,, чувство, которое мы испытываем. У нас, мне кажется, оплотом духовности, на котором можно что-то построить, до сих пор является деревня. Почти четверть населения у нас проживает в деревне, а в Америке - три процента. Деревня еще крепко связывает нас с почвой, природой, космосом. Это источник сил, исходя из которых мы можем сохранить здоровые начала жизни. Если, конечно, остановим уничтожение "неперспективных" деревень, если не станем заводить у себя американского фермерского хозяйства, которое сведет самостоятельное население к трем процентам.

С этим связан и предшествующий вопрос, который вы ставите. В мире действительно происходит господство материи над духом. Это в некотором отношении верно, но в каком-то отношении я с этим не согласен. На самом деле все происходит не от материи, а от духа. Дело лишь в том, какой этот дух. Еще в сборнике "Из-под глыб? я писал, что люди стремятся к отличиям, не имеющим чисто биологического значения. Например, кольцо, вставленное в нос, или расшитый золотом мундир, или дорогая машина ценятся не ради их физических качеств. В наших условиях роскошная машина - это то же кольцо в нос, только в современной форме. И так происходит почти со всеми другими знаками статуса, престижа. Общество создает какие-то символы, в борьбе за которые человек подталкивается в том или ином желательном для общества направлении. Еще Юм сказал, что в жизни решают "не интересы, а мнения". Если говорить с вашей точки зрения: не материя, а дух. Только духи эти, повторяю, бывают разные.

Дух, который сейчас захватывает мир, - это дух покорения силы атома, покорения Космоса, создания искусственных существ, создания даже искусственных людей. Сейчас уже тысячи людей созданы в пробирках. Создается природа искусственная, заменяющая живую.

Недавно я прочитал в "Самиздате" очень интересную рукопись, в ней говорится, что среди тридцати тысяч пословиц Даля из всех качеств на первом месте ставится спасение, а на втором - терпение. Часто они соединяются: за терпение Бог дает спасение. Терпение или дух терпения - это борьба не с внешними силами, а с самим собой, то есть перенесение центра тяжести не на природу, а на себя. Это некий принцип, который обеспечивает равновесие между человеком и природой.

В каких свойствах реализуется насилие над природой" В словах могущественный, господствующий, победитель, сильный, гордый. Если же мы посмотрим на противоположные качества, то получим очень старые, известные нам категории: нищие духом, миротворцы, милостивые. Звучит, как экологический призыв: блаженны кроткие, ибо они наследуют Землю. Действительно, Земля в самом буквальном смысле требует не повелительного отношения, не концепции покорителей, а концепции кротости; требует психологии человека, который готов принять или услышать руководство природных или сверхприродных сил. Еще отцы церкви так говорили: телесный труд - это есть листья, хранение же сердца - это есть плод. То есть телесный труд - есть некоторое средство, но не сама цель. А наши "народники", специалисты по земледелию, уничтоженные по процессу "крестьянской партии", Чаянов, например. Он говорил, что в основе крестьянской культуры лежит другой принцип выгодности, чем в технологической цивилизации, другая оценка выгодности хозяйства. Под "выгодностью" подразумевалось сохранение того уклада жизни, который был не средством для достижения большего благополучия, а сам являлся целью. "Выгодность" крестьянского хозяйства определялась его связью с природой, с крестьянской религией, с крестьянским искусством, с крестьянской этикой, а не только полученным урожаем.

Мы не знаем точного запаса сил природы, заложенной в нас природой мудрости. Только природа способна дать нам возможность*построить жизнь на других принципах, но для этого надо подчиниться духу природы.

? В последние годы в нашем обществе заметно снизился авторитет науки, в том числе академической. Произошло это не столько из-за недостаточной отдачи, выражаясь языком наших экономистов, сколько из-за неспособности к самокритике, к самоограничениям в тех сферах, которые грозят опасностью для человека. У людей возникло ощущение безнравственности самой науки, а не только отдельных ученых. Это относится и к гуманитарным, и к естественным дисциплинам, равно потерявшим свой былой нравственный авторитет. Что вы можете сказать об этом?

? Произошла страшная и трагическая деформация науки. Помню разговор на заседании Отделения физико-математических наук, секретарем которого был тогда физик, академик Лев Андреевич Арцимович. После его отчетного доклада я ему сказал: "Вы заметили, что двумя нашими наибольшими успехами назвали запуск спутника и создание большого ускорителя? Никакой же закон природы не был этим открыт. Это не было познанием природы, как раньше формулировалась цель науки. Вам не кажется, что что-то изменилось"? Он ответил: "Ну что вы, я это давно заметил. Наука обрела совершенно другой смысл. Законы природы уже почти все открыты, а появилась новая, очень увлекательная наука, смысл которой заключается в изменении самой природы при помощи этих известных законов".,

И действительно, если раньше наука имела характер деятельности, близкий к искусству, даже, может быть, к религиозной деятельности познания Вселенной, то теперь наука подпадает под все закономерности нашего производства. В частности, Академия наук стала таким же инструментом, как Агропром или Минводхоз, и, к несчастью, в каждое разрушительное действие этих ведомств она тоже внесла свой весомый вклад. Когда строили комбинат на Байкале, то именно Академия наук с ее тогдашним президентом поддержала строительство этого комбината. Когда решался вопрос о переброске рек, то на решающем заседании Совета Министров Академия наук в лице ее тогдашнего президента тоже поддержала эту переброску. Теперешний же президент был в то время председателем Комитета по науке и технике. Интересно, как он тогда высказывался? И реакторы чернобыльского типа тоже были разработаны в Академии наук. Иногда в Академии наук удается лишь с величайшим трудом предотвратить новые экологически разрушительные проекты. Все это, конечно, катастрофа, происходящая с самой наукой в современном мире.

? Не кажется ли вам, что такие чудовищные преступления против нашего народа, как расказачивание, насильственная коллективизация, организованный голод тридцать третьего года, уничтожение памятников русской культуры, ГУЛАГ, а в наше время - уничтожение "неперспективных" деревень - все это звенья одной цепи" Быть может, не случайно "Память" ставит вопрос о заговоре против России"

? Вопрос о заговоре - страшный, тонкий, трудный вопрос. В этом вопросе опасны уклоны и перехлесты в любую сторону. Вспомним, какие процессы протекали в нашей истории за последнее столетие. В интеллигенции выделился слой, враждебно относившийся к своему народу и его истории. В народе (отчасти - под влиянием этого слоя) разрушалась вера в Бога, доверие к монархии. На Западе создавалась концепция России - препятствия мировому прогрессу, потом она нашла последователей и у нас. Дальше происходило уничтожение образованных слоев народа, уничтожение церкви. Потом - уничтожение деревни: сначала крестьян, потом самих деревень. И, наконец, - уничтожение природы. Во всем этом чувствуется грандиозная, глобальная логика. Нельзя представить, например, сначала разрушение природы, а потом деревни. Тут действительно есть какая-то последовательность. Не странно ли, что в самом простом человеческом деле мы признаем необходимость разумного плана, а про грандиозные события истории предполагаем, что они происходят сами по себе? В результате в качестве альтернативы возникает концепция заговора. Но чей же это заговор"Мне кажется, что если бы это был в стандартном смысле заговор, как заговоры для свержения Петра III или убийства Павла I, то мы бы о них знали, такие заговоры становятся известными, а в мировые глобальные тайны истории я не верю. Одно время утверждалось, например, что Гитлер обманул немцев, что до захвата власти никто не подозревал о его планах. Но потом вспомнили, что все его идеи открыто высказывались и раньше. Он никого не обманывал, самообманом было лишь то, что люди ему не верили, не принимали всерьез. А он говорил, мобилизовывал единомышленников. Точно так же ничего не скрывали и идеологи "военного коммунизма", о будущих ГУЛАГах говорилось задолго до того, как они стали реальностью, Сталин лишь воплотил эти идеи в жизнь.

Мы находимся между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, нам предлагают концепцию творчества как бы без творца. С другой стороны - концепцию заговора, который просто по фактическим данным неправдоподобен, да и слишком тривиальна такая точка зрения. Беда как раз и заключается в том, что у нас очень мало выбора из концепций, которыми мы можем пользоваться. Раньше были религиозная точка зрения, мифологическая. Мы могли бы объяснить происшедшее с помощью мифа. Это было бы глубокое объяснение, в том смысле, что для людей оно стало бы логично, все бы уложилось в некую единую картину. А мы можем оперировать только концепциями научно-технического мышления, которые для таких проблем примитивны. Переделка этих концепций - мучительный и страшно сложный процесс. Гораздо более сложный, чем освобождение от цензуры или обретение права читать сочинения Троцкого. Освобождение у нас только началось. Мы только начинаем выпутываться из, мрака, и хочется надеяться, что выпутаемся. Мы должны понять то, что понимали люди издревле. История - не примитивная схема. Здесь имеются захватывающие глубинные тайны, которые гораздо глубже, чем представления о группе заговорщиков-злодеев. Думаю, что, освободившись от шор на глазах, мы сможем начать разбираться в сложнейшем историческом процессе, который нужно воспринимать с трепетом, как какую-то грандиозную мировую загадку, стоящую перед человечеством.

? В "Русофобии" вы поднимаете вопрос о еврейском националистическом влиянии на формирование взглядов "малого народа". Для вас, наверное, не было неожиданностью, что это непременно вызовет обвинения в антисемитизме, шовинизме, а то и в фашизме. Чем вы объясняете столь болезненную реакцию на "еврейский вопрос?" Может быть, и здесь вся беда в том, что этот вопрос в нашей стране долгое время принадлежал к числу закрытых, не подлежащих гласному обсуждению?

? Да, конечно, мы отчасти и расплачиваемся за то, что этот вопрос был запрещенным. И запрещенным весьма основательно. Например, в 1935 году в докладе о новой конституции Молотов сообщил, что у нас пропаганда антисемитизма карается расстрелом. Какой бы смысл он ни вкладывал в термин "антисемитизм", никаких аналогичных мер, ограждающих чувства украинцев или русских, никогда не принималось. Но этот вопрос, как и многие другие ранее запретные темы, необходимо предать гласности, спокойно сформулировать и обсудить. Только так, может, что-то разъяснится. Хотя, конечно, далеко не мгновенно, такие вещи делаются очень медленно. Что же касается обвинений в мой адрес, то в них как раз и сказывается стандартный взгляд, который навязывается меньшинством большинству, превращаясь в шоры. Здесь я тоже хочу надеяться на разум и время.

? В откровениях эмигрантов третьей волны можно прочитать: "быть русским интеллигентом - значит быть евреем". Насколько соответствует это действительности, возможно ли такое замещение?

? Прежде всего мне кажется, что такое замещение в принципе невозможно. Если речь идет о русской интеллигенции, о русской культуре, то она может быть только русской, а не еврейской или узбекской.

Здесь возможны не замещения, а подтасовки. Примером такой подтасовки может служить отношение к Василию Гроссману. С одной оговоркой, что сам писатель к этой подтасовке не имеет никакого отношения, поскольку его нет в живых. Именно Василий Гроссман мне кажется ярким примером не русского, а русскоязычного писателя. У нас же каким-то странным образом избегают этого термина, я его почти не слышал.

? Наоборот, сейчас широко используются формулировки русскоязычная литература, русскоязычные писатели. По примеру англоязычных и франкоязычных, которые, кстати, никак не замещают английскую и французскую литературу как явления национальных культур. Об этом впервые заговорил критик Юрий Селезнев, писавший, что необходимо различать русскую литературу и литературу на русском языке. Ведь не называем же мы Чингиза Айтматова русским писателем, хотя он пишет на русском языке...

? Я говорю конкретно о понятии еврейская русскоязычная литература, которое существует точно так же, как еврейская англоязычная литература. В Америке это очень фешенебельная отрасль, здесь уже присуждены две Нобелевские премии. Если бы Василия Гроссмана мы называли еврейским русскоязычным писателем, то все встало бы на свои места. У него ведь есть рассказы из жизни еврейских местечек, где он продолжает традицию Бабеля. В романе "Люди и судьбы" видно вполне национальное отношение к отдельным героям, к истории, что совершенно естественно. Этот роман написан с некоторым холодком к русским, что тоже вполне понятно, народ мы не из легких. Но повесть его произвела на меня страшное впечатление. Я имею в виду "Все течет". Если согласиться, что эта повесть, как нас уверяют, написана русским писателем, то создается впечатление, что русские наконец поняли, что они из себя представляют. Что же, по мысли автора, представляет из себя русская нация? Высказываются три положения. Первое: русские на всем протяжении своей истории и на всех просторах своей страны были рабами, а Россия - рассадником рабства. Русская душа - это душа раба. Второе: элементы свободы проникли в Россию лишь вместе с появившимися с Запада иностранцами. На их свободу, независимость и чувство собственного достоинства русские взирали с завистью и недоумением. Третье: русская рабская душа, как самый сильный спиртовой раствор, который растворяет все элементы свободы, уничтожила, перемолола революцию. И снова вернулась в свое рабское состояние.

Заметим, речь идет не о каком-то отдельном течении в русской мысли, не о какой-то эпохе, а о глобальном суждении о всем народе и всей его истории. Такими концепциями и оперирует автор: русская душа, русская история и т. д.

Я встречал подобную концепцию русской истории только в идеологии национал-социализма: в известном произведении ведущего гитлеровского идеолога Розенбер-га "Миф двадцатого века". Абсолютно та же концепция: русские, славяне - рабы. Государство и элементы цивилизации были заимствованы, завезены в Россию германцами. Сначала варягами, которые создали русское государство. Постепенно они растворились в русской массе, чистота, арийской крови утратилась. И тогда страна стала жертвой азиатских захватчиков. Она пребывала в таком рабском состоянии до тех пор, пока в послепетровские времена германцы вновь не создали здесь государство европейского типа, но потом в результате революции оно было вновь разрушено.

Это совершенно та же самая концепция, возвращенная нам в романе Гроссмана в самой крайней, радикальной форме.

Чем объяснить подобное? Если знать, как оно и есть на самом деле, что перед нами произведение еврейского русскоязычного писателя, то это еще как-то можно понять. Ну, вековые трения, обиды... А если считать, как нам внушают, что это произведение русской литературы, то получается полный абсурд. Получается, что взгляд русских на свою историю совпадает с точкой зрения Розенберга. Вот такие подмены недопустимы, они совершенно искажают истинную картину.

? Сейчас можно услышать призывы к покаянию русского народа, не отдельных участников и соучастников чудовищных преступлений, среди которых были и русские, и евреи, и грузины, и латыши, и татары, а всего русского народа. Что вы об этом думаете?

? Покаяние - категория религиозная. Более скромно, осторожно следовало бы говорить о раскаянии. Но призывать к раскаянию других - это очень сомнительный путь, чреватый новыми обидами. У каждого народа есть свои ошибки и свои преступления, только он сам может их осознать и в них - раскаяться. В качестве более доступной цели, чем всенародное раскаяние, в качестве первой ступени я бы поставил стремление к честному сосуществованию, к честным "правилам игры", исключающим подтасовки и клевету. Все имеют в жизни свои интересы, и отстаивание этих интересов - вполне законное право. Надо только научиться учитывать правомерность интересов не только собственных, но и другой стороны. Достижима ли даже эта очень скромная цель" Утверждать не берусь. Тем не менее, это кажется мне наиболее реалистичным выходом, на который сейчас можно было бы надеяться.

Человек не рождается наделенным исторической памятью. Все это воплощено не в нем, не в его природных задатках, а в окружающем мире, в творениях человеческой культуры. Процесс овладения этими ценностями формирует его способности и функции. Но отношения субъекта к миру, особенно в раннем возрасте, не зависят от него самого, а определяются историческими, социальными условиями, в которых он живет.

Очень важную роль в усвоении опыта, накопленного человечеством, играет книга - древнейшая и наиболее эффективная форма сохранения коллективной памяти. Процесс усвоения достижений с помощью книги включает в себя наличие посредника, то есть между ребенком и человеческой культурой, в том числе книгой, должен стоять взрослый, и первыми посредниками в этом являются родители, то есть семья. А потому очень важно разобраться в том, что такое в представлении взрослой части населения страны "д,етская книга" и какое место отводится ей в деле воспитания.

Семья имеет решающее значение в формировании эмоционального мира, самосознания и нравственных устоев личности ребенка, особенно в первые годы жизни. И книга в доме - это точка отсчета, от которой начинается воспитание с помощью печатного слова.

Принято считать, что здесь важную роль играет образование родителей, их профессия. Однако, если понимать под образованием определенный уровень знаний, то его совсем бывает недостаточно для эффективного воспитания подрастающего поколения с помощью книги. Глубокое осознание роли книги зависит от того, насколько уровень образования соответствует культуре, способности к творчеству, социальной ответственности родителей. Поэтому высокий уровень образования еще не залог успешного воспитания в семье, формирования потребности в чтении. Ведь не книга сама по себе воспитывает, а общение, связанное с книгой.

Такое общение предъявляет к родителям требование: хорошо знать детскую литературу. Но знания родителей в этой области невелики. Они ограничиваются довольно узким кругом авторов, тем, жанров и видов литературы.

При анкетировании, которое проводилось Государственной библиотекой СССР имени В. И. Ленина и Всесоюзным обществом книголюбов а рамках исследования "Домашние библиотеки 80-х годов", родителями было названо всего 107 авторов, что само по себе составляет весьма малое количество. В этом перечне писателей наибольшее число раз были названы:

Н. Носов - 54 раза; К. Чуковский - 45; С. Маршак - 43; А. Гайдар - 39; Г. X. Андерсен - 38; А. Волков - 36; А. Барто - 35; С. Михалков, братья Гримм - 33; Ж. Верн - 29; А. Дюма - 25.

Как видно из этого списка, преимущественно повторяются фамилии наиболее известных писателей, создававших произведения для детей младшего возраста. Произведения их часто переиздаются и имеют большие тиражи. Поэтому можно сделать вывод, что благодаря частым переизданиям на протяжении многих лет именно эти писатели стали известны широкому кругу читателей.

Так выглядит круг авторов, которых знают взрослые и хотели бы иметь дома.

Невольно возникает вопрос, почему же в эти списки не попали наши отечественные классики, на произведениях которых воспитывалось столько поколений русских людей. И Толстой, и Чехов, и Пушкин, и Достоевский, и Лесков, и Аксаков оставили жемчужины литературы для детей. Как могло случиться, что эта литература стала лишь привычно учебной, надоедливо насаждаемой по школьной программе. Но крайне недостаточно ее среди той, что попадает к ребенку, сначала из родительских рук, а потом и по самостоятельному выбору ребенка, как книга любимая... Это "выпадение" нашей классической литературы и подмена (вытеснение) так называемой детской литературой современников - явление весьма настораживающее. У него есть свои корни, о которых стоило бы поговорить особо...

Самым же предпочтительным из жанров является сказка, независимо от того, авторская она или народная. Это неудивительно, так как из всей литературы первыми приходят к человеку сказки. Желание приобретать сказки было высказано f69 раз - самое большое количество. Конечно же, преимущество получили сказки народные и авторские, ставшие классикой мировой литературы. Г. X. Андерсен, братья Гримм, Ш. Перро, В. Гауф - вот наиболее часто повторяющиеся имена сказочников. Сказка - это та разновидность детской литературы, которую родители покупают < охотой и потребность в которой все растет.

Второй разновидностью литературы, спрос на которую всегда велик, является приключенческая книга. Но и здесь знания об авторах ограничиваются именами А. Дюма, Ж. Верна, М. Рида, Ф. Купера. К ним недавно прибавились произведения, вышедшие в "макулатурной" серии и поэтому получившие широкую известность - Стивенсона, Сабатини.

Третья разновидность литературы, которую чаще других упоминают родители, - это фантастика. Здесь следует отметить закономерность: взрослые почти не называют конкретных произведений. Кроме А. Беляева и Ж. Верна, ни одной фамилии авторов не было названо дважды. Видимо, выделяя эту литературу, взрослые не имеют в виду что-то конкретное, они просто убеждены, что такая литература "захватывает", то есть вызывает сильный эмоциональный ' подъем. Пожалуй, это качество более всего ценится в книге, которую родители хотят иметь для своего ребенка.

Существует у них также большая потребность в приобретении для детей книги научно-познавательной. Но именно в области такой литературы родители особенно беспомощны, так как почти не имеют о ней представления. Желание иметь такие книги в доме высказывается на уровне обозначения темы, области знания. Исключение составляет "Детская энциклопедия". А потому родители целиком зависят от того, что предлагает рынок. Осознавая, что научно-художественная, научно-познавательная книга играет важную роль в приобщении ребенка к знаниям, труду, родители высказывают желание видеть такую литературу у себя дома: ?Хотелось бы, чтобы выпускали книги для детей, воспитывающие у них творчество и приучающие их к труду радостному и полезному. Это и "Учись вязать", "Учись делать игрушки", "Рисуй", "Выжигание" и т. д".,

Это только одно направление научно-познавательной книги. Но как раз такие книги могли бы играть очень важную роль в проведении досуга, в организации духовного общения в семье, так как до двенадцати-тринадцати лет ребенку при общении с такой книгой необходим взрослый. Ведь ребенок само действие усваивает гораздо быстрее, чем постигает его через слово.

Особо следует выделить книги, которые необходимы детям с самого раннего возраста. Это литература, дающая представление о Вселенной, о развитии жизни на Земле, помогающая формировать основы мировоззрения. Многое отдаленное от ребенка большим пространством и временем гораздо ближе ему, чем события не столь отдаленные. А потому научно-познавательные книги такого рода просто необходимы в домашних библиотеках, именно в домашних, так как требуют неоднократного возвращения к себе, совместного рассматривания, разговора, что дает возможность глубже проникать в содержание, упражняться в устном изложении прочитанного. Это, в свою очередь, необходимо для развития мыслительной деятельности ребенка. Примером такой литературы могут служить книги И. Аугусты с прекрасными иллюстрациями 3. Буридана - "Летающие ящеры и древние птицы",

"Книга о мамонтах", "Жизнь древнего человека", "Ящеры древних морей", а также книга Й. Садила с иллюстрациями Л. Пешека "Планета Земля". Все они были изданы в 60-е годы издательством "Артия" в Праге. У них нет четкого возрастного адреса, но для данных изданий он и не нужен. Эти книги должны сопутствовать ребенку на протяжении всего детства. Как показала работа, проведенная Домом детской книги в начале 80-х годов, эти издания оказывают огромное воспитательное воздействие на детей младшего школьного возраста, не сравнимое по силе с другими книгами, рассказывающими о той же области человеческого знания. Но найти эти книги сейчас практически невозможно, а именно из такой литературы должна составляться домашняя библиотека.

К изданиям, необходимым в семейной библиотеке, можно отнести и такие, как ?Физика для малышей", "Математика для малышей", "Быль-сказка о карандашах и красках" и другие. Эти издания адресованы родителям для совместного чтения с детьми. Хорошие, наглядные иллюстрации, интересные тексты дают большой материал для работы. Здесь же - материалы для взрослых, объясняющие, как использовать эту книгу для работы с детьми. Такая книга предполагает долгое использование, читать ее надо несколько месяцев, возвращаясь к отдельным главам по нескольку раз. В процессе чтения ребенок должен приобрести первые понятия и' навыки в той области, о которой идет речь в книге. По существу, это учебники и для детей, и для взрослых. Главная и важная их задача - научить человека познавать мир в процессе практической деятельности. Однако небольшие тиражи книг (100? 150 тыс. экз.) делают их малодоступными для тех, кому они адресованы, они практически неизвестны взрослым. Попадая в общественные библиотеки в нескольких экземплярах, они не могут стать достоянием в*сех, кто испытывает в них потребность. Тем более, что такого рода книги рассчитаны чаще всего на дошкольников, которые большей частью еще не являются читателями детских библиотек. Но даже если книга взята из библиотеки, то срок пользования ею ограничен, и ее воспитательная роль невелика. Поэтому она безусловно должна быть в домашних библиотеках.

Когда речь идет о научно-познавательной, научно-художественной литературе для детской части домашней библиотеки, то здесь особенно велико желание приобретать справочную литературу. О такой литературе родители более всего осведомлены. О существовании иной литературы родители имеют смутное представление.

Они желают приобретать книги определенной тематики: "о природе", "о животных", "о космосе", "о войне", "природа. Мир животных и растений", "по живописи". Желание часто имеет обобщенный характер: ?Хорошие, интересные, научно-популярные", "д,етские красочные книги, желательно, познавательного характера", "литературу познавательного характера типа "Техника вокруг нас", "Отчего это бывает" и т. д.".,

Здесь же можно отметить, что многие научно-популярные, научно-художественные книги, предназначенные для детей (например, из серии "Время. Люди. Идеи") желают приобрести взрослые. Эти книги часто никак не ассоциируются в их сознании с литературой для детей, хотя выходят в издательстве "Детская литература". Однако у детей, старших подростков они как раз не вызывают интереса. И не потому, что не соответствуют уровню их психического развития, а скорее потому, что дети не подготовлены к чтению такой литературы. Ведь интерес к научно-популярным книгам тесно связан с наличием у детей развитого интереса к каким-то проблемам или к какой-то области знаний, то есть обусловлен определенным уровнем их развития. Но такого устойчивого интереса не наблюдается, исключение здесь представляют лишь "д,еловые" книги, то есть литература, содержащая какой-либо инструктивный материал, типа: "Начинающему фотолюбителю", "Радиолюбителю", из серии "Знай и умей" и др.

Спрос на научно-популярную литературу в детской библиотеке очень часто связан с заданием учителя-предметника, когда дети приходят за определенной книгой в библиотеку для того, чтобы выполнить его задание. Например, подготовка сочинения по русскому языку на тему, связанную с описанием памятника, памятного места, вызывает спрос на литературу об архитектуре, о памятных местах, достопримечательностях края, страны и т. д. задания по географии - спрос на литературу о странах и континентах, по физике, биологии, химии - о жизни ученых, особенностях отдельных элементов периодической системы и т. д.

Такой спрос "по заданию" дает возможность представлять библиотекам довольно внушительные цифры о чтении научно-популярной литературы, на самом же деле устойчивого интереса к этому виду литературы (в таком масштабе) у подростков нет. Нам кажется, что существует прямая зависимость между отношением подростков к научно-популярной литературе, уровнем осведомленности родителей и тех, кто "р,уководит" чтением литературы, и системой преподавания в школе.

Ни родители, ни педагоги не знают такого рода литературу или знают очень плохо, а существующая система школьного образования не развивает у человека стремления к добыванию знаний самостоятельно, не учит самостоятельной работе с книгой. Задания, о которых говорилось выше, чаще всего бывают формальны. Выполнение их сводится к переписыванию отдельных сведений, чаще всего из справочных изданий. Дети, как правило, этим и ограничиваются. Поэтому процент читающих в старшем подростковом возрасте научно-популярную литературу очень мал, особенно, когда речь идет о книгах по философии, истории, общенаучным проблемам, то есть именно о той литературе, которая играет важнейшую роль в формировании мировоззрения человека, его личности. Наблюдается такая закономерность: чем старше ребенок, тем меньше родители и школа влияют на формирование его интересов с помощью научной книги, чтение подростков все более выходит из-под их контроля, формирование интересов подростков становится стихийным.

Результатом этого, как показало исследование, стало отношение к научно-популярной книге как к источнику информации для обеспечения какой-то деятельности, например: "д,ля учебы", "д,ля расширения кругозора".,.. Подобное отношение к чтению не воспитывает главного - потребности в чтении. На формирование же потребности должны быть направлены усилия и родителей, и школы, и общества в целом.

И овладение техникой чтения - это еще не конец, а только начало развития процесса познания и потребности в нем. Но именно на этом этапе руководство чтением зачастую сводится лишь к приобретению книги для ребенка. Таким образом, духовное общение на основе книги подменяется коммуникацией. Но если коммуникация - это просто передача информации, то общение - это взаимодействие личностей, которые в этом процессе выступают как равноправные участники, вырабатывая общие взгляды, позиции, убеждения. Это и есть воспитание, то есть формирование у ребенка системы ценностей, отношения к жизни.

Подмена общения коммуникацией характерна для всей нашей педагогической системы в целом, что отрицательно сказывается на способности человека к самовоспитанию.

Непосредственное отношение к детской книге, кроме родителей, имеют работники детских библиотек. Именно к ним была обращена анкета "Десять лучших книг для детей", опубликованная в журнале "Библиотекарь". Около пятисот библиотекарей откликнулись на нее. Отметим, что большинство писем пришло из небольших городов и сел. В анкете предлагалось назвать десять лучших детских книг, которые необходимо переиздать. При анализе ответов список получился следующим:

А. Волков, В. Осеева, К. Булычев, Е. Ильина, Н. Носов, Д. Рода-ри, А. Рыбаков, А. Дюма, А. Линд-грен, Ж. Веои, М. Рид.

Прежде всего отметим, что этот список из десяти фамилий имеет четкую - возрастную ориентацию: все эти авторы читаются детьми девяти - двенадцати лет. Конечно же, у книг А. Волкова, Н. Носова, Д. Ро-дари существует и более юный читатель, а у А. Дюма, Ж. Верна, М. Рида и постарше, но все-таки главными читателями этой литературы являются младшие подростки.

Следующая характерная черта этого списка - преобладание советской детской литературы. Это особенно заметно, если список продолжить:

Э. Рауд, А. Беляев, С. Смирнов, В. Крапивин, Л. Т. Космодемьянская, В. Губарев, Ю. Дружков, Л. Ла-гин, М. Гершензон, Р. Стивенсон.

Как видим, в основном это литература советского периода. Изредка назывались произведения зарубежной приключенческой классики - М. Рида, Стивенсона, Купера. И совершенно нет классики - ни русской, ни народов СССР, ни зарубежной. При нашем дефиците книг трудно предположить, что эту литературу библиотеки имеют в достатке.

Конечно, нас несколько удивило, что ни у родителей, ни у библиотекарей нет на устах наших крупнейших современных писателей, которые не пишут для детей специально, но у них есть книги, рассчитанные на подростков. Это Ч. Айтматов, В. Распутин, В. Астафьев, В. Белов, Ф. Абрамов... В чем тут дело"! То ли их книги крайне мало издаются для подростков, то ли мало пропагандируются... А книги эти в традициях русской литературы, но почему-то мало участвуют в духовном воспитании детей...

И еще одна особенность списка. В нем абсолютно отсутствует поэзия. Д. Родари попал в список не как поэт, а как автор сказочных повестей.

Следует отметить, что список, составленный по ответам библиотекарей - это литература, известная не одно десятилетие. Исключение - К. Булычев и А. Линдгрен. Причем, литература не только известная, но и постоянно переиздаваемая. Именно эти книги известны библиотекарю, именно в них 014 испытывает постоянный дефицит, именно с ними он готов работать. Но он совершенно не готов работать с вновь выходящей литературой, не может прогнозировать современный (и на ближайшее будущее) "р,епертуар"детского чтения. Библиотекарь постоянно обращен в прошлое.

Этот вывод подтверждает и анализ тематических предложений по изданию литературы, прозвучавших в анкетах.

1. О пионерах-героях.

2. Фантастика, приключения.

3. История родины (о зарубежной истории речи нет совсем).

4. О войне (только о гражданской и Великой Отечественной).

5. Деловая литература (воспитание животных, аквариумное содержание рыб и т. д.).

6. Естественнонаучная тематика.

7. Внеклассное чтение и чтение по программе школы.

8. Книги по искусству.

И- список из десяти авторов, и список тем отразил то, в чем у библиотекаря есть постоянная потребность при работе.

Обобщая, можно сказать, что библиотекарю необходимо воплощение: 1) героического, 2) фантастического, приключенческого, 3) патриотического. В сущности, это очень верно отражает основанные на психологических особенностях потребности детей девяти - двенадцати лет (за исключением юмористического, которое тоже необходимо детям, но не нашло отражения в списках библиотекарей). По наполнению же материалом перечисленные темы просто ущербны. В списках почти нет классики мировой литературы, совершенно отсутствует мировая история. Это - зеркальное отражение всех недостатков нашей системы воспитания: оторванность от национальной и общемировой культуры, догматизм, идеологизация.

Библиотекарь ощущает себя лицом официальным, обязанным проводить линию, указанную ему сверху, вышестоящими организациями. А так как все указания делаются централизованно, то все библиотеки вынуждены пропагандировать одно и то же. А потому акцент в работе с пропаганды книги переносится на пропаганду темы, направления. В подобной ситуации теряется самоценность книги, не может быть учтена индивидуальность ребенка. Внимание, силы библиотекаря отрываются от изучения детской литературы, поступающей в библиотеку. Такой подход не стимулирует у библиотекаря потребности к повышению квалификации, самообразованию, развитию в себе самом творческих, индивидуальных читательских и критических качеств.

Подобный настрой делает затруднительной работу с детьми старше двенадцати лет. Ведь возраст тринадцать-четырнадцать лет - возраст отрицания, кризисный возраст. Он требует индивидуального подхода. Дети сопротивляются любому давлению, ущемлению самостоятельности, а библиотекарь, выполняя возложенные на него обществом функции, вынужден вступать в противоречие с желаниями подростков. Это приводит к тому, что количество читателей тринадцати-четырнадцати лет в библиотеках значительно сокращается. Именно поэтому список десяти книг, выявленный путем анкетирования библиотекарей, рассчитан на детей десяти - двенадцати лет.

Конечно же, сделанные выводы нельзя целиком отнести ко всем работающим с детской книгой. В ответах библиотекарей названо немало прекрасных детских книг для разных возрастных групп, но они как ручейки в общем потоке.

Итак, если объединить данные двух исследований, проведенных среди родителей и библиотекарей, можно сказать, что семья ориентирована прежде всего на книгу для ребенка от первых лет жизни до начальных классов школы. Библиотекарь в своей деятельности ориентирован на младшего школьника и младшего подростка. Старший подросток, а затем и школьник старших классов выпадают и в том, и в другом звене. Дети этого возраста либо вообще не читают, кроме того, что необходимо в процессе обучения в школе (а ведь этот процесс тесно связан с чтением), либо чтение их не поддается влиянию взрослых. Здесь они предоставлены сами себе.

И второй момент: взрослые (как родители, так и библиотекари) различают в детской литературе, условно говоря, два направления - развлекательная и справочная, деловая литература. То есть преобладающие мотивы обращения к чтению у взрослых (получение информации и развлечение) перенесены на детскую книгу. Это уводит ребенка от овладения культурным опытом народа и человечества. И современные дети растут в этой среде, усваивая лишь ее "культурные" стереотипы.

ПОТОЦКАЯ Лариса Петровна родилась в Курске. Окончила Московский государственный институт культуры. Работала в детских и школьных библиотеках. Автор ряда методических материалов и пособий для детских библиотек. В настоящее время - старший библиотекарь Г осу дарственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. Статья написана на основе широкого анкетирования родителей и библиотекарей, проведенного Государственной библиотекой имени В. И. Ленина и Всесоюзным добровольным обществом любителей книги.

стшочга

1

Ен CD

52

го

Вряд ли, наверное, найдется такой смельчак, который стал бы всерьез оспаривать факт исключительной живучести эпиграммы. Данный жанр литературы при всей его специфичности, пожалуй, один из самых, если так можно выразиться, жизнестойких! И лет ему немало, и в народе он любим. А вот подвергнуть сомнению его значимость - это, как говорится, пожалуйста. Это сколько угодно. Подтверждение тому - отсутствие, к примеру, в текущих и перспективных планах издательств - а у нас их свыше двухсот и многие выпускают художественную литературу - антологий или сборников советской эпиграммы. Зачем, дескать, нам сегодня какие-то там "колкие стишочки", к тому же, как правило, анонимные, когда страницы нынешних газет и журналов буквально наводнены авторскими материалами, содержащими основной элемент, издревле характеризующий эпиграмму, - злободневный отклик на какое-либо событие, поступок, книгу, фильм и т. д. (Разве что не в стихах!) Ну, что нового, мол, добавит нам эпиграмма в эпоху феерического откровения и небывалой гласности!

А что если дело совсем в другом" Может, просто перевелись среди писателей мастера стихотворных миниатюр "на конкретный случай" - едких, дерзких и непременно с острой, неожиданной развязкой микросюжета" Может, эпиграмма ассоциируется у нас с мрачным периодом сталинщины, когда горькую правду поведывали только шепотом, на ухо друг другу; или с годами застоя, когда в стране во всю бушевала цензура? Оттого наиболее лютые эпиграммы безымянны, оттого и путают порой этот жанр с фольклором, народным творчеством? Но нет, не перевелись! Живуч жанр, живуч! И продолжают ходить в рукописях и передаваться изустно короткие рифмованные шутки, моментальные стихотворные отклики на все, что происходит вокруг. Всякие, надо сказать, бывают отклики - смешные и злобные, справедливые и пристрастные, доброжелательные и неприязненные, радушные и гневные... Словом, всякие. И какими бы они ни были - они представляют собой факт литературы, своеобразную летопись событий и, являясь таковыми, безусловно имеют право на существование. Но, разумеется, часто им необходимы пояснения, поскольку, случается, оценка автором эпиграммы того или иного персонажа, того или иного объекта, подвергаемого сатирической атаке, заведомо искажается, на героев своих этот автор, ничтоже сумняшеся, навешивает разнообразные ярлыки, особенностью жанра заставляя читателей (слушателей) принимать написанное (сказанное) на веру.

Все наверняка уже поняли, что речь идет не просто об эпиграмме, а эпиграмме сатирической. Думается, нет смысла напоминать, когда она возникла и где, кто был ее родоначальником и чем она отличается, скажем, от эпиграммы лирической или бытовой. На то есть литературный энциклопедический словарь. (Отметим лишь, что в России традиция "поэтических острот" идет от лубочной эпиграммы - на царя и высоких сановников. Огромен вклад Александра Сергеевича Пушкина в разработку этого жанра; широко известны его эпиграммы на А. А. Аракчеева, Н. М. Карамзина, Ф. В. Булгарина и многих придворных бар, вельмож и министров. И сколько бы ее ни вытравляли, какие бы гонения на нее ни устраивали, эпиграмма у нас в стране сохранилась, традиции ее живы и по сей день.) Цель же нашей публикации - познакомить читателей с эпиграммами, большинство которых долгое время считались как бы "подцензурными", т. е. не для печати. Никто не знал имен их создателей, распространялись они из уст в уста. А случись вдруг, "обнаружится" автор подобной эпиграммы - могло возникнуть даже персональное дело с самыми "предсказуемыми последствиями".,

Вместе с тем редакция пользуется случаем, говоря дипломатическим языком, выразить крайнюю озабоченность наметившейся тенденцией использовать эпиграмму в качестве компромата, своеобразного орудия расправы с инакомыслящими, морального прилюдного ?четвертования" противника. Это относится как к самой эпиграмме, так и... Впрочем, все по порядку.

Эпиграмма отнюдь не нуждается в типографском закреплении. Такое "откровение" содержится в предисловии Е. Г. Эткинда к книге, озаглавленной "323 эпиграммы", книге, которую он же и составил.

Мысль о том, что эпиграмма "не нуждается в типографском закреплении", согласитесь, - довольно спорная. По этому поводу ломать копья, наверное, не стоит, поскольку сам Эткинд ее опровергает публикацией сборника. Зачем же, спрашивается, тогда Ефим Григорьевич взялся за книгу, в которую, по его словам, вошли эпиграммы, собранные им или выуженные из "Самиздата" более чем за четверть века? А может, они не нуждаются в "типографском закреплении" из-за того, что слишком злые? Но в "Самиздате" выходили и позлее. Или они грешат непристойностями, эти эпиграммы" Однако кого сейчас непристойностями удивишь" Так что же?!

Побудительный мотив Эткинда становится очевидным, когда читатель его сборника доходит до последнего раздела, где помещены комментарии. Вот тут-то Ефим Григорьевич и позволяет себе порезвиться, здесь-то и начинается "р,аздача слонов"! Характеристики, которые дают авторы эпиграмм своим героям, - лепет грудного младенца по сравнению с определениями и формулировками самого Эткинда по их адресу. Ярлыки лепятся направо и налево: "антисемит", "вождь черной сотни", "играл зловещую роль", "тяжелый алкоголик", "сталинист", "участник оргий", "бездарь", "д,ушитель", "тупой догматик", "мрачная фигура", "автор мракобесных исторических романов", "тупоголовый" и т. д. и т. п.

Хотя, пожалуй, ярлыки лепятся Ефимом Григорьевичем далеко "не направо и налево". Они лепятся в строго заданном направлении.* Объектом его, с позволения сказать, "комментариев" выбраны люди далеко не случайные - Александр Прокофьев, Сергей Михалков, Всеволод Кочетов, Валентин Пикуль, Николай Грибачев, Анатолий Софро-нов, Лев Никулин, Александр Фадеев, Сергей Смирнов и многие другие, в то -время как про остальных говорится "скромно": "р,ежиссер", "поэт", "прозаик", "автор"(название романа), "г,лавный редактор"(название газеты, журнала), "актер", "живописец".,.. Ни тебе ярлыков, ни тебе несмываемых тавро. Да, огонь Ефим Григорьевич ведет сугубо прицельный.

Помилуйте, а куда же смотрел редактор" - спросит читатель. Ведь не мог же он оставить комментарии Эткинда в том виде, в котором их сочинил Ефим Григорьевич; он бы, конечно, сразу обратил внимание на то, что первая часть сборника (там, где помещены сами эпиграммы) - безусловно литературный жанр, с которым можно и нужно знакомить читателей, а вторая часть (там, где помещены примечания) относится к жанру, имеющему к литературе очень отдаленное отношение, жанру, имевшему, кстати, широкое хождение в 37-м году.

Дело в том, что Эткинд, покинувший СССР несколько лет назад, подготовил книгу "323 эпиграммы" для французского издательства "Синтаксис", которое выпустило ее в 1988 году. Благодаря усилиям Ефима Григорьевича французы получили прекрасный образчик использования одного жанра - сугубо литературного для проталкивания совсем другого - сугубо политического. Советским же читателям остается только сожалеть, что эпиграммы увидепи-сеет в Париже, а не в Москве, сокрушаться по поводу нерасторопности наших издательств. Получается, что мы сами продолжаем держать эти колючие стишочки в разряде нелегальных, сами навешиваем на них запретительный знак.

И последнее. Знакомя читателей с подборкой эпиграмм, редакция не утверждает, что все они написаны действительно теми, чьи фамилии стоят под ними. Однако в "Самиздате", среди многочисленных безымянных "колких стихов" (примеры их мы тоже даем) они ходят именно под указанным авторством. Если оно в каком-то случае и не подтвердится, просим не подавать на редакцию журнала в суд, не держать зла и призываем авторов рассматривать сей факт в качестве народного признания присущего им редкого дара эпиграммиста.

АНДРЕЙ КЛЮЕВ

Диалог

О самом себе

А. В. Луначарскому

Ценя в искусстве рублики, Нарком наш видит цель: Дарит лохмотья публике, А бархат - Розенель.

Д. Бедный

Демьяну Бедному

Демьян, ты мнишь себя уже Почти советским Беранже. Ты, правда, "б", ты, правда, "ж", Но все же ты не Беранже.

i"27 А. Луначарский

О, смертный, если ты здоров, Не бойся докторов. А заболев, открой им дверь, Но осторожно верь.

М. Горький

Я любил тебя, Маланья, До партийного собранья. Как начались прения, Изменилось мнение.

1957 М. ДУДИН

ч

На Л. Никулина

Он вспоминать не устает И все, что помнит, издает, И это все читать должны (России верные сыны".,

На И. Эренбурга

Читатель Ваш то лоб нахмурит, То брови сумрачно насупит: Никто не ждал, что после Бури Внезапно Оттепель наступит.

На Н. Грибачева

Я стихи твои отведал, Прочитал твои тома, Вижу, ты не Грибоедов, Горе здесь не от ума.

Большой живот и малый фаллос - Вот все, что от меня осталось.

'"г, А. Безыменский

На А. Фадеева

Шесть злодеев, Седьмой - Фадеев.

19з? А. Барто

На К. Симонова

Ему по-прежнему, Как видно, хочется Слыть либералом Среди черносотенцев.

1956 Н. Коржавин

По манию восточного сатрапа Не стало РАПГГа. Не радуйся, презренный раб, Ведь жив сатрап.

1932 Н. Эрдман

На А. Солженицына

1. Взгляд справа

Задумал он жениться на Чернявенькой мадам, - Но разве Солженицына Мы отдадим жидам?

1971

2. Взгляд слева

Что наша жизнь" Ненужная обуза. Что наш закон"Один другого съест. Все будет так" понятно и без вуза, Нас не спасет и сто двадцатый съезд, Пока Вожди Советского Союза На Серп и Молот не поставят Крест.

1974

3. Диалог с читателем

? Узлы"

? У-у!.. злы!

80-Е ГОДЫ

Эпиграммы из "Самиздата". Некоторые включены и в книжку Е. Г. Эткинда.

Ha Be Кочетова

Жизнь идет, борьба грохочет, Лезет лирика в строку. Каждый кочет славы хочет И кричит ку-ка-ре-ку.

М. Дудин

На С Михалкова

Индивидуальность

Мне подобных в мире много ль" Я, во-первых, Михалков, Во-вторых, бесспорно, Гоголь, В-третьих, дедушка Крылов.

Не только я, признает всякий, Тая в груди упрек немой: Мы на твоем спектакле *Раки" Шептали: "Я хочу домой".,

С. В. Смирнов

На С Трегуба

Известно, что критики глупы и грубы, Они однобоки, двулики, трегубы.

А. Безыменский

На В. М. Озерова

Известный критик Озеров Рожден от двух бульдозеров: Там, где перо его пройдет, Там ни былинки не растет.

50-е годы * М. Исаковский

На эмигрантские темы

Все поразъехались давным-давно, Даже у Эрнста в окне темно. Лишь Юра Васильев и Боря Мессерер - вот кто остался еще в Эс Эс Эс Эр.

шо Б. Окуджава

На Ю. Завадского

Он звал нас круто повернуться К советским людям, к их труду... А сам, мятежный, ставил Прута, Как будто Прут не есть Сарду.

1932

На В. Катаева,

автора мемуарной повести

"Алмазный мой венец?

Из десяти венцов терновых Алмазный свил себе венец И так явился - гений новый! - Завистник старый и ...

1978

На Н. Шпанова

Писатель Николай Шпаков Трофейных обожал штанов И длинных сочинял романов Для пополнения карманов.

На М. Шагинян

Шагинян умом богата, Мыслей у нее не счесть У нее ума палата, Но палата номер шесть.

Железная старуха Марьетта Шагинян - Искусственное ухо Рабочих и крестьян.

1973 М. Дудин

На С Острове! о

Я в России рожден, родила меня мать.

Сергей Остро вой Я в России рожден, родила меня мать, Тетке некогда было в то время рожать. Бабка тоже, как назло, в отлучке была. В силу этих причин меня мать родила.

Н. Сидоренко

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

БОЛЬ ОТЕЧЕСТВА Я СЛЫШУ...

е 3

п

и м

н и

22 сентября 1967 г. состоялось заседание Секретариата Союза писателей СССР. На нем присутствовало 30 секретарей СП СССР, от Отдела культуры ЦК КПСС - Меленть-ев Ю. С. Председательствовал К. А. Федин. Заседание по раэбору писем писателя А. И. Солженицына началось * 13.00, закончилось после 18.00. Стенограмма выступлений приводится в изложении. Письма, о которых идет речь, опубликованы в журнале "Слово. HS g, 1989 г. /стр. 81/.

И и

ФЕДИН. - Второе письмо Солженицына меня покоробило. Мотивировки его, что дело остановилось, мне кажутся зыбкими. Мне показалось это оскорблением нашего коллектива. Три с половиной месяца - совсем небольшой срок для рассмотрения его рукописей. Мне здесь услышалась своего рода угроза. Такая мотивировка показалась обидной! Второе письмо Солженицына как бы заставляет нас силком браться за рукописи, скорее их издавать. Вторым письмом продолжается линия первого, но там более обстоятельно и взволнованно говорилось о судьбе писателя, а здесь мне показалось обидным. В сложном вопросе о печатании вещей Солженицына что происходит" Его таланта никто из нас не отрицает. Перекашивает его тон в непозволительную сторону. Читая письмо, ощущаешь его как оплеуху - мы будто негодники, а не представители творческой интеллигенции. В конце концов своими требованиями он сам тормозит рассмотрение вопроса. Не нашел я в его письмах темы писательского товарищества. Хотим мы или не хотим, мы должны будем сегодня говорить и о произведениях Солженицына, но мне кажется, что надо говорить в общем по письмам.

СОЛЖЕНИЦЫН просит разрешения сказать несколько слов о предмете обсуждения. Читает письменное заявление:

"Мне стало известно, что для суждения о повести "Раковый корпус" секретарям Правления предложено было читать пьесу "Пир победителей", от которой я давно отказался сам, лет десять даже не перечитывал, уничтожил все экземпляры, кроме захваченного, а теперь размноженного. Я уже не раз объяснял, что пьеса эта написана не членом Союза писателей Солженицыным, а бесфамильным арестантом Щ-232 в те далекие годы, когда арестованным по политической статье не было возврата на свободу, и никто из общественности, в том числе и писательской, ни словом ни делом не выступил против репрессий даже целых народов. Я так же мало отвечаю сейчас за эту пьесу, как и многие литераторы не захотели бы повторить сейчас иных речей и книг, написанных в 1949 году. На этой пьесе отпечаталась безвыходность лагеря тех лет, где сознание определялось бытием и отнюдь не возносилось молитв за гонителей. Пьеса эта не имеет никакого отношения к моему сегодняшнему творчеству, и разбор ее есть нарочитое отвлечение от делового обсуждения повести "Раковый корпус".,

Кроме того, недостойно писательской этики - обсуждать произведение, вырванное из частной квартиры таким способом.

Разбор же моего романа "В круге первом" есть вопрос отдельный, и им нельзя подменять разбора повести "Раковый корпус".,

КОРНЕЙЧУК. - У меня вопрос к Солженицыну. Как он относится к той разнузданной буржуазной пропаганде, которая была поднята вокруг его письма? Почему он от нее не отмежуется? Почему спокойно терпит" Почему его письмо западное радио начало передавать еще до съезда?

ФЕДИН предлагает Солженицыну ответить.

СОЛЖЕНИЦЫН указывает, что он - не школьник вскакивать на каждый вопрос, у него будет выступление, как и у других.

ФЕДИН говорит, что можно собрать несколько вопросов и ответить на все вместе.

БАРУЗДИН - Хотя Солженицын возражает против обсуждения пьесы "Пир победителей", но нам волей-неволей приходится говорить об этой пьесе. Вопрос: какова была необходимость Солженицыну вообще называть эту пьесу съезду, упоминать ее?

САЛЫНСКИЙ. - Я прошу, чтобы Солженицын рассказал, кто, когда и при каких обстоятельствах изъял эти материалы" Просил ли автор о возвращении их" Кого просил"

ФЕДИН предлагает Солженицыну ответить на собравшиеся вопросы.

СОЛЖЕНИЦЫН повторяет, что ответит на вопросы при выступлении. /

ФЕДИН, поддержанный другими. - Но Секретариат не может приступить к обсуждению, не имея ответа на эти вопросы.

РОПОТ ГОЛОСОВ. - Солженицын может вообще отказаться разговаривать с Секретариатом, пусть об этом заявит.

СОЛЖЕНИЦЫН. - Хорошо, я отвечу на эти вопросы. Это неверно, что письмо стали передавать по западному радио д о съезда: его стали передавать уже после закрытия съезда; и то не сразу. (Далее буквально.) "Здесь употребляют слово "заграница" и с большим значением, с большой выразительностью, как какую-то важную инстанцию, чьим мнением очень дорожат. Может быть, это и понятно тем, кто много творческого времени проводит в заграничных поездках и наводняет нашу литературу летучими заметками о загранице. Но мне это не страшно. Я никакой заграницы не видел, не знаю, и жизненного времени у меня нет - узнавать ее. Я не понимаю, как можно так чувствительно считаться с заграницей, а не со своей страной, с ее живым общественным, мнением. Под моими подошвами всю мою жизнь - земля Отечества, только ее боль я слышу, только о ней пишу".,

Почему пьеса "Пир победителей" была упомянута в письме съезду, это ясно из самого письма: чтобы протестовать против незаконного "издания" и распространения этой пьесы вопреки воле автора и без его ведома. Теперь относительно изъятия моего романа и архива. Да, я несколько раз, начиная с 1965 года, писал в ЦК по этому поводу, протестовал. (Далее буквально.) "Но за последнее время изобретена новая версия об изъятии моего архива. Будто бы тот человек, Теуш, у которого хранились мои рукописи, был связан с другим еще человеком, которого не называют, а того задержали на таможне, неизвестно какой, и что-то нашли (не называют что), не мое нашли, но решили меня оберечь от такого знакомства. Все это - ложь. У знакомого моего Теуша два года назад было следствие, но такого обвинения ему даже не выставлялось. Хранение мое было обнаружено обыкновенной уличной слежкой, подслушиванием телефонных разговоров и подслушиванием в комнате. Но вот примечательно: едва появилась новая версия - она единым толчком обнаруживается в разных местах страны. Лектор Потемкин только что изложил ее многолюдному собранию в Риге, один из секретарей СП - московским писателям. Причем от себя он добавил и свое измышление: что все это я будто бы признал на прошлой встрече в Секретариате. А об этом у нас и разговора не было. Не сомневаюсь, что скоро начну со всех концов страны получать письма о распространении этой версии".,

ВОПРОС - Отвергнута ли редакцией "Нового мира" повесть "Раковый корпус" или принята?

АБДУМОМУНОВ. - Какое разрешение требуется "Новому миру" на печатание повести и от кого"

' ТВАРДОВСКИЙ. - Вообще решение печатать или не печатать ту или иную вещь - в компетенции редакции. Но в данной ситуации, сложившейся вокруг имени автора, решать должен Секретариат Союза.

ВОРОНКОВ. - Солженицын ни одного раза не обращался непосредственно в Секретариат Союза писателей СССР. После письма Солженицына съезду у товарищей из Секретариата было желание встретиться, ответить на вопросы - поговорить и помочь. Но после того, как письмо появилось в грязной буржуазной прессе, а Солженицын никак не реагирует...

ТВАРДОВСКИЙ. - Ну, точно, как Союз писателей!

ВОРОНКОВ. - ...это желание отпало. А тут вот появилось 2-е письмо. Оно ультимативно, оскорбительно, недостойно нашей писательской общественности. Сейчас Солженицын упомянул об "одном секретаре", дававшем информацию партийному собранию московских писателей. Секретарь этот - я. Вам поспешили передать, но плохо передали. Об изъятии ваших вещей я только то сказал на последнем собрании, что вы признали, что отобранные вещи - ваши, и что обыска у вас дома не было. После вашего письма съезду мы естественно сами запросили - почитать все ваши произведения. Но нельзя так грубо обращаться с вашими товарищами по труду и по перу! А вы, Александр Трифонович, если считаете нужным печатать эту повесть и если автор примет ваши исправления, - так и печатайте сами, при чем тут Секретариат"

ТВАРДОВСКИЙ. - А с Беком как было" И Секретариат занимался, и рекомендовали - и все равно не напечатали.

ВОРОНКОВ. - Но меня сейчас больше всего интересует гражданское лицо Солженицына: почему он не реагирует на гнусную буржуазную пропаганду? И почему так обращается с нами"

МУСРЕПОВ. - И у меня вопрос: как это он пишет в письме - более высоко стоящие товарищи выражают сожаление, что я не умер в лагере? Какое право он имеет так писать"

ШАРИПОВ. - И по каким каналам письмо могло попасть на Запад?

ФЕДИН предлагает Солженицыну ответить на заданные вопросы. - -

СОЛЖЕНИЦЫН - Да то ли еще обо мне говорили" Лицо, занимающее очень высокое положение и сегодня, заявило публично, что сожалеет: не он был в составе той тройки, которая выносила мне приговор в 1945 году, он бы тогда же приговорил меня к расстрелу!.. Здесь мое второе письмо истолковывают как ультиматум: или печатайте повесть, или ее на Западе напечатают. Но этот ультиматум не я ставлю Секретариату, а вам и мне вместе ультиматум этот ставит жизнь. Я пишу, что меня беспокоит распространение повести в сотнях - эта цифра на глазок, я ее не подсчитывал, - в сотнях машинописных экземпляров.

ГОЛОС. - Как это получилось"

СОЛЖЕНИЦЫН - А вот такое странное свойство обнаружилось у моих вещей: их настойчиво просят почитать, а взяв почитать - за счет своего досуга или своих средств перепечатывают и дают читать дальше. Первую часть повести еще год назад перечитывала московская секция прозы, удивляюсь, почему тут т. Воронков сказал - не знали, где достать, запрашивали в КГБ. Года три назад такое же быстрое распространение получили "крохотные рассказы" или стихотворения в прозе: едва я их стал давать людям читать, как они быстро разлетелись по разным городам Союза. А потом в редакцию "Нового мира" пришло письмо с Запада, из которого мы узнали, что эти крохотные рассказики и там уже напечатаны. Вот чтобы такая утечка не успела произойти с "Раковым корпусом", я и написал свое настоятельное письмо Секретариату. Я не меньше могу удивляться, как мог Секретариат нисколько не реагировать на мое письмо съезду - еще прежде Запада? И не реагировать на всю ту клевету, которой меня окружили" Т. Воронков употребил здесь замечательное выражение "братья по перу и по труду". Так вот эти братья по перу и по труду уже два с половиной года спокойно взирают на то, как меня притесняют, преследуют, клевещут на меня.

ТВАРДОВСКИЙ. - Не все безучастны.

СОЛЖЕНИЦЫН - ...А редакторы газет, тоже братья, не помещают моих опровержений. (Далее буквально.) "Я уже не говорю, что моей книги не дают читать в лагерях: ее не пропускали в лагеря, изымали обысками и сажали за нее в карцер даже в те месяцы, когда все газеты труб но хвалили "Один день Ивана Денисовича" и обещали, что "это не повторится". Но за последнее время книгу стали тайно изымать и из вольных библиотек. О запрете выдавать ее мне пишут из разных мест, велено отвечать читателям, что книга в переплете, или на руках, или доступа нет к тем полкам и уклоняться от выдачи. Вот свежее письмо из Красногвардейского района Крыма:

"В районной библиотеке мне по секрету (я - активист этой библиотеки) сказали, что ваши книги велено изъять. Одна из сотрудниц хотела подарить мне на память ненужный им теперь "Один день" в журнале-газете, другая тут же остановила свою опрометчивую подругу: "Что вы, что вы, нельзя! Раз книгу отобрали в особый отдел, то опасно ее кому-нибудь дарить".,

Не скажу, что книга изъята из всех библиотек, кое-где еще есть. Но приезжающие ко мне в Рязань посетители не могли достать моей книги в рязанской областной читальне: им отнекивались разными способами, да так и не дали.

Давно известно, что клевета неистощима, изобретательна, быстра в росте. Но когда столкнешься с клеветою сам, да еще с невиданной новой формой ее - клеветою с трибуны, то диву даешься. Беспрепятственно провернулся круг лжи о том, что я был в плену и сотрудничал с немцами. Но этого уже кажется мало) Этим летом в сети политпросвещения, например, в Болшево, агитаторам было продиктовано, что я бежал в Арабскую республику и сменил подданство. Ведь это же все записывается в блокноты и разносится дальше с коэффицентом сто. И это рядом со столицей! Есть и другой вариант. В Соликамске п/я 389 майор Шестаков объявил, что я бежал по туристской путевке в Англию. Говорит заместитель по политчасти - кто же смеет не верить" Другой раз он же объявил: Солженицыну официально запрещено писать Ну, тут он хоть близок к истине.

Еще так обо мне заявляют с трибун: "его освободили досрочно, а зря". Зря или не зря освободили, это мы можем видеть из судебного решения Военной Коллегии Верховного Суда по реабилитации, оно предложено Секретариату...

ТВАРДОВСКИЙ. - И там боевая характеристика офицера Солженицына.

СОЛЖЕНИЦЫН. - А вот досрочно - это очень смачно употреблено! Сверх 8-летнего приговора я просидел месяц в пересыльных тюрьмах, да такую мелочь у нас и упоминать стыдно, затем без приговора получил вечную ссылку, с этой вечной обреченностью просидел три года в ссылке, только благодаря XX съезду освобожден - и это называется досрочно] Как это словечко выражает удобное мировоззрение 1949?S3 годов: если не умер у лагерной помойки, если хоть на коленях из лагеря выполз - значит освобожден досрочно. Ведь срок - вечность, и что раньше - то все досрочно.

Бывший министр Семичастный, любивший выступать по вопросам литературы, не раз уделял внимание и мне. Одно из его удивительных, уже комических обвинений было такое: "Солженицын материально поддерживает капиталистический мир тем, что не берет гонорара" какого-то за вышедшую где-то книгу, очевидно "Ивана Денисовича", другой нет. Так если вы знаете, где-то прочли, и очень надо, чтоб эти деньги я у капитализма вырвал - почему же меня не известят" Я-то в Рязани не знаю. "Международная Книга", Иностранная Комиссия СП - сообщите: вот, мол, твой патриотический долг забрать эти деньги. Ведь это уже комедийная путаница: кто берет гонорары с Запада - тот продался капиталистам, кто не берет - тот их материально поддерживает. А третий выход" - На небо лети. Семичастный уже не министр, но идея его не угасла: лекторы всесоюзного общества по распространению научных знаний понесли ее дальше. Например, ее повторил 16 июля этого года лектор А, А. Фрейфельд в Свердловском цирке. Сидели две тысячи человек и только удивлялись: какой же ловкач этот Солженицын! - умудрился, не выходя из Советского Союза, не имея в кармане вообще ни копейки, материально укрепить мировой капитализм! (Действительно, история для цирка).

Вот такую чушь обо мне беспрепятственно рассказывает всяк, кому не лень.

12 июня здесь, в Секретариате, у нас было собеседование - тихое, мирное. Вышли отсюда, прошло короткое время - и вдруг слухи по всей Москве, все рассказывается не так, как было, все вывернуто, начиная с того, что будто бы Твардовский здесь кричал и стучал на меня кулаком по столу. Но ведь те, кто были, знают, что ничего подобного не было, зачем же лгать" Вот и сейчас мы однозначно слышим, что тут говорится, но где гарантия, что и после сегодняшнего Секретариата опять все не вывернут наизнанку? И если уж "братья по перу и по труду", так первая просьба: давайте, рассказывая о сегодняшнем Секретариате, ничего не придумывать и не выворачивать.

Я - один, клевещут обо мне - сотни. Я, конечно, не успею никогда оборониться и вперед не знаю - от чего. Еще меня могут объявить и сторонником геоцентрической системы и что я первый поджигал костер Джордано Бруно, не удивлюсь".,

САЛЫНСКИЙ. - Я буду говорить о "Раковом корпусе". Я считаю, что эту вещь необходимо печатать - это яркая и сильная вещь. Правда, там патологически пишется о болезнях, читатель невольно поддается раковой боязни, и без того распространенной в нашем веке. Это надо как-то убрать. Еще надо убрать фельетонную хлесткость. Еще огорчает, что почти все судьбы персонажей в той или иной форме связаны с лагерем или лагерной жизнью. Ну, пусть Костоглотов, пусть Русанов, - но зачем обязательно и Вадиму" и Шулубину" и даже солдату? В самом конце мы узнаем, что он - не просто солдат из армии, а из лагерной охраны. Общее направление романа в том, что он говорит о конце тяжелого прошлого. Теперь о нравственном социализме. По-моему, здесь ничего страшного. Если бы Солженицын проповедовал БЕЗнравственный социализм или национальный социализм по-китайски - это было бы ужасно. Каждый человек волен думать по-своему о социализме и его развитии. Сам я думаю - социализм определяется экономическими законами. Но спорить - можно, зачем же не печатать повести" (Далее призывает Секретариат решительно выступить с опровержением клеветы против Солженицына.)

СИМОНОВ. - Роман "В круге первом? я не приемлю и против его печатания. А "Раковый корпус" - я за публикацию. Мне не все нравится в этой повести, но не обязательно, чтобы всем нравилось. Может быть, что-то из делаемых замечаний автору надо и признать. А все принять, конечно, невозможно. Мы обязаны опровергнуть и клевету относительно него. И книгу его рассказов надо выпустить - и вот там-то, в предисловии будет хороший повод рассказать его биографию. И так клевета отпадет сама собой. Покончить с ложными обвинениями должны и можем мы - а не он сам. "Пира победителей" я не читал, и у меня нет желания его читать, раз автор этого не хочет.

ТВАРДОВСКИЙ. - Солженицын находится в таких условиях, что ему с выступлением и соваться нельзя. Это именно мы, Союз, должны дать заявление, опровергающее клевету. Одновременно мы должны строго предупредить Солженицына за недопустимую, непринятую форму его обращения к съезду, во столько адресов. Редакция "Нового мира" не видит никаких причин не печатать "Ракового корпуса", конечно, с известными доработками. Мы хотели только получить одобрение Секретариата или хотя бы - что Секретариат не возражает. (Просит Воронцова достать уже прежде подготовленный, еще в июне, проект коммюнике Секретариата.)

ВОРОНКОВ не спешит достать коммюнике. Тем временем:

ГОЛОСА. - Да ведь еще не решили! Есть и против!

ФЕДИН. - Нет, это неверно, Секретариат не должен ничего печатать и опровергать. Неужели мы в чем-то виновны" Неужели вы, Александр Трифонович, считаете себя виновным?

ТВАРДОВСКИЙ (быстро, выразительно). - Я" - Нет.

ФЕДИН. - Не нужно искать искусственного повода для выступления. Какие-то слухи - недостаточный повод. Другое дело, если Солженицын сам найдет повод развязать возникшую ситуацию. Тут должно быть публичное выступление самого Солженицына. Но вы подумайте, Александр Исаевич, в интересах чего мы станем печатать ваши протесты" Вы должны прежде всего протестовать против грязного использования вашего имени нашими врагами на Западе. При этом, конечно, вы сумеете найти возможность высказать вслух и какую-то часть ваших сегодняшних жалоб, сказанных здесь. Если это будет удачный и тактичный документ - вот мы его и напечатаем, поможем вам. Именно с этого должно начаться ваше оправдание, а не с ваших произведений, не с этой торговли - сколько месяцев мы имеем право рассматривать вашу рукопить - три месяца" четыре? Разве это страшно" Вот страшное событие: ваше имя фигурирует и используется там, на Западе, в самых грязных целях. (Одобрение среди членов Секретариата.)

КОРНЕЙЧУК. - Мы вас пригласили не для того, чтобы бросать в вас камни. Мы позвали вас, чтобы помочь вам выйти из этого тяжелого и двусмысленного положения. Вам задавали вопросы, но вы ушли от ответа. Отдаете ли вы себе отчет: идет колоссальная мировая битва и в очень "ложных условиях. Мы не можем быть в стороне. Своим творчеством мы защищаем свое правительство, свою партию, свой народ. Вы тут иронически высказались о заграничных поездках как о приятных прогулках, а мы ездим за границу вести борьбу. Мы возвращаемся оттуда измотанные, изнуренные, но с сознанием исполненного долга. Не подумайте, что я обиделся на замечание о путевых заметках, я их не пишу, я езжу по делам Всемирного Совета Мира. Мы знаем, что вы много перенесли, но не вы один. Было много других людей в лагерях, кроме вас. Старых коммунистов. Они из лагеря - и шли на фронт. В нашем прошлом было не только беззаконие, был подвиг. Но вы этого не увидели. Ваши выступления - только прокурорские. "Пир победителей" - это злобно, грязно, оскорбительно! И эта гадкая вещь распространяется, народ ее читает! Вы сидели когда там? Не в 37-м году! А в 37-м нам приходилось переживать!! - но ничего не остановило нас! Правильно сказал вам Константин Александрович: вы должны выступить публично и ударить по западной пропаганде. Идите в бой против врагов нашей страны! Вы понимаете, что в мире существует термоядерное оружие и, несмотря на все наши мирные усилия, Соединенные Штаты могут его применить. Как же нам, советским писателям, не быть солдатами"

СОЛЖЕНИЦЫН - Я повторно заявляю, что обсуждение "Пира победителей" является недобросовестным, и настаиваю, чтобы он был исключен из рассмотрения!

СУРКОВ. - На чужой роток не накинешь платок.

КОЖЕВНИКОВ. - Большой промежуток времени от письма Солженицына до сегодняшнего обсуждения свидетельствует как раз осерьезности отношения Секретариата к письму. Если бы мы обсуждали его тогда, по горячим следам, мы бы отнеслись острей и менее продуманно. Мы решили сами убедиться, что это за антисоветские рукописи. И потратили много времени на их чтение. По-видимому, документально доказана военная служба Солженицына, но мы обсуждаем сейчас не офицера, а писателя. Я сегодня впервые услышал, что Солженицын отказывается от пасквильного изображения советской действительности в "Пире победителей", но я не могу отказаться от своего первоначального впечатления от этой пьесы. Для меня момент отказа Солженицына от "Пира победителей" еще не совпал с моим восприятием этой пьесы. Может быть, потому, что и в "В круге первом", и в "Раковом корпусе" есть ощущение той же мести за пережитое. И если стоит вопрос о судьбе этих произведений, то автор должен помнить, что он обязан тому органу, который его открыл. Я когда-то первый выступил с опасениями по поводу "Матрениного двора". Мы тратили время, читали ваши сырые рукописи, которые вы не решались даже дать ни в какую редакцию. "Раковый корпус" вызывает отвращение от обилия натурализма, от нагнетения всевозможных ужасов, но все-таки главный план его - не медицинский, а социальный, и он-то неприемлем. И как будто сюда же относится и название вещи. Своим вторым письмом вы вымогаете публикацию своей недоработанной повести. Достойно ли такое вымогательство писателя? Да все у нас писатели охотно прислушиваются ко мнению редакторов и не торопят их.

СОЛЖЕНИЦЫН (буквально). - "Несмотря на мои объяснения и возражения, несмотря на полную бессмыслицу обсуждать произведение, написанное 20 лет назад, в другую эпоху, в несравнимой обстановке и другим человеком, к тому же никогда не опубликованное, никем не читанное и выкраденное из ящика, - часть ораторов сосредоточивается именно на этом произведении. Это гораздо бессмысленнее, чем например, на I съезде писателей поносить бы Максима Горького За "Несвоевременные мысли" или Сергеева-Це некого за осваговские корреспонденции, которые ведь были опубликованы, и лишь за 15 лет до того. Здесь сказал Корнейчук, что "такого не было и не будет", и "в истории русской литературы такого не было". Вот именно!

ОЗЕРОВ. - Письмо съезду оказалось политически страшным актом. Оно прежде всего пошло к врагам. В письме были вещи неправильные. В той же куче с несправедливо репрессированными писателями оказался и Замятин. По поводу печатания "Ракового корпуса" можно условиться с "Новым миром": вещь может идти при условии исправления рукописи и дискуссии по проведении исправления. Тут предстоит еще очень серьезная работа. Повесть разнослойна по качеству, есть в ней и удачи, и неудачи. Особенно приходится возражать против пла-катности, карикатурности. Я просил бы о целом ряде купюр по повести, о которых сейчас здесь просто нет времени говорить. Философия нравственного социализма не просто принадлежит герою, она звучит как отстаиваемая автором. Это недопустимо.

СУРКОВ. - Я тоже читал "Пир победителей". Ее настроение: "д,а будьте вы все прокляты!? И в "Раковом корпусе" продолжает звучать то же. Кто изо всех персонажей вошел в мир героя? Только этот странный Шулу бин, с его бесконечно устарелыми взглядами. Не буду скрывать, я человек начитанный. Все эти экономические и социальные теории я хорошо знаю, нюхал я и Михайловского, и Владимира Соловьева, и это наивное представление, что экономика может зависеть от нравственности. Претерпев столько, вы имели право обидеться как человек, но вы же писатель! Знакомые мне коммунисты имели, как вы выражетесь, в ы ш к у, но это нисколько не повлияло на их мировоззрение. Нет, повесть эта - не физиологическая, это - политическая повесть, и упирается все в вопросы концепции. И потом этот идол на театральной площади - хотя памятник Марксу еще не был тогда поставлен. Если ваш "Раковый корпус" будет напечатан, эта вещь может быть поднята против нас и будет посильнее мемуаров Светланы. Да, конечно, надо было бы упредить появление повести на Западе, но - трудно. Вот я сам был последнее время близок к Анне Андреевне Ахматовой, знаю: дала она нескольким человекам почитать

"Реквием", походил он несколько недель - и. сразу напечатан на Западе. Конечно, наш читатель уже настолько развит и настолько искушен, что его никакая книжка не уведет от коммунизма, а все-таки произведения Солженицына для нас опасней Пастернака. Пастернак был человек, оторванный от жизни, а Солженицын - с живым, боевым, идейным темпераментом, это - идейный человек. Мы - первая революция в истории человечества, не сменившая ни лозунгов, ни знамен! "Нравственный социализм" - это довольно обывательский социализм, старый, примитивный и (в сторону Салынского) не знаю, как можно в этом не разобраться, что-то тут найти.

САЛЫНСКИЙ. - Да я его не защищаю вовсе.

РЮРИКОВ. - Солженицын пострадал от тех, кто его за клеветал, но он пострадал и от тех, кто его чрезмерно захваливает и приписал ему качества, которых у него нет. Солженицыну если отказываться, то и от - "продолжателя русского реализма". Поведение маршала Рокоссовского, генерала Горбатова - честнее, чем ваших героев. Источник энергии этого писателя - в озлоблении, в обидах. По-человечески можно это понять. Однако вы пишете, что ваши вещи запрещают" Да цензура не прикоснулась ни к одному из ваших романов! Удивляюсь, почему Твардовский испрашивает разрешения у нас. Вот я же, например, никогда не просил у Союза писателей разрешения - печатать или не печатать. (Просит Солженицына отнестись с доверием к рекомендациям "Нового мира" и обещает от "любого из присутствующих" постраничные замечания по "Раковому корпусу".,)

БАРУЗДИН - Я как раз принадлежу к тем, кто и с самого начала не разделял восхищения произведениями Солженицына. Уже "Матренин двор"намного слабее первой его вещи. А в "Круге первом" очень много слабого, так убого наивно и примитивно показаны Сталин, Абакумов и Поскребышев. "Раковый корпус" же - антигуманистическая вещь. Конец повести подводит к тому, что "по другому надо было идти пути". Неужели Солженицын мог рассчитывать, что его письмо "вместо выступления" так-таки сразу и прочтут на съезде? Сколько съезд получил писем?

ВОРОНКОВ. - Около пятисот.

БАРУЗДИН. - Ну! И разве можно было в них быстро разобраться? (Не согласен с Рюриковым: это правильно, что вопрос о разрешении поставлен на Секретариате. Наш Секретариат должен чаще превращаться в творческий орган и охотно давать советы редакторам.)

АБДУМОМУНОВ. - Это очень хорошо, что Солженицын нашел мужество отказаться от "Пира победителей". Найдет он мужество подумать, как выполнить предложение К. А. Если мы выпустим в свет "Раковый корпус" - еще будет больше шума и вреда, чем от его первого письма. И что значит - "насыпал табаку в глаза макаке-резус - просто так?? Как это просто так? Это - против всего нашего строя высказывание. В повести есть Русановы, есть великомученики от лагеря - и только. А где же советское общество" Нельзя так сгущать краски, нельзя подавать повесть так беспросветно. Много длиннот, повторов, натуралистических сцен - все это надо убрать.

АБАШИДЗЕ." Успел прочесть только 150 страниц "Ракового корпуса", поэтому глубокого суждения иметь не могу. Но не создалось такого впечатления, чтоб этот роман нельзя было печатать. Но, повторяю, глубокого суждения иметь не могу. Может, самое главное там дальше. Мы все, честные и талантливые писатели, всегда боролись против лакировщиков, даже когда нам это запрещали. Но у Солженицына есть опасность впасть в другую крайность: у него места чисто очеркового разоблачительного характера. Художник - как ребенок, он разбирает машину, чтобы посмотреть, что внутри. Но истинное искусство начинается со сборки. Я замечаю, как он спрашивает у соседа фамилию каждого оратора. Почему он нас никого не знает" Потому что мы его никогда не приглашали. Правильно предложил К. А. пусть сам Солженицын ответит на клевету, может быть, сперва по внутреннему употреблению.

БРОВКА. - В Белоруссии много людей, тоже сидевших, - например, Сергей Граховской, тоже отсидел 20 лет. Но они поняли, что не народ, не партия, не Советская власть виновны в беззакониях. Записки Светланы Сталиной - это бабья болтовня, народ уже раскусил и смеется. А тут перед нами - общепризнанный талант, вот в чем опасность публикации. Да, вы чувствуете боль своей земли, и даже чрезмерно. Но вы не чувствуете ее радости. "Раковый корпус" - слишком мрачно, печатать нельзя. (Как и все предыдущие и последующие ораторы, поддерживает предложение К. А. Федина: Солженицын должен выступить в печати против западной клеветы по поводу его письма.)

ЯШЕН - (Ругает "Пир победителей".,) Автор - не измученный несправедливостью, а отравлен ненавистью. Люди возмущаются, что есть в рядах Союза писателей такой писатель. Я хотел предложить его исключить из Союза. Не он один пострадал, но другие понимают трагедию времени лучше. Вот, например, молодой Икрамов. В "Раковом корпусе" - конечно, рука мастера. Автор знает предмет лучше любого врача и профессора. Но вот за блокаду Ленинграда он обвиняет кроме Гитлера "еще других". Кого это" - непонятно. Берию? Или сегодняшних замечательных руководителей" Надо же ясно сказать. (Все же оратор поддерживает мужественное решение Твардовского поработать над этой повестью с автором. И после этого можно будет дать посмотреть узкому кругу.)

КЕРБАБАЕВ. - Читал "Раковый корпус" с большим неудовольствием. Все - бывшие заключенные, все мрачно, ни одного теплого слова. Просто тошнит, когда читаешь. Вера предлагает герою свой дом и свои объятия, а он отказывается от жизни. Потом это "д,евяносто девять плачут, один смеется" - это как понять" это - про Советский Союз? Я согласен с тем, как говорил мой друг Корнейчук. Почему автор видит только черное? А почему я не пишу черное? Я всегда стараюсь писать только о радостном. Это мало, что он от "Пира победителей" отказался. Я считал бы мужеством, если б он отказался от "Ракового корпуса" - вот тогда я б обнял его как брата.

ШАРИПОВ. - А я б ему скидку не дал, я б его из Союза исключил! В пьесе у него все советское представлено отрицательно, и даже Суворов. Совершенно согласен: пусть откажется от "Ракового корпуса". Наша республика освоила целинные и залежные земли и идет от успеха к успеху.

НОВИЧЕНКО. - Письмо съезду разослано с недопустимым обращением через голову формального адресата. Присоединяюсь к строгим словам Твардовского, что мы эту форму должны решительно осудить. Не согласен с главными требованиями письма: нельзя допускать все печатать. Это что ж тогда - и "Пир победителей" печатать" По поводу "Ракового корпуса". Сложное испытываю отношение. Я - не ребенок, мне тоже придется умирать и, может быть, в таких же мучениях, как герои Солженицына. И здесь-то важнее всего: какова твоя совесть" каковы твои моральные резервы" И если бы роман ограничился этим, я бы считал нужным печатать. Но - низкопробное вмешательство в нашу литературную жизнь - карикатурная сцена с дочкой Русанова. Идейно-политический смысл нравственного социализма - это отрицание марксизма-ленинизма. Потом эти слова Пушкина - "Во всех стихиях человек Тиран, предатель или узник" - это оскорбительная теория... Все эти вещи категорически неприемлемы ни для нас, ни для нашего общества и народа. Судьями общества в повести взяты все пострадавшие, это оскорбительно. Русанов - отвратный тип, правдиво изображен. Но недопустимо, что он становится из типа - носителем и выразителем всего нашего официального общества. Коробит частое употребление имени Горького в этих подлейших и грязнейших русаковских устах. Даже если роман будет доведен до определенной кондиции - он не станет романом соцреализма. Но будет явлением, талантливым произведением. Прочел я и "Пир победителей" - и что-то по-человечески надломилось по отношению к автору. Надо преодолеть всяческие корешки, ведущие от этой пьесы.

МАРКОВ. - Состоялось ценное обсуждение. (Оратор только что приехал из Сибири, 5 раз выступал перед массовой аудиторией.) Надо сказать, никакого особенного ажиотажа вокруг имени этого автора нигде нет. Только в одном месте подали записку - я прощу извинения, но именно так было написано: "А когда этот Солженицын перестанет поносить советскую литературу?" Мы ждем от Солженицына совершенно четкого ответа на буржуазную клевету, ждем выступления в печати. Он должен защитить свою честь как советского писателя. Заявлением о "Пире победителей" он снял с моей души камень. "Раковый корпус? я оцениваю, как и Сурков. Вещь стоит все-таки в каком-то практическом плане. Совершенно не приемлю в ней всех общественно-политических заходов. "Кто-то сделал" - безвестные адреса. При установившемся добром сотрудничестве между "Новым миром" и Александром Исаевичем эта повесть может быть дописана, хотя и потребуется очень серьезная работа. А сегодня пускать в набор, конечно, нельзя. Что же дальше? Конструктивно: А. И. готовит такое выступление в печати, о котором тут все говорили, очень хорошо будет как раз в преддверии праздника - а уж потом возможно будет какое-то коммюнике со стороны Секретариата. Все же я продолжаю считать его не нашим товарищем. Но в сложной ситуации мы, А. И. оказались по вашей вине, а не по чьей другой. Предложения об исключении из Союза" - при тех началах товарищества, которые должны сложиться, мы не должны торопиться.

СОЛЖЕНИЦЫН - Уже несколько раз я выступал сегодня против обсуждения "Пира победителей", но приходится опять о том же. В конце концов я могу упрекнуть вас всех в том, что вы - не сторонники теории развития, если серьезно предполагаете, что за двадцать лет и при полной смене всех обстоятельств человек не меняется. Но тут я услышал и более серьезную вещь: Корнейчук, Баруздин и еще кто-то высказались так, что народ читает "Пир победителей", будто эта пьеса распространяется. Я сейчас будут говорить очень медленно, пусть каждое слово мое будет записано точно. Если "Пир победителей" пойдет широко по рукам или будет напечатан, я торжественно заявляю, что вся ответственность за это ляжет на ту организацию, которая использовала единственный сохранившийся, никем не читанный экземпляр этой пьесы для "издания" при моей жизни и против моей воли: это она распространяет пьесу! Я полтора года непрерывно предупреждал, что это очень опасно! Я предполагаю, что у вас там не читальный зал, а пьесу дают на руки, ее возят домой, а там есть сыновья и дочери, и не все ящики запираются на замок - я предупреждал! и сейчас предупреждаю!

Теперь о "Раковом корпусе". Упрекают уже за название, говорят, что рак и раковый корпус - не медицинский предмет, а некий символ. Отвечу: подручный же символ, если добыть его можно, лишь пройдя самому через рак и умирание. Слишком густой замес - для символа, слишком много медицинских подробностей - для символа. Я давал повесть на отзыв крупным онкологам - они признавали ее с медицинской точки зрения безупречной и на современном уровне. Это именно рак, рак как таковой, каким его избегают в увеселительной литературе, но каким его каждый день узнают больные, в том числе ваши родственники, а может быть вскоре и кто-нибудь из присутствующих ляжет на онкологическую койку и поймет, какой это "символ".,

Совершенно не понимаю, когда "Раковый корпус" обвиняют в антигуманистичное". Как раз наоборот: это преодоление смерти жизнью, прошлого будущим, я по свойствам своего характера иначе не взялся бы и писать. Но я считаю, что задачи литературы и по отношению к обществу и по отношению к отдельному человеку не в том заключаются, чтобы скрывать от него правду, смягчать ее, а говорить истонно то, как оно есть, как ждет его. И в русских пословицах мы слышим то же правило:

Не люби поноровщика, люби спорщика. Не тот доброхот, у кого на устах мед.

Да вообще задачи писателя не сводятся к защите или критике того или иного способа распределения общественного продукта, к защите или критике той или иной формы государственного устройства. Задачи писателя касаются вопросов более общих и более вечных. Они касаются тайн человеческого сердца и совести, столкновения жизни и смерти, преодоления душевного горя и тех законов протяженного человечества, которые зародились в незапамятной глуби тысячелетий и прекратятся лишь тогда, когда погаснет солнце.

Меня огорчает, что некоторые места в повести товарищи прочли просто невнимательно и отсюда родились извращенные представления. Уж этого-то быть не должно. Вот "д,евяносто девять плачут, один смеется". Это ходовая лагерная пословица; к тому типу, который лезет без очереди. Костоглотов подходит с этой пословицей, чтобы дать себя опознать, и только. А тут делают вывод, что это - про весь Советский Союз. Или - макака-резус, она два раза там встречается, и из сопоставления ясно, что под злым человеком, насыпавшим в глаза табаку просто так, подразумевается конкретно Сталин. А что мне возражают" - что не "просто так?? Но если не "просто так" - так значит, это было закономерно, необходимо" Удивил меня Сурков, я даже не мог сразу понять, почему он заговорил о Марксе, где он там у меня в повести" Ну, Алексей Александрович! Вы же - поэт, человек с тонким художественным вкусом, и вдруг ваше воображение дает такой промах, вы не поняли этой сцены! Шулубин приводит учение Бекона в его терминологии, он говорит "идолы рынка" - и Костоглотов пытается это себе представить: рынок, а посреди возвышается сизый идол; Шулубин говорит - "идолы театра" - и Костоглотов представляет идола внутри театра, нет, не лезет, так значит, на театральной площади. И как же вы могли вообразить, что речь идет о Москве и о памятнике Марксу, еще не поставленном".,.

Сказал товарищ Сурков, что несколько недель понадобилось "Реквиему" походить по рукам - и он оказался за границей. А "Раковый корпус? (1-я часть) ходит уже больше года. Вот это-то меня и беспокоит, вот потому я и тороплю Секретариат.

Еще тут был мне совет товарища Рюрикова: отказаться от продолжения русского реализма. Вот от этого - руку на сердце положа - никогда не откажусь.

РЮРИКОВ. - Я не сказал - отказаться от продолжения русского реализма, а истолкования этой роли на Западе, как они делают.

СОЛЖЕНИЦЫН - Теперь относительно предложения Константина Александровича. Ну, конечно же, я его приветствую. Именно публичности я и добиваюсь все время! Довольно нам таиться, довольно нам скрывать наши речи и прятать наши стенограммы за семью замками. Вот было обсуждение "Ракового корпуса", решено было секцией прозы - послать стенограмму обсуждения в заинтересованные редакции. Куда там! Спрятали, еле-еле согласились мне-то дать, автору. И сегодняшняя стенограмма - я надеюсь, К. А. получить ее...

Спросил К. А.: "В интересах чего печатать ваши протесты"? По-моему, это ясно: в интересах отечественной литературы. Но странно говорит К. А. что развязать ситуацию должен я. У меня связаны руки и ноги, заткнут рот - и я же должен развязать ситуацию" Мне кажется, это легче сделать могучему Союзу писателей. Мою каждую строчку вычеркивают, а у Союза в руках вся печать. Достаточно мне подписаться под коллективным письмом в защиту Байкала - и "Комсомольская правда" вычеркивает мою фамилию. Достаточно' какому-нибудь критику не слишком ругательно меня упомянуть - и абзац вычеркивается.

Я все равно не понимаю и не вижу, почему мое письмо не было зачтено на съезде. Теперь К. А. предлагает бороться не против причин, а против следствия - протав шума на Западе вокруг моего письма. Вы хотите, чтобы я напечатал опровержение - а чего именно" Не могу я вообще выступать по поводу ненапечатанного письма. А главное: в письме моем есть общая и.частная ча*сть. Должен ли я отказаться от общей части" Так я и сейчас все так же думаю и ни от одного слова не отказываюсь. Ведь это письмо - о чем?

ГОЛОСА. - О цензуре.

СОЛЖЕНИЦЫН. - Ничего вы тогда не поняли, если - о цензуре. Это письмо о судьбах нашей великой литературы, которая когда-то покорила и увлекла мир, а сейчас утратила свое положение. Говорят нам с Запада:

умер роман, а мы руками машем и доклады делаем, что нет, не умер. А нужно не доклады делать, а романы опубликовать - такие, чтобы там глаза зажмурили, как от яркого света - и тогда притихнет "новый роман", и тогда окоснеют "нео-авангардисты". От общей части своего письма я не собираюсь отказываться. Должен ли я, стало быть, заявить, что несправедливы и ложны восемь пунктов частной части моего письма? Так они все справедливы. Должен ли я сказать, что часть пунктов уже устранена, исправляется? Так ни один не устранен, не исправлен. Что же мне можно заявить" Нет, это вы расчистите мне сперва хоть малую дорогу для такого заявления: опубликуйте, во-первых, мое письмо, затем - коммюнике Союза по поводу письма, затем укажите, что из восьми пунктов исправляется, - вот тогда и я смогу выступить, охотно. Мое сегодняшнее заявление о "Пире победителей", если хотите, тогда печатайте тоже, хоть я не понимаю ни обсуждения украденных пьес, ни опровержения ненапечатанных писем. 12 июня здесь, в Секретариате, мне заявили, что коммюнике будет напечатано безо всяких условий - а сегодня уже ставят условия. Что изменилось"

Запрещается моя книга "Иван Денисович". Продолжается и вспыхивает новая против меня клевета. Опровергать ее можно вам, но не мне. Только то меня утешает, что ни от какой клеветы я инфаркта не получу никогда, потому что закаляли меня в сталинских лагерях.

ФЕДИН - Нет, очередность не та. Первым публичным выступлением должно быть ваше. Получив столько одобрительных замечаний вашему таланту и стилю, вы найдете форму, сумеете. Сперва мы, а потом вы - такая реплика не имеет твердого основания.

ТВАРДОВСКИЙ. - А само письмо будет при этом опубликовано"

ФЕДИН. - Нет, письмо надо было публиковать тогда, вовремя. Теперь нас заграница обогнала, зачем же теперь"

СОЛЖЕНИЦЫН - Лучше поздно, чем никогда. И из моих восьми пунктов ничего не изменится?

ФЕДИН. - Это потом уже посмотрим.

СОЛЖЕНИЦЫН - Ну, я уже ответил, и все, надеюсь, застенографировано точно.

СУРКОВ. - Вы должны сказать, отмежевываетесь ли вы от той роли лидера политической оппозиции, которую вам приписывают на Западе?

СОЛЖЕНИЦЫН - Алексей Александрович, ну, уши вянут такое слышать - и от вас: художник слова - и лидер политической оппозиции" Как это вяжется?

НЕСКОЛЬКО КОРОТКИХ ВЫСТУПЛЕНИЙ, настаивающих, чтобы Солженицын принял сказанное Феди-ным.

ГОЛОСА. "- Он подумает!

СОЛЖЕНИЦЫН еще раз говорит, что такое выступление ему невозможно, отечественный читатель так и не будет знать, о чем речь.

в>

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ЗАСЕДАНИЮ, стр. 26

ФЕДИН Константин Алек-__ сандрович (1892"1977), рус-Цч ский советский писатель,

академик АН СССР, Герой ~~ Социалистического Труда, I первый секретарь Правле-

I нив СП СССР с 1959 г. по ~Ч- 1971 г. лауреат Государст-С7 венной премии СССР, Пред-

седатель Правления СП "Ttr СССР с 1971 г. депутат Вер-

ховного Совета СССР. ^ АБАШИДЗЕ Ираклий Висса-

рионович (р. 1909), грузин-

ский советский поэт, общест-LU венный деятель. Герой Со-/""" пианистического Труда, лау-

реат Государственной пре-"- мии ГССР, депутат Верхов-

кого Совета СССР. V АБДУМОМУНОВ Токтобо-- лот (р. 1922), киргизский со-^ ветский прозаик, заслужен-Т иый деятель искусств Кир-

гиэской ССР, лауреат Госу-I дарственной премии Кир-

гизской ССР им. Токтогула,

<народный писатель Киргизии.

J" БАРУЗДИН Сергей Алек-

>"*" сеевич (р. 1926), русский советский писатель, поэт, глав-

|ный редактор журнала "Дружба народов" (с 1966 г.), лауреат Государст-венной премии РСФСР им. . М. Горького. 1_ БРОВКА Петрусь (Петр Ус-тинович) (1905"1980), на-1^ родный поэт Белоруссии, Ге-fQ рой Социалистического Труда, лауреат Ленинской ji премии, дважды лауреат у Государственной премии s./ СССР, депутат Верховного

Совета СССР. П ВОРОНКОВ Константин Ва-ТТ сильевич (1911"1984), рус-С _Р ский советский драматург,

Опрозаик, лауреат премии Ленинского комсомола.

ОКЕРБАБАЕВ Барды Мурадо-вич (1894"1974), туркмен-^ ский советский прозаик, | драматург, народный пиеа-

О" тель Туркмении, Герой Социалистического Труда, дважды лауреат Государст-ГТ~ венной премии СССР.

КОЖЕВНИКОВ Вадим Мн-"Чч^ хайлович (1909-1984), рус-", ский советский писатель, об-I щественный деятель, Герой

ШСоциалистического Труда, лауреат Государственной Г- премии СССР, главный ре-

Ш" дактор журнала "Знамя", депутат Верховного Совета -"Г* ссср-

^1? КОРНЕЙЧУК Александр Еа-{ докимович (1905"1972), ук-раинский советский дра-| матург, общественный деятель, академик АН СССР, ЧГ"" Герой Социалистического ?i. Труда, член ЦК КПСС, член f ВСМ, лауреат международ-ной Ленинской премии "За укрепление мира между на-I родами" и пяти Государст-I венных премий СССР, де-| | | путат Верховного Совета

гГ СССР-

I 1 МАРКОВ Георгий Мокеевич (р. 1911), русский советский писатель, общественный де-| | | ятель, дважды Герой Социа-* ~ листического Труда, член _J ЦК КПСС, первый секретарь

Правления СП СССР с 1971 по 1986 г. председатель Комитета по Ленинским премиям в области литературы, искусства и архитектуры, лауреат Ленинской и Государственной премии СССР, депутат Верховного Совета СССР.

МУСРЕПОВ Габит Махмудович (1902"1985), казахский советский драматург, академик АН Каэ. ССР, Герой Социалистического Труда, народный писатель Казахстана, лауреат Государственной премии Казахской ССР им. Абая, депутат Верховного Совета СССР. НОВИЧЕНКО Леонид Николаевич (р. 1914), украинский советский критик, литературовед, трижды лауреат Государственной премии УССР, лауреат премии АН УССР. ОЗЕРОВ Виталий Михайлович (р. 1917), русский советский критик, лауреат Государственной премии СССР, до 1979 г. главный редактор журнала "Вопросы литературы". РЮРИКОВ Борис Сергеевич (1909-1969), русский советский критик, публицист, главный редактор журнала "Иностранная литература". САЛЫНСКИЙ Афанасий Дмитриевич (р. 1920), русский советский драматург, лауреат Государственной премии СССР.

СИМОНОВ Константин (Кирилл) Михайлович (1915? 1979), русский советский писатель, общественный деятель. Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и шести Государственных премии СССР, член ЦРК КПСС, кандидат а члены ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР.

СУРКОВ Алексей Александрович (1899-1983), русский советский поэт, общественный деятель, Герой Социалистического Труда, дважды лауреат Государственной премии СССР, член ЦРК КПСС, депутат Верховного Совета СССР.

ТВАРДОВСКИЙ Александр Трифонович (1910"1971), русский советский поэт, лауреат Ленинской и четырех Государственных премий СССР, главный редактор журнала "Новый мир", член ЦРК КПСС, кандидат в члены ЦК КПСС.

ШАРИПОВ Адий (р. 1912), казахский советский прозаик, литературовед, лауреат премии СП Казахстана им. А. Ауэзова.

ЯШЕН Камиль (Нугманов Камиль Нугманович) (р. 1909), узбекский советский драматург, прозаик, Герой Социалистического Труда, народный писатель Узбекистана, лауреат Государственной премии СССР, депутат Верховного Совета СССР.

Трудным испытанием для гласности оказался Солженицын. Четыре года продержался запрет на "Архипелаг ГУЛАГ" во времена снятия запретов на все темы, тем более - с лагерной, с разоблачения преступлений сталинизма. И вот писатель, с которого, казалось бы, должно было начинаться возвращение этой темы, приходит к нам лишь сейчас.

Но не менее трудным испытанием оказался Солженицын и для Запада. Иначе, видимо, и быть не могло с любым подлинным писателем. Невозможно представить себе высланными из России Достоевского или Толстого (хотя отлучение Толстого - тоже факт исторический; отлучение от веры, от которой, как и от Родины, никого отлучить нельзя!), но еще труднее предположить, что где-нибудь в Европе или Америке они бы оказались писателями "приятными во всех отношениях", что они приняли бы "правила" той или иной политической "игры", вне зависимости от того, как и где эти "игры" называются, во имя чего ведутся. Не могло такого произойти. А потому и не произошло с Солженицыным, который и там, на Западе, не мог не "бодаться с дубом", несмотря на всю нелепость - с точки зрения здравого смысла - такого рода "боданий".,

Результат известен. Пожалуй, ни одного современного писателя средства зарубежной массовой информации не травили в последнее десятилетие так, как Солженицына. Один из зарубежных публицистов сказал обо всем этом весьма лаконично: "Любой ишак, который сейчас вякнет против Солженицына, сразу же найдет мировую прессу вкупе с почетным званием писателя-диссидента Советского Союза". И таких "ишаков" оказалось более чем достаточно, особенно среди "третьей волны" эмиграции, которая буквально захлебывается от ненависти к Солженицыну (как, впрочем, ранее захлебывалась от любви к нему же). Вступиться за честь Солженицына осмеливается далеко не каждый. И все же такие голоса раздаются даже среди представителей этой "третьей волны". Александр Глезер, например, пишет: "Уже чуть ли не пятнадцать лет существует наша так называемая третья волна эмиграции, и год от года растут в ней ряды ненавистников Солженицына, которые все больше клевещут на него, выступая как на страницах некоторых изданий русского зарубежья, так и 6 западной прессе, навешивая при этом на Солженицына позорящие не его, а их ярлыки. Они называют Солженицына писателя возродившего гуманистические традиции великой русской литературы, "р,усским аятоллой", "великодержавным шовинистом", "врагом демократии", "великим инквизитором" и даже "пятой колонной советской пропаганды". Их безнаказанная и бесконечная клевета по адресу замечательного современника потрясает низостью и цинизмом".,

О причинах же этой чудовищной клеветы тоже достаточно хорошо известно. Оказавшись в условиях полной гласности, Солженицын нарушил одно из неписаныых ее табу - заговорил о национальных проблемах России, затронул пресловутый "еврейский вопрос", тоже относящийся к числу запретных. Но опять же запретных при отсутствии каких бы то ни было гласных запретов, когда вроде бы все дозволено, кроме одного маленького "но".,.. И вот этого "но" Солженицын не учел, когда в "ГУЛАГе" поместил фотографии шестерых основных гулаговских палачей, не скрыв их национальности, когда в "Августе 1914" назвал национальность убийцы Столыпина Багрова, а в "Октябре 1916" - Парвуса - Гельфанда. "Любопытно, - замечает по этому поводу еще один представитель "третьей волны" Дмитрий Бобышев, - что многие обвинения против писателя строятся вокруг такого вопроса, как его национализм, хотя он сам себя националистом и не провозглашал."

Точно так же не утихают страсти и на страницах нашей печати, где лучшие современные русские писатели Астафьев, Белов, Распутин, Бондарев уже не раз и не два были впрямую обвинены в национализме, шовинизме и чуть ли не фашизме только потому, что в своем творчестве и публицистике они не уходят от острейших национальных проблем своего народа. Все это, как видим, с Солженицыным уже происходило, включая обвинения в антисемитизме, хотя сам он однажды высказался по этому поводу весьма определенно: "настоящий писатель не может быть антисемитом". Но точно так же настоящий писатель не может быть антинародным, не может не касаться национальных проблем своего народа. Для русского писателя это так же немыслимо, как для армянского, грузинского, эстонского, татарского, казахского или еврейского. Но именно за русским писателем это священное право на любовь к своему народу не признается

Ныне к нам возвращаются произведения Солженицына. Но хочется надеяться, что недалек тот день, когда вернется он сам. Вернется на свою землю, к своему народу...

Вот только похоже, что членский билет Союза писателей СССР ему будут вручать те же самые люди, которые единогласно исключали его из Союза писателей и так же единогласно восстанавливали, которые называли его "литературным власовцем", обвиняли во лжи, переиначивая само имя писателя в со-лже, падающим ниц перед Западом. Конечно, кое-кто из них уже успел покаяться, да только это ровным счетом ничего не меняет, поскольку само это покаяние вызвано изменившимися внешними обстоятельствами. Еще раз изменятся эти обстоятельства и еще раз покаятся многие в своем нынешнем покаянии. Неужто мы и вправду не в состоянии отличить истинных героев и подвижников перестройки, выстрадавших ее своими делами, от оборотней, способных перестраиваться под любые режимы. Но именно в них, оборотнях, неизменным всегда остается одно - "лицо ненависти", только теперь уже не к загнивающему капитализму, а инакомыслящим и инакодумающим, чем они. Как это и происходит ныне во многих наших изданиях. И далеко не случайно против публикации Солженицына первым выступил в "Огоньке" Михаил Шатров. И по-своему он был даже прав, поскольку Солженицын действительно мешает создавать новые варианты все того же "краткого курса" нашей истории, исключающего из нашего исторического самосознания "Архипелаг ГУЛАГ" и "Красное колесо", вместо которых нам предлагаются "Дети Арбата" или новые триумфы и новые трагедии все того же Сталина.

Возвращение Солженицына - это возвращение надежды на перестройку нашего сознания, до сих пор закабаленного схемами, до сих пор знающего разделение только на черное-белое, свой-чужой, правый-левый, сторонник-противник перестройки. Солженицын никогда не укладывался ни в одну из этих схем: ни в те времена, когда слыл "левым", ни в нынешние, когда "левыми" зачисляется в "правые", принимая все эти годы удары попеременно то с той, то с другой стороны.

Солженицын - это уже свершившийся факт нашей истории и литературной жизни второй половины XX века. А потому, публикуя запись "товарищеской беседы" с Солженицыным на Секретариате СП СССР, нам меньше всего хочется заниматься сведением каких бы то ни было счетов. Бог судья всем тем, чьи имена вы встретите в этой публикации, да многих уже и без нас рассудило время. Моральный урок - вот главное, что побудило нас к этой публикации, тем более, что накануне "Слово" (1989, - 8) уже опубликовало как раз те самые открытые письма Солженицына Всесоюзному съезду писателей (16 мая 1967 г.) и в Секретариат СП СССР (12 сентября 1967 г.), которые и послужили причиной вызова его на заседание Секретариата 22 сентября 1967 года. В дальнейшем редакция намерена продолжать публикации материалов, связанных с жизнью и творчеством Солженицына, обращаясь прежде всего к документам.

ВИКТОР КАЛУГИН

ДЛЯ ДОМАШНЕГО УПОТРЕБЛЕНИЯ

Мое внимание привлекла статья советского литературного критика Владимира Бондаренко "Обретение родства" в журнале "Слово" - 7. Здесь он развивает концепцию, уже и раньше им сформулированную: о двух типах художественного сознания, обозначенных им как "почвенничество" и "космополитизм". Вводя эти термины и при их помощи анализируя различные способы художественного конструирования мира, Бондаренко пытается - и не без успеха - преодолеть весьма болезненный, можно даже сказать, постыдный раскол, наметившийся в нынешней советской литературе по национальному признаку (впрочем, не в самой литературе, а скорее в многочисленных писаниях о ней). Подход Бондаренко позволяет снять некоторое нежелательное напряжение - обнажает искусственную сконструирован-ность. Еврей Марк Шагал у Бондаренко - типичный почвенник, человек, укорененный в родном быте А вот русский Маяковский - самый настоящий космополит, планетарно, космично мыслящий. (Тут надо добавить, что Бондаренко совершенно правильно и своевременно лишает термин "космополитизм" уничижительного оттенка, привитого ему после войны, тем более отвергает синонимичность его с еврейством.) Почему-то Бондаренко забыл в числе почвенников еврейского происхождения упомянуть Пастернака - уже и не еврейского, как Шагал, а русского почвенника

Метод, предложенный Бондаренко, помогает также объяснить некоторые не меньшие парадоксы: почему, например, либералы из журнала "Знамя" так страстно защищают поэтов-ифлийцев (Коган, Кульчицки й, Майоров, Копштейн, Всеволод Багрицкий - поколение погибших на войне самых правоверных коммунистов сталинской формации)? Потому что идеология "Знамени" - не почвенническая и в этом смысле типологически близка интернационалистическому пафосу, "земшарству" ифлийцев.

Довольно интересными - хотя и лежащими на поверхности - показались мне и рассуждения Бондаренко о Высоцком - о его почвенничестве, рожденном уже на отсутствии всякой почвы, в бараках и ?хрущобах": о поиске почвы, о создании быта на без-бытности казарменного социализма.

Повторяю: подход Бондаренко, что называется, эвристичен, он помогает избавиться от очень многих досадных и мешающих делу проблем. Статья Бондаренко может способствовать очищению литературных нравов.

Я не буду сейчас спорить ни с индивидуальными пристрастиями Бондаренко, ни с его принципиальными оценками. Важно другое: Бондаренко просмотрел мощную тенденцию в современном искусстве, которая синтезирует оба выделенных им течения.

Сейчас на страницах журнала "Иностранная литература" печатается перевод романа Джеймса Джойса "Улисс". Общеизвестно, что это произведение произвело переворот в литературе двадцатого века, определило художественные пути современной литературы. И ведь как раз у Джойса снято противопоставление того, что Бондаренко называет почвенничеством и космополитизмом. Это сделано при помощи ориентации художественного мышления на миф. Миф - наиболее почвен, он обращен к психологическим глубинам человека; это ли не "почва?? И в то же время оказывается, что миф предельно универсален, то есть космополитичен. Мифическое творчество исключительно многообразно и у каждого народа абсолютно оригинально - но в то же время само мифическое мышления обнажает сущностное единство человечества.

Бондаренко говорит, что ему нравятся произведения современных латиноамериканцев, - и называет их почвенниками. Но они-то как раз и работают на мифе; по крайней мере Маркес и Астуриас, самые крупные из них, лауреаты Нобелевской премии.

Приветствуя статью Бондаренко, мы не можем не замечать, что методы, предложенные в ней, способны разрешить разве что некоторые чисто домашние проблемы, но не выводят на подлинно широкий куль-турный простор. Борис ПАрАМОНОВ

("Новое русское слово", 11.IX.89 г. Статья печатается с сокращениями).

о

МИКРОРЕЦЕНЗИИ

В последнее время все явственнее и убедительнее звучит в нашей очень "плюралистической" и в то же время по сути ортодоксальной экономической науке голос публициста, кандидата технических наук М. Ф. Антонова. Его статьи и очерки в еженедельнике "Литературная Россия", в журналах "Наш современник" и "Москва" неизменно привлекают внимание широкого читателя. В книге "Нравственные устои экономики" М. Ф. Антонов продолжает обсуждение жизненно важной и обострившейся сегодня до предела проблемы экономики и экономической политики в нашей стране.

Оригинальность взгляда М. Ф Антонова на эту проблему состоит в том, что он рассматривает экономику в связи с нравственностью как отдельного человека, так и общества в целом. К сожалению, большинство экономических теорий не включают в себя человека, а если включают, то только как производительную силу, игнорируя все иное, носителем чего он является (его нравственность, историческую судьбу и национальные особенности народа, к которому он принадлежит и т. д.). Это приводит к тому, что "г,ладкие на бумаге" теории при столкновении с реальной жизнью чаще всего терпят крах.

Рассмотрение проблем экономики и экономической политики с точки зрения М. Ф. Антонова приводит к весьма интересным и важным выводам. Так, например, если обратиться к традиционному экономическому укладу, который был присущ русскому народу в его историческом развитии, то следует, видимо, признать, что русский народ в целом не был проникнут идеей обогащения и накопительства. Безусловно, человек стремился достигнуть определенного жизненного

КОРНИ

НЕУРЯДИЦ

уровня, но беспредельное его повышение (недостижимое, что понятно, для всех членов общества в принципе) не являлось его целью. Нравственное чувство народа безошибочно подсказывало ему, что кроме наращивания потребления материальных благ (а искусственно раздуваемые потребности здесь не имеют верхней границы) и кроме потребности властвовать над себе подобным, человек может иметь в жизни более высокую цель и назначение. Привнесенные извне, навязываемые народу идеалы "общества потребления" при всей их внешней притягательности оказываются внутренне пустыми и не достойными Человека. "Корни экономических неурядиц, - пишет М. Ф. Антонов, - не в том, что у нас неправильные формулы для экономических подсчетов,. а в том, что расстроена народная жизнь и утрачено ясное представление о цели, следовательно, и о правильных путях развития страны, и без восстановления этих пошатнувшихся устоев наладить экономику невозможно".,

Концепция М. Ф. Антонова позволяет по-новому увидеть современные экономические проблемы и понять, что без учета нравственности человека, исторической судьбы народа, его национальных особенностей, "чистые" экономические теории, в том числе копирующие образцы, приложимые к иным общественно-политическим системам, чья экономика складывалась веками и имеет свои, только им присущие особенности, мало что стоят

Ю. ЧЕХОНАДСКИЙ

Антонов М. Ф. НРАВСТВЕННЫЕ УСТОИ ЭКОНОМИКИ: XIX Всесоюзная партконференция и исторические судьбы страны. - М.: Сов. Россия, 1989.

КНИГОЧЕЮ НА ЗАМЕТКУ

ВОСПОМИНАНИЯ КРЕСТЬЯН-ТОЛСТОВЦЕВ. 1910"1930-е гг. / Сост. А. Б. Рогинской. - М.: Книга, 1989. - 480 с, ил. - (Время и судьбы). - 2 р. 20 к. 75 ООО экз.

Гершенэон М. О. ГРИБОЕДОВСКАЯ МОСКВА, П. Я. ЧААДАЕВ; ОЧЕРКИ ПРОШЛОГО. - М.: Моск. рабочий, 1989. - 400 с - 2 р. 30 к. 50 000 экз.

Смирнова-Рос сет А. О. ДНЕВНИК. ВОСПОМИНАНИЯ / Изд. подгот. С. В. Житомирская. - М.: Наука, 1989. - 789 с, ил. - (Лит. памятники). - 10 р. 40 000 экз.

ДОРОГОЙ ЦЕНОЙ...: Писатели о русском крестьянстве сер. XX в. Сост. Ю. Сенчуров. - М.: Современник, 1989. - 412с. - 1р. 30 к. 200 000 экз.

ПУБЛИЦИСТИКА И ИСТОРИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ ПЕРИОДА ФЕОДАЛИЗМА / Отв. ред. Е. К. Ромодановская. - Новосибирск: Наука, 1989. 279 с. - 4 р. 30 к. 1 700 экз.

ВЕЧНЫ СПУШИКИ

RWSELLO S А N Т I

Те, кто обладают такими редкими дарами, какие проявились у Рафаэля из Урбино, - не простые люди,

а, если позволительно так выразиться, смертные Боги.

ВАЗАРИ.

БОРИС КОЗМИН

ПРЕКРАСНОЕ

БЫТЬ ВЕЛИЧАВО

. Пятьсот с лишним лет тому назад над Италией в своем невиданном блеске разгоралась заря Возрождения. В лучезарный апрельский день 1483 года шестого числа в семье художника мессэра Джованни Санти, состоявшего распорядителем при дворе урбинского герцога Гвидо-бальдо, родился сын Рафаэлло, которому суждена была на века слава величайшего художника мира. Его краткий земной путь продолжительностью в тридцать семь лет, - день в день, ибо умер он в свой день рождения, поражает воображение величавостью сотворенного, и это несмотря на то, что по понятиям древних в свои тридцать семь лет он не достиг "акме" - вершины зрелости человека. Однако с незапамятных времен бытует мнение, что любимые Богом умирают молодыми, и последнее тысячелетие развития мировой культуры дает нам ряд примеров раннего ухода из жизни величайших гениев. Рафаэль, Моцарт, Пушкин - вот священный триумвират жрецов искусства, воплотивший с наибольшей полнотой идеалы красоты, гармонии и гуманизма. И в то же время они вечный неизбывный упрек расточительному человечеству. Каждый из них в отдельности, несмотря на малый срок, отпущенный судьбой, представляет из себя завершенное монументальное явление.

И теперь среди бешено несущихся событий современной жизни, обращая пристальный взгляд в то далекое прошлое, через призму временных напластований воочию убеждаемся, какой просветляющей и нравственно возвышающей силой обладал гений Рафаэля. Гете говорил: "Не будь счастлив, а родись вовремя".,

Хронологически Рафаэль прожил свою жизнь в период зенита Чинквиченто - высокого Возрождения, и следовательно его исключительные природные данные развивались в наиболее благоприятных внешних условиях, к тому же по характеру он был воплощением самой доброты и отзывчивости, а это в соединении с его на редкость красивой внешностью вызывало всеобщее преклонение. До восьмилетнего возраста Рафаэль рос и развивался в счастливейших условиях: семейный лад, любовь, благополучие, служебные успехи Джованни Санти как распорядителя, художника и церемонимейстера герцога, ласки нежной миловидной Маджи - матери и трогательная привязанность няньки Идонии, - все это сформировало самые благородные наклонности и черты его натуры. Образ горячо любимой матери навсегда запал в душу впечатлительного мальчика и в годы творческого расцве-

та стимулировал поиски обобщенного образа мадонны.

Очень рано Рафаэль стал помощником отца в его художественном ремесле, обнаружив удивившие всех способности и серьезность суждений. - "Я хочу делать многое так, как делает отец. Только я не хочу, чтобы всякие мелкие работы отнимали у меня время. Я буду живописцем". В восемь лет осознать цену времени... Это не многим дано. В этом, пожалуй, одна из причин стремительного роста его великого дарования.

Смерть матери в 1491 году потрясла Рафаэля, и жизнь его перестала быть похожей на сплошной праздник. Дружба с отцом, взаимная привязанность, зиждившаяся на страсти к живописи, познаниям в искусствах и философии, неизмеримо возросли, но положение пасынка в отчем доме при сварливой и своекорыстной мачехе легло тенью на все годы возмужания художника. К этому периоду относятся первые попытки Рафаэля воскресить в живописи образ своей нежно любимой матери. Через три года после ее смерти потерял он и отца, оставшись на попечении дяди по отцу монаха фра Бартоломее и постылой мачехи Бернардины. Бесконечные распри, дележ оставшихся пожитков, непристойные сцены гнали Рафаэля из дома, где уже больше не витал образ дорогих родителей. Тепло, уют, священный трепет познания и творчества молодой художник нашел под кровом бывшего ученика отца, известного в Урбино художника Эванд-желисто ди Пьяндимолетто и приехавшего из Болоньи его друга Тимотео делла Вито.

К семнадцати годам ученик перерос своих учителей, и его препоручили наставничеству прославленного Перуд-жино. Из тихого, провинциального Урбино юный Рафаэль перебрался в шумную и тревожную Перуджу - столицу Умбрии, где влился в артель многочисленных учеников и подмастерьев Пьетро Ваннучи, прозванного Перуджино. Этот мастер был загружен заказами и в то время расписывал фресками здание собраний Камбио. Начался новый, исключительно важный этап в развитии Рафаэля, который продолжался четыре года. За этот период он сформировался окончательно для дальнейшего гениального всеохватного своего творчества и как личность, и как мастер.

Из всего многообразия тем и сюжетов, освоенных им за эти годы, следует остановиться на "Мадонне", выполненной для графа Альфано ди Джаманте из Перуджи, прозванной впоследствии по имени позднейшего владельца "Мадонной Конестабиле? (ГЭ). В этом произведении еще видны признаки влияния учителя Перуджино, но вместе с тем это уже раскрывшийся Рафаэль с его неповторимым восприятием женского образа, с мягкостью цветового решения и изяществом рисунка, с удивительной способностью усваивать все лучшее, чего в лице Леонардо да Винчи и того же Перуджино достигло искусство Италии к началу шестнадцатого века.

Прежде чем покинуть Перуджу ради великолепной Флоренции - центра науки и искусства, будучи автором таких произведений, как упомянутая уже "Мадонна Конестабиле", "Три грации" и "Сон рыцаря", Рафаэль навестил родной Урбино, где родственные встречи перемешивались с печалью о днях невозвратимого счастья. В отчем доме, принадлежавшем теперь мачехе Бернардине, среди чужой обстановки пришелец неожиданно был потрясен встречей с образом мадонны Маджи - его матери, написанной на стене отцом Джованни Санти. Молва о нем как о славном живописце была достоянием городской толпы и обитателей герцогского дворца. Герцог Гвидобальдо и супруга его Елизавета Гонзаго проявили исключительное радушие и гостеприимство по отношению к сыну почтенного Джованни Санти, который сам вырастал в славу Италии. В доме герцога Рафаэль встретил начинающего поэта Балтассаро Кастильоне. Случай стал приобретением дружбы на всю жизнь.

В-1505 году с рекомендательным письмом герцогини к Содерино - гонфалоньеру Флоренции, администратору и покровителю искусств - прибыл в тосканскую столицу Рафаэль. Молодой художник был обескуражен неприветливым приемом, на который не рассчитывал. Все огорче

Борис Михайлович КОЗМИН - художник, искусствовед, хранитель музея-усадьбы Г аннибалов в Пушкинском заповеднике. Окончил художественную школу имени Сурикова в Красноярске, художественное училище в Иркутске, факультет искусствоведения Ленинградской АХ. С 962 по 1974 год работал в детской художественной

школе города Бородино Красноярского края. С 1974 г. - в Пушкинском заповеднике Псковской области. Автор многих публикаций по изобразительному искусству, отечественной истории и пушкиноведению. В настоящее время работает над биохроникой Абрама Петровича Ганнибала и продолжает создавать свою живописную Пушкиниану.

ния прошли, как только он разыскал своего любимого учителя Перуджино, тоже перебравшегося с артелью помощников для выполнения больших заказов. В мастерской учителя Рафаэля ждала большая радость - знакомство с великим Леонардо да Винчи, который пленил его не только как непревзойденный живописец-ученый, но и как личность, исполненная величавого благородства, изящества манер, доступности и простоты обхождения.

В это же время во Флоренции набирал творческую силу другой титан Возрождения - Микеланджело Буонарот-ти. За четыре года пребывания во Флоренции Рафаэль окончательно сложился как один из первенствующих художников своего времени, гениально усвоив богатый опыт предшественников и особенно старших современников. Знаменитое леонардовское сфумато - нежнейшая светотень и волшебная воздушная дымка, как и титаническое начало и мощь образов Микеланджело, нашло синтезированное выражение в работах урбинского мастера. Не обремененный монументальными росписями, Рафаэль во флорентийский период особенно преуспел в разработке пленительного образа Мадонны.

От картины к картине ясно прослеживается в этот период стремительная эволюция его мастерства. Композиция строилась на законах гармонического равновесия частей, на соразмерности большого и малого, что в соединении со все более изысканной цветотональной палитрой и красотой лиц приводила автора ко все более блистательным результатам. В 1505 году была написана "Мадонна Грандука", в 1507-м - "Прекрасная садовница", а в период между ними - "Мадонна со щегленком", "Мадонна среди зелени" и другие шедевры, полные очарования земной и как бы неземной поэзии. В последней флорентийской "Мадонне под балдахином" определились черты будущих величественных алтарных картин римского периода, последнего и самого блистательного в творчестве Рафаэля, когда с успехом и славой его никто не мог сравниться.

Воцарение на папском престоле в 1503 году волевого, властного и честолюбивого Юлия Второго ознаменовало начало эпохи бурного расцвета архитектуры и всех родов искусства Рима. Придворным зодчим папы стал великий Браманте, автор проекта грандиозного собора святого Петра, который по утверждению Вазари был дальним родственником Рафаэля и тоже был выходцем из Урбино. Юлий Второй - тонкий знаток искусства, и от его внимательного взора не ускользнули два маленьких человека, увиденных им во дворце урбинского герцога в сентябре 1506 года.

Благоволение святейшества и протекция Браманте привели в 1508 году двадцатипятилетнего Рафаэля в Ватикан, где ему поручено было вместе с работавшими уже Синьо-релли и Перуджино расписать папские покои. До этого момента опыт его во фресковой живописи ограничивался единственной большой работой, но, несмотря на это, дела пошли так успешно, что привели папу в неистовый восторг, и, повелев смыть все, что успели сделать Синьорел-ли и Перуджино, он весь заказ передал Рафаэлю. Но будучи благородным и деликатным человеком и благодарным учеником, молодой гений нашел способ, чтобы не ранить старого учителя и, работая по собственному плану, сумел все-таки сохранить работы предшественников. Вскоре у Рафаэля появились верные и талантливые ученики, согласно с ним мыслившие и, что называется, нутром чувствовавшие стиль и манеру учителя.

Некоторые из них выросли в больших мастеров, как, например, Джулио Романо, Пьерино дель Вага, Пенни. Первого из них Рафаэль попросту называл "второе я", ибо по малейшему намеку, мимолетному наброску он улавливал замысел учителя. Артель Рафаэля увеличивалась, папские заказы становились один другого грандиознее, а результаты монументальных росписей - все прекраснее и величавее. Теперь он, создавая свою "Афинскую школу", "Диспут" и другие монументальные фрески, трудился, что называется, бок о бок с великим Микеланджело, расписывавшим плафон Сикстинской капеллы Ватикана. Несмотря на неприязненные отношения нелюдимого сурового и одинокого исполина, Рафаэль преклонялся перед создателем "Давида" и "Страшного суда" и со свойственной ему непосредственностью публично заявил: "Благодарю Бога, что я живу около этого великого мастера и могу у него учиться!?

Микеланджело претила мягкость и покладистость папского любимца, вечно окруженного толпой учеников, поклонников и разного рода ласкателей; гению же урбин-ца он в полной мере отдавал должное. Об их взаимоотношениях красноречиво говорит такой эпизод: однажды Микеланджело, встретив Рафаэля среди шумной толпы поклонников, довольно ядовито пошутил, что-де опять ты, точно полководец, окружен свитой. Рафаэль, уловив нотки сарказма, небрежно отпарировал: "А ты по-прежнему одинок, как палач?? Но до вражды дело не доходило. Несмотря на неуживчивость и нелицеприятность суждений относительно других, Микеланджело способен был на объективную и справедливую оценку. За 500 экю Рафаэль расписывал фресками дворец Киджи, но в процессе работы замысел значительно расширился, вследствие чего художник потребовал удвоить плату.

Распорядитель заказчика, разумеется, счел это за простой каприз и удовлетворить просьбу не собирался. Тогда Рафаэль потребовал сведущего в деле мастера, чтобы тот подтвердил законность требования. Распорядитель ухватился за эту мысль. В надежде, что ему удастся перехитрить художника и зная о неприязненном к нему отношении Микеланджело, он пригласил именно его. Долго молчаливо и мрачно рассматривал он фрески, наконец, повернувшись к нетерпеливо ожидавшим суда Рафаэлю и распорядителю, заявил, что голова каждой сивиллы стоит не меньше ста экю. В результате заказчику пришлось заплатить намного больше, чем запросил художник.

В ватиканских монументальных росписях Рафаэль встает во весь свой исполинский рост. Врожденное чувство гармонии счастливо уравновешивает титаническое начало в его композициях, развившееся не без влияния Микеланджело.

С годами круг обязанностей Рафаэля при папском дворе стремительно увеличивался. После смерти Браманте он был назначен главным архитектором при строительстве собора святого Петра и проявил на этом поприще большие способности. Помимо этого уже при новом папе

3

Эскиз к картине "Три грации"

Льве Десятом он вынужден был возглавить археологические раскопки в Риме, делать эскизы для ватиканских ковров, а нередко и ублажать сумасбродства новоявленного владыки-эпикурейца, погрязшего в бесконечных пирах и увеселениях, - "насладимся же папством, раз Бог дал нам его!" - любил повторять этот представитель рода Медичи. Несмотря на утонченность вкуса, большую образованность, изысканность манер, Рафаэль скоро понял, какая пропасть лежит между новым папой и Юлием Вторым - суровым, непреклонным и способным ценить великих художников. Теперь же при дворе Рафаэль с учениками остался один: Леонардо уехал во Францию, а Микеланджело за прямоту и резкость оказался лишним в Ватикане.

В этот период Рафаэль создал целый ряд превосходных портретов своих современников. Это портрет и Юлия Второго, и Льва Десятого, портрет кардинала и поэта Бальтассара Кастильоне, портрет Донны Велаты и портрет Перуджино, - на всех лежит отпечаток неповторимой индивидуальности, и вместе с тем каждый воспринимается как возвышенный образ Ренессанса. Однако величайшими творениями Рафаэля последних лет жизни стали алтарные образы мадонн. Вот уже пять столетий восхищает всех изумительная "Мадонна в кресле" - чудесный сплав реального и идеального. Одновременно с портретом "Донны Велаты" - своей возлюбленной, художник создавал самое совершенное, самое заветное свое произведение "Сикстинскую мадонну".,

Облик Марии, несущей миру младенца Христа, художник наделил портретными чертами любимой женщины, но образ человека в ней возвел на недосягаемую высоту, придав ей непревзойденную силу и величие. Это в сущности был прощальный подарок. Рафаэля миру. Он умер шестого апреля 1520 года, в великую пятницу поста накануне пасхи, в день своего рождения, погиб, изнуренный сверхчеловеческой нагрузкой, непомерными объемами монументальных росписей, обязанностями главного архитектора, руководителя археологических работ в катакомбах вечного города, пользовавшимися дурной славой рассадников злокачественной лихорадки.

Папа Лев Десятый клялся, что любит Рафаэля как родного сына за его божественный дар и ангельский нрав. Он даже помышлял о немыслимом - не возвести ли художника в сан кардинала. Благие намерения главы католической церкви - факт исторический, как несомненно и то, что своей бездумной алчной эксплуатацией, бесконечными пирами, большими и малыми сумасбродствами он погубил гения. Рим был погружен в траур, какого еще не знал, ибо по понятиям людей того времени Рафаэль был носителем божественных начал, одним из немногих, кому доступны были прозрения в неведомое и недоступное, н пример тому его "Сикстинская мадонна". Смертные бессмертному воздали почести, на какие только были способны, похоронив его в римском Пантеоне.

И началась его новая посмертная жизнь как художественного явления. Никогда еще ни один живописец в истории не был вдохновителем поэзии в такой степени, как Рафаэль. Сонеты и гимны в честь его триумфов следовали за ним всюду еще при жизни. Ариосто и Ка-стильоне в проникновенных строках выразили скорбь утраты. Старинный друг художника, оплакивая его в стихах, говорил, что "смерть сразила Рафаэля за то, что он хотел воскресить умерший город". Он же пророчески писал герцогине Мантуанской: "Окончилась его первая жизнь; его вторая жизнь - в посмертной его славе - будет продолжаться вечно в его произведениях и в том, что будут говорить ученые в его хвалу". Художник и биограф корифеев Возрождения Ваэари с неподдельным чувством писал о несравненной щедрости и отзывчивости Рафаэля. Он говорил, что "каждый, кому нужен был совет Рафаэля, всегда мог свободно к нему обратиться. Рафаэль бросал собственную работу, чтобы помочь в затруднении начинающему. Лучше было бы и живописи умереть вместе с этим благородным мастером, ибо, когда смежил он очи, и она стала почти слепой..."

Друг Рафаэля скульптор Лоренцетти вплел свой цветок в венок- славы, изваяв для надгробия скульптуру мадонны, - образ, через который с наибольшей полнотой выявился его гений. Триста лет спустя один из самых последовательных поборников чистоты классических идеалов в живописи, французский художник Энгр говорил о Рафаэле с тем же восторгом и обожанием, словно он сам был его непосредственным учеником. Он не уставал повторять, что Рафаэль был не только величайшим живописцем, но и явлением незыблемой нравственно-этической чистоты: "Он был прекрасен, он был добр, он был все! - Небо как бы завидовало земле, когда оно так рано отняло у нас Рафаэля и Моцарта".,

Во все времена простые люди и творцы духовных ценностей, подчас и такие, что находились на противоположных эстетических позициях: поэты, философы, художники, мыслители неизменно сходились на высокой оценке создателя "Сикстинской мадонны". Два русских гения - Достоевский и Толстой - лик "Мадонны..." имели в превосходных репродукциях, разместив их в своих кабинетах. Богоборец Гете не раз вспоминал о минутах молитвенного восторга пред ликом "Пречистой". И мудрый Жуковский видел в ней "г,ений чистой красоты", который "лишь в чистые мгновения бытия слетает к нам н приносит откровенья, Благодатные сердцам". Изумительны его же наблюдения: "Не понимаю, как могла ограниченная живопись произвести необъятное; перед глазами полотно, на нем лица, обведенные чертами, и все стеснено в малом пространстве, и, несмотря на то, все необъятно, все неограниченно! И, точно, приходит на мысль, что эта картина родилась в минуту чуда: занавес раздернулся, и тайна неба открылась глазам человека.

В Богоматери, идущей по небесам, неприметно никакого движения; но чем более смотришь на нее, тем более кажется, что она приближается. На лице ее ничто не выражено, то есть на нем нет выражения понятного, имеющего определенное имя; но в нем находишь, в каком-то таинственном соединении, все: спокойствие, величие и даже чувство, но чувство, уже перешедшее за границу земного, следовательно, мирное, постоянное, не могущее уже возмутить ясности душевной. В глазах ее нет блистания (блестящий взор человека всегда есть признак чего-то необыкновенного, случайного; а для нее уже нет случая - все свершилось); но в них есть какая-то глубокая, чудесная темнота; в них есть какой-то взор, никуда особенно не устремленный, но как будто видящий; необъятное".,

Существует легенда, что Рафаэль долго не мог найти нужное композиционное решение и оно ему явилось однажды во сне. То, о чем писал В. А. Жуковский, достигнуто художником путем создания эффекта дематериализованного пространства, как следствие смещения перспективы и соотношения изображенных к Мадонне.

Рафаэль был любимым художником Пушкина, и не случайно в счастливейшую минуту жизни он обратил благоговейный взор к дивному творению художника, уподобив свою юную супругу образу "Сикстинской мадонны". Всем известен его знаменитый сонет, раскрывающий духовный мир поэта через созерцание шедевра итальянского гения:

Не множеством картин старинных мастеров Украсить я всегда желал свою обитель, Чтоб суеверно им дивился посетитель. Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моем, средь медленных трудов, Одной картины я желал быть вечно зритель, Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков, Пречистая и наш божественный спаситель ?

Она с величием, он с разумом в очах - Взирали, кроткие, во славе и в лучах, Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Исполнились мои желания. Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна, Чистейшей прелести чистейший образец.

Не множеством картин подобного совершенства богата сокровищница всемирного искусства; не многие создания человеческого духа способны выдержать сопоставление с творением корифея эпохи Возрождения. Идеал женщины-матери, взлелеянный Рафаэлем с детства, возвысился в его творении до общечеловеческого символа. В наш же век поруганных святынь и апокалиптических предчувствий,. когда возобладал над миром сатанинский клич - "подвергай все сомнению!", совесть превратилась в химеру, нравственность, красота - в затертую разменную монету, образ матери утратил свой священный статус, ржа материализма породила ненасытную жадность, а всевозрастающее научное познание - безысходную тоску и печаль, застилающую людям глаза на первозданную прелесть окружающего их мира.

И все-таки борьба Света с Тьмой, Красоты с Уродством, Добра со Злом еще не окончена. Высокое людям потребно изначально. "Служены; муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво". В этом слава художника и залог его бессмертия, пока будет зелено дерево жизни на земле.

РУБЛЕВА

02 И < Ok

>>

в

w о.

<

ST

?

3 О

Е

П5

Всмотритесь в любую Богородичную икону. Одним из первых впечатлений откристаллизуется в сознании вопрос: почему взгляды Матери и Младенца не встречаются, не сливаются, не единятся" Через ответ на это вопрошание мы входим в одну из важнейших тайн иконы. Икона всегда обращена к молящемуся, всегда включает предстоящего человека в свое пространство, входит с ним в общение. Поэтому икона допускает нарушение внутренних сюжетных связей изображаемых лиц для того, чтобы подключить к ним предстоящего созерцателя. Ведь вся Священная История - это то, что происходит "нас ради человек и нашего ради спасения". Эти слова Православного Символа Веры в первую очередь относятся к Рождеству Бога во плоти. Сотериологи-ческий, обращенный к нам смысл Боговоплощения и подчеркивает "неестественная" обращенность взглядов и Марии и Иисуса к нам. Это - проявление того основного принципа иконописи, который можно сформулировать как изменение видимости вещей с целью обращения к внутреннему содержанию.

Зачем разговор о "Троице" начинать с особенности Богородичных икон" - Затем, что в "Троице" именно таких особенностей нет. Ни один из рублевских Ангелов не смотрит на нас.

Почему так" - Потому, что это Троица... Издавна христианское богословие имело два направления: учение о Боге Самом по Себе и учение о Боге в Его проявлениях в мире. Собственно богословием называлось только учение о Троице, о "Боге, Едином в существе и Троичном в Лицах". Лишь трех людей Православная Церковь сочла богословами: Иоанна Богослова, Григория Богослова и Симеона Нового Богослова.

А учение о Боге как Творце, Про-мыслителе, Спасителе называлось "д,омостроительным богословием", повествующим о том, как Бог совершает "д,омостроительство" (по-гречески - "икономию?) нашего спасения.

Понятно, что икона на троическую тематику должна оттенять трансце-дентность своего Первообраза, его неотмирность, запредельность.

Но сокровенное чудо христианства в том, что трансцедентное становится имманентным, беспредельно далекое приходит "внутрь нас". Сущность Того, о Ком Блез Паскаль говорил, что "р,азум человека не больше похож на разум Бога, чем пес на созвездие Пса", оказывается Любовь (I Ин. 4,8). Именно эта Любовь и стала содержанием рублевской "Троицы": "Бог так возлюбил мир..."

Три Ангела вслушиваются друг в друга; Три Божественных Лица обращены друг к другу с вопрошанием и ответом. "Троический совет". О чем он"Во всей Библии лишь одно место говорит нам о Внутрибожест-венном Совете: "И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему? (Быт. I, 26). Традиционно это место рассматривается как одно из первых и важнейших ветхозаветных указаний на Троичность Бога, которой надлежит явно открыться лишь в Новом Завете.

Значит, это совет о создании человека. Так трансцедентная, "богословская" тайна Троицы сочетается Л "д,омостроительной" тайной человека - "по образу Нашему". Важнейшей же чертой богообразности человека является его принципиальная свобода. "Как Бог свободен, так свободен и ты" - говорил св. Мака-рий Египетский. "Сотворим человека... и да владычествуют они". "Мы" сотворим - но владычествовать будут отныне "они". "Сотворим человека" - и свобода Бога отныне будет встречать для себя преграду в свободе человека. "Любовь Бога к человеку так велика, что она не может принуждать", - пишет русский православный богослов Владимир Лосский и добавляет, что в Боге надо почувствовать "просящего подаяние любви нищего, ждущего у дверей души и никогда не дерзающего их взломать".,

То, что происходило до появления человека, не требовало от Бога самоумаления ("кеносиса?). Все предшествующие дни творения проходят в едином ритме. "И сказал Бог... И стало так... И был вечер, и было утро". Этот ритм сбивается на шестой день. "Троический совет" - это "творческая пауза", если говорить языком экзегетики.

Но "откуда их печаль" Откуда эта кроткая грусть, пожалуй даже кроткий укор" - Только от склонения голов. Надо быть великим художником, чтобы одним течением линий наполнить вашу душу неизбывной печалью или радостью, надо обладать мощью гения, чтобы взволновать вас не страданием и слезами, но одним только тихим преклонением головы". Так писал о рублевском образе искусствовед Н. М. Щекотов.

Печаль и укор неразрывно связаны с тем даром богообразной свободы, которую Творец дал человеку Ведь эта свобода будет слишком часто оборачиваться богоборчеством, противостоянием Богу. Бог знает, творя человека, что его создание не преминет воспользоваться своей свободой для того, чтобы уйти от Бога, "скрыться" от Него (Быт. 3, 8). И вся история человечества станет, по слову Карла Барта, рассказом о том, "как Бог искал человека".,

И печально-кроткие взоры рублевских Ангелов уже провидят Гол-гофский крест. От творения свободного человека до Голгофы - таков путь кенотического домостроительства, путь отказа Бога от своей Славы и Силы "нас ради человек".,

...В центре иконы - чаша, в которой проступает голова ягненка - прообраза Новозаветного Агнца, "вземлющего грехи мира". Перед Логосом та Чаша, о которой Христу предстоит молиться в Гефсиманском саду. И все же чаша будет испита - ибо решение об этом Сын принимает уже сейчас. Центральный Ангел на иконе облачен в сине-коричневые одежды. В русской иконографии это - традиционные одежды именно Христа. Облаченный в одежды Новозаветного Агнца, Ангел "р,азрывает" круг Троицы и благословляющим жестом осеняет чашу: "Сотворим..."

Рублевская "Троица" - проникновенная проповедь веры в человека; она показывает, как Бог верит человеку, дорожит им и его свободой. Взаимное жертвенное служение Божественных Ипостасей раскрывает смысл христианской любви - "нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих" (Ин. 15, 13). Люди, приходившие в монастырь к преподобному Сергию, видели в нем на деле реализованную заповедь евангельской любви и святости.

Ту же "воплощенную? Любовь видели русские люди и в "Троице" преподобного Андрея. В ней они видели отсвет своей самой сокровенной жемчужины, вынесенной ими из евангельской сокровищницы: любовь всегда имеет жертвенный оттенок, сквозь нее всегда просвечивает крест. Спустя 400 лет митрополит Московский Филарет скажет о Троице: "Отец - Любовь Распинающая: Сын - Любовь распинаемая; Дух - Любовь торжествующая".,

И опять мы вернемся к иконе Божией Матери. Сколько прекрасных ликов мы видим на этих образах: Владимирская, Донская, Касперов-ская... Но кто сможет вспомнить лик Младенца на этих иконах" Неброскость, умаленность Его лика по сравнению с ликом Матери - это все то же зримое (точнее "умозримое в красках") выражение идеи "кеносиса" - умаления Богом Своей Красоты и Славы "нашего ради спасения".,

И вот по трем сторонам престола с Евхаристической жертвенной трапезой сидят Трое. Четвертая сторона престола пуста - она обращена к нам. ".,..И к отворившему Мне войду и вечерять с ним буду, и Он - со Мною? (Апок. 3, 20).

ЭРНЕСТ РЕНАН

ИИСУСА

Впрочем, крещение было для Иоанна только символом, предназначенным к тому, чтобы произвести впечатление и приготовить умы к неведомому великому движению. Нет никакого сомнения, что Иоанном владела великая мессианская надежда, и что его главное дело носило этот характер. "Кайтесь, - говорил он, - ибо приближается царство божие". Он возвещал "великий гнев", т. е. наступление великих катастроф, и возвещал, что топор лежит уже у корня дерева, и что дерево вскоре будет брошено в огонь. Он представлял своего мессию с веялкой в руке, собирающего доброе зерно и сжигающего солому. Покаяние, образом которого было крещение, милостыня, перемена нравов, - было для Иоанна великим подготовительным средством к грядущим событиям. Неизвестно точно, в каком свете представлял он себе эти события. Достоверно, что он с большою силою проповедовал против тех же противников, как и Иисус: против богатых священников, фарисеев и книжников, словом, против официального иудейства, и что он, как и Иисус, особенно был любим презираемыми классами. Он свел к нулю титул "сын Авраама" и говорил, что Бог мог бы создать сыновей Авраама из дорожных камней. Не похоже на то, чтобы он хоть в зародыше сознавал великую идею, которая составила торжество Иисуса, именно идею чистой религии; но он мощно служил этой идее, заменяя частным обрядом законные церемонии, для которых требовались жрецы, почти так же, как средневековые флагелланты (бичующиеся), которые, отнимая у официального духовенства монополию таинств и отпущения грехов, являлись предшественниками реформации.

Общий тон речей Иоанна был суров и жесток, выражения, которыми он пользовался против своих противников, по-видимому, были необыкновенно дерзкими. Это была грубая и непрестанная брань. Вероятно, что он не был чужд политике. Иосиф,1 бывший очень близким к Иоанну, благодаря своему учителю Бану, дает понять это обиняками, а катастрофа, положившая конец его дням, по-видимому, это подтверждает. Его ученики вели суровую жизнь, часто постились и имели печальный и озабоченный вид. Заметно, что в школе Иоанна временами является общность имуществ и та мысль, что богатый должен разделить свою собственность1*. Бедный уже является как человек, который должен получить выгоду при первом наступлении царства божия.

Хотя центром действий Иоанна была Иудея, слава о нем скоро проникла в Галилею и дошла до Иисуса, сформировавшего вокруг себя, своими первыми речами, небольшой круг слушателей и пользовавшегося еще незначительным авторитетом. Иисус, без сомнения, также побуждаемый желанием видеть учителя, чьи наставления имели много общего с его собственными идеями, покинул Галилею и отправился со своею небольшою школою к Иоанну. Новые пришельцы крестились, как и все. Иоанн очень хорошо принял эту толпу галилейских учеников и'-не нашел ничего дурного в том, что они отличались от его учеников. Оба учителя имели много общих идей; они любили друг друга и обменивались на глазах народа взаимными любезностями. Юность способна ко всякой самоотверженности, и можно допустить, что оба молодых энтузиаста, полные одинаковых надежд и одинаковой ненависти, делали общее дело и поддерживали друг друга. Эти добрые отношения сделались впоследствии исходным пунктом всей развитой евангелистами системы, заключавшейся в том, что в качестве первой основы божественной миссии Иисуса выставляли свидетельство Иоанна. Степень авторитета, завоеванного Крестителем, была так велика, что для людей не считали возможным найти лучшего ручательства. Но Креститель не только не отрекся от своих прав перед Иисусом, но Иисус все время, пока был возле него, даже признавал его высшим себя и развивал свой гений очень боязливо.

Кажется, что, на самом деле, Иисус, несмотря на свою глубокую оригинальность, в продолжение по крайней мере нескольких недель был подражателем Иоанна. Его дорога была еще темна перед ним. Иоанн придавал крещению очень большое значение; Иисус считал себя обязанным следовать его примеру: он крестил и его ученики крестили также. Без сомнения, они сопровождали эту церемонию проповедями, похожими на проповеди Иоанна. Таким образом, Иордан покрылся со всех сторон крестителями; их речи имели более или менее определенный успех.

Ученик вскоре сравнялся с учителем, и его крещения стали сильно добиваться. Относительно этого между учениками вышел некоторый раздор: ученики Иоанна явились жаловаться последнему на возрастающие успехи молодого Галилеянина, крещение которого должно было вскоре, по их мнению, вытеснить Иоанново крещение. Но оба учителя остались выше этих мелочей. Превосходство Иоанна, впрочем, было слишком бесспорно для того, чтобы еще мало известный Иисус задумал состязаться с ним. Он единственно желал расти в тени Иоанна и считал себя обязанным, для привлечения толпы, практиковать те же внешние средства, которые доставили Иоанну такой удивительный успех. Когда Иисус стал проповедовать после ареста Иоанна, то первые слова, влагаемые ему в уста, являются лишь повторением близких Крестителю фраз1. Некоторые другие выражения Иоанна находились, слово от слова, в его речах1. Кажется, что обе школы жили долго в добром со-

' Иудейский историк, которого постоянно цитирует Ренан, особенно когда дело касается географии Палестины. 'Лука, 111,11. - Перев.

Матф. Ш, 2; IV. 17. - Перев. 'Матф. III, 4; XII, 34; XXIII, 33;

* Перевод с 69-го французского издания М. Синявского (Москва, 1906 г.). Продолжение. Начало в ?? 8"10, 12. Произведение публикуется впервые.

гласим, и, после смерти Иоанна, Иисус, как надежный собрат, был извещен об этом событии одним из первых1.

В самом деле, пророческая карьера Иоанна была вскоре остановлена. Как все древние иудейские пророки, Иоанн был величайшим порицателем предержащих власть. Крайняя пылкость, с которой ов выражался относительно последних, не преминула создать ему преграды. В Иудее Пилат, как кажется, не беспокоил Иоанна, но в Перее, по ту сторону Иордана, он вступал уже на земли Антипы. Этот тиран обеспокоился политической закваской, плохо скрытой в проповедях Иоанна. Крупные союзы людей, созданные религиозным и патриотическим энтузиазмом около Крестителя, были несколько подозрительны. Сверх того, к этим государственным мотивам прибавилась чисто личная обида и сделала неизбежной гибель сурового цензора.

Одним из наиболее замечательных характеров в этой трагической фамилии Иродов была Про диада. Жестокая, честолюбивая, страстная, она проклинала иудейство и презирала его законы. Она была выдана замуж, вероятно, против своей воли, за своего дядю, Ирода, сына Мариамны, лишенного Иродом Великим наследства и никогда не игравшего общественной роли. Низшее положение ее супруга, по отношению к другим членам его фамилии, не давало ей никакого покоя; она во что бы то ни стало хотела быть государыней. Антипа был орудием, которым она воспользовалась. Этот слабый человек, безумно влюбившись в нее, обещал жениться на ней и развестись со своей первой женой, дочерью Хорета, царя Петры и эмира племен, соседних с Персией. Арабская принцесса, разузнав об этом намерении, решила бежать. Скрывая свой план, она притворилась, что хочет сделать путешествие в Махеро, в земли своего отца, и приказала офицерам Антипы сопровождать себя.

Макор (Makaur), или Махеро была колоссальная крепость, выстроенная Александром Жанне и впоследствии подновленная Иродом, на одном из наиболее крупных утесов на востоке Мертвого моря. Это была дикая, странная область, полная причудливых легенд, и посещаемая, как верили в это, демонами. Крепость была как раз на границе владений Хорета и Антипы. А в данный момент она находилась во владении Хорета. Последний, будучи уведомлен, приготовил все для бегства своей дочери, которая, переходя из владений одного во владения другого, прибыла в Петру.

Тогда совершился почти кровосмесительный союз Антипы и Иродиады. Иудейские предписания относительно брака постоянно служили почвой столкновения между нечестивой фамилией Иродов и стропами иудеями. Члены эти многочисленной и довольно изолированной династии были принуждены вступать в браки между собою, вследствие чего происходили частые нарушения преград, установленных законом; Иоанн, энергично порицая Антипу, был лишь эхом общего настроения; этого было более чем достаточно, чтобы Антипа дал ход своим подозрениям. Он приказал задержать Крестителя и велел заключить его в крепость Махеро, которой он, вероятно, овладел после отъезда дочери Хорета.

Более робкий, чем жестокий, Антипа не желал убивать его. По некоторым слухам, он боялся народного мятежа. По другому рассказу, он имел удовольствие слушать пленника, и эти беседы повергли его в большое смущение. Достоверно лишь то, что заточение продолжалось, и что Иоанн продолжал в глубине своего плена обширную деятельность. Он находился в общении со своими учениками, и мы увидим еще его в сношениях с Иисусом. Его вера в грядущее пришествие Мессии только укрепилась; он со вниманием следил за движениями извне и стремился открыть в них благоприятные признаки для исполнения тех надежд, которые он питал в себе.

ГЛАВА VI

Развитие идей Иисуса относительно царства Божия

До ареста Иоанна, относимого нами приблизительно к лету 29-го года, Иисус не покидал окрестностей Мертвого моря и Иордана. Пребывание в пустыне Иудейской вообще рассматривалось как подготовка к великим делан*, как бы "уединение" перед началом общественной деятельности. Иисус подчинился в данном случае 'примеру других и провел 40 дней в обществе одних диких зверей, соблюдая строгий пост. Воображение учеников много упражнялось относительно этого пребывания. По народным верованиям, пустыня считалась жилищем демонов. Мало существует на свете стран, более разоренных, более покинутых Богом, более закрытых для жизни, чем скалистый наклон (pente), образующий западный берег Мертвого моря. Верили, что, когда Иисус был в этой ужасной стране, он прошел через страшные испытания, что сатана пугал его своими призраками или убаюкивал пленительными обещаниями, что затем явились ангелы служить Иисусу, чтобы наградить его за победу.

Вероятно, Иисус узнал об аресте Иоанна при выходе из пустыни. Отныне у него не было основания продолжать пребывание в пустыне, бывшей ему наполовину чуждой. Он возвратился в Галилею, а свое настоящее отечество, уже зрелым, благодаря значительной опытности, и почерпнул из сношений с великим человеком, сильно отличавшимся от него, сознание своей собственной самобытности.

В общем, влияние Иоанна было скорее вредно, чем полезно для Иисуса. Оно было задержкой в его развитии; все заставляет думать, что у Иисуса, когда он спускался к Иордану, были более высокие идеи, чем идеи Иоанна, - и что Иисус, как бы делая уступку, склонился на мгновение к баптизму. Быть может, если бы Креститель, от авторитета которого Иисусу было бы трудно избавиться, остался свободным, Иисус не сумел бы сбросить иго обрядов и грубых обычаев, но тогда он, без сомнения, остался бы неизвестным иудейским сектантом: ведь мир не оставил бы одних обрядов ради других. Благодаря привлекательности религии, свободной от всякой внешней формы, христианство пленило высокие умы. Как только Креститель был схвачен, школа его сильно по-уменьшилась в числе и Иисус был предоставлен своему собственному движению. Единственно, чем он обязан Иоанну, это в некотором роде уроками проповеди и общественной деятельности. С этого времени он, действительно, проповедует с гораздо большей силой и облекает себя, по отношению к толпе, авторитетом.

Кажется также, что пребывание его близ Иоанна много содействовало зрелости его идеи о "небесном царстве". Впрочем, это произошло скорее вследствие естественного хода собственной мысли Иисуса, чем благодаря влиянию Крестителя. Отныне пароль Иисуса - "благовестив", возвещение, что царство Божие близко. Иисус более не будет лишь очаровательным моралистом, желающим заключить в нескольких живых и коротких афоризмах высокие уроки; это величайший революционер, пытающийся возродить мир в самых его основаниях и осуществить на земле задуманный им идеал. "Ожидать царства Божия" будет синонимом "быть учеником Иисуса".,

Это понятие ?царство Божие" или ?царство небесное", как мы уже сказали, было давно знакомо иудеям. Но Иисус дал ему такой нравственный смысл и общественное значение, какое едва осмелился предвидеть в

Матф. XT V. 12. - Перев.

14

своем апокалиптическом энтузиазме сам автор книги Даниила: в настоящем мире* царствует зло, сатана "князь мира сего", и все ему повинуется. Цари убивают пророков. Жрецы и книжники не делают сами того, что они приказывают делать другим. Праведных преследуют, и единственный удел добрых - слезы. Таким образом, мир - враг Бога и его святых; но Бог пробудится и отомстит за своих святых. День близок, ибо мерзость достигла своего апогея; наступит черед царства добра. Наступление этого царства добра будет великой внезапной революцией; мир будет казаться опрокинутым. Так как настоящее плохо, то для того, чтобы вообразить будущее, достаточно представить почти противоположное тому, что есть теперь. Первые будут последними. Человечеством будет править новый порядок. Теперь добро и зло смешаны, как плевелы и доброе зерно в поле. Господин позволяет им расти вместе; но наступит час жестокого разделения. Царство божие будет как бы великой тоней, приносящей добрую и дурную рыбу. Хорошую кладут в кувшины, а остальную выбрасывают. Зародыш этой великой революции сначала будет неузнаваем. Он будет, как горчичное зерно, которое меньше всех семян, но которое, будучи брошено в землю, делается деревом, и под его листвою отдыхают птицы. Или он будет закваскою, которая, будучи положена в тесто, заставляет его бродить. Ряд часто темных притч предназначался для выражения нечаянности и внезапности этого пришествия, его кажущихся несправедливостей и его неизбежного и решительного характера.

Кто создаст это царство божие? Вспомним, что первою мыслью Иисуса, мыслью очень глубокой и шедшей не извне, а коренившейся в самом его существе, было, что он - сын божий, близкий к своему отцу и исполнитель его хотений. Таким образом, ответ Иисуса на подобный вопрос не мог быть нерешительным. Убеждение, что он заставит царствовать Бога, бесповоротно охватило его существо. Он стал смотреть на себя, как на мирового реформатора. Небо, земля, вся природа, безумие, болезнь и смерть - только орудие для него. В приступе героического хотения Иисус считает себя всемогущим. Если земля не приготовит себя к этому верховному преобразованию, она будет истерзана, очищена огнем и дыханием божиим. Будет создано новое небо, и весь мир будет населен божиими ангелами.

Итак, коренная революция, обнимающая все до самой природы, - такова была основная мысль Иисуса. С этих пор, он, конечно, отказался от политики, пример Иуды Голонита показал ему бесполезность народных мятежей. Он никогда не помышлял о том, чтобы бунтовать против римлян и тетрархов. Необузданный и анархический принцип Голонита не был его принципом. Его, в сущности ироническая, покорность предержащим власть была полной по форме. Во избежание скандала он платит подать Цезарю. - В этом мире нет свободы и права, зачем же тревожить свою жизнь напрасными столкновениями. Презирая землю, убежденный, что настоящий мир не заслуживает того, чтобы о нем заботились, Иисус удалился в свое идеальное царство; он основал это великое учение высшего пренебрежения (transcendent dedain), истинное учение о свободе душ, которое только одно дает мир. Но он еще не сказал: "Царство мое не от мира сего". К его наиболее правильным воззрениям примешивалось много мрака. Иногда странные искушения овладевали его умом. В пустыне иудейской сатана предложил ему царства земные. Не зная силы римской империи, он мог, опираясь на громадный энтузиазм, существовавший в Иудее и завершившийся вскоре столь ужасным вооруженным восстанием, он мог, говорю я, мечтать об основании царства благодаря мужеству и численности своих партизанов. Быть может, несколько раз у него поднимался высший вопрос: "Осуществится ли царство божие, благодаря силе или кротости, путем ли восстания или терпения?? Говорят, что однажды простые галилейские люди захотели поднять его и провозгласить царем. Иисус убежал на гору и оставался там некоторое время один. Его прекрасная натура предохранила от ошибки, сделавшей бы из него агитатора или главаря недовольных, вроде Тедаса (Thendas), или Барко-кебы.

Революция, которую хотел произвести Иисус, была исключительно нравственного характера; но он не дошел еще до того, чтобы ждать ее исполнения с помощью ангелов и последней трубы. Он желал действовать только на людей и посредством самих людей. Мечтатель, у которого не было бы никакой другой идеи, кроме близости последнего суда, не заботился бы об улучшении человека и не создал бы прекраснейшего нравственного учения для человечества. В его мысли, несомненно, оставалось еще много неопределенного; и к той величественной работе, которая осуществилась, хотя и далеко не тем способом, на который он рассчитывал, его побуждало'значительно более благородное чувство, чем твердо установившееся решение.

В самом деле, он основал царство божие, - я хочу сказать, - царство духа, и если Иисус видит в лоне своего отца свое плодотворное создание, он вполне справедливо может сказать: "Вот то, чего я хотел". Что останется вечно неотъемлемым из созданного Иисусом, если исключить недостатки, которые примешиваются ко всякому делу, осуществляемому человечеством, - это учение о свободе душ. Уже в Греции относительно этого предмета существовали прекрасные идеи. Несколько стоиков нашли средство быть свободными под властью тирана. Но, в общем, древний мир представлял свободу как бы связанной с известными политическими формами. Друзьями свободы считались Гармодий и Аристогитон, Брут и Кассий. Истинный христианин гораздо более свободен от всяких цепей; он здесь - ссыльный; что ему за дело до кратковременного владыки этой земли, которая не его отечество" Свобода для него - это истина. Иисус не знал достаточно историю, так как тогда бы он понял, насколько хорошо такое учение достигало своей цели в момент, когда падала республиканская свобода, и маленькие муниципальные конституции древности умирали в единстве римской империи. Но удивительный здравый смысл и поистине пророческий инстинкт относительно своей миссии привели к этому Иисуса с чудесною верностью. Своим изречением "отдавайте кесарево Кесарю, божие Богу", он создал нечто странное в политике - убежище для людей среди владычества грубой силы. Конечно, такое учение представляло своего рода опасности. Утверждать принципиально, что для определения законной власти надо смотреть на монету; провозглашать, что совершенный человек платит налог с презрением, и кому придется - это значило разрушать республику древнего образца и покровительствовать всем тираниям. В этом отношении христианство много способствовало ослаблению чувства гражданского долга и отдало мир в абсолютную власть совершившихся фактов. Но, устраивая неизмеримую свободную ассоциацию, которая в продолжение 300 лет сумела обойтись без политики, христианство вполне вознаградило тот вред, который оно нанесло гражданским добродетелям. Государственная власть удовольсiвовалась земным; дух был освобожден; по крайней мере ужасная "связка" римского всемогущества была сломлена навеки.

Продолжение следует.

ИСТОРИЯ

Воспоминания. Очерки. Письма.

Подлинные страницы жизни Анны Вырубовой. Продолжение. Начало в - 9, 1989 г.

< 00

О ю

>?

Он

00

<: я я <

53* S

со к о

S

<

о о

Ом

н

17 декабря утром ко мне позвонила одна из дочерей Распутина (которые учились в Петрограде и жили с отцом). Она сообщила с некоторым беспокойством, что отец не вернулся домой, уехав поздно вечером с Юсуповым. Известие это меня удивило, но особенного значения я ему не придала. Во дворце я рассказала об этом государыне. Выслушав меня, она выразила свое недоумение. Через час или два позвонил министр внутренних дел Протопопов, который сообщал, что ночью полицейский, стоявший на посту около дома Юсуповых, услышав выстрел в доме, позвонил. К нему выбежал пьяный Пу-ришкевич и заявил ему, что Распутин убит, и полицейский заметил военный мотор без огней, который отъехал от дома вскоре после выстрелов. Государыня приказала вызвать Лили Дэн (жену морского офицера, с которой я была очень дружна и которую государыня очень любила). Мы сидели вместе в кабинете императрицы, очень расстроенные, ожидая дальнейших известий. Сперва звонил великий князь Дмитрий Павлович, прося позволения приехать к чаю в пять часов. Императрица, бледная и задумчивая, отказала ему. Затем звонил Феликс Юсупов и просил позволения приехать с объяснением, то к государыне, то ко мне; звал меня несколько раз к телефону; но государыня не позволила мне подойти, а ему приказала передать, что объяснение он может прислать ей письменно. Вечером принесли государыне знаменитое письмо Юсупова, где он именем князей Юсуповых клянется, что Распутин в этот вечер не был у них. Распутина он действительно видал несколько раз, но не в этот вечер. Вчера у него была вечеринка, справляли новоселье и перепились, а уходя Дмитрий Павлович убил на дворе собаку. Государыня сейчас же послала это письмо министру юстиции. Кроме того, государыня приказала Протопопову продолжать расследование дела и вызвала военного, министра, генерала Беляева (убитого впоследствии большевиками). 1$ декабря.

Государыня и я причащались Св. Тайн в походной церкви Александровского дворца, где по этому случаю была отслужена литургия- Государыня не пустила меня вернуться к себе, и я ночевала в одной из комнат на 4-м подъезде Александровского дворца. 19 декабря

Жуткие дни. Утром Протопопов дал знать, что тело Распутина найдено. Полиция в доме Юсуповых на следующее утро после убийства напала на широкий кровяной след у входа и на лестнице и на признаки того, что здесь происходило что-то необычайное. На дворе они в самом деле нашли убитую собаку, но рана на голове не могла дать такого количества крови... Вся полиция в Петрограде была поднята на ноги. Сперва у проруби на Крестовском острове нашли галошу Распутина, а потом водолазы наткнулись на его тело: руки и ноги были запутаны веревкой; правую руку он высвободил, когда его кидали в воду, пальцы были сложены крестом. Тело перевезли в Чесменскую богадельню, где было произведено вскрытие. Несмотря на многочисленные огнестрельные раны и огромную рваную рану в левом боку, сделанную ножом или шпорой, Григорий Ефимович был еще жив, когда его кинули в прорубь, так как легкие были полны водой.

Когда в столице узнали об убийстве Распутина, все сходили с ума от радости; ликованию общества не было пределов, друг друга поздравляли: "Зверь был раздавлен, - как выражались, "- злого духа не стало". От восторга впадали в истерику.

Протопопов спрашивал совета ее величества по телефону, где Распутина похоронить. Впоследствии он надеялся отправить тело в Сибирь, но сейчас же сделать это не советовал, указывая на возможность по дороге беспорядков. Решили временно похоронить в Царском Селе, весной же перевезти на родину. Отпевали в Чесменской богадельне, и в 9 часов утра в тот же день, 21 декабря, одна сестра милосердия привезла на моторе гроб Распутина. Его похоронили около парка, на земле, где я намеревалась построить убежище для инвалидов. Приехали их величества с княжнами, я и два или три человека посторонних. Гроб был уже опущен в могилу, когда мы пришли; духовник их величеств отслужил краткую панихиду и стали засыпать могилу. Стояло туманное, холодное утро, и вся обстановка была ужасно тяжелая: хоронили даже не на кладбище. Сразу после панихиды мы уехали. Дочери Распутина, которые совсем одни присутствовали на отпевании, положили на грудь убитого икону, которую государыня привез из Новгорода, Государыня не плакала часами над его телом, и никто не дежурил у гроба из его поклонниц.

Государь, вернувшись из ставки 20-го числа, все повторял: "Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью мужика".,

Если они раньше чуждались великих князей, расходясь с ними во взглядах, то теперь их отношения совсем оборвались. Их величества ушли как бы в себя, не желая ни слышать о них, ни их видеть.

Но Юсуповы и компания не окончили своего дела. Когда все их превозносили, они чувствовали себя героями. Вел. кн. Александр Михайлович отправился к министру юстиции Добро-

Вольскому и, накричав на него, стал требовать от имени великих князей, чтобы дело это было прекращено. В день приезда государя в Царское Село сей великий князь заявился со старшим сыном во Дворец. Оставив сына в приемной, он вошел в кабинет государя и также от имени семьи требовал прекращения следствия по делу убийства Распутина; в противном случае оба раза он грозил чуть ли не падением престола. Великий князь говорил так громко и дерзко, что голос его слышали посторонние, так как он почему-то и дверь не притворил в соседнюю комнату, где ожидал его сын. Государь передавал, что он не мог сам оставаться спокойным, так его возмутило поведение великого князя; но в минуту разговора он безмолвствовал. Государь выслал великих князей Дмитрия Павловича и Николая Михайловича, а также Юсупова из Петрограда. Несмотря на мягкое наказание, среди великих князей поднялась целая буря озлобления. Государь получил письмо, подписанное всеми членами императорского дома, с просьбой оставить вел. кн. Дмитрия Павловича в Петрограде по причине его слабого здоровья. Государь написал на нем: "Никому не дано право убивать". До этого государь получил письмо от вел. кн. Дмитрия Павловича, в котором он, вроде Юсупова, клялся, что он ничего не имел общего с убийством.

Расстроенный, бледный и молчаливый, государь почти не разговаривал, и мы никто не смели беспокоить его. Через несколько дней государь принес в комнату императрицы перехваченное Министерством внутренних дел письмо княгини Юсуповой, адресованное великой княжне Ксении Александровне. Вкратце содержание письма было следующее. Она (Юсупова), как мать, конечно, грустит о положении своего сына, но "Сандро" (вел. князь Александр Михайлович) спас все положение; она только сожалела, что в этот день они не довели своего дела до конца и не убрали всех, кого следует... Теперь остается только "Ее? (большими буквами) запереть. По окончании этого дела, вероятно, вышлют Нико-лашу и Стану (вел. князя Николая Николаевича и Анастасию Николаевну) в Першино, их имение... Как глупо, что выслали бедного Николая Михайловича!

Государь сказал, что все это так низко, что ему противно этим заниматься. Императрица же сидела бледная, смотря перед собой широко раскрытыми глазами... Принесли еще две телеграммы их величествам. Близкая их родственница "благословляла? Феликса на патриотическое дело. Это постыдное сообщение совсем убило государыню; она плакала горько и безутешно, и я ничем не могла успокоить ее.

Я ежедневно получала грязные анонимные письма, грозившие мне убийством и т. п. Императрица немедленно велела мие переехать во дворец, и я с грустью покинула свой домик, не зная, что уже никогда туда не возвращусь. По приказанию их величеств с/этого дня каждый шаг мой оберегался; даже по дворцу меня не пускали ходить одной, не разрешили присутствовать и на свадьбе дорогого брата.

Мало-помалу жизнь во дворце вошла в свою колею. Государь читал по вечерам нам вслух. На рождество были обычные елки во дворце и в лазаретах; их величества дарили подарки окружающей свите и прислуге; но великим князьям в этот год они не посылали подарков. Несмотря на праздник, их величества были очень грустны: они переживали глубокое разочарование в близких и родственниках, которым ранее доверяли и любили, и никогда, кажется, государь и государыня всероссийские не были так одиноки. Преданные их же родственниками, оклеветанные людьми, которые в глазах всего мира назывались представителями России, их величества имели около себя только несколько преданных друзей, да министров, ими назначенных, которые все были осуждены общественным мнением. Всем им ставилось в вину, что они были назначены Распутиным. Но это сущая неправда.

Штюрмер, назначенный премьером, был рекомендован государю еще после убийства Плеве (см. гр. Витте, стр. 288). Он принадлежал к старому дворянству Тверской губернии, а не был из немецких выходцев.

Протопопов был назначен лично государем под влиянием хорошего впечатления, которое он произвел иа его величество после его поездки за границу в должности товарища председателя Государственной Думы. "Тем более, - писал государь, - что я всегда мечтал о министре внутренних дел, который будет работать совместно с Думой..."

Протопопов, выбранный земствами, товарищ Родзянко. Я не могу забыть удивление и возмущение государя, когда начались интриги; однажды, за чаем, ударив рукою по столу, государь воскликнул: "Протопопов был хорош и даже был выбран Думой и Родзянко делегатом за границу; но стоило мне назначить его министром, как он считается сумасшедшим!? Под влиянием интриг, Протопопов стал очень нервным, а мие казался кроме того очень слабохарактерным. Во время революции он сам пришел в Думу, где его и арестовали по приказанию Родзянко.

Маклаковым государь был очарован и говорил: "Наконец я нашел человека, который понимает меня и с которым я могу работать". Но настало время, когда великий князь Николай Николаевич и другие стали требовать его удаления, и по рассказам самого Маклакова, которые мне передавали, государь лично ему об этом сообщил на докладе. Маклаков расплакался... Он был один из тех, которые горячо любили государя, не только как царя, но и как человека, и был ему беззаветно предан.

Генерала Сухомлинова государь уважал и любил еще до его назначения военным министром. Блестяще проведенная мобилизация в 1914 году доказывает, что Сухомлинов не бездействовал. Главными его врагами были: вел. князь Николай Николаевич, генерал Поливанов и знаменитый Гучков. Сухомлинову приписывалось бесконечное множество злодеяний. Английский писатель Вильтон говорит о нем: "Зачем гнали армию на южном фронте так отчаянно вперед, когда не было надежды получить достаточное количество снарядов. Ответ можно найти в полном несогласии между штабом верховного главнокомандующего и военным министерством". Генерала Сухомлинова арестовали еще при государе и заключили в крепость. Затем, во время революции, судили и приговорили к пожизненной каторге.

? Я просидела 4 месяца в Петропавловской крепости рядом с г-жей Сухомлиновой, которую раньше не знала. В страшные длинные ночи, когда мы всецело были в руках караула, ее стойкость и самообладание не раз спасали нас от самого худшего: солдаты уважали ее и боялись безобразничать. Она всегда занималась, читала, писала, когда позволяли, и из черного хлеба лепила прелестные цветы, краску брала с синей полосы на стене и кусочка красной бумаги, в которой был завернут чай. Суд оправдал ее и она вышла при рукоплескании всего зала. Во время амнистии г-же Сухомлиновой удалось освободить ее престарелого мужа, перевезти его в Финляндию. После стольких несчастий, которые они перенесли вместе, г-жа Сухомлинова оставила своего мужа, и вышла замуж за молодого грузина. Их обоих расстреляли большевики.

Много было разговоров и о митрополите Питириме, будто бы назначенном Распутиным. Государь познакомился с ним в 1914 году во время посещения Кавказа. Митрополит Пити-рим был тогда экзархом Грузии. Государь и свита были очарованы им, и когда мы в декабре встретились с государем в Воронеже, я помню, как государь говорил, что предназначает его при первой перемене митрополитом Петроградским.

Митрополит Питирнм был очень осторожен и умен. Их величества его уважали, но никогда не приближали его к себе. Когда он раз или два был у их величеств, темой разговора, как они рассказывали мне, была грузинская церковь, которая, по его словам, недостаточно поддерживалась Синодом, хотя в сущности была первой по времени христианской церковью в России. Митрополит Питирим, видимо, всей душой любил Грузию, где и он был очень любим. Он же первый завел речь о "приходах". Эти вопросы очень интересовали их величества, но они откладывали все вопросы до окончания войны.

После моего ареста временным правительством, одним из тяжелых оскорблений, которое вынесла моя бедная мать от Керенского, была клевета, что "все бриллианты, которые я имею, это подарки митрополита Питирима!?

Во время этих тяжких переживаний пришло известие об отречении государя. Я не могла быть с государыней в эту ужасную минуту и увидела ее только на следующее утро. Лили Дэн рассказывала мне, как великий князь Павел Александрович приехал с этим страшным известием и как после разговора с ним императрица, убитая горем, вернулась к себе и г-жа Дэн кинулась ее поддержать, так как она чуть не упала. Опираясь на письменный стол, государыня повторяла: ?abdi-que? (Лили не говорила тогда по-английски). "Мой бедный, дорогой, страдает совсем один... Боже, как он должен страдать!? Все сердце и душа государыни были с ее супругом; она опасалась за его жизнь и боялась, что отнимут у нее сына. Вся надежда ее была на скорое возвращение государя: она посылала ему телеграмму за телеграммой, умоляя его вернуться как можно скорее. Но телеграммы эти возвращались ей с телеграфа с надписью синим карандашом, что "местопребывание адресата неизвестно". Но и эта дерзость не поколебала ее душевного равновесия. Войдя ко мне, она с грустной улыбкой показала мне телеграмму, но, посмотрев на меня, пришла в раздражение, что я, узнав об отречении государя от моих родителей, обливалась слезами, раздражалась не тем, что я плакала, а тем, что родители не исполнили ее волю, так как накануне она просила их не говорить об этом, думая сама подготовить меня. Но, оставшись одна, императрица ужасно плакала. "Мама убивалась, - говорила Мария Николаевна, - и я тоже плакала, но после, ради мамы, я старалась улыбаться за чаем".,

Никогда я не видела и, вероятно, никогда не увижу подобной нравственной выдержки, как у ее величества и ее детей. "Ты знаешь, Аня, с отречением государя все кончено для России, - сказала государыня, - но мы не должны винить ни русский народ, ни солдат: они не виноваты".,

Ольга и Татьяна и Алексей Николаевич стали поправляться, как заболела последняя - Мария Николаевна. Императрица распорядилась, чтобы меня перенести наверх, в бывшую детскую государя, так как не хотела проходить по пустым залам, откуда все караулы и слуги ушли. Фактически мы были арестованы. Уехали и мои родители, так как от моего отца требовали, чтобы он сдал канцелярию, и князь Львов дал ему отставку.

Дни проходили, и не было известия от государя, ее величество приходила в отчаяние. Одна скромная жена офицера вызвалась доставить государю письмо в Могилев и провезла благополучно; как она проехала и прошла к государю, - не знаю. Императрица спала совсем одна во всем нижнем этаже; с трудом удалось г-же Дэн испросить разрешение ложиться рядом в кабинете. Пока младшие княжны не заболели, одна из них ложилась на кровать государя, другая на кушетку, чтобы не оставлять мать совсем одну.

В первый вечер после перехода, дворца в руки революционных солдат мы услышали стрельбу под окнами. Камердинер Волков пришел с докладом, что солдаты забавляются охотою в парке на любимых диких коз государя. Жуткие часы мы переживали. Пока кучки пьяных и дерзких солдат расхаживали по дворцу, императрица уничтожала все дорогие ей письма и дневники и собственноручно сожгла у меня в комнате шесть ящиков своих писем ко мне, не желая, чтобы они попали в руки злодеев.

Наше беспокойство о государе окончилось утром 9-го марта. Я лежала еще больная, доктор Боткин (расстрелян большевиками в Екатеринбурге вместе с царской семьей) только что посетил меня, как дверь быстро отворилась, и в комнату влетела г-жа Дэн, вся раскрасневшаяся от волнения. "Он вернулся!" - воскликнула она и, запыхавшись, начала мне описывать приезд государя, без обычной охраны, но в сопровождении вооруженных солдат. Государыня находилась в это время у Алексея Николаевича. Когда мотор подъехал к дворцу, она, по словам г-жи Дэн, радостная выбежала навстречу царю; как пятнадцатилетняя девочка, она быстро спустилась с лестницы и бежала по длинным коридорам. В эту первую минуту радостного свидания, казалось, было позабыто все пережитое и неизвестное будущее... Но потом, как я впоследствии узнала, когда их величества остались одни, государь, всеми оставленный и со всех сторон окруженный изменой, не мог не дать волн своему горю и своему волнению, и как ребенок рыдал перед своей женой.

Только в 4 часа дня пришла государыня, и я тотчас поняла по ее бледному лицу и сдержанному выражению все, что она в эти часы вынесла. Гордо и спокойно она рассказала мне о всем, что было. Я была глубоко потрясена ее рассказом, так как за все 12 лет моего пребывания при дворе я только три раза видела слезы в глазах государя. "Он теперь успокоился, - сказала она, - и гуляет в саду; посмотри в окно!? Она подвела меня к окну. Я никогда не забуду того, что увидела, когда мы обе, прижавшись друг к другу, в горе и смущении выглянули в окно. Мы были готовы сгореть от стыда за нашу бедную родину. В саду, около самого дворца, стоял царь всея Руси и с ним преданный друг его, князь Долгорукий. Их окружало 6 солдат, вернее, 6 вооруженных хулиганов, которые все время толкали государя, то кулаками, то прикладами, как будто бы он был какой-то преступник, прикрикивая: "Туда нельзя ходить, г. полковник, вернитесь, когда вам говорят!? Государь совершенно спокойно на них посмотрел и вернулся во дворец.

У меня потемнело в глазах, и я лишилась чувства. Но государыня не потеряла самообладания. Она уложила меня в постель, принесла холодной воды, и, когда я открыла глаза, я увидала перед собой ее и чувствовала, как она нежно мочила мне голову холодной водой. Нельзя было вообразить, видя ее такой спокойной, как глубоко была она потрясена всем виденным в окно. Перед тем, как меня покинуть, она сказала мне, как ребенку: "Если ты обещаешь быть умницей и не будешь плакать, то мы придем оба к тебе вечером".,

И в самом деле, они оба пришли после обеда, вместе с г-жей Дэн. Государыня и г-жа Дэн сели к столу с рукоделием, а государь сел около меня и начал мне рассказывать. Государь Николай II был доступен, конечно, как человек, всем человеческим слабостям и горестям, но в эту тяжелую минуту его глубокой обиды и унижения я все же не могла убедить себя в том, что восторжествуют его враги; мне не верилось, что государь, самый великодушный и честный из всей семьи Романовых, будет осужден стать невинной жертвой своих родственников и подданных. Но царь с совершенно спокойным выражением глаз подтвердил все это, добавив еще, что "если бы вся Россия на коленях просила его вернуться на престол, он бы никогда не вернулся". Слезы звучали в его голосе, когда он говорил о своих друзьях и родных, которым он больше всех доверял и которые оказались соучастниками в низвержении его с престола. Он показал мне телеграммы Брусилова, Алексеева и других генералов, членов его семьи, в том числе и Николая Николаевича: все просили его величество на коленях: для спасения России отречься от престола. Но отречься в пользу кого" В пользу слабой и равнодушной Думы" Нет, в собственную их пользу, дабы, пользуясь именем и царственным престижем Алексея Николаевича, правило бы и обогащалось выбранное им регентство!.. Но, по крайней мере, этого государь не допустил! "Я не дам им моего сына, - сказал он с волнением. - Пусть они выбирают кого-нибудь другого, например, Михаила, если он почтет себя достаточно сильным!?

Я жалею, что не запомнила каждое слово государя, все же я помню, как мне государь сказал, что, когда депутаты отбыли, он сказал своим конвойным казакам: "Теперь вы должны сорвать с себя мои вензеля". На это оба казака, став во фронт, ответили: "Ваше величество, прикажите их убить". На что государь ответил: "Теперь поздно!? Говорил государь также и о том, насколько его утешил приезд из Киева государыни императрицы Марии Феодоровны, но что он не мог выносить великого князя Александра Михайловича.

Когда государь с государыней Марией Феодоровной уезжали из Могилева, взорам его представилась поразительная картина: народ стоял на коленях на всем протяжении от дворца до вокзала. Группа институток прорвала кордон и окружила царя, прося его дать им последнюю памятку - платок, автограф, пуговицу с мундира и т. д. Голос его задрожал, когда он об этом говорил. "Зачем вы не обратитесь с воззванием к народу, к солдатам", - спросила я. Государь ответил спокойно: "Народ сознавал свое бессилие, а ведь тем временем могли бы умертвить мою семью. Жена и дети - это все, что у меня осталось! Их злость направлена против государыни, но ее никто не тронет, разве только перешагнув через мой труп".,.. Дав волю своему горю, государь тихо проговорил: "Нет правосудия среди людей. Видите ли, это все меня очень взволновало, так что все последующие дни я не мог даже вести своего дневника".,

Я поняла, что для России теперь все кончено. Армия разложилась, народ нравственно совсем упал, и моему взору уже предносились те ужасы, которые нас всех ожидали. Я спросила государя, не думает ли он, что все эти беспорядки непродолжительны. "Едва ли раньше двух лет все успокоится", - был его ответ. Но что ожидает его, государыню и детей" Этого он не знал. Единственно, что он желал и о чем был готов просить своих врагов, не теряя своего достоинства, - это не быть изгнанным из России. "Дайте мне здесь жить с моей семьей самым простым крестьянином, зарабатывающим свой хлеб, - говорил он. - Пошлите нас в самый укромный уголок нашей родины, но оставьте нас в России". Это был единственный раз, когда я видела русского царя подавленным случившимся: все последующие дни он был спокоен.

Ежедневно смотрела из окна, как он сгребал снег с дорожки, как раз против моего окна. Дорожка шла вокруг лужайки; и князь Долгорукий, и государь разгребали снег навстречу друг другу; солдаты и какие-то прапорщики ходили вокруг них. Часто государь оглядывался на окно, где сидели императрица и я, незаметно для других улыбался нам или махал рукой. Я же в одиночестве невыносимо страдала, предчувствуя новое унижение для царственных узников. Императрица приходила ежедневно днем; и я с ней отдыхала, она была всегда спокойна. Вечером же их величества приходили вместе. Государь привозил государыню в кресле, к вечеру она утомлялась. Я начала вставать; мы сидели у круглого стола; императрица работала, государь курил и разговаривал, болел душой о гибели армии с уничтожением дисциплины.

Многое вместе вспоминали... "

Раз он с усмешкой рассказывал, как один из прапорщиков во время прогулки держал себя очень нахально, стараясь оскорбить государя, и как он был ошеломлен, когда после прогулки государь, как бы не заметив протянутую им руку, не подал ему своей руки.

Каждый вечер от меня их величества заходили к оставшейся свите. При их величествах остались граф и графиня Бенкендорф (графиня пришла во дворец, когда его уже окружили революционные солдаты), фрейлина баронесса Буксгев-ден, графиня Гендрикова, госпожа Шнейдер и граф Фредерике; генерал Воейков и генерал Гротен были уже арестованы, единственные флигель-адъютанты Линевич и граф Замойский, которые до последней минуты не покидали государыню, вынуждены были уйти, и вернуться им не разрешали. Н. Сабли-на, самого их близкого друга, ее величество и дети все время ожидали, но он не появлялся, и другие все тоже бежали. Остались преданные учителя Алексея Николаевича, Жиллиард и Гиббс, некоторые из слуг, все няни, которые заявили, что они служили в хорошее время и никогда не покинут семью теперь, оба доктора, Е. Боткин и В. Деревенко. Вообще все личные государыни, так называемая половина ее величества, все до одного человека, начиная с камердинеров и кончая низшими служащими, все остались. У государя же, кроме верного камердинера Чемудорова, почти никого не осталось.

Комендантом дворца был назначен П. Коцебу, бывший офицер Уланского ее величества полка, за некрасивые истории оттуда прогнанный. Я знала его с детства и была рада, что он, а не другой, был назначен, так как у него было доброе сердце и он любил их величества. Он часто заходил ко мне, отвез даже письма моим родителям в Петроград и первый предупредил, что меня увезут, как только я поправлюсь. Ее величество умоляла Коцебу оказать содействие, указав, что разлука со мной в эту тяжелую минуту была бы равносильна разлуке с одним из ее детей. Коцебу отвечал уклончиво, - да он ничего и не мог сделать. Фельдшерица из моего лазарета, которая одна осталась при мне, кинулась перед их величествами на колени, умоляя их взять меня в комнату их детей и не отдавать: ."Теперь, - говорила она сквозь слезы, - минута показать вашу любовь к Лине Александровне". Государь, улыбнувшись, сказал ей, что напрасно она беспокоится. Граф Бенкендорф сказал государю, что надо скорее отдавать меня, так как это лучше для государыни; что меня будут держать только в министерском помещении Думы, где очень хорошо.

19 марта утром я получила записку от государыни, что Мария Николаевна умирает и зовет меня. Посланный передал, что очень плоха и Анастасия Николаевна; у обеих было воспаление легких, а последняя, кроме того, оглохла по причине воспаления уха. Коцебу предупредил меня, что, если я встану, меня сейчас же уведут. Одну минуту во мне боролись чувства жалости к умирающей Марии Николаевне и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я целый месяц не видала. Радостный крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали. Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне. Она лежала белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше, температура была 40,9, она дышала кислородом. Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя: "Аня, Аня". Я осталась с ней, пока она не заснула. Когда меня везли обратно мимо детской Алексея Николаевича, я увидела матроса Деревенько, который, развалившись на кресле, приказывал наследнику подать ему то то, то другое. Алексей Николаевич с грустными и удивленными глазками бегал, исполнял его приказания. Этот Деревенько пользовался любовью их величеств: столько лет они баловали его и семью его, засыпая их подарками. Я умоляла, чтобы меня скорее увезли.

На другой день, мой последний день в Царском Селе, я опять пошла к детям, и мы были счастливы быть вместе. Их величества завтракали в детской и были спокойнее, так как Мария Николаевна и Анастасия Николаевна чувствовали себя лучше. Вечером, когда их величества пришли ко мне, в первый раз настроение у всех было хорошее; государь подтрунивал надо мною, мы вспоминали пережитое и надеялись, что господь не оставит нас, лишь бы нам всем быть вместе.

21 марта я с утра очень нервничала, я узнала, что Коцебу не пропускают солдаты во дворец, вероятно, за его гуманное отношение к арестованным, а тут еще доктора принесли мне из ряду вон выходящую газетную статью, в которой говорилось, что я, с доктором Бадмаевым, которого, между прочим, не знала, "отравляю государя и наследника". Императрица вначале сердилась на грязные и глупые статьи в газетах, но потом с усмешкой мне сказала: "Собирай их для своей коллекции".,

Стоял сумрачный, холодный день, завывал ветер. Я написала утром государыне записку, прося ее, не дожидаясь наступления дня, зайти ко мне утром. Она ответила мне, чтобы я к двум часам пришла в детскую, а сейчас у них доктора. Лили Дэн позавтракала со мной. Я лежала в постели. Около часу вдруг поднялась суматоха в коридоре, слышны были быстрые шаги. Я*вся похолодела и почувствовала, что это идут за мнойГ Перво-наперво прибежал иаш человек Евсеев с запиской от государыни: "Керенский обходит наши комнаты, - с нами Бог". Через минуту Лили, которая меня успокаивала, сорвалась с места и убежала. Скороход доложил, что идет Керенский. Окруженный офицерами, в комнату вошел с нахальным видом маленького роста бритый человек, крикнув, что он министр юстиции и чтобы я собралась ехать с ним сейчас в Петроград. Увидав меня в кровати, он немного смягчился и дал распоряжение, чтобы спросили доктора, можно ли мне ехать; в противном случае обещал изолировать меня здесь еще на несколько дней. Граф Бенкендорф послал спросить доктора Боткина. Тот, заразившись общей паникой, ответил: "Конечно, можно". Я узнала после, что государыня, обливаясь слезами, сказала ему: "Ведь у вас тоже есть дети, как вам не стыдно!" Через минуту какие-то военные столпились у дверей, я быстро оделась с помощью фельдшерицы и, написав записку государыне, послала ей мой большой образ Спасителя. Мне, в свою очередь, передали две иконы на шнурке от государя и государыни с их подписями на обратной стороне. Я обратилась с слезной просьбой к коменданту Коровиченко дозволить мне проститься с государыней. Государя я видела в окно, как он шел с прогулки, почти бежал, спешил, но его больше не пустили. Коровиченко (который во время большевиков погиб ужасной смертью) и Кобылинский проводили меня в комнату Е. Шнейдер, которая, увы, встретила меня улыбкой и... улыбаясь, вышла. Я старалась ничего не замечать и не слыхать, а все внимание устремила на мою возлюбленную государыню, которую камердинер Волков вез на кресле. Ее сопровождала Татьяна Николаевна. Я издали увидела, что государыня и Татьяна Николаевна обливаются слезами; рыдал и добрый Волков. Одно длинное объятие, мы успели поменяться кольцами, а Татьяна Николаевна взяла мое обручальное кольцо. Императрица сквозь рыдания сказала, указывая на небо: "Там и в Боге мы всегда вместе". Я почти не помню, как меня от нее оторвали. Волков все повторял: "Анна Александровна, никто - как Бог!?

Посмотрев на лица наших палачей, я увидела, что и они в слезах. Меня почти на руках снесли к мотору; на подъезде собралась масса дворцовой челяди и солдат, и я была тронута, когда увидела среди них несколько лиц плакавших. В моторе, к моему удивлению, я встретила Лили Дэн, которая мне шепнула, .что ее тоже арестовали. К нам вскочили несколько солдат с винтовками. Дверцы затворял лакей Седнев, прекрасный человек из матросов "Штандарта? (впоследствии был убит в Екатеринбурге). Я успела шепнуть ему: "Берегите их величества!? В окнах детских стояли государыня и дети: их белые фигуры были едва заметны.

У меня кружилась голова от слабости и волнения. Через несколько минут мы очутились в царском павильоне*, в комнате, где я так часто встречала их величества. Нас ожидал министерский поезд, - поезд Керенского. У дверей купе встали часовые. Участливые взгляды некоторых солдат железнодорожного полка, и то, как они бережно помогли мне войти, чуть не заставило меня потерять самообладание. Влетел Керенский с каким-то солдатом и крикнул на меня и на мою подругу, чтобы мы назвали свои фамилии. Лили не сразу к нему повернулась. "Отвечайте, когда я с вами говорю", - закричал он. Мы в недоумении на него смотрели. "Ну, что, вы довольны теперь"" - спросил Керенский солдата, когда мы, наконец, назвали наши фамилии. Затем они вышли, и мы к счастью остались одни; мне было дурно, и я боялась упасть в обморок и тем доставить лишнее удовольствие моим мучителям. Лили поила меня каплями. По приезде в город нас заставили пройти мимо Керенского, который сидел с каким-то господином и иронически на нас смотрел; нас посадили в придворное ландо, которое теперь обслуживает членов Временного правительства. С нами сели какие-то офицеры; мы просили их открыть окно, но они не разрешили.

Мрачным нам показался город; везде беспорядочная толпа солдат, у лавок длинные очереди, а на домах везде грязные красные тряпки. Подъехали к министерству юстиции. Там высокая, крутая лестница, - было трудно подыматься на костылях. Ноги тряслись от слабости. Офицеры привели нас в комнату на третьем этаже без мебели, с окном во двор; после внесли два дивана; грязные солдаты встали у двери. Я легла, усталая и убитая горем. Темнело...

Вечером влетел Керенский и спросил Лили, став спиной ко мне, топили ли печь. Он вышел. Нам принесли чай и яйца и затопили печь. Конвойный солдат Преображенского полка оказался добрым и участливым. Он жалел нас и, когда не было посторонних, бранил новые порядки, говоря, что ничего доброго не выйдет. Мы не спали, ночь тянулась, нам было холодно и страшно.

Начало рассветать. Я так устала и настолько плохо себя чувствовала, что Лили попросила доктора. Но пришел офицер от Керенского с заявлением, что доктор занят с военным министром Гучковым, но что меня отвезут в лазарет, где будет хорошее помещение, врач и сестра. Что же касается Лили, то ее ожидает приятная новость (ив самом деле Лили отпустили через день). Я отдала Лили Дэн некоторые золотые вещи; она же дала мне полотенце и пару чулок, которые я носила все время в крепости. Солдатские чулки я не могла надевать на свои больные ноги и за неимением платка или тряпки мочила эти грубые чулки и прикладывала на сердце, когда бывали припадки. Чулки Лили совершенно изорвались, но штопать их я не могла, так как иметь при себе нитки и иголки не разрешалось.

Продолжение следует.

"Апоплексически й удар" - вторая повесть Михаила Вост-рышева. Первая (?Юродивый доктор?) показывает жизнь униженных и оскорбленных царской России первой половины XIX века, вторая ("Апоплексический удар"; журнальный вариант названия - "Заговор против отца?) - высшую знать во главе с императрицей Екатериной, императорами Павлом I и Александром I. Этот своеобразный взгляд по вертикали, достаточно пристальный, приметливый, заставляет о многом задуматься и меня, современного читателя, загруженного совсем другими заботами. Повесть ?Юродивый доктор"предваряет на редкость точный и емкий эпиграф из А. Герцена: "Когда бы люди захотели вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя; вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать, - как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человека!?

Главный герой этой повести - Федор Петрович Гааз, доктор московских тюремных больниц, действительный статски й советник, жил именно так, как размышлял об этом Герцен. Одно только уточнение: Федор Петрович "спасал" себя деятельно, защищая отверженных, жил бессребреником и умер, оставив после себя только подзорную трубу. А жил он всегда в трудах и заботах о других. Строил больницы, хлопотал за невинно осужденных, выпрашивал пожертвования на арестантов, добивался пересмотров и т. д. Благородный и самоотверженный, этот человек был к тому же и примером высокой нравственности, особенно целительным для преступников, среди которых он жил и работал. "Апоплексический удар" - повесть о жизни русских императоров и придворной знати, о сложных и подчас судьбоносных интригах при императорском дворе, о фаворитах властителей... У Екатерины это сперва Орловы, потом Потемкин, еще кто-то, а в конце жизни Платон Зубов, ничтожный и претенциозный. У Павла - камердинер и парикмахер, возведенный в графское достоинство Кутайсов, здесь же мелькает зловещая фигура Аракчеева, деятельность которого развернется позднее. Александр I в повести только начинает царствовать, но и вокруг него уже образовалась плотная свита во главе с генерал-губернатором графом Паленом, руководителем заговорщиков, которые привели Александра к власти.

Действие повести идет двумя потоками: один представляет Петербург и жизнь императорского двора, второй - провинцию и Москву, дворян и их челядь, толпу. В первом потоке выделяются несколько ведущих фигур: императрица и два императора, Платон Зубов, Алексей Орлов, хитрый царедворец и воспитатель наследника Салтыков, вице-канцлер граф Остерман, "фактотум" граф Безбородко, гофмаршал граф Федор Барятинский, уже упоминавшиеся граф Кутайсов, Пален, придворная дама Уланова и др. Во втором, провинциальном потоке запоминаются русские дворяне Анненков и его сын Иван, уехавший служить в Петербург, друг этого дома дворянин Обрезков, граф Струй-ский с его дворовым гаремом, опальный Суворов, лавочник немец Иоанн Рихтер и его племянник Карл, крепостная девка Парашка... Много народу, но перенаселенности не чувствуешь, каждому в повести нашлось сюжетное дело, каждому определена социальная роль.

Иван Анненков, приехав в Петербург, быстро возвысился благодаря тому, что его сделала своим любовником придворная генеральша Варвара Уланова - это одна тема. Затем молодо й Иван протрезвел в столичной жизни и только стал что-то соображать, попробовал действовать самостоятельно, как попал в опалу и на четыре года угодил в Петропавловскую крепость - вторая тема. Опальный Суворов живет в деревенской глуши, вроде бы всеми забытый, старый, чудаковатый, но когда России потребовался настоящий полководец, о нем вспоминает капризный Павел, и Суворов, забыв обиды, идет к войскам и выполняет свой долг. Это уже третья тема. Сентиментальны й граф Струйский пишет восторженные стихи об императрице Екатерине, и он же - владелец пыточных орудий, садист, истязающий дворовых девок и жестоко пытающий своего псаря Ивашку за то, что он якобы заговорил кушанья барину, отчего целую неделю у него было помрачение головы. Этот же граф продает своих крепостных любовниц, при этом торгуется, как на базаре. Тема четвертая.

Всевластная Екатерина лежит, агонизируя, на ковре в своей комнате, слуги уже не испытывают никакого трепета, с пальца императрицы кто-то стащил дорогой перстень, фавориты, графы и князья уже хлопочут о новом императоре и т. д. Это пятая и, может, самая серьезная тема - суетности и тщеты человеческой жизни. Много тут затронуто тем и серьезных, социально важных вопросов, которые пронизывают, как нервные волокна, живое тело повести. И люди живые, разные, запоминающиеся. И думаю, что они будут интересны читателю...

АНАТОЛИЙ ЖУКОВ

ВОСТРЫШЕВ Михаил Иванович родился в Москве в 1950 году. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Работал грузчиком, учителем сельской школы, корреспондентом "Литературной газеты". Сейчас - редактор издательства "Современник".,

В 1988 году вышла первая книга - "Старомосковские жители" (М.: Советский писатель).

ОТЪЕЗД ИЗ МОСКВЫ

1

Москва, как по множеству жителей, так и по пространству, почитается одним из знатнейших и величайших городов Европы. В пыльное летнее время здесь насчитаешь то ли двести, то ли триста тысяч жителей (считать-то поточнее лень да и ненадобно), а зимой, когда понаедут помещики с дворней и притащатся оброчные крестьяне, народу тысяч на сто поприбавится.

Это несметное число дворян, священнослужителей и простолюдинов не без труда размещается в двух тысячах каменных н восьми тысячах деревянных домов, молится в трехстах православных и полусотне иноверческих храмов, ест и пьет в семистах харчевнях и кабаках, стрижется в ста десяти цирюльнях, лечится в десяти Аптеках.

Среднее годовое пропитание обходится жителю города в тридцать рублей. Но больно уж опасное это словцо - среднее. Десять тысяч московских дворян оскорбились бы до дуэли с равными себе, узнав, что их не выделили в особую графу, а смешали с подлым народом, который и жить-то по-благородному не умеет, и существует лишь для вечного труда.

Простолюдин привычно несет свое рабство и не завидует богатому житью высшего сословия: не нами заведено, не нам и менять. Но однажды глаза его наливаются кровью, и тогда нет пощады никому, кто одёжей и манерами отделил себя от народа. Все же остатнее время он покорно трудится на ткацкой фабрике, перепродает сено и дрова, перевозит дикий камень для мостовой из села Хорошево, содержит харчевню на большой дороге.

Всякие люди нужны Москве: плотники, литейщики, повара, лакеи, печники, извозчики.' Но особо жалуют в Первопрестольном городе каменных дел мастеров, умельцев возводить вековечные храмы, класть крепкие стены, украшать царские и господские дворцы.

Если посмотреть на Москву с холма перед Дорогомиловской заставой, взору предстанет удивительный, неповторимый город. Весь горизонт покрыт домами, и ни один не похож на соседа. Бедная бревенчатая хижина соседствует с узорчатыми каменными палатами, а недалече от вознесшегося к Богу храма расположился вбитый в землю по окна кабак.

На возвышенном левом берегу Москвы-реки, при впадении в нее Неглинки, поднимается величаво-суровый Кремль. Его бурые стены окружили Царский и Потешный дворцы, Красное крыльцо, Грановитую и Оружейную палаты, Чудов и Вознесенский монастыри, колокольню Ивана Великого, Успенский, Благовещенский и Архангельский соборы.

Ныне Кремль тих и спокоен, сохраняет в себе прах давно почивших царей и патриархов. Лишь изредка его наполняет торжественный гул - в дни народных праздников и горестей. Да еще звонят по нескольку дней кряду, когда коронуют нового императора. Последний раз отзвонили тридцать с гаком лет назад, надев корону на вдову убиенного русского императора Петра III. Екатерина тогда не поскупилась и угостила москвичей на славу. А они, неблагодарные, упившись даровым вином,' злословили, что муж не без ее участия ушел в могилу и что по закону корона принадлежит Павлу Петровичу, но мамаша, за малолетством сына, смухлевала.

С тех пор Екатерина не жалует свою азиатскую столицу, питая ненависть к ее злым сплетням, непонятному непокорному духу и многопудовым колоколам, в один миг разносящим медную весть о кровавом бунте. Императрица с ужасом признавалась в своих тайных записках: "Я вовсе не люблю Москвы, Москва - столица безделия... Никогда народ не имел перед глазами больше предметов фанатизма, как чудотворные иконы на каждом шагу, церкви, попы, монастыри, богомольцы, нищие, воры, бесполезные слуги в домах, площади которых огромны, а дворы - грязные болота. Обыкновенно каждый дворянин имеет в городе не дом, а маленькое имение. И вот такой сброд разношерстной толпы, которая всегда готова сопротивляться доброму порядку с незапамятных времен, возмущается по малейшему поводу".,

И даже то, что дорожки в ее московских дворцах посыпали песком, а фонарные столбы красили в темно-серый цвет, Екатерина считала предвозвестником ее похорон. Что ж, она в конце концов оказалась права.

Но не следует докучать москвичам долгими разговорами об императрице. Ведь не Москва царям, а цари Москве кланяются.

По правую сторону от Кремля через Москву-реку перекинулся каменный мост, а по левую - деревянный. С них хорошо видны старинные русские монастыри, в давние времена вставшие полукругом на стороже центра Московии от западных, южных и восточных соседей, время от времени любивших пополнить свою казну русскими рабами и русским хлебом. Когда же Россия окрепла и отпала нужда в толстых крепостных стенах, в монастырях расположились богадельни, инвалидные дома и даже места заключения, изрядно потеснив ворчливых монастырских служителей.

Но прошлое и посейчас продолжает жить за монастырскими стенами. Любопытным иноземцам и московской праздношатающейся публике в Новодевичьем с гордостью отворят келью, где у своей сестры жил отрекавшийся до поры до времени от престола боярин Борис Годунов. В Андронниковом поведут в храм Покрова, расписанный великим Рублевым. В Симоновом укажут на Старую обитель, где покоится прах иноков - героев Куликовской битвы Пересвета и Осляби.

В Москве нередки чудаки, свято хранящие память о прошлом, по камням минувших веков читающие стародавние были о славных подвигах и подлых деяниях своих предков. И удивительно: слушая предания о минувшем, нет-нет, да и вспомнится нынешний день, и не всегда в пользу последнего. Случается и еще дивнее: государи во всем своем могуществе набрасываются на прошлое, учуяв в нем крамолу, - сжигают архивы, увечат камень, рвут языки, - но не в силах уморить начисто старушку Историю, она каждый раз помаленьку поправляется и вновь набирает силу.

Так, в гордом Петербурге приказано предать забвению стрелецкие буйства столетней давности, дабы подданные невзначай не задумались: "А не попробовать ли вновь".,." Пусть лучше ходят в нововыстроенный цирк, где уроженец Сардинии Доминник Ферранд забавляется со своими зверями.

Так и послушается Москва Петербурга! Да москвичи назло часами будут беседовать о милой старине. Один поведет вас в Кремль, на Соборную площадь, и будет вспоминать, что на этом месте стояли когда-то его прадед с другими стрельцами, а с Красного крыльца с криками "Любо вам, братья?!", раскачав, бросали им первых царских советников. "Любо!" - ревели в ответ стрельцы, подхватывая на пики очередного боярина. Другой укажет из окон своего дома на Сретенке на Сухареву башню, построенную Петром Великим в честь стрелецкого полковника, не изменившего в трудную для царя минуту. Третий, двуперстие крестясь, расскажет о благолепии староверческих часовен, где казненные Петром-крокодилом стрельцы почитаются за святых. Мученическую приняли они смерть и после нее не нашли успокоения, ибо головы их понатыкали на стенах Белого и Земляного города. "Что не зубец, то стрелец", - сложил печальную поговорку народ, и, затаив лютую обиду на власть, жаждал вновь услышать набатный гул колоколов, сзывающий московский люд на мятеж.

Но не вечно же кровушку лить. Нынче времена стали чуток подобрее, народ валом валит в Китай-город - шумный, деловой центр Москвы, примыкающий к Кремлю со стороны Красной площади. С незапамятных времен протянулись здесь торговые ряды и лавки, разместились подворья главных русских городов, Посольский, Монетный, Мытный, Гостиный дворы. По Китай-городу с раннего утра снуют люди всех сословий и наций, движутся кареты и телеги, висит неумолчный гуд.

Многое знают о народе с виду простодушные московские купцы, но таят от соседей, помня, как за слова драли кож; с их отцов и дедов. Ныне повеселее стало житью, насмерть забивают все реже, да и то большей частью за худые дела, а коль ненароком обмолвишься об унылом житье-бытье, побранишь начальство, то от переносчика и откупиться можно. Если же денег жалко, что ж, снимешь штаны, вкусишь гибкой лозы и, потирая седалище, воротишься в лавку.

Не жизнь настала - малина!

В последнее время пошумнее стало и в Белом городе. Граница его идет по остаткам стены, обоими концами спускавшейся к Москве-реке, а ныне за ветхостью разломанной. На ее месте, по высочайше конфирмованному плану, ныне ровными рядами высаживают тенистые липы и красавицы-березы. Скоро, очень скоро о стене из белого камня останется лишь воспоминание да площади вместо снесенных и рухнувших без посторонней помощи Никитских, Петровских, Пречистенских, Яузских ворот.

Но камень разобранной стены Белого города еще долго будет служить людям. Ведь он пошел на строительство одного из любимейших москвичами здания, их народной гордости - рассчитанного на восемь тысяч детей Воспитательного дома. Гордость эта незыблема, ведь не надменному послу, не богатому вельможе, не царскому министру отдано красивейшее здание города - незаконнорожденным, брошенным гулящими матерями младенцам. Малюток отдают привратнику без всяких допросов и рекомендаций, переодевают во все казенное и препоручают кормилице. Не только зачатые в грехе, но и дети замужних крепостных баб нередко попадают в Воспитательный дом. И причина расставания навеки с любимым дитятей бывает удивительной - желание, чтобы ребенок не повторил несчастной жизни в неволе своих родителей, чтобы рос свободным человеком. Ведь устав Воспитательного дома гласит: "Все воспитанные в сем доме обоего пола и дети их и потомки в вечные роды останутся вольными и никому из партикулярных людей ни под каким видом закабалены или укреплены быть не могут".,

Петербургские умники, конечно же, возмущаются безнравственностью москвичей, решивших позаботиться о детях, зачатых в блуде, но жители Первопрестольной оттого еще пуще гордятся своей благотворительностью, доброхотными подаяниями.

Наперекор петербургскому двору они беспрестанно осыпают деньгами и другую народную достопримечательность, хуже зубной боли досаждающую Северной столице - Павловскую больницу для бедных. Ее построили москвичи в память об излечении от тяжелой болезни цесаревича Павла Петровича. "Освобождайся сам от болезни о больных помышляет", - было выбито на медали с изображением Павла Петровича, отлитой москвичами в честь выздоровления сына императрицы.

Известный английский путешественник и историк Уильям Кокс, посетивший Россию в 1778 году, оставил обстоятельное описание московской больницы, удивившей бережной заботой о бедных даже чистоплотного лондонца: ".,..Это деревянное одноэтажное здание содержит двенадцать палат, лабораторию, аптеку и две комнаты для аптекаря, доктор и хирург помещаются в отдельных зданиях. Эта больница рассчитана на пятьдесят два человека, в самой большой палате, длиною в сорок семь футов и шириною двадцать два фута, стоит десять кроватей, смотря по величине комнаты, в каждом окне сделаны маленькие вентиляторы. Все комнаты оклеены обоями, у постелей - холщовые занавеси; занавеси и одеяла стираются раз в месяц, белье сменяется каждую неделю, каждому больному дается рубашка, подштанники, туфли, халат, носки, ночной колпак; подле каждой кровати стоит столик, накрытый скатертью, и висит полотенце, которое сменяется раз в неделю; больным дается оловянная тарелка, ложка, нож и вилка, оловянная кружка и чашка, они получают отличный белый и черный хлеб, те, которым прописана одинаковая диета, обедают вместе, прочие обедают отдельно, в каждой комнате висит на стене оловянный умывальник с подставленным под ним медным ведром. В больнице было сорок пять мужчин и пятнадцать женщин, последние помещаются отдельно. На каждые пять человек полагается 'две сиделки".,

До чего только не додумается московская благотворительность!

Громаду* Белого города вобрало в себя большее кольцо - Земляной вал, насыпанный в древние времена ради зашиты от опустошительных набегов крымских татар. А за ним, через огороды и перелески, - заставы и заборы уже Камер-Кол-лежского вала, выдуманного винными откупщиками, дабы никто самовольно не ввозил в Москву их прибыльный товар.

Но все же знатнейшие поместья умещаются в Земляном городе, а дальше - деревеньки возле больших дорог да покрытые снегом поля, бойни, кирпичные заводы, кладбища.

2

Перед выездом из Земляного города по Троицкой дороге, где стоит высокая готическая башня, прозываемая Сухаревой, одна из изб принадлежала Степану Ивановичу Анненкову, помещику Можайского уезда.

Стояло тихое морозное утро пятого ноября 1796 года. Минуло уже два дня, как стал зимний путь, и Степан Иванович велел, наконец, закладывать лошадей. Он отправлял на службу в Петербург сына. Ивану бы еще подождать годок - только-только шестнадцать исполнилось, но соседи одолели: убери да убери с глаз долой озорника. Купец Петр Михеев даже на исповеди отцу Исидору пожаловался: Ванька ему в карету подложил корзинку с желтопузыми ужиками; купчнха-то села, змеенышей сразу не заметила, а в дороге так напужалась, что водой отливали.

Да и что ж, пора ему, дураку, государыне послужить. В Петербурге, небось, не побалуешь - там порядок чтут. Здесь как его накажешь" Розог всыпать вроде неудобно - ввек холопа, и того Степан Иванович не тронул, а тут детинушка - родная кровинушка. А там провинился - под арест. Пора парню свой разум на добрые дела направлять. Глядишь, и толк выйдет, бог его ни силенкой, ни рассудком не обидел. Одно плохо" доверчив, людей по себе мерит. С его душой в родной семье жить хорошо, а среди чужих - ох, тяжко. Но ничего не поделаешь: каким родился, таким и пригодился.

Сам Степан Иванович дослужился только до поручика, ему минул двадцатый год, когда на престол взошел Петр III и в чаду своего полупьяного правления издал долгожданный указ, что дворяне отныне могут вовсе не служить Отечеству и жить, как им заблагорассудится. Степан Иванович тотчас подал в отставку и уехал в свою деревню - заменить старого отца в хозяйстве. Но до сих пор в душе остались юношеские восторженные воспоминания о блеске высочайшего двора, о ярких заморских нарядах бледных фрейлин, лентах и звездах величавых царедворцев.

Анненков потаённо мечтал, что императрица приметит его статного сына, выделит среди других и испробует в важном деле. Ванька не подведет, Анненковы никогда не отступались, коли решались на что. И пойдут ему чины, будет чем побахва-литься на старости лет перед соседями, а в полиции можно намекнуть: при высочайшем дворе, мол, были бы довольны, когда б Михеева поприжали.

? Степан, что стоишь" Посмотрел бы, как добро уложили. Дорога дальняя, Ванюша все бока обобьет, - запричитала с порога жена Анна, маленькая юркая женщина, закутанная в салоп.

Степан Иванович выждал малость, дабы не подумали, что он спешит исполнять волю жены, и пошел к возку, вокруг которого копошились домочадцы и переминались любопытные соседи.

Возок неопытному глазу мог показаться неуклюжим чудищем, неспособным к долгой езде. Это был поставленный на полозья дощатый ящик с окном и дверкой. Сверху он был покрыт двумя истертыми салопами, с боков - разноцветными драными одеялами, сзади громоздились накрепко прикрученные веревками колеса и тележные оси - яз случай оттепели. Зато внутри было уютно - пол и сиденье, доонее лежанку для двух человек, устлали старыми шубами, скрывавшими под собою бесчисленный дорожный скарб.

Степан Иванович влез в возок, потряс его изнутри, попрыгал, согнувшись, на шубах, выругался в сердцах и приказал все вытряхивать вон.

Из дома выбежал двухметровый богатырь с широким нежным лицом, нежным, наверное, из-за больших черных ресниц и белизны кожи.

? Папенька, так уже трогаться пора! - чуть не плача от отчаяния, завопил он.

? Как обедни отзвонят, тронешься. Тыща верст впереди, тут одни дураки спешат.

? Так ведь уложили все точно так, как вы сказали, чего ж еще ворошить"

Иван со слезами на глазах наблюдал, как из возка вытряхивали утварь, разместить которую стоило немалого труда и времени. Когда возок опустошили до дна, Степан Иванович сам принялся укладывать пожитки, а прислуга - ровесник хозяину по годам Филипп, его жена Марфа и сын Петро - все трое стояли рядком, вслушиваясь в команды и торопливо подавая нужную вещь.

? Самовар! Сундук с малым замком! Топор!.. Соседи подшучивали:

? Ты ему соску еще положи.

? Не-е, девку Ваньке упакуй. Как же в дороге без женского обогреву...

Иван от обиды на соседей, а главное - папеньку, расстроился до уныния, ему стало казаться, что он уже никогда не тронется в путь. А тут еще мамонька пристала - надень да надень шубу. А зачем, когда на нем новенький мундир вахмистра? Должны же все увидеть, что он отныне не Ванька, а защитник Отечества. С минуты на минуту и папенькин сосед по Можайскому имению подъедет - секунд-майор Обрезков. И не один, а с дочкой, нареченной невестой Ивана. Как мамонька не поймет, что Оленьке приятнее будет проститься с военным, а не с мужиком в шубе.

" Мороз на дворе, а он затвердил: не холодно, ие холодно, - Анна попыталась хоть закинуть шубу сыну на плечи, но он увернулся. - Степан! - взмолилась она. - Помоги.

" Чего" - Степан Иванович высунул голову из занавешенного окна возка.

Внезапное появление его настороженного лица в обрамлении драных одеял вызвало смех у столпившихся соседей.

? Ваня простынет, заставь его шубу надеть.

? Тьфу ты, оглашенная баба, - Анненков, рассерженный, скрылся в возке, и вновь послышались его немногословные команды: - Овечий тулуп! Бутыль с маслом! Лагун с дегтем! Сухари! Кулебяку! Бурав! Веревки!..

Но вот, наконец, внутри все было готово, и Степан Иванович принялся украшать возок снаружи. С боков он подвесил по четыре кисы с жареными курами и утками, сзади, к тележным осям, приторочил большое ведро замороженных щей и парочку дородных жареных гусей.

? Петька! - крикнул Степан Иванович, любуясь своей работою. - Тащи его тулуп. Тот, что без рукавов, на печке.

? Куда ж еще, папенька? Почитай, десяток уложили, - удивленно хлопнул глазами Иван.

? Петька, чего стал" - рассердился Анненков на слугу. - Кому сказано: тащи тулуп. Перину старую с чердака тоже снимай.

Лишь когда малый скрылся, отец обернулся к сыну и снисходительно пояснил:

? Под ноги, дурья башка, под ноги. Тебе две недели по морозу тащиться. Тут с одной только скуки кровь застынет.

Анна ударилась в слезы:

? Да куда же ты, дитятко мое, уезжаешь, да зачем ты меня, старую, покидаешь...

? Заверещала, - с гордостью за жену обратился Степан Иванович к соседям. - Мастерица что лаяться, что прощаться.

Соседи дружно закивали в ответ. О том, что Анна мастерица лаяться, они-то уж доподлинно знают - на себе испробовали. Но обиды не держали - русское сердце отходчиво.

? А ты что, лешак, разулыбился! - вдруг взъярился отец на сына. - Мать по нем убивается, а ему, поганцу, смешки.

Иван обиженно,насупился:

" Чего ж раньше времени слезы лить. Ты и до вечера укладываться не кончишь - успеет наплакаться.

? Вам, молодым, все бы - тяп-ляп, и готово. - Степан Иванович бросил ласковый взгляд на возок. - Тихий воз на горе будет. Скоро только блох ловят. - И, обернувшись к жене: - А ты, Анна, и впрямь погодила бы, из-за твоей мокроты обязательно что-нибудь забудем.

Анна привыкла, что, когда муж при деле, да еще на людях, надобно ревностно исполнять его волю, и упрятала рыданья поглубже в себя.

? Филипп, - кликнул Степан Иванович старого слугу. - Уложи перину и запрягай.

Сам же Анненков, широко улыбаясь и растопырив руки для объятий, пошел навстречу вылезавшему из коляски другу.

Алексей Васильевич Обрезков служил при императрице Елизавете капитаном гвардии и пользовался милостью наследника, ставшего затем императором Петром III. По внезапной кончине государя, Обреэкова перевели в армейский полк тем же чином, хоть, по обычаю, должны были повысить. Но кто ж будет повышать офицера, оставшегося преданным свергнутому императору?! Через год Обрезков оставил службу секунд-майором, оставил с сожалением, ведь мог бы дослужить до генерала. Но, как честный человек, считал не вправе преклоняться перед императрицей, виновной в злодейской смерти венценосного мужа.

Алексей Васильевич был в родственной связи со светлейшим князем Платоном Зубовым, но никогда не напоминал о себе всемогущему фавориту: "Без заслуг не хочу наград, да еще от мальчишки. Лучше, как прежде, - землю со своими мужиками пахать буду и тем кормиться".,

Обрезков имел сто душ и образцовое хозяйство. Но не меньше, чем урожаями, он гордился дочерью Ольгой -двенадцати лет от роду. Он рано овдовел, и дочь стала для него единственным родным существом, чуть ли не божеством. Год назад он просватал ее за Ивана Анненкова и сегодня взял с собой - пусть попрощается с нареченным.

Старые друзья обнялись и степенно расцеловались.

? Аннушка, а ты никак уже слезы льешь" Ты бы накормила сначала нас, а потом хоть залейся, - Обрезков чмокнул в щеку жену друга. - Ну, да я тебе помощницу привез, вы на пару окиян должны нареветь.

? Вам бы все шутки шутить, Алексей Васильевич, - вздохнула Анна, - а я с Ванюшей не знаю, как и расстанусь - никогда еще меня с ним не разлучали. - И добавила уже для мужа, но без надежды: - Мальчику всего-то семнадцатый год пошел... Неужто хотя бы годок нельзя погодить"

? Пусть послужит, хватит за маменькиной юбкой прятаться. Вон он у тебя каков богатырь вымахал! Не нам же со Степаном саблей махать - из нас труха сыпется. Я нынче на лошадь-то забыл с какой стороны садиться. Кажись, спереди, с головы" Так, Оленька" - Обрезков хитро улыбнулся. - Да ты никак уже нюни собралась распустить" Рано. А вот с Иваном Степановичем ты напрасно не здоровкаешься: он, может, ради тебя вырядился.

? А он сам от меня отворачивается, - покраснела от смущения дочка.

? Как же ему не отворачиваться, - громко, чтобы все слышали и полюбовались его дочкой, балагурил отец, - у тебя же нос крючком и глаз кривой.

? Ничего я и не отворачивался, - покраснел в свою очередь Иван, - а осмотр делал: хорошо ли груз держится - дорога-то дальняя. Вон-вон, поглядите, дядь Леш, она сама отворачивается.

Оля надула губы и опустила глаза, готовясь заплакать от несправедливости - она очень хотела поговорить с Иваном Степановичем перед дорогой, но не могла встретиться с ним взглядами.

? Никак заплакала" - заверещала, суетясь вокруг невестушки, Анна. - Пойдем в дом, доченька, чайку попьем, повздыхаем. Им-то, муящикам-грубиянам, хоть что, им бы только на войне друг дружку лупцевать, а опосля похваляться. Тьфу на них, непутевый народ. Нечего им потрафлять, пусть-ка за нами побегают, а' мы еще посмотрим: хороши ли.

? Растет Ольга. Красавица! - похвалил будущую невестку Степан Иванович, когда женщины скрылись.

Настал черед смутиться Обрезкову - он не отделял свою жизнь от дочкиной, и похвалы ей воспринимал, как себе.

? Танцует уже, шитье освоила. Нынче на зиму мусье наняли - над французским бьемся. Растет невеста. Жалко даже за Ваньку отдавать, - опять забалагурил Алексей Васильевич. - Слышь, Ваш? Ты чего меня стороной все обходишь" Не люб стал" Али барышню краше моей Ольги нашел"

Иван справийся со смущением, которое его внезапно охватило с приездом Ольги, и задорно рассмеялся, запрыгнув на передок возка:

? А меня в Петербурге еще три тестя дожидаются.

? Смотри у меня, не балуй там, - Обрезков погрозил кулаком. - Моей дочке вертопрах не нужен.

Далее он, на всякий случай, произнес наставленьице будущему зятю, не забыв, конечно, упомянуть о сраме и падении нравов нынешнего петербургского двора в сравнении с прежним, во времена его молодости. Наконец, заметив, что Иван его не слушает, перешел на разговор со старшим Анненковым, тем более что сам лишь вчера прибыл из деревни и не успел обрасти новостями:

? Как нынче с ценами-то"

Степан Иванович расстроенно махнул рукой, но оживился и стал перечислять:

? Сено нынче дешево - двенадцать копеек за пуд. Зато пшеница час от часу дорожает...

? Надо хлебушек вывозить по первопутью. А то, помнишь, в прошлую зиму в декабре морозцы приударили, а весь январь распута держалась".,.

? Как не помнить, у меня вся рыба тогда попортилась. И хлеб из деревни вывезти не успел. А цены-то по Москве поднялись - локотки себе кусал. Хоть в эту зиму не оплошать бы с хлебом.

? Вывози, пока дорога есть.

? Да вот Ваньку спроважу и поеду.

? И я следом. Не нравится мне все больше город - суетно. Про чуму что слышно"

? В Херсоне застряла. Раз за лето до нас не дошла, зима ее прихлопнет.

? Дай-то Бог, - перекрестился Алексей Васильевич, у которого в страшный 1771 год чума унесла мать с отцом и двух старших братьев. - А что, Безногий в Персии" - с пренебрежением упомянул он о Валерьяне Зубове, хромом полководце на персидской войне. - Не нарвал себе лавров"

? Сказывают, его девка заколола. Да врут, кажись. Зато офицер один в отпуск прибыл оттуда, так он божится, что половину солдат голодом уже переморили. Каждый генерал себе тянет, запустили руки, бесстыжие, в казенный карман.

? Да, нет у Безногого ни характеру, ни таланту тестя. Вот к кому бы Ивана приставить. Не знаешь, где нынче-то Александр Васильевич?

? Суворов-то" Как же, в Москву днями ждем. Надо думать, к югу едет: либо турку, либо перса бить.

" Может, Ивана к нему приставят"

? Навряд, тогда бы бумагу отписали, чтобы тут его дожидался. А то в Петербург зовут.

? У них всяко бывает. Что в голову забредет, то и исполнят, а бумаги другим чередом идут. Одно слово - канцелярия. Деньги-то у них там несчитанные. И все с нас дерут - разоряют народ. В Зимнем дворце для самоваров одного угля на пятьдесят тысяч рублей в год уходит. А для кофия деньги на миллионы считают. Казна совсем опустела. Хотели у шведов занять, а тут новый конфуз - ихний король от Александры отказался. Москва-то что толкует"

? Сказывают, ночью к шведу приехал курьер от прусского короля. Шесть миллионов дал от себя, восемь - от турок и десять - от французов, чтобы он на русской княжне не женился, а объявил нам войну. Шведский король немного поупрямился - больно хороша Александра, да золото смутило, особенно его дядю - а он ему заместо родителя. Государыня наша увидела, что они на сговор пришли смущенные - про миллионы ей уже донесли, и говорит: "Можете вертеться домой, в свой поганый Стокгольм. Но знайте, что за обиду я все в вашей Швеции переворошу, камня на камне не оставлю".,

? Туда, видать, Ивана погонят, - решил Обрезков.

" Мал еще, - не согласился Анненков. - Сначала учить будут, а там, может, и при дворе приглянется.

? Нашел, чего сыну пожелать, - рассердился Обрезков и обратился к новобранцу: - Ты, Ванька, отца не слушай, в армию просись. Поверь старику: ты для двора ни рылом, ни мошной не вышел. Там же надо где схитрить, где поподличать, где деньгой отделить - и так осторожненько к власти на брюхе ползти.

? А давайте, дядь Леш, потягаемся: я вас с папенькой в охапку возьму и по улице до церкви допру?

? Дуралей ты, Ванька. Сила-то нужна землю пахать, а в Петербурге спиной чины добывают. Государыня наша любит, чтобы гнулись и ласкались, - презрительно усмехнулся Обрезков, но тотчас осекся, поняв, что болтает лишнее при мальчишке.

? А мы и согнемся, нам спины не жалко, - Иван отпустил дурашливый поклон.

? Нет, гнуться ты не сможешь - к этому с малолетству привыкают, а отец тебя другому учил. Да что говорить, послужишь - увидишь.

Тем временем Степан Иванович дотошно осмотрел возок, потряс его за каждый угол - ничего не брякнуло. Обе лошади удивленно посмотрели на хозяина: и чего это он их тревожит"

За возком стояла груженая телега, запряженная в третью лошадь. Анненков подозвал Филиппа и Петра, уже готовых к отъезду. Очень не хотелось Степану Ивановичу отпускать старого слугу, дом оставался без помощников - какой прок от баб, одна суета. А хозяйство, хоть и невелико, но требовало постоянного мужицкого труда. Да еще четыре дочки, одна другой меньше - за ними тоже глаз нужен.

? Филипп, все уместил в телегу?

? Как не все: десять ведер водки, восемь баранов и холста три куска.

? Как распродашь товар в Петербурге, Ваньке пятьдесят рублей дай, еще на пятьдесят подарков купи и назад поспешай. Петьке накажи, чтобы в Петербурге не дурил, а за Ванькой присматривал...

? Да я его, паршивца, вожжами, если что... - повернулся Филипп к сыну. - Только все ж боязно, Степан Иванович, их одних оставлять там. Дети еще - за ними присмотр нужен.

" Что ж теперь делать, мусье нынче дороги, да и глупость все это. Век на печке не просидишь. Ничего, чай, не за морем будут - возле государыни. Там, сказывают, строгости - не побалуешь.

Степан Иванович хотел лично дать наставление Петьке, как присматривать за барином и отписывать в Москву: не пьет ли вина, не блудит ли, не бездельничает - по не успел.

? Добрый день, Степан! - приподнял шляпу пожилой немец и слегка поклонился.

? Наконец-то, - обрадовался Анненков, - а то чуть без твоего мальца не уехали.

? Я знаю: если русские хотят ехать утром, они едут в полдень.

? А ты бы хотел: тяп-ляп, сели и поехали. Нет, брат, это тебе не Германия, - обиделся Степан Иванович догадливости немца.

Иоанн Рихтер, полноватый приземистый бюргер, пешком отшагал вместе с племянником Карлом добрых три версты - от Покровки, где держал лавку с москательным товаром - красильными и аптечными припасами. А жил он еще дальше, на Басманной, в купленном еще отцом двухэтажном бревенчатом .пятистенке. Семья его состояла всего-навсего из русской жены Варвары и племянника, прибывшего в Россию два года назад. Своих детей у них не было, и Карла супруги баловали сверх меры. Но только до поры до времени, сейчас же решились послать его в Петербург поработать на фабрике родственника, чтобы потом открыл в Москве самостоятельное дело.

Иоанн Рихтер загодя, за неделю до отъезда, договорился со Степаном Анненковым, что тот возьмет Карла в попутчики Ивану, за что и было уплачено пятнадцать рублей.

? Ну, показывай молодца. - Степан Иванович, не церемонясь, взял Карла за локоть и подвел к возку - на обозрение столпившегося народа.

Карл, двадцатилетний, худощавый, с тонким красивым лицом, растягивая по сторонам полы шубы, с улыбочкой поклонился на все стороны, как бы желая подчеркнуть комичность ситуации, в которую попал из-за хозяина этого чудовищного короба на полозьях.

? Хорош! - одобрил Анненков юношу. - Вот только некормленный. Ты, Карла, в Петербурге не скупись - мясо на теле наращивай, а то девкам и ущипнуть не за что.

? О! Они найдут. Им только дайся в руки... - оживился у Карл. За год жизни в Москве он, благодаря цепкой памяти,

любопытству и трудолюбию, научился говорить по-русски лучше дяди.

? Ладно уж, не хорохорься, - перебил его дядя, знавший за племянничком грешок болтать лишнее о женщинах, что простительно в немецкой семье, может смутить благонравного Степана Ивановича.

На крыльцо вышла Анна и, чинно поклонясь гостям в пояс, пропела:

? Пожалуйте, откушайте, чем богаты, на путь-дороженьку, гости.дорогие, желанные.

Все почему-то вслед за Степаном Ивановичем кинули взгляд на возок и потянулись за хозяином в дом. % В одной половине избы была светлица с "каморкой" - семейное помещение. В другой - светлица для гостей. Здесь стоял дубовый стол, покрытый ковровой скатертью и уставленный снедью и напитками.

Карл, почти не бывавший в русских избах, с любопытством осмотрел печь, изукрашенную зелеными изразцами, пол, выстланный каменной лещадью, и громадные посудины с жирным обедом.

? Кушайте, хлеб-соль на столе, - пригласил гостей рассаживаться по лавкам Степан Иванович.

Ольгу Анна усадила рядом с Иваном, наказав ухаживать за новобранцем. Иван настроился взять в разговоре с соседкой шутливый покровительственный тон, но, когда она, потупив t стыдливо глазки, спросила: "Вам, Иван Степанович, грибков пододвинуть"", чуть не раскис от столь уважительного обращения к своей персоне и, мотнув согласно головой, заспешил наполнять гостям чарки.

? Ванька, - расхохотался Обрезков, - ты зачем моей дочке водку льешь"

Иван замер с бутылкой в руке, бормоча извинения и не зная, как поступить дальше.

Филипп подошел сзади, забрал бутылку и обнес всех сам.

Тем временем Карл разместился посреди сестренок Ивана и веселил их до буйного хохота незатейливыми фокусами. Все четыре девчонки - от трехлетней Натальи до десятилетней Насти - требовали еще и еще, колотя друг дружку локтями и кулаками, чтобы пробраться поближе к потешному немцу.

Анна отказалась сесть за стол и вместе с Филиппом и Марфой следила: кому что подать.

Трое мужчин заняли дальний конец стола и, выпив по чарке, разговорились. ,

? Хорош у тебя парень, - отметил Обрезков, глядя, как сестренки прилипли к Карлу. - Кого дети любят - на того всегда положиться можно.

? Ах, с ним одни мучения, - отмахнулся, смущенный похвалой, Рихтер. - Двадцать годков, а все дитя малое, лишь бы повеселиться. Не хочет в лавке работать. Вот посылаю к свояку в Петербург, у него ткацкая фабрика, может, приучит Карла к машинам. Его отец - мой брат, царство ему небесное.

умер и просил меня быть наставником сыну.

? Нынче молодежь трудиться не хочет, - поддержал любимую тему Анненков. - Я своего как только не приучал к хозяйству, а он все нос воротит. Пусть его теперь в армии обкатывают.

? Какая нынче армия, - пренебрежительно отмахнулся Обрезков. - Один треск, а делу нет. Офицеришки от материной соски оторвутся - и сразу в гвардию. А там какая служба: на балах умеешь приседать, значит герой. То ли дело раньше, при Потемкине. Тогда, пока в бою не отличишься, никакой награды не жди.

? Вы бы, дядь Лексей, еще Петра III вспомнили, - встрял со смешком в разговор взрослых Иван.

? А что, и вспомню, - Обрезкову наступили на старую, ноющую рану. - Характеру ему недоставало, это правда. Доверчив больно был и людей любил, вот его и объегорили.

? Хорош был царек, - рассмеялся Анненков, порой до крепкой обиды споривший с Обрезковым о русском прошлом, после чего друзья неделями не появлялись друг у друга. - Русскую гвардию распустил и голштинских оборванцев набрал. Папу римского хотел над нами верховодить поставить, а сам вроде министра' состоял на службе у Фридриха. Где ж это видано, чтобы русский император прусский мундир носил".,.

? Вот она, российская темнота: по одежке человека мерить, по навету судить. А кто "слово и дело" отменил" Раскольникам грехи их простил" Петр Федорович, царство ему небесное, был прост, не то что со мной, с мужиком мог запросто заговорить. По Петербургу пешком ходил, не боялся, что зарежут.

? И дождался, - кивнул с ухмылкой Рихтер.

? Не стоит старое ворошить, - решил уйти от политики Анненков,-? Лучше на нынешнюю жизнь взгляните. Мужик работать стал хуже, ленится, а наш брат, помещик, нет бы его заставить, приказчиков в деревнях заводит, а сам в каретах по столицам разъезжает, помаду и пудру из-за границы возами везет.'

? Разорили Россию, - кивнул в согласие Обрезков. - Бумаг наплодили, чтобы дела все запутать и казенное своим назвать.

Все трое горько вздохнули, размечтавшись, что настанет ведь пора, когда бумажную ложь и путаницу законов заменит древняя старушка честь.

Но пора и в путь. Анненков встал с чаркой в руке, следом поднялись все.

? За государыню великую Екатерину Алексеевну и за наследника престола Павла Петровича! Долгие годы им здравствовать и о нас, сирых, заботиться. А тебе, Иван, и тебе, Карл, служить им верно, совестью своей не торговать, законы и старших почитать, чтобы нам, старикам, утешение от вас было.

Мужчины сдвинули чарки, в один дых опрокинули их и стали выбираться из-за стола.

Когда вышли на двор, зазвонили колокола, все стали креститься и прощаться. Степан Иванович обнял старого слугу, и они расцеловались. Филипп, сокрушенно качая головой, полез на козлы возка. Петро - на телегу. Степан Иванович подозвал сына. Грозно глянул на его веселое лицо, но не удержал в себе строгость, размяк.

? Ты, Вань, поберегись там. Нас с матушкой вспоминай. Награде радуйся, когда за дело дадена. О Боге думай, но не усердствуй. И паче всякого гони от себя гордость. Служи честно, трудись, во всем повинуясь государыне. А мы от тебя весточки ждать будем. На вот...

Анненков снял с себя фамильный серебряный крест и надел на сына, поцеловал присмиревшего Ивана в лоб и подтолкнул к матери.

Анна, всхлипывая, аккуратно упрятала крест сыну на грудь, запахнула мундир я протянула конверт с адресом своей петербургской подруги.

? Наши дома рядышком стояли, батюшки наши дружили меж собой, а мы вместе на гулянки бегали. Я, конечно, тогда не ведала, что она генеральшей станет, и обращалась без почтения. Да все ж не выгонит, а то и поможет чем. Ты, Вань, как представишься, стишат ей в альбом напиши, да польсти в них, вот она и станет твоей заступой.

Анна перекрестила сына и, поднявшись на цыпочки, рыдая, уткнулась ему в грудь. Иван ласково погладил мать и бережно подвел к отцу. А сам подбежал к сестричкам, по очереди подбросил каждую вверх, хохоча и целуя. Они в ответ визжали от радости. Наконец, он стремительно подбежал к невесте, чмокнул ее в щеку и, прошептав: "жди", юркнул в возок.

Возок, за ним и телега тронулись. Провожавшие замахали вслед, заулюлюкали. Одна Ольга осталась безучастной, она завороженно слушала удары своего сердца, говорившего голосом возлюбленного: "жди, жди, жди".,

Продолжение следует.

ШАЯ

Человек. Прогресс. Личность.

Открытие новой рубрики. Глава из книги Н. Бердяева / "Смысл истории" (Берлин, 1923 г.). Стр. 57.

S X

<

PQ

СО

О

PQ

Николай Бердяев и "Русский идеализм?

Наша духовная ситуация второй половины 80-х годов не похожа ни на один из предшествующих периодов в истории советской культуры и литературы. Гласность стала источником бурного прорыва в современную печать запрещенных и "забытых", официально отторгнутых от общества произведений искусства, публицистики и философии. Наступил момент возвращения сразу многих общезначимых явлений отечественной и мировой культуры. Даже для гуманитарной интеллигенции, которая немало помнила, знала и читала, имея доступ в спецхраны, эта ситуация возвращения произведений из идеологической ссылки оказалась достаточно неожиданной, потребовала заняться переосмыслением истории, сокрушением закоснелых абстракций и т. п. А для широкого "среднего" читателя эта ситуация обернулась чуть ли не откровенным взрывом привычных воззрений, переоценкой будничных канонов. Правда, многие возвращенные тексты лишь аккумулировали плоды живой народной самокритики, здравого смысла и реального самочувствия.

Волна возвращений подняла на поверхность жизни "залежи" не только литературной, но и философской мысли. Среди прочего право на возвращение в общедоступную печать получил так называемый русский философский идеализм конца XIX - первой половины XX века. На страницах не только журнальных изданий разного уровня, но и на страницах газет замелькали портреты, имена и тексты В. Соловьева, К. Леонтьева, П. Флоренского, В. Розанова, С. Франка, Г. Федотова, Л. Карсавина... Возникает ощущение некоего переоткрытия мощной и важной духовной традиции.

Возвращение русского идеализма - это запоздалая попытка возместить одну из невосполнимых потерь отечественной культуры. Но именно вследствие запоздания тут сами собой возникают новые противоречия. Во-первых, печатание фундаментальных текстов по кусочкам и в массовых изданиях грозит исказить читательское восприятие философских построений. Однако тут нам остается принять как данное возникшие обстоятельства и читать фрагменты с надеждой на выход полных и комментированных собраний. Во-вторых, возвращение традиции со про вож даете я появлением эпигонов, которые начинают наружно подражать стилю первоисточников. Вместо позиции у подражателей зачастую остается лишь поза. Но это в свою очередь естественно для любых течений и традиций. В культуре всегда много людей, идущих по готовой лыжне. Главное, чтобы культура свободно жила, чтобы было кому и где прокладывать лыжни новые. Жизнеспособная культура, как правило, сочетает демократизм с духовным "аристократизмом", о чем не раз говорил Н. Бердяев.

Н. А. Бердяева часто называют вторым по влиятельности представителем русской религиозно-идеалистической философии конца XIX - первой половины XX века. Н. А. Бердяев родился в 1874 году в дворянской семье, в Киеве. "Философские книги я читал еще мальчиком", - вспоминает он в этюде "Опротиворечиях в моей мысли", давая тонкую и трезвую самохарактеристику своего творчества. Испытав воздействие Канта, Шопенгауэра, Л. Толстого и Ницше, Бердяев интенсивно осваивал опыт разных философских школ, но стремился сохранить самостоятельность собственного миропонимания. Ему от природы чужды философическое школярство и теоретическая "ортодоксия", он овладевает техникой гегелевской диалектики, не становясь, однако, гегельянцем. "В студенческие годы, - сообщает он, - я испытал влияние Маркса. При этом отношение к социальным проблемам очень конкретизировалось. Я никогда не мог быть сторонником какой-либо "ортодоксии" и всегда против ортодоксии боролся. Никогда не был я и "ортодоксальным марксистом".,..

Тем не менее влияние Маркса привело Бердяева к "легальному марксизму" и к участию в киевском "Союзе борьбы за освобождение рабочего класса". В 1898 г. он был арестован и отпущен под залог. В марте 1900-го его выслали на три года в Вологду. В 1900? 1901-м появляются первые монографические публикации Н. Бердяева. Особенно заметной была его работа "Субъективизм и идеализм в общественной философии", поскольку в тот период разгорелась борьба между народнической и марксистской социологией. Но он не хочет останавливаться на позициях последней. Критически анализируя "ортодоксальные", "тоталитарные" тенденции в русском марксизме, Н. Бердяев все больше сближается с представителями новейшего философского "богоискательства". Оно получило мощный толчок благодаря философским исканиям В. Соловьева.

В 1903 г. Н. Бердяев принял участие в известном сборнике "Проблемы идеализма", а в 1907 г. - после ряда публикаций - выходит его работа "Новое религиозное сознание и общественность", отразившая окончательное мировоззренческое самоопредеделен-ние автора. События революции 1905? 1907 гг. глубоко затронули Н. Бердяева, как, впрочем, всю русскую интеллигенцию. Именно вопросы духовного развития русской интеллигенции занимают центральное место в его книгах и статьях предоктябрьского десятилетия.

Сильно повлияло на философскую репутацию Н. Бердяева его участие в известном сборнике "Вехи" (1909), посвященном как раз критическому анализу идеологии русской леворадикальной интеллигенции и вызвавшем соответственно резко отрицательную реакцию "слева".,

В политике Н. Бердяев после 1905 г. был близок к кадетам, хотя сохранял за собой право на некоторую дистанцию и формальную независимость.

В период революции 1917 года и гражданской войны Н. Бердяев продолжал философскую деятельность. Он был одним из инициаторов религиозно-философского общества "Вольная Академия Духовной культуры". В мучительные для России годы, когда последствия мировой войны и социальный разлом не оставляли, казалось бы, никакой почвы для философских занятий, Н. Бердяев сохраняет верность своему призванию. Он стремится глобально, в духе "р,елигиозного реализма" осмыслить судьбу России и всей современной цивилизации. Так родились книги "Судьба России" (1918) и "Смысл истории" (1923).

Наиболее конкретной, социально и публицистически злободневной оказалась в этот период его работа "Интернационализм, национализм и империализм? (1917). Советские историки до последнего времени настаивали на том, что в этом произведении проявились "феодальные симпатии" Н. Бердяева, поскольку он пытался обосновать идею "народного", "д,ворянско-крестьянско-го империализма? (то есть имперского государства).

В 1922 г. Н. Бердяв был выслан в числе других представителей "старой" русской интеллигенции а Германию. Вскоре он переехал а Париж, где и жил до конца своих дней (умер в 1948 г.). В эмиграции Н. Бердяев остался далеким от практической политики, он сосредоточился на фило-софско-литературной и издательской работе. В зрелых трудах он стремился обобщить свои взгляды, предпринял исследования основных проблем русской мысли XIX и начала XX века, проецируя свои размышления на современную историю России и Европы (см: "Русская идея", "Истоки и смысл русского коммунизма", "Царство духа и царство кесаря", "Орабстве и свободе человека" и т. д.).

Наша официальная наука неизменно оценивала Н. Бердяева негативно и узкополитически, перемежая самые разнокалиберные оценки: "р,енегат", "либерал", "идеалист", "консерватор", "р,еакционер", "антикоммунист", "сторонник реставрации".,.. Но сегодня, я думаю, мы понимаем, что многое в этих оценках идет не от сути, а от догмы и конъюнктуры, от идейного сектанства, сделавшего саму официальную науку неплодотворной.

Верно понять книги Н. Бердяева... Готовы ли мы к этому, читатель" Тут начинать надо, пожалуй, просто со стиля, поскольку бердяевский способ изложения есть вызов нашей сегодняшней философской рутине, считающей себя, как водится, последним достижением материализма и плодящей на практике плоский, наивный реализм и обыденные штампы типа "материя первична, сознание вторично".,

Но проблема в том, что и от людей в высшей степени серьезных и духовно самостоятельных мне приходилось слышать: Бердяев раздражает. Да вот еще и в книге В. Кувакина "Религиозная философия в России" несколько страниц посвящено стилю Бердяева, который раскритикован за алогизм, за произвольное сочетание категорий и ?хитрость" описаний, выполненных в форме "потока сознания". Правда, при этом констатируется литературная изощренность изложения, его энергичность и эмоциональная наполненность. Однако я думаю, что философа, как и писателя, следует судить и воспринимать в согласии с законом, им самим над собою признанным.. Если Н. Бердяев говорит о своей нелюбви к рационалистическому теоретизму и систематике, если он ставит на первое место самовыражение своего духовного опыта, то согласимся на это, коль скоро автор отстоял себя как личность. Согласие не мешает нам со своей стороны самостоятельно анализировать размышления Н. Бердяева и находить здесь как целостно емкие характеристики бытийных явлений, так и логические перескоки, понятийные склейки и т. п. Но отталкиваться надо, повторяю, от общей картины мира и внутренних установок бердяевской прозы. А это действительно во многом - проза в духе философского эссе, этюда, интеллектуальной импровизации. Стоит удивиться, как порой из недр бердяевской эрудиции, поджигаемой на лету, словно горючая смесь идей, вдруг выплавляется мысль истинная и нравственно убедительная.

Умонастроение Н. Бердяева по типу своему романтично. Он и сформировался на почве русской неоромантической традиции начала века, которую порой слишком односторонне сводят к "д,екадансу". Но что такое декаданс? Это выражение настроений упадка и разложения, отчуждения личности, пораженной эгоцентризмом, одиночеством и нежеланием с этим отчуждением бороться. Однако если человек пытается превозмочь декаданс, то он обращается к иным началам, кроме собственного Я. И один из путей в подобной ситуации - религиозно-романтический.

Не думайте, что Н. Бердяев совсем уж витает в облаках. Как философ светский, он, напоминаю, приемлет относительную и очевидную правду либерализма и даже социализма, он за правое государство, растворяемое посредством демократии в обществе; он поддерживает нейтралистские, федеративные начала; он оценивает конституционно-демократическую партию как наименьшее зло в современной России. Но как религиозный философ, как романтик-максималист, он настаивает, что без высшего божественного ориентира материалисты не создадут свободной общественности с личностью в центре. Насильничество, властолюбие, безличность, идолопоклонство он предвидит и в государстве "социалистическом". И заранее призывает преодолеть духовный кризис, ориентироваться в жизни на "новый универсализм", "р,елигиозную соборность", внутренне преображенный индивидуализм...

Сходное мироощущение охватило целую группу русских идеалистов. Так родился едва ли не самый известный плод их дореволюционного творчества - сборник "Вехи" (1909 г.). (Более подробно о "Вехах" читайте статью в одном из ближайших номеров журнала - ред.)

Я думаю, что именно спор вокруг "Вех" сказался на дальнейшем творчестве Н. Бердяева. От общефилософских, .построений, от сомнений по поводу духовного кризиса интеллигенции он обратился к темам историко-философским и культурологическим. Его книги "Судьба России" и "Смысл истории" написаны в эпоху Первой мировой войны и последующих револю-ци й, когда катастрофические предчувствия декадентов и идеалистов начала XX века обернулись явью "невиданных мятежей" (А, Блок).

Не поразительно ли, что в дни разлома Н. Бердяев сохранил интерес к вселенским проблемам. Его книга о смысле истории носит подзаголовок "опыт философии человеческой судьбы". Она возникла из лекций, прочитанных в Москве, в Вольной Академии духовной культуры (1919-1920 гг.). Но вышла книга в 1923 г. уже в Берлине, с приложением статьи "Воля к жизни и воля к культуре? (1922). Высылка после окончания гражданской войны крупнейших деятелей русской интеллигенции явилась печальным знаком того, что слабые ростки демократии и либерализма на российской почве не привились, а закон социальной поляризации продолжал свою сокрушительную работу...

Само заглавие книги "Смысл истории" звучит интригующе. Неужто у истории есть смысл" Для философа, воспитанного в "позитивной" традиции, этот вопрос либо проблематичен, либо... предрешен представлениями о прогрессе, эволюции, историческом детерминизме и проч. Н. Бердяев вроде бы чужд этой традиции. Он не приемлет учения о самодвижущемся прогрессе, отрицает наличие непрерывных линий в эмпирической истории человечества. Для Н. Бердяева очевидно, что существуют социальные организмы разного типа, что цивилизации самостоятельно рождаются, цветут и умирают, обнаруживая при этом некоторое подобие жизненных циклов. В данном случае он не скрывает своей солидарности с Д. Вико, К. Леонтьевым, Н. Данилевским и О. Шпенглером. Соразмышление с последним налицо в статье "Воля к жизни и воля к культуре".,

Можно ли в таком случае вообще говорить об истории" Можно, считает Н, Бердяев. Смысл истории скрыт, по его мнению, в духовной культуре человечества, в развитии бытования общезначимых религиозно-нравственных ценностей. Ключом же к пониманию культуры остается у Н. Бердяева христианская, библейски ориентированная картина мира и высший смысл самого христианства.

Все эмпирические, объективно мыслимые формы жизнедеятельности людей Н. Бердяев как бы выносит за скобку. Зато формы мировоззрения и социальной психики обретают автономию, сливаются в единый сюжет, вызревающий из вечной коллизии земли и неба, добра и зла, божественного и природного. История просвечивается образом Христа, судьба мира со всеми его парадоксальными метаморфозами встраивается в хронику грехопадения, искупления и спасительного воскресения. Н. Бердяев разъяснял, что для него "историческое" есть производное от христианской телеологии, апокалиптики и эсхатологии, то есть представления о грядущем конце мира.

Идея конца витает в трудах Н. Бердяева, но, разумеется, не в виде наивно, по-детски воспринятого мифа. Идея конца предполагает субъективное ожидание религиозного преображения жизни и таинственного, потустороннего разрешения вечных конфликтов бытия, открытых мудрому взору философа-богоискателя, предвосхищенных его первичной интуицией и религиозным воображением. Ожидание конца мистично. Если личность помнит о наступлении конца света, Страшном суде и втором пришествии Христа, то она находит опору для подлинной свободы духа и избавляется от отвлеченных, преходящих соблазнов земного пути.

Бесконечные хронические коллизии истории в концепции Н. Бердяева заведомо трагичны. Но реальный трагизм исторической судьбы парадоксальным образом просветляет дух личности, сумевшей подняться до свободного приятия истины и увидеть небо.

Естественно, что, постулируя веру, Н. Бердяев не занимается теоретическими доказательствами, не апеллирует к строгим научным фактам. Его первоисточник - убеждение. Его метод - личностное погружение в культуру разных эпох, вживание в них как в свое духовное достояние. Каждая культура - это урок истории человечества, его взлетов и падений, его метаморфоз.

Только погрузившись в идеи античности, древнееврейской и лервохри-стианской религий, ренессансного гуманизма, просвещения, экономического материализма и позитивизма, Н. Бердяев начинает интерпретировать их как особую идеальную конструкцию, как вариант исторических исканий высшего идеала. Путь к этому идеалу лежит, по его мнению, через "новый христианский Ренессанс" и "новое Средневековье", которые постулируются как духовно-историческая возможность.

С позиций христианского максимализма Н. Бердяев критикует и разбирает все виды прошедших мировоззрений, воспринимая их как своего рода великие мифы. Само христианство выступает здесь как супермиф, поглощающий и объясняющий все остальные.

Разбирает Н. Бердяев и марксизм. Я не думаю, что сегодня мы должны в страхе шарахаться от этой критики. Лучше приглядимся к тому, каким образом она опирается на религиозно-нравственные предпосылки, как добирается до конечных следствий учения. Между тем остается неиспользованной возможность критики и самокритики марксизма изнутри - как научной по замыслу концепции, рассчитанной на логическую и фактическую проверку. Разумеется, при этом необходимо отказаться от отношения к марксизму как идеологической догматике религиозного типа. То есть именно того, что нашел в нем Н. Бердяев.

Независимо от того, примет или нет читатель библейскую метафизику Н. Бердяева, а также его переживание и толкование культурных эпох, бер-дяевские экскурсы увлекают, содержат множество фактов и гонких наблюдений. Бесспорно, автор сердцем перечувствовал роковую диалектику мировых идей.

В своих культурологических работах Н. Бердяев вновь и вновь раскрывается как своеобразный, скрытый реалист, исследователь, светский мыслитель. Пока он прокламирует верования, с ним можно либо соглашаться, либо не соглашаться. Когда он исследует, необходимо с ним соразмыш-лять, учась или споря.

Бердяев-философ при всем его эс-сеизме не свободен от конкретных концептуальных построений, достойных углубленного обсуждения. К числу таких построений of носится и мысль о чередовании" варварства, культуры, цивилизации и религиозного преображения (статья "Воля к жизни и воля к культуре?}.

По-своему употребляет Н. Бердяев понятие "культура". Это "осуществление новых ценностей", пик духовного творчества светских сил. Это религия, возведенная в ранг сознания. Поэтому "культура" у Н. Бердяева противопоставлена ?цивилизации", которую он также рисует как особое духовное состояние мира, а не форму его кон-кретно-историческо й организации.

Для ясности напомню, что в системной социологии культуру рассматривают иначе - как совокупность любых социальных норм, устойчивых ценностей и традиций, как социальную память, связующую историческую жизнь человеческого сообщества. Мне кажется, что Н. Бердяев соотносит "культуру" с ролью творцов культуры в том или ином обществе, смотрит на

"культуру" сквозь призму судеб интеллигенции. Не потому ли он, например, решительно утверждает, что высший подъем "культуры" в русской судьбе - это александровская эпоха и Пушкин. Мысль о цикличности и вол-нообразности бытия тут почему-то исчезает. Видимо, причиной тому именно религиозная телеология как фундамент философии Н. Бердяева.

В книгах Н. Бердяева постоянно встречается одно характерное понятие, которое он настойчиво использует для обозначения негативных явлений духовной жизни: "манихейство". Как известно, манихейство - одна из древних религий. Она включала в качестве одного из исходных пунктов учение об изначальном, абсолютном противостоянии Света и Тьмы. Для Н. Бердяева "манихейство" - это символ механической односторонности и, нравственной слепоты ума; это двухцветное, черно-белое мышление, не способное к этическому диалогу и внутренней диалектике, к преодолению парадоксов жизни и духа; это - болезнь культуры и социальной психики; это - знак нетерпимости и политического сектантства. Россию XX века эта болезнь поразила глубоко и надолго, и до сих пор мы от нее не вылечились...

Обращаясь к судьбе России и "р,усской идеи", Н. Бердяев отыскивал в отечественной истории явные и скрытые запасы духовности, соборности, коммюнотарности. При этом у него не было иллюзи й относительно реальной российской трагедии XX века. Тонкий слой аристократически-либеральной и высокой культуры, столь близкой Н. Бердяеву, был взбаламучен и истощен катастрофическими войнами, гражданскими разломами, "великими переломами", которые он по-своему предвидел в начале века. Но бердяевский анализ истоков и отчасти воплощений "р,усского коммунизма" не имеет ничего общего с оголтелым злопыхательством.

Сегодня мы открыто отметаем и критикуем в советской истории то, что при жизни Н. Бердяева считалось невозможным и подсудным критиковать. И мы по-прежнему слышим его предупреждающий голос, вникаем в его мысль и законах социальной поляризации, делающих обратимыми политические крайности, порождающих разительные парадоксы революций, властвования, человеческой борьбы за существование и ложных прельщений этой борьбы. А прельщений - множество. Тут и "р,абство царства", и война, и национализм, и "р,абство у собственности и денег", и рабство революции, коллективизма, эротики, эстетизма. Наконец, это прельщение и рабство истории с ее бесконечной диалектикой "старого" и "нового". Н. Бердяев понимал это так: "Все, что не вечно, непереносимо; все ценное в жизни, .если оно не вечно, теряет свою ценность. Но во времени космическом и историческом, в природе и истории, все преходит, все исчезает. Поэтому время это должно кончиться. Рабство человека у времени, у необходимости, у смерти, у иллюзий сознания, исчезнет. Все пойдет в подлинную реальность субъективности и духовности, в божественную, или, вернее, богочеловеческую жизнь. Но предстоит суровая, борьба, требующая жертв и страданий. Другого пути нет". ("Орабстве и свободе человека", с. 222).

Последнюю главу одной из своих итоговых книг Н. Бердяев назвал "Трагедия человеческого существования и утопия". Его характеристика мистики и парадоксов утопизма, как всегда, отточена и афористична. Но тут неизбежно возникает встречный вопрос: разве не являются философские идеалы "коммюнотарности", "соборности", - персона листического социализма", предложенные в качества символа веры, но даже отдаленно не напоминающие конкретный социальный проект, также всего лишь утопией" Религиозной, романтической утопией, от которой нет мостов в нашу изломанную катастрофами и катаклизмами действительность, где образ конца света становится вполне материальным и немистическим по мере военных, экологических и прочих сотрясений цивилизации.

Что ж, объявить Н. Бердяева утопистом проще простого, пользуясь его собственными приемами мышления. Но только давайте еще раз осознаем, что он предлагал каждому принять "подлинную реальность субъективности и духовности" как абсолют. Принять прежде попыток решения всех заведомо больных, двойственных вопросов обыденности. У этой утопии есть одно чудесное качество: она не грозит насилием на практике, не готовит господство нового Кесаря. Это утопия веры, рассчитанная на то, чтобы человек, осознавший себя подлинной личностью, сохранил на земле свободу духа и сумел выстоять в царстве Кесаря.

В тех же заметках Н. Бердяева о себе читаем:

"За последнее десятилетие я окончательно изжил последние остатки исторического романтизма, связанного с эстетизирующим отношением к религии и политике, с идеализацией исторического величия и силы. Этот исторический романтизм никогда не был во мне глубок, никогда не был оригинально моим. Я опять почувствовал изначальную правду толстовского отношения к ложной романтике исторических ценностей. Ценность человека, человеческой личности выше исторических ценностей могущественного государства и национальности, цветущей цивилизации и пр. и пр.".,

Чтобы говорить так в 1939 году, надо было действительно оставаться смелым "идеалистом", человеком сто й-кой духовной ориентации. Наверное, поэтому русский идеализм сегодня возвращается в Россию.

АЛЕКСАНДР ПАНКОВ

Александр Викторович ПАНКОВ - критик, литературовед, кандидат филологических наук, доцент Института русского "зыка имени А, С. Пушкина. Автор книг "На острие конфликта? (1980), "вечное и злободневное? (1981), "Время и книги" (1988) и многих статей о русской и советской литературе. Живет в Москве. В нашем журнале печатается впервые.

НИКОЛАЙ БЕРДЯЕВ

ВОЛЯ

к жизни

ТолТ"

К КУЛЬТУРЕ

В нашу эпоху нет более острой темы и для познания и для жизни, чем тема о культуре и цивилизации, о их реализации, о их различии и взаимности. Это - тема об ожидающей нас судьбе. А ничто не волнует так человека, как судьба его. Исключительный успех книги Шпенглера о закате Европы объясняется тем, что он так остро поставил перед сознанием культурного человечества вопрос о его судьбе. На исторических перевалах, в эпохи кризисов и катастроф приходится серьезно задуматься над движением исторической судьбы народов и культур. Стрелка часов мировой истории показывает час роковой, час наступающих сумерек, когда пора зажигать огни и готовиться к ночи. Шпенглер признал цивилизацию роком всякой культуры. Цивилизация же кончается смертью. Тема эта не новая; она давно нам знакома. Тема эта особенно близка русской мысли, русской философии истории. Наиболее значительные русские мыслители давно уже познали различие между типом культуры и типом цивилизации и связали эту тему со взаимоотношением России и Европы. Все наше славянофильское сознание было проникнуто враждой не к европейской культуре, а к европейской цивилизации. Тезис, что "Запад гниет", и означал, что умирает великая европейская культура и торжествует европейская цивилизация, бездушная и безбожная. Хомяков, Достоевский и К. Леонтьев относились с настоящим энтузиазмом к великому прошлому Европы, к этой "стране святых чудес", к священным ее памятникам, к ее старым камням. Но старая Европа изменила своему прошлому, отреклась от него. Безрелигиозная мещанская цивилизация победила в ней старую священную культуру. Борьба России и Европы, Востока и Запада представлялась борьбой духа с бездушием, религиозной культуры с безрелигиозной цивилизацией. Хотели верить, что Россия не пойдет путем цивилизации, что у нее будет свой путь, своя судьба, что в России только и возможна еще культура на религиозной основе, подлинная ду ховная культура. В русском сознании очень остро ставилась эта тема

Но чужда ли она сознанию западному, не возвышалась ли и сама европейская мысль до ее постановки; один ли Шпенглер подошел к ней" Явление Ницше связано с острым сознанием этой роковой для западной культуры темы. Тоска Ницше по трагической - дионисической культуре - есть тоска, возникающая в эпоху торжествующей цивилизации. Лучшие люди Запада ощущали эту смертельную тоску от торжества мамониз-ма в старой Европе, от смерти духовной культуры, - священной и символической, в бездушной, технической

3

3

3

45

цивилизации. Все романтики Запада были людьми раненными, почти смертельно, торжествующей цивилизацией, столь чуждой их духу. Карлейль, с пророческой силой, восставал против угашающей дух цивилизации Пламенное восстание Леона Блуа против "буржуа" в его гениальных исследованиях "буржуазной" мудрости было восстанием против цивилизации. Все французские католики - символисты и романтики - бежали в средневековье, на далекую духовную родину, чтобы спастись от смертельной тоски торжествующей цивилизации. Устремленность людей Запада к былым культурным эпохам или экзотическим культурам Востока означает восстание духа против окончательного перехода культуры в цивилизацию, но восстание слишком утонченного, упадочного, ослабленного духа. От надвигающегося небытия цивилизации люди поздней, закатной культу ры бессильны перейти к подлинному бытию, бытию вечному, они спасаются бегством в мир далекого прош лого, которого нельзя уже вернуть к жизни, или чуждо го им бытия застывших культурных миров Востока

Так подрываются основы банальной теории nporpet са, в силу которой верилось, что будущее всегда совер шеннее прошедшего, что человечество восходит по прямой линии к высшим формам жизни. Культура не развивается бесконечно. Она несет в себе семя смерти В ней заключены начала, которые неотвратимо влекут ее к цивилизации. Цивилизация же есть смерть духа культуры, есть явление совсем иного бытия или небытия Но нужно осмыслить этот феномен, столь типичный для философии истории, для осмысления истории. Шпенглер ничего не дает для проникновения в смысл этого первоо>еномена истории

Во всякой культуре после расцвета, усложнения и утон чения начинается иссякание творческих сил, удаление и угашение духа, убыль духа. Меняется все направление культуры. Она направляется к практическому осуществлению могущества, к практической организации жизни в сторону все большего ее расширения по поверхности земли. Цветение "наук и искусств", углублен ность и утонченность мысли, высшие подъемы художест венного творчества, созерцание святых и гениев все это перестает ощущаться, как подлинная, реальная ?жизнь", все это уже не вдохновляет. Рождается напря женная воля к самой ?жизни", к практике ?жизни", к могуществу ?жизни", к наслаждению ?жизнью", к господству над ?жизнью". И эта, слишком напряженная, воля к ?жизни" губит культуру, несет за собой смерть культуры... Слишком хотят ?жить", строить ?жизнь", организовать ?жизнь" в эпоху культурного заката. Эпоха культурного расцвета предполагает ограничение воли к ?жизни", жертвенное преодоление жадности к жизни. Когда в массах человеческих слишком распространяется жадность к ?жизни", тогда цель перестает полагаться в высшей духовной культуре, которая всегда аристократична, всегда в качествах, а не в количествах. Цель начинают полагать в самой ?жизни", в ее практике, в ее силе и счастье. Культура перестает быть самоценной, и потому умирает воля к культуре. Нет более воли к гениальности, не рождаются более гении. Не хотят уже незаинтересованного созерцания, познания я творчества. Культура не может оставаться на высоте, она неизбежно должна спускаться вниз, должна падать. Она бессильна удержать свою высшую качественность. Начало количественное должно ее одолеть. Происходит социальная энтропия, рассеяние творческой энергии культуры. Культура срывается и падает, она не может вечно развиваться потому, что не осуществляет целей и задач, зародившихся в духе творцов ее.

Комментарии:

Добавить комментарий