Журнал "Юность" № 9 1989 | Часть I

Точка зрения

В этой рубрике мы будем предоставлять слово народным депутатам.

Народному депутату Сергею Станкевичу 35 лет. женат, растит дочь, работает старшим научным сотрудником Института всеобщей истории АН СССР, специализация - история парламентаризма.

Прежде чем дать ему слово, наш корреспондент Сергей Адамов задал несколько вопросов, уточняющих позицию депутата.

СЕРГЕЙ СТАНКЕВИЧ: ТАМ, ГДЕ НАЧИНАЕТСЯ ЕДИНСТВО,

ТАМ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ПАРЛАМЕНТ

КОРР. Уникальность нынешней ситуации в том. чти и Съезд, и Верховный Совет СССР являются одновременно и высшими законодательными органами, и школой демократии для депутатов. Во время учебы ошибки и "д,войки" неизбежны. Не может ли это фатально отразиться на дальнейшем развитии событий"

СТАНКЕВИЧ. Действительно, это школа, но обучение в ней бесплатным не назовешь. Уроки очень дороги, и важно подолгу не засиживаться в одном классе. Первые "занятия" показали наши проблемы в демократическом воспитании, и главные из них - предубеждение, самозапугиванис. какой-то мистический ужас по отношению к политическим группам. При одном упоминании слова "фракция" у одних - уже душа в пятках и спина в поту, а у других - охотничий блеск в глазах и боевой клич у горла. Хотя никто из нынешних депутатов никогда прежде ни в чем фракционном "замешан не был", но реакция срабатывала автоматически: видно, где-то на уровне генов в нас заложена и политическая наследственность.

Поскольку парламент мы вводим в нашу жизнь, как хочется надеяться, всерьез и надолго, от продолжения разговори о фракциях нам никуда не уйти. Это и будет темой моего выступления.

КОРР. При всем нашем уважении к Съезду создалось ощущение, что это слишком громоздкий орган, чтобы быть действительно рабочим. Ваше мнение?

СТАНКЕВИЧ. В том виде, как он зафиксирован в Конституции, он - не законодательный орган. У меня такое впечатление, что и задумывался он как собрание, где гипертрофирована представительская функция. Представлены регионы, различные мнения: Мы послушаем. Мы взвесим. Мы решим. Мы одобрим, что нужно,что не нужно. Мы пропустим мимо. Съезд пока не приспособлен принимать решения Поэтомч такое стремление с нашей стороны придать Съезду грамотную структуру, дать возможность группам самоорганизоваться по принципиальным позициям и вести конструктивный диалог. Тогда мы отойдем от модели большого митинга, который ничего не решает, а лишь раздражает людей: болтать болтают, а результатов нет. Это чревато разочарованием народа в демократии.

КОРР. Сейчас, когда мы говорим "меньшинство", то подразумеваем группу радикально настроенных депутатов, пытающихся объединиться в рамках межрегионального клуба. Но есть и другое меньшинство, чьи черные ЗИЛы аккуратно выстраивались справа от входа во Дворец съездов. Как вы относитесь к этой депутатской группе?

СТАНКЕВИЧ.. В зале депутаты делились на подавляющее большинство и подавляемое меньшинство. Эту группу, сидящую отдельно, подавляемой никак не назовешь. Хотя они чувствовали себя в несколько непривычной роли. Подвергались критике, прямым выпадам, в том числе и персональным. С этой точки зрения прежнего комфорта они были лишены. И в то же время ощущение хозяев положения за ними оставалось.

У нас на глазах происходит процесс перераспределения власти, во всяком случае, он начался. И, конечно, это не может быть воспринято с восторгом людьми, которые долгое время обладали этой властью безраздельно. Отсюда девальвацию собственного положения, упадок собственного авторитета и критику в свой адрес они воспринимают, точнее изображают, как нападки на партию, свое поражение - как поражение социализма, перестройки.

И благодаря такой подмене в своих послесъездовских выступлениях они нагнетают атмосферу необходимости реванша. На самом деле речь идет об утрате привычно монопольного положения в системе власти вполне определенной кастовой группировки. И впервые в истории нашей страны им противостоит пока еще не очень организованная, но вполне очерченная группа людей, которые объявляют о своих намерениях вытеснить - постепенно, осторожно, не форсируя процесс, но все-таки вытеснить - эту категорию людей с занимаемых позиций в общественной системе, поскольку занимают их не по праву. Не по праву интеллектуального и морального авторитета, не по праву людей, демократически избранных народом. Более того, на них лежит груз ответственности за то катастрофическое кризисное состояние, в котором мы находимся. И когда они говорят, что вы рветесь к власти - я согласен. Да, борьба за власть демократическими средствами - это и борьба за демократи-ищню самой власти.

КОРР. Каково ваше самоощущение в этой борьбе? Вы получили то, о чем столько лет мечтала на кухнях российская интеллигенция, моделируя заманчивую ситуацию типа "Если бы директором был я, то...".,

СТАНКЕВИЧ. Порой ощущение бессилия, когда понимаешь, как много надо сделать, чтобы в зале поселилась реальная власть. Ощущение ответственности, потому что в ходе избирательной кампании были сделаны серьезные заявления. Но главное ? яростный голод на реальную законодательную парламентскую деятельность. Я долгое время посвятил изучению мирового опыта парламентаризма, и хочется многое реализовать у нас.

ЧТО ГОВОРИТ ОПЫТ?

Парламенты в зарубежных странах возникли в разное время и в разных условиях. Некоторым ?храмам демократии" даже не одна сотня лет. Чего только не бывало в их истории! Впрочем, одного не бывало наверняка: единства. Там, где возникало единство, там сразу кончался парламент и начинались фикция, комедия, фарс. Весь смысл существования парламента всегда состоял в том, чтобы законодатели могли представлять в нем различающиеся, в том числе конфликтные, интересы, организованно их сопоставлять и в компромиссном виде воплощать в законах. В таких условиях появление в парламентах сравнительно устойчивых групп, объединенных близостью политических взглядов, происходит совершенно неизбежно. Вопреки любым формальным препятствиям.

Самый простой и довольно распространенный вид парламентского размежевания - правительственное большинство против оппозиции. Старейший в мире британский парламент подал пример, официально утвердив деление на правительство се величества и оппозицию се величества. Аналогичные системы возникли в Австралии, Ирландии, Канаде и Новой Зеландии. Буквально на наших глазах приближаются к этому классическому образцу парламенты Польши и Венгрии В таких парламентах функции лидера оппозиции признаются настолько важными, что он получает государственное жалованье. Правительство раскошеливается ради удовольствия иметь оппозицию, которая в своей борьбе отнюдь не намерена шутить!

Одним, пусть и главным, водоразделом парламентское размежевание не ограничивается. Большинство и меньшинство представляют собой не что иное, как коалиции меньших по размерам групп. За известным пределом тенденция к разделению может вылиться в крайность не менее опасную, чем пресловутое монолитное единство: есть риск подорвать фундаментальное согласие - саму основу для компромисса. Чтобы избежать этого, в некоторых странах официально устанавливается минимальное число членов парламента, необходимое для регистрации группы. Во Франции действует лимит: 30 человек" для национального собрания и 11 - для сената. В итальянской палате депутатов в состав группы должно входить не меньше 20 законодателей, а в сенате - не

меньше 10. В бундестаге ФРГ только группы из 15 и более человек вправе претендовать на официальный статус. Аналогичные ограничения существуют в законодательных органах Австрии, Швейцарии, Бельгии, Турции. В Бразилии минимальное число членов парламентской группы должно составлять одну десятую часть общего числа всех депутатов. В Чехословакии принятый в апреле нынешнего года закон о депутатах Словацкого национального совета регулирует создание депутатских клубов по интересам.

Обратите внимание на то, что парламенты, как правило, обеспечивают политическим группам помещения для заседаний, оборудование для работы, персонал помощников и многое другое, включая оплату труда лидеров групп. Никому в голову не приходит поставить под вопрос ни право групп на существование, ни пользу от их деятельности, которая целенаправленно поощряется.

Парламентские группы играют важнейшую роль в законодательном процессе: они предлагают собственные законопроекты, оценивают предложения оппонентов, вносят поправки. Поскольку все это плод коллективного поиска и глубокой проработки, эффективность деятельности всего парламента существенно возрастает. Дискуссии приобретают целенаправленный характер, ибо в прениях выступают прежде всего представители групп, которым, кстати, в ФРГ и некоторых других странах отдается предпочтение перед индивидуальными ораторами. В Нидерландах, Франции и Японии даже время для выступлений выделяется группам пропорционально их численности. В процедурных правилах нередко предусматривается пропорциональное представительство от политических групп во всех важнейших парламентских органах. Заметьте - представительство политических позиций, а не просто территорий!

КАК БЫТЬ НАМ?

Нам, конечно, сложнее. Мало ли что у них там "за буфом" понапридумывали. У нас в политике ИСТОРИЧЕСКИ СЛОЖИЛАСЬ система монолитного единства. Попробуй-ка демократически изменить то, что исторически сложилось и хорошенько бюрократически слежалось. Говорить, правда, уже можно по-разному (спасибо некоторым академикам), но действовать пока только вместе. Только строем. Шаг вправо, шаг влево" ФРАКЦИЯ. Со всеми вытекающими...

А если все же рискнуть" Без мифов и заклинаний, без травли и самозапугивания? Повернуться лицом к реальности. Пораскинуть мозгами. Что нам, собственно, нужно от советского парламента? Первое - всесторонняя конструктивная дискуссия с трезвой оценкой имеющихся расхождений, с честным поиском общих точек. Второе - выработка взвешенных решений на основе экспертно проработанных вариантов и во имя его величества Разумного Компромисса.

Теперь вообразите себе дискуссию с участием 2250 отдельно взятых ораторов. Смогут они договориться? К тому моменту, когда закончит выступать вторая тысяча, все забудут, о чем говорила первая. Много ли толку от такой грандиозной говорильни" Думаю, не больше, чем от гипотетической попытки 2250 авторов согласовать представленные каждым из них варианты одного законопроекта. Впрочем, подобная фантастика нам, разумеется, не грозит. В реальной жизни все произойдет проще: выступят в основном "нужные" ораторы и пройдет наверняка "нужный" законопроект. И то, что для пущего плюрализма получит слово парочка оппонентов, а две-три их идеи будут торжественно пристроены к закону в качестве архитектурного украшения, сути дела не изменит. Апологетов единства любой ценой такая ситуация, по-видимому, устраивает. А избирателей"

Чтобы наш советский парламент мог консолидироваться в реальном деле, а не в слегка обновленном плюралистическом "одобрямсе", сначала надо умно размежеваться. Правда, что-то знакомое? Уже где-то слышали" Так ведь история - великий законодатель, она рождает законы почище иных парламентских...

Любой представительный законодательный орган - и для нашего Съезда это справедливо вдвойне и втройне - может нормально действовать в одном и только в одном случае: если в составе депутатов сложится естественная структура из ограниченного числа групп, отражающих реально существующую в обществе структуру интересов. Конституция и Закон о выборах как бы предписывают нашему Съезду разделение по территориальному и институциональному признакам. Помните, сколь жарким было порой противостояние региональных "д,елегаций", нередко умело направляемых высокопоставленными "р,уководителями"? С другой стороны, постоянно сказывалось особое положение депутатов от общественных организаций. "Общественники" невольно становятся самой "фракционной" категорией, поскольку представляют организации, объединенные каким-либо ярко выраженным специфическим интересом: комсомол, профсоюзы, ветераны, женщины. Для обеспечения этих интересов депутатам, как говорится, сам бог велел определиться в качестве группы.

Таким образом, как минимум две структуры на Съезде уже резко очерчены. Если добавить к ним еще и функциональную структуру, в основном привязанную к постоянным комитетам и комиссиям ("аграрники", "промышленники", "экологи" и другие), то возникает вопрос: может, всего этого достаточно" Надо ли еще как-то делить депутатов помимо уже упомянутых, столь очевидных разделений" Обязательно надо. Ибо...

Три меньшинства, одно большинство и "здравый смысл".,.. главное, что определяет наши групповые привязанности в парламенте, это сходство или различие в политических позициях. И в обществе, и на Съезде безусловно определился спектр позиций - от радикальной до консервативной," за которыми стоят существенные различия в понимании смысла и цели перестройки. Можно сколько угодно проклинать "ярлыки", твердить о "единодушной поддержке курса на перестройку", но принципиальное размежевание между депутатами неотвратимо, поскольку невозможно полностью примирить сторонников, условно говоря, трех платформ.

Первую можно обозначить с помощью ключевой фразы, взятой прямо из жизни: "Валяйте, голубчики, реформируйте. Все это уже было. Мы перетерпим, покуда вы сломаете себе шею, а тогда уж наведем железный порядок, идя навстречу пожеланиям трудящихся".,

Вторая платформа определяется стремлением многих больших и малых ?хозяев" принести на алтарь реформ все жертвы, которых уже нельзя избежать, но удержаться наверху самим, сохраниться Как слой и сохранить общий контроль над процессом перемен. Характерная черта приверженцев такой платформы - претензия на монопольное право формулировать "единственно верный курс", который надо бдительно оберегать от наскоков справа и слева. "Перестройка - это мы! Вы тут поговорите, а мы послушаем, посоветуемся и решим"," можно прочесть на незримых знаменах этой группы.

Сторонники третьей платформы исходят из необходимости коренных, а не частичных перемен в нашей стране с целью последовательной демонополизации экономики, политики и культуры, утверждения полного контроля общества над государством и создания реальных правовых гарантий для всех гражданских свобод.

Думается, что значительная часть депутатов по крайней мере к концу Съезда вполне сознательно могла бы примкнуть к одной из этих трех платформ. Но если бы такое самоопределение произошло, мы получили бы... три меньшинства. Судя по всему, большая часть депутатов по разным причинам явно не готова к организационному самоопределению в рамках Съезда. Тут и несамостоятельность мысли, ставшая больше чем натурой, и предусмотрительное выжидание с расчетом на продвижение в парламентской иерархии. Но очень многие депутаты предпочитают руководствоваться такой внеполитической категорией, как здравый смысл. А он предписывал привычные, проверенные меры, реализуемые постепенно и с подчеркнутой лояльностью по отношению к лидерам перестройки: "Правы они или не правы в данном случае, но перестройка-то идет, чего же по мелочам, вроде повестки дня, людей дергать. Много или мало у министра недостатков, но ведь вон кто его рекомендует, там, наверное, не раз подумали. Более-менее справляются с перестройкой - справятся и министром".,

На первом Съезде самая многочисленная "фракция здравого смысла" сыграла роль встроенного тормоза. Тезис "начальству все же видней" превалировал. Периодические атаки радикалов казались моветоном, раздражали, толкали на простые объяснения - "амбиции", "самореклама" и т. п. Глав ный догмат приверженцев "здравомыслизма" - надо не о свободах болтать, а накормить страну - бесполезно опровергать теоретически. Лишь собственная практика способна убедить большинство депутатов: без надежно гарантированных свобод если и можно чем накормить страну, так только новой порцией обещаний. Но этим добром она давно перс-кормлена. Как только депутаты перейдут от процедурных вопросов и персональных назначений к систематическому принятию законодательных решений, процесс политического самоопределения нынешних "здравомыслящих" неизбежно ускорится, а расстановка сил выявится полнее и рельефнее. Об этом, кстати, убедительно говорят результаты социологического исследования, проведенного на Съезде. "В условиях плюрализма мнений," заключили социологи," у депутатов формируется потребность в консолидации на основе сходства позиций и интересов. Большинство опрошенных (81%) считают возможным объединение депутатов в группы (в период работы Съезда и после) для выработки общих предложений на основе единых позиций. 11% опрошенных считают это неприемлемым, а 8% затруднились выразить свое мнение". Кроме того, 63% опрошенных депутатов высказались за то, чтобы выработать процессуальные гарантии защиты прав и интересов меньшинства. Исторически слежавшийся лед тронулся! Жизнь берет свое вопреки любым догматическим заклинаниям.

ПРЕДЛАГАЮ

Итак, что же я предлагаю? Всего лишь признать то, что с очевидностью доказала мировая практика парламентаризма: депутатские группировки в составе законодательного органа - явление совершенно необходимое и безусловно полезное. Нужно сразу же узаконить в регламентах Съезда и Верховного Совета возможность свободно создавать и регистрировать такие группы. Из сострадания к тем, кого с давних времен мутит от слова ФРАКЦИЯ, давайте назовем их... ну хотя бы клубами - как в Словакии и Польше. Конечно, стоит установить количественное ограничение, на официальный статус могут претендовать группы, составляющие, скажем, не менее одной пятой части от общего числа депутатов Съезда (450 человек). Надо бы предусмотреть вес необходимое для нормальной политической деятельности групп (клубов), в частности, приоритетное участие их в дискуссиях и обязательное представительство во всех органах, формируемых депутатами, начиная с Верховного Совета.

Чтобы заработал парламентский механизм компромиссного согласования интересов, они сначала должны быть организованно представлены на всех уровнях, ярко выражены и недвусмысленно сформулированы (пусть в ряде случаев даже в крайней форме - это тоже полезно). Чтобы всерьез выбирать, нужно иметь отчетливо различающиеся варианты решений. Такую возможность предоставляют только депутатские группы, сформированные на основе сходства политических позиций.

Геннадий ГОЛОВИН

ЧУЖАЯ СТОРОНА

Повесть

Фото Леонида Шимановича Рисунки Марины Пинкисевич

Среди ночи - будто толкнули - Чашкин проснулся.

Притаившись, долго лежал под грузным ватным одеялом - пораженно слушал, как жадно хозяйничает на улице непогода.

Плотные порывистые полотнища азартно метались в отдаленной вышине, с яростным полотняным гудом сшибались - и тогда тотчас грозно шарахало понизу: на разные виноватые лады начинали побренькивать стекла, с занудной страстью взвывало в балконных прутьях, а оконная рама, дряхло вскряхтывая, принималась упорно и мелко подрагивать, будто кто-то осторожный под шумок торкался среди ночи в дом.

Сколько ни старался, снова заснуть не мог. Часу, должно быть, в пятом тихонечко вышмыгнул из-под краешка одеяла (не дай бог обеспокоить Антониду Андреевну!) и, на преступных цыпочках ступая, выкрался в кухню.

Там, света не зажигая, на уголок ледяной табуреточки опасливо присев, ногу вкруг ноги для тепла завинтив, жадно и оживленно стал курить-накуриваться, со всхлипом припадая к зажатой в кулак, как на ветру, сигарете и пришептывая без смысла: - "Вот мутотй-то, едреноть! Вот мутота!" - не зная, как по-иному избавиться от язвительного чувства ужасающей какой-то вины, которое (он вспомнил) и оборвало среди ночи его сон.

По козырьку подоконника с казенным жестяным звуком просыпало время от времени то ли дождем, то ли ледяной крупкой. Чашкин опасливо вздрагивал. Косил за окно, как испуганная лошадь.

Беда творилась за окном. Так уж победно, так уж весело-подло ползли-расползались по черной земле серые змеи и змееныши злой ноябрьской поземки, такая уж всевластная слоисто-грязная мгла простиралась над всей этой разнесчастной, в горестный сон повергнутой землей, что лучше было бы и вовсе не глядеть туда! Едва лишь касался взглядом - торжественный ленивый ужас так и обдавал душу...

Не спал. Однако то и дело словно бы ухал воображением в какие-то звонкие предобморочные омуты, и в эти миги странное чудилось ему. будто бы он - это не он, Чашкин, а голый какой-то куст в зимней степи на лысом бугре. И на него одного - как черный тяжелый ливень - летит со всех сторон вся грубая погребальная тоска этой ночи!

Не спал. Однако иной раз как бы спохватывался: "Где я?? И каждый раз сигарета оказывалась потухшей, а вокруг оказывалось все светлее. Словно бы седая рассветная вода потихоньку затопляла пространство кухни.

Не спал. Однако на исходе больного этого бдения чудеснейшее диво примерещилось ему. Вспрянул Чашкин отяжелевшей головой, растаращил кисленько саднящие веки п вдруг обомлел! В грязно-жемчужных потемках увидел: тихонько, прелестно, нежно светлеет тоненькая женская фигурка... Господи! Как залепетало вдруг сердце его! С каким облегчением рванулся всей душой своей к н е й! Чуть не слезы ли на глазах вскипели!.. Да только не чересчур уж долго длилось видение это. Сморгнул Чашкин и обнаружил, что это всего-то навсего дочка его, Катюха. Встала, должно быть, по ночным делам и вот зачем-то заглянула на кухню.

Сонно двигая руками (пожалуй, и глаз не открывая), достала дочь бутылку кефира из холодильника. Принялась жадно, громко глотать из горлышка, со счастливыми стонами придыхая. А Чашкин глядел.

Он глядел на нее снизу вверх, а внутри у него виновато, безысходно, нежно все аж переворачивалось при виде этого долгого, сухонького, как стрекоза, родимого существа в жалко изжеванной, чересчур просторной ночной рубахе, ветхо сползающей с ее тоненьких, совсем еще детских плеч.

Отчаянно жалко было ему почему-то эту худосочную девчоночку свою. Но и так же отчаянно, прямо-таки умоляюще ему хотелось, чтобы и она тоже пожалела его сейчас. "Да пусть бы и не пожалела! Пусть бы просто спросила: что с ним? Почему такой одинокий сидит среди ночи в холодной кухне, в темноте".,."

Ничего она не спросила.

С грубым звяком сунула бутылку в раковину. Сказала своим подростковым, превосходительно-хамоватым голосочком: - Вот мать-то проснется, она да-ас тебе, что накурил... - и пошла, пренебрежительно шаркая шлепанцами и стараясь, чтобы, как у взрослой, раскачивалась при ходьбе совсем еще тощенькая, жалкая ее попка.

Чашкина будто, грубо тряхнув, пробудили.

Ему сделалось стыдно. Он словно со стороны увидел: печально-потешный, ноги завинтив винтом, сидит посреди кухни шут гороховый в сиреневых кальсонах - папенька родный...

Уже направляясь спать, с изумленной тревогой подумал: "Что же это было"" - опять вспомнив и внезапное пробуждение свое, и непонятное сидение в темной кухне, и эту тоску... И не нашел ответа.

И лишь когда с медленной усладой уже вытянулся под жарко натопленным одеялом, лишь когда проникновенная дрожь уже поползла вдоль позвоночника, разбегаясь в крестце зябкими сладостными мурашами, лишь когда, зажужжав за глазницами, намертво стала лепить веки клейкая тьма - лишь тогда ярко, тихо, просто возникло вдруг перед ним лицо, на которое он воззрился, взволнованную досаду испытывая!

Лицо тотчас же исчезло. И вот, когда исчезло, тут он вспомнил: это лицо его матери.

Не успел, впрочем, ни удивиться, ни что-нибудь отчетливое подумать" уже летел, медленно перекувыркиваясь, в черный провал сна. Успел только услышать, как в стороне чей-то голос произнес без всякого выражения, без значения и смысла: ?"А-а... Вот оно что..." - и...

И тотчас его начали будить - пренебрежительными тычками в плечо - без жалости и снисхождения.

Антонида Андреевна возвышалась над ним, как всегда по утрам, олицетворением презрительного укора этой постыдной для мужика привычке поспать подольше и послаще.

Голос ее, однако, поразил Чашкина.

? Вань! - произносила она сострадательно и нежно." Проснись, Вань...

И привычные тычки тоже, оказывается, приснились. Она потрясывала его за плечо бережно, как больного.

? Иван! Телеграмма тебе!

Чашкин сел на постели в изумлении, еще не вовсе даже и проснувшись. "Телеграмма? Ему?!? Хотел было рассмеяться от удовольствия, но не успел: чуть не задохнулся от тоскливого смрада, ударившего в голову!

Все связалось быстро и безжалостно. Сострадательный взгляд Антониды. Телеграмма. И - главное! - лицо матери, которое явилось ему (он вспомнил) в миг засыпания.

" Мать..." сказал он обреченным голосом.

В руке у него оказалась вскрытая телеграмма. Она была чуть корява от клеек и как бы коробчата от многих перегибов.

? Срочная..." прочитал он с растерянной уважительностью. Пошел к окну.

? Тапки! - нервно, с уже обычными скандальными нотками вскрикнула жена. Чашкин болезненно улыбнулся ей, вернулся, послушно стал в шлепанцы.

За окном ветра уже не было. Снежок бедно лежал на черной земле.

"МАМА ТЯЖЕЛО ЗАБОЛЕЛА СРОЧНО ВЫЕЗЖАЙ АЛЕВТИНА?

Он ждал, что в телеграмме" другое. Он был уверен, что в телеграмме" другое. Он услышал что-то вроде разочарования.

? Алевтина..." несмело улыбнулся Чашкин, не уверенный, можно ли улыбаться в такие моменты." Какая-то Алевтина".,.

? Лялька! - сказала жена." Сестра твоя! - И, оторвав от лица мужа сострадательно-внимательный, все еще ждущий, но теперь как бы уже и разочаровывающийся взгляд, повернулась уходить.

? Ох, ты! - виновато спохватился Чашкин." Лялька! Алевтина..." и почему-то вдруг ужасно поразился, как-то грустно поразился этому обстоятельству: Лялька, оказывается, зовет себя Алевтиной. Всю жизнь все кличут ее Лялькой, а она - для себя - вишь ты, Алевтина.

? Я тебе там начала складывать," неохотно сказала жена, полуобернувшись в дверях." Возьмешь черный чемодан.

? Какой чемодан"! Погоди! - неприятно взволновался Чашкин"Позвонить бы надо! Там, может, ничего и... ничего, может, серьезного-то нет!

Не хотел он никуда ехать! Боялся он ехать! Все в нем противилось этому грубому насилию: куда-то ехать! Он пятнадцать лет не двигался с места!

И Катюха тоже глянула взглядом незнакомым. Сочувствующим (самую малость) и, как у матери, отыскивающим .

Вдруг Чашкин обнаружил, что у него трясутся руки.

Не волновался он, если честно признаться, еще нет. Был как бы сонный еще. А вот руки, как у хорошего пьяницы, вдруг старчески затряслись, когда взялся за вилку. Тут-то он, пожалуй, впервые поверил: что-то серьезное стряслось.

Подцепил кусок картошки. Стал жевать, но вес никак не мог дождаться вкуса. Попробовал проглотить - чуть не подавился!

? Ты смотри! Не могу..." произнес с плаксивым удивлением и тотчас же вспомнил подходящие случаю слова: - Кусок в горло не идет! - и очень почему-то обрадовался этим нечаянным словам.

" Может, чайку попьешь"

В голосе Антониды прозвучал отголосок давешнего сочувствия к нему - глуховато прозвучал, но и этой хмуро окрашенной нотки в голосе матери оказалось достаточно, чтобы Катюха с несказанным удивлением вздернула вдруг голову!

Чудо чудное послышалось ей, и она с недоверием переводила теперь взгляд с матери на отца, с отца на мать. С недоверием, с иронией наготове, но и с жадной тороппивой детской надеждой. "Не ослышалась ли".,."

? Катерина! Опять опоздать хочешь" - пресекла мать с застарелыми интонациями понукания.

С отчаянием, мгновенно вспыхнувшим, глянула дочь в ответ.

Чашкин смотрел на них как из-за толстого мутного стекла, по эту сторону которого бесприютно зябко было от приближения какого-то такого бесприютного, такого зябкого одиночества, какого он в жизни еще не испытывал, которого люто боялся и от одного лишь предчувствия которого вон уже как тряслись его руки, по-стариковски подрагивала голова и дурнота, как смрадная вода, колыхалась в душе, то и дело приподымаясь к горлу.

? Для Клавки клюковки захватишь, грибочков сушеных..." услышал он голос жены и посмотрел на нее непонимающе. Тут же, впрочем, вспомнил, кто такая Клавка. Сестра Антониды, работает в аэропорту, с билетами поможет.

? Ты погоди," попросил он." Я вес же позвоню сначала Сейчас вот в контору пойду - с директорского-то телефона быстро дадут.

Она обернулась к нему от мойки с откровенно-язвительной, жалостной насмешкой: "Ты"! Чашкин"! С директорского телефона?!" - но тут зацепила взглядом дочь, вес еще сидящую над тарелкой, и набросилась на нес:

? Ты что, опять опоздать хочешь"

Вдруг Чашкину будто со стороны показали: скверненьким седеньким полусветом полуосвещенная кухонька, и в насильственной тесноте се - три сереньких человека с заспанными мятыми лицами, неприбранные, вяло и безо всякой охоты начинают жить вот этот день, который уже начался и неприязненно сияет им из-за окна едкой белизной первого в этом году снега... Надоедливо журчит вода из-под крана. Антонида в мятой рубахе, далеко выглядывающей из-под угрюмо-бордового халатца, сучит руками в раковине - раздраженно звякает посудой, раздраженно и напористо выговаривает что-то дочери... И тут же он, Чашкин," тесно зажатый краем стола в привычный угол рядом с подоконником и как бы оглушенно взирающий вокруг, взглядом то и дело возвращаясь почему-то к воспаленно-лиловым булыжным пяткам жены, грубо топчущим задники чересчур узеньких и маленьких для ее ног домашних тапок...

Ему будто бы со стороны показали все это. И он - не зная чему именно - ужаснулся вдруг.

А затем и в желтенько освещенной передней - тесной и узкой от старых пальто, телогреек, плащей, какой-то еще рухляди, грузно и толсто обвисающей с многочисленных тут вешалок и просто.с гвоздей, вколоченных в голую стену," в раздражительной этой тесноте, поневоле скрюченными движениями влезая в рукава кургузого своего полупальтишка, нечаянно отразился вдруг в хмуром, цвета грязного льда куске зеркала на стене и не сразу, а с тугим пасмурным усилием узнал вдруг себя в этом мужичонке с чахловато-желтым широкоротым лицом немолодой уже, больной обезьяны, на голове которой, будто бы для потехи, напялена была мальчиковая шапочка с козыречком," неохотно, без приязни узнал в этом человеке себя - и опять его болезненно ужаснуло!

Вернее бы сказать, не ужас это был, а скорбное, скорбно и тихо пронзающее изумление...

Он и потом - когда вышел из квартиры и стал, как больной, медленно спускаться по ступенькам, с удивлением слушая в каждом волоконце мышц своих тягостную духоту и изнеможение - осторожно стал спускаться по кривоватым и разновысоко положенным ступеням, заляпанным жирной кофейной грязью и замусоренным (аж как-то злора-достно замусоренным!) всякой унылой дрянью: окурками, горелыми спичками, вьющейся картофельной шелухой, грязными морковными стружками, рыбьими головами, огрызками хлеба, вощеными обертками от маргарина, клочьями бумаги, серыми волосяными очесами, мокрой, жирной какой-то гадостью, завернутой в рвущиеся газетные кулечки," всем тем, в общем, что высыпалось из переполненных помойных ведер у хозяек, когда они летели вниз по лестнице к мусоровозу, который идиотским распоряжением поссовета приезжал дважды в сутки, никогда не приезжал в срок и извещал о своем приезде бесцеремонным, нетерпеливым и хамски-веселым бибиканьем на всю округу, как бы подхлестывающим бедных женщин, и без того привыкших в этой подхлестывающей жизни вечно куда-то торопиться, чтобы не опоздать, чтобы успеть, чтобы досталось...

" осторожно спускаясь по этим ступенькам мимо дверей, дрянно обитых белесо лысеющей, крупно трескающейся клеенкой, возле которых на вспученных от набившейся грязи половиках толпились намертво скоробленные от сохлой глины кирзовые сапоги, крупитчатой рыжей гущей заляпанные резиновые сапоги, опорки, галоши, где стояли скособоченные картонки с непонятным барахлом, санки, лыжи, велосипеды и все тс же помойки, приготовленные к выносу,

" медленно спускаясь по этой, как в белесом кошмаре, освещенной лестнице, вдоль стен, окрашенных в грязно-розовое и сладостно-изуродованных глубокими царапами слабоумной матерщины, изображениями половых органов, эмблемами футбольных команд, названиями рок-ансамблей и у шчными кличками (среди которых с унылым упорством чаще других упоминался какой-то "Гипофиз?),

" спускаясь, как будто в тошнотворный туман опускаясь, по этой лестнице, Чашкин, не переставая, продолжал слышать в себе отголоски горестного этого изумления, зябкого этого ужаса, которые наподобие слабенького электричества то и дело продирали его, уныло раздражая, при каждом взгляде на тихое убожество жизни, которое, оказывается, окружало его...

Толкнул дверь, вышел на улицу и только здесь облегчение услышал1

Все было не так уж тошно и не так уж страшно. До зимы было еще не близко.

Земля, схватившаяся за ночь жесткими колчами, уже потихоньку оживала. Слабенький снег, покрывавший ее, серел, заметно глазу серел, и ясно было, что через час-другой он уйдет, даже памяти но себе не оставив.

И этот запах быстро намокающего снега; и хмуроватый облик влажно чернеющего, словно бы сырой сажей начерченного леса на фоне скудно побеленных холмов, обступивших поселок; и победительный, черной водой наливающийся, бодро впечатанный в белое полотно дороги след автомобильных шин; и осторожная тихая капель, уже начавшаяся с крыш; и артельная крикливая суета все куда-то вспархивающих и снова в веселую бестолковую стаю слетающихся воробьев..." все это не о зиме говорило, нет, все это напоминало, напротив, весну! И тихая, смирная радость доверчиво вдруг торкнулась возле сердца Чашкина

Что-то вроде стыда чувствовал он от робкой этой веселости.

Полагалось, он знал, как-то по-другому себя чувствовать, получая этакие вести. Пожалуй, он даже и знал, каким у него должно быть сейчас лицо, каким голосом он должен разговаривать, как двигаться. Может быть, именно поэтому он вместе со стыдом и некие странные прикосновения удовлетворения слышал в себе: шел на работу тысячу раз хоженой дорогой, но так еще никогда не ходил. Был словно бы вяло ошеломлен, оглушен. Ноги еле переставлялись. Дурнота подкатывала к горлу... И вот это неладное, что он замечал за собой в это утро, странным и немножко стыдным образом удовольствие ему доставляло, поскольку свидетельствовало, что он все же переживает, и, похоже, именно так переживает, как полагается переживать

Но в то же самое время он не переставал слышать и тревогу в себе, потому что настоящего-то горя он так-таки и не мог в себе услышать, хоть и усиливался вниманием. И ему было немного стыдно и немного тревожно из-за этого, но именно "немного", ибо полтора десятка лет он, в сущности, о матери не вспоминал. Почему так случилось" Из-за чего" - он об этом, конечно, не задумывался. Просто в это вот утро поневоле обратился мыслями к матери, которая, судя по телеграмме, собралась помирать, и вдруг обнаружил, как мало он о ней вспоминал все эти годы.

Конторские работать начинали с девяти. Чашкин вспомнил об этом лишь тогда, когда поднялся на второй этаж и удивился мрачной тишине, царящей в длинном пустом коридоре, пластиковый пол которого еще хранил размашистые следы мокрой тряпки.

Ступая просохшим краешком, уважительно уклоняясь при этом от раззолоченных фанерно-кумачовых щитов, во множестве развешанных тут, Чашкин стал пробираться к приемной.

Дверь туда была распахнута, у порога стояли ведра.

Сильный снеговой свет утра валил там в большие окна, и из насильственной тесноты коридора завидно чувствовалось, как там с избытком просторно, светло, начальственно, в тех директорских покоях, и как не случайно отличаются они ото всех тех каморок, щелей, отгороженных уголков, мимо дверей в которые шел Чашкин и в которых скучно и раздраженно ютилось всякое прочее немалочисленное начальство этой фабричонки, умудрившейся разместиться и даже производить всякий галантерейный ширпотреб в здании, в котором, как сказывали, до революции слс-слс размещалось волостное правление.

Чашкин переступил порог приемной и встал. Баба Вера-уборщица домывала, должно быть, в директорском кабинете.

Чашкин стоял, поджидая, и с удивлением слушал, как светлая пустота приемной прямо-таки выпихивает его назад, в темень коридора! Без злобы, но и без приязни. Словно он - инородное здесь тело.

Озлобленно пыхтя, на четвереньках, без стеснения воздев зад и плавно-протяжными движениями мокрой тряпки выволакивая за собой мусор, выползла из директорского кабинета баба Вера.

" Чо тебе?

Она глянула на Чашкина снизу вверх, из-за плеча, и но ее азартно распаренному лицу было видно, что она сейчас одинаково готова и облаять его с обычной своей непомерной злобой и, совсем напротив, распрямившись, перекинуться парой-тройкой добродушных слов с человеком, прекрасно ей знакомым.

? Да вот..." морщась, промямлил Чашкин, быстро уставившись взглядом в сторону и с трудом перемогая в себе стыд, почти страдание оттого, что мелькнуло его глазам что-то позорно-драное, грязно-голубое, никакому взгляду не предназначенное..." Вот. К начальству бы надо. Они небось не скоро еще?

Баба Вера стала с готовностью подниматься. С многосложной болью в спине, в пояснице, в коленях выпрямилась, быстро отерла лицо сгибом руки и убежденно заговорила:

? Это только ты, Ванька-дурак, да я дура, до света подымаемся горб на них ломать за восемьдесят рублей в месяц, дерьмо из-под них вывозить да пустые бутылки. А они, мил-человск, в это время еще сладкие сны смотрят (тут она зло-актерски хохотнула), как бы тебе, дураку, да мне, дуре, еще лучшее жизнь сделать: чтобы мы и вовсе спать не ложились! ,

Сколь ни помнил Чашкин бабу Веру, всегда она была вот такая: в злобе на весь белый свет, ничем не довольная. (Что-то смутное вспомнил тут Чашкин из рассказов Антониды о бабе Вере: без мужа растила дочку, дочка уехала, к внукам бабку не подпускает...)

? А вот эти тряпки откудова?! - вопрошала между тем баба Вера, чуть ли не тыча в лицо Чашкину каким-то драньем." Думаешь, казенные? Ха! Это, не поверишь, еще Олькин халат, сама шила! А вот это - мешок, в запрошлый год из Егоровска комбикорм привозила! А ты говоришь...

Чашкина вдруг опять болезненно окатило, уже знакомым слабеньким ознобом нсболезненно продрало. "Что ж это со мной" Столб-столбом стою зачем-то в приемной... тряпки мне в лицо тычут... А я вместо того, чтобы..."

? У меня, баба Вера, мать вроде как помирает," сказал ои." Телеграмму вот сегодня принесли.

Бабу Веру будто на взлете подсекли. Руки с протянутыми к Чашкину тряпками она по-актерски бессильно обронила вдруг. Лицом разочарованно поскучнела.

Отворачиваясь к ведрам, в лицо ему не глядя, сказала с хмуростью в голосе: - "Что ж... Немолодая уже, наверное? Все там будем".,.." и вдруг ужасно обрадовалась случившимся словам. Почти с весельем повторила, почти пропела "Всс-е там будем!" - и еще раз повторила, и еще раз.

Ловко опеленав тряпкой щетку, небрежно и властно выгнала мусор в коридор. За десять секунд управилась.

Остановившись в дверях, оглянулась:

? Ну, а к этим зачем9

? Да позвонить вот хотел. Может, позволят"

Она коротенько подумала. Сказала, как приказала: - "Тогда сиди-жди! Любка-то маленько раньше, чем они, приходит"," и пошла. И снова, непонятно от чего взбодрившись, словно бы с вызовом кому-то запела в коридоре: - "Всс-с там' будем! Всс-е там будем!?

Чашкин сел на уголок стульчика и стал ждать - как проситель." с вялой досадой удивляясь на себя, севшего почему-то именно так, на уголок стульчика, сразу же покорно-терпеливую позу приняв именно просителя

"Цок, цок. цок!" - бойко-весело застучали в коридоре остренькие каблучки. - Дядя Ваня! Привет!

Молоденькая, сияюще-умытая, влетела в приемную Любка.

Может, ей и хотелось говорить посдержанней (повод все-таки был не из веселых), да только никак невозможно было ей сдержать упруго рвущееся из нее наружу утрешнее веселье жизни. Семнадцать лет ей было.

"Вжик! Вжик!" - скинула сапожки. Одной рукой принялась расстегивать-снимать шумно шуршащую, пухлую, празднично-алую (аж какое-то розовое марево распространяющую!) куртку, другую руку" ладонью - протянула к Чашкину: - "Давай телефон, дядя Вань!?

Тот поспешно вскочил, предупредительно вложил в ладошку обрывок от сигаретной пачки, на котором лет пять назад Лялька записала ему свой адрес-телефон.

Трижды дернула наманикюренным пальчиком нежно зажужжавший телефонный диск, подождала ответа и вдруг в развеселый, совсем девчоночий разговор бойко ударилась: "Веруся? Ну, здравствуй, Веруся! И куда же это вы, голубки, тогда исчезли, интересуюсь знать"?? (Несколько обидела, надо сказать, Чашкина этим разговором...)

Слушала, что говорит, оправдываясь, какая-то неведомая Чашкину Веруся, а сама в это время с откуда-то взявшейся чиновничьей сноровкой вынимала из ящиков раскладывала по столу пухлые пачки исписанных бумаг, в стопку устраивала уныло раззявые папки-скоросшиватели. Клочки, листочки, обрывочки, попадавшиеся под руку, мельком прочитывала и с решительным облегчением, сжамкав в ладони, швыряла, не глядя, в корзинку под столом. Успевала при этом еще и покашиваться озабоченно-нежно на свое отражение в зеркальце, прислоненном к письменному прибору, и не забывала между всеми этими делами то и дело успокаивающе показывать глазами Чашкину: "Не волнуйся, дядя Ваня, я маленько еще послушаю, а потом прерву-поверну разговор. От этого дело только быстрее сделается..."

Чашкин ждал, впрочем, уже вполне доверчиво.

С благодушной отрадой - то как мужик на бабу, то как дед на внучку - глядел на Любку, этак оживленно, как синичка на кусте, живущую, зябко-весело взбудораженную свеженькой, крепенькой юностью (а главное, непобедимой верой в нсскончасмость этой юности) - глядел и в который раз поражался этому чуду чудному и чудному: не позавчера ли вот эта самая Любка, вцепившись в мамкин палец, от земли разглядывала дядю Ваню с полувраждебным хму-рсньким любопытством, покуда посреди улицы он разговаривал с ее матерью, бывшей соседкой по переулку? Было это. дай бог памяти, лет тринадцать назад, декабрь месяц был, и он даже помнит, о чем они говорили тогда - о том. как часто болеют дети в детском саду.

Глаз отдыхал глядеть на нынешнюю Любку. Удивительно и весело было глядеть. Но и горчащее, неотчетливое раздражение чувствовал Чашкин, разглядывая сегодняшнюю Любку.

Эти вчерашние соплюшки. которые без устали, волна ta волной, преображались в этаких вот греховно-прельстительных, вовсю уже приспособленных для рожалого дела молодок," они не просто свидетельствовали Чашкину, что Время идет, что Время проходит. Они свидетельствовали еще и об ошеломляющей, бесцеремонной к Чашкину несправедливости этого идущего Времени: годы, которые к ним, вот к этим девчонкам, плюсовались, эти же годы из его. чашкинской. жизни уже вычитались!

Непостижимо это было. Жутковато было.

Но не одним этим печально раздражалась душа.

Вес чаще ранясь в последние годы знаками, как бы сказать, повелительности Времени," глядя, как вот сейчас, на повзрослевшую Любку, а затем отмечая, как любки вот эти превращаются в женщин и как женщины эти начинают потом грубеть, матереть, дурнеть, словно бы спешно устремляясь по уклону, поневоле принимая все более частое участие в свадьбах, крестинах и похоронах (причем хороня уже и тех, кого он числил в сверстниках) - все чаще, одним словом, замечая течение Жтни и все чаще поворачиваясь с вопросительным недоумением в ту сторону, куда течет эта жизнь," Чашкин все чаще и потрясеннсе ловил себя на одной и той же догадке, от которой сразу же нехорошо, растерянно и угрюмо становилось на душе: "А ведь нет в этом плавном, обстоятельном, величавом течении никакого смысла! Нет! Проста жизнь человечья. Незатейлива. Бессмысленна. Печальна..."

Едва недобрые эти догадки посещали - все существо Чашкина начинало тихо стервенеть, несогласное, восставать против этой нагло-великой Неправды!

Он ведь знал - как и всякий сущий на Земле," что это не так! Каждой горячо живущей клеточкой своей плоти, каждым нервно дрожащим волоконцем он шал, он слышал, он верил: "Это не так!? Не может быть так. Не должно быть так!

Самос удивительное, что и этому знанию, и этой вере нисколько не мешало, что весь сумеречный, монотонный уклад его собственной жизни говорит совершенно другое. И то, как живут окружающие его люди - невесело, смутно, словно бы оглушенно живут," говорит совершенно другое. Да и само окружение, в котором утекают его годы," вот этот поселок, заброшснно-нсвссслый, грустно обшарпанный непогодами, дрянно застроенный врастающими в грязь домишками и двухэтажными, хило кривящимися сизыми бараками (смурными памятниками так и не начавшейся (десь послевоенной великой стройки), а также шестью скверно-серыми, наводящими тоску на сердце бетонными пятиэтажками - гордостью поселковых властей, именуемой на городской манер "микрорайоном"," и сам этот поселок, и вся жизнь, угнездившаяся здесь, полная неудобств, нехваток, бестолочи и ощущения упорно гнетущей стесненности," все окружение это тоже ведь о другом твердило: "Да, проста! Да, бессмысленна! Да, незатейлива! Да, печальна здесь жизнь человечья..."

? Ладно, Веруся! - Люба, наконец, повернула разговор." С тобой и твоим ненаглядным мы еще разберемся. А теперь бери в праву ручку авторучку и пиши без ошибок: Московская область... Учти, Веруся! Это личное распоряжение Дсркача! По самому срочному тарифу! - И она продиктовала телефон, адрес и фамилию, написанные на обрывке сигаретной пачки.

" Через полчасика обещала соединить! - Люба повернулась к Чашкину радостно светящимся лицом добро сотворившего человека." В Москве-то сейчас часов шесть. Линия свободная. Так что поговоришь, дядя Вань, не бойся! - И тут же, почувствовав надвигающуюся паузу, отыскала новую тему для разгонора: - Как там ваша Катюшка? На танцы еще не бегает"

От неожиданности вопроса Чашкин хмыкнул, но с ответом не собрался - в приемную, погружен, как всегда, в рассеянно-печальную думу, в неотвязное как бы недоумение горестное, вошел Деркач Вячеслав Инапокич, директор

Замедленно и церемонно поклонив тщательно причесанную, бриолиновым сальным глянцем сияющую голову, скрылся, ни слова не сказав, в кабинете.

Был Вячеслав Иванович нездешний. Не в том только смысле, что родился неведомо где. а в том, что. по выражению бабы Веры, не из здешнего дерьма был леплен.

В костюмах, даже и в будни, ходил "кобеднешних", всегда при галстуке, а одеколоном прыскался каким-то таким иноземным, что Люба, стыдясь и краснея, всякий раз не могла удерживаться: норовила заскочить в кабинет сразу же следом за директором - не столько но делу, сколько затем, чтобы оказаться в пределах этого дивного, чувственно будоражащего сс, наркотически пьянящего аромата, мигом рождающего в ней сладкую истому и какие-то лаково-яркис буржуазные картинки некоей шикарной жизни. Каждый день давала она себе слово "не делать этого" и каждое утро I рубо и нетерпеливо вожделела миг. когда коснется се ноздрей первая сладостно раздражающая паутинка той ази-атско пряной, тропической благоиони, которая, собственно, и составляла секрет заморского одеколона, которым прыскался но утрам Деркач Вячеслав Иванович, се директор.

(Впрочем, не одеколона, а "д,езодорант-лосьона" под названием "Экспельсиор". упаковку которого два года назад Вячеслав Иванович приобрел в перерыве областной конференции в ларьке облторга. который но обыкновению раскидывал свои прилавки в фойе Дома политического просвещении для делегатов, потрафляя их самолюбию и сладко береди избранническис струнки в их душах всяким мелким импортным дефицитом, который можно было купить тут без нсякой толкучки и который, больше того, продавали тебе так легко, весело, услужливо и охотно, что это не могло не придавать еще больше праздничности настроению и исторической уверенности делегатам Было это два года назад - в тс еще времена, когда был Вячеслав Иванович человеком растущим и не просто уважаемым, а уважительную опаску имтынающим, и именно поэтому - потому что было это еще к ге времена? Деркачу, как и Любе, тоже доставлял наслаждение, но другого рода - страдательное, ностальгическое наслаждение запах этого "д,езодорант-лосьона", которым он продолжал упорно, словно ритуально, словно бы п пику кому-то, ежсутрснис маслить голову, с каждым утром все скупее отмеривая из пузырька на ладонь этой благовонной влаги и все чаще обращаясь глухой тоскливой мыслью к тому дню, когда и этот пузырек, и последний, еще не початый, кончатся, и он тогда...)

1^ще год назад Вячеслав Иванович директорствовал в Его-ронскс, в облцентре, на трансформаторном заводе. Затем - как формулировали в поселке - "погорел, схлопотал и слетел". И теперь вот отсиживался у них

Отношение к нему у большинства народа было вполне равнодушное, хотя скорее сочувственное, нежели холодное. Этому, надо полагать, много способствовала та ненроходя-щаи мина растерянности и печали, которую носил на лице директор и на которую не могли не отзываться привычно-отзывчивые на сострадание поселковые люди. А поскольку фабричной жизнью он руководил как бы сквозь недоуменный сон - ни во что не вмешиваясь, всех благожелательно выслушивая, со всеми соглашаясь (и ничего в результате не предпринимая), то и со стороны производственной никаких отчетливых ощущений" ни за, ни тем более против" ни у кого не вызывал.

Личной его жизнью, да, интересовались очень.

Семью из Егоровска он, понятное дело, перевозить с собою не стал и жил в "г,остевой комнате? Дома приезжих. Жил в общем-то у всех на виду, но гихо, за занавесочками. И мужиков, конечно же, жинейше интересовало, с кем он обходится. А женщин волновало, в сущности, то же самое: кто ему стирает и готовит.

Почти единогласно считалось, что Вячеслав Иванович выпивает. То в одном, то во втором магазине поселка видели, как он покупает вечерами коньячок. (Дело, вы скажете, совсем некрамольное, вечерком купить коньячок. Конечно. Но только Вячеслав Иванович как-то так. с таким провор-С1НОМ вороватым затыривал каждый раз бутылку с глаз долой, чти люди, а главное, продавщицы, с ходу определили: in.питает.)

Это обстоятельство, кстати, нисколько никого против директора не настроило. Совсем напротив - оно как бы в сочувствии к его горестной судьбе прибавило. Пьющий за шнанссочками в одиночку, пусть даже и коньячок, вряд ли имел много шансов воспрять вновь. Эта вполне всем понятная слабость словно бы знак ставила на директоре: махнув на себя рукой начинает жить человек! И тут уж никакие костюмчики, никакие одеколончики обмануть не могли. И вот именно то, что "махнув на себя рукой"," почти симпатию порождало к Деркачу у многих из поселковых, которые, если призадуматься, сами уже давно, без всякого коньяка, жили-горевали именно так: "р,укой на себя махнув".,

Директор прошел, и Люба с неодобрением отметила, что Чашкин ни здрасьте, ни привета на лице, ни полупоклончика не обозначил, лишь проводил Деркача хладным, совершенно равнодушным взором.

Сидел на краешке стула - было видно, что отчетливо сознает и с усилием претерпевает свою здесь неуместность - и больше, чем всегда, был похож сейчас дядя Ваня Чашкин на не очень крупную, сочувствие вызывающую измученно-больную обезьяну.

Глядя на этот чересчур широкий, безгубо пришлепнутый рот, на небольшую пипочку носа, казавшуюся особенно потешной в соседстве с обширной, плохо выбритой, выпукло лежащей верхней губой, глядя на эти умненькие, с терпеливой болью глядящие глазки его, на этот мальчиковый чубчик, старательно зачесанный набок, глядя на эти мужицкие, коряво изломанные работой ладони, молчаливо и чуждо лежащие на коленях как бы отдельно от Чашкина,? Люба испытывала слегка раздраженную, но и очень все таки сочувственную обиду за него. Ну, к примеру, как если бы она была уже горожанкой, а он, деревенский нелепый родственничек, приехал вдруг в гости и сидел тут перед ней - тихий, растерянный, жалко-неуместный, но все-таки свой, поселковый, кровная, считай, родня.

И хотя смотрела на него, конечно же, свысока - с наивного, насмешливого, смешного высока семнадцати своих лет - с высоты, проще сказать, бессмертия - с высоты тех ярких, звонко-звучных дел, которыми будет (уж будьте уверены!), в отличие от Чашкина, туго наполнена вся ее жизнь,-" хотя и свысока смотрела, хотя и звучал ее самомнительный радостный голос: "Нет, мы такими не будем!? (а если точнее, то вот как звучал: "Нет, мой таким не будет!?) - но обида была именно сочувственная и именно за Чашкина, за весь его неказистый вид, за сострадание и снисхождение, которые он всем своим обликом вызывал.

Негородское дитя, выросшее в окружении таких вот, с виду неладных мужиков, она знала о них многое, может быть, даже все - и дурное, по преимуществу скучно связанное с выпивкой, и доброе, которое было так чаще всего обыденно, просто и не видно, что на него и не обращалось уже внимания, и доброго этого было много, несравненно больше, нежели дурного, и вот поэтому, глядя на Чашкина, Любе еще и необыкновенно досадно было - досадно на смутно ей понятные хмурые обстоятельства жизни, которые почему-то вынуждали дядю Ваню быть вот таким.

Должно быть, сильно и горячо умела чувствовать добрая эта душа. Должно быть, много еще было в ней пылкости, не припорошенной мелкой житейской пылью

Потому что вдруг - как бы вспышкой словно на миг вспыхнувшим новым зрением она увидела Чашкина совсем другим, совершенно незнакомым.

...Он был в армейском. Мятая пилотка с криво повисшей звездочкой расклепанным колпаком сидела на ежом стриженной голове. На дочерна пропотелой, заваксившейся от грязи и оружейного сала гимнастерке ни единой медальки, ни единой блесточки не было.

Он сидел на чем-то низком, почти на земле - терпеливо, измученно, смирно, как и в приемной сейчас сидел, но как бы на другом фоне: среди скорбного хаоса постигнувшей его страну беды, тяжело обронив набрякшие усталостью руки, покорно затурканный, нескладный, несправный - сидел, будто на минуту только присел перевести дух, а вокруг простиралась серая безбрежность предназначенной ему военной работы.

(С Любой и раньше изредка случались эти, всегда нежданные, накаты ясновидения" нововидсния, надо бы сказать," и она втайне гордилась ими, а за людьми, которых так увидела, с жгучим интересом потом следила, исподтишка, надеясь, должно быть, и в обыденной жизни увидеть в них что-то из того, что она уже знала о них.)

Малое мгновение длилось наваждение это. Люба сморгнула его и тихонько рассмеялась, как всегда, не умея объяснить себе, что случилось, только чувствуя, что случилось что-то хорошее...

В этот момент раздался звонок над дверями кабинета: Вячеслав Иванович вызывал.

Она прошла в кабинет, с полминутки побыла и вновь возникла, совсем незнакомая: сонно-сияющая, как бы тихонько одурманенная, а нежные крылышки ее утончившегося носика еще весело-гневливо потрепетывали, внимая, должно быть, ускользающему запаху колдовского деркачев-ского одеколона.

? Он вас просит, дядя Ваня," сказала она, как сквозь сон." Спросил, по какому делу... И вот" просит.

Чашкин неприятно взволновался, аж закряхтел от досады и внятного ощущения насилия над собой. Не хотел он ни с кем сейчас говорить! А уж с начальством - тем более.

Все же поднялся. Все же пошел, отчетливее, чем всегда, обозначая походку подневольного человека.

Вячеслав Иванович Деркач возвышался над столом в позе державной. Однако уныло пуст был стол, и было в позе директора что-то от человека, лишь на минутку присевшего - ну, к примеру, в ожидании важного телефонного звонка...

Он смотрел на вошедшего Чашкина так, словно бы силился вспомнить, зачем ему понадобился этот человек.

Сероватая скука, малость настороженности, немного терпеливого высокомерия, много небрежения и почти полное отсутствие хоть какого-нибудь интереса были во взгляде, которым смотрел Деркач на Чашкина, удивительнейшим образом умудряясь не видеть его!

(Здесь, конечно, надо разобраться. Глаза Вячеслава Ивановича были в полной исправности. Они достаточно отчетливо запечатлевали и черты этого курьезного лица, и торчащие по-школьному уши, и кургузое это полупальтишко, но, как бы сказать," и эти вполне зримые черты, и то, что он узнал со слов Любы о стоящем перед ним и что записал на листке календаря: "Чашкин. Подг. цех. Макальщик", и знание того, ради чего макальщик этот торчит с утра пораньше в его приемной," все это вместе никак не связывалось, не считало нужным, точнее, связываться, в его сознании в образ вот этого живого, о своем живом несчастье думающего, именно вот этого человека!)

Перед ним, как в туманной поволоке, блекло было обозначено некое абсолютно ему стороннее существо ?

один из тех, чьи лица размытыми блинами, рядок за рядком, светлели ему снизу из потемок зала во время всяческих собраний и чьи руки" "Кто за??" со смехотворной, хотя и всегда слегка насмешливой, готовностью воздевались кверху, внося каждый раз умиротворение и облегчение в начальственную душу...

один из тех был перед ним, кто вяло кишел молчаливой и угрюмой толпой где-то там, заполняя низы его пирамидальной системы, которая, как водится, вся целиком входила в чью-то другую, гораздо большую, пирамидальную систему, а та, в свою очередь, в чью-то еще...

один из тех, кого было принято величать в бумажках и в бумажных речах "трудовым коллективом", "славным рабочим классом" и кого он, как и многие, еще со времен комсомольской своей юности, когда еще только постигались циничные азы массовой работы, называл про себя ОНИ...

один из тех, кто вызывал в нем вначале изумление, даже возмущение, а затем и насмешливое пренебрежение своим непостижимым, бездонным, наплевательским по отношению к себе равнодушием, иокорством любой, даже самой глупой воле, долготерпением своим, которые как бы провоцировали его, Вячеслава Ивановича, на еще большее пренебрежение к НИМ, уже и на бесцеремонность даже, с каждым разом все более отдающую душком катастрофы, нбо и в молчании этом, и в многотерпении, и в равнодушии к себе постоянно чудились приметы какого-то неминуемого для него, Вячеслава Ивановича, гибельного взрыва (каждый раз он убеждался, что именно чудились, но страх не вовсе исчезал)...

один из тех стоял перед Деркачом, на ком держались (и директор с досадой не мог не понимать этого) и его личное благополучие, и возможность его личного восхождения по ступеням пирамиды вверх, и хотя казалось, что это должно бы вызывать в нем чувства, далекие от равнодушия и пренебрежения, но именно равнодушие и именно пренебрежсние, граничащее с презрением, чем дальше, тем больше вызывали в нем эти низшего слоя существа, ибо чем выше над ними он поднимался, тем больше требовалось пренебрежения и равнодушии к ним. чтобы возвышаться далее.

Это была механика, заведенная не им. Это была та самая механика взаимоунижении, по законам которой возвышалась пирамида и согласно законам которой неукротимо карабкались снизу вверх такие, как Вячеслав Иванович, и чем выше ты вскарабкивался, тем больше оставалось внизу тех, на кого ты имел право смотреть с пренебрежи тельного высока, и все меньше оставалось над тобой тех, кто имел право точно так же взирать на тебя.

Вячеслав Иванович уже давно функционировал но законам этой системы" с самого первого шага" с первого проведенного за закрытыми дверями заседании комсомольского комитета класса. С тех пор он немало преуспел в этом своем восхождении, и именно поэтому - хотя сейчас-то Деркач переживал и не лучшие времена," именно поэтому он не мог видеть Чашкина в этом непритязательном существе по фамилии Чашкин. по профессии макальщик, которое стояло в дверях кабинета, вызванное им, но... ради чего же вызнанное''

? Так," произнес Вячеслав Иванович, покосившись на календарик." Чашкин... Макальщик..." устремился упорным взглядом в лицо Чашкину но все равно не сумел вспомнить, ради чего его вызывал." Макалыиик - это что" - спросил, выигрывая время.

Чашкин неохотно ответил.

(Он тоже разглядывал директора. Почему-то именно сегодня он чувствовал свое право вот так, холодно и нахально, глядеть на директора и видеть, как на рентгене, что сидит перед ним молодой лодырь, хорошо кормленный нежно себя любя!"ий и потому прямо-таки но-детски разобиженный случившимися с ним неприятностями." заметно пустяковый мужик из тех бодрых захребетников, которых ощутимо много поприбавилось в последние годы и которые шустрили, кормись при людях, приезжая-отъезжая на "Волгах" своих и "г,азиках" с портфелями, которые они умели носить так, будто там не протокол лежит какого-нибудь собрания, а чертеж атомной, не меньше, бомбы - всегда театрально-деловиты, гладко бритые, ладно стриженные, неуловимо похожие друг на дружку и серенькими костюмчиками, и галстуками, и непременной алой цацкой на лацкане пиджаков, и спортивной своей припрыжкой, и. главное, тщательно таимой от всех, но всегда ощущаемой тревогой, которая прямо-таки излучалась от них," тревогой перед разоблачением, можно было бы сказать, если бы хоть для кого-то была тайной имитаторская, наглая и жалкая одновременно, сущность их неспокойного существовании.

Вот один из таких субчиков и сидел перед Чашкиным. изо всех сил напрягаясь, чтобы принять начальственную осанку, и откровенно страдал, не зная, что сказать Чашкину. которого он вызвал, явно забыв, ради чего вызвал.)

" Макальщик," неохотно ответил Чашкин, наставительно исправив ударение на то, заведомо неправильное," которое почему-то принято было на фабрике с неведомых времен." Макаю. Цепляю заготовку. Макаю в одну химию - вынимаю - макаю в другую химию, потом на транспортер.

? Ясно," озадаченно произнес Деркач и вдруг просиял. "Чуткость!" - вспыхнуло перед глазами, как типографским шрифтом набранное. "Забота!?

? Да, Чашкин..." произнес Вячеслав Иванович, напустив на лицо озабоченно-сочувственную мину и тная наверняка, что сейчас сказанное наверняка станет известным внизу. (Плевать ему было, что думают о нем внизу. Не собирался он засиживаться на этой фабрике! Все же сказал, механически последовав шаблону, принятому среди начальствующего люда, который гласил, что нет вреда, кроме пользы, совершать время от времени благодеяния, тем более если они ни малейшего труда тебе не составляют )

? Да, Чашкин," раздумчиво повторил он." Мать это, видишь ли. такое дело... Люба меня тут проинформировала. В общем, я думаю, так: возьмешь мою машину. Через два часа будешь в области. На дневной рейс успеешь. Мать. Чашкин, это такое дело, что раздумывать нечего.

И тут напористо, тревожно затрещал телефон.

Деркач трубку схватил молниеносно. Тотчас неприветливо покосился на Чашкина и сказал, не умея скрыть разочарования:

? Тебя.

И вдруг почти вскричал нервно:

? В приемную, в приемную иди! Чашкин вышел.

Люба уже протягивала телефонную трубку, взволнованно и пылко глядя в лицо.

Чашкин взял, приложил к уху и заорал, как орут на переговорной:

? Але, але!

И тотчас же совсем рядом услышал Лялькин голос, сонный и замедленный:

? Это ты, Ваня?

Голос звучал настолько близко, что он даже оторвал трубку от уха и заглянул в нее.

" Чо там мать-то" Мне тут, понимаешь, телеграмму принесли!

? Умерла мама," так же тихо, и сонно, и замедленно сказала сестра." Ты приедешь9

Он почувствовал странное: будто всплыл. Будто высокой волной его приподняло, сняло с прикола и тихо, беспомощного, понесло.

? Тебя ждать"

? Да! - Он сел на угол Любиного стола, не заметив этого." Когда? Ну... это9

? Ночью сегодня. Часа в четыре. Я три ночи не спала, потом ей стало лучше. Я прилегла на минутку, потом проснулась, а она уже." Лялька говорила механическим ровным голосом." Ты приедешь хоронить9

? Приеду! Да! Без меня не хорони! Слышь" - Он снова орал, как на переговорной." Слышь" Без меня не хорони!

И вдруг замолк, как осекся, потому что почуял в крике своем готовность заплакать.

Ты поняла" - спросил он тихо.

? Да. Спасибо, хоть позвонил. Ну все. Клади трубку. А то я уже не могу: я три ночи не спала.

Чашкин отдал трубку Любе. Та исступленно глядела ему прямо в глаза, будто отыскивая что-то.

? Ну, все..." Чашкин повторил Лялькины слова и виновато улыбнулся." Померла мама моя...

И удивился, как неудобно стало языку, когда произносил он слово это: "мама".,

* * *

С чемоданом в ногах, с корзинкой на коленях - ни рукой, ни ногой не шевельнуть - сидел в кабине "г,азика". Ждал.

Клонило в сон, и сладко, уныло мозжили тонкие кости лица от непрорвавшихся слез.

...Когда с полчаса назад поспешал уже с вещами к фабрике, где дожидалась машина, проходил мимо школы. Там шла перемена

И вдруг услышал отчаянный, жалобный голос Катюхи:

? Па-а-пка! - как крик о помощи.

? Папка..." подбежала, взяла за рукав, застенчиво прятала лицо." Папка..." и погладила руку.

" Что же ты, лапушка, раздетая бегаешь" - не нашел он чего сказать и коротко погладил се по голове. Удивившись тотчас, настолько отвыкла рука от этого жеста." Иди, милая, простудишься.

Дочь послушно повернулась идти, подняла на него глаза, и вот тут-то и ударили Чашкину в лицо благодарные слезы. "Пожалела! - радостно увидел он." Наверное, и ночью пожалела, да не сумела сказать. Нема ты моя, лапушка! Дочечка!?

И вот сидел в машине и с чувством нежданного светлого обретения слушал, как ломит лицо от слез, как тепло ему, и грустно, и радостно от чего-то...

С треском распахнулась дверца.

? Кончай ночевать, дядя Вань!

Костик, фабричный шофер, рыжий, румяный, большой, шумный, стал затискиваться в кабину

Застонали пружины сиденья. Заскрипела-затрещала спинка кресла. Вся машина как бы жалобно накренилась.

? Ключ на старт! - бодро-весело скомандовал себе Костик, включая зажигание. Мельком оглядев Чашкина, спросил: - В аэропорт, дядя Вань" Сделаем! - Потом еще раз глянул и добавил не очень уверенно: - По дороге в совхоз на минуту заскочим, не возражаешь" Кое-чего подвезти просили.

Чашкин промолчал. С чего бы он стал возражать"

" Музыку! - объявил тогда Костик и включил радио." По нашим дорогам, дядя Ваня, только с музыкой'

В кабине раздались заунывные звуки скрипок и виолончелей.

? Не пойдеть! - решительно сказал Костик, меняя волну." Строить и жить не помогает!

Снова стал азартно шарить по эфиру, скорости, однако, не сбавляя и лишь иногда бросая ручку настройки, чтобы перехватить баранку.

Везде были лишь виолончели и скрипки.

? Так я и знал! - Костик выключил приемник." Придется нам с тобой - без всякой музыки! Этот..." он кивнул головой наверх," все-таки, видать, помер. Я вообще-то еще утром догадался. Включаю телевизор, а там вместо "Новостей"" эти... ханурики, носы повесили и на скрипочках своих пилят.

Был Костик весело взбудоражен и даже радостен, и было совершенно ясно, чем именно взбудоражен и от чего радостен: нежданно обломившейся возможностью сбегать, как тут говорили, в Егоровск без всякого начальства, со всеми вытекающими из этого халтурами и выгодами.

? Жаль! - произнес он через некоторое время с искренним огорчением." К Дню милиции хороший концерт должен быть. Теперь наверняка отменят. Жаль!

Въехали тем временем в совхоз.

Остановились у одного дома, у второго, у третьего. Костик выскакивал, вел с хозяевами переговоры. Переговоры заканчивались, судя по всему, безуспешно, однако Костик каждый раз возвращался за руль преисполненный как бы еще большего оптимизма.

? Броня крепка! И танки наши быстры! - все неукротимее распевал он.

После одного из визитов, торжествуя, сообщил, затискиваясь между рулем и сиденьем:

? Ну, кто был прав" Сейчас по телевизору: ".,..С глубоким прискорбием сообщаем!? Я еще утром догадался! - Проворно включил приемник и, пока передавали медицинское заключение, ехал молча и медленно, со вниманием, однако, вглядываясь в номера домов.

Перечисление болезней подействовало на него, видимо, угнетающе. Он смачно выругался.

? С таким здоровьишком..." сказал зло," в Доме инвалидов надо жить, а не страной править! - И тотчас, заметив старуху, праздно сидящую на скамеечке возле усадьбы, тормознул и стал выбираться наружу.

Здесь дело сладилось. Через пару минут Костик возник, легко неся на каждом плече по мешку. "Броня крепка! И танки наши быстры!? Кинул мешки на заднее сиденье, сверху прикрыл телогрейками.

? Па-аехали, дядя Вань! - объявил окончательным голосом." С а-арехами! По гла-аденькой дорожке!

Выбравшись на твердую дорогу, спросил:

? Твой-то, дядя Вань, уже небось в армии"

? Девка у меня. В седьмой класс ходит.

? Девка" - Костик покосился на Чашкина превосходительно." Девка - это тоже ничего Спокойнее. Хотя (он вдруг гоготнул) с какой стороны посмотреть. Принесет в подоле - чего будешь, дядя Ваня, делать"

? Ничего не буду делать! - сердито ответил Чашкин. Не сказать, что очень уж раздражал его Костик своим

весельем и разговором. ("Какое дело молодому, здоровому парню до чьих-то похорон"?), но тесно ему было отчего-то и маетно, и ужасно было жалко того благолепного настроения, которым нечаянно одарила его Катюха и которое так же нечаянно развеял шумный и бесцеремонный Костик.

Больше всего хотелось сейчас - побыстрее доехать до места.

? Я, Константин, поспал бы маленько...

? Спи, дядя Вань! - охотно разрешил Костик." Когда спишь - меньше грешишь! - Выключил музыку, и сразу же Чашкину стало ясно, из-за чего еще так муторно ему было: от старательно-заунывных, печальную скуку наводящих на сердце звуков скрипок и виолончелей.

Думал, что, едва прикроет глаза, так и провалится в сон. Но сон не пускал его нынче дальше порога.

Сидел, словно в черном тесном коконе. Слышал все подъемы и спуски дороги, и завывания мотора, то жалобные, то возмущенные. Ни о чем в особенности не думал, и о смерти матери тоже все как-то не получалось думать: обращался мыслию в ту сторону, а там, в том углу души, было непро* глядно-черно, непонятно, непостижимо, и он опять отворачивался, на будущее откладывая думы свои о матери, которая померла, окончательно обозначив этим его одиночество в мире, но - странное дело! - если одиночество это ешс говеем недавно, ночью и поутру, внушало почти ужас, то сейчас он ощущал его как какое-то свое приобретение, хотя и об этом тоже все никак не получалось пристально подумать" в чем оно, это приобретение... Машина остановилась.

Костик выбрался наружу. Дверку, чтобы не хлопать, прислонил - она тотчас открылась," и Чашкин услышал, как в бензином пропахшее тепло кабины, словно бы помедлив, неспешно стал вваливаться звучный ясный холод.

Даже и не открывая глаза, Чашкин догадался, что они - на Перевале.

Перевалом называлось место - что-то вроде площадки, разутюженной колесами на горбушке хребта," где дорога из поселка, вскарабкавшись на последний, самый трудный подъем, встречалась с грейдером, вползавшим сюда из райцентра. Дальше - быстро и плавно понижаясь с увала на увал - уходила отсюда уже одна, на весь район единственная ?ши-сейка", связывавшая этот глухой угол с областной столицей. Никакая машина, шла она из области в район или наоборот, миновать Перевала не могла. Здесь всегда, хоть ненадолго, останавливались.

Все три дороги по грустному российскому обыкновению были биты-перебиты в прах, в клочья изодраны траками, яростно размолочены бесчисленными буксовками и почти во всякое время года для езды не просто трудны, но мучительны. Поэтому Перевал, который приходилось преодолевать дважды в любую ездку, был для водителей место особое - тысячи раз клятое, страстно ненавидимое место.

Однако не было и милее места, чем Перевал, для измученного, аж почерневшего лицом шофера, когда, одолев последние, самые склизлые метры, услышав с чувством, подобным счастью, как надежно наконец зацепились протекторы за грубую твердь дороги, переваливал он машину через гребень, оказывался на ровном, глушил мотор, распахивал дверцу и минуту-другую просто сидел, свесив наружу ноги, то ли не в силах вылезти, то ли откровенно наслаждаясь тишиной, покоем и отсутствием озлобленной ярости, без которой почти никогда не обходилось это, его и дороги, противоборство.

Потом тяжело спрыгивал на землю, закуривал все еще ходящими ходуном руками и шел в сторону от машины - словно бы затем только, чтобы ощутить себя отдельно от нее," садился на скамеечку под навесом или на полувкопанный в землю старый протектор, которыми огорожена была площадка с опасной овражной стороны, и непременно сколько-то времени сидел там, от всего отчужденный, покуривая, поглядывая окрест и с наслаждением привыкая к мысли, что теперь-то дорога пойдет все вниз и вниз, и ты, считай, уже добрался до места, коли вскарабкался на Перевал.

Странное дело, но все словно бы таили - и от других, и от себя - еще одну причину, по которой невольно мил был людям этот не слишком-то взрачный, разбитый машинами и загаженный постоянным людским присутствием клочок земли.

Отсюда, с Перевала, так далеко, так хорошо было видно! - на все стороны света," так ошеломительно много открывалось вокруг и ввысь небесного пространства, раздражительно-сладко-непривычного для здешнего люда, издревле привыкшего селиться в низинах, в тесном окружении леса," такая отсюда распахивалась уныло-великая, хмурая, морю подобная даль, что человек, оказавшись здесь, испытывал ощущение, похожее на глубокий счастливый вдох после удушья, и медленные державные мысли рождались в нем, и празднично, горько, высоко думалось тут о многом: о жизни, о людском назначении, о вечности, быть может ..

Звякая пустыми бутылками в мешке, рядом с машиной возник Костик. Сказал, словно бы усмехаясь над собой:

? Во! Считай на полколеса от жигуленка набрал!

В любое другое время, в любом другом месте те же самые слова произнес бы с веселым ором, но здесь, но сейчас - стоял, задумчивый, почти серьезный, несильно привалившись к стойке распахнутой дверцы, а сам искоса и вовсе, казалось, не внимательно все поглядывал на тусклую зелень, которая рыхлым угрюмым бархатом прикрывала, как заливала, землю до зыбкого горизонта.

? Сказывали, мать хоронить едешь" - спросил он вдруг с неуклюжим сочувствием.

-Ну.

Костик помолчал. Сняв с плеча мешок, преувеличенно внимательно глядел, как тот раскручивается на весу в вытянутой руке. Потом с заметным усилием - даже поморщившись от этого усилия - сказал:

? У меня вот тоже... мать чего-то мается." тут же вдруг зло заскучал, поглядел на небо и заторопился: - Ну что, дядя Ваня, поехали"

Чашкин согласно кивнул. Он так и не вылез из кабины. И - поехали!

И - устремились с радостным облегчением вниз, с угора на угор, как с полки на полку," мимо машин, которые с кропотливым усердием карабкались навстречу, отчаянно чадя моторами и дробно дрожа от запредельного напряжения непосильной этой работы," летели, с ходу пролетая (одна только грязь! ленивым тяжелым веером по сторонам! с треском!), с налету прошибая дремучие, ржавому студню подобные, разливанные жирные хляби, один лишь вид которых у водителя, ползущего вверх, вызывал тоскливое ожесточение и словно бы ощеренную гримасу в душе," летели - все вниз и вниз! - и веселье гульбы, ликование удавшегося побега переполняли их. "Броня крепка! И танки наши быстры!" - то и дело орал Костик, улыбаясь Чашкину от уха до уха," бренчали какие-то железяки, звенели бутылки, шарахало и кидало на колдобинах аж под брезентовый потолок!..

Славная это была потеха: "С а-арехами! По ко-очкам!" - сладкая утеха всех живущих за Перевалом, и, кажется, не будь ее, этой утехи, ни одна машина никогда не одолела бы эти каторжные, измывательские версты вверх.

У в-ьезда на тракт Костик остановился разобраться с мешками.

Чашкин, пустовато и придурковато глядя перед собой, слегка виновато улыбался, все еще храня в себе бестолковую, толкливую радость легкой этой дороги.

Потом повинно спохватился: "На похороны ведь еду!" - погнал с лица неуместное выражение довольства - "Можно ли улыбаться-то"" - и новые маски, одна другой нелепее, полезли на лицо: то вроде бы плаксивый ребенок, то будто бы мужичок, глупо заважничавший неведомо отчего...

Все невпопад было! Все было не так!

Чашкин даже застонал с досадой, опять ощутив, опять застрадав от тесноты, в которой находится - от тесноты! от раздражительной несвободы! от связанности! - от всего того, из-за чего, как ему казалось, так убого, так темно и погребенно было всем его чувствам.

И" голодное, вспыхнуло вдруг жгучее желание вырваться! Из утеснения этого вырваться! Из-под груза корзинки этой, что ли! Из кургузого пальтеца своего вырваться!. Из всего того вырваться, что как бы и не существовало в яви, но чем заполонена была его жизнь, что делало его жизнь загроможденной, несвободной, тесной, сереньким душным туманом, как бы задымленной!

Он даже застонал от несказанного мечтания этого и досадливо завозился под корзинками своими.

? Ну что, дядя Вань" Броня крепка" - Костик, развеселый, опять стал затискиваться в кабину." Теперь полетим, как в ероплане!

Дал газ. По привычке щелкнул ручкой приемника. Снова заныли медленные, горесть обозначающие звуки. Костик матюкнулся. Без особой надежды поискал другую волну.

Старательно опечаленным, сгущенным голосом, в котором, однако, привычно проскальзывали нотки бодренькой актерской фальши, диктор произнес: "Отдать последнюю дань выдающемуся..." - Костик поспешно щелкнул выключателем.

Через полминуты, сурово и горестно глядя перед собой, сказал:

? Неделю, не меньше.

" Чего "неделю" - не понял Чашкин.

? Неделю, не меньше, никому житья не будет!

? Ты это к чему?

? А к тому! Помер"Пусть о тебе родня горюет! Не хрена всей стране настроение портить!

Тяжелые, снеговые, похоже, облака громоздились по горизонту. Смерклось. Черные мокрые поля, скорбно и скупо присыпанные белым, тянулись по сторонам дороги.

Угрюмая осень, непоправимая осень царила в мире. И то и дело тоскливо вскидывалось сердце: до зимы, серой, хмурой и безрадостной, оставался день-другой, не более.

? Летают! - с облегчением вскрикнул вдруг Костик и вновь повеселел." А то, думаю, сидеть дяде Ване Чашкину! Больно уж злодейские тучи заходят.

Неприятно, словно свинец на срезе, посверкивающий самолет, похожий на беременную рыбину, грузно набирал высоту. Он казался почти белым на фоне черно-сизых туч, и был он дивным, но и раздражительно-ненужным, посторонним здесь, во глубине глуши.

При виде самолета Чашкин неприятно взволновался.

Сейчас, внутри машины, рядом с поселковым Костиком - он был еще дома. Но до города оставались уже минуты уже поднялись над лесом бело-красные полосатые трубы комбината, жирно и сыто извергающие сажный дым. все чаще попадались навстречу городские машины... Вот-вот должно было кончиться свое, знакомое, и начаться - новое, чужое!

И опять он услышал, как вяло, протестующе заныло в душе. Не хотел он никуда ехать! Боялся он ехать!

* * *

Его пристегнули ремнем поперек живота, и он стал сидеть, неестественно выпрямивши спину, затылок закинув к изголовью кресла, руки державно возложив на подлокотники." очень сам себе напоминал окаменелого какого-то истукана.

Неизвестно было, в какую сторону глядит самолет, но Чашкину почему-то думалось, что лицом он обращен сейчас прямиком на Москву, и вот теперь-то, связанному, насильственно повернутому в ту сторону, ему уже невозможно было увильнуть мыслью от того, что ждет его там. И с покорной отвагой прикрыв глаза, Чашкин стал понуждать себя думать о том, что ждет его там...

И вдруг - на удивление легко, быстро, исчерпывающе - увидел,

как скромно толкутся на улице возле забора, и в палисаднике, и на крыльце материнского дома, без конца перекуривая и, похоже, не имея охоты заходить в дом, темно одетые люди с выражением лиц деловито-сурово-торжественным...

как, бережно проталкиваясь сквозь эту тихую толпу, снуют туда-сюда распорядительные женщины, непонятно взбодренные и оживленно озабоченные неизвестно откуда идущими поручениями...

как чинно восседают на скамеечках, вынесенных на воздух, старушки в черных глаженых платочках, беспечально, с торжественным и одухотворенным высокомерием поглядывающие на молодых, которые потерянно мыкаются по двору, все не решаясь войти в дом, а потом все же заходят, чтобы через несколько времени вновь возникнуть на крыльце с лицами, взволнованными и светло-растревоженными...

Он увидел затем, что и в доме рассажены по табуреточкам и стульчикам, стоящим как-то по-особому отдельно, многочисленные старушки" здесь-то совсем уже старенькие, кажущиеся спящими, иной раз и вправду задремывающие, но время от времени так взглядывающие на оживленно живущих вокруг людей, такими нежно-беззащитными младенческими глазами," что рука у людей так и тянулась утешительно прикоснуться к их отчаянно худеньким, совсем уже бестелесным плечикам, и хотелось сказать им что-то взрослое, ободрительное и ласковое, но не сказывалось чаще-всего - только влага быстренько подергивала глаза людей...

Он увидел, как в тесной прихожей дома кучно толкутся, словно бы испугом теснимые поближе к выходу, люди с небудничными, тревожными и нежными глазами - почти каждый растерянно выбит из колеи и потому как бы родственно обращающий себя, раскрытого, навстречу всякому, кто заходит с улицы, первым делом бросая по-детски настороженный и жадный взгляд свой туда.

где за раскрытой дверью, узостью к двери, стоит гроб, сразу же жестоко разящий воображение злыми узорчатыми зазубринами глазета, бегущими по краям этого корытообразного вместилища, и желто-стеариновой птичьей головкой того, кто лежит там, вдали, с трудом различимый среди быстро мертвеющих цветов, кротко горящих свечей и пышно взбитых кружавчиков изголовья,?

где сумрачно царствует удивительнейшее пространство тишины и где непостижимым образом все длится и дли гея торжественное мгновение Конца, Завершения. Достигнутого Предела...

Человек вступал в это странное пространство, некоторое время глядел, избегая пристально глядеть, на то неузнаваемое, что лежало в цветах, однако долго не выдерживал присутствия своего живо живущего, живо суетящегося существа среди этого недвижия, среди запредельного этого Покоя, как бы уже сгустившегося вокруг этого, живом человеку противной красотой красивого гроба," понорачи вался, уходил, озадаченный и неспокойный, не забывая скользнуть напоследок пытливым сочувственным взглядом по стульчикам, на которых чинно и устало, будто исполняя работу, восседала родня.

Среди родни Чашкин, понятно, увидел и себя - как бы со стороны - неприступно праздничного, как бы слегка закоченевшего в черном бостоновом костюме и галстуке и слегка важничающего от того несомненного факта, что нынче он - одно из главных лиц в этом замедленно, сонно и церемонно длящемся действе.

Но именно" как бы со стороны видел себя! И было ему немного стыдно от этого. Стыдно, что не слышит он в себе, хоть убей, настояшего горя!.. А особенно стыдно было оттого, что мысли его раз за разом возвращаются к тому неизбежному моменту, когда нужно будет целовать усопшего в уста, а он, ничтожный человечек, вот ведь о чем размышляет: как бы этак исхитриться и как-то так повернуться спиной к зрителям, склоняясь над гробом, чтобы не видать было, целует он или не целует в ледяные губы лежащего в гробу!

Все чувства, все мысли его о матери, о смерти матери были словно бы пыльнсньким салом заволочены, полузасохлы, вялы.

"Что же ты за человек такой"!" - думал он о себе с отчаянием.

...Самолет крупно вздрогнул. Звук моторов с натужного, преодолевающего завывания перешел в новую тональность, радостно-облегченную. И самолет, коротенько падая - как со ступеньки на ступеньку," содрогаясь и временами сильно шарахаясь, будто подвергаем ударам ветра, пошел на снижение.

Чашкин открыл глаза. Светилась надпись про не курить и привязные ремни.

Все. вокруг сидящие, взволнованно шевелились. Внимательно вычисляя, вглядывались в часы.

? До Москвы-то еще час с лишним...

Никто уже не спал. Озирались на соседей. Взглядывали вниз через иллюминаторы. Беспомощно и тревожно были оживлены.

" Чего это они" До Москвы еще час с лишним! - слышалось то там, то здесь.

" Может, чего случилось"

? Это ты брось! Что может случиться?

Однако паника, как легкий сквознячок, уже веяла среди пассажиров.

" Мало ли случаев"

? Брось!

Самолет еще раз шарахнуло, как бы даже в сторону швырнуло. Отчаянно заплакал проснувшийся ребенок. Паникой еще раз - уже свежее - повеяло по самолету.

" Что же это они делают, сволочи"! - бухнул на весь салон отчетливый бас.

Тотчас же - внодхват ему - затараторила женщина, с возмущенными полувзвизгами затараторила что-то привычно-скандальное, в гуле моторов малоразборчивое, неизвестно кому адресованное, но взвинчивающее.

Тут вновь закричал младенец" завизжал! Теперь уже на новой, совсем пыточной, непереносимой ноте.

Тотчас все разволновались.

? Безобразие! - возгласил новый голос.

" Что же это они делают, сволочи"! - вновь гаркнул бас.

Вдруг все, сидящие по левому борту, стали, как по единой команде, склоняться к иллюминаторам, что-то там высматривая. "Мотор..."" послышалось слово.

? Горим, что ль" - шутейно предположил молодой пья-новатый голос. И тотчас стал, видно, расталкивать соседа-приятеля:

? Эй! Кончай ночевать! Горим!

? Го-орим! - с готовностью, с готовой радостью вскричала какая-то бабенка.

На миг все стихли. И вдруг стало слышно, как, не сдержавшись, зарыдала женщина - тихо, но горестно и на весь салон отчетливо.

Тотчас забубнили во множестве голоса - успокаивая, возмущаясь, совестя, но было уже поздно.

Неизвестно откуда, как пожар, раздуваемый уверенным ветром, уже началось: "А-а-а!.." Возникая на скулящих, нудно ноющих низах, возвышаясь к истерическим слезам, пошел от человека к человеку плохо сдерживаемый (хотя пока еще и сдерживаемый) бессловесный вой: "А-а-а-а!.."

Чашкин плохо соображал, что и из-за чего происходит. Но он почувствовал, что и его вдруг мелко заколотило.

Салон уже голосил вовсю. Как от общей для всех зубной боли. И вот-вот вой этот должен был разрешиться: криками, истериками, вскакиванием с мест, беготней в поисках выхода!

Из-за занавесочки выглянуло насмерть перепуганное личико девочки-бортпроводницы. Тут же спряталось. Чашкин с изумлением страха озирался.

Молодая женщина у окошка из последних, видать, сил сдерживалась от воплей в голос - с закрытыми глазами запрокидывалась затылком к креслу и то хваталась растопыренными пальцами за грязное от слез лицо, то бессильно роняла руки в колени.

Мужик по соседству с Чашкиным сидел набычившись. Упорно, тупо, слепо и зло зрил в спинку кресла перед собой. Казался спокойным, но лицо его крупно дрожало: мышцы под кэжей ходили торопливым ходуном.

Паренек лет двадцати все оглядывался из ceoerq кресла на сидящих в салоне. Будто отыскивал, кто поможет. И такой уж жалобный, насмерть перепуганный мальчишечка выглядывал из этого паренька - беспомощный, готовый вот-вот расплакаться." что Чашкину совсем уж стало не по себе.

Он не успел, правда, вконец перепугаться:

? Граждане пассажиры!

Мужской мужественный и усмешливый голос раздался вдруг из динамика:

? Наш самолет, выполняющий рейс номер..." Он обстоятельно и подробно перечислил и номер, и пункты маршрута, по которому летел самолет," начал снижение в аэропорт города Н. Просим всех пристегнуть привязные ремни и воздержаться от хождения по салону.

Всем стало заметно легче.

Чашкин огляделся с торжествующим облегчением и встретил точно такие же пылкие взгляды, которыми пассажиры делились с рядом сидящими.

Однако лица то и дело опять поднимались вперед и вверх" к репродуктору. Не все еще было сказано...

В самом деле, после паузы голос с неохотой продолжил, уже как бы и не совсем официально:

? ...Посадка в аэропорту города Н вызвана метеоусловиями порта назначения Домодедова. После регистрации билетов и багажа в аэропорту города Н. наш полет будет продолжен.

И снова все вздохнули с облегчением. Впрочем, ненадолго. Возмущенно затараторил какой-то голос:

? Какая регистрация?! Какая-такая регистрация?! - Голос, как показалось Чашкину, должен был принадлежать человеку маленькому и чернявенькому." И при чем тут тогда метеоусловия Домодедова?! Если "р,ейс будет продолжен"?! Какая регистрация?!

" Что делают, сволочи! - бухнул уже знакомый бас. Но все же, что ни говори, не было уже той взволнованности.

? Главное, сесть нормально...

? Подумаешь, регистрация!

? Так мы горели или не горели" Кто скажет"

И вдруг откуда ни возьмись зародилось и поползло расползаться по салону словцо, на разные лады повторяемое:

? Закрыли!

? Как это так "закрыли"?

? А так! Как на Олимпиаду закрывали, так и сейчас закроют!

? То Олимпиада!

? Сказано же: "метеоусловия".,

? Во, заразы! Что хотят, то и воротят!

? Так мы горели или не горели"

? Неужели, и правда, закроют"

? А что" Им это пара пустых! Советская власть отдохнуть не даст...

Однако, повторим, не было уже той взволнованности. Главное ведь, и вправду, не горели, не падали, а просто-напросто "начали снижение". Значит, жизнь ни у кого из летящих не отымут, не спросясь. Главное сейчас - правильно мужик сказал - нормально сесть. Подумаешь, пару часов потратить на новую регистрацию (сиживали и сутками!), главное, нормально сесть, а там - все будет путем!

Чашкин с весельем глянул на соседа справа - и вдруг похолодел! Тот сидел, запрокинув голову назад и набок. Лицом был грязно-сер. Вроде и не дышал уже.

Чашкин несмело протянул руку и будяще похлопал соседа по рукаву. "Вот-те раз!" - сосед не шевелился.

Чашкин в беспокойстве огляделся. Кого бы позвать"

Потряс соседа еще раз, уже без надежды, на всякий случай.

И тот вдруг - ожил!

Навзничь отброшенную голову переложил с места на место, обратил на Чашкина заспанный начальственный взор.

? Фу ты! - смешался Чашкин." Извини! Я думал, что ты - того...

? Помер, что ли" - грубо и строго спросил сосед.

? Ну-у, вроде.

? Жив! - объявил сосед. Проморгал сонные веки, глянул на Чашкина уже по-новому, приязненно. Сразу стало видно, что он, хоть и начальник, наверное, но из простых." А ты, стало быть, решил, что я - того" Хс! Тоже в Москву?

? Ну.

? По делам или по личному?

? Это..." промямлил Чашкин." По личным... по делам.

" Мда! - провозгласил сосед-начальник." Я вот тоже, брат, по личным делам и должен доложить тебе, что дела наши личные - тухлые! Потому как посадят нас сейчас в городе Н. и в столицу Родины будут пускать либо по московской прописке, либо по сверхсрочной командировке, либо... если вышел рылом! Ты вроде бы, смотрю, не москвич?

? Да какой уж там москвич..." усмехнулся Чашкин.

? Значит, будешь сидеть и ждать!

? Ка-ак?! - ужаснулся Иван." Мне нельзя! Что вы"! Чего ждать-то"1

? ...ждать, пока не закопают под стенку нашего несгибаемого, нашего пламенно-выдающего...

? Этого, что ли" - осторожно намекнул Чашкин и сделал глазами наверх.

Тот превосходительно расхохотался:

? Точно!

? Нс-е..." повторил Чашкин с интонацией недоверия." Чего то я не пойму. Ну, похороны. Ну, этот... траур. А как же люди" Никто же зря не едет!

Сосед поглядел на него совсем уже насмешливо, даже с жалостью'

" Ми-илый! При чем здесь твои так называемые "люди", когда местное авиационное начальство, а может, и не местное, а может, и не только авиационное, из дресен сейчас лезет, чтобы обозначить перед вышестоящим неописуемую скорбь и горячую жажду делом ответить на постигшую утрату! В голове у них сейчас - суета, разброд, каша! У каждого очко дрожмя дрожит в ожидании завтрашнего дня и завтрашнего начальства! Они сейчас что хочешь сделают! Они сейчас во что хочешь сделают вид, что верят! Даже в такую глупость, что обезумевшая от горя страна - нот прямо сейчас! - бросится вся, до единого жителя, в Москву, чтобы отдать последний долг этому..." Тут он явно удержался от какого-то, не вовсе пристойного слова.

? Ну. а если я. к примеру" - спросил Чашкин. немногое понимая из речей соседа." Тоже" на похороны. Нс-с! Не на те похороны, а на свои! Мать у меня померла... Тогда - как?

? Тогда я тебя поздравляю! - Тут же, впрочем, прикусил язык: - Прости, брат! С такими вешами поздравлять... Телеграмма есть"

? Есть1 - Чашкин оживленно и радостно сунулся за пазуху.

? Тогда, святое дело, улетишь в первую очередь. Тебе беспокоиться нечего.

Чашкин - во второй раз за последние полчаса - испытал удар несказанного облегчения.

? Ну а вы как же?

Тот глянул на него с нескрываемым любопытством.

? За меня не бойся. До Москвы, насколько я шаю, от города Н. верст пятьсот. Выйду на шоссе. Голосну. Превосходно доеду.

? Да? Ну ладно." легко и равнедушно согласился Чашкин Опять отвалился в кресле, прикрыл глаза. Смутная улыбка довольства нарисовалась на его лице: тихо лелеял незнакомое, сладкое, нежданно нагрянувшее чувство, что он - не как все, не на общих основаниях, что "ему-то беспокоиться нечего".,..

В печальных потемках этого вес меркнущего и меркнущего ноябрьского дня, под зло-пасмурными этими небесами, глядя на приземистую грязно-бетонную коробку аэропорта, неохотно освещенную изнутри жиденько-голубеньким, аптечным каким-то светом,

стоя под крылом самолета в маленькой толпе таких же. как он, зябко ссутулившихся, дробно дрожащих людей которые с каждым порывом язвительного ветра все теснее и отчаяннее сбивались в кучу.

тускло и покорно взглядывая на серые пустырные пространства вокруг." Чашкин вдруг испытал острейшее изумление (почти, впрочем, беззлобное) загадочным правом и темной силой тех. кто был смутно представим его воображению и кто мог вот так, не спросясь. спустить с небес на землю" черт-тс где! - сотню людей, каждый из которых по важным ведь делам торопился, воображал, что только он вправе решать, куда ему лететь, когда лететь, где делать посадку," взять и спустить с небес, и вытолкать на ледяной аэродромный ветер, в ноябрьскую эту тоску!

Молодая и злая, сильно озябшая женщина в тоненькой синей шинельке стоила у ишожия лестницы и нетерпеливо поглядывала, как. озираясь, спускаются по трапу пассажи ры. вид которых был заспан, растерян и отчего-то смущен.

Через какое-то время женщине надоело ждать - она повернулась, ни слова никому не сказав, и шагом предводителя направилась к зданию аэропорта.

Толпа под самолетным крылом суетливо вскипела, смешалась, но уже очень скоро обрела правильный образ стада: рядом с шинелькой поспешали самые преданные и воодушевленные; в середке шествовали, пытаясь соблюсти хотя бы видимость самоуважительноети, то и дело, впрочем, срываясь на мелкую трусцу; в хвосте стада телепались откровенно никудышные, все безнадежнее растягивали отару в подобие длинной унылой очереди.

Чашкин шагал в середке - ближе к хвосту

Каждый шагал поврозь.

Идти было не близко и очень холодно. Чашкин однако, успокоенный тем, что ему беспокоиться нечего, терпел охотно.

Длинный автопоезд из пустых полуоткрытых вагончиков промчался мимо, шумно разбрызгивая лужи.

Развеселый водитель с сизыми от холода прыщами на лице проорал что-то веселое и приветственное синей шинельке. Та не ответила, даже не взглянула.

Чашкин изумился - кротко, с оттенком некоторой даже почтительности: удивительно, ничего не скажешь, жили тут. Ни шинельке, ни пареньку-водителю даже и в голову не пришло, что надо бы подвезти зазябших, не близко идущих людей.

...А часа через полтора с лицом, придурковатым, счастливым и слегка напуганным, он уже сидел на полу второго этажа аэровокзала, спиной упираясь в решетку балкона, несмело поглядывал по сторонам и то и дело старательно подбирал ноги с прохода, но которому бесцельно и лениво брели туда-сюда такие же, как он, "г,раждане пассажиры" с лицами, которые уже остервенелы были от скуки и злобы и бессмысленности происходящего с ними.

Чашкин сидел и был всерьез, тихо счастлив тем, что сидит на полу, что ему удалось углядеть, как освобождается место возле ограцки балкона, и успеть быстрее всех усесться, и вот теперь он может сидеть и с высоты, как свысока, смотреть на вяло кишащую внизу серую толчею бестолково и безнадежно слоняющихся людских фигур.

Чашкин еще и тем был нешуточно счастлив, что удалось ему - не иначе как чудом! - заметить в громоздком навале ба1ажа, плывущего по транспортеру, свой чемодан"neyi-навасмо уже ободранный, заляпанный грязью," и успеть выхватить, прежде чем тот кувыркнулся в багажную груду, накопившуюся с нескольких рейсов и все растущую, и уже заполонившую тесное помет нь цс фанерного павильона больше, чем в рост человека, и но которой теперь ползали, в сердцах отшваривая чужое, тс несчастливцы, кто вовремя не успел к конвейеру и теперь был вынужден заниматься раскопками. А еще чем счастлив был Чашкин. так это тем. что удалось ему благополучно выцарапаться из яростной, нахрапистой толпы, которая кипела возле окошка справочной и к которому (окошку) вес вдруг, едза войдя в аэро порт, дружно устремились, увлекши с собой и Чашкина.

Оказавшись почти нечаянно в центре этой толпы. Чашкин мгновенно ощутил такую погибельную тошноту в сердце, такое предсмертное обомленис чувств, что без шуток решил: здесь-то ему и конец.

С бессловесным воплем попытался вырваться было из плотной бестолочи шумно дышащих, все куда-то продирающихся людей, нз заразного, цепкого этого ожесточения ?

ца только куда там! - толпа, как трясина, уже крепко держала его. И тогда, обреченный, он стал стоять неподвижно, обмирая от жути и тоски, никаких уже попыток не предпринимая - ни для того, чтобы вырваться, ни для того, чтобы, как все. прорваться к окошку, и, должно быть, только поэтому - минут через пять - его подволокло к застекленному барьерчику.

Тут-то. словно проснувшись, он отчаянно уцепился за что-то и стал кричать в окошко бледной от ненависти к пассажирам девчушке (похожей чем-то на Любу) какие-то слова о похоронах.

Девчушка глянула на него по-доброму.

Этот человек, единственный, не спрашивал у нее, почему Москва закрыта, почему он хуже москвичей, почему его командировка не может считаться особо ответственной," не спрашивал, когда, как и что же теперь делать, и не глядел на нес лютыми, белесыми от злобы глазами, будто это именно она, вчерашняя школьница, выдумала всю эту несуразную чехарду с внезапно садящимися "бортами", с отменами рейсов, с перерегистрацией...

Она ведь была, видит бог, девочка совсем не грубая. В любое другое время ей доставляло отчетливое удовольствие сидеть за своей загородочкой в синенькой, по фигурке ушитой форменной тужурочке и отвечать на вопросы пассажиров, получая удовольствие от того, как терпеливо и вежливо, с улыбкой и добром отвечает она пассажирам. И даже в этот день, с утра, ей долго хватало терпения отвечать, как учили, но старшая по смене, как назло (назло!), пропала, и вот она сидела в своей стекляшке уже четвертый час, а толпа разгневанных, ничего не понимающих, несчастных людей все осаждала и осаждала се оконце и злость свою, бешенство свое к Аэрофлоту выплескивала на нее, и ей, конечно же, было обидно, с каждым часом все обиднее и обиднее, и сначала она чуть не плакала, а потом...

А потом на чью-то грубость ответила вдруг и сама с хамством, слегка даже ошеломившим ее, но от которого вдруг так странно-легко стало, так защищенно, какие-то нудные тормоза ослабли... И хоть она еще пыталась слабо сопротивляться этому новому в себе, но все чаще уже срывалась на базарные скандальные ноты, и хоть стыдновато ей все ж делалось каждый раз, но уже и освобожденно и злобно-весело.

И вот когда сунулся в окошко этот человек с лицом несчастной морщинистой больной обезьяны и сказал про похороны - девушка с облегчением перевела дух. Не надо было сволочиться, не надо было чужим голосом выкрикивать чужие слова... И она улыбнулась этому человеку по-человечески и, испытывая к нему что-то вроде благодарности, стала втолковывать, что пусть он идет в отдел перевозок, коли телеграмма сеть, его-то отправят, пусть не беспокоится (хоть одного-то по се милости отправят!), первым же рейсом, а рейсы будут, не волнуйтесь, после регистрации будут сформированы новые рейсы из тех пассажиров, кто имеет право в нынешних обстоятельствах лететь в Москву.

Выслушав объяснения. Чашкин забелевшие от напряжения руки от прилавка отцепил, толпа его тут же сплюснула, отпустила, еще разок придавила и наконец, совершенно счастливого, хоть и полузадушенного, изжамканного, выплюнула в сторону!

И там, чуть не упав, зацепившись за коленки сидящего на корточках безмятежно веселого парня, Чашкин выдохнул с восхищением:

" М-мать честная! Как живым-то оставили"!

Парень улыбнулся ему е сочувствием, актерски сверкнул ослепительно-белыми, на подбор зубами:

? Ребра-то целы" Ну тогда - ничо! - И вновь обратился оживленным взором к толпе, которая бушевала возле справочной и куда он время от времени неизвестно кому подкидывал лозунги: - Праально! Если не москвичи, так что же, уже и не люди"?

Ему, одному-сдинственному, было весело здесь. Он, один, не был злобен, не был взвинчен. Казалось, вокруг него кругом очерчено пространство безмятежности и веселого удовольствия жизни.

Чашкин с сожалением оторвал взгляд от кучерявого этого весельчака. Пошел искать отдел перевозок.

...И вот теперь, позволив себе малость передышки, сидел на иолу балкона и тешил себя покоем, довольством, смутными усладами случившихся с ним сегодня удач.

Хотя, если честно глядеть, никаких ведь удач еще и не случалось. И о каком покое можно было тут говорить"

Все беспокойства только-только еще начинались...

Над креслами зала ожидания развешаны были телевизоры.

Один из них располагался чуть наискосок от Чашкина - он поневоле поглядывал туда.

Там, в сонном аквариумном сумраке экрана, все продолжалась и продолжалась медленная чинная работа возложения жестких венков, вставаний в ряды почетного караула, смены вооруженных солдатиков на посту, пожимания рук и бессловесного пришепетывания слов соболезнования черно одетой родне лежащего.

Причем по лицам тех, кто все это время вставал или выходил, отстояв свой срок, из почетного караула, кто выстраивался строго по ранжиру поближе ли, подальше ли от гроба," по их лицам, по тому, как старательно и принужденно держали они складками лица маску скорби, как бы одну на всех обязательную, ясно было видно: нет в них ни скорби, ни даже простого человеческого сожаления об ушедшем, а идет церемония, в механическом повторении основных моментов которой вот все эти люди - лишь механически повторяющиеся фигурки, вроде тех, что в урочное время появляются на циферблатах старинных башенных часов и проплывают там по кругу, раз навсегда окаменелые, чудные и нелепые.

А мимо гробового сооружения, напоминающего более всего косо и вверх расположенную цветочную клумбу, где, совсем уже невзрачный, помещен был усопший, глядя на которого Чашкину казалось, что он прямо-таки на глазах все глубже и глубже погружается в эту пучину из цветов и вскоре вовсе там утопнет," мимо погребальной той платформы спешным (и кем-то, видимо, подгоняемым) ручейком проходили, явно и сами торопясь пройти, тепло одетые мужчины и женщины, на которых телевизор пренебрежительно почти совсем не обращал внимания, среди которых, однако, Чашкин успел заметить и несколько всерьез заплаканных лиц, пораженно заметив одновременно, что и на этих лицах в общем-то нет никакого горя, а есть лишь естественное опасливое любопытство живых к покойнику и (совсем немного) сочувствие оставшихся жить к переставшему жить.

Почти все были с сумками, с портфелями, и нетрудно было Чашкину вспомнить разговоры о том, что всех этих людей гонят в тот сумрачный зал, и нетрудно было вообразить, что, вот сейчас выйдя из скорбных тех стен, они оживленно устремятся по домашним своим делам, немало довольные случившимся отгулом, и, быстро изжив из себя неприятную досаду от созерцания мертвого тела в груде цветов, быстро и с удовольствием займутся жизнью.

Маетная, заунывная музыка приглушенно доносилась из телевизоров. Время от времени ее перебивали бубнящие голоса дикторов, одинаково траурно-приподнятые и с одинаковой фальшивинкой скорбные.

Все это сливалось с каторжным шорканьем тысяч ног по кафельному полу аэровокзала, с детским плачем, который со все большим отчаянием раздавался то там, то тут; с отголосками скандала, как бы постоянно тлеющего, то разгораясь, то стихая, внизу у справочной; с оживленным, все более крепнущим, недовольным и уже угрожающим "бу-бу-бу", которое, подобно машинному гуду, заполняло здание от пола до крыши.

И все язвительнее, все наглее и победительнее плыла по битком набитому зданию истошная вонь туалетов, двери в которые уже почти не закрывались и к которым, кроткие, бессловесные, поневоле нестеснительные, уже выстроены были очереди женщин, оловянно-мертво освещенные огромным ноябрьским небом, угрюмо стоящим за сплошь стеклянной фасадной стеной аэровокзала.

Пожилая женщина в форменной аэрофлотовской шинели - необыкновенно мило, на взгляд Чашкина, покрытая серым деревенским платком," не в первый уже раз пробиралась по своим делам вдоль узкого прохода, который оставался между расположившимися на полу людьми. И не в первый уже раз Чашкин растроганно обратил внимание, как она смотрит - без тени раздражения, с сочувствием, но без обидной жалости" на людей, которые, конечно же, не могли не досаждать ей своими узлами, чемоданами, ногами, вытянутыми на середину прохода.

В ней, в этой милой женщине, даже и намека не обозначалось, что она может быть нервна, бранчлива, к людям

2. - Юннст!,.. - Ч.

17

неприязненна. Мгновенно верилось, глядя на нее, что такого в ней нет и вовсе!

И это таким чудом чудным гляделось в раздраженной кипящей атмосфере аэропорта... и она, главное, кого-то так напоминала Чашкину из поселковых пожилых женщин, что он, неожиданно поймав и ему тоже причитавшийся мягкий незлобливый взгляд, быстро вдруг понял: если кто-то и поможет ему здесь, в чужой этой стороне, то только она, вот эта женщина!

Тотчас же, не на шутку волнуясь, с ощущением, что совершает непоправимое, покидая насиженное место," он поднялся и поспешил следом за ней.

Он приметил дверь, куда она зашла, и стал покорно ждать, поневоле подвергаем множеству толчков и грубостей, поскольку ждать он остался на ходу у людей.

В жизни не видавший столько людей за раз, он испытывал тоску от этой толкотни. Тоска была, как грязный дым, застящий душу.

"Зачем поехал"" - вес чаще обращался он к себе со злобной досадой. Тут же спохватывался: "Мать ведь...", старвлся думать о матери, о смерти матери, но куда уж тут было думать о матери, о смерти ее, когда вокруг творилось такое!

? Землячка1 - вскрикнул он вдруг так отчаянно, что большинство народа (а не только женщина, которую он поджидал и нечаянно просмотрел) оглянулись.

... и ужасно обрадовался чрезвычайно хорошему словечку, пришедшему в голову, и окончательно почему-то уверился- "Поможет!?

Он Протолкался к ней сквозь поток навстречу идущих и еще раз повторил, удовольствие ощущая от этого славного слова: "Землячка!?

? Ну что тебе, землячок" - Она взглянула на него через плечо, и он тотчас увидел, что вовсе и не такая уж она пожилая, еще вчера баба-огонь была, и заробел, и смешался, и жалкие вдруг стал слова говорить:

" Матушка у меня померла. В Москву надо Покажи уж, ради Христа, к кому обратиться!

? Телеграмма есть" - спросила она, коротко оглянувшись, и продолжая идти (не идти вес равно бы не позволили).

? Есть! А как же" - с восторгом обладания воскликнул Чашкин и привычным уже жестом сунулся за пазуху.

? А ты что, может, и вправду землячок? Откуда?

? Из Егоровска! Посадили, вишь ты, ни с того ни с сего. А ты-то откуда?

Она назвала дальневосточный город. Чашкин огорчился и даже шаг придержал:

? Не-е... Не земляки мы.

Она расхохоталась, мельком оглянувшись на него. Успокоила:

? У меня зато отец из ваших краев. Не потеряйся гляди!

? Я уж за тобой - как нитка за иголкой! - воскликнул счастливо Чашкин и опять заторопился изо всех сил.

? Да разве тут протолкаешься? -" потерянно сказал Чашкин, когда они подошли к отделу перевозок и поглядели, что творится.

Творилось примерно то же, что и возле справочной. Каждый на свой манер норовил добраться до начальника, который с измученным лицом, хранящим легкую брезгливость честного человека, попавшего в обстоятельства нечестные, сидел За столом, отделенным от людей подобием прилавка.

? Нет," говорил он всем." Нет. Пока нельзя. Нет распоряжений. Не имею права." Старался говорить как можно ровнее и спокойнее и не сорваться на крик, который так и торкался у него в горле.

Он, этот начальник, не мог не понимать, что сейчас олицетворяет для всех этих несчастных людей ту самую подлую, барски-пренебрежительную силу сидящих наверху, которая, одна, и вынудила мучиться, бесноваться от бессилия, унижаться и быть униженными сотни, тысячи мужчин, стариков, женщин и детей, вероломно застигнутых и посаженных в аэропортах, и поскольку он знал, что сделано это не из соображений веских, а исключительно лишь из трусости перед начальством, которое придет завтра ("Кто знает, а не спросит ли завтрашний начальник, а почему, дорогие товарищи, в дни всенародного траура, в дни единодушной скорби, в дни, когда особенно нужна была политическая зрелость, бдительность и выдержка, почему по вашей, дорогие товарищи, милости Москва, столица нашей Родины, была наводнена случайными людьми"?), и поскольку многих из тех, кто принимал или мог принять такое решение, начальник отдела перевозок шал и откровенно презирал, ем тем большего и тем более мучительного труда доставляло сидеть вот в этом кресле, быть поневоле защитником их подлой воли, и вот почему чем дальше, тем больше. см отчаяннейшим образом хотелось сорваться на крик.

Человек с ослепленными от бешенства глазами вырвался из толпы, толкшейся возле прилавка. Чуть не сшиб Чашкина с женщиной.

? Стопчут нас здесь однако..." сказала она." Попробуем, может, через Стспаныча пройти"

Открыли дверь "Посторонним вход воспрещен", прошли по узкому коридору, спустились на несколько ступенек, поднялись на несколько ступенек, повернули направо, повернули налево, пересекли комнату, где. надрываясь, орал по телефону мужчина, приветливо кивнувший женщине и без выражении оглядевший вконец оробевшего Чашкина - и вдруг оказались, как с удивлением обнаружил Чашкин, там же, откуда уходили.

Через полуоткрытую дверь было видно, как люди штурмуют прилавок, но теперь-то и Чашкин и женщина были по эту сторону

Женщина подала знак осаждаемому человеку, и тот сразу же, с облегчением заулыбавшись, поднялся. Будто только и ждал повода хоть на минутку покинуть свой пост.

Однако, когда он заметил Чашкина. стоявшего за спиной женщины, лицо его опить заметно ожесточилось.

? Давай телеграмму! Быстренько! - сказала женщина, пока тот приближался.

Чашкин с готовностью протянул. Стал с любопытством оглядываться вокру1. Защищенность, покой и отрада царили в нем.

Вдруг он услышал:

? Анюта! Милая! Ты что, первый день в Аэрофлоте? "Смертная" должна быть заверена врачом! А это"

Женщина заглянула в телеграмму

Начальник - теперь уже Чашкину, с неприязнью глядя на него," сказал:

? Без заверенной подписи врача - это не телеграмма1 Это - бумажка! По ней я не имею права отправить вас. А ты..." он снова повернулся к Анюте," в следующий раз смотри, за кого хлопочешь!

Чашкин не сразу-то и понял, что случилось. А когда понял и, ощущая дурноту, как от нежданного удара, вскричал: "Так телеграмма-то! Тслсфамма-то ночью пришла!" - начальник уже возвращался на проклятое свое место, бормоча с отвращением: ". .не имею права... права не имею..."

Чашкин повернулся к женщине.

? Ночью пришла! Телеграмма-то! Я позвонил сеструхе, она и сказала... По-одпись! - Он чуть не заплакал." Ладно' В следующий раз, когда мать умрет, буду знать, что нужна подпись!

? Пойдем-ка," сказала женщина, внимательно поглядев ему в лицо." Выведу я тебя. Ты погоди. Может, чего еще и придумается.

Они пошли.

Она вдруг рассмеялась:

? Во-о, землячок! Из-за тебя, вишь ты, и мне накостыляли!

? Так телеграмма же! - снова принялся горячо объяснять Чашкин." Она ведь ночью пришла! Я позвонил сестре...

Анюта отворила дверь. Они опить оказались среди то чей.

? Ты где-нибудь здесь будь! - Она показала и вновь повторила, не очень-то уверенно: - Может, чего еще и придумается...

? О-о-ой! - сказал вдруг Чашкин жалобно." Чего-то не могу я... тошно мне чего-то! Я уж на улице лучше!

(Окончание e.iedvetn)

ШКЛЯРЕВСКИИ

ТАЙНА ТАЙНЫХ

Пришла худая белая собака. Сидит и смотрит. Я се накормил. Уткнулась мордой в мою ладонь. Нос - холодный и мокрый. У здоровой собаки всегда - холодный, мокрый нос...

Вечером шел к реке и увяз в болоте. И вдруг сказал самому себе:

? Болото - мокрый нос земли! Ведь где-то же земля должна быть мокрой. Здоровая земля хоть где-нибудь должна быть влажной.

Ветер крутит пыль .на Полесье. Болото, в котором я увяз, уже кочует облаком по небу. И у земли уже - сухой, горячий нос. А я иду и повторяю, как заклинание, как тайну тайных:

? Полесье - мокрый нос земли. Ведь где-то же земля должна быть мокрой. Здоровая земля хоть где-нибудь...

Люблю чертополох - нарядный и колючий. "Растет на пастбищах и вдоль дорог. В хозяйстве непригоден. Лекарственного значения не имеет. Сорняк".,

Вес, что не можем съесть," мы называем сорняками.

Обходил заросли чертополоха, и мне приоткрылась его тайна. И человек обходит эти заросли, и лошадь, и корова. И даже трактор объезжает. И блаженствует под чертополохом незатоптанная земля. Отдыхает, как небритый усталый человек, в воскресный день закрывшись у себя на даче, чтобы с понедельника опять втянуться в сумасшедшие ритмы жизни. Люблю чертополох!

Копал в овраге червей, и лопата вывернула полиэтиленовый мешок Стал копать r другом месте и выкопал полиэтиленовый пакет. Страшно подумать, сколько "емли не дышит.

Вес пережует земля - и кости наши, и железо, а пластмассу изрыгает.

А мы все перевыполняем планы по изготовлению моторных лодок, пластмассовой посуды, пластмассовых детских игрушек. У современной хозяйки посуды больше, чем было в прошлом веке у графини.

Смотришь в небо, но что эти звезды" Остывшие камни, шипящие угли, ковши с раскаленной серой, сковородки, забытые богом.

А мы - на небесном цветке, в озоновом одуванчике, на

кувшинке в затоне Вселенной... Ковыряем, скоблим, прогрызаем ее лепестки.

Носимся на моторных лодках - потехи ради, праздно. И даже не думаем, что это - святотатство, не меньшее, чем ездить на мотоциклах по хлебному полю.

Вода" живое существо... Она смотрит на людей сквозь плывущие мазутные пятна и видит жениха в нечистой рубахе, и неопрятную невесту с мусором в волосах, и наши белые дома в потеках грязи, и грязную черемуху на обрыве.

Воды - лики народов, зеркала времён, отражения совести людей...

Облако из Чернобыля упало на мою землю.

Я рыбачил на Днепре, на Припяти, на Соже. Идешь лугами - обсасываешь клевер, идешь лесом - набиваешь рот спелой земляникой. Непрокуренная слизистая оболочка и свежее детское нёбо осязают и ощущают в тысячу раз острее, чем у взрослого человека. Земляника, черника, брусника... Теперь в них затаилась страшная сила, убивающая красные кровяные тельца.

И вот я отчужденно прохожу мимо спелой земляники, отчужденно прохожу мимо белых грибов, отчужденно смотрю, как плещется плотва и по воде расходятся круги. Впервые в истории людей - крах генетической памяти, асфальтовый тупик детства и тайная погибель чувствительности. Ведь в сознании умирают источники радости, счастья, благодарности жизни.

А какие остаются?

Лени, хитрости, равнодушия. Их становится больше, равновесие нарушено. Невидимая глазу трагедия чернобыльской аварии, еще не осознанная учеными и философами.

До самого горизонта по тундре тянется наполненная водой колея. Совсем свежий след. И ни души вокруг. Спрашиваю у биолога:

? Кто здесь проехал"

? Трактор.

? Давно"

? Лет десять назад...

Солнце освещает пустую тундру, и блестит колея...

* * *

Приснился лозунг:

Земля - квартира без мусоропровода.

* * *

Жил на Белом море у биологов. Они открыли тайну речного жемчуга. Был жемчуг и пропал...

Оказалось, что жемчужница зарождается в жабрах семги! Но нерестилища завалены потонувшим сплавным лесом, в малые реки семга почти не заходит" их превратили в деревянные коридоры. И не стало в мелких северных реках русского жемчуга. Все повязано тайными узлами, и недолго нам хамить на своей одинокой кувшинке.

* * *

Вместо слов "мертвая река", "отравленный воздух", "изнасилованная природа", мы стали говорить: "экология, экологические проблемы".,..

Это все равно, что малограмотной старухе вместо слова "р,ак" сказать "канцер", она будет улыбаться и просить таблетки.

* * *

Иду по чистой безлюдной улице финского городка Юве-скюлё. Обронив спичку, прошел метров двадцать, оглянулся - !белеет моя одинокая спичка.

Украшение земли не стало у нас государственной идеей, смыслом существования, нашей главной профессией и национальной гордостью.

Каждый из своего окна смотрим на грязный, унылый двор. Привыкли смотреть на грязь. Смотрели молча. Теперь смотрим и критикуем.

Какое-то заклятье над нами. Какое-то жуткое оцепенение - то немое, то болтливое. А грязь лежит.

* * *

Сколько рыбы было в монастырских прудах и какие сады! Пруды отняли, вода заросла тиной, сады пришли в запустение.

Теперь у церкви есть силы и деньги - отвоевать у городской пустыни несколько гектаров во имя вечной жизни и хлорофилла.

* * 4

Когда стерлядь входила в малые реки на нерест, церкви не звонили в колокола... Об этом сообщают старые русские журналы, рассказывая о жизни верхневолжских городов.

* * *

Одинокая старуха пасет коров и собирает в луговых лужах карасиков на уху. Вечером она гонит стадо мимо нашей стоянки и говорит: "Вот и я нарыбачила".,

Вместо риторических уроков о любви к родине хоть бы один учитель догадался вывести школьников на весенние луга. Там в пересыхающих лужах и канавах задыхаются миллионы мальков, оставшихся после половодья. А летнее солнце уже припекает.

Кстати, американцы - патриоты. И не на сдовах - на деле, они украшают свою землю в личном пространстве.

* # *

В многоэтажных домах человечество не выживет.

* * *

За час в окне поезда блеснула одна лужа. И это весной - в апреле...

Уже сегодня надо строить ветряные и водяные мельницы.

НОВЫЕ СТИХИ ИЗ "ЛЕТОПИСЦА

Пляж инвалидов

Раздевались в кустах инвалиды, в стороне от веселых люден и, цепляясь за грустные ивы, неумело сиолзали к воде. Погружаясь в ирохладиые струи, о, водв! - улыбались калеки, изнывали от счастья болячки, ввелаждались обрубки, культиики, натертые костылями,

протезами райсобеса. Освежалв иесчветвых река, и смеялись калеки, как дети. Мальчик с удочкой, тихий свидетель - на иесок выползали нелепо, и молчало печальное Небо, и с обидой смотрела Вода на ирискорбиое это блаженство. Для чего в доиотопиых веках добивалась онв совершенства? Бплся мозг на увечном виске, и валялись в кустах на песке деревянные руки и ноги... И молчали бессильные боги.

Зачарованный часовой

А иомиишь, весной в Рогачеве

стоил ив мосту часовой

и, голову свесив с перплв,

смотрел, как в прозрачной воде

поД сваями рыба ходила,

сверкая боками иа дне.

Твк смотрит детдомовец ночью

иа елку в богатом окне.

Блестит золотые шары,

и мальчик бревчит ва рояле.

Скрипели возы за спиной.

солому сквозь доски роняли. И, голову свесив с перила, одни, в синеве сиротливой стоял иа мосту часовой. Забыв о шииоиах коварных, с веревочной леской в кармане, пронизанный дивной тоской... А ночью кувшинка белела среди отражевных светил, и ужас его осенил! Земля - одинокий цветок, кувшинка в затоне Вселенной...

Соловьиный тупик

На разъезде с буханками хлеба иассажиры сходили впотьмах, и нарядное майское небо сиротливо сверкало в дверях. Поезд полз от столба до столба. Ждали в сумерках встречвый из Праги, долго плакали жабы в овраге... И опять скрежетала судьба. Пропускали Берлинский, стояли посреди онемевших нолей, и свистел в тупике соловей!

Огонь

Моросащаи родина детства, торфявики, мокрые вербы, болот водянистая грусть. Приедешь, и векуда деться... О, веселый оговь пустырей! Праздник бедвых детей, покровитель озябшего счастья, всех, кого ириютили стога, кто, дрожа, зарывался в солому. От илакатов не стало теплей, и костры подарил Прометей могплевскому детскому дому... Все мы - сироты вечности, все мы - детдомовцы неба, и в лесах заплутавший грибник,

они и пейзажи родные украсят, и вода не будет скатываться с лугов,,и плотины подопрут ее.

Надо создавать современные дирижабли и другие летательные аппараты, которые не пачкают небо, не рвут его на клочья.

Помню водяную мельницу на реке Реете, еще крутились жернова, и вода стекала с колеса. Помню мельника, белого от муки, и белые ивы над глубокими запрудами. В них водилась крупная нарядная плотва. А теперь поймаешь плотвицу, и чешуя остается на ладони.

Помню пыльную дорогу из пионерского лагеря и догнивающие ветряки на холмах.

Грустная шутка - если бы мы еще лет на 30 отстали, то сегодня оказались бы впереди.

На Полесье всегда дует ветер. Коридоры ветряков могли бы заменить целую АЭС.

* * *

Идет речная "Ракета". Пассажиров - одиннадцать человек. Я спросил у каждого: зачем и куда он едет"

В гости к другу, к подруге, на танцы, просто так, на день рождения...

Летит речная ракета, выплескивая реку, разбивает ударной волной берега, обваливаются огромные комья глины, обнажаются корни береговых дубов и ветел, трепещут на песке выброшенные волной мальки, и расклевывают их сороки. Едем на танцы!

* * *

Летом 1963 года я плыл по Тихому океану. Навстречу нам двигался японский краболов. Рыбаки попросили у нас воды.

Наше судно остановилось. Японский сейнер приблизился, и мы перебросили через борт брезентовый шланг. Он стал упругим и холодным - потекла вода.

Улыбаясь и кланяясь, японские рыбаки отплывали в пустой океан.

И тогда я впервые с ужасом подумал о Земле. Она не может причалить к другой планете и заправиться свежей водой...

* * *

У каждого города есть своя тайна, свой узел счастья.

Невзрачные бабочки бедного, серого цвета... Но вот не стало их, и не стало в реке уклеек, чехоней, голавлей. Все верховодные рыбы пропали. И погасла вода. И погас под плакучими ивами млечный путь серебристых мальков.

Ослабела тайная сила воды - река перестала притягивать...

И погасли глаза у людей. Как будто не бабочка пропала, а развязался узел счастья. Поденка похожа на серую нитку, завязанную бантом.

* * *

В римском сенате, если строили плотину или канал, совет ученых докладывал о возможных последствиях через 200 лет...

* * *

Осенью 1986 года два инспектора просидели всю ночь на берегу Припяти - без костра. У них были спички и хворост был рядом, в кустах, но эти люди знали, что на ветках, на траве, на соломе лежит чернобыльская пыль. И если поджечь запыленные ветки, костер становится маленьким реактором.

До утра сидели на песчаной отмели, а ночь была холодная, сырая.

" Может, дрова помоем? Жутко было слышать свои слова.

Впервые в истории Земли озябшие люди не зажгли костер...

и веселый плохой ученик, иа реку убежавший с урока. И сниет костер одиноко... На людей, иа поля, иа дома наползала кромешная тьма, и молчала вода, как чужая, но маячил иод ивами свет! И в огонь и смотрел,

продолжая взгляд, которому тысячи лет... Я костер оставлял в темноте, собирая на отмели хворост, ио с оглядкой - горит, не погас... По росе возвращался к нему, и скулила душа, как собака. Одиноко сияя во тьму, мой костер отбивался от мрака. И сияние жаром текло по лицу, по намокшим коленям, навевая звериную грусть, обещание солнца - не бойся, я на темную землю вернусь!

?b-b-b

От ветра гудит голова, за лесом мигает зарница, уныло и тошно кричит больная какая-то птица. Лежу, дрожу, слушаю - душу знобящие крики. А дома светло и тепло, иа полке любимые книги, и дождь барабанит в стекло. Дрожа, зарываюсь в солому. А может, я волю свою и ветер унылый люблю за то, что тоскую по дому?

Под зеленым кустом

Полями иду, а ворона крпчит:

? Оиять он идет к реке! Лесами иду, а сорока трещит:

? Пустая железная банка блестит у него в руке.

Лесами иду, а в траве ежи болтвют, обнюхав след:

? Не много еды у него лежит.

? Откуда, ведь он поэт! Лисицы, ежи и сороки,

и всякие мелкие птицы повсюду следят за мной. Все видят они, все знают, пронюхали мой рюкзак - яблоки, лук, баранки... И все-таки ночью они придут к веселой моей стоянке. Ведь надо кормить детей, а жить все трудней в нолях, с утра самолет летает и сыплет отраву с иебв, ворона вчера ослепла, и майских жуков не стало. О, радость! На дне мешка лежит копченое сало. Великая тайна...

? Тише! Нельзя, чтоб узнали итицы, нельзя, чтоб узнали мыши. Крадутся ежи к стоянке, сужают круги лисицы. О, запахи сала и хлеба! Костер иа лугу пылает, сидит у костра иоэт, стихи сочиняет в небо...

? Живу под зеленым кустом. Вертлявые птицы крадут у меня остатки засохшего хлеба. Собаки бродячие лезут в тайник, козы с ионуростью Дон Кихота ириходят и лижут соль,

и ворои-крумкач прилетает, когда отплыву от стоянки, клюет из корзины сало. Приходят ко мне и ежи, и ветры воруют одежды, а причут и дубах н во ржи, но все оставляют надежду на мпр под зеленым кустом!

Марк АЛДАНОВ

СВЯТАЯ ЕЛЕНА, МАЛЕНЬКИЙ ОСТРОВ

В школьной тетради Наполеона от 1788 года (Fonds Libri, - 11). составленной по курсу географии аббата Лскруа, занесены рукой будущего императора следующие слова: ?Sa-inte Helene, petite Vlc". На этом месте запись в тетради обрывается.

I

Однажды в раннем детстве Сузи Джонсон услышала от своей матери, что вперед к обеду больше не будет подаваться пудинг. Сузи заплакала от горя.

? My little darling '," сказала ей нежно и наставительно мать,? Бетси Браун и другие девочки тоже не получат пудинга. Надо терпеть и экономить. Во всем виноват злой Бонн, который устроил дорогой старой стране континентальную систему.

Сузи сквозь слезы осведомилась, что это еще за континентальная система. Но мистрис Джонсон и сама не совсем хорошо это понимала. Девочке показалось, что континентальная система что-то вроде длинной, гадкой змеи.

Вечером, ложась спать, Сузи, по указанию матери, помолилась Лорду, чтобы Он спас дорогую страну от злого Бонн, который отобрал у нее, и у Бетси Браун, и у других английских девочек вкусный пудинг - с изюмом, сливами и сладкой коричневой коркой," верно, для того, чтобы все съесть самому.

Злого Бони мисс Сузи боялась и ненавидела больше всего на свете. Всякий раз, когда она дурно себя вела, мать и мисс Мэри говорили, что отдадут ее Бони, и при этом делали страшные глаза. В первый раз Сузи услышала имя Бони как-то утром за завтраком и с ужасом спросила, кто такой Бони.

? Он сам сатана! - воскликнула, не удержавшись, се воспитательница.

? О, мисс Мэри! - с укором сказала мистрис Джонсон, не любившая неприличных слов.

Но д э д д и , подполковник Джонсон, оторвавшись от свежего номера ?Morning Post" и ударив кулаком по столу, заявил, что мисс Мэри совершенно права: Бони действительно сам проклятый сатана. При этом подполковник Джонсон завращал глазами и в словах d-damned d-devil как-то особенно страшно растянул букву d.

Только когда мисс Сузи стала уже большой, незадолго до того, как ей пошел восьмой год, ей сказали, что Бони - не просто Бони, что это кличка, вроде как се двоюродного брата Эдуарда Брауна зовут Эдди. Она узнала, что у злого Бони есть другое, длинное и трудное, имя: Наполеон Бонапарт, и что он состоит Кингджорджем (просто кингом," поправила, улыбнувшись, мать) у французов, которые живут ta морем, едят лягушек ( shame!) 2, хотят погубить дорогую старую страну и воюют, как настоящие гунны, нечестно, совершая всякие зверства.

Вскоре после этого дэдди, подполковник Джонсон, был убит злым Бони на войне. А еще позднее к обеду стало снова появляться сладкое. Читая газеты, большие оживленно говорили, будто дела злого Бони идут плохо: его бьют русские. Сузи тотчас осведомилась о русских и узнала, с некоторым страхом, но и с удовлетворением, что это хороший народ, который живет в снегу с медведями, ест сальные свечки, но любит дорогую старую страну и не любит проклятых французов: русский король Александр, дальний родственник Кингджорджа, и один русский граф с фамилией, которую ни выговорить, ни запомнить невозможно, подожгли даже свою столицу Москву, чтобы спалить забравшегося туда Бони и сделать удовольствие Кингджорджу. Это очень понравилось Сузи.

Чуть не каждый день, во все время ее детства, мисс Сузи приходилось слышать о разных злодеяниях Бони. Наконец, в одно летнее утро, к ним в дом вбежал их молодой кузен, лейтенант Эдуард Браун, весь сияющий и украшенный блестящими орденами. В разговоре, радостном и быстром, он часто произносил слово Ватерлоо," и через несколько минут всему дому стало известно, что герцог Веллингтон и кузен Эдди победили злого Бони, отомстили за дэдди и что отныне дорогой старой стране больше нечего бояться. Кроме Эдди, в победе над Бони др_инимали участие немцы - очень хороший народ, который воюет честно и не совершает никаких зверств. Но немцы помогли только чуть-чуть, а все главное сделали дорогие старые малые, дорогой старый герцог Веллингтон и особенно дорогой кузен Эдди.

Рисунки Павла Бунина

1 Милочка (англ.).

Затем судьба странно завертела Сузи и всю ее семью. У них в доме стал бывать некрасивый, неприятный военный, с оттянутой верхней губой и острым подбородком, сэр Гуд-сон Лоу. Он как-то особенно почтительно обращался с мистрис Джонсон и подолгу оставался с ней вдвоем по вечерам. Зимой того года, когда вернулся кузен Эдди, мистрис Джонсон, слегка покраснев, сказала Сузи и ее меньшой сестре, что у них будет новый дэдди, ибо оиа выходит замуж за сэра Гудсона. Мисс Мэри под строжайшим секретом сообщила девочкам, что сэр Гудсон незнатного рода: ему до них так же далеко, как им до герцога Норфолька, первого пэра Англии. Но это не беда, ибо сэр Гудсон очень хороший человек и известный генерал. Одновременно оказалось, что они все переселяются очень далеко, на какой-то остров святой Елены, куда их новый дэдди назначен губернатором, и что на этом острове уже находится злой Бони, которого они будут стеречь - и не позволят ему убежать и убивать англичан. Затем все они долго - два с половиной месяца - ехали по большому морю на корабле с мачтами и с пушками, их страшно качало, всех, но не ее," она одна ни чуточки не была больна," и наконец приехали на остров святой Елены, в большой дом Plantation House. Прекрасный дом, чудный сад с невиданными мимозами очень понравились Сузи. Обежав квартиру, она первым делом спросила, в каком подвале заперт Бони, и нельзя ли его хоть издали увидеть, если это ие очень опасно. Но оказалось, к большому ее успокоению, что Бони в доме вовсе нет, что он живет в другом месте, на вилле Лонгвуд, очень далеко от Plantation House и что они, кроме дэдди, его видеть не будут, ни вблизи, ни издали.

На острове св. Елены Сузи незаметно превратилась из малого ребенка в очаровательную девочку. Говорили, что она красавица. Ей шел шестнадцатый год, и уже иногда называли ее мисс Сузанной, когда в нее алюбился и сделал ей предложение представитель русского императора на острове св. Елеиы, граф Александр де Бальмен.

Своего будущего мужа Сузи в первый раз увидела на обеде, который губернатор дал в честь иностранных комиссаров. Она сразу обратила внимание на то, что граф де Бальмен - красивый человек, гораздо более красивый, чем австрийский уполномоченный, барон Штюрмер, и французский, маркиз де Моншеню. Когда негры внесли в залу канделябры, мисс Сузанна с любопытством и гадливостью приготовилась к тому, что русский вынет свечу и съест. Но русский этого не сделал. Мисс Сузанне даже показалось, будто граф де Бальмен совершенный джентльмен.

За обедом говорили то по-французски, то по-английски. Русский очень хорошо говорил по-английски - с оксфордским произношением, как кузен Эдди. Правда, мисс Сузанна сразу заметила, что оксфордское произношение у него выходит не совсем так, как у кузена Эдди, и что т и - э й ч у русского какое-то странное. Но и это ей почему-то понравилось. По-французски же граф де Бальмен говорил совершенно изумительно," сама мисс Сузи с трудом изъяснялась на этом языке. Ей даже показалось, что он говорит по-французски гораздо лучше, чем маркиз де Моншеню. Маркиз был, однако, другого мнения и с некоторой иронией слушал картавую речь своего русского коллеги.

Разговор шел, как почти всегда, о генерале Бонапарте и о тех неприятностях, которые он продолжал чинить всему миру, а в частности сэру Гудсону Лоу и иностранным комиссарам. Моншеню, старый эмигрант, в свое время считавшийся крайним реакционером даже в Кобленце, рассказал несколько случаев из времен молодости корсиканца. Оказалось, что Бонапарт когда-то собственноручно задушил женщину легкого поведения. Маркиз описал это происшествие с чрезвычайно точным указанием места, обстоятельств, имен и всех подробностей убийства.

? Quel scelerat, Seigneur, quel sceleral! ' - воскликнул в заключение Моншеню.

Граф де Бальмен, выслушав учтиво французского уполномоченного, со своей стороны рассказал несколько анекдотов о Наполеоне, но в другом роде. При этом оказалось, что граф, хотя и дипломат по профессии, проделал в чине подполковника несколько кампаний и имел много боевых наград. Де Бальмен рассказал это к слову, легкой иронической улыбкой показывая, что не придает ни малейшего значения своим военным подвигам - особенно в присутствии такого заслуженного воина, как сэр Гудсон Лоу. Наполеона граф де Бальмен видел за всю свою жизнь только один

' Какой злодей. Господи, какой злодей! (франц.).

24

раз - на поле битвы при Ватерлоо. Он был прикомандирован императором Александром к верховному английскому командованию и во время знаменитого сражения неотлучно находился в свите герцога Веллингтона. При слове Ватерлоо лица всех англичан и англичанок просветлели, а Моншеню слегка нахмурился, несмотря на свою эмигрантскую ненависть к Наполеону. Де Бальмен тотчас это заметил и, обращаясь к маркизу, с величайшей похвалой отозвался о храбрости, проявленной в день Ватерлоо французскими войсками.

? Bonaparte у a deployed tout son terrible genie, et Dieu sait s'il en a! 1

И он мастерски описал, как Бонапарт с вершины холма Belle-Alliance руководил сражением, которое считал совершенно выигранным. Вдруг - было около полудня - в тылу его армии неожиданно показались немцы Блюхера вместо французского корпуса Груши.

? II faudrait la plume d'un Chateaubriand pour ddcrire le desespoir qui s'est peint alors sur la figure mobile de C6sar... 2

Так закончил де Бальмен свой рассказ. Все это он видел в полевую трубу. Сидевший за столом заезжий гость, седой, молчаливый офицер, получивший две раны под Ватерлоо и ничего этого не видавший, подумал, что у русских штабных офицеров удивительные полевые трубы. Но мисс Сузанне рассказ русского очень понравился. А еще больше ей понравилось, что во время рассказа де Бальмен два раза посмотрел в ту сторону стола, где не было никого, кроме нее и старой мисс Мэри.

Сэр Гудсон Лоу, осклабившись, заметил, что сражение при Ватерлоо было бы все равно выиграно англичанами, даже если бы Блюхер не пришел на помощь.

? He, he, qui sait, qui sait, mon general! - возразил маркиз." Quand on a affaire а Гагтёе franchise...'

? Nous n'en safons rien cn effet." заметил со своей стороны барон Штюрмер." Ccs prafes allcmands fous ont rendu un choli serfice 4.

Де Бальмен, которому было все равно, кто победил при Ватерлоо: англичане или немцы," похвалил и Блюхера, и Веллингтона.

? Quel rude hommc, votrc Iron Duke 5," сказал он сэру Гудсону и тотчас сообразил, увидев кислую улыбку хозяина, что сделал промах: губернатор недолюбливал Веллингтона, который однажды назвал его, хотя и вполголоса, но довольно явственно, старым дураком. Де Бальмен был совершенно согласен с такой оценкой умственных способностей сэра Гудсона и думал вдобавок, что сам герцог Веллингтон ненамного умнее губернатора святой Елены. Желая загладить свой промах, он с легкой улыбкой добавил, что великим людям присущи маленькие слабости: победитель при Ватерлоо так желает во всем походить на генерала Бонапарта, что просил знаменитого Давида написать его портрет и (тут он опять поглядел в сторону мисс Сузанны)... и близко сошелся с певицей Грассини. Но... (он, улыбаясь, помолчал несколько секунд) Давид отказался писать 1ч;рцо-га, а госпожа Грассини теперь на пятнадцать лет старше, чем была во время своей близости к генералу Бонапарту.

Маркиз де Моншеню немедленно назвал Грассини безголосой дрянью (в его время при старом дворе были не такие певицы) и выразил удивление, почему Его Величество король Людовик XVI11, в обсуждение поступков которого он, впрочем, не смеет входить, не приказал повесить Давида: ведь этот мерзавец до Бонапарта писал портреты Дантона, Робеспьера и Марата и был дружен со всей революционной сволочью.

Моншеню принадлежал к очень знатной семье, находившейся в родстве с французским и испанским королевскими домами; поэтому он позволял себе, даже при дамах, самые грубые выражения, справедливо полагая, что у него они никак не будут отнесены на счет дурного воспитания.

Молчаливый седой офицер, к общему удивлению, вмешался в разговор и. холодно глядя на маркиза, сказал по

3 Кто знает, генерал, кто знает".,. Когда имеешь дело с французской армией... (франц.)

английски, что король Людовик XVII], вероятно, потому не прикачал повесить мистера Дэвида, что, во-первых, в культурных странах вешать можно только по приговору суда, а, во-вторых, все цивилизованные люди чтут в мистере Дэвиде великого живописца.

Барон Штюрмер с приятной улыбкой перевел замечание офицера не знавшему по-английски маркизу. Наступившее молчание прервал де Бальмен. Он рассказал столь же мастерски, что, когда Дантона везли на эшафот, Давид, с террасы Сап5 de la Regence, зарисовал его фигуру на колеснице парижского палача. Дантон увидел бывшего друга и закричал ему своим чудовищным голосом: ?Хам!?

? Впрочем," прибавил граф." Monsieur прав: надо быть снисходительным к гениальным артистам.

Леди Лоу, заметившая, что разговор может принять неприятный характер, вернула его к вечной теме, на которой все были всегда согласны. Она заговорила о Бонапарте. Сэр Гудсон рассказал, как он, в начале своего пребывания на острове святой Елены, тщетно старался установить хорошие отношения с корсиканцем.

? Когда графиня Лоудон. жена лорда Мойра, генерал-губернатора Индии," сказал он, почтительно произнося английский титул," была проездом здесь, я устроил в ее честь обед и пригласил генерала Бонапарта. Вот какое я послал ему приглашение." Он наморщил лоб и медленно, значительным тоном, прочел по памяти своей пригласительный билет: "Сэр Гудсон и леди Лоу просят генерала Бонапарта пожаловать к ним на обед в понедельник в 5 часов, чтобы встретиться у них с Графиней".,

? Скажите, что было обидного в этом моем приглашении" - прибавил он, обращаясь к дс Бальмсну." Так знайте же: я не получил никакого ответа. Да, я не получил никакого ответа на это приглашение! - повторил он трагическим голосом, торжественно оглядывая всех присутствующих.

Дс Бальмен подавил усмешку и подумал, что надо было быть совершенным дураком, чтобы послать Наполеону приглашение встретиться с Графиней. Он сочувственно покинал головой. В это время дамы встали из-за стола;

мужчины остались," им подали портвейн и сигары. Мнсс Сузанна, выходя, с непонятным и радостным волнением почувствовала на своей спине взгляд красивых глаз де Баль-меиа.

Он ей положительно очень понравился. Не понравилось ей только одно. Когда за чаем она с вареньем подошла к гостю сзади со стороны канделябра, то оказалось, что у русского графа на затылке довольно большая плешь, величиной с блюдечко для варенья. Хотя эта плешь была мастерски замаскирована приглаженными поперечно прядями волос и хотя де Бальмен, увидев неожиданно подошедшую сзади молоденькую мисс, тотчас совершенно естественно повернулся так, что плешь исчезла, как если бы ее вовсе и не было," ничто не скрылось от пятнадцатилетних глаз мнсс Сузанны. Это ей очень не понравилось. Но только одно это.

Граф де Бальмен стал часто бывать у них в доме, много шутил с ней, дразнил ее, исправлял ее французские ошибки," они часто говорили по-французски, по просьбе леди Лоу. Ко дню ее рождения, когда некоторые из домашних по привычке подарили ей куклы, он поднес Сузи красивый несессер, выписанный из Парижа, с ее инициалами на красном шелке шкатулки. Мисс Мэри, округлив глаза, отозвала в сторону свою воспитанницу и сказала ей, что такой несессер должен стоить по меньше мере десять гиней, чему мисс Сузанна едва могла поверить и не поверила бы, если б это не утверждала знающая все мисс Мэри. Сузи очень смущенно благодарила графа за такой неслыханный подарок. Де Бальмен ласково смеялся, повторял ее сбивчивые фразы, подражая английскому произношению французских слов," и мисс Сузанне казалось, что глаза у него влажные и чуть маслянистые, как слива ренклод. Это ей тоже понравилось. А поздно вечером, когда она легла в постель, ее поразила мысль, что подарок из Парижа надо было заказать за полгода вперед. От волнения она не могла заснуть по меньшей мерс четверть часа.

Самое важное и необычайное событие всей жизни Сузи случилось вечером. Граф де Бальмен долго разговаривал с ее родителями, запершись с ними в кабинете губернатора. Затем он уехал, причем сэр Гудсон Лоу проводил его до ворот, у которых стоял экипаж графа с негром и русским грумом. Там они еще довольно долго разговаривали. Между тем леди Лоу вышла к дочери и сказала ей смущенно и взволнованно, что де Бальмен просит ее руки. Леди Лоу было неловко: она сама вьшзла замуж на четыре года раньше своей дочери и предчувствовала, что над этим будут смеяться. Мать сказала Сузи, что граф де Бальмен - прекрасная партия. Правда, странно выходить за русского и придется, к сожалению, если не жить, то подолгу оставаться в России. Но, впрочем, граф шотландского происхождения, и часть их семьи еще недавно жила в Англии: леди Лоу лично знала последнего в шотландской линии этого знаменитого рода, Рамсэй Босвелль де Бальмена, имевшего права на имение и замок Балмораль. А главное - граф прекрасный человек и совершенный джентльмен.

? You are so young, Suzy, arn't you? 1 - сказала леди Лоу, вздохнув.

? I am, mother 2," ответила мисс Сузанна, сама не понимая своих слов.

? God bless you 3 !

На этом они обе заплакали. Затем пришла мисс Мэри, которая тоже заплакала. Затем появился сэр Гудсон и сказал, что надо не плакать, а радоваться. А через день мисс Сузанна Джонсон стала невестой графа Александра де Бальмена, безумно счастливой и по уши влюбленной в жениха. Русский комиссар ждал разрешения своего правительства для того, чтобы покинуть остров святой Елены. Перед отъездом должна была состояться свадьба.

II

Александр Антонович де Бальмен, стоя перед зеркалом, в третий раз завязывал галстук. Выходило все не то. Надо было сделать точно такой узел, какой носил в последнее время Джордж-Брайан Бруммель. Граф часто встречал первого из европейских dandy (тогда это слово только что пришло на смену прежних кличек: petits-maitres, roues, in-croyables 4 ) в ту пору, когда служил в русском посольстве в Лондоне. Пряжку на ботинках, знаменитую Бруммслсв-скую пряжку, он воспринял давно и хорошо. Но с галстуками дело не совсем ладилось. Де Бальмену казалось к тому же, что на острове святой Елены общество по неопытности не сумеет оценить гениальную простоту Бруммелевского стиля," и он подумывал, не усвоить ли ему другой, более смелый тон туалета - вроде, например, костюмов лорда Байрона.

"Перейти разве от одного би к другому"," спрашивал себя Александр Антонович, вспоминая ходившее в лондонском свете изречение, по которому существовало в мире три настоящих человека и все с фамилиями на букву Б: Бонапарт, Байрон и Бруммель.

Байрона граф де Бальмен также встречал в Лондоне: периоды пребывания Александра Антоновича в Англии совпали с расцветом славы и светского успеха молодого автора "Чайльд Гарольда". В первый раз де Бальмен увидел поэта на вечере у леди Гарроуби. Байрон неподвижно сидел в кресле, хмуро рассматривая гостей и почти не поднимаясь при появлении дам. Мужчины недоброжелательно поглядывали на его прозрачное лицо, напоминавшее мертвую красоту статуи, и на черный фрак, который он носил вместо принятого синего. Кто-то объяснял неучтивую неподвижность лорда его болезненным желанием скрыть свою хромоту. Несколько дам, забыв приличие, впилось глазами в красавца. Сам Бруммель, появившийся ненадолго в салоне, провожаемый завистливыми взглядами молодых денди, которые старались запомнить и усвоить каждую мелочь его простого костюма, окинул Байрона беглым взором и, хотя это был не его стиль, одобрительно кивнул головой: ему никакое соперничество не было страшно," он был Бруммель. Рядом с Байроном сидел известный лидер тори и пространно излагал молодому пэру намерения консервативной политики в предвиденьи поражения Бонапарта. Байрон внимательно слушал, не глядя на собеседника, и затем, помолчав, выразил надежду, что эти виды не сбудутся: сам он от всей души желает победы Наполеону - на зло монархам, партии тори и редакторам газеты ?Morning Post". Дс Бальмен не мог без смеха вспомнить мигающие глаза консервативного лорда, растерявшегося при этом ответе. В продолжении всего вечера Байрон говорил очень мало - преимущественно о погоде;" и, по-видимому, меньше всего думал о том, что сказать. Автор "Чайльд Гарольда" оживился только тогда, когда послышались звуки клавесина: Каталани своим бархатным голосом пела романс Гретри ?Jc crams dc lui parlcr la nuit? '. Сверкающие глаза Байрона расширились. "Рисуется"," сказал себе в утешение дс Бальмен, но вместе с тем он подумал, что ничего прекраснее этого лица и этих безумных глаз ему никогда видеть не приходилось. После концерта Байрон тотчас поднялся и незаметно уехал. В обществе его считали гордецом; дс Бальмену показалось, что он просто застенчив.

Несколькими днями позже Александр Антонович встретил лорда в другой обстановке, поздно ночью, в модном ресторане Стефена, где они случайно оказались соседями но столикам. Байрон ужинал с двумя друзьями: в одном из них. небольшого роста брюнете с добрыми беспокойными глазами, де Бальмен тотчас узнал знаменитого актера Кина, который по средам и пятницам сводил с ума Лондон трехминутной агонией датского принца в последнем действии "Гамлета", а по понедельникам - словами ?And buried, gentle Turrel?? 2 в роли Ричарда III. Другой спутник Байрона, чудовищного сложения мужчина, неестественно носивший костюм, как-то особенно бережно прикасавшийся к тарелкам и стаканам, точно боясь их раздробить, и всем своим обликом сильно напоминавший носорога, был король боксеров Джэксон. Стол трех знаменитостей привлекал внимание всего ресторана: дамы и иностранцы смотрели на Байрона, кокотки и англичане - на Джэксона, о котором с почтительным ужасом передавали друг другу, будто он одним ударом кулака сваливает с ног вола. К общему удивлению, Байрон ел исключительно омаров и бисквиты, запивая их крепкой водкой и горячей водой. Метрдотель, знавший привычки знаменитого лорда, раз пять или шесть подносил ему попеременно рюмку водки и стакан горячей воды. Дс Бальмен смотрел на поэта и не узнавал молчаливого гостя леди Гарроуби. Лицо Байрона сверкало оживлением, он что-то рассказывал и звонко-добродушно хохотал, слушая художественную речь Кина, который с необыкновенным искусством подражал мистрис Сиддонс. Кэмблю. Гаррику, Фоксу, прин-цу-регенту и другим известным людям. Смеху Байрона вторило рычание носорога, обнажавшего чудовищной величины целые и сломанные зубы. Кин ел ножом, называл поэта "ваша светлость" и беспокойно оглядывался по сторонам, особенно на де Бальмена, уставившегося на них не совсем учтиво. Наконец, он не выдержал и что-то тихо сказал своим товарищам. Джэксон поднял голову и сверкнул на Александра Антоновича обломками огромных зубов и белками маленьких глаз; де Бальмен инстинктивно опустил руку в карман, где у него всегда лежал небольшой двуствольный пистолет, сделанный для него по особому заказу Лспажсм. Но Байрон быстро сказал несколько слов носорогу, и тот немедленно успокоился.

"Да, очень интересный человек, этот сумасшедший лорд... Необыкновенная смелость в мыслях. "Чайльд Гарольд"," ну, в стихах я плохой судья... Но черный фрак с этим фантастическим жилетом. Tres personnel... 3. Все-таки стиль Бруммеля вернее. Надо быть Байроном, чтобы позволять себе эксцентричность. И Геллеспонт он переплыл, если не врет. Кажется, не врет. Другие ломаются, а у Байрона это все естественно. Глаза у него совершенно необыкновенные... Почему от него сбежала его супруга? Неужели правда, .что говорил тот птенец".,."

Не так давно приезжавший на святую Елену из Англии молодой офицер, краснея и шепотом (хотя дам при разговоре не было), рассказывал де Бальмену ходившие в Лондоне скандальные слухи о причинах развода Байрона с женой.

Дс Бальмен снова потянул своими длинными пальцами концы галстука. На этот раз вышло недурно. Александр Антонович открыл небольшую шкатулку, задумался немного при виде десятка лежавших в ней булавок, соображая

1 Ты так молода, Сузи, не пранда ли" (англ.)

2 Да, мама (англ.).

3 Да благословит тебя Господь (англ).

акт IV.

соответствие каждой галстуку и костюму, старательно вколол одну и стал надевать жилет. Де Бальмен со своим большим опытом жизни отлично знал, какое значение имеет платье. Бруммель, человек без роду и племени, стал первым человеком в самом чопорном обществе мира почти исключительно благодаря своему умению одеваться. И. тщательно это скрывая, дс Бальмен ежедневно отдавал часа два туалету: меньше было невозможно. Граф всегда одевался сам; ни вывезенный им из России Тишка, теперь грум, а прежде просто малый, ни лакей-негр не присутствовали при его туалете.

"Сегодня, вероятно, получу и новые произведения Байрона"," подумал дс Бальмен, с удовольствием вспоминая, что с минуты на минуту должны принести привезенную вчера кораблем европейскую почту. "И письма непременно получу. Не может быть, чтобы Нессельроде еще не дал ответа... Неужели Люси опять ничего не напишет" Впрочем, черт с ней... Газеты и книги будут во всяком случае. Поменьше бы все-таки стихов. А много умных людей в Европе теперь пишет стихи: Гёте. Дславинь... чего доброго, я сам скоро начну... И деньги за это платят порядочные. Говорят, Байрону Мсррей отзалил за "Чайльд Гарольда? 600 фунтов, а тот кому-то их подарил. Очень бы пригодились - при дороговизне на этом проклятом острове. Сколько еще будет расходов по свадьбе..."

Дс Бальмен застегнул жилет и опрыскал себя духами.

"А все-таки есть в этом что-то несерьезное. Не то что несерьезное, а смешное." "Чем вы занимаетесь"" - "Пишу стихи..." En voila un metier... 1 Вес человеческие занятия не слишком умны - мое в том числе," но это, пожалуй, поглупее остальных. В службе нет ничего смешного, а в стихотворстве" есть... У нас сочинители еще, впрочем, не вошли в моду. Не будь покойник Державин министром, кто стал бы его читать" "Гряди, Алкид. на гидру дерзку, смири ее ты лютость зверску..." C'est complctcmcnt idiot... 2 Кто у нас еще пишет стихи" Се pauvrc batard dc Joukovsky ... Un brave hommc d'ailleurs 3. Или Гаргантюа Крылов... Да еще несколько мальчишек. Чаадаев говорил, будто в Царскосельском лицее два мальчика пишут прекрасные стихи. Энгель-гардт тоже их хвалил. Того, что поталантливее, зовут, кажется, Илличсвский. А другого... Забыл... Diable !.. Забыл... Скверная становится память. Говорят, что к сорока годам память всегда слабеет... И морщинка, кажется, новая обозначается, вот здесь, около носа".,

Дс Бальмен подошел к другому зеркалу, которое висело в углу, сбоку от окна, и которое он особенно любил. В этом зеркале он всегда выходил моложе и лысина была не так заметна. Осмотр его несколько успокоил.

"Влюбилась же Сузи".,..

Александр Антонович осторожно, чтобы не смять костюма, сел в кресло и задумался. В сотый раз он себя спрашивал, не безумно ли он поступает, женясь в сорок лет, да еще после такой жизни, да еще на шестнадцатилетней девочке, да еще на англичанке.

III

Граф дс Бальмен был внук родовитого шотландского выходца, состоявшего сначала на французской, потом на турецкой службе и окончательно устроившегося на русской при императрице Анне Иоанновнс. Отец Александра Антоновича занимал пост генерал-губернатора курского наместничества. Дс Бальмен, в раннем детстве потерявший отца, девятнадцати лет от роду поступил в конногвардейский полк и в два года достиг чина штабс-ротмистра, когда с ним случилось странное и неожиданное происшествие. За уличный скандал с полицией, после бурно проведенной ночи,- он был, внезапным распоряжением императора Павла, лишен дворянства, разжалован в рядовые и немедленно водворен в казармы. Там он оставался только три дня. За это время случилось - уже не с ним одним, а со всей Россией - происшествие еще более странное, хотя и не совсем неожиданное.

На третий день после своего несчастья дс Бальмен, убитый тем. что с ним произошло, уничтоженный физической усталостью, беспрестанным унижением, бессонными ночами и грязью павловской казармы, был утром выведен со своей ротой на ученье. Но отряд их не дошел до Царицына Луга, а почему-то стал около Невского проспекта. Офицеры в недоумении перешептывались. Вдруг на противоположной стороне Невского появился человек в круглой шляпе. Он что-то взволнованно кричал. Александр Антонович смотрел на него во все глаза: за круглую шляпу при Павле ссылали в Сибирь, ибо от нее и от жилетов произошла, по мнению императора, французская революция. Сердце де Бальмена забилось от радостного и страшного предчувствия. В это время показалась быстро мчащаяся коляска ?vis-a-vis", запряженная шестеркой цугом, с кучером в национальном костюме и с форейтором," все это также было строжайше запрещено. В коляске неподвижно сидел генерал с нахмуренным, умным лицом, бледным и утомленным точно после веселой ночи. Де Бальмен тотчас узнал военного губернатора Петербурга, графа фон-дер-Палена. Солдаты стали смирно. Генерал остановил свой экипаж, подозвал ротного командира и, высунувшись из коляски, что-то ему сказал. Офицер изменился в лице и перекрестился. Де Бальмен не вытерпел мучительного волнения. Он потерял голову.

? Петр Алексеевич, ради Бога, что случилось" - вскрикнул он не своим голосом, выступив к Палену из шеренги.

Ротный командир и солдаты застыли. Пален с недоумением посмотрел на молодого человека, узнал его, усмехнулся и сказал несколько слов ротному командиру, показав на дс Бальмена глазами.

? Ребята! - произнес он затем звучным, спокойным голосом." Его Величество император Павел скончался нынче ночью от апоплексического удара. Вас поведут присягать его сыну, императору Александру Первому. Учения сегодня не будет. Вам выдадут по чарке водки.

И, кивнув ротному командиру. Пален тронул рукой кучера. Форейтор заревел страшным голосом; коляска по мокрому снегу понеслась дальше - по напраалению к Зимнему дворцу. Оцепеневший де Бальмеи мог еще разглядеть, как граф Пален, отъехав, несмотря на холодную дурную погоду, снял с себя шляпу и вытер платком лоб.

Солдаты молчали.

? Отчего бы умереть" Кажись, вчера не был хвор," сказал наконец один.

" Что ж так зря присягать" Этак всякому присягнешь...

? Эх, нам что" Кто ни поп, тот и батька. Водка будет, и на том спасибо.

? Нам, известное дело, все одно, а вот их благородиям... Офицерье-то старый царь не больно жаловал.

Через два часа, провожаемый недобрыми взглядами солдат, де Бальмен ехал из казармы на извозчике в баию, оттуда на свою старую квартиру - пить шампанское (к вечеру в Петербурге не осталось ни одной бутылки шампанского). А на следующий день он, как все, отправился в Михайловский замок проститься с прахом Павла I.

В эти два дня люди в офицерских мундирах входили во дворцы беспрепятственно и делали там что хотели. На царскую семью никто не обращал внимания. В течение нескольких дней офицеры были хозяевами России. Еще накануне перед заговорщиками стоял призрак дыбы и палача. Но 12 марта общее мнение было такое, что убийцам обеспечены не только безопасность, но и почет, и деньги, и аласть. Каждый уверял, будто участвовал в заговоре или по крайней мере знал о нем с первой минуты," отрекаться стали лишь через несколько дней. О будущем делались разные предположения. Говорили, что Пален намерен ввести в России конституционный образ правления и что Платон Зубов посылал в библиотеку кадетского корпуса за "Английской Конституцией" Делольма. Говорили также, что полковник Измайловского полка Николай Бибиков предлагает перерезать всю царскую семью.

Через Рождественские ворота де Бальмен вошел в Михайловский замок и поднялся в бельэтаж по той самой винтовой лестнице, по которой шли убийцы. Задушенный император лежал на постели в спальне, одетый в гвардейский мундир. Лицо его, в черно-сииих полосах, было тщательно, но плохо загримировано и раскрашено художниками. На голову и левый глаз надвинули огромную шляпу. Шею закрыли широким галстуком.

У тела толпились цареубийцы. Они были все еще пьяны," после убийства начался разгром дворцовых погребов. Здесь рассказывали разные подробности и слухи, часто сильно преувеличенные. Говорили, что душой всего дела был Пален, который, впрочем, обеспечил себя на случай неудачи покушения: он тогда бы явился с отрядом солдат и арестовал Александра и заговорщиков. Убийцами Павла были Николай Зубов, князь Яшвиль, Татаринов и Скарятин, а распорядителем - генерал Беннигсен. Говорили также, будто деньги на предприятие дал английский посол Уитворт, который действовал через свою любовницу Жеребцову, сестру Платона Зубова. По рассказам других, вездесущий Буо-напарте за несколько дней до убийства узнал об английском заговоре против царя, и люди первого консула неслись будто бы из Парижа в Петербург - предупредить и уберечь Паала. Не сомневались в том, что теперь с Англией будет заключен мир. Говорили даже, будто какой-то видный француз, отдавая последний долг праху императора, словно нечаянно, а на самом деле нарочно, сдвинул с его шеи галстук," и страшные следы Скарятинского шарфа открылись глазам дежурных гренадеров. С особенным удовольствием рассказывали о роли Александра в деле и еще преувеличивали эту роль, обеспечивающую всем безопасность. Описывали с разными подробностями ужин у Талызина, экспедицию двух отрядов и зловещее карканье вспуганных ворон на старых липах Летнего сада. Сообщали шепотом, что Платон Зубов сильно струсил, когда камер-гусар Кириллов у дверей царской спальни поднял крик, и что император непременно спасся бы, если б не хладнокровие Беннигсена, который распоряжался убийством, как сражением. Передавали подробности глумления над трупом: слова Палена на ужине заговорщиков "р,опг faire ппе omelette il faut casser les oeufs" 1 - были пьяными офицерами приведены в исполнение буквально.

Де Бальмену стало жутко. Он вышел из спальни и очутился в маленькой голландской кухне, которая в этом странном дворце была устроена рядом со спальней императора. Комната была пуста. Но в углу на табурете, опустив голову на плитку, сидела княгиня Анна Гагарина, любовница убитого императора, и глухо безутешно рыдала. Двадцатилетний де Бальмен вдруг почувствовал неизъяснимую жалость к этой женщине, которая одна во всем мире, если не считать далекого, таинственного Буонапарте, сожалела о смерти безумного царя. Он хотел сказать ей что-либо нежное, утешительное, но ничего не придумал и пошел дальше бродить по переполненным людьми покоям мрачного замка. В овальном зале, где обычно помещался караул от конной гвардии, было особенно шумно и весело. Окруженный почтительной толпою придворных, там стоял, с улыбочкой на крошечных пухлых губах, последний фаворит Екатерины, князь Платон Зубов, и отпускал разные шуточки, на которые неизменно отвечал громкий, почти всеобщий хохот. В нескольких шагах от этой группы пошатывался брат Платона, Николай, гусар огромного роста и необычайной силы, зять фельдмаршала Суворова. Он был совершенно пьян; на распухшем лице его виднелся большой синяк. Держа за пуговицу мундира сухого, флегматичного, длинноносого Беннигсена, который благодушно слушал его пьяную болтовню, пересыпанную народными восклицаниями, Николай Зубов доказывал, что у него силы побольше, чем у Алексея Орлова.

? Нет, ты сообрази, немецкая твоя образина," говорил он..." Ты постой, сообрази: ведь Петра-то Алешке легко было задушить, да еще когда Федька Барятинский на руки навалился. А сынок покрепче был... Вишь какой синяк мне наставил... Нет, ты постой, ты сообрази сам, да ты слушай меня, жидовская морда!..

Кто-то в группе Платона Зубова процитировал двустишие, только что сочиненное Виельгорским на смерть Павла: ?Que la bonte' divine, arbitre de son sort, lui donne le repos que nous rendit sa mort? 2. Улыбочка Платона Александровича выразила полное одобрение, и немедленно раздался хохот. Кто-то другой заговорил о новой императорской чете. Все сразу замолчали. Князь Зубов слегка прищурился, услышав имя Александра, и небрежно заметил, что императрица Лизань-ка - прехорош-шенькая девочка.

? Платоша! - восторженно воскликнул пьяный гусар, выпустив пуговицу Беннигсена." Ах, ты, сукин сын!.. Ли-занька!.. Какая она тебе Лизанька? Не со всякой же тебе царицей жить!.. Ты, брат, старух любишь... Эх, жалко Катю покойницу... Вот, брат, царица была, старая ведьма, а? Немка, а Россию как вознесла, а? Тестя-то моего открыла, а".,. Дай, я тебя обниму, хоть ты и сукин сын...

Почувствовав острое отвращение, де Бальмен вышел из овальной залы. В одной из смежных проходных комнат он увидел неизвестного ему маленького мальчика в трауре с зап

"Чтобы сделать яичницу, нужно разбить яйца? (франц.). 2 "Спокойно мы вздохнем, пожалуй что, впервой: Он отдых свой обрел," а мы обрящем свой".,

Перевод с французского Е. Витковского.

лаканным и испуганным лицом, и с ним почтенную нахмуренную даму, с таинственным видом державшую в руке карандаш и клочок белой бумаги. Мальчик был сын Павла ', а дама - его гувернантка, госпожа Адлерберг. Кто-то сказал де Бальмену, что вдовствующая императрица Мария Федоровна, желая узнать имена убийц ее мужа, нарочно поставила здесь ребенка с гувернанткой и приказала госпоже Адлерберг записывать всех тех офицеров, которые побледнеют, проходя мимо маленького сына убитого. Эта мелодраматическая затея двух немок позабавила де Бальмена, особенно когда он увидел, как князь Платон Зубов, проходя по комнате, остановился возле ребенка, ласково потрепал его по щеке длинными пальцами своей маленькой красивой руки и сказал:

? Нет, как он на деда похож. Удив-в-вительно... Александр Антонович уже собирался уходить, как вдруг

кто-то сообщил, что в спальню Павла идет приехавшая из Зимнего дворца царская семья. Де Бальмен, вместе с другими офицерами, бросился туда. Впереди шла, истерически взвизгивая по временам и останавливаясь, в красных пятнах на здоровом, полном лице, императрица Мария Федоровна под руку со шталмейстером Мухановым; за ней, пугливо озираясь по сторонам, бледный как смерть, Александр-Нижняя челюсть его необыкновенно миловидного полудетского лица конвульсивно вздрагивала. Войдя в спальню - двери были раскрыты настежь," Мария Федоровна выпустила руку Муханова, остановилась и, театрально прошептав: ?Gott helfe mir ertragen!? 2," двинулась дальше; но, не доходя постели, с хриплым криком откинулась назад. Лицо Александра из бледного сделалось серым. Внезапно императрица повернулась к сыну и громко, во всеуслышание, сказала ему по-русски:

? Посдрафляю вам: ви - император. Шталмейстер Муханов поспешно опустил глаза. Александр

шагнул вперед, открыл рот, поднял руки, замахал ими в воздухе - и вдруг грохнулся на пол без чувств. Елизавета Алексеевна и придворные бросились поднимать царя.

IV

Эти мартовские дни. повисшие над всем царствованием императора Александра I, имели огромное значение для де Бальмена. Разумеется, ему немедленно были возвращены и чин, и дворянство, и титул. Но три дня, проведенные в солдатской казарме, навсегда отбили у него охоту к военной службе. Ему показалось противным мучить и унижать других людей так, как в течение трех дней мучили и унижали его самого. Кроме того, после мартовских сцен в Михайловском замке, де Бальмену захотелось уехать из Петербурга - подальше от окровавленных людей, которые из окровавленных дворцов полновластно распоряжались судьбами огромного государства. Не то, чтоб убеждения де Бальмена подсказывали ему такое желание," у него не было никаких убеждений: их у него заменяла свойственная ему врожденная порядочность и рано приобретенное равнодушие. Он хотел сделать свою жизнь возможно более утонченной, удобной, разнообразной и изящной. Тянуло его также в Париж и Лондон познакомиться с двумя могущественными державами Запада, жертвою соперничества которых, как ему казалось, пал безумный русский император. Александр Антонович вышел из полка и поступил на дипломатическую службу. Положение его в ту пору было очень выгодное: с одной стороны он пострадал от павловского режима; с другой - в роковые дни был заперт в казарме и, следовательно, явно для всех не имел никакого отношения к цареубийству. Этих двух обстоятельств, в связи с умом де Бальмена, красивой наружностью и успехами у женщин, было достаточно для того, чтобы обеспечить ему самую блестящую карьеру в царствование Александра I. Карьера де Бальмена была, однако, только хорошей, а не блестящей - главным образом потому, что он сам не торопился ее делать. Он был не столько честолюбив, сколько любопытен: он хотел наблюдать вблизи, из первого ряда кресел, великое политическое представление, появляясь порою за кулисами и на сцене. Видеть - было потребностью де Бальмена, и он, действительно, видел очень много.

Внук искателя приключений, шотландец по крови, но русский по воспитанию и отчасти по натуре, полувоенный,

полустатский, блистательный дипломат и бывший конногвардеец, светский лев и любимец женщин, герой несчетных легких романов, граф де Бальмен брал от жизни что мог - а мог он довольно много. Ничего не делая во время своих ответственных миссий в Неаполе, Вене, Лондоне, он, однако, в середине четвертого десятка порядком устал физически от занятой праздности бездомной дипломатической карьеры и морально от своего изящного, удобного скептицизма. Эта усталость, отразившаяся на лице графа и на всей чуть наклоненной вперед его фигуре, очень шла Александру Антоновичу. Он знал, что она нравится женщинам, и даже несколько подчеркивал свое крайнее утомление от жизни. В 1813 году он снова поступил на военную службу. Собственно, это надо было сделать несколько раньше, в пору Отечественной Войны, но дс Бальмену как раз помешал очередной, довольно занимательный, роман с англичанкой. Ему, однако, захотелось повидать как следует настоящую войну, и, когда англичанка опротивела, он, пристроившись к штабу, проделал в чине подполковника несколько кампаний в армиях генерала Вальмодена. шведского принца, Чернышева; участвовал в битвах при Гросс-Бсрене, Деннсвице, Ватерлоо и получил несколько орденов. Затем война ему надоела, и он снова стал дипломатом. Но видеть в Европе больше было нечего. Венский конгресс был последним мировым представлением, очевидно для всех закончившим большой, длинный и необычайно шумный сезон. Одновременно с концом Наполеоновских войн произошло другое, гораздо более важное, событие в жизни графа де Бальмена: лысина на его голове внезапно обозначилась совершенно ясно, и в ту же пору он стал чувствовать настоятельную потребность сильно сократить годовое число своих романов. Это навело его на скорбные мысли. Однажды, вернувшись с бала, он долго, почти всю ночь, не мог заснуть; ему в постели в первый раз пришли в голову мысли о смерти и даже о загробной жизни, что наутро крайне его встревожило. Он стал серьезно подумывать, не вступить ли ему в масонский орден, так как масоны все этакое хорошо знают и на загробной жизни собаку съели.

Еще раньше, по другим побуждениям, граф де Бальмен интересовался масонами. Окружавшая их относительная тайна, глубокая древность ордена - его производили от Соломона," странный, но поэтический ритуал, необыкновенные названия и титулы, о которых ходили легенды," все это занимало воображение Александра Антоновича. Правда, опытные старые люди утверждали, что фармазонский орден не приведет к добру, и ссылались на примеры плохо.,кончив-ших фармазонов. Де Бальмен знал, однако, что в ложах всех стран Европы состояло очень много высокопоставленных людей, до королей включительно. Говорили, будто масоном был сам Наполеон. Таким образом, и в карьерном отношении вступление в орден было, пожалуй, выгодно, хотя с этой стороны оно меньше интересовало графа. Александр Антонович стал осторожно наводить справки у людей высшего света, которых молва называла фармазонами, и очень скоро выяснил, что в России существует несколько лож. В одной из них, так называемой Logc des Amis Rcunis ', состояло много людей его круга и даже повыше: степень Rose-Croix 2 в этой ложе имели герцог Александр Вюртембергский, граф Станислав Потоцкий, а в элюсской степени состояли Воронцов, Нарышкин, Лопухин и много других представителей самого высшего общества. Ничего недозволенного, или по крайней мере ничего строго запрещенного, в этой ложе очевидно быть не могло, хотя бы уже потому, что рыцарем Востока в ней был министр полиции Балашов. Существовала еще другая ложа - ложа Палестины," но она была как-то менее интересна. Не совсем хорошо было то, что главную роль в ней играл француз Шаррьер, называвшийся великим избранным рыцарем Кадош, князем Ливанским и Иерусалимским. Француз этот служил гувернером у Балашовых, и де Бальмен не мог понять, почему князем Ливанским и Иерусалимским сделали гувернера. И уж совсем нехорошо было, что в этой ложе состоял известный петербургский ресторатор Тардиф. у которого де Бальмен нередко обедал, причем, заказывая обед, называл хозяина по имени, а тот стоя записывал в книжечку, любезно и почтительно кивая головой при назывании разных блюд и вин. Александр Антонович был более или менее свббоден от аристократических предрассудков и ничего не имел бы против ресторатора. Но ему казалось - одно из двух: или не заказывать Тардифу обеда, или не величать его в ложе по масонскому ритуалу.

' Ложа Соединенных Дручсй (франц.). 2 Роза и Крест (франц.).

Странно ему было также то, что к масонскому ордену одновременно принадлежали император Павел и некоторые из его убийц: ему опять-таки казалось - одно из двух.

В обществе многие относились к масонам иронически, однако к иронии почти у всех примешивались и уважение и легкий страх. Это чувствовал на себе сам де Бальмен. Обстоятельства помешали ему принять участие в работе масонов. Совершенно неожиданно, после битвы при Ватерлоо, ему было сделано предложение занять должность комиссара русского императора на острове св. Елены, куда был послаи в ссылку Наполеон. Де Бальмен после недолгого раздумья принял это предложение, которое до известной степени оправдывало и поддерживало установившуюся за ним репутацию Казаковы. На св. Елене он рассчитывал не только познакомиться, но и близко сойтись с Наполеоном: император должен же был в глухой, далекой ссылке оценить его блестящие способности рассказчика и causeur'a '. В коллекции графа де Бальмена, знавшего большинство знаменитых людей Европы, не хватало только одного - самого знаменитого из всех - нынешнего узника св. Елены. И Александр Антонович заранее предвкушал удовольствие как от интимных бесед с этим гениальным человеком, так и от тех рассказов, для которых близость к Наполеону могла ему впоследствии дать богатейшую тему. Он рассчитывал года через два или три вернуться в Европу в ореоле близкого друга развенчанного императора и хранителя всех интересных и забавных секретов европейской закулисной политики. Кроме того, комиссару на острове св. Елены было назначено прекрасное жалованье - тридцать тысяч франков - и должность эта по значению почти равнялась посольской.

Радужные надежды де Бальмена не оправдались. Никакой близости с Наполеоном из пребывания Александра Антоновича на острове не вышло. Бонапарт бойкотировал иностранных комиссаров. Для того, чтобы получить аудиенцию у бывшего императора, необходимо было обратиться, к его гофмаршалу, генералу Бертрану, а это было строго запрещено инструкцией, полученной де Бальмеиом, так как подобное обращение было бы равносильно признанию за узником императорского достоинства. Александр Антонович долго не мог понять, почему человек такого огромного ума, как Наполеон, придает значение этикету, совершенно бессмысленному в его положении и с его прошлым," особенно если эти формальности лишают его общения с самым умным после него на св. Елене человеком, каким де Бальмен не без основания считал себя. Впоследствии французы, близкие к императору, объяснили Александру Антоновичу, что глухая борьба, которую Бонапарт вел на острове за свой титул, имела династическое значение: Наполеон считал ее полезной в будущем для своего маленького сына. С другой стороны, губернатор острова, сэр Гудсон Лоу, очень не желавший встречи иностранных комиссаров с императором и всячески ей препятствовавший, с первых дней категорически потребовал от де Бальмена, на точном основании инструкции, чтобы он ни в каком случае не называл узника иначе, как генералом Бонапартом," и уже это одно исключало возможность встречи, ибо Александр Антонович чувствовал, что у него язык не повернется сказать Наполеону "топ general!*, как Ваське Давыдову. По этим причинам, как это ни было странно, глупо и досадно, де Бальмен несколько лет прожил в десятке верст от Наполеона, ни разу вблизи его не увидев. Он тщательно собирал всякие слухи и анекдоты, шедшие из Лонгвуда, излагал их на изысканном французском языке, уснащал разными ?mots d'esprit? 2 и отправлял в виде донесений в Петербург. Но это было далеко не то, что рассказывать самому. Ему к тому же стало известно, из писем друзей и от капитана Головнина, посетившего св. Елену на фрегате "Камчатка", что император Александр, вместо его донесений, читает Библию с Крюденершей и с Татариновой. А для Нессельроде особенно стараться не стоило: этот если и оценит, то повышения все-таки не даст. Кроме того, на острове св. Елены не было интересного общества; дурной климат расстроил нервную систему де Бальмена: он плохо спал и стал чувствовать, что уж очень быстро переходит от одного настроения к другому. Вдобавок жизнь на острове оказалась дорогой, и граф в первый же год должен был хлопотать, посредством прозрачных намеков, о прибавке жалованья до пятидесяти тысяч. Ощущалось, наконец, еще большое неудобство. В предвиденьи его Александр Антонович захватил было с собой на св. Елену, вместе с ящика-

1 Светского собеседника (франц.).

ми шампанского и коньяку, хорошенькую, удобную и не слишком надоедливую Люси, с которой он провел приятную неделю перед отъездом; но ему было дано понять, что такая нежелательная спутница роняет его достоинство императорского комиссара, и Люси пришлось спешно отправить с острова. Все это чрезвычайно наскучило де Бальмену. Он уехал покататься в Рио-де-Жанейро, представлялся там бразильскому монарху, который оказался чрезвычайно глупым человеком, хотел было поохотиться на ягуаров, но как-то не вышло, да и ягуары так же мало могли заменить собой хорошеньких женщин, как бразильский монарх - императора Наполеона.

А после возвращения из Бразилии с Александром Антоновичем случилось совсем глупое происшествие: на знойном острове св. Елены знаменитый покоритель сердец внезапно влюбился в шестнадцатилетнюю девчонку, падчерицу губернатора, мисс Сузанну Джонсон. И как он ни говорил себе, что безумно жениться и навсегда связать себя - ему, с его характером и с его непостоянством," как высоко он ни ценил привычную свободу холостой жизни, как ни ясно помнил, что самые интересные и красивые женщины делались ему противными много через два месяца, а чаще всего - особенно в последнее время - на следующее утро после проведенной с ними ночи, граф де Бальмен сделал предложение шестнадцатилетней англичанке, еще накануне твердо решив ни за что такого предложения не делать.

V

? Ваше сиятельство, почту принесли," радостно сказал Тишка, быстро входя с сумкой в комнату и прерывая печальные размышления графа.

Почта была небольшая. Но сразу де Бальмену бросилось в глаза то, чего он долго ждал: он поспешно вскрыл огромный конверт с печатями. Лицо его просветлело. Нессельроде через графа Ливена извещал русского комиссара, что просьба его о переводе в Россию, наконец, удовлетворена и что Государю Императору благоугодно было всемилостивейше поздравить графа с вступлением в брак. Одновременно де Бальмену назначалось, кроме подъемных, экстренное денежное пособие. Ничего лучшего и ожидать было невозможно.

? Александр Антонович, скоро ли в Рассею поедем" - спросил Тишка.

Между графом и слугой давно установилась некоторая фамильярность; только друг с другом они могли разговаривать по-русски, и, в сущности. Тишка был ближе Александру Антоновичу, чем сэр Гудсон и леди Лоу, члены его будущей семьи.

? Скоро. Отпуск есть... Теперь скоро. Свадьбу сыграем и поедем.

? Ну, слава тебе, господи. А то не житье, право, не житье на проклятом острове. Просто слова сказать не с кем.

? Да ведь ты выучился по-аглицки.

? Ну, уж это какой разговор! Баб нет. На водку, бывает, пожалуете, так и водки достать негде! Виску пей да еще какие деньги за нее плати. За эти деньги у нас ведро можно купить.

? Вот тебе и на виску. Выпей за здоровье барышни. Да вели закладывать коляску.

? К их превосходительству изволите ехать" - сказал Тишка, подмигнув." В Плантышин-Хаус?

? Да, да, в Plantation House. Живее.

" Мигом негры заложат. И я с вами, Александр Антонович, поеду, неохота здесь сидеть.

Тишка вышел. Граф стал разбирать почту. Был ящик с книгами, газеты и всего только два письма.

"От Люси опять ничего," подумал Александр Антонович." Экая подлая девчонка! Стоило тратить на нес десять тысяч".,..

Но, вспомнив о том, какие славные вещи знала Люси и как они проводили время, де Бальмен усмехнулся и решил, что все-таки стоило.

Первое письмо было из Лондона от сослуживца Кривцова. Он только что побывал в России и сообщал свежие новости. Положение Аракчеева крепче крепкого, и государством по-прежнему правит Настасья Минкина. Министром внутренних дел назначен Кочубей, так что люди жалеют о Козодав-леве," кто бы мог подумать! Луиза все ездит," только вернулся из Финляндии, поскакал в Варшаву мирить, верно, Новосильцева с Чарторыйским; в дормезе - читает Библию. Что он Крюденерше денег передарил, счесть невозможно: тебе Люси много обошлась дешевле. (Под именем Луизы был известен у дипломатов император Александр.) Думают у нас, что пора бы Луизе абдикировать," хорошего понемножку. Живет Луиза, говорят, опять с Нарышкиной, или, вернее, распускает такие слухи; лейб-медик же Вилье держится другого мнения и утверждает, будто Луиза, как всегда, воображает о себе гораздо больше, чем может. С кем обманывает теперь Луизу Нарышкина, в точности неизвестно," он опять отсюда ускакал. В большой силе по-прежнему князь Александр Голицын, и все несет божественную ерунду - ничего не поймешь. Говорят, что ссылается в Суздальский монастырь Кондратий Селиванов, иначе скопческий бог Петр Федорович, родившийся, по его словам, от непорочного зачатия императрицы Елизаветы Петровны,? une drole d'histoire... 1 Он, сказывают, недавно оскопил двух племянничков Милорадовича - умные, должно быть, мальчики! - а теперь рюминирует прожект - оскопить всю Россию. Не знаю, как ты, а я не согласен." пусть этого дурака в самом деле сошлют куда-нибудь подальше. У Татариновой в Михайловском замке по-прежнему радения в белых одеждах, с кругом, пляской, батистовым платочком и транспирациями. Подполковник Дубовицкий, преображенец, носит вериги в тридцать фунтов и для спасения души ежедневно порет не только себя, это бы ничего, но и своих детей, которых жалко. Сперанский тоже, слышно, спятил в Сибири с ума: целыми часами смотрит себе в пуп и повторяет: "Господи, помилуй!?" по словам одних, с тем, чтобы увидеть какой-то Фаворский свет,? du diablc si je sais се que e'est! - а по словам других для того, чтобы вновь подружиться с Луизой. У Гончаровых в Москве свой большой оркестр в 40 человек, причем каждый музыкант играет только одну ноту. Министр финансов Дмитрий Александрович Гурьев изобрел необыкновенную кашу, с фруктами и сладким соусом," ее так теперь и называют Гурьевской кашей: финансы у нас плохие, но каша превкусная, и за нее можно простить курс нашего рубля; остряки даже утверждают, будто каша" единственное, что спасет имя Гурьева от забвения. Ходит по Петербургу - старый, впрочем - листок следующего содержания: "право - сожжено; доброта - сжита со света; искренность - спряталась; справедливость - в бегах; добродетель - просит милостыню; благотворительность - арестована; отзывчивость - в сумасшедшем доме; кредит - обанкротился; совесть - сошла с ума: вера - осталась в Иерусалиме; надежда - лежит на дне морском вместе с своим якорем; честность" вышла в отставку; кротость - заперта за ссору на съезжей; и терпение" скоро лопнет".,..

Другое письмо было философское и политическое. Его посылал - тоже с оказией из Европы - Ржевский, старый товарищ де Бальмена по кадетскому корпусу, либерал, энтузиаст и масон. Трудно было найти менее схожих и лучше уживающихся людей, чем Ржевский и де Бальмен. Ржевский любил человечество вообще, а дс Бальмена любил особенно," искренно желал вывести его из светской тьмы и спасти его бессмертную душу. Де Бальмен прекрасно ладил с самыми разными людьми, легко входя и бессознательно подделываясь под тон каждого из них, а с Ржевским ладил особенно хорошо," с ним, при его доброте, трудно было не поладить.

Ржевский писал по-русски - и стиль письма слегка резанул Александра Антоновича.

"Отчего они пишут не так, как говорят" К чему эта славянщина? Писал бы лучше по-французски".,..

Но письмо Ржевского как раз свидетельствовало, что французский язык в Петербурге в этом кругу не в моде. Посылая графу книги и сообщая старые уже масонские новости, Ржевский между прочим извещал его, что известный Пестель перешел из ложи Соединенных Друзей в Ложу Трех Добродетелей, ибо в оной употребляется русский язык, а в первой - французский.

"Еп voila une raison? '," подумал де Бальмен.

В Ложе Трех Добродетелей получил Павел Иванович титло третьей степени, однако работал мало, точно разочаровался в масонстве. Считая де Бальмена своим человеком. Ржевский не скрывал от него дел, связанных с масонством ," он вообще не любил секретов с хорошими людьми. "Друг," писал он," оценишь ли. сколь чувствительна для нас сия потеря" Черные души только не могут любить или, по крайней мере, уважать его".,

Но де Бальмен этого не оценил, ибо недолюбливал надменного Пестеля и видел в нем человека, готового на вещи очень опасные. Не слишком много доверия внушали ему и другие два масона, о которых писал Ржевский: Чаадаев и Грибоедов, хотя их де Бальмен нисколько опасными не считал.

"А пожалуй, и правы старички аглицкого клуба. Доиграются эти господа до Сибири".,

Ржевский писал о вероломстве сильных мира, о мракобесии людей, сделанных из грязи, пудры и галунов, о назначении Магницкого попечителем Казанского университета, о том, что из жалованья солдат вычитывают на розги, о том, что император говорит, не стесняясь, будто каждый русский - или плут, или дурак; сообщал также о генеральном роптании военных поселян, которые на крайности легко покуситься могут.

"Кто может, тот грабит, кто не смеет, тот крадет! Что остается для честных людей! - восклицал он." У нас всякий день оскорбляется человечество, справедливость самая простая, просвещение. Проигрывают, дарят, тиранят подобных себе человсков! Откуда взят закон сей" Где благоденствие России" Где славное Вече наших предков"?

"Ну, моих предков в славном Вече не водилось," подумал де Бальмен." Мои по отцу шотландцы, а по бабушке, графине Девьер, вряд ли не жиды . И ничего не было хорошего в этих немытых новгородцах, которые для чего-то сталкивали друг друга с моста в реку..."

"В делах Европы явно господство венского двора над нашим. Сколь много обмануты народы! Они пожалели время прошлое и благословляют память завоевателя Наполео на, которого ты стережешь," зачем, друг? Деспотия королей хуже самовластия Бонапарта, ибо где у них его гений" Нет, с царями делать договоров невозможно. Народы желают владычества законов, а в здравом смысле закон есть воля народная. И без рабства могут процветать царства. Мы, русские, кичимся, величая себя спасителями Европы. Иноземцы не так видят нас. Они видят, что силы наши есть резерв деспотизму Священного Союза. Не русских не любят, но их правительство, которое для пользы монархов утесняет народы. Что же? В Гишпании собираются инсургенты, в Италии - карбонары, в Греции - гетерия филике-ров. Ужель мы хуже греков и гишпанцев"?

"Ишь, куда тянет!" - не без удовольствия, хотя и с некоторым беспокойством, подумал де Бальмен.

Далее Ржевский ссылался на статью "Духа журналов" о турецкой конституции, ограничивающей власть султана властью высшего магометанского духовенства, и сочувственно цитировал мнение этого органа печати: "Что значит сия мнимая конституция в сравнении с тою, при которой Великобритания благоденствует!? В заключение он туманно сообщал о некоем Союзе Благоденствия, который по значению не уступит славному немецкому Tugendbund'y 1 (Ржевский тут же нарисовал между строк печать союза: улей с пчелами), и о других тайных обществах. В общества эти вошли почти все общие друзья.

"Вертится вокруг них между прочим известный тебе полковник Юлий Штааль. Говорят о нем разно. Другой твой приятель (стыдись, брат!) Иванчук теперь, как верно тебе ведомо, миллионщик и большая персона. Говоря правду, оба хороши, и многое о них тебе расскажу при встрече: слышно, будто вскорости будешь к нам и жалуешься флигель-адъютантом. С оным тебя не поздравляю, однако в сисм звании в обществе будешь прежеланным человеком".,

"Ну, я еще подумаю"," сказал про себя с досадой Александр Антонович. Его раздражал тон Ржевского, который, очевидно, уже зачислил его мысленно в члены какого-то общества. "И пишет как," еще надежная ли оказия!?

Письмо заканчивалось ходившими по России стишками молодого поэта об Александре 1. Ржевский цитировал первые строфы этого стихотворения:

"Ура! В Россию скачет Кочующий деспот, Спаситель горько плачет, А с ним и весь народ... Узнай, народ российский, Что знает целый мир: И прусский, и австрийский Я сшил себе мундир..."

1 "Союз Добродетели" (нем.).

Автора стихов звали Пушкиным; де Бальмен с облегчением вспомнил, что именно это и был второй, после Илличе-вского, из молодых царскосельских поэтов. Стишки были бойкие, ио Александр Антонович с сомнением качал головой. Двадцатилетнему мальчику простительно без толку фрондировать и делать оппозицию правительствам. Сам де Бальмен хотел отнестись к делу серьезнее.

Как большинство людей того времени, де Бальмен не любил и не уважал Александра I. Он охотно допускал, что в России создастся новый заговор, как в 1801 и 1762 годах, и что надоевшего всем царя задушат, как задушили его отца и деда. Такое предприятие даже не представлялось де Бальмену особенно трудным, ибо, судя по всему, популярность Александра Павловича теперь ненамного превышала популярность его отца. Сам граф не принял бы участия в подобном деле, не только из страха,-но также из брезгливости: он с отвращением вспоминал сцены в Михайловском замке, которые ему пришлось увидеть в дни молодости. Однако воспользоваться успехом чужого заговора де Бальмен был бы не прочь. Но люди, которые, по-видимому, входили в этот Союз Благоденствия, и сам Союз, и даже его название графу большого доверия не внушали. Де Бальмен лично знал большинство этих людей и думал, что подобные мечтатели совершенно не годятся для задуманного ими дела. Палена между ними не было. Старик Пален безвыездно жил вот уже двадцать лет в своих курляндских имениях, как говорили, боялся темноты и ежегодно напивался пьян в ночь на 12 марта. Трудно думать, чтобы он мог стать главой нового заговора. А все эти Ржевские, Волконские, Чаадаевы, Муравьевы" прекрасные, честные люди... Они на месте в своих рабочих кабинетах с книгой или пером в руках либо за бутылкой шампанского друг с другом, в споре о благоденствии народов. Но у дверей спальни спящего императора, со Скарятинским шарфом или с табакеркой Николая Зубова, они - quelle plaisantcrie! 1 Лишь в одном холодном и смелом Пестеле, с его негромкой речью, есть как будто что-то от графа Палена. Однако и Пестель явно ставит себе целью не дворцовый переворот, а совершенно другое.

"Союз Благоденствия? Они думают, что моему Тишке нужна турецкая или английская конституция! Водка ему нужна, это верно, баба тоже нужна - как мне, впрочем," а дальше кто знает" Недаром Капнист утверждает, будто либеральные русские дворянчики на свою беду готовят либеральные чистенькие революции, ибо за всякой чистенькой революцией неизбежно последует народный бунт и новое смутное время. Может быть, Капнист и прав".,..

Но менее всего Александр Антонович понимал отношение, существовавшее между заговором и масонством, к которому принадлежали Ржевский и его единомышленники. Де Бальмен достаточно насмотрелся в разных странах на политическую кухню и отлично знал, что всякая политика, реакционная и революционная, есть вещь земная, грубая, жестокая и грязная. Масонство же как будто относилось к другому разряду вещей," к разряду бессмертия души и загробной жизни, а не заговоров, не переворотов и не революций. Между тем Ржевский и они все, очевидно, как-то связывали свою масонскую работу с Союзом Благоденствия. "Из этого, кроме Сибири, ничего не выйдет... А, впрочем, кто знает"?

Уверенности ни в чем быть не могло.

Тревожные мысли нахлынули на' Александра Антоновича. Он чувствовал, что все это чрезвычайно важно и может иметь огромное значение для его будущей жизни. Но решить подобные вопросы здесь было очевидно невозможно. Он успокоил себя на том, что обдумает их на месте, в России, когда доподлинно все узнает и о Союзе Благоденствия, и о новом строе мысли масонов," отчасти, конечно, в зависимости и от того, как по его возвращении на родину к нему отнесутся Нессельроде, Каподистрия и сам император Александр. Пока, нельзя не сказать, Луиза был с ним довольно мил: единовременное пособие приходилось как нельзя более кстати. Де Бальмен тут же решил, что проездом в Париже купит жене серьги, а себе коллекцию оружия, и в несколько более бодром настроении вышел на крыльцо, к которому уже подавали коляску.

VI

Прогулка молодых супругов была чрезвычайно удачна. Граф и графиня де Бальмен выехали утром в экипаже губернатора. Близился день их отъезда в Россию. Покидая,

наконец, святую Елену, они пожелали в последний раз покататься по острову, на котором так странно свела их злая судьба императора Наполеона. Им захотелось посмотреть напоследок те углы, где никогда еще не бывали оии ни вместе, ни порознь и где никогда больше им быть не придется. Это слово "никогда" звучало зловеще для де Бальмена, как для всякого немолодого человека.

Невиданных углов иа святой Елене было довольно много. Вся жизнь иностранных комиссаров и семьи губернатора проходила в небольшой северо-западной части острова, между городком Джемстауном и резиденцией сэра Гудсона Лоу. Дальше на восток, в трех милях от Plantation House'a, находилась зона виллы Лонгвуд, где жил Наполеон. Туда, разумеется, нельзя было поехать. Но южная и юго-восточная часть святой Елены де Бальменам осталась неизвестной. Английские офицеры, хорошо знавшие остров, рекомендовали молодым супругам - с той слегка насмешливой и завистливой лаской, с какой все к ним относились - посмотреть Diana-Peak и Fischer's Valley, в восточной ее части, выходящей из пределов территории Наполеона," и, если можно, полюбоваться видом океана с высоты King and Queen. Правда, дорога была трудная, гористая и даже опасная из-за обрывов. Но офицеры советовали оставить коляску и пройти часть пути пешком.

В этот весенний день все казалось прекрасным де Бальмену: и теплая, солнечная погода, и ветерок, вдувавший в грудь бодрящую соль океана, и песня правившего лошадьми Тишки, и беспорядочные, радостные мысли, и туманные надежды на будущее. Поглядывая на красивую девочку, которая сидела рядом с ним, ощущая нежно-холодное прикосновение ее крошечной руки, он искал и, к своему удивлению, не находил в себе знакомого чувства любовного похмелья Да, конечно, было уже не то, что прежде. Но и настоящее было недурно.

Его сомнения рассеялись. Жизнь не кончена. В тридцать девять лет он нежданно открыл новую, довольно занимательную главу в порядком надоевшей было книге. Впереди его ждали тоже все новые главы: русская деревня, гостеприимная помещичья жизнь, над которой он почему-то считал нужным смеяться, хлебосольное, бестолковое русское дворянство, которое он презирал по долгу европейца и которое любил кровной любовью, как всякий человек любит среду своего детства, сколь бы он от нее ни отрекался, сколь бы далеко от нее ни ушел.

"Теперь немного пожить в деревне животной жизнью (это очень приятно, la vie animate), а потом осесть в красивом, стильном и барском Петербурге (да, конечно, в Петербурге - он гораздо лучше Москвы), бросить бездомную жизнь дипломата, оставить свою репутацию Казановы (какой уж Казанова после женитьбы) и выходить поскорее в люди, в большие люди. А в первую очередь - забыть тяжелый бред бессонных ночей, с масонством, загробной жизнью и бессмертием души".,

Де Бальмен осмотрелся кругом, улыбнулся Сузи, глубоко вдохнул поток морского воздуха и подумал, что сейчас его чрезвычайно мало интересуют бессмертие души и загробная жизнь.

"Очень может быть, что близкое будущее принадлежит все-таки заговорщикам из этого Союза. Осмотревшись, взвесив шансы, пожалуй, надо к ним примкнуть," разумеется, не к их масонским бредням, а к подготовляемому ими серьезному политическому делу. Прежде всего следует через Ржевского близко сойтись с Пестелем, который, по-видимому, у них главный. Им нужны люди, особенно люди, как я, знающие вдоль и поперек Европу, се политических деятелей, их явные и закулисные взаимоотношения. Кто в новой свободной России будет лучшим, чем я, министром иностранных дел"?

Александр Антонович представил себе, как он приедет к Нессельроде требовать, именем нового правительства, передачи ему всех дел. При этом неудовольствие и смущение Нессельроде, которого он недолюбливал, доставили дс Бальмену истинное наслаждение.

? Darling, как по-русски summer?

? Как по-русски что" - машинально переспросил Александр Антонович." Summer? Лето, darling.

? How do you spell it, darling? ' Граф ответил.

? Oh, this awful yat... 2

1 Как это пишется, милый" (англ.)

2 О, это ужасное ять (англ.).

Молодая графиня де Бальмен с необычайным рвением изучала теперь русский язык, геройски преодолевая свою, чисто английскую, лингвистическую бездарность. Она постоянно носила с собой розовую тетрадку, куда записывала русские слова, и повторяла их иногда в самые неожиданные для дс Бальмена минуты. Сузи готовилась к жизни в России и уже была русской патриоткой: чуть не поссорилась с сэром Гудсоном, утверждая, что русские сделали для низвержения Наполеона почти столько же. сколько англичане; и любила императора Александра почти так же, как своего нового King Georgc'a. В ее комнате висели портреты обоих монар хов, к большому неудовольствию дс Бальмена, который терпеть не мог самодовольную алкоголическую физиономию Георга IV. Портрет императора Александра висел даже на самом почетном месте, потому что теперь он был их монарх (в глубине души Сузи все-таки больше любила King Gcor ge'a). Де Бальмен с усмешкой подумал, что, если он примкнет к заговору против царя, то будет довольно трудно объяснить Сузи, в чем дело; а когда она поймет, то это может очень ей не понравиться.

? Ваше сиятельство, туда дальше будет Лонгвуд." сказал с козел Тишка, усмехаясь и показывая в сторону би чом." Прикажите, свезу в гости к Наполеону?

? What docs he say, darling? 1 - заинтересовалась Сузи. Де Бальмен перевел.

? Oh, Tccshka!.. How do you spell Teeshka, darling" "А это несколько скучно, эти how do you spcll"," подумал

Александр Антонович и хотел было объяснить, как пишется Тишка; однако Сузи уже заинтересовалась другим. Часовой окликнул их, но, узнав губернаторскую коляску, отдал честь и зашагал дальше. На острове святой Елены были повсюду сторожевые посты, часовые, наблюдательные пун кты. Сузи потребовала от мужа, чтобы он объяснил ей всю систему охраны Бони. Дс Бальмен, по долгу службы знавший это наизусть, охотно удовлетворил се любопытство: время от времени надо было разговаривать с женой, и он цеплялся за благодарные легкие темы. Сузи с большим удовлетворением узнала, что, кроме ее отчима и мужа, Бони стерегут три полка пехоты, огромное множество батарей, отряды драгун, три фрегата, два корвета и шесть маленьких судов. Сложная система сигнализации давала возможность при цервой трево гс поднять на ноги гарнизон и эскадру, находившиеся здесь исключительно для охраны знаменитого пленника.

? Все это для одного человека... Какой он страшный! - сказала Сузи, наморщив лоб. Она раз в жизни видела Наполеона, который, встретив ее в саду, послал ей конфет и poiy

Здесь де Бальмен Счел уместным поцеловать жену в мор щинку. Сузи сильно покраснела и показала глазами на Тиш-ку. Оба супруга одновременно вспомнили, что офицеры рекомендовали им оставить коляску и часть дороги пройти пешком. Александр Антонович немедленно приказал Тишке остановиться и подождать их: лошади устали.

? Дальше можно бы проехать. До моря еще далеко, дороги не найдете," сказал Тишка.

? Найдем. А не найдем, так у рыбаков спросим.

С моря и с речки, впадающей в него близ King and Queen, в самом деле часто проходили дорогой рыбаки.

Александр Антонович взял Сузи под руку и новел ее в рощу, стараясь идти возможно солиднее. Тишка посмотрел им вслед, усмехнулся и стал раскуривать трубку.

Через полчаса дс Бальмен и Сузи сидели на траве, па берегу протекавшей через рощу извилистой узкой речки. Сузи, сконфуженная и счастливая, склонила голову на плечо мужа, который лениво держал ее за талию. Они решили не ходить на King and Queen: ничего ведь, в сущности, интересного не было в том, чтобы глазеть на море: им и так скоро придется два месяца беспрерывно любоваться с кора бля. Сузи смотрела на мужа и думала, что лучшего человека на свете быть не могло: сам King George не мог быть лучше. Де Бальмен лениво старался вернуться к прежним прият ным мыслям и вспоминал, что в них было самого приятного. Восстановив ход своих размышлений, он выяснил, что самым приятным был смущенный, растерянный вид крошечного Нессельроде при передаче должности; дс Бальмен вдруг почувствовал, что ему чрезвычайно хочется быть министром иностранных дел Российской империи и принимать у себя на рауте дипломатический корпус.

1 Что он говорит, милый" (англ.)

2 О, Тишка!.. Как пишется Тишка. милый" (англ.)

? Look here '," сказала Сузи. показав на воду." Какие миленькие рыбки!

Вода в неглубокой речке была совершенно прозрачная, и в ней видно было быстрое движение мелкой рыбы.

? Пора идти, darling." нежно сказал де Бальмен. скрывая зевок и поднимая жену за талию.

Сузи неохотно поднялась с травы, встряхнулась и нежно сняла с мужа лепестки, приставшие к его одежде. Они пошли под руку вдоль речки, которая в роще делала довольно крутой, закрытый деревьями поворот. Де Бальмен, лениво наклоняясь к Сузи, целовал се то сзади в шею, то в щеку. У поворота он вдруг остановился.

? Здесь кто-то сидит...

За углом речки на берегу, облокотившись на широкий, низко и гладко срубленный пень, действительно сидел человек.

? Это рыбак," сказала Сузи." Ничего, darling. Ей хотелось продолжать забавную игру.

Но человек за углом речки не был рыбаком. Он полулежал на траве, внимательно глядя в воду. Пень закрывал почти всю его фигуру, кроме левой руки, на кисть которой он опирался заслоненной головой. Человек этот был занят пустым делом. У его локтя на пне лежала ровно сложенная кучка темно-серых камешков Не изменяя положения тела, он брал их по одному правой рукой и, внимательно прицелившись, бросал в воду. Рыбки, вспугиваемые падением булыжника, разбегались в разные стороны - и видно было по вздрагивающему локтю и плечам наблюдателя, что все тело его колебалось от смеха.

? Oh, what a silly man! 2 - сказала Сузи.

Александр Антонович, чуть вздрогнув, уставился в сторону пня на маленькую руку, кидавшую в воду камешки. Вдруг забавлявшийся человек, вынимая из кучки новый булыжник, опустил локоть - и крик замер на устах графа де Бальмена.

Он узнал Наполеона.

? Вопсу " - взволнованно прошептала Сузи, с ужасом откинувшись назад и вцепившись в руку мужа, готовая пожертвовать собой для того, чтобы спасти его от гибели.

Александр Антонович постоял с минуту в оцепенении, чатем на цыпочках бросился назад. Он почти бежал, не говоря ни одного слова.

"Какой вздор!.. Какой жалкий вздор были эти мечты: карьера, заговор, Пестель, Нессельроде!.. Этот человек, кидающий камешки в воду, был владыкой мира... Все пусто, все ложь, все обман.. Сузи" Мне принадлежали самые прекрасные из женщин... Кончена жизнь!.. Старость... И связан, навсегда связан с этой глупенькой девочкой, которая зачем-то висит у меня на руке!.."

? Darling, what is the matter? Quelle est la matiere - 3 Он нам ничего не может сделать... Он нас не видел... Тут три полка пехоты," растерянно говорила Сузи, едва поспевая за мужем.

Дс Бальмен не отвечал. Тишка выехал к ним навстречу.

Садясь в коляску, Сузи с жалостью, чуть не со слезами, смотрела на перекосившееся лицо своего мужа. Граф де Бальмен, не глядя на жену, нервно рвал перчатку и, дергаясь щекой, отрывисто произносил вслух непонятные, очевидно, русские слова. Из них графиня разобрала только одно, слово мать - mother, хороню ей известное. Остальных русских слов в се розовой тетрадке не было, и Сузи их никогда прежде не слыхала. Зато, по-видимому, слыхал и любил эти русские слова грум Тишка. Он обернулся к барину с козел и весело захохотал во все горло.

VII

Дни Наполеона приближались к концу.

Шел пятый год его пребывания на острове святой Елены. События этого периода жизни развенчанного императора были немногочисленны и с внешней стороны ничтожны.

Первое время Наполеон допускал мысль о своем возвращении на престол. Холодный расчет показывал ему совершенную несбыточность этой мечты. Но вся жизнь императора была сказкой, и в ней остров святой Елены, подобно острову Эльбы, мог быть лишь короткой, не последней главой. Так же внимательно, как прежде, Наполеон следил за политическими событиями в Европе. Без него все шло плохо и скучно - это очень его утешало. Однако и новые книги, и газеты, приходившие на остров, и рассказы приезжавших людей, которых расспрашивали его приближенные," все свидетельствовало о том, что в мире тихо: люди устали от войн и революций, а с усталыми людьми Наполеону нечего было делать. И самое бегство, если б оно оказалось возможным, не вернуло бы ему власти в бесконечно утомленном, им утомленном, мире.

Кроме того, в ссылке устал он сам. Мир утомился от его дел, а он утомился от того, что больше не было дела. Огромный запас энергии, принесенный им в ссылку, запас, не растраченный в шестидесяти сражениях, в завоевании всемирной власти и в ее потере, быстро иссякал от скуки. Хотя no-прежиему он мог работать двадцать часов в сутки, прочитывая по нескольку книг подряд одну за другой или диктуя без отдыха день и ночь четверть века истории, хотя по-прежнему верно служила ему его феноменальная память, хотя неизмеримо больше прежнего был, после пережитых им несчастий, его политический и человеческий опыт," усталая безнадежность все сильнее овладевала душой императора Наполеона.

К этому потом присоединилась болезнь - медленная, упорная и мучительная. Когда в первый раз он почувствовал жгучий укол в правом боку, точно туда, скользя, вошла на два дюйма узенькая, тонкая, разогретая бритва, он сразу понял, что это смерть, что его сказочной жизни пришел конец - конец не сказочный, а обычный, такой, как у всех, совсем такой конец, как у его отца, который умер тридцати пяти лет от роду тоже от бритвы в правом боку. Он никому ничего не сказал.

В этот день кто-то из приближенных с радостным видом сообщил, что, по газетным сведениям, революции во Франции можно ожидать каждый день, ибо чаша народного терпения переполнена Бурбонами: надо поэтому выработать хороший, настоящий план бегства с острова святой Елены. "Ваше Величество, наверное, могли бы бежать, поместившись в корзину с бельем, которую затем слуги снесли бы на корабль".,

Император, не говоря ни слова, холодным и чужим взглядом смотрел мимо головы советчика. Отвечать не стоило: умный человек сам должен был бы почувствовать, что Наполеон не может бежать в корзине с бельем. А главное, теперь бежать было больше некуда.

Затем император, казалось, оправился. Но однажды, проходя с гофмаршалом Бертраном по Долине Герани, он остановился иа краю оврага у трех ив, мимо которых протекал ручеек с прозрачной, холодной водой. Отсюда в просвете между скал виднелось на горизонте море. Опершись на свою прямую крепкую трость без рукоятки, Наполеон долго молча смотрел на деревья, иа ручеек, на море и особенно на небольшую площадку земли у подножья трех низко склонившихся ив. Затем, подняв голову, он коротко сказал гофмаршалу, показав тростью на это место:

? Бертран, когда я умру, мое тело должно быть погребено здесь.

Гофмаршал вздрогнул от неожиданности.

? Ваше Величество переживете меня," сказал он, желая перейти в тон почтительной шутки." Состояние здоровья Вашего Вели...

Но, взглянув на лицо Наполеона, он не докончил фразы, закрыл глаза и поклоном показал, что священная воля Его Величества будет исполнена в точности.

VIII

Свита, окружавшая пленного императора, чрезвычайно ему надоела. Наполеону всегда был свойствен жадный интерес к людям, странно сочетавшийся в нем с совершенным к ним презрением. Он знал на своем веку несчетное' количество самых разнообразных людей, и профессиональная необходимость в несколько минут разгадать и расценить каждое новое лицо выработала в императоре особую манеру выспрашиванья: он ударял человека молотком, чтобы узнать по отзвуку, из чего этот человек сделан. Ошибался Наполеон редко: так велико было его природное знание людей, развитое огромным житейским опытом, и так все

33

трепетали перед установившейся за ним репутацией безошибочного сердцеведа, что решались вводить его в обман - да и то редко - лишь самые большие мастера, вроде Талейрана или Фуше.

В ссылке на острове Святой Елены император изо дня в день видел одних и тех же людей. Ему бесконечно опротивели анекдоты Лас-Каза о старом дворе, богатая фантазия Монтолоиа, военные похождения Гурго и молчаливая скука, которой веяло от Бертрана. В безделье и тоске острова приближенные Наполеона постоянно между собой ссорились; они видели друг в друге конкурентов, так как все жили на счет загробной славы императора.

Наполеон не заблуждался относительно чувств, которые он внушал своим спутникам. Люди эти были, конечно, ему преданы, но почти у каждого были личные мотивы, побудившие его оставить Францию и отправиться на остров Святой Елены. Самый вид этих товарищей в несчастье ясно свидетельствовал о том, какую жертву они принесли Его Величеству. Одни выставляли свою преданность тоньше и умнее, как граф Лас-Каз, неудавшийся писатель, всю жизнь мечтавший о литературной славе и поехавший на остров Святой Елены главным образом для того, чтобы создать бессмертную книгу из бесед с императором Наполеоном. Другие тонкостью не отличались. Особенно надоедал своей ревнивой верностью генерал Гурго, который чрезвычайно настойчиво уверял, будто спас жизнь Его Величеству в сражении при Бриенне, застрелив наскочившего казака в тот самый момент, когда казак уже втыкал пику в неприкрытую грудь императора. Рассказ об этом эпизоде Гурго велел даже выгравировать на клиике своей шпаги. Наполеон отлично зиал, что никакой казак не наскакивал на него с пикой в день битвы под Бриеином. Он, однако, ис возражал и обыкновенно ласково кивал головой, слушая в сотый раз историю своего чудесного спасения. Только однажды, в дурной день, когда больная печень Наполеона еще усилила в нем обычное отвращение от людей, иа том месте рассказа, где дикий скиф падал к ногам могучего властелина, на которого ои осмелился занесть дерзновенную руку, император хмуро заметил, что совершенно себе не представляет, как все это могло случиться: он ни разу ие видел в тот день ии казака с пикой, ни Гурго с пистолетом.

? Les bras m'en tombent!1 - воскликнул Гурго и чуть не заплакал от горя. Он сам давно уже поверил в свою историю и был крайне расстроен неблагодарностью Его Величества.

Эти люди были выброшены судьбой за борт и пристали к потерпевшему крушение императору, смутно веря в чудо, в его звезду, в то, что он потонуть не может. Шли месяцы, годы, новое чудо не приходило - и число спутников уменьшалось. Уехал Лас-Каз. Уехал Гурго. Наполеон думал, в худшие свои минуты, что почти все оставшиеся люди с нетерпением ждут его смерти, которая дала бы им возможность вернуться в Европу в ореоле верности до гроба. Оии должны были возлагать большие надежды и на духовное завещание императора. В то время упорно ходили слухи об огромных богатствах, скрытых Наполеоном в Европе. Сведения эти были крайне преувеличены: в последние годы царствования император истратил на войну несколько сот миллионов своего собственного состояния," т. е. тех денег французской казны, которые прежде, по им же отданному приказу, были отнесены на его личный счет. Наполеон умышленно поддерживал слухи о своих запрятанных богатствах и порою давал приближенным смутные таинственные обещания, от которых, как ему казалось, у них радостно замирало сердце и оии становились еще вернее и ждали его конца еще с большей угодливостью и с большим нетерпением.

Император, впрочем, почти никогда ни в чем ие упрекал своих приближенных, ни вслух, ни даже про себя: он во всех людях давно уже видел только существующие факты - в огромном большинстве факты очень скверные. И серьезно упрекать человека за то, что он себялюбив, зол, жаден или глуп, было так же несвойственно узнику острова Святой Елеиы, как упрекать зверей в зверских инстинктах. Люди, последовавшие за ним в ссылку, при всей своей ничтожности, были нужны Наполеону; без них ему жилось бы еще хуже и тяжелее. По долголетней привычке правителя ои не мешал им ни сплетничать, ни интриговать; благосклонно и даже с интересом выслушивал то дурное, что каждый мог рассказать о других," император почти всегда верил всему

' У меня опускаются руки (франц.).

34

дурному о людях," и каждому наедине ясно давал понять, что ценит его гораздо больше, нежели всех остальных. А потом мирил их - иначе они разбежались бы.

Чтобы развлечь себя и приближенных, он стал диктовать им историю своих походов. Но скоро понял, что другие се напишут лучше и выгоднее для него: сам он слишком ясно видел роль случая во всех предпринятых им делах, в несбывшихся надеждах и в нежданных удачах. Ои отлично понимал, что в каждом из его действий будет найден историками глубокий смысл, и роль случая в его судьбе окажется сведенной до минимума. Не по словам и объяснениям станет судить его потомство.

Вначале он рассчитывал, воссоздавая в мыслях прошлое, найти ответ на вопрос - где, в чем и когда была им допущена погубившая его роковая ошибка. Но понемногу ему стало ясно, что ответа на этот вопрос искать не стоило. В глубине души он пришел к выводу, что погубила его не какая-либо отдельная политическая неудача или военная ошибка, и даже не тысячи ошибок и неудач: его погубило то, что он. один человек, хотел править миром; а это было невозможно даже с его счастьем и с его гениальностью.

IX

Жил он очень уединенно, редко принимая путешественников и не знакомясь почти ни с кем из аристократов острова. На Святой Елене ходил даже анекдот, будто местная колония только из европейских газет и узнает новости о генерале Бонапарте.

Впрочем, в первые годы своего пребывания в ссылке император завел себе друга. Его другом оказалась четырнадцатилетняя Бетси Балькомб, дочь местного купца, в имении которого жил Наполеон, пока отстраивалась вилла Лонгвуд Знакомство с ним этой веселой, шаловливой девочки началось сейчас же после его приезда. Нежданно днем к даче Балькомбов Briars подъехала группа всадников - и мгновенно распространилось известие, что один небольшой павильон дома реквизируется временно для генерала Бонапарта. Бетси опрометью бросилась в сад. В сопровождении английского адмирала, лорда Кокберна. и нескольких человек свиты к крыльцу на прекрасной верховой лошади медленно подъезжал человек в зеленом французском мундире с большой звездой иа груди. Бетси сразу почувствовала, что из всей группы всадников надо смотреть только на этого человека. Необыкновенное лицо его поразило девочку бледностью, красотой и тем, что выражение глаз менялось почти беспрестанно. Он соскочил с коня и быстро пошел в комнаты. Бетси не могла поверить, что этот человек, который будет жить рядом с их домом," злой Бони. Вскоре затем адмирал и свита уехали: все спешили предоставить великого человека его скорбным мыслям. В доме ходили на цыпочках. Но еще через несколько минут генерал в зеленом мундире, насвистывая песенку, быстро вышел из павильона в сад и уселся на скамейке около площадки белых роз. Бетси из-за куста смотрела во вес глаза на страшного генерала. Он слегка похлопывал себя хлыстиком по ботфорту и напевал: ?Fra Martino, suona 1е сатрапа..."'. Вдруг ветка под ногой Бетси хрустнула. Человек в зеленом мундире оглянулся и, увидев прятавшуюся за кустом и с ужасом на него глядевшую красивую девочку, быстро встал и направился к ней.

? Как называется столица Франции" - спросил он в упор гробовым голосом.

? Париж," прошептала Бетси, затрясшись от страха.

? А Италии"

? Рим...

? России9

? Теперь Петербург, прежде была Москва...

? А куда делась Москва" - еще грознее спросил император, пуча на девочку свои и без того страшные глаза.

? Ее сожгли," не помня себя от ужаса, ответила Бетси.

? Кто сжег Москву" а?

? Бо... Я ие знаю... Русские...

? Я сжег Москву! - зарычал император и, взъерошив волосы рукой, растопырив пальцы обеих рук, двинулся пря мо на Бетси. Девочка, вскрикнув, бросилась бежать. Ей вдогонку послышался веселый, звонкий смех Наполеона.

Через день они были друзьями. Смелость Бетси дошла до того, что она предложила своему новому другу поиграть

с ней в карты. Император согласился, но строго заметил, что не станет играть иначе, как на деньги.

? Сколько у тебя денег, Бетси" - деловито спросил он. Денег у Бетси было немного, всего одна пагода. Наполеон согласился играть на пагоду. Они сели за стол.

И с первой же сдачи Бетси с возмущением заметила, что император мошенничает в игре.

? Shame!1 - воскликнула она.

? Ты лжешь! - хладнокровно ответил Наполеон." Ты сама мошенничаешь. Я играю очень честно.

И он потребовал пагоду. Граф Лас-Каз сказал с улыбкой царедворца, что этот выигрыш, быть может, утешит Его Величество в потере трехсот миллионов золотом, которые он оставил в погребах парижского дворца. Однако Бетси наотрез отказалась платить, клянясь, что игра ее партнера не была честна. Тогда Наполеон сгреб с постели разложенное на ней лучшее платье девочки," в нем она должна была ехать на свой первый бал к адмиралу Кокберну," и безжалостно унес с собой, несмотря на все мольбы Бетси. Философ Лас-Каз подумал, что поистине безграничен должен быть запас душевной бодрости у этого необыкновенного человека.

Так, дразня четырнадцатилетнюю девочку, колотя ее и утешая дорогими подарками, бывший император проводил с ней целые часы. С первых же дней он знал все родство Бетси, зиал, за кого вышла замуж каждая из ее теток, и чем торгует каждый ее дядя, и сколько приданого у каждой ее кузины, и много других столь же нужных ему вещей, которые он тщательным образом выспрашивал и затем никогда больше не забывал," в его памяти вес запечатлевалось навеки (Много лет спустя Елизавета Эбель, бывшая Бетси Балькомб, с недоумением рассказывала Наполеону III о своих долгих беседах с узником острова Святой Елены.) Император сообщал ей о себе всякие небылицы; она в ужасе широко раскрывала глаза, а он хохотал, как малое дитя. Бетси больше всего мучил вопрос о его религии.

? Pourquoi avez - vous tourne turc"2 - спросила она однажды своего друга.

Этой фразы, буквально переведенной с английского языка, Наполеон не понял. Когда же оказалось, что Бетси желает знать, зачем он принял в Египте турецкую веру, император подтвердил слух о своем обращении в мусульманство и добавил, что всегда принимает религию тех стран, где он находится.

? Какой позор! - воскликнула Бетси, покраснев от него-цования. Но она начинала плохо верить тому, что Бони рассказывал о себе.

Из-за своей дружбы с Наполеоном Бетси Балькомб стала мировой знаменитостью. О ней писали газеты всех стран Европы, а жители острова, встречая иногда занятую оживленной беседой эту странную пару, смотрели на девочку как на чудо, чем она очень гордилась.

Однажды, на прогулке, Наполеон, Лас-Каз и Бетси встретили приятеля девочки, старого садовника, малайца Тоби. Бетси представила его императору

Лас Каз, улыбнувшись Его Величеству, на изысканном английском языке сказал малайцу:

? Вряд ли, милый Тоби, вы могли когда-либо думать, что будете разговаривать с великим человеком, слава которого облетела вселенную?

Но, к большому смущению Лас-Каза. его изысканная речь пропала даром: старый малаец никогда в жизни не слыхал имени Наполеона.

Бетси тоже была сконфужена.

? Тоби," сказал укоризненно Лас-Каз," как вы могли не слыхать о человеке, который завоевал весь мир... завоевал силой оружия и покорил своим гением, заведя порядок, возвеличив власть и дав торжество религии.

На этот раз Тоби понял, о ком идет речь, и радостно закивал старой головой. Без сомнения, добрые джентльмены имеют в виду великого, грозного раджу Сири-Три-Бува-на, джангди царства Менанкабау, который покорил радша-нов лампонов, батаков, даяков, сунданезов, манкасаров, бугисов и альфуров, умиротворил малайские земли и ввел культ крокодила. Но этот знаменитый человек давно умер.

Лас-Каз грациозно засмеялся, так, как смеялись придворные 18-го века в версальской зале Ocil dc Bocuf, и сказал, что у Его Величества был, оказывается, в свое время опасный конкурент. Однако Наполеон довольно хмуро выслушал его шутку, велел дать - потом - малайцу двадцать золотых и круто повернул назад.

В самом конце прогулки, подходя к дому, император внезапно перебил Лас-Каза, рассказывавшего анекдот из жизни старого двора, и коротко спросил:

? А много их, вы не знаете?

? Кого, Ваше Величество" - не понял Лас-Каз.

? Да этих, малайцев," сердито пояснил Наполеон. Лас-Каз сообщил, что, насколько он помнит, малайское

племя исчисляется миллионами.

Император что-то проворчал и хмуро вошел в свой павильон.

В обществе взрослых людей - Бетси в 1818 году уехала со своей семьей в Европу - император бывал сух и молчалив. Он предпочитал одиночество и часто проводил целые дни, не выходя из комнаты и не разговаривая почти ни с кем. Иногда для развлечения катался по узкой, опасной дороге Devil's Punchbowl над крутыми обрывами пропастей и, приказывая шальному кучеру Аршамбо во всю прыть гнать тройку лошадей, доставлял себе иллюзию прежней игры жизнью и смертью; иногда зачем-то из окна своей комнаты стрелял в домашних коз и баранов, приводя в отчаяние людей, заведовавших хозяйством Лоигвуда. Но большую часть дней и долгих бессонных ночей он проводил в чтении, на заваленном книгами диване своей комнаты или в горячей ванне, в которой Наполеон просиживал долгие часы," иногда завтракал в ней и обедал. В ванне бритва чувствовалась слабее и мысли были не так ужасны.

У одного из его приближенных - у того, кто при всех своих недостатках был особенно предан императору, кто оставался с ним до конца его дней и кого он сам называл своим сыном," была красивая жена. На нее в последние годы жизни Наполеон обратил усталое внимание. У женщины этой родилась на Святой Елене дочь, чрезвычайно похожая лицом на императора. И от мысли, что жертвой его последней холодной прихоти сделался вряд ли не единственный в мире человек, как-никак сохранивший ему верность до гроба, от мысли этой чуть шевелилось то страшное и дьявольское, что всю жизнь клокотало в Наполеоне.

X

К перрону лонгвудского дома подъехала коляска, из которой вышел небольшой толстенький человек. Графы Бертран и Монтолон, сидевшие рядом иа деревянной скамейке сада, с любопытством уставились на гостя. Графам было скучно: они в этот день уже успели сказать друг другу все неприятное, что могли придумать, и коротали вдвоем долгие предобеденные часы, изредка обмениваясь соображениями относительно погоды.

Гость еще издали снял шляпу и, подойдя, почтительно спросил на плохом французском языке, нельзя ли увидеть гофмаршала.

? Это я, сударь," ответил Бертран.

Толстяк еще раз поклонился, подал свою карточку и одновременно сам назвал себя. Он был итальянский маркиз, возвращавшийся на родину из Бразилии, и слезно молил представить его императору Наполеону. Несколько мгновений разговора с величайшим человеком в мире сделают его счастливейшим из людей: он знает, что не имеет никаких прав на столь высокую милость, но неужели Его Величество ему откажет"

Бертран нерешительно смотрел на поданную карточку. Ему очень хотелось удовлетворить желание посетителя: просьба была сделана в самых почтительных выражениях, по правилам, установленным в Лонгвуде," через гофмаршала и с упоминанием императорского титула. Маркиз, носивший звучное имя, по-видимому, имел связи, иначе его сюда не пропустили бы. Сэру Гудсону Лоу подобное посещение будет, наверное, крайне неприятно. Все это говорило в пользу удовлетворения просьбы. Но, с другой стороны, как потревожить императора, настроенного очень плохо"

? Его Величество чувствует себя нехорошо," начал было Бертран и остановился перед выражением последней степени отчаяния, тотчас появившимся на добродушном лице маркиза.

? Какое несчастье! - воскликнул толстяк, схватившись за голову.

? Это вполне естественно," подтвердил Монтолон." Как не быть больным императору в этом климате, в этой обстановке?

? Они задались целью уморить его," с горькой улыбкой добавил Бертран.

? Barbarissimi 1! - еще раз воскликнул маркиз." Уморить освободителя Италии! Проклятый Франческо! Проклятые австрийцы!

Негодование толстяка понравилось гофмаршалу, но последнее восклицание его несколько озадачило. Он пояснил гостю, что хотя грехи императора Франца перед его царственным зятем и очень велики, однако главным виновником несчастий Его Величества следует считать вероломное правительство Англии.

? Вы совершенно правы! - порывисто сказал маркиз, горячо пожимая руку гофмаршала." О. проклятые австрийцы!..

И он в сбивчивой речи пояснил, что уже недалек тот час, когда весь итальянский народ восстанет против своих угнетателей и сбросит иго кровожадного Франчески.

Бертраи был еще более озадачен.

? Я попытаюсь доложить Его Величеству," сказал он, значительно взглянув на маркиза, точно приглашая его оценить по достоинству ту огромную милость, которая, возможно, ему будет сейчас оказана. Нерешительное обещание немедленно вызвало выражение благодарности и счастья на лице итальянца. Это выражение совсем смягчило Бертрана, и он решил, что нужно сделать что-либо для гостя.

? Я не знаю, примет ли вас Его Величество," сказал он." Но вам, вероятно, будет интересно увидеть виллу Лонгвуд. Я покажу вам спальню императора.

Ои повел тихо вскрикнувшего от умиления итальянца боковым ходом. Спальня Наполеона, накуренная пастилками Houbigant, была комната в два окна, представлявшая собою, как вся вилла Лоигвуд, смесь богатства и дешевки. То, что наудачу схватили слуги перед отъездом императора из Франции, отличалось роскошью. Все остальное - и сам дом - было просто бедным. Рядом со стулом, грубо сколоченным местными столярами, стоял умывальник из массивного серебра. На дешевом столе был разложен бесценный несессер. Маркиз, чуть слышно вскрикивая, переходил от предмета к предмету. У него в кармане лежала заранее приготовленная записная книжка, но ему неловко было пользоваться ею здесь; он не знал, что можно и чего нельзя, изо всех сил старался запомнить все, чтобы тотчас записать, когда его коляска отъедет от Лонгвуда. Единственной целью толстяка было запастись в этом знаменитом месте, куда его занесла судьба, темами для рассказов на весь остаток жизни. Бертран шепотом называл главные достопримечательности комнаты.

? Римский король, работы Тибо," показал ои на портрет ребенка верхом на баране, и глаза гофмаршала затуманились слезами при мысли о маленьком сыне Наполеона.

? II re di Roma! - простонал маркиз.

? Ее Величество Императрица Мария-Луиза, работы Изабэ," продолжал Бертран, на этот раз с неодобрением, но запрещая строгим взглядом посетителю даже в мыслях касаться интимной драмы, связанной с портретом." Часы Его Величества. Цепочка сплетена из волос императрицы... Будильник, принадлежавший королю Фридриху Великому. Император взял его на память во время оккупации потсдамского дворца французскими войсками...

? La sveglia del grande Federico! - пискнул итальянец и потянулся рукой к записной книжке, но спохватился.

"Шпаги Фридриха Великого император не взял, но у него были поднесенные ему испанцами, персами и турками мечи Франциска I, Чингис-хана, Тамерлана. У него был также," добавил Бертран, горько улыбаясь." самый знаменитый из всех - его собственный меч... А вот это походная постель Его Величества," показал он иа узкую кровать с занавесью бледно-зеленого шелка." На ней император провел ночь накануне Маренго и Аустерлица. Запасная постель находится там в кабинете," еще тише проговорил гофмаршал, свидетельствуя своим взглядом, что в кабинете сейчас находится Наполеон.

? Зачем запасная постель" - робко осведомился маркиз.

Бертран строго посмотрел на гостя.

1 Жесточайшие (итал.).

36

? Император спит на двух кроватях. Он ночью переходит с одной на другую.

И. найдя, что посетитель видел достаточно, гофмаршал повел его назад. Через открытую дверь маркиз заметил в небольшой смежной каморке деревянный ящик, изнутри выложенный пинком.

? Ванна имЛератора," пояснил со вздохом Бертран в ответ на молчаливый вопрос итальянца." В Тюльерин-ском дворце," добавил он." у Его Величества была не такая ванна...

Они вошли в приемную.

? Благоволите подождать здесь. Я сейчас доложу Его Величеству.

Граф Бертран вышел, оставив гостя в крайнем волнении.

? Пускай идет к черту!" угрюмо ответил Наполеон, когда гофмаршал доложил ему о просьбе итальянского маркиза.

Император сидел в кресле, прикрывшись пледом, -несмотря на теплую погоду. На коленях у него лежала книга, но он ее не читал. Глаза его были неподвижно устремлены вдаль.

Бертран вздохнул, наклонил голову и направился к выходу. Он. вероятно, именно в этих выражениях и передал бы итальянскому гостю ответ Его Величества.

? Кто он такой" - мрачно спросил Наполеон, когда гофмаршал уже открывал дверь.

Граф Бертран доложил свои впечатления от маркиза в самых выгодных тонах: "Чрезвычайно благонамеренный и почтительный человек, со связями. Может быть очень полезен для осведомления европейского общественного мнения... Наверное, передаст с точностью журналистам в Европе все, что Вашему Величеству благоугодно будет ему сказать".,

Наполеон долго молча смотрел на Бертрана. Было очевидно, что, как ни противен всякий новый человек, следует принять маркиза и послать через него еще несколько колких слов европейским монархам и их министрам. В мозгу Наполеона сам собою открылся тот ящик, где у него лежали разные обидные и язвительные замечания, которые он мог при случае преподнести властителям Европы.

? Я приму этого человека. Введите его сюда через две минуты.

? Oui, Sire '," сказал радостно Бертран и вышел с тем поклоном, которому выучил его в свое время актер Тальма, преподававший манеры и пластику придворным.

"Итальянский маркиз. Флорентиец. Едет из Бразилии".,

Память императора автоматически подала разнообразные сведения и замечания об итальянской аристократии, о Флоренции, о Бразилии, все, чем можно было - и зачем-то нужно - поразить, после миллиона других, еще миллион первого представителя бесконечно опротивевшей и надоевшей человеческой породы.

Медленно, привычным усилием воли Наполеон стер со своего лица выражение скуки, усталости и физической боли. Он оправил прядь шелковистых волос на огромном лбу, откинул плед и скрестил руки. Лицо его застыло, сделалось каменным, но серые глаза заблестели. Это была та самая страшная маска, которую знал всякий ребенок в мире.

Дверь распахнулась. Швейцар, докладывавший по лонгвуд-скому этикету о посетителях, прокричал фамилию гостя. Итальянский маркиз вошел неловко и торопливо, замер на мгновение, столкнувшись глазами с человеком, сидевшим в кресле, и согнулся в почтительном поклоне. Он рассчитывал увидеть больного узника; перед ним сидел император Наполеон.

XI

В Лонгвудс было почти весело.

Император оживился. Его привел в возбужденное состояние разговор с итальянским путешественником. Как ни очевидно глуп был гость, не могло быть сомнений в том, что он запишет каждое сказанное ему слово и немедленно вес распространит по приезде в Европу. А сказано было, по адресу врагов ссыльного императора, много неприятных вещей. После небольшой вступительной беседы Наполеон перешел на политические темы и вскользь заговорил об Александре I. Рассказал - к слову," как в 1807 году царь просил его

пожаловать высокую награду генералу Беннигсену, а он отказался наградить русского главнокомандующего, ибо ему было противно, что сын просит награды для убийцы своего отца. Описал, как Александр изменился в лице, поняв из прозрачного намека причину отказа. Сказал, что необычайно забавен в роли блюстителя мировой нравственности человек, подославший к своему отцу убийц, подкупленных на английские деньги. Сказал, что хорош монарх, который предоставил извергу Аракчееву сорокамиллионный народ, предал Сперанского, единственного государственного человека страны, за недостаточно высокое мнение о его, Алек-андра. умственных способностях, а сам со старыми немками читает псалмы. Сказал, что Россия рано или поздно потеряет Польшу, что она вряд ли удержит Финляндию и никогда не получит Константинополя. Сказал, что все другие завоевания царей не стоят медного гроша и что даже сама Россия рано или поздно пойдет к черту по вине какого-нибудь сумасшедшего деспота. Сказал, что многомиллионная масса невежественных русских народов может представить собой грозную опасность для всего мира и что Европа будет либо республиканской, либо казацкой. Покончив с Россией и с императором Александром - он знал, что напоминание о Павле, Бсннигсенс и Сперанском особенно расстроит царя,? Наполеон коснулся Англии и выразил удивление, почему эта страна, торгующая всем на свете, еще не научилась торговать свободой и не вывозит ее на континент, столько в свободе нуждающийся. Сделал краткую характеристику обоих Георгов и лорда Кэстльри," характеристику, за которую должна была ухватиться вся британская оппозиционная пресса. Потом перешел к Талейрану и заметил, что для этого короля предателей состояние измены является совершенно нормальным состоянием: ?II est toujours en etat de trahison? '. Подробно разъяснил роль Талейрана в убийстве ерцога Энгиснского, еще умышленно ее преувеличив, чтобы усилить и без того жгучую ненависть роялистов к знаменитому дипломату. Затем, остановившись на карьере Фушс, бывшего террориста и цареубийцы, потом верного слуги Бурбонов, назвал его самым совершенным и законченным типом негодяя, когда-либо существовавшим на земле, и до бавил" в пику Людовику XVIII," что только он. Наполеон, мог не бояться услуг такого злодея, ибо знал, как себя с ним вести, и однажды, при удобном случае, прямо ему объявил: ?Monsicur Fouchc. il pourrait etre funeste pour vous que vous mc prissiez pour un sot? 2. Посмеялся над Венским Конгрессом и над Священным Союзом, участники которого, три маленьких человека, хотят самовластно править всеми народами мира по указке попов и проходимцев, тогда как править миром не мог долго сам он, Наполеон. Сказал, что непризнание за ним императорского титула просто глупо, ибо титул есть пустой звук, трон - кусок дерева, обитый шелком, а у него, к счастью, имеется для представления потомству кое-что получше титула и трона. Сказал, что монархи, желая оскорбить его, плюнули в лицо друг другу: ибо если он, Наполеон, чудовище, то что же сказать о них, которые наперебой ловили его улыбки и на выбор предлагали ему в жеиы своих знатнейших принцесс. Напомнил, что в его приемной толпились, ожидая очереди, десятки европейских монархов и что в день его свадьбы с дочерью Цезарей четыре королевы несли шлейф его невесты. Сказал, что конфискация его богатств - обыкновенное уголовное мошенничество, которым, впрочем, он нимало не огорчен," ему ничего не нужно: если же ему придется голодать, то он обратится не к монархам, а пойдет в стоянку 53-го полка, несущего службу около Лонгвуда, и, конечно, простые люди английского народа поделятся куском хлеба с самым старым солдатом Европы.

При этих словах итальянец прослезился. Цель была достигнута. Втолковав все сказанное гостю, император дал ему понять что считает его совершенно исключительным по уму и характеру человеком, и милостиво отпустил маркиза. Итальянец еще с полчаса в коляске повторял: "Какой человек! Что за человек!?

Наполеон был очень доволен разговором. Он не питал особенно враждебных чувств ни к Александру, ни к Кэстльри ни к Талейрану, ни к Фушс. Мысль о соперничестве с ними, хотя они одержали над ним верх, не приходила ему в голову: император никого из людей не считал равным себе по умственным и духовным силам. Симпатий и антипатий

1 "Он всегда находится в состоянии измены" (франц.). "Господин Фушс, не считайте меня глупцом, это могло бы очень плохо для вас кончиться? (франц.).

у него уже давно на свете не было - по крайней мере в спокойные минуты: с каждым из своих бесчисленных врагов он мог установить в любую минуту самые лучшие отношения, если этого требовал его интерес. Теперь интерес больше ничего не требовал: за плечами стоял враг постраш-нее Англии и России. Только по долголетней привычке наносить удары врагам, да еще иногда в порыве раздражения от больной печени. Наполеон срывал свою злобу против человечества и судьбы на ком попадалось. И, уж конечно, приличнее было сорвать ее на Александре или иа Талейраие, чем на сэре Гудсоне Лоу. Ссыльный император чувствовал, что борьба с губернатором острова Святой Елены -придает мелочный характер последним годам его жизни. От подобного неприличия легче всего было уберечься ореолом мученичества, и Наполеон всячески поддерживал этот свой ореол, хотя прекрасно понимал, что англичане в общем ведут себя довольно корректно, а если б они были и некорректны, то вряд ли он мог бы на это пенять, ибо у него на совести значились не такие дела.

Все оживилось в Лонгвуде: император объявил, что выйдет обедать в столовую. Метрдотель в зеленой, расшитой золотом ливрее ставил тяжелые серебряные блюда иа шатающийся дощатый стол и, выгнав из-под буфета крысу, вынимал service des guartiers generaux 1 - драгоценный севрский сервиз, рисунки которого изображали победы Наполеона. Мамелюк Али стал за креслом Его Величества. Этого Али звали в действительности Луи-Этьен Сен-Дени, и родился он в Вереале, но был в свое время фантазией Наполеона сделан почему-то мамелюком. Шесть ливрейных лакеев, французов и англичан, разносили кушанья и напитки. Обед из семи блюд продолжался менее получаса. Император был положительно весел: он перестал чувствовать боль в боку, и ему показалось, как это иногда еще с ним бывало, что бритва исчезла и что до смерти, быть может, далеко. Наполеон прикоснулся к двум-трем блюдам - обыкновенно почти ничего не ел - и велел подать шампанского.

После обеда перешли в гостиную, куда был подан кофе. Монтолон расставил шахматы на большом коричневом столике с крошечным полем посредине. Наполеон передвинул пешку - он очень плохо играл и никогда не думал о ходах," но не продолжал партии: ему хотелось говорить. Он чувствовал себя в ударе. Бертран попросил Его Величество прочесть вслух трагедию Корнеля: гофмаршал любил это послеобеденное времяпровождение, при котором ои мог незаметно подремать с полчаса, порою просыпаясь и выражая восхищение перед гением поэта и чтеца. Наполеон заговорил было о сравнительных достоинствах трагедий Корнеля, Расина и Вольтера, ио посмотрел на своих собеседников и замолчал. Ему стало досадно, что ссылку делят с ним необразованные генералы, ничего не смыслящие ни во французской трагедии, ни в Данте, ни в Оссиане, и вообще ни в чем ничего не смыслящие, кроме военного дела, в котором они, впрочем, тоже недалеко ушли.

Разговор вернулся к политике. Граф Монтолон спросил, думает ли Его Величество, что французскую революцию можно было предупредить.

? Трудно было, очень трудно," ответил после некоторого молчания Наполеон." Следовало убить вожаков и дать народу часть того, что они ему обещали... Надо было также позолотить цепи: народ никогда не бывает свободен - и слава Богу! Но позолоченных цепей он не замечает... Революция - грязный навоз, на котором вырастает пышное растение. Я овладел революцией, потому что я ее поиял. Я взял от нее все, что было в ней ценного, и задушил остальное. Заметьте, я сделал это, не прибегая к террору. Править при помощи несчетных казней, как Робеспьер, может не очень долго каждый дурак. Но вряд ли кто, кроме меня, мог успокоить Францию без гильотины. Вспомните то время. Тысячелетняя монархия пала в прах... Все было сокрушено, уничтожено, испачкано Я поднял свою корону из лужи.

Он задумался.

? Да, революция - страшная вещь," заговорил он снова." Но она большая сила, так как велика ненависть бедняка к богачу... Революция всегда ведь делается ради бедных, а бедные-то от нее страдают больше всех других. Я и после Ватерлоо мог бы спасти свой престол, если бы натравил бедняков на богачей. Но я не пожелал стать королем

жакерии. Я наблюдал революцию вблизи и потому ее ненавижу, хотя она меня родила. Порядок - величайшее благо общества. Кто не жил у нас в 1794 году, кто не видел резни, террора и голода, тот не может понять, что я сделал для Франции. Все мои победы не стоят усмирения революции... Так далеко вперед, как я в ту пору, никто никогда не заглядывал. А понимаете ли вы, что такое значит в политике заглядывать вперед? О прошлом говорят дураки, умные люди разговаривают о настоящем, о будущем толкуют сумасшедшие... Смелый человек обыкновенно пренебрегает будущим. Впоследствии я редко заглядывал вперед больше, чем на три или на четыре месяца. Я узнал на опыте, насколько величайшие в мире события зависят от Его Величества" случая...

Граф Монтолон почтительно заметил, что идеологи никогда не поймут великой исторической роли императора.

? Идеологи! - сказал Наполеон с презрением." Идеологи... Адвокаты... Вот терпеть не могу эту породу... Всякий раз. когда я вижу адвоката, я жалею, что людям больше не режут языков. Пока идеологи говорили умные речи, я ловил счастье в больших делах. Успех - величайший оратор в мире... И к чему только господа адвокаты стали заниматься революцией" Много они в ней смыслят! Править в революционное время можно только в ботфортах со шпорами... Правда, кроме ботфорт, требуется еще голова: одни ботфорты имел и генерал Лафайет.

? Герой Старого и Нового Континента," с усмешкой произнес Монтолон прозвище знаменитого деятеля Американской и Французской Революций.

? Дурак Старого и Нового Континента," сердито сказал император.

? Он верен своей прежней, устарелой системе," заметил Бертран.

Наполеон покосился на гофмаршала.

? Дело в голове, а не в системе. Что касается систем, то нужно всегда оставлять за собой право смеяться завтра над тем, что утверждаешь сегодня.

И, сделав резкое движение, точно обозлившись на самого себя за рассуждение о политике с людьми, которые в ней явно ничего не понимали, император внезапно заговорил о войне и спросил генералов, который из его походов, по их мнению, наиболее замечателен.

? Итальянская кампания," сказал решительно Бертран Лицо Наполеона просветлело, но он покачал головой.

? Я был тогда еще недостаточно опытен.

? 1814-й год, la campagne de France1," высказал свое мнение Монтолон." Гениальнее этой проигранной кампании военная история не знает ничего.

Император опять покачал головой и заметил, что сам он лучшим своим военным подвигом считает мало кому известный Экмюльский маневр. Он стал подробно объяснять генералам сущность этого маневра, приводя на память названия полков, расположение батарей, число пушек, имена командиров. Графиня Бертран с удивлением заметила, что поистине трудно понять, каким образом Его Величество может все это помнить по прошествии стольких лет.

? Madame, le souvenir d'un amant pour ses ancienncs mai-trcsses2." быстро повернувшись к графине, с живостью сказал император.

XII

Монтолон, салонный генерал, воспользовался этой фразой и перевел разговор на игривые темы. Наполеон заметил, что любовь - глупость, которую делают вдвоем; единственная победа в любви - бегство. Сам он никогда никого не любил - разве Жозефину, да и ту не очень.

Граф Моитолон, смягчая почтительной улыбкой вольный характер сюжета, стал перечислять известных красавиц, которые мимолетно принадлежали Его Величеству: госпожа Фурес. госпожа Грассини. госпожа Левер, госпожа Дюше-нуа, госпожа Жорж, госпожа де Воде, госпожа Лакост, госпожа Гаццани, госпожа Гилльбо, госпожа Денюэль госпожа Бургуэн...

? Тереза Бургуэн"Разве? Вы, кажется, смешиваете меня с Шапталем," перебил слушавший с интересом Наполеон.

Монтолон, еще более почтительно улыбаясь, заметил, что весь Париж утверждал, будто император был соперником Шапталя.

? Да ведь все парижские артистки распускали слухи о своей близости со мной," возразил Наполеон." Им за это антрепренеры прибавляли жалованья

Но улыбка Монтолона ясно свидетельствовала о том что он верит анекдоту.

? Вы бы еще процитировали памфлет "Любовные похождения Бонапарта".,.. Какого Геркулеса они из меня сделали1 - сказал со смехом император.

Госпожа Бертран, находившая разговор слишком вольным, спросила, правда ли, что Его Величество в раиней молодости делал предложение мадемуазель Коломбье.

? Не делал, но собирался делать. Мне было семнадцать лет, и она предпочла мне некоего господина Брессье, которого я потом наградил баронским титулом - от радости, что не женился на его супруге.

? То же самое рассказывали о нынешней шведской королеве," заметил, смеясь, Монтолон." Говорят Ваше Величество предоставили Бернадотту престол Густава Вазы из-за старых нежных чувств к мадемуазель Клери.

Лицо Наполеона потемнело. Эта женщина, которая нежно любила его юношей, на которой он хотел было жениться, но раздумал, которую, став императором, вознес так высоко, впоследствии вела против него политическую интригу с Талейраном и Фуше... Знакомое чувство тоскливого отвращения от всех людей и, в особенности, от женщин с новой силой поднялось в душе императора.

? Любовь - удел праздных обществ," сказал он мрачно." Я никогда не придавал ей значения... Только магометане усвоили правильный взгляд на женщин, которых мы. европейцы, принимаем почему-то всерьез...

? Недаром англичане утверждают, будто Ваше Величество обратились в ислам," заметил Монтолон.

" Мусульманская вера, кажется, лучшая из всех," подтвердил император." Наша религия влияет на людей преимущественно угрозами загробной кары. Магомет больше обещает награды. Что вернее".,. Не берусь сказать с уверенностью. И страх, и подкуп - великие силы... Надо, конечно, владеть обеими умело... Впрочем, ислам завоевал полмира в десять лет. тогда как христианству для этого понадобились века. Очевидно, мусульманская вера выше.

Гофмаршал Бертран сказал с тонкой улыбкой, что, по его наблюдениям, религиозные воззрения императора изменчивы и далеко не так просты, как кажутся. На словах Его Величество часто высказывается в духе католической веры, но...

Наполеон с усмешкой смотрел на гофмаршала Бертрана.

? Но... я не всегда говорю то, что думаю? Вы совершенно правы, любезный Бертран.

Он помолчал.

? Разумеется, в государственном отношении атеизм вещь опасная," сказал Наполеон как бы нехотя." По-моему, он в наше время много опаснее для государства, чем религиозный фанатизм. Но умные люди, к несчастью, далеко не во всем считаются с государственными интересами. Ну, Бос-сюэ. скажем, искренно верил в Бога. Правда, это было его ремесло... И ведь когда же это было: давно... Из всех замечательных людей, которых я знал, почти никто не верил в Бога. Ученые" Монж, Лаплас, Араго, Бертолле, все были безбожники. Философы" Поэты" Я знал в Германии одного очень выдающегося писателя. Его звали Гет... Да, Вольфганг Гет. Он написал большую поэму о каком-то средневековом чернокнижнике...

Монтолон немедленно вынул записную книжку и занес в нее несколько слов чтобы сохранить для потомства имя немца Гет, написавшего поэму о средневековом чернокнижнике.

? Он служил директором театра у этого дурака Карла Веймарского," продолжал Наполеон." Очень замечательный человек. Он походил внешностью, да и душой тоже, на греческого бога. Я, к сожалению, ничего не читал из его книг, кроме романа "Вертер"; думаю, что и книги его замечательны. Так вот этот Гет был такой же безбожник, как наши энциклопедисты," правда, на свой лад, быть может, даже умнее... Он называл себя пантеистом. Точно не все равно сказать: природа? Бог, или: нет вовсе Бога... Да и так ли вообще все это важно" Очень плохой знак, когда человек начинает думать о Боге: верно, ему на земле больше делать нечего.

Он постучал пальцами по своей стальной табакерке в виде гроба, на которой читалась надпись: ?Pcnsc a ta fin, cllc est prcs dc toi?', и налил себе еще чашку крепкого кофе.

? Да, он был очень замечательный человек, этот немецкий поэт. Будь он француз, я сделал бы его герцогом. Его и Корнсля.

Бертран заметил, что бывают однако вполне верующие люди между знаменитыми писателями, и привел в доказательство Шатобриана. Наполеон опять покосился на гофмаршала. По этому взгляду и по радостному лицу Монтоло-на Бертран сообразил, что сделал бестактность.

" Мне нет надобности говорить Вашему Величеству," поспешил поправиться он," как я отношусь к политической деятельности виконта Шатобриана. Но можно ли отрицать его большой талант"

Монтолон, не глядя на Бертрана и сдерживая улыбку радости, рассказал ходивший в Париже анекдот: Шатобриан написал будто бы в свое время книгу антихристианского содержания и снес се какому-то издателю. Издатель возвратил рукопись, заметив, что атеизм начинает выходить из моды. Шатобриан подумал и через несколько месяцев вернулся с другой книгой - в защиту католической веры. Так создался "Гений Христианства", который принес автору славу, а издателю состояние.

Наполеон засмеялся радостным негромким смехом," он любил подобные рассказы.

? Если и не правда, то очень похоже на правду," сказал пи." Я достаточно хороню знаю виконта Шатобриана. Он и госпожа Сталь оба хороши, каждый в своем роде. Не было ничего легче, чем купить их расположение: я должен был сделать Шатобриана министром, а госпожу Сталь своей любовницей. Но он был бы очень плохой министр, а она, как женщина, всегда казалась мне противной... Се pauvrc Benjamin Constant...2. Да, да, оба они хороши," добавил, снова засмеявшись. Наполеон." он и она... Госпожа Сталь после моего возвращения с острова Эльбы написала мне восторженное письмо и за два миллиона предлагала свое перо. Я нашел, что два миллиона дорого. Тысяч сто я, пожалуй, дал бы, ибо она недурно пишет. Перо - важная вещь. Писатели не то что адвокаты. Феодальный строй убила пушка, современный строи убьет перо.. Да, очень хороши оба: и свободолюбивая госпожа Сталь, и набожный господин Шатобриан. Впрочем, мой опыт говорит мне, что нельзя судить о человеке по его поступкам: каких только низостей не делают так называемые честные люди... Бывает и обратное.

Он отпил кофе. Госпожа Бертран незаметно отодвинула кофейник. Ей казалось, что возбуждающий напиток расстраивает здоровье императора.

? Так Ваше Величество вовсе не верит в Бога и в высшую справедливость" - спросил робким голосом гофмаршал.

? Я" - сказал Наполеон." Если б я верил в Бога, разве я мог бы сделать то, что я сделал".,. Бог, высшая справедливость".,. Почти все мошенники счастливы в жизни. Увидите, Талсйран умрет спокойно на своей постели...

Он нахмурился и замолчал.

Госпожа Бертран с укором !аметила. что есть другой, лучший и справедливый, мир.

? Я в этом не уверен. Бывало, я на охоте приказывал при себе вскрывать оленей; они устроены совершенно так же, как мы... Почему не верить в бессмертие души оленей".,. Впрочем, и жизнь, и смерть только сон. La mort est un sommcil sans reves, et la vie un songe leger qui se dissipe'... Если б я хотел иметь веру, я обоготворил бы солнце...

Госножа Бертран не согласилась с взглядом Его Величества и твердо сказала, что католическая религия - лучшая вера па земле.

Наполеон одобрительно кивнул головой.

? Вы правы, сударыня. В католической вере особенно хорошо то, что молитвы на латинском языке: народ ничего не понимает" и слава Богу. Католицизм в течение пятнадцати веков мирил людей с государством, с общественным порядком, чего же еще требовать" К тому же он дает людям и так называемый внутренний душевный мир... Человек - существо беспокойное, все он ведь чего-то ищет. Так пусть лучше ищет у священника, чем у Кальостро, у Канта или у госножи Ленорман. Поверьте, они все стоят друг друга: и Кант, и Кальостро, и госпожа Ленорман... Я пробо

1 "Думай о смерти, она близка? (франц.). : Бедный Бснжамсн Консган! (франц.).

вал когда-то дать другой выход религиозным потребностям человека? я хотел опереться на масонство. Нет, не удалось: слишком они беспокойные люди и уж очень уважают разум. Мне с ними было не по пути... Католическая вера надежнее. К тому же нельзя выбирать религию, это дело неподходящее. Каждый человек должен жить в религии своих предков. А женщина вдобавок должна твердо верить. Терпеть не могу свободомыслящих и ученых женщин. Ученые мужчины - другое дело. Признаться, я не понимаю, как до сих пор существуют верующие образованные христиане. Например, папа Пий VII. Он верил в Христа," с удивлением сказал Наполеон, обращаясь к мужчинам." II croyait. mais la, reellement, en Jesus Christ!1.

Бертран и Монтолон не совсем поняли, почему, собственно, так удивительно, что папа Пий VII верил в Христа.

? Да ведь евангельский Христос, конечно, никогда не существовал," раздраженно пояснил император: он любил, чтобы его понимали с полуслова." Верно, был какой-нибудь еврейский фанатик, вообразивший себя Мессией. Подобных фанатиков повсюду расстреливают каждый год. Мне и самому случалось таких расстреливать.

? Боже! - воскликнула в ужасе госпожа Бертран.

? Жестоко" - переспросил Наполеон." Я по природе своей не жесток. Но сердце государственного человека - в его голове. Он должен быть холоден как лед.

? Ваше Величество очень дурного мнения о людях.

? Да, можно сказать. II faudrait que les hommcs fussent bien scelerats pour ГёЧге autant que je Ic suppose2.

? Но ведь есть и честные люди.

? Есть, конечно. II у a aussi des fripons assez fripons pour sc conduire cn honnetcs gens3... Тот, кто хочет править людьми, должен обращаться не к их добродетелям, а к их порокам

Наступило молчание. Даже светский Монтолон не находил темы для продолжения разговора.

" Что. однако, трудно было бы объяснить и верующим людям, и атеистам," вдруг сказал Наполеон изменившимся голосом," это мою жизнь. Я на днях ночью припомнил: в одной из моих школьных тетрадей, кажется, 1788 года, есть такая заметка: ?Sainte-H6l6ne, petite Пе". Я тогда готовился к экзамену из географии по курсу аббата Лакруа... Как сейчас вижу перед собой и тетрадь, и эту страницу... И дальше, после названия проклятого острова, больше ничего нет в тетради... Что остановило мою руку".,. Да, что остановило мою руку" - почти шепотом повторил он с внезапным ужасом в голосе.

Страшные глаза его расширились... Он долго молча сидел, тяжело опустив голову на грудь.

? Но если Господь Бог специально занимался моей жизнью," вдруг произнес император, негромко и странно засмеявшись," то что же Ему угодно было ею сказать" Непонятно... Двадцать лет бороться с целым миром - и кончить борьбой с сэром Гудсоном Лоу!.. Я шал в начале своей карьеры одного странного старика... У него было несколько имен, и никто точно не знал, кто он собственно такой. Даже моя полиция не знала. Шутники называли его Вечным Жидом. Позже я потерял его из виду, так и не знаю, куда он делся. Он мне предсказывал мою карьеру. Я теперь вспоминаю его мысли... Умный был человек и проницательный, а делать ничего не мог. Может быть, не хотел. А может быть, и не умел... Мне он все предсказывал, что меня погубит вера в славу... А вот слава меня одна и не обманула. Вес обмануло, а слава нет. Уж историк-то меня кругом обелит и оправдает...

Он опять замолчал.

? Oui, quel rcve, quel reve que ma vie повторил он.

? Пути Божий неисповедимы," заметил граф Бертран после продолжительного молчания.

Наполеон поднял голову и долго неподвижным взором смотрел на гофмаршала

? Я больше не задерживаю вас, господа," произнес он наконец.

1 Он верил, подумать только, на самом деле в Иисуса Христа (франц.).

4 Да, какой сон, какой сон - моя жизнь (франц.).

' Серый сюртук (франц.).

40

различного и весьма важного содержания".,..

"С этого сочинения начну читать. Оно, кажется, легче других".,

"Братские увещания".,..

"Крата Репоа, или описание посвящения в тайное общество египетских жрецов".,..

Де Бальмен вздохнул и раскрыл одну из книг наудачу:

"Древние мудрецы, писавшие о философском камне, говорят о соли, сере и меркурии. Химисты, не разумея их загадочных и иносказательных речений и не ведая философской соли, серы и меркурия, работают без размышления наудачу, и вместо куч золота и всеобщего врачества, вырабатывают себе дрожание членов и нищенскую суму".,..

"Неужели Ржевский в самом деле читает это"" - спросил себя граф, подавляя зевок, и перевернул несколько страниц

"Читай, брат мой. читай священное творение, читай его постепенные следствия, читай его ясным внутренним оком мудрых, имущих око свое во главе, как говорит премудрый Соломон. Читай не спешно, как читает большая часть чтецов, спешащих только до другого листа скорее дочесться. Читая неправильно на сем листе, не можешь ты надеяться пользы на другом листе, разве обратишься назад; итак, читай правильно и сначала. Если желаешь читать историю сотворения, то придержись первого стиха: Bereschith bara Elohim eth haschmajim wceth haaretz '. и читай его несколько лет, а потом уже читай далее".,

?Mais il se moque dc moi, le bonhommc"2, - подумал раздраженно Александр Антонович и, отшвырнув книгу, зашагал по маленькой кают-компании.

"Начитаешься таких сочинений, вправду спятишь с ума и будешь смотреть себе в пуп, как Сперанский, ожидая Фиванского света. Ржевский всегда был дураком и не поумнел со времени корпуса... Я тоже очень хорош... Как только приеду в Париж, сейчас же разыщу Кривцова. Верно, из Палерояля не выходит... Пусть он скажет: я ли на острове помешался, или они в Петербурге посходили с ума".,. И Люси тоже разыщу. И черт с ними со всеми'.."

Граф дс Бальмен сложил в ящик книги, с некоторой опаской к ним прикасаясь, и вышел на палубу подышать свежим воздухом моря.

В каюте, отведенной русскому комиссару, лежала на койке Сузи и, уткнувшись головой в подушку, горько плакала.

XV

Доктор Антоммарки, врач, состоявший при особе Наполеона, молодой, малообразованный и очень глупый человек, был уверен в том, что болезнь императора имеет политический характер. Тонкая и развязная улыбка, с которой Антоммарки говорил об этой болезни, выводила из себя Наполеона. Император, никогда не веривший в медицину, упорно отказывался от помощи итальянского врача.

? Я выбрасывал за окно лекарства, которые назначали мне мои доктора Корвизар и Ларрсй, лучшие врачи в мире - отвечал он на упрашивания приближенных." Как же вы хотите, чтобы я принимал снадобья этого мальчишки ветеринара?

Но весной 1821 года даже Антоммарки стало ясно по виду императора, что болезнь его приняла очень опасный оборот. Доктор испугался ответственности, пожелал устроить совещание с английскими врачами и стал убеждать Наполеона лечиться серьезно.

? Кажется, я не обязан вам отчетом, милостивый государь," резко отвечал Наполеон." Думаете ли вы о том, что жизнь может быть мне и в тягость" Я не стану приближать к себе смерть, но и ничего не сделаю для ее отдаления.

Он отдал только одно медицинское распоряжение: непременно после смерти вскрыть его желудок для того, чтобы исследование их наследственной болезни могло пригодиться его сыну.

Император почти совсем перестал выходить из своей комнаты. Он проводил большую часть дня в ванне или на диване в полутьме, тщетно стараясь согреть горячими компрессами холодеющие ноги. Черты его лица становились все искажен-нес и тоньше, а прекрасные маленькие руки совершенно исхудали. Все понимали, что Наполеон умирает.

У крыльца - не из удали, а по долголетней привычке - бил ногой землю знавший порядок Визирь, небольшой старый арабский конь, подарок турецкого султана. Его держали под уздцы кучер Аршамбо и форейтор Новерраз.

Император, в мундире гвардейского егеря, тяжело ступая и звеня шпорами, медленно сошел с крыльца. Поверх мундира на нем была какая-то серая накидка, похожая на дождевой плащ.

? La redingote grise! 1 - сказал тихо Аршамбо.

За Наполеоном, приноравливаясь к его шагам, следовал преданный генерал.

Визирь для порядка заржал и чуть привстал на дыбы, ударив коротким хвостом по тавру, изображавшему корону и букву N.

? Ваше Величество поедете далеко" - почтительно спросил генерал.

? В Dead-Wood, потом еще куда-нибудь," небрежно ответил Наполеон.

Ему внезапно стало смешно: преданный генерал всегда так почтительно провожал императора - даже тогда, когда император отправлялся к его жене.

Ласково, с легкой усмешкой, пожелав доброго вечера преданному генералу, Наполеон привычным движением взял левой рукой поводья и вдел ногу в широкое, во всю ступню, стремя бархатного расшитого золотом седла.

И вдруг ужасная боль в правом боку едва не заставила его вскрикнуть. Лицо императора сделалось еще бледнее обыкновенного. Он зашатался и выпустил поводья.

Бритва вонзилась снова. Смерть была здесь.

Он трижды, напрягая волю, повторил свою попытку и трижды тело отказывалось служить.

Старые слуги Аршамбо и Новерраз, отвели глаза в сторону.

Император Наполеон не мог сесть на лошадь.

Генерал, удерживая охватившее его волнение, почтительно попросил Его Величество отказаться от прогулки: Его Величеству явно нездоровится.

? Вы правы... Я лучше пройдусь пешком," глухим голосом сказал Наполеон.

Аршамбо тихо тронул коня. Визирь повернул свою точеную голову, тряхнул седой гривой, повел глазом и удивленно заржал. Его увели в конюшню.

Наполеон медленно взошел на площадку, откуда видно было море. Заходящее солнце кровавым потоком золота заливало волны, и на смену ему, как бывает в этих широтах, сразу зажигались луна и звезды. Император смотрел на небо и искал свою звезду... На земле больше искать было нечего.

Вдали по морю медленно проходил какой-то корабль.

XIV

На корабле этом уезжали с острова молодые супруги де Бальмен. В пустой кают-компании сидел немного осунувшийся лицом граф Александр Антонович и угрюмо разбирал при свече русские книги, присланные ему Ржевским. Это были в большинстве старые Новиковские издания.

"Озаблуждениях и истине, или воззвание человеческого рода ко всеобщему началу знания. Сочинение, в котором открывается Примечателям сомнительность изыскании их и непрестанные их погрешности и вместе указывается путь, по которому должно бы им шествовать к приобретению физической очевидности о происхождении Добра и Зла, о человеке, о Натуре вещественной, о Натуре невещественной и Натуре священной, об основании политических правлении, о власти государей, о правосудии гражданском и уголовном, о науках, языках и художествах".,..

"Не слишком ли много"" - подумал де Бальмен.

..."Философа неизвестного. Переведено с французского. Иждивением типографической компании. В Москве. В воль ной типографии И. Лопухина, с указного дозволения, 1785 года".,

"Это перевод. Лучше прочту в подлиннике".,

Он отложил толстый том Сен-Мартена и стал просматривать другие книги.

?Химическая псалтирь, или философические правила о камне мудрых".,..

?Хризомандср, аллегорическая и сатирическая повесть

Однажды вечером Бертран, желая развлечь императора, предложил ему выйти в сад: англичане говорят, будто на небе появилась комета. Теперь при ясной погоде ее можно хорошо рассмотреть.

? Как комета" - вскрикнул Наполеон. Он быстро вышел в сад.

? Перед смертью Юлия Цезаря тоже была комета," тихо сказал он по возвращении гофмаршалу, снова опускаясь на диван.

Бертран невольно развел руками.

? Неужели Его Величество и небесные явления относят к своей особе" - спросил он себя в недоумении.

Наполеон стал спешно составлять свое духовное завещание. Занятие это его увлекло и даже привело в хорошее настроение духа. Он работал целые дни. Изредка для отдыха приказывал читать себе вслух Гомера.

Скоро завещание было готово.

? Теперь жалко было бы не умереть, когда я так славно привел в порядок свои дела," сказал он по окончании работы своему любимцу, молодому камердинеру Маршану, и тут же подумал, что и эта внезапно пришедшая ему в голову фраза перейдет в историю, так как Маршан, конечно, тотчас ее запишет.

? Вот что, голубчик," прибавил он." Я завещал тебе пятьсот тысяч франков, но мои деньги далеко, во Франции. Бог знает, когда ты их получишь. Возьми пока...

Он вынул из ящика бриллиантовое ожерелье.

? Оно стоит тысяч двести. Я тебе его дарю. Спрячь. Ступай.

И прекратив брезгливым жестом выражения благодарности камердинера, пожелавшего поцеловать ему руку, Наполеон велел позвать того генерала, с женой которого он был близок.

? Вам я оставил по завещанию..." с усмешкой назвал он огромную цифру." Но, быть может, вы хотите больше?

Генерал, почтительно склонив голову, ответил, что ему дороги не деньги, а знак милости императора, который, как он надеется, будет жить долго.

? Таким образом ваши бескорыстные и преданные услуги навсегда отмечены мною перед потомством," медленно с той же усмешкой сказал Наполеон.

На лице его снова появилось выражение брезгливости. Он погрузился в дремоту.

В середине апреля император призвал к себе духовника, аббата Виньяли, и долго говорил с ним о религиозном церемониале своих похорон. Выразил желание, чтобы над его гробом были выполнены в точности, как у самых набожных людей, все обряды, предписанные католической церковью. Обрадованный аббат предложил Его Величеству исповедаться. Но Наполеон, чуть улыбнувшись, отклонил пока это предложение.

Аббат Виньяли в мыслях взволнованно возблагодарил Господа за то, что Он обратил наконец на путь истинной, вечной и единственной веры эту непокорную человеческую душу. Уходя, аббат, словно нечаянно, оставил на столе императора Священное Писание.

Вечером Монтолон и Бертран, войдя в комнату Наполеона, застали его на диване за чтением толстой книги. Плечи императора слегка тряслись. Монтолон почтительно заглянул издали в книгу. Это было Пятикнижие.

" Моисей!.. - говорил Наполеон, с оживлением глядя на вошедших и сдерживая разбиравший его смех." Какой ловкий человек, а? Правда, ловкий человек был Моисей".,.

Генералам невольно показалось, что император, столь бла гочестиво говоривший с аббатом Виньяли, не верит ни в Бога, ни в черта.

Граф Бертран стал читать императору только что полученные английские газеты. В одной из них была резкая статья против лиц, виновных в расстреле герцога Энгиснского. Внезапно, во время чтения, Монтолон толкнул Бертрана в бок. Гофмаршал поднял глаза от газеты и с ужасом заметил, что у императора страшное лицо; такое выражение он видел у Его Величества за двадцать лет всего раза два или три," в последний раз после битвы при Ватерлоо, когда

Наполеон сказал окружающим с легким эпилептическим смехом:

? Все кончено... Все погибло...

Бертрану представилось, что у Его Величества и сейчас начнется эпилептический припадок.

? Завещание... Дайте сюда мое завещание! - прохрипел Наполеон.

Монтолон бросился за завещанием. Император дрожащими пальцами вскрыл пакет и, ничего не говоря, приписал несколько строк к последнему параграфу первого отдела:

"Я велел арестовать и судить герцога Энгиенского потому, что этого требовали безопасность, благополучие и честь французского народа; в то время граф д'Артуа, по собственному его признанию, содержал в Париже шестьдесят наемных убийц. В подобных обстоятельствах я и теперь поступил бы точно так же".,

В тяжелом настроении генералы вышли из кабинета. Было поздно. Маршан приготовил обе постели императора и помог ему раздеться. При этом камердинеру показалось, что у Его Величества сильный жар.

Ванна была готова. Император погрузился в горячую воду, морщась от прикосновения холодного цинка к плечам. Ноги его немного согрелись.

Ему стало совестно, что за несколько дней до смерти он мог еще приходить в бешенство от пустяков, от газетной статьи. Императора особенно раздражало то, что из тысяч преступлений, которые были им совершены, глупые люди неизменно попрекали его убийством несчастного герцога Энгиенского. Два миллиона людей погибло по его воле, а английские дураки думают, будто он может и должен сожалеть об одном каком-то человеке, ибо этот казненный по его приказу человек был принц королевской крови. Другой причины нет... Рабы!

Он со злостью запер на ключ этот нечаянно раскрывшийся ящик мозга и открыл другой, где были мысли о смерти. Но здесь в последние месяцы все было изучено, передумано и перерыто до основания. Наполеон знал, что умрет через несколько дней, умрет совсем, и никакой другой жизни у него больше не будет, а если и будет, то та, другая, жизнь ему не нужна и совершенно неинтересна. Никто из философов ничего нового об этом ему сказать не мог, так как он знал жизнь лучше всяких философов. И даже усталый Израильский царь, который скончался три тысячи лет назад и оставил после себя умным людям несколько умных, настоящих мыслей о жизни и смерти, не имел такого опыта, как он. Ибо царь этот родился на престоле, не покорял мира, не глядел в лицо смерти в шестидесяти сражениях и не знал, вероятно, лучшей человеческой радости - войны и победы...

Наполеон внезапно вспомнил Тулон, где он впервые постиг эту высшую радость жизни... Батареи Санкюлотов и Конвента, на которых он проводил долгие бессонные ночи, обдумывая план штурма, свежий ветер, шедший с моря на батареи, запах смолы у старой часовни...

В памяти императора встала серая твердыня Эгильет," в ней он тогда разгадал ключ к неприступной крепости... И заседание военного совета, когда он, неизвестный молодой артиллерист, указав эту позицию на карте, сказал уверенно и твердо: "Тулон - здесь!.." И неспособный генерал Карто, который не понял его слов и посмеялся над невежеством молодого офицера, смешивающего Эгильет с Тулоном... И умная старая женщина, жена Карто, неизменно говорившая мужу: ?Laissc faire се jeune homme, il en sait plus que toi..." . И самодовольная фигура Барраса... И штурм, и первая рана," вот ее след на старом теле," и пожар города, и расстрелы...

Мысли его стали смешиваться. Ему представился день коронования," собор Notre Dame de Paris. Он хорошо знал этот страшный средневековый собор. Помнил его запущенным, опустошенным, грязным, каким он был в революционные годы: внутри веселилась чернь, темные вековые стены осыпались, статуи наверху были повреждены, разбиты. На крыше у подножья правой башни виднелась одна такая фигура," дьявол с горбатым носом, с хилыми руками, с высунутым над звериной губой языком... Зачем там был дьявол" Или он был не там".,. Потом и в церкви, как во всей стране, восстановился порядок... В тот день, в день короно

1 "Не мешай этому молодому человеку, он знает больше, чем ты" (франц.).

вания. орган гремел в горевшем огнями соборе, стены домов города тряслись от крика: "Да здравствует император!.."

Из-за ванны но полу с шумом пронеслась огромная крыса.

Наполеон вздрогнул, вышел из воды и, тяжело ступая, перешел в кабинет. Он поднял выше подушку, с трудом леч на постель и скоро задремал, несмотря на мучительную боль в боку. Но сон императора не был спокоен. Жар усиливался, кровь приливала к голове.

XVI

Ему снился страшный сон. Ему снилось, будто огромная неприятельская армия через Бельгию, но незащищенным равнинам у Шарлеруа. лавиной вторгается во французскую землю. И ужасы вражеского нашествия, те дела, которые он сам столько раз проделывал в чужих странах, ясно ему представились. Надо призвать к оружию национальную гвардию. Надо поднять на защиту родины весь народ. Надо спасти Париж, к которому неудержимо рвется неприятель. Сложные стратегические комбинации стали рождаться в умирающем мозгу Наполеона. На знакомых берегах Марны есть выгодные позиции. Твердыни Вердена должны помешать обходному движению врага. Но кому, кому поручить защиту страны" Кто из французских генералов поймет, что нужно делать".,.

Император вдруг поднял голову с подушки. На мгновение к нему вернулась память. Нет больше в живых никого... На полях Маренго пал Дезе. Под Люценом убит Бессьер. У берегов Дуная ядро оторвало ноги Ланну. Под Макерсдорфом разорван на куски Дюрок. Заколот в Египте Клебер. Выбросился из окна Бертьс. Расстрелян в Неаполе Мюрат. Расстрелян в Париже Ней. В его. Наполеоновской, тюрьме удавился - лучше не вспоминать об этом" изменник Пишегрю, тот из генералов Революции, в котором молодой, стремящийся к престолу Бонапарт видел когда-то опаснейшего из своих военных соперников...

А ему самому осталось жить только несколько дней! Нельзя терять ни одной минуты.

Пот выступил на похолодевшем лбу императора. Дрожащими руками он зажег свечу, хотел было позвонить, но не нашел своего медного колокольчика. Опираясь рукой то на стену, то на стол, он надел халат, туфли и прошел в спальню Монтолона.

Всю свою долгую жизнь граф Монтолон помнил ту минуту, когда, проснувшись от сильных толчков в плечо, он потянулся, открыл глаза, мигнул несколько раз на шатающийся огонек - и оцепенел. Перед ним. держа в руке свечу, с которой капал воск, стоял умирающий император. Лицо его было искажено. Глаза горели безумным светом.

? Вставайте, оденьтесь, идите за мной! - отрывисто приказывал Наполеон.

Они прошли в кабинет.

? Пишите!

В комнате, освещенной одной свечой, было темно и холодно. Смертельный безотчетный страх охватил графа Монтолона.

? Ваше Величество," прошворил он, стуча зубами," позвольте, я разбужу доктора Антоммарки.

? Пишите! - хрипло, со страданием в голосе, вскрикнул Наполеон.

Монтолон взял лист бумаги и стал писать. Перо плохо ему повиновалось. В бреду, держась рукой за правый бок и сверкая глазами, император диктовал план защиты Франции от воображаемого нашествия.

XVII

В день пятого мая разразилась страшная буря. Волны с ревом кинулись на берега острова. Тонкие стены Лонгвуд-ского дома вздрагивали. Потемнели зловещие медно-корич-невые горы. Чахлые деревья, тоскливо прикрывавшие наготу вулканических екал, сорванные грозой, тяжело скатывались в глубокую пропасть, цепляясь ветвями за камни.

Как ни бодро расхаживал по комнатам виллы Лонгвуд развязный доктор Антоммарки, с видом человека, который все предвидел и потому ничего бояться не может, было совершенно ясно, что для его пациента настали последние минуты. Казалось, душа Наполеона, естественно, должна отойти в другой мир именно в такую погоду," среди тяжких раскатов грома, под завывания свирепого ветра, при свете тропических молний.

Но тот, кто был императором, уже ни в чем не отдавал себе отчета. Нелегко расставалось с духом хрипящее тело Наполеона. Отзвуками канонады представлялись застывающему мозгу громовые удары, а уста неясно шептали последние слова:

"Армия... Авангард..."

У постели, в кресле, не сводя красных глаз с умирающего, сидел генерал Бертран. Граф Монтолон записывал в книжку вес, хоть немного походившее на слово, что срывалось с уст императора. Около десятка французов толпилось в кабинете и у дверей, ожидая последнего вздоха. В соседней комнате аббат Виньяли готовил свечи.

В пять часов сорок девять минут дня Антоммарки, взглянув в сторону постели, быстро подошел к ней, приложил ухо к сердцу Наполеона - и печально развел руками, показывая, что теперь даже он ничего больше сделать не может. Послышались рыдания. Граф Бертран тяжело поднялся с кресла и сказал глухим шепотом:

? Император скончался...

И вдруг, заглянув в лицо умершему, он отшатнулся, пораженный воспоминанием:

? Первый консул! - воскликнул гофмаршал.

На подушке, сверкая мертвой красотой, лежала помолодевшая от смерти на двадцать лет голова генерала Бонапарта.

Английский офицер, прикомандированный к вилле Лонг вуд, с переменившимся от волнения лицом вышел на крыльцо. Буря утихала. Удары грома слышались реже. Офицер вздрогнул, завернулся в плащ и прошел к сигнальной мачте.

Шли часы. К крыльцу дома со всех концов острова подъез-жали экипажи и верховые; перешептываясь, сходилось население. Дом наполнился военными людьми, смотревшими на вес с любопытством и с испугом.

Камердинер Маршан раскрыл настежь двери кабинета. Высоко держа на руках какое-то синее одеяние с серебряным шитьем на красном воротнике, гофмаршал генерал Бертран вошел в комнату.

? Шинель императора при Маренго! - дрогнувшим голосом провозгласил он. накрывая мертвое тело Наполеона.

Этого не мог выдержать ни один военный. Французы, с самим стариком гофмаршалом, заплакали, как маленькие дети. Английские офицеры вынули носовые платки и одновременно приложили их к глазам. Им было жутко оттого, что умер такой великий человек," правда, враг дорогой старой страны, но все-таки the greatest man in the world ', по сравнению с которым ничего не стоила жизнь их, обыкновенных людей. Жутко было и потому, что там. в Англии, еще никто этого не знает; каждому офицеру захотелось скорее написать письмо на далекую милую родину. Один из англичан приблизился к кровати и поцеловал край шинели императора; другие последовали его примеру.

Французский комиссар де Моншеню вошел в комнату вместе с крайне расстроенным губернатором. Маркиз, тридцать лет ненавидевший Наполеона, никогда в жизни его не видел. Он подошел к постели и долго молча смотрел на мертвое лицо с закрытыми глазами.

? У кого завещание" - отойдя, тихо спросил он гофмаршала.

Аббат Виньяли не хотел расставаться с телом до самого момента похорон Он был спокойнее других: для него смерть означала не то, что для светских людей. Аббат незаметно подошел в столовой к буфету. съел крылышко холодного фазана, выпил полстакана вина и вернулся в кабинет, где лежало тело императора. Все посторонние уже вышли из комнаты. Аббат взял со стола свою Библию, нарочно им забытую там несколько дней тому назад - книга лежала раскрытой." и стал читать.

"Всему и всем - одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику, как клянущемуся,.так и боящемуся клятвы".,

"Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим".,

"Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, чем мертвому льву".,

"живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению".,

"И любовь их и ненависть и ревность их уже исчезли, и нет им более части вовеки ни в чем, что делается под солнцем?

"И обратился я и увидел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым - победа, не мудрым - хлеб, и не у разумных - богатство, и не искусным - благорасположение, но время и случай для всех их".,..

Аббат Виньяли глубоко вздохнул, уселся удобнее в кресле и перевернул страницу.

..."Доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: нет мне удовольствия в них!

доколе не померкли солнце и свет и луна и звезды, и не нашли новые тучи вслед за дождем,

в тот день, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно;

и запираться будут двери на улицу; когда замолкнет звук жернова, и будет вставать человек по крику петуха и замолкнут дщери пения;

и высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветет миндаль, и отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его на улице плакальщицы;

доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем".,..

Аббат вздохнул опять и посмотрел искоса на мертвое тело императора. На погонах синей шинели играл бледный свет восковых свечей.

XVIII

Старый малаец Тоби очень испугался, когда услышал звуки залпов. Он подошел, тяжело передвигая ноги, к знакомому повару, доброму человеку, который никогда его не обижал, и спросил, что такое случилось: почему стреляют" Куда это поехал сам раджа острова и пошел весь народ?

Повар посмотрел на него с удивлением.

? Как что случилось" Как почему стреляют" - переспросил он." Наполеона хоронят. Сейчас его тело подвозят к Долине Герани. Я оттуда иду," обед надо готовить, иначе не ушел бы. Народу там тьма, весь остров, войска... Беги скорее смотреть! Наши батареи салютуют.

Но у престарелого малайца память стало отшибать. Он забыл имя зеленого генерала, который когда-то подарил ему двадцать золотых монет, и робко спросил, кто был умерший раджа.

? Эх, видно, выжил ты, брат, из ума," ответил со смехом повар." Не знаешь, кто такой был Наполеон Бонапарт" Да он весь мир завоевал, людей сколько переколотил," как его не знать" Все народы на свете победил, кроме нас, англичан... Ну, прощай. Некогда с тобой болтать.

Малаец вдвинул голову в плечи, пожевал беззубым ртом и сделал вид, будто понял. Но про себя он усмехнулся невежеству повара, который явно что-то путал: ибо великий, грозный раджа Сири-Три-Бувана, знаменитый джангди царства Менанкабау, победитель радшанов, лампонов. бата-ков, даяков, сунданезов, манкассаров, бугисов и альфу ров, скончался очень давно, много лет тому назад, задолго до рождения отца Тоби и отца его отца, которых да накормят лепешками, ради крокодила, сотрясатель земли Тати и небесный бог Ру.

Величайший человек в мире (англ.).

Уж если думать откровенно - У нас минут наперечет, Хоть кровь лиловая по веиам Легко и весело течет.

Еще мы мечемся по свету. Еще не чувствуем конца, А уж она впадает в Лету, Кружа опавшие сердца.

<

РЭ

о н и

а

и

Ом

Собрать бы последние силы, Склониться иад белым листом И так написать о России, Как пишут о самом святом. Оиа тебе зла не попомнит. Попросишь прощенья - простит. Настанет твой час - нохороиит. Приидет пора - воскресит.

Когда отца в тридцать седьмом Оклеветали и забрали, Все наши книги под окном Свалили, место подобрали.

И рыжий дворник подпитой, При всех арестах понятой, Соиеты Данте и Петрарки Рвал иа вонючие цигарки.

Осколок солица догорал.

Из труб печных летела сажа.

И снова Пушкин умирал.

И Натали шептала: - Саша...

Женщина у Светлова

л. к.

Не опрометчивому слову,

А сокровенному верна,

Явилась женщина к Светлову

На Новодевнчье. Одна.

Друзьям звонить - пустое дело:

Один спешит в концертный зал,

Другого рукопись заела,

А третий вовсе "завязал".,

Тогда оиа сказала: - Ну их!

В карманах мелочь наскребла

И своему поэту в муфте

Бутылку водки принесла.

И вот сидят оии за белой.

Ои рассказал про Страшный суд.

Оиа ему "Гренаду" спела,

Как колыбельную поют.

Но, раздвигая обелиски,

Пришел и рявкнул старшниа:

? Здесь нету временной прописки!

Здесь постоянная нужна!

Оиа ушла, поникли плечи.

Но от Спортивной до Филей

Никто за этот зимний вечер

Не встретил женщины милей.

Все равно в каком аду - Этом или том. Все равно под чью дуду Быть шуту шутом. Лишь бы ты меня ждала С вечною тоской. И бубенчики рвала Белою рукой.

Белая лебедь над иашнм предместьем

Вдруг высоко поднялась.

И превращается в траурный крестик,

Все недоступней для глаз.

О, до чего иашн очи нечетко

Видят далекий предмет.

Вечно мы белое путаем с черным.

Будто и разницы нет.

Я люблю тебя, а ты Помнишь ли меня? Или сделались мосты Жертвою огия? Напиши в последний раз - Есть ли кто другой, Чтоб меня от жизни спас Дальний голос твой.

Мы с тобою живем по соседству И почти двойники по судьбе. Но тюремная азбука сердца Моего - иепоиятиа тебе. Обернись белокрылою птицей, Промелькни за окном, покажись, Чтобы хоть на минуту забыться И ие сравнивать с каторгой жизиь.

Ты опять ко мне пришла, Позвонила, постучалась, Постояла, пождала. Только дверь ие отворялась.

Я тебя перехитрил, Не предстал перед тобою: Пред твоим сияньем крыл Я мизинчика не стою.

Пропади она пропадом, жизнь Вот такая, какая досталась. Лучше сразу в могилу ложись, Чтоб твоя колыбель не качалась.

О.ие верьте мие, люди, я лгу. Я устал от земного вращенья, Но и самому злому врагу Я желаю любви и прощенья.

г Пермь

Анастасия ЦВЕТАЕВА

ЗИМНИЙ

СТАРЧЕСКИЙ

КОКТЕБЕЛЬ

(дневниковые записи 10"15 ноября 1988 года)

Анастасии Ивановне Цветаевой

в )том месяце исполняется 95 лет.

Мы восхищаемся стойкостью, с которой

она перенесла тяжелые годы своей жизни,

сохраввв свет н молодость души.

Фото Леонида Шиминовича

? В Коктебель" В вашем возрасте? В эту осеннюю пору? С телевидением" - сказал мне мой 76-лстний сын." Вы им скажите: "Меня сын не пускает". Только если они вам достанут двухместное купе и с вами согласится поехать наш друг - врач, чтобы вы могли дорогою отдыхать, а не в четырехместном купе, вот так!

Фильм о Марине Цветаевой - сестре моей - после командировки съемочной группы в Париж, по ее следам, в Чехословакию шел к концу. Нам дали купе, и мы поехали - с телевидением, в осеннюю пору (я на 95-м). У нас оказалось столько еды. у Спутника и у меня," снабдили нас на дорогу," что не знали, за что приняться. Удивляло еще то. что, выехав с севера - осенью, мы, близясь к югу, въезжали в густой снег! Ехали, ехали. И - стали где-то возле Мелитополя.

...Авария! Поезда с севера доезжают, останавливаются. Поезда с юга - совсем не идут. Спутник мой шутит:

? Вот и пригодятся наши припасы! Ведь ресторан перестал действовать, электричества нет.

Еда. Беседа. Неизвестность. А ночью так ласково - сверху наклоняется надо мной - добрая голова. Добрые руки стараются помочь, дружески и врачебно облегчить непонятный недуг, постоянную головную боль.

И вдруг тихо приходит поезд в движение. Едем! Лишь бы авария - без человеческих жертв! И Бог милостив: медленно проезжаем мы причину беды - товарняк сошел с рельсов. Цистерны, с чем неизвестно," опрокинуты по насыпи, одна - в искусственном Каховском море. Дым, вывороченная земля, рабочие... О жертвах аварии - не слыхать!

И вот уже пирамидальные тополя, с детства любимы, и Сиваш, где в молодости моей столько пролито русскими русской крови после революции, в междоусобной войне. И уж близится Феодосия, любимый город моей и Марини-ной юности. Как радостно мне к ней подъезжать не одной!

Но и Феодосия становится - сном. Автобусом приближаемся к Коктебелю. Поворот дороги - и сразу, точно так. как ждала и как уже писала" о 1911-м, тогда впервые," так сегодня, быть может, в последний раз - три горы на закатном небе, три горы, ожиданные и обещанные. Правая, продолжением холмов, из них готическими остриями восставшая," странно имя ее - Сюрью-кая; перешеек и - серединная, горбом, полукругом поднявшаяся, зеленая Святая гора, в себе татарского праведника сокрывшая. Перешеек и всех сложнее, лесом и скалами восстав, и в морс рушащаяся, профилем Максовым, абрисом рта, бороды - в море легшая, Карадаг-гора, гора Карадаг. Кротко закат принял их скупым золотым, и тогда я голосом Макса, медленно:

И низко над холмом дрожащий серп Венеры, Как пламя воздухом колеблемой саечи...

И пошли они, горы, поворотом автобуса распадаться, расступаясь оптическими законами, временем, преходящим пространством.

Вот уже нет гор, одно море, и нет ему ни конца, ни начала, синеве, и закату, и рокоту. Мы уже сошли. Спутник, он - такой большой, и я - маленькая (в мои 94 уютно ложатся дважды его 47). Вправо от нас жерло двери, где скрылись сопровождающие оформлять наш приезд. А мы - мы, мы - по земле Коктебеля - в легкий сумрак потемневшей дороги сада, в ритм шагов," чей голос первым начал, чей подхватил"

...Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины...

Я, голосом Мандельштама," так навеки запомнилось," и Спутник впадает в мой

Сей длинный выводок, сей поезд журавлвнын. Что над Элладою когда-то поднялся.

В унисон, как когда-то с Мариной, увлеченно," его 47, мои 94:

Как журавлиный клин а чужие рубеже,? На головах царей божественная пена,? Куда плывете вы" Когда бы не Елена, Что Троя вам одна, ахейские мужи"

И уже дружно, впев друг в друга, как сам Осип Мандельштам - убежденно:

И море, и Гомер - все движется любовью,

С крутым выгибом его голоса, волшебно воплотившегося тут сейчас, где я в 1915-м его слышала:

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

И море черное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом иодходит к изголовью.

А вокруг нас уже - ночь.

Мы уснули в двух, почти смежных комнатах Дома творчества.

Как прежде, в юности, все передавалось - в Память, так теперь все передается - в Забвение.

Стирается с доски грифельной дня - утро, и стираются меловые узоры вечера, но вот выжило: идем вдоль моря, по чужому Крыму - снегу, идем прогулкой по берегу - выбирая ногой, где ступить," а над нами, там, откуда сошли к водному рокоту, сверху - лает собака. Но у нас для нее, нежданной, неведомой, есть от завтрака куски бутерброда, зовем ее ласковыми голосами, и она умолкает, сбегает вниз - черная, поджарая, стоячие уши ее вздрагивают согласно, алый язык длинно ловит ломоть сыра, а серое море вторит беседе и удивлению пластам пышного снега на туе и кипарисах, отсутствию горизонта, туману и морской мгле. Неприюту и Неизвестности справа и слева, пропавшему профилю Макса. И все заменившему, жадному и веселому, собачьему языку, черной голове остроухой, ничего не знающей о Максе и Марине, но больше, чем мы - море, чем нас - море, собаки, сейчас нас, обоих, любящей за сыр. Не зная любимых собак прежних лет - Макса, Марины, моих...

В Коктебеле - зима! Вместо гравия и земли - белый бархат, хрупко тающий в непонятность! Шубка синеглазой Оксаны, поспешившей к нам, услыхав про приезд телевидения," инсценировка к "Снегурочке". И белая маленькая собака, с ней пришедшая, кажется от белизны снега - желтоватой...

Радость встречи! Я три года не приезжала! А Спутник тут - впервые. И то, что они оба - врачи, делает встречу по-особенному ценной и нужной - ведь больных везде хоть отбавляй...

Прыжки Оксаниной собаки - тоже радость встречи - она сытая и печенье ест из воспитанности, чтобы нас не обидеть! А та, что вторая, вчера вилась вокруг нас," ест подряд все с собакиной благодарностью, она еще меньше Оксаниной и еще белей - почти один цвет со снегом!

А на море сегодня - волны! Одна серее другой - куда делись зеленые волны!" это пенный свинец, он грохочет - и как его не боится самая маленькая; когда Спутник сбрасываст ей с тарелки еду, она царственно не замечает морской грохот, подхватывая на лету" куски...

Почему-то опять" вечер... И тот, вчерашний, поэт - голубые глаза и бакенбарды под старину (а почему у него - лунные волосы, он - седой") - написал стихи, в них строки про мой разговор с Максом Волошиным: "Скажи, скажи, Анастасия, Ну, как" еще стоит Россия".,."

Он обещал дать знать Ире Махониной и Мусе Изергиной, что я - здесь...

Когда-то я с Максом ходила в бурю на феодосийский мол, возле Генуэзских башен... И волны хлестали нас по ногам, и мы смеялись. Это было больше, чем полвека назад," полвека и еще четверть века!.. Мои старческие простуды - я со Спутником встретилась в больнице, заболев пневмонией, скоро 12 лет назад," эти простуды меня давно отбрасывают от смеха, если промочу ноги, и остаемся в комнате Дома творчества с милой и давно мне дорогой Оксаной, а Спутник идет на коктебельский мол, который зовется пирс," другие времена и имена иные! Задевая снежный покров пирса, море бушует, бросает волны, сизые, пенные, и мне кажется, он смеется их обоюдной отваге! Всего окатило, но я, ему дважды мать, буду беспокоиться о его здоровье, хотя он и врач - и какой! (Такой дома, в медицине, как эти волны" в море)...

...Зовут в мастерскую Макса, а я - в минувших днях лета 1911 года в Коктебеле... Получая письма Бориса о скором свидании и ему отвечая, с замершим сердцем ждала его приезд. Счастье Марины и Сережи меня к небесам поднимало, мне шел 17-й год. Борис, весь в фантазиях, как-то обмолвился о возрасте своем - 27... Но и это, как оказалось потом - преувеличенное, число ничего в нем не открывало - так он дивен, неведом был, ни на кого не похож. Менее всего - на Сережу. Теплая мечтательность Сережи, его вдали потерянный взгляд, их полная слиянность с Мариной, от меня ее отнявшая, нацело, была - я это чувствовала всем существом - совсем иным краем, чем тот, в который я входила с Борисом, ничего мне о себе не рассказывавшим, но по-иному уводившим меня от Марины. Тем жарче я стремилась навстречу Борису. То, что он едет ко мне, было уже нечто," а ведь мог не приехать - это бы не удивило меня... но его приезд теперь был мечтою об окончании моего одиночества рядом с ними двумя.

С телеграммой в руке я ехала в Феодосию, потерявшись в синеве Борисовых глаз, в ореоле пышных волос, золотых.

как у Листа, обрезанных над плечами," сходство было, впрочем, и с волосами Пра *, тоже круто обрезанными у основания шеи," но их темно-серебряный цвет разнился старостью от неведомого Борисова возраста. Что ему не 27, а куда меньше, было ясно в минуты его раскаленного, неудержимого смеха.

Феодосия. Вокзал, четверть часа до прихода поезда. Их не переживешь вторично, со всем опытом моих 94-х лет - я не берусь описать их.

Но в тот миг, когда из вагона легко соскочил и пошел мне навстречу тот, кто должен был оказаться Борисом, неузнаваемый Борис, в темных очках, с коротко остриженными волосами," что сделалось со мной" Негодование, обида, смятение - и уже шло хладное объяснение: жара! И все-таки это был он, он шел рядом; голос был его. Мы идем вместе, в падающем южной мглистой крутизной вечере, и вот линейка везет нас в Коктебель...

Какая темная ночь! Когда она сделалась" Только что был закат" когда подходил поезд... Это" стрекот цикад? (Цикады - это кузнечики")

А сияние над той пустотой, где должно обозначиться морс," откуда оно, ведь луны нет" На темном небе еще более темные абрисы трех коктебельских гор"радостно, что их дарю ему я," рассказываю о них Борису - он столичный житель, не видел ни моря, ни гор," а летом - свою степь только" в именье... Ему, наверно, волшебно звучат имена: Сюрью-кая, Святая и Карадаг. Господи! Какое счастье дарить ему это... Уже подъезжаем. И сейчас рука в руке - к морю, я подарю ему море! Он не видел его никогда...

Линейка остановилась перед домом Макса Волошина. Пальцы путаются в деньгах, в ритуале расплаты. В то время как почти неслышный звук прыжка, легкого, нарушает стре кот Цикад...

Я стояла одна на дороге, возле скамейки, на которую водружал возница - Борисов еле зримый чемодан.

Почти как удар грома - мое одиночество, и горький мой путь вслед исчезнувшему Борису - к морю, уже им овладевшему, неподаренному ему. Возвышаясь силуэтом над рокотом моря, стоял мой Борис, скрестив на груди руки, и - голосом мрака, гордости, торжества - отрешенно и все-таки упоенно шли над морем слова Полежаева:

Я видел море, я измерил

Очами жадными его

И иред лицом его новерил

Я мощи духа своего... Отстранив меня" нацело... Мой первый любовный опыт!

...Но день идет, и мы позваны к Максу, в мастерскую, в его круглооконную башню, и я в парадном темно-зеленом костюме сижу в кресле, как моему возрасту подобает, и, смеясь, внутренне, этому, отвечаю телевидчику Диме - он режиссер фильма - на вопросы о почти легендарной уже старине тут, в этой вот мастерской... Плохо, по-моему, говорю, не в ударе, не можется что-то, но это мой долг Марине - и стараюсь, вспоминаю и повторяю, говорю стихи.

Годы со счета долой! Тут это было, перед этими окнами, у лесенки антресоли, вдоль книжных полок, но только не я, а мы, вдвоем, в унисон, в два неотличимых голоса - Господи' из каких невозвратных далей эти почти веселые, юные голоса?

Мы быстры н наготове, Мы остры,

В каждом взгляде, жесте, слоае, Две сестры. Своенравна наша ласка И тонка,

Мы из старого Дамаска Два клинка.

Прочь, гумно н бремя хлеба И волы ?

Мы натянутые в небо Две стрелы!

Мы одни иа рынке мира Без греха,

Мы из Внльяма Шекспира Два стиха...

Марина - выше, плотней, Ася - меньше, у обеих кудри до плеч, русые. Никогда не в одинаковых платьях, всегда

* Пра - Елена Оттобальдовна Волошина, мать поэта (от "Праматерь"). (Примечание редакции.)

в разных, и хоть похожи, но разны, и никаких нежностей телячьих, как в ходу у сестер," спартанство. Взгляд, неуловимый кивок, улыбка, каждая утверждаясь в другой...

Да, но в мастерской этой читали стихи не мы одни - читал Осип," и, выгнув голос лебединым движением Мандельштама," его, тогда говорили, 14 лет стихи:

Образ твой, мучительный и зыбкий, Я ие мог в тумане осязать, - Госноди! сказал я но ошибке. Сам того ие думая сказать...

Божье имя, как большая птица - Вылетело из моей груди,? Виередн густой туман клубится И пустая клетка позади!

А от окон - подсказ:

...Бессонница. Гомер. Тугие паруса...

Нет, я этого говорить не буду - Маршшно! (Я ведь для того" такою старухой здесь...)

И льются в воздух мастерской строки 1914 года, столько раз прозвучавшие двойным голосом; итог стольких бессонных ночей - юности...

После бессонной ночи слабеет тело, Милым становится и не своим," ничьим. В медленных жплах еще занывают стрелы - И улыбаешься людям, как серафим.

После бессоипой ночи слабеют руки, И глубоко равподушен и араг и друг. Целая онера - в каждом случайном звуке *, И на морозе Флоренцией нахнет вдруг.

Нежно светлеют веки, н тень золоче Возле занавших глаз. Это ночь зажгла Этот светлейший лик," н от темпой ночи Только одно темнеет у нас - глаза.

Когда-то в моей книге "Дым, дым и дым? я писала: "Маринина смерть будет самым сильным, глубоким, жгучим - слова нет -" горем моей жизни..." и "Мой голос... жутко покажется мне - половиной расколотого инструмента"," как я могла предвидеть".,.

И для чего я говорю эти стихи Марины сегодня? Этим случайным людям... Но ведь они любят Марину... Да, стихи я могу, но счастье тут Марины с Сережей - оно только во мне.

И тут - Спутник мой (большой, как некогда Макс!), это я ему говорю муку Марины, мою, на него вею ветерком юности... И уже просьба мне" встать и пройти вдоль мастерской, будет снимок, нужный для фильма, и я иду, и лащусь о Максовы стены, и говорю, что мне радостно видеть, как все тут осталось, как было, кроме - голос мой холодеет," кроме вынесенного стола, им самим сделанного, он должен стоять здесь... Его вынесли для удобства экскурсантов. Это - грех, пусть потеснятся.

...Опять вечер! Как скоро! Веселая трагическая Оксана, астматик, могущая жить только здесь (а мать ее - в Минске), ведет нас к меня навестившей днем Ире Махониной - поэтессе, художнице," и Спутник ведь тоже художник, передавший дочери дар - сдала в Художественное училище! - ему будет радость, все стены ее увешены этюдами и портретами. Но не только собаки льнут к Спутнику моему, а и кошки, а кошек у Иры - две, мать и сын, и уже из-под пальто (у Иры свежо), у груди его ластится пестрая кошка, рыже-бело-черная, не поймешь, в сумасшедших разводах, всеми росчерками своей шерсти, своей красоты сразу признавшая гостя, пока я глажу ее рыжего сына, темно- и светло-рыжего, дар рисунка от матери своей повторившего тигрово-леопардовыми разводами.

А гость бессовестно изменяет кошке, он поглощен творчеством Иры, загляделся девушкой-эльфом, над водою летящей, в сочетании с тяжестью гор, создающих достоверность образа," и все это в легчайшей пастели...

Но время не ждет, и мы уже вновь в зимней морской ночи, полуутопая обувью в таянии снега, подходим к жилищу Оксаны... Уют, женственность. И гитара в руках, и мелодический голос ее ведет за собой струны гитары, она положила на музыку стихи Макса, Марины; заслушался гость.

(Опять по ночным записям! Неужели - не может быть! Чтобы в том же блокнотике, в полутьме - на кусках - не прочтется" Мелко, теряю зрение... То, что так зажглось

под пером, рвалось к бумаге, но еще был законный час сна, я себя уговаривала, записав, лечь." и опять, как тот раз, зря? Не прочту? Нет! В путь по записям, осенив себя крестным знамением," ведь не в грех иду, а может быть, сумею рассказать, как идти. Искусство, по берегу греха, не окунуться!..)

...Но надо сказать об Ире, о ней самой. По-моему, она ростом со Спутника? (Другого измерения, чем я. Ее голова - так высоко!) Крупная, большеглазая, сама на кошку похожая. Увлеклась в юности, как я. А последнего мужа, обратив в веру, отпустила в монастырь - разве не удивительно" Что-то очень родное - мне в Ире!

А Спутник не только художник, он - писатель. Мы (лет 5?7 назад?), поэтесса и переводчица Женя Кунина, сестричка моя, и я: "Такой врач, да еще художник," пишет"" Мы ждали его - с трепетом: как объяснить (он так умен"), что пишет он - ну... ниже себя врача, что ли" Был вечер. Мы слушали, занемев... Этот человек пишет - прекрасно! Мы еще потому не верили, что сказал, что прочтет нам - о сельской жизни! Городской житель. Но он просто сказал: "Я по распределению был послан - в деревню. Я 3 года там жил".,

Как мы его поздравляли! Но - работа - дежурства ночные, такая профессия - вырывать у смерти больных! - встречи редкие, и прошло - 4? 5" лет, пока я услышала - его отроческие дни. Как тонул. Как за отвагу боролся, понимая, что в ней" жизнь...

Превосходно написано! И затем, еще раз - фантастика? Касание к необычному!

И эта любовь животных к нему...

Раз он так понимает мое, и так свое пишет - мы что, парой впряжены в колесницу? И тут, в Коктебеле, набираем с ним - "материал"? А в этой поездке я под его рукой, как под шатром. (Как трудно понять все: я ему - мать, а он мне - врач, отец, что ли" Это как-то ни на что не похоже...)

...И эта, уже 14 месяцев, моя (невралгия на почве остеохондроза шейных позвонков) постоянная головная боль, которой и он тоже не может помочь" Как же это иначе понять, чем Богом посланная болезнь, и ей только одно лечение - терпение".,.

Но как нежно карает Бог, милостиво испытывает: боль, но при ней я могу писать, от нее отвлекаюсь" дружбой, встречей с друзьями, радостью о собаке... Правда, я отмечаю в себе некую приглушенность чувств - ведь волнения от встречи с бухтою Коктебеля, с морем, где была и счастлива, и несчастлива на протяжении долгих лет," волнения во мне - нет" Или только человек может меня взволновать, а природа - уже нет" Или эта немота - не от болезни, а только от возраста? А тот поэт е бакенбардами - неужели забыл сказать обо мне Мусе Изергиной" Не идет ведь... А мне - к ней с постоянной заботой о смене обуви по такой дороге... И вдруг не застану, а может быть, она - в доме, а Джим - пес ее. когда-то щенком у меня на коленях - не узнает у калитки меня, бросится? Вот и вспомнишь тут телефоны московские, которые там выключаешь! Как бы включить от Муси ко мне - теперь... Но пока еще есть время - ее ждать!

И как всё - нельзя, чего ни захочешь - телевидение, "фильм"," а ведь никто из начальства к нам не пришел. В доме-музее Макса про безобразие со столом Макса сказать некому и придется действительно в крымский центр, в газету писать! И кому, как не мне," нас. друзей Макса, почти уже не осталось! И на вышку нельзя, откуда в 1914 году на затмение солнца смотрели за десяток дней, помнится, до начала войны,? "запечатана" вышка; и в летний кабинет Максин - нельзя, где он прятал в войну гражданскую "и белого офицера и красного командира", как сказано в его Доме Поэта," Макс любил повторять строки поэта французского: ?Je suis cet harpiste qui passe au milieu des armees" ("Я тот арфист, который проходит между армиями"). А как точно пишется слово "арфист", я забыла, не помню... Рука, наверное, сама помнит" любопытно проверить... (Годы уже не читаю ни по-французски, ни по-английски, ни по-немецки, а как я любила - какой, не решить, больше," эти три языка.) Летний кабинет, наш, где я при Марии Степановне отважилась переспать в 6°," а у Таиах* спал Алеша Шадрин, "мое последнее земное очарование", в 78 лет... Он спешил мне - букет роз в день рождения, шел долго пешком, автобуса не было, он был на 16 лет моложе меня... седой красавец! (Умер от заболевания крови. Мне напнеал из обеих последних больниц.)

"Мое последнее земное очарование" - так Марина написала Евгению Ланну, а было ей 28 лет... Полвека позже повторено мной - об Алеше.

Запечатан кабинет летний! Куда, загромоздив, унесли стол Максов. Всё запечатано! Всё - нельзя! А при Максе всё было можно, в молодости...

И опять ночь, 3-я, и море бушует - как тогда бушевало. Юность. И как я была счастлива в тот вечер, когда вошел Алеша в столовую Марии Степановны Волошиной с донесенным мне букетом темно-алых роз! (Неужели еще счастливее - Марина с Сережей - тогда?)

А Муся все не идет... Как хорошо я помню ее 10 и 12 лет назад, в годы расцвета ее пения, которое мы слушали с Алешей Шадриным. Но надо рассказать, кто был тот, кого я звала "Алеша". Переводчик. И два слова о его биографии: молодость, красота, успех у женщин. И доносом одной из них - срок, лагерь. Много лет. Выйдя, жил с матерью; не женился. Поступил сразу на два факультета - романский, германский; получив четыре языка, к ним добавив им родственные, переводил со всех европейских языков, первоклассный переводчик. Когда я впервые его увидела, ему было за 60 лет," красавец, седой, ультравоспитанный, по стереотипу церемонной вежливости; собеседник тончайший. Нас познакомил его учитель - профессор Мануйлов, в Коктебеле. Настолько он был не похож на всех окружающих - не очароваться было нельзя. Так ныне все в нашей стране очарованы Д. С. Лихачевым.

В переводах встречавшиеся стихи Шадрин переводил безупречно; как поэт - так переводя, нельзя не писать стихов,-" на эти мои слова он только улыбался. Проводил меня на сельское кладбище, в волошинскую ограду, где и мать его, и мать матери, и друзья, умершие в Коктебеле, и Алик Курдюмов, 2 '/г-летний, умерший от той же дизентерии, как мой сын Алеша, за 3 дня до него. Его отец, художник Курдюмов, после смерти сына был отвезен женой в психиатрическую больницу, где и умер: в Третьяковке - его картина исторического сюжета. Смерть наших мальчиков была в 1917 году. Уже без нас Макс и его вторая жена Мария Степановна посадили между их могил тамариск, он разросся над ними крышей.

В 1963 году, впервые после лагеря и ссылки приехав, я, с помощью Муси Изергиной, заказала Алику и Алеше крестик, под тамариском. В 1966 году мы разделили могилки, поставили два креста. Туда, к ним, меня проводил Алексей Матвеевич, что закрепило дружбу. Одноименность с Алешей еще более сблизила; я стала звать его - Алешей.

Еще сблизила нас, как и моя, его любовь к пению Муси. Все, что еще цвело романтического в нас," под ее пение вспыхивало, как в молодости.

И всего больше сблизил нас Дом Поэта, где мы в те годы останавливались у вдовы Макса, Марии Степановны. И могилка Макса, наверху одного из холмов левого края бухты (так Макс обнял свой Коктебель краями, берегами бухты - справа своим, в горе, профилем, слева" могилой). У ее левого угла, переднего, рос кустик маслины - символ мира. Ныне разросшийся в большое шумное дерево, в ветре клонящееся над могилой. Большое единственное дерево на всех пустых холмах, указующее издалека путь к нему. Мы не раз с Шадриным ходили на его могилу. В последний раз, если память не изменяет, лет 9-10 назад, в мои 84?85 лет, его 68?69. Туда от Коктебеля мы тли 1 Vi часа (крутой подъем на последний холм), а назад вниз, полубегом - 1 час. Так мы тогда были еще "молоды"!

В Москве Алеша не раз еще посетил меня в моей новой, однокомнатной квартире на Спасской, где я живу с 1979 года - 9 лет.

(Все это я вспомнила под стук колес вагона Джанкой - Москва.)

Была ночь. Видимо, запоздав на транспорт, Алеша принужден был лечь у меня на раскладушке, позади секретера. Среди ночи я проснулась и увидела свет в левом углу, очень низко, должно быть, не спалось Алеше и он, неразрывный с книгами, стал читать. Но тут же эти мысли прервал - испуг: ведь квартира моя - на охране, как многие близ 3-х вокзалов Комсомольской площади, а начальник охраны, когда провели провода, сказал мне, чтобы никаких проводов понизу квартиры не проводили (освещение - все наверху, иначе спутают и нарушат охрану). А свет от Алеши шел снизу. Что он зажег? Как? Подойти" Я прокралась. Книга выпала из его рук, он - мирно спал. Было сильное искушение - посмотреть, какую он читал книгу. Но я боялась его разбудить. И вдруг все затуманилось, свет погас - ив комнате, и во мне - погасло - как это могло быть" Ведь охрана поставлена всего 3 года, а Алеши нет уже лет - много... (Я проснулась от стука поезда.)

Так это был сон! Явь же была та, что в Москве у меня он не оставался на ночь" ни разу... А один раз" когда в Голицыне он меня навещал в Доме творчества, заговорились и он опоздал на последний ночной поезд, он вернулся, и я его уложила на 2-х креслах и одеялах, и он, вытянув длинное тело, полулежа, так же мирно проспал, как он мне сейчас приснился," так тесно слиты сон"с явью...

И не у меня ли, лет 50 назад, в стихах сказано:

О горькой жизни рок. Между землей н небом Разомкнуты начала и концы." Как часто Сон и Явь, в часы затменья Феба, Меняют ощупью свои венцы...

Все это я помнила и в ту холодную ночь в летнем Макси-ном кабинете этажом выше, чем ложе под Таиах. А в ночь после вечера моего дня рождения, вечера роз и пения Муси, когда что-то вспоминал иод романсы ее - Алеша, я, хлебнув мои очарования им, попросила у Бога Помощи, и помог Бог, внял молитве - настала ничем не омраченная дружба до самой его смерти...

Дом Поэта! Неописуемый, незабвенный Макс, поколения приездов к нему неисчислимого множества друзей со всей великой России, в его гостеприимный, поэтический, бедный дом. Дом Поэта, и его кроткая смерть, ранняя, в 56 лет, от болезни сердца и воспаления легких; и. как и он. неописуемая вдова, Маруся Волошина, Мария Степановна, хранительница заветов Дома Макса, на полвека его пережившая. Дома, где эти 3 дня было все запечатано - нам с телевидением и Спутником моим открыта одна мастерская.

Вес возвращаюсь к тому дню моего рождения, когда Шадрин ушел за розами.

Я ждала его. Знала, что он ушел за цветами. (Галантность".,. Я не скрывала никогда - возраст. Он знал, сколько мне исполнится лет!) В этот вечер обещала петь Муся. Она знала, что ее пение - есть радость моих приездов сюда. Она помнила, как, среди ее старинных романсов, услыхав аннен-скую "Звезду", я вспомнила ту, другую, и, напевая по памяти, ввергая ее, певицу, во власть Иннокентия Аннен-ского, легкими искусными перстами подбирая аккомпанемент," запела. С тех пор эта "Звезда" звалась - моею. Прослушав то искрометное, то - словно смычком по виолончели - мастерское Мусино пение, я говорила, став за ее спиной или взглядом с ней обменявшись:

? Ну, а теперь" мою...

Вот "Звезда" - Анненского:

Среди миров, в мерцаний светил Одной Звезды я повторяю имя... Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,

Я у Нее одной молю ответа,

Не потому, что от Нее светло,

А потому, что с Ней не надо света.

Теперь, в 94. желая проникнуть в суть волшебства этих строк, которые я - да еще в волшебстве пения - прежде глотала целиком, так глотают устриц (я их никогда не глотала)," спрашиваю себя (Анненского): каков смысл последних двух строк".,.

Последняя мне - туманно, но лирично звучит как утверждение, что Она сама свет. Да, но - этому противоречит строка предыдущая. И может быть, надо просто вспомнить "Алису из Страны Чудес? Льюиса Кэрролла, в некоем затрудненье изрекшую:

?? Я бы дала 5 центов (может быть. 25?) тому, кто бы мне объяснил".,

А! Там тоже шла речь о стихах, кем-то немыслимым сочиненных, в которых явно смысла" не было, нарочито...

Но я бы хотела по-старчески сесть в кресло и хоть раз еще услыхать - в пении Муси Изергиной - эту самую "Звезду? Анненского...

В тот вечер просила Мусю еще немного подождать Алешу - он так ценит ее пение - как начать без него" В уголку сидя, я глядела на прелестную, вечно юную

4. "Юность.. J* 9

Мусю. слушая блеск ее с кем-то беседы, и думала об одном: как войдет с розами - ои пошел за своими любимыми, первосортными, далеко - может быть, искал" - как он войдет в комнату, где столько людей, как подойдет ко мне? С розами - мимо стольких дам, к - старухе? И когда он вошел - со стремительностью молодого и лавируя меж гостей - прямо ко мне," где взять слова? У меня их - нет! И где взять слова о пении Муси в тот вечер"Когда, сидя рядом, мы вдвоем слушали песни" чью-то любовь - в такой передаче в грации голоса, ни с чем не сравнимого, память о ней - чью" Мое расставание с последней любовью? Память о ком-то - Алешину? О, в таком пении ревности - нет! Вечер мой, розы - мои, темно-алые - и как он их подал мне! (И сила - без музыки воспоминания об этом" сейчас! в 94 года...) ...Мой последний любовный опыт!

Какая это была ночь! Еще звучали в душе обе "Звезды" - та, "избитая? (душой прошлого века), и поздняя, строгая, изысканная, как портрет моего "последнего земного очарования", носящего имя моего маленького умершего сына - такое совпадение, не Богом ли посланное? Как это число "16", дважды повторенное: разница лет между им, седым красавцем, и мной, сохранившей только напоминание обо мне в зрелости; и второе "16" лет - промежуток между моей небесной любовью к нему и случайной поездкой теперь в Коктебель, радостно принятой моим сопровождающим, вдвое меня младшим, под его дружеской и врачебной рукой. Его же радость была в том, чтобы впервые в таких неожиданных обстоятельствах увидеть прославленный Коктебель! Ои давно знал стихи Макса - и теперь увидит его Дом! Его море!

В эту ночь холод в летнем кабинете Макса был отменный, я водрузила на себя все возможное и невозможное, согревала же меня, добавочно, память о Мусином пении. В тот вечер, как всегда, когда я приезжала, Муся пришла петь - для меня, особенно вторую "Звезду", за три с половиной десятилетия мною в тюрьме слышанную, Иннокентия Анненского, в кс горой - полыхала душа стареющего Алеши, так слушавшего в тот вечер пеиие Муси, так, должно быть, свою жизнь вспоминавшего.

Не в тот ли вечер, не под эту ли "Звезду? я так, в последний раз, погрузилась в мое увлечение Алешей, что из него вынырнуло - в Искусство, в собственной душе - освобождение! Что уже совсем чистым сердцем бросилась сушить его очень большие ботинки, которые он промочил (меньшими и не могли быть по его стройному, высокому росту...), и теперь, их удобно и безопасно устроив на нужном расстоянии от Максииого калорифера, перекрестив Алешу, уже лежащего, благодарного, на одном из диванов под Таиах," ушла к Максу наверх, в ледник только чуть-чуть холоднее, чем под Таиах, убедив Алешу грудой одеял и пальто уносимых, из которых ои взял себе только одно," а печурка уже погасла, не нагрев мастерскую...

И вот - эта ночь! В Максином кабинете пламенность моей молитвы о Помощи!

Все человеческие чувства (и старость, которою любовь выражается, на нее непохожая) имеют дно, будучи - сами - бездонны. И все повисает в воздухе, безвоздушном!

Помню, английский поэт Fitzgerald перевел стихи Омара Хайяма, перекликающиеся с Мариной, с моей зрелостью, годы назад упоеиной Омаром Хайямом... Кто теперь мие на потребу процитирует позабытые, любимые его строки"

Наша жизнь от земли отлетает, на землю падает!.. Неутомимость любви" здесь... Выше, выше! Выше неутолси-ность" неутомимость!.. Ибо выше всего" Образ и Подобие Божие, данное нам.

Неутоленная любовь - выше утоленной"

Отчего же так мил человек, так драгоценен, что в мгновенном затмении кажется драгоценней всего...

Господи! Ты, который все можешь, Чье Сердце, Его Ритм, Его Пульс (это я где-то прочла) бьется Чудесами (побеждая законы Природы), Ты, Который из грешника можешь сделать Праведника, Биением Твоего Сердца неизбежными, неисчислимыми чудесами, самую суть всего составляющими... Сделай со мной маленькое, простое чудо - чтобы не искушалась я искушением, ничего не хотела бы для себя, чтобы я легко делала то, что я трудно делаю. Чтобы я борола себя! Я ведь знаю - не это ли мне в юности моей толковал Волошин," что мы получаем, только когда отдаем, знаю и то, что надо жертвовать, не рассуждая и не ожидая - в ответ!

Научи меня побеждать себя...

Разве ие ясно, что все человеческие страсти и любовь, все человеческие возможности дадут один итог - пресыщение... Почему же мы так слабы, что хочется себе - хоть немножко... Ох, какая долгая иочь... Как холодно...

(Ничего не разберу в записях!) Но еще не предала в забвенье - как в день отъезда, когда я хотела просить телевидчи-ков довезти меня к Мусе - потому что она ие шла, а поэт тот, может быть, и не сообщил ей, что я тут," вдруг весть: мы не в Феодосии грузимся в поезд с аппаратурой, а должны сейчас, чтобы не опоздать к поезду, лететь на машинах - в Джанкой, такие билеты достали. Прощайте, моя Мусенька! Летим в Джанкой.

О радость! По пути на поезд машина остановилась у домика коменданта кладбища Полины Леонидовны Грицкевич, недавно мне приславшей цветную фотографию Алешиной младенческой могилки - в цветах, она смотрит за нею, показывает ее спрашивающим, где тут сын Цветаевой, и говорит, что Марины Цветаевой тут нет - она далеко, в Ела-буге. Старушка, которой я шлю нужную ей гомеопатию, вышла ко мне" и мы обнялись. И машина помчалась...

По приезде в Феодосию 3 дня назад меня повели наискось от вокзала, к родной "Астории", где в 1920-м, в первые дни здесь красных, давали даровые обеды - пулярды! - за работу в библиотеке Наробраза (пулярды скоро сменили - макаронами...) Мы со Спутником успели только перейти путь, как подошел на Москву поезд. И вот мы едем, и нестерпимая жара вагона, просто нечем дышать!.. А скамеечки, на которых мы, нижних, лежим, так узки, как ни в одном поезде до сих пор! Юра стелет матрацы, и они с полок спускаются. Ночью я во сне просыпаюсь, повернувшись, лечу с моего места - и от чистого страха вот сейчас сломать шейку бедра, стать инвалидом - полупадая, повертываюсь в воздухе и кидаюсь к стенке," спасена! И тогда я сбрасываю от жары одеяло, свертываю по ширине, толсто - и кладу на пол - чтобы, если еще раз полечу, не об пол, а об одеяло! И рикошетом - страх: что будет, когда утром, с чаем, войдет проводница, видя одеяло на полу".,. Но сон морит - я сплю...

Продолжаются мои ночные записи - Бог в помощь! Что добавить к этим страницам? О Москве, что продолжится?

Мои одинокие московские утра с ожиданием, что кто-то зайдет и дам мешочек измельченного хлеба - сойти во двор покормить голубей, знающих ритуал, как знают шаги хозяев своих - собаки: моя песенка им в окно с ритмическим стуком, и появление внизу человека с мешочком - и тогда с шумом вниз, с моего балкона, не ошибутся ни в чем никогда.

И мои одинокие вечера, когда я, проводив друзей," одна, наконец, кончаю день, улыбаюсь рассказу друга моего Доб-рославы о ей подаренной кошечке с моим именем "Ася" - оттого и взяла," как она с каждым днем все больше делается человеком и неизвестно, что из этого получится...

И надо же, чтобы за год до того за ией увязалась Ася (собаку ей удалось переустроить в хороший дом - а Ася, кошка, прочно у них поселилась) и часики ручные Добросла-вины стала уносить - в мордочке, а не об пол, поняв, что они - живые, и осторожно каждый вечер их уносит во рту себе на потребу в уголок передней. (Мне урок: "Себе на потребу?! Но она - кошка, а я - человек, мне - нельзя.)

А поезд все мчится и мчится по бессонным полям.

Спутник, после бессонных ночей, годы работая в реанимации," сон победил жару," слава Богу, уснул...

"Бедный, бедный Алеша!" - думаю я, листая тетрадку стихов, посмертную, присланных мне наследником Шадрина. Листаю и мысленно отмечаю то, что может пойти в печать.

Жизнь, должно быть, онять обманет, Как бывало уж много раз, Только - как ты ей благодарен За сегодняшний светлый час!

Читаю и узнаю его скрытую силу:

Когда ириходят под вечер метанья, И одиночество, и дрожь - Скажи себе: и это исиытанье, И через это ты пройдешь!

Где та, о которой он пишет" Жива ли" Знает ли, что его уже нет"

Мне б тебя лелеять и радовать, Мне беречь бы в тебе мечту, Но любовь моя - с перепадами И - с провалами в пустоту.

То - упорные, неуемные К свету рвутся ее ростки, То - ложатся полосы темные Отчужденности и тоски...

Читаю и думаю, с нежностью, о бедной его подруге... Дальше - следы эпохи прожитой:

Был неба свод и сер и слеп, А на земле нам хлеб был небом. Мы разговаривали с хлебом. Был год: мы целовали хлеб.

Да, и голод был ему ведом, и тюрьма, и лагерь. Вспоминаю мельком сказанные слова, что женщиной был написан донос...

Беспомощностью собственной унижен, К себе войдешь н изумишься ты. Ты видишь: кошка нюхает цветы И в них травинку тоненькую ищет.

Что, если б так вот сам ты был мудрей, Что, если б так на миг себе поверил, Иль иросто ноучился у зверей, Откинувших свое высокомерье?

И еще, еще...

Что страхи, что - томленье, что - потери. Разрозненности хаос и надрыв: Бессонница" - приоткрывает дверн Она теиерь в незримые миры.

И, может быть, былых раздумий троны При ней лишь воедино сведены".,. Бессонница моя! Мой поздний оиыт Полета. Постиженья. Глубины.

Об этом ли думал он, слушая пенье Муси Изергиной, взволнованно:

Пусть вел он к буре и к беде Обоих нас от глади торной, Я все отдам за этот день, За взлет шагов н воздух горный,

За узнанную синеву Средь низких туч нагроможден ья, За - это солнце сквозь листву: Несбыточности иробужденье.

И вот" о тюрьме:

Везде вас хочу узнавать я, Везде вы мерещитесь мие - Чугунные прутья кроватей. Чугунные прутья в окне!

Как нить, эта намять иродлнтся. Останутся всюду со мной Небритые виалые лица С недавней на них сединой.

И взгляд их иотухший и кроткий, Оглянешься но сторонам - Все те же шаги у решетки. Все те же мешки но стенам.

Чужие тяжелые доли.

Пожатья тяжелые рук,

И мысли о людях, о воле,

О жизни, замкнувшейся в круг...

Даже после лет заключенья - вновь - бунт: Я и так уйду успокоенный Накануне Большой Беды. Не хочу я жизни устроенной, Тнхой пристани у воды.

А потом - тревоги задымленной, И над гробом - толков кривых, Я уйти бы хотел без имени, Без могилы и без молвы

"Бедный, бедный Алеша! - думаю я." Мой Спутник проснется - прочту ему то, что отмстила. Он так все понимает!?

Перевернула страницу своего блокнотика - и ни слова понять! А столько в перо вошло! Ушло! И полет бурным утром строк - вверх, вниз - видно, как полыхало сердце... изнемог ум... полыхало! И в памяти вдруг" значение древнееврейского языка: "г,ур"это "лев", а окончание фамилии Спутника - "финкель" - немецкое ?funkeln" - иначе не сумела бы перевести, как "полыхание".,..

А дальше - 2 строчки блокнотика так любовно слились, что никто не прочтет никому...

Зачем я так спешила? Не упустить мысль, образ, вдохновение - каракуль, нечитаемо навсегда, все ушло, часть ночи ушла, откололась и отскочила" в забвение...

Ведь с юности поняла: все здесь - безнадежно, подвержено заживо - тлению, потому что мы, бессмертные, умираем каждый день, каждый час. И с юности не пойму, отчего же так мил человек, тленный, неверный, подверженный всем влияниям, как огонь на ветру" Что же светит в нем, как маяк в ночи, как лучина - в темной избушке? Образ и Подобие Божие" Мариной Цветаевой:

...Тем ты и люб, что - небесен...

Снова, как в молодости, мы с ней в унисон... И опять эта коварная стихотворная лирика, в которой мы сожгли нашу молодость, вот она в старости, здесь...

Рукн люблю Целовать, и люблю Имена раздавать, И еще - раскрывать Дверн!

? Настежь - в темную ночь! Голову сжав,

Слушать, как тяжкий шаг Где-то легчает, Как ветер качает Сонный, бессонный Лес.

Ах, ночь!

Где-то бегут ключи, Ко сну - клонит. Сплю почти. Где-то в ночи Человек тонет.

Фантастика прошлого, 1911 года: Марина уже вжилась в Коктебель, меня ждали позже. Неузнаваемость впервые веселой, счастливой Марины - в шароварах, чувяках, загорелой, как мальчишка," невероятный Макс и мать его, все больше похожая на карточного короля (безбородого!), Игорь Северянин, манерно нюхающий розы на кусте, испанка Кончитта, в Макса влюбленная ("Как не понимает она, что Макс - общий, ничей"" - думала я), ее веер и смех, катящийся золотыми шарами, поэтесса Мария Папер, читающая ужасные стихи, несмотря на явность того, что ее не слушают. Один день до ночи, среди этого бреда, наутро превратившийся в явь: Северянин и испанка - брат с сестрой, Сережа и Лиля, Папер - еще сестра, Вера, однодневный спектакль, на мою изумленность. И мой в 15 лет ответный спектакль - не изумиться, как бы заспать "вчера" и принять "сегодня?" мои первые два дня в Коктебеле...

И фантасмагория настояшего: седобакенбардовый бард меня, в 94, зазвавший в "Травную чайную", где, как будто в зеркальных стенах, за каждым столиком - самовар электрический, и им управляет дама почтенных лет. Ни в одном чайнике - чаю, в каждом - эликсир трав, от которых мне" тошно... Но, нацело отвратясь от современного бреда я тщусь поднять с колен - красавицу юную, должно быть, что-то мое прочетшую, что ей по душе, и в ответ на ее поцелуй на моей старой руке - я, целующая ее ручку. Она, как и я, "отсутствует", а работает она на заводе, на каком-то кране... фантастика! И Спутник, все в себя, писателя, вбирающий, меня от всего защищающий. И настоящая темная ночь, звезды над снегом. И память о Марине с Сережей, их" вечном, надо всем" счастье...

...Темная ночь, и по ней несется наш поезд. Спутник покрыт простыней, и голова к окну - не простудится? (Отчего, пока мы тут, а не в вечности, все время о чем-то страдаешь" Без перерыва...)

Пациентка старается дотянуть простыню выше - к шее врача, и врач просыпается.

Рассказ о темно-красном одеяле, на полу. И тогда пассажир, Спутник, врач, с врачебным спокойствием подымает свое сброшенное одеяло, темно-красное, и не складывая, целой горой, бросает свое - на мое. На полу, рвущемся на рессорах, по рельсам, целая Сюрью-кая! И ничего не боится Спутник, даже самой проводницы. Да я под его рукой - как в шатре!

Мы проехали Харьков... Это уже не Крым, Россия.. Надо уснуть - и заспать все: молодость, старость... И вдруг - опять Алеша Шадрин! Господи, помоги! Лет 8 спустя, когда ему уже было 70, он, приехав из Петербурга в Москву, быв у меня, рассказал, в смущении, что им увлеклась девушка 16-ти лет (роковое число 16!). Он не знает, что делать... Оттолкнуть, как бы мягко это ни сделал... Он, может быть, не договаривал, что сам он, в 70... что ему в сердце вошла девушка эта... Как я просила его" устоять! Не искушаться, ибо тут нет будущего, а ради одного настоящего... Я уговорила его - пожалеть ее! В будущем? Он слушал, смятенно...

Я боролась за его достоинство, за его душу... Мне радостно вспомнить, что он "внял голосу разума".,.. что он - устоял... Быть может, и Юре, в его будущем, предстоит такое... Господи, помоги ему в тот день!

...Уже вспоминаю. В завтрак, обед, ужин 3 дня Спутник кротко ест невкусную еду, не снисходя говорить о ней.

И вот - печатями на последней странице моего дневничка путевого "Зимний старческий Коктебель".,.. Первой печатью - письмо в Москву Муси Изергиной, 75-летний голос которой до сих пор в душе моей звучит - над роялем Маруси Волошиной, где (по легенде ли, в яви ли") играли и Скрябин и Рихтер," и с которой я дружу более 20 лет (ей 80)," почти отчаяние о невстрече... Не знала, что я в Коктебеле, потому что никто не сказал!.. Так хотела со мной свидеться, ведь так давно не видались - трудно поверить, что такое - случилось, что я была в Коктебеле целых 3 дня...

И еще печать: весть - после нас снег стаял, настало тепло, поэт снова купался!..

(Значит, для нас он лег и лежал - как иначе?)

Третья - голос в телефон телевидчика, режиссера фильма о Марине, сестре моей: "Здравствуйте, я просмотрел материал - очень складно получится..."

А в Москве - еще не зима, и зимний Коктебель кажется" сном, и с этим ничего не поделаешь...

Вспоминаю: как хотелось мне, чтобы и Спутник был со мной на могилке моего сына Алеши," но я умолчала об этом, и он, поручив меня Оксане, хотел остаться, не умножать простуды. Поэт пытался меня удержать от похода на кладбище по такому снеготаянию: "Там очень грязно..." Я ответила: "Кладбище" на горе, с него все стечет..." Обращаюсь с молитвой о помощи мне идти - и тотчас к дверям подъезжает телевизионная машина, вернувшаяся из Феодосии. И мы едем, и Спутник - со мной.

...Москва! Коктебель" приснился? Но ко мне пришел Спутник - и я ему прочту все, что тут мной написалось. Он - писатель, на его суд. Сказала - я? Не сказала (лучше поздно, чем никогда), что я уже 12 лет называю его сенбернаром, и хоть много собачьей - выставочной - красоты сошло с него в ночи реанимации - но это тот же заслуженный Сен-Бернар, в Сен-Готардских горах, спасающий заблудившихся путников - силой лап, роющих снег альпийский," и в руки принимающего, разбуженного сующий бочоночек с ромом...

Сегодня он мне принес фантастической красоты ветвь винограда - "Крымского"!

И мой самый любимый, детским пряником пахнущий бородинский хлеб!

И я прочту ему, выслушаю его суждение - и вот я дописываю то, что не удалось сразу," мое горе невстречи с Му-сей, долг подчиниться спешке машин, чтобы не опоздать к поезду," не в родную Феодосию" тогда бы я к Мусе успела! - а в Джанкой (мы за три минуты домчались до прихода московского, и два сердца - Мусино и мое - бились негодованием и горечью)...

Сердца Алешиного здесь - уже нет1

Но память о прожитом, пережитом, перестраданиом - вечна, и да будет ей пухом" земля...

И - которой печатью" - на этих страницах - слова по нашему возвращению в Москву моего сына: "Я следил за погодой Крыма - снег! Вы осенью с севера на юг - ехали. Обошлось" Но без Гурфинкеля было бы безумием ехать!?

"Да, ты был прав, Юра - прекрасный Спутник!?

"ПОЭТЫ УМИРАЮТ В НЕБЕСАХ..."

Почему так тяжело писать это предисловие? Эта маленькая трагическая поэма написана была двадцатилетним киевским поэтом, которого нет в живых уже... два десятилетии... Жил в Киеве юноша - цельный и светлый. Навеки таким остался в памяти - щедро одарила его природа-мать талантом, мудростью, чистотой, врожденной деликатностью и сдержанностью, столько много всего уделила ему, что сама и позавидовала, удивилась своей щедрости - и укоротила ему жизнь лейкемией. С достоинством молодого мужчины-рыцаря встретил поэт ее величество Костомаху, сумела она отобрать у него только жизнь. Осталась поэзия - цельная и светлая.

Леонид Киселев всегда поражал чистотой своего мышления, бескомпромиссностью характера, удивлял умением говорить о главном, существенном, оставляя молчанию ту бесплодную тарабарщину, над освоением которой трудятся бесчисленные легионы,

пригвожденные к перу.

Деликатная сдержанность порывов, тихая юношеская мудрость - и вдруг такой гром, исхлестанный

огнем безжалостной иронии. Юноша созревал вместе со своим временем, вместе с незабываемыми шестидесятыми и пытался все узнать, все получить из первых рук, не сверяясь ни с кем, всему дать свои обозначения и координаты, дойти до своего собственного разумения и понимания, а не обходиться общеизвестным отношением к вещам,

к идеям, к миру.

Именно эта тенденция к первоосвоению материала, к раздеванию популярных легенд и утверждению своей первоправды родила из мальчика поэта, к голосу которого мы прислушиваемся и сейчас.

А правда о трагической судьбе Осипа Мандельштама, как и правдивейшие легенды о Лесе Курбасе, Тициане Табидзе, Егише Чаренце, Павле Васильеве - все они наполняли атмосферу шестидесятых годов морозной жестокостью истины, все они подвигали к бескомпромиссности и чистоте. Добрая, отзывчивая душа молодого Леонида Киселева обожглась этой правдой и оставила это первооткрытие в стихах. Они просто необходимы современному читателю.

Ilium 1ГЧ

Леонид КИСЕЛЕВ

ОСИП

МАНДЕЛЬШТАМ

Злобная поэма

Он иначе сочетал слова, Может, в этом все его несчастье И секрет недобрый этой власти - Колдовства, безумства, мастерства.

Все рифмуют с Лермонтовым лето, Все рифмуют с Пушкиным гусей. Мандельштам неистовой кометой Врезался в земную карусель.

Скучные рожденья и кончины, Ткань времен в лншаннах канвы. Безнадежно мертвенны мужчины. Безнадежно женщины мертвы.

52

Рвется в эту скаредность и хворое и. Сквозь пространство скудосердых лет Обреченный, выморочный голос, Вырванный нз времени поэт.

Вырвавшийся смерчем. Обелиском Вставший иа скрещенье двух путей: Пушкинской, державинской, российской -И своей ноэзни. Своей.

Этих строчек хриплое дыханье И метафор рвущаяся прядь. Невозможно жить его стихами, И легко, и просто умирать.

Русская поэзия

Дайте Тютчеву стрекозу, Догадайтесь, почему. Венивитниову розу... Остальных на Колыму.

Дайте пулю Гумилеву, Сам предвидел, сам просил.

Пип. смердиI живое сини" От наркомовских чернил.

Убивайте, чтоб уснули. Чтоб не встали, сдохлн чтоб. Бейте пулей, верной пулей, Ртутной пулей в бледный лоб.

Убивайте, ваше право. Ваша служба, ваша власть. Ты швыряешь нас, держава, В окровавленную пасть.

Бережет тебя начальство

От невзгоды от любой.

Но подумай: в смертный час твой

Кто останется с тобой"

Читая "Воронежские тетради"

Мнмо, мимо! Затаи дыхание. Мимо, мимо! Позабудь все снова. Теплый ветер твоего дыхания Медленно раскачивает слово.

Кровью вымараны в списках Золотые имена. И словесности российской Не отмыть того нятна.

Красный лед на мерзлых плитах, Синий снег пространств ночных - Стыли судьбами убитых, Стали судьями живых.

Нет, не мигрень, но подай карандашик ментоловый.

О. МАНДЕЛЬШТАМ.

Не мигрень, я уверяю вас - Элегическая грусть. У полковника Ширяева Бритый череп, черный ус. У полковника Горячева Белый чубчнк, рыжнн ус.

Не мигрень, ни в коем случае ?

Мимолетная тоска.

От мигрени средство лучшее

Шевелится у внска.

Вороненое и жгучее

Ваше средство у виска.

Ах, полковник, вам бы птичкою, Мне бы розою цвести, От мигрени поэтической Не спастись н не спасти.

Та мигрень великим бедствием Осеияет мой народ. Я боюсь ее пришествия И боюсь, что не придет.

Потому что дар пророчества - Не медаль, не заслужить... ...потому что очень хочется Хоть немного, а пожить.

Но душа моя - не пленница, И когда настанет день, Я приму по праву первенца Эту алую мигрень.

И вселенная в агонии Ляжет навзничь у огня. И тогда придут полковники. Чтобы вылечить меня.

ft -Сг -й-

Рассказывают, что Осип Мандельштам умер в лагере на помойке, подбирая объедки.

Поэту невозможно умереть В больнице или дома иа постели. И даже на Кавказе, на дуэли Поэту невозможно умереть.

Поэту невозможно умереть В концлагере,

В тюремном гулком страхе,

И даже в липких судорогах плахи

Поэту невозможно умереть.

Поэты умирают в небесах. Высокая их плоть не зиает тленья. Звездой падучей, огненным знаменьем Поэты умирают в небесах.

Поэты умирают в небесах.

И я шепчу разбитыми губами:

Не верьте слухам, жнл в помойной яме,

А умер, как поэты, в небесах.

1967

Публикация С. КИСЕЛЕВА

Как же".,.

Как примириться с празднословьем - Вразлад с реальностью ?

смогу,

Приму ли послуха условье, Когда другое наяву? Как же приладиться к застою, В огне сжигая идеал,? Лишь с тем,

чтоб пыльный ветер, воя,

Жизиь,

как полет.

с пути сбивал".,.

Нареченъе

Астхнк,

Армянская Венера, Всех тех,

кого любил, Кого люблю, Пред твоим Пресветлым ликом Я нарекаю Именем твоим,? И зиаю,

ты

Отпустишь нм грехи И от недугов исцелишь, Благословляя Улыбкою

На избранном пути.

В мастерской шаблонов

Здесь,

в подпольной мастерской, видоизменяются

старые шаблоны...

Штампуй,

что хочешь,

корыстолюбивый хозяин," только брось свою затею для совести формовки отливать, прошу добром,

спрошу и по закону: свобода совести

ие подлежит стандарту.

Причина грусти

Как беспощадно чувство

Разоблаченья веры,

Мистификациям которой ты впимал,?

В сто крат прискорбней

Промедлеиье,

Когда обман

уму и сердцу ясен.

Закон жизни

Как страстью сбитое дыхание, Все,

все уймется

в свой черед, И быть началом

окончанию, Пока дыхание живет.

Господи,

куда стремится жизнь людская! Как от зла очистить истину,

где те,

Кто возвысит

силу честности,

взывая

К первородной

непреложной доброте".,.

Перевел с армянского С. БОБКОВ

Голос

О чем ты думал у святого гроба, Когда струилось горе по щекам, И обрастала классовая злоба Проклятьями сбежавшим колчакам? Твоя взила. Гордись, товарищ Коба. Железо хватки. Профиля чекан...

Тебе ие страшно в грохоте оваций, Когда ревет восторжеипо толпа, С колхозниками братски целоваться? Рука вождя иа ласку не скупа: Тюремпым кулаком охотнорядца Проламывает людям черепа.

Л в небе крылья расправляет Громов... Скажи, творец великих переломов, Не устает ли радостная медь Победнымп оркестрами греметь, Когда увечат ленинских наркомов" Гордишься, Коба? Смертнику ответь.

Реквием

Философы поверженных империй, Оракулы исчезнувших держав, Из праха допотопных суеверий Вы столько наготовили отрав! Неважно, кто - Нерон нлн Тнберий - Устроит вакханалию расправ. До неба след потянется, кровав. Но вы труху возвышенных материй Рассыплете, и, глядь, убийца прав. Упал герой - философ цел и здрав. Земля не опечалена потерей. А время длится... Перья растрепав, Качают головами сорных трав Оракулы поверженных империй.

Фонтан

С трудом четыре силача Вздымали чашу - лица хмуры. Струя фонтана, лопоча. Туманцем кутала фигуры.

Мрачнели гипсовые лбы, А с подбородков каплн пота Стекали. Мужество борьбы. Глыбастых мускулов работа.

Изнанка времени груба. Творец гармонии ошибся: В бассейне лопнула труба, Лежат на дне осколкн гипса.

Исчезли сумрачные лбы Единой формы н размера. С победой вышла из борьбы Надсадной тяжести химера.

Каркаса ржавые мослы (Фонтан иссяк) торчат без цели. А помню, в клубах тонкой мглы Пугливо радуги внесли.

Изгнание Вийона

...Жил Вийон рассеянно н бурно. Видели в подзорную трубу При его рожденьн меч Сатурна. Это, полагали, очень дурно. И сулнт недобрую судьбу.

По Внйону плакала веревка, Тосковали рукн палача. Но бродяжья муза - не воровка. Сам король хихикал, бормоча Дерзкие куплеты рифмача.

Сочинял бы умник пасторали! Бунтарям нужна частица "бы". Срам изгнанья принял не вчера лн"Даже след Внйона потерилн: Меч Сатурна, омуты судьбы.

Уходи в бессмертие, скиталец, Озаренный факелом стиха! Дураки с поэтом расквитались. Черепов сановная труха Не расскажет людям, что глуха.

Надежда МАНДЕЛЬШТАМ

ВОСПОМИНАНИЯ

Заключительные главы

Готовя к публикации заключительные главы книги Надежды Яковлевны Мандельштам "Воспоминания", мы неожиданно узнали, что, несмотря на объявленный нами анонс, журнал "Смена? (MS за этот год) перепечатал с некоторыми сокращениями две главы - "Дата смерти" и "Еще один рассказ". Возник вопрос: следует ли повторять эти главы в нашей публикации" Мы решили - следует. Во-первых, потому, что, печатая воспоминания вдовы поэта, невозможно исключить из них те страницы, где она рассказывает, что ей известно о его смерти. Кроме того, читатель ?Юности" не заслужил, чтобы его заставляли искать столь важные главы в другом издании. Да и творческая воля автора была бы грубо нарушена такими хирургическими операциями над книгой. Во-вторых, мы издаем "Воспоминания" без каких-либо сокращений, по авторизованному тексту, отличающемуся от того, который лег в основу зарубежного издания (откуда "Смена" перепечатала указанные две главы). Мы учитываем также позднейшие поправки и примечания Надежды Яковлевны. Все это и побудило нас не менять первоначального замысла: вы прочитаете заключительные главы в их полном виде.

Журналисты из "Правды" - "правдисты", как мы их называли," рассказывали Шкловскому: в ЦК при них говорили, что у Мандельштама, оказывается, не было никакого дела... Разговор этот произошел в конце декабря или в начале января 1939?40 года, вскоре после снятия Ежова, и означал: вот что он натворил... Я сообразила это и сделала вывод: значит, О. М. умер...

Прошло еще немного времени, и меня вызвали повесткой в почтовое отделение у Никитских ворот. Там мне вернули посылку. "За смертью адресата"," сообщила почтовая барышня. Восстановить дату возвращения посылки легче легкого - в этот самый день газеты опубликовали первый огромный список писателей, награжденных орденами.

Евгений Яковлевич поехал в этот праздничный дом в Лаврушинском переулке, чтобы сообщить Шкловским. Виктора вызвали снизу, из квартиры, кажется, Катаева, где попутчики вместе с Фадеевым вспрыскивали правительственную милость. Это тогда Фадеев пролил пьяную слезу: какого мы уничтожили поэта!.. Праздник новых орденоносцев получил привкус нелегальных, затаившихся поминок. Мне только неясно, кто из них, кроме Шкловского, до конца сознавал, что такое уничтожение человека. Ведь большинство из них принадлежало к поколению, пересмотревшему ценности и боровшемуся за "новое". Это они проторили путь сильной личности, диктатору, который, действуя по своему усмотрению, может карать и миловать, ставить цели и выбирать средства для их достижения.

В июне сорокового года брата О. М. Шуру, вызвали в загс Бауманского района и вручили ему для меня свидетельство о смерти О. М. Возраст - 47 лет, дата смерти - 27 декабря 1938 года. Причина смерти - паралич сердца. Это можно перефразировать: он умер, потому что умер. Ведь паралич сердца это и есть смерть... и еще прибавлено: артериосклероз. И я вспомнила, что говорил Клюев о своих ранних сединах.

Выдача свидетельства о смерти была не правилом, а исключением. Гражданская смерть - ссылка, или, еще точнее, арест, потому что сам факт ареста означал ссылку и осуждение," приравнивался, очевидно, к физической смерти и являлся полным изъятием из жизни. Никто не сообщал близким, когда умирал лагерник или арестант: вдовство и сиротство начиналось с момента ареста. Иногда женщинам в прокуратуре, сообщив о десятилетней ссылке мужа, говорили: можете выходить замуж... Никто не беспокоился, как согласовать такое любезное разрешение с официальным приговором, который отнюдь не означал смерть. Как я уже говорила, я не знаю, почему мне оказали такую милость и выдали "свидетельство о смерти". Нет ли в этом какой-то подоплеки"

В тех условиях Смерть была единственным выходом. Когда я узнала о смерти О. М. мне перестали сниться зловещие сны. "Осип Эмильевич хорошо сделал, что умер," сказал мне впоследствии Казарновский," иначе он бы поехал на Колыму". Сам Казарновский провел ссылку на Колыме и в 44 году явился в Ташкент. Он жил без прописки и без хлебных карточек, прятался от милиции, боялся всех и каждого, запойно пил и за отсутствием обуви носил крошечные калошки моей покойной матери. Они пришлись ему впору, потому что у него не было пальцев на ногах. Он отморозил их в лагере и отрубил топором, чтобы не заболеть заражением крови. Когда лагерников гоняли в баню, во влажном воздухе предбанника белье замерзало и стучало, как жесть. Недавно я слышала спор: кто выживал в лагерях - работяги или те, кто от работы уклонялся. Работавшие надрывались, а уклонявшиеся пропадали из-за недостатка хлеба. Мне, не имевшей ни доводов, ни своих наблюдений и примеров в защиту той или другой теории, было ясно, что вымирали и те, и другие. Немногочисленные люди, которые выживали, составляли исключение. Иначе говоря, спор напоминал сказку о русском богатыре на перепутье трех дорог, из которых каждая грозит гибелью. Основное свойство русской истории, непреходящее, постоянное, что богатырю и не богатырю всякая дорога грозит гибелью, из которой он может лишь случайно вывернуться. Я удивляюсь не этому, а тому, что кое-кто из слабых людей действительно оказывался богатырем и сохранил не только жизнь, но и светлый ум и память. Таких людей

Окончание. Начало см. в М?? 7?Ь за 198° год

я знаю и рада бы перечислить их имена, но еще не стоит, и потому помяну того, кого мы все уже знаем,? Солженицына.

Казарновский сохранил только жизнь и разрозненные воспоминания. В стационарный лагерь он попал зимой и запомнил, что это было голое место: осваивались новые площади для огромного потока каторжан. Там не стояло ни одной постройки, ни одного барака. Жили в палатках и сами строили себе тюрьму и бараки. Осваивали новую землю для новых поселенцев.

Я слышала, что из Владивостока на Колыму отправляли только морем. Бухта замерзает, хотя и довольно поздно. Каким образом попал Казарновский зимой на Колыму? Ведь навигация должна была прекратиться... Или первый его стационарный лагерь находился не на Колыме, и его отправили этапом куда-нибудь неподалеку, чтобы разгрузить пересыльный лагерь, так называемую "пересылку", набитую до отказа прибывающими на поездах ссыльными... Этого мне выяснить не удалось - в больном мозгу Казарновского все перепуталось. А между тем для датировки смерти О. М. мне следовало бы знать, в какой момент Казарновский покинул "пересылку".,

Комментарии:

Добавить комментарий