Журнал "Юность" № 8 1989 | Часть I

Повесть

ДА ВОЗДАСТСЯ...

Солнце здесь чужое и злое. Оно безжизненное и белое. Такого же цвета земля. Раскаленная земля, похожая на слежавшийся пепел. В полдень воздух становится недвижимым и как будто загустевает. Надвигаешь панаму на брови, но это не спасает, нестерпимый свет выедает глаза. В такие минуты чувства умирают, и равнодушие - самое эмоциональное ощущение. Шагаешь медленно вдоль столбов с колючей проволокой. По эту сторону - воинская часть, родная, многострадальная вэчэ такая-то, а по ту сторону - вес остальное: минное поле, долина, камни, рваная кромка гор на горизонте.

Стоят палатки. Когда-то они были зелеными. Теперь уже стали белыми. Одна палатка" это взвод. Четыре палатки" рота. Стоят они строго ровными рядами, и в каменной долине, среди хаоса гор на горизонте кажутся нелепыми и чужеродными. Из-за своей выровненности.

Только вчера рота вернулась с. боевых. Приплелись все живыми, хотя дважды попали под обстрел. Все как один грязные до черноты, ободранные, провонявшие потом: чуть-чуть до вшивости. В глазах - тупая усталость.

Все это Прохорову вспомнилось, будто что-то смутное н далекое, будто и не вчерашнее. Прохоров слышал, как ротный докладывал потом по телефону: начальство выясняло результаты. На что ротный, выматерившись в сторону, прокричал в трубку: "Главный мой результат - то, что все живы!? Прохоров не знал, что по этому поводу ответило начальство, но молчаливо согласился с ним.

Ротный - тяжелый человек. Он давно разучился разговаривать обычным языком - все время криком. Раз в месяц он обязательно срывал голос и сипел как дырявый пионерский горн. Из-за этого его пиахо понимали, ротный делал страшное лицо и распалялся еще больше. Повторять но .трбил. Когда он терял голос, наступало относительное затишье Крики взводных и сержантов - просто жалкие отголоски по сравнению с рыком Боева. Прохоров знал, что ротный к тому же' давно разучился чему-то удивляться, смеяться или просто радоваться. Эта пугающая перемена произошта с ним после того, как убили его друга - замполита Марчука. С тех пор Боев ожесточился, и брови его никогда не расходились на переносице. Похож он на огозенный комок нервов. Даже спокойно ходить не может: бегает, точнее, даже не бегает, а движется странными рывками, будто какая-то бесовская сила постоянно подталкивает его. На боевых же он совершенно меняется, становится спокойным, даже неторопливым, и это спокойствие, хочешь не хочешь, передается людям. Только взгляд из-под сомкнутых бровей еще более пристальный, сверлящий, будто ротный все время сосредоточен на одной и той же мысли. Об этой потаенной мысли, которая как нечто пульсирующее и упругое живет под его каской, знает каждый солдат роты. Мысль эта проста, как веревка, за которую держишься над пропастью. Думает же ротный о том, как бы уберечь солдата от пули. А "р,езультат" - как приложится. Однажды командир батальона за это "приложится" при всех назвал Боева сачком. Ротный дернулся, сжал зубы, но смолчал. В строю же один из молодых хохотнул, правда, тут же получил по уху от стоявшего сзади "д,еда". Вызвали потом этого молодого, Кругаля, на собрание стариков. Хотели-дополнительно морду набить, но Прохоров заступился Не любил он, когда вот так

Фото

Леонида Шимановича

Журнальный вариант.

запросто человека бьют. Хотя всыпать салаге не мешало бы. Простили, потому что глуп по молодости. И еще потому что не трус. Был у них один подлец. Зажал в правом кулаке взрыватель и рванул кольцо. Отшибло палец. Орал потом, кричал, каялся, что вроде случайно все вышло. Случайно! Лопухов нашел! В Отечественную войну за такие штучки с ходу к стенке ставили. А эту суку так отпустили. Комиссовали. Сейчас на гражданке кайфует. Да и черт с ним. Прохоров вздохнул, потому что и сам вдруг подумал о доме, о матери и отце. Посмотрел на сбитые на вчерашних боевых руки, задрал штанину. Корочка на колене уже подсохла. Он потрогал ее пальцем. Ну и хорошо. Болит, правда, еще немного. Он поправил штанину и снова принялся за чистку автомата. После боевых - это первое дело. Протер еще раз разобранные детали и стал неторопливо собирать. Щелкнул ствольной коробкой, нажал спуск и поставил на предохранитель. Хороший автомат. Любой афганец подтвердит. Прохоров провел рукой по стволу. Изящная завершенность форм. Мужская игрушка.

Прохоров встал, потянулся, глянул еще раз на черные свои руки с обломанными ногтями и усмехнулся: "Видела бы сейчас меня мама. Вот с такими руками. А ведь с детства приучала к чистоте. Босиком бегал, но каждый вечер обязательно мыть ноги. Как закон... Хотя, какие ноги, иной раз не успеваешь лицо сполоснуть". Он медленно направился к палатке.

У входа на табурете сидит сержант Черняев, замкомазво-да, и нараспев, как школьный учитель, отчитывает молодых:

? А кто газовую камеру чистить будет - дядя? Или, может быть, я - сержант Черняев" Забирай," он швыряет автомат в грудь бойцу.

Тот еле успевает словить. Это Птахин по кличке Червяк - длинный увалень, земляк - с Брянщины, как и Прохоров.

А Черняев уже распекает Кругаля. Голос его занудливый и противный пробирает до самых костей. Ох, и въедливый же черт! Но для молодых он бог: Красная Звезда, медаль "За отвагу". Предел мечтаний! Знали бы, что этот бравый вояка по ночам пишет стихи о любви. И никому, кроме Прохорова, не показывает. Потому что Прохоров молчун и слушать умеет. Но стихи - это так, отдушина для успокоения. Маленькая слабость, сдвиг по фазе. Каждый имеет право на небольшой сдвиг по фазе.

Прохоров отнес автомат в землянку и пошел разыскивать своего лучшего друга Женьку Иванова. Знал его с бесштан-ньгхч еще времен, потому что родились и жили они в одном селе. Даже хаты стоят напротив. Вместе призывались, вместе написали рапорта и по личному желанию попали в Афганистан. Повезло.

Иванова он нашел в тени у клуба - здоровенного ангара, в котором, наверное, мог бы поместиться целый дирижабль. Он сидел на камне и занимался любимым делом: строчил письмо домой. Писал он регулярно, как только ротный объявлял "свободу до ужина". Шел к ангару, подкладывал устав и отключался от внешнего мира. Только Прохоров всегда недоумевал: о чем можно писать, если они порой целыми неделями пропадают на боевых" О службе, о нарядах" Если не писать про бои, о чем они договорились в первый же свой день в Афгане, то оставалось лишь рассказывать о погоде, да улыбках миролюбивых афганцев. Сам Прохоров писал два раза в месяц. Одно письмо родителям, одно - Зойке. Получал же за этот срок два от родителей и одно от нее, иногда по три конверта сразу. И первым читал Зойкино письмо. Но сегодня утром получил одно. Зойка оканчивала техникум и в своем письме строила самые серьезные планы на будущую жизнь в городе. Прохоров задумывался, глубоко вздыхал. Не хотелось ему никуда ехать. В колхозе дел хватало, да и родители были бы под присмотром. Старость не за горами. "Ладно, потом разберемся"," думал он и ничего конкретно не писал. Не время пока.

Прохоров молча уселся рядом.

" Чего Зойка пишет" - спросил, наконец, Иванов, не отрываясь от листка.

? Да разное... Про панков каких-то, про концерты, кино... Все хочет в городе остаться.

? Погоди, допишу сейчас, расскажешь.

Прохоров подождал минут пять, но Женька по-прежнему строчил, отрывался время от времени, смотрел вверх и снова черкал кривыми строчками по листу. Взгляд его в такие минуты становился туманным, а лицо выражало напряженную работу мысли.

Прохоров устал ждать и, кряхтя, поднялся.

? Погоди, сейчас закончу.

? Пиши. Пойду флягу наполню. Вот письмо, сам почитаешь." Он достал сложенный пополам конверт и протянул Женьке. Про любовь там ничего не было, да если б и было, то все равно Женьке можно.

? Ага, хорошо...

Прохоров побрел к "водопою" - огромной цистерне под навесом, открыл кран, сполоснул лицо, потом наполнил флягу. Вода была теплой, с резким запахом хлорки. Он выпил сразу полфляги, на лице моментально выступил пот. Вытираться не стал: бесполезно. Жара...

Последнее время ему часто снились снега: огромные сугробы в полроста высотой, до самого горизонта, там, где неясной кромкой чернел лес. В этих снах его самого как бы не было, но тем не менее он явственно слышал запах снега, чувствовал, как щекочет и укалывает лицо сухая поземка.

Прохоров решил постирать тельник, сходил за мылом, но только намочил свою полосатую майку, как мимо промчался ротный, а через несколько мгновений послышался истошный крик "тревога!". Уже получали оружие. Прохоров хотел было кинуться к клубу, но Иванов уже находился в ружей-ке, отрешенно и терпеливо ждал, пока первые разберут свои автоматы, магазины, гранаты.

Появился старшина роты, стал раздавать сухой паек.

Прохоров привычно бросил в рюкзак банки с кашей и сгущенным молоком, галеты, туда же россыпью - патроны. Потом сунул в "лифчик" четыре магазина, поспешно рассовал по карманам гранаты и уже напоследок на ощупь проверил, на месте ли медальон - трехкопеечная монета с ушком. Зойка на прощание повесила ему на шею. 1965 года выпуска, тот год, значит, когда они с ней родились.

Строй стоял серой молчаливой массой. Ждали. Появился комбат. Боев отрывисто скомандовал. Строй дрогнул, будто разбуженная змея, выровнялся. Ротный скороговоркой доложил, комбат глянул влево-вправо, буркнул "вольно". Строй вновь зашевелился, послышались кашель, вздохи. Потом офицеры собрались вокруг комбата, и по отдельным репликам стало ясно, что тот принялся за Боева, а Боев смотрел в сторону и что-то отвечал сквозь зубы. Прохоров расслышал всего несколько слов: "Люди устали, на пределе, им надо отдохнуть". Но было ясно, что вопрос решен, и решен, видно, командиром полка, а Боеву просто надо излить свою злость.

Наконец комбат махнул рукой, ротный повернулся и своей раскоряченной походкой направился к строю. С минуту он стоял, будто подыскивал слова, и воцарившееся двустороннее молчание, казалось, вот-вот разрядится искрой.

" Через полчаса - вылет," наконец хрипло бросил он строю.

Прошелестел единый глухой выдох. Кто-то вспомнил чью-то мать.

? Идут все, дембеля тоже... Больные есть" Женькина спина перед Прохоровым вдруг качнулась, будто

Иванов потерял опору. Неслышно шагнул из строя. Прохоров от неожиданности обомлел, а Женька замедленно и неловко повернулся, встал к ним лицом. Смотрел он в сторону блуждающим взглядом, обреченным и спокойным. Он действительно казался больным.

" Что случилось, Иванов" - после долгой паузы спросил Боев.

? Нога... Натер сильно,-" чужим голосом отозвался Иванов.

Ротный медленно подошел, встал перед Женькой почти вплотную.

? Покажь!

Иванов стал расшнуровывать ботинок, как назло затянулся узел, он с треском рванул шнурок, сорвал драный носок. Боев склонился, сморщил лицо, покачал головой:

? Да-а, волдырек... Дрянное дело, конечно. Разотрется до крбви, а по горам бегать надо, не похромаешь... Верно"

Иванов стоял бледный, с нелепо поджатой ногой, и даже издали было заметно, как стекают по его лицу крупные капли пота. Определенно сам не свой.

? Кто еще" - бесстрастно произнес Боев.

? У меня тоже... нога," послышался голос. Прихрамывая, из строя вышел Птахин и нерешительно

остановился рядом с Ивановым.

" Червяк, а ну, в строй! - сержант всплеснул руками, будто очнулся, обернулся к взводу." Вот, сука!

За его спиной зароптали.

? Разувайся, живо! - так же невозмутимо произнес ротный.

" Может, у тебя еще и чирей на ж..."" не унимался Черняев." Мне через неделю домой - и я иду без всяких. А эта салага еще полгода здесь не служит...

" Черняев, сейчас говорю я!*

Иванов и Птахин, каждый в одном ботинке, торчали перед строем, другая нога на цыпочках, утопала прямо в пыли. Боев неторопливо осмотрел покрасневшие немытые мослы ГГтахина, бросил: "Обувайтесь".,

Строй обмяк, зашевелился, но тут откуда-то сбоку хлестануло "отставить", на роту обрушился комбат: высокий лоб искривлен морщинами, губы изломаны жесткой гримасой.

? Трусы! - выдохнул он, нервозно повел плечами и по привычке выставил подбородок. Потом пружинисто подлетел к совсем приунывшей парочке, вперился побелевшими глазами, будто одним взглядом хотел вытрусить душу обоих.

? Это подлость! - задохнулся комбат." Подлость к своим боевым товарищам.

? Иванова надо оставить," раздался тихий и совершенно спокойный голос Боева." И заменить его кем-нибудь из другой роты. Мои, что остаются на охране,-" совсем доходяги.

" Что"! - Комбат отступил на шаг, с высоты своего роста взглянул на коротышку Боева." Почему другая рота должна расхлебывать за твоих трусов"

? У меня в роте трусов нет. А насчет расхлебывать - мы здесь все расхлебываем. И надо еще посчитать, кто больше нахлебался, товарищ майор!

" Много рассуждаете, товарищ капитан!

Самое смешное в этой перебранке - слово "товарищ".,

? А вы, товарищи солдаты, свои волдыри, чирьи и разные там поносы будете лечить дома. Всем ясно"

? Так точно," вякнул тусклый голос.

? Никого оставлять не будем." Комбат рубил фразу за фразой." Поставить в строй не менее восьмидесяти человек. В третьем взводе должно быть двадцать пять. И вы, Боев, пойдете с этим взводом и делом докажете, что у вас нет трусов. Это приказ...

"Вот и все," подумал Прохоров." Черта подведена. Одно слово решило судьбу. Но разве комбат ее решает"? Раньше Прохорову казалось, что командир батальона - и бог, и царь, и высший судья, но потом понял, что и он такой же подневольный исполнитель, только стоит на несколько ступенек выше. Еще есть командующий, а еще сколько выше - ого-го! Лампасное право - власть над судьбами людей. Но и оно не последнее... Как все началось" трудно сказать. Густые брови сдвинулись к переносице, невнятно, но веско прозвучало пожелание. И открылись границы, и отправились сотни и тысячи людей на далекую землю... А комбат - что комбат!..

? И смотрите, товарищ капитан," майор произнес совсем тихо, но слышно было почти каждое слово," чтобы опять у вас чего-нибудь не случилось. Я имею в виду к рукам не прилипло!

? У меня никогда ничего не прилипает," громко и хрипло отреагировал Боев." И будьте уверены, товарищ майор, что с памятью моей тоже все в порядке, и я ничего не забываю.

"Помалкивает пока ротный," размышлял Прохоров." Молчим и мы, хотя догадываемся и знаем всю эту историю. Афган научил молчанию. Молчание - производное терпения. Нетерпеливые здесь гибнут первыми. Великая вещь - терпение... А комбат все хочет подцепить Боева на афга-нях".,

С полгода назад рота накрыла исламский комитет. Взяли среди других трофеев кассу: около пятидесяти тысяч "афо-ней". Был там и старенький магнитофон. Этот магнитофон ротный и решил подарить Савченко. Боевой парень, но ни одной награды не получил, хотя посылали. Вот Боев и вручил перед всей ротой этот магнитофон. С тех пор потянулся слушок, вроде бы ротный к тому же часть "афошек" прикарманил. Сам комбат заварил это дело, потому что после одного случая боится своего ротного и все хочет рот ему закрыть...

? Становитесь в строй," раздраженно скомандовал Боев. Иванов просунул грязную ногу в ботинок и с носком

в кулаке медленно прошагал на свое место. А Червяк поспешно наклонился, поднял ботинок и тоже побрел в строй.

? Разойдись, никому не отлучаться.

Ротный ушел, а на его место тут же выскочил Черняев.

? Стоять, взвод!.. Я не понял, обалдели, что ли, все?

Иванов, какого черта? Трусов у нас еще не было. Ротный правильно говорит. И не будет. Разойдись...

Прохоров остался около Иванова. Тот не смотрел на него, укладывал вещмешок.

Степан вздохнул, пошарил по карманам, достал катушечку пластыря.

? На вот, заклей. А хочешь, ботинками поменяемся? У меня попросторней. Носки тебе дам...

? Не надо," глухо ответил Иванов, но пластырь взял. Подошел Черняев, долго смотрел на Иванова.

? Какого ты полез со своей дурацкой ногой" - наконец зло выкрикнул он - Ведь в последний раз идем, Женька! Салаги смотрят на нас. Ты хоть думай!

? Ну, трус я, трус! - Иванов швырнул на землю вещмешок. Лицо его искривлено как от боли, а глаза - суженные, будто сыпануло песком. Только черные зрачки горят." Это хотите сказать" Говорите. Только все это мне уже осточертело. Не могу! Все, хватит! И катитесь вы к черту. Ротный спросил" я сказал. Болен, да! Катитесь все...

? Сволочь ты! Не думал, что ты такой." Черняев не на шутку рассвирепел." Думаешь, мне сейчас охота под пули лезть"

? Ладно, не трожь его." Прохоров встал между ними." Иди. Не маленький, сам все понимает.

Иванов махнул рукой, опустился на корточки, закрыл лицо руками. Прохоров заметил, как крупная дрожь, будто судорога, сотрясает Женьку. Никому неохота помирать. Молодые боятся неизвестности, старики - дурацкой случайности. Все по-разному и все одинаково не хотят подыхать. Прохоров хотел добавить что-то помягче, сгладить этот идиотский, нелепый разговор, но уже крикнули строиться, засуетилась, заволновалась толпа цвета хаки, слилась в цельный строй. Угрюмые, невеселые, озлобленные колонны и шеренги.

? На вертолетную площадку бегом,? Боев сделал паузу и, глядя в сторону, гаркнул с нротягом, как мужик, понукающий лошадь," м-мы-а-арш!

Вертолеты ждали на площадке, пыльные, с закопченными бортами, будто не летали в небесах, а, как обыкновенные грузовики, тряслись по здешним дорогам. В "вертушки" погрузились с грохотом и матюками. Потом все задребезжало, загудело, дрогнула и поплыла вниз пыль на иллюминаторах, машина зависла, снова села, потом двигатель взревел на еще более высокой ноте, вертолет резво покатил по ?шиферу" площадки, неуловимо оторвался, клюнул носом, как насупленный бычок, и пошел, пошел набирать высоту. Прохоров знал, что теперь вертолет накренится на правый борт, в блистерах мелькнут ряды палаток, а слева ворвется ярчайшая синь, потом он выровняется и пойдет на горы. Так все и произошло.

Сейчас все казались похожими друг на друга в своих комбезах цвета светлого хаки, касках, надвинутых на брови, с автоматами между колен. И лица под один стандарт: багровые, облупленные, задубевшие. Вот только в глазах у каждого свое.

Женька Иванов задумчиво смотрит перед собой и, кажется, ничего не видит. Устал он, Женька, от этой жизни. Устал от страха смерти, от опасности, от постоянного напряжения. Вот и сорвался.

А ведь им в запас. Домой! Какое сладкое слово. Прохоров не раз представлял себе в мечтах, как приедет сначала в Ташкент в своей афганской форме и с медалью "За отвагу". Потом - самолетом до Москвы, а оттуда уже в Брянск. Он наяву видел себя среди веселых мирных улиц, черного, просмоленного, дико непривычного в этой праздничной суете. Он ловил взгляды - восторженные, восхищенные, испуганные. Люди, я вернулся!..

Птахин и Саидов сидят рядом, прижались друг к другу. Один - русский, другой - узбек из кишлака под Самаркандом. Оба сейчас на одно лицо. Понятно, чем они сейчас так похожи: круглыми застывшими глазами. Э-э, да тут уже кого-то стошнило. Укачало... со страху. Прохоров пожалел молодых. И особенно Саидова. Даже не пытается сачкануть. Призвали его из глухомани, языка не знает, на вес смотрит выпученными глазами. Отправили на подготовку - и в Афганистан. А здесь - автомат, гранаты в руки, впихнули на борт, потом высадят неведомо где. А зачем - аллах его знает! Наспех растолковали, куда надо стрелять, как перевязываться... А ясно же только одно: пришлепнуть могут ни за что ни про что и фамилии не спросят.

? Саидов, не дрейфь! - прокричал Прохоров.

Тот повернул пустые глаза, наверное, ничего не понял.

? Земляк, а ты чего раскис?

Птахин медленно повернул голову, беззвучно разлепил рот:

" Что"

? Не бойся! - гаркнул Прохоров сквозь вертолетный рев." Не убьют! Земляку можешь верить

Птахин кивнул и вымученно улыбнулся. Ну вот и слава богу. Страшно ведь только до первого выстрела, а там уж - дело привычки.

За очередной грядой распростерлась долина с речкой, змейкой блеснувшей на солнце, островки-отмели, зеленые изумрудные поля. Вертолет резко клюнул, по кругу пошел на снижение. Прохоров подобрался, поправил снаряжение, тут вертушка ткнулась в землю, из кабины выскочил борт-техник в застиранном комбезе, рванул настежь дверь, прокричал:

? Вперед! Бежать прямо и правее!

Вдруг возникла заминка, и тогда первым вскочил Иванов, прыгнул вниз, за ним - Черняев, потом - Птахин, Кру-галь. Саидов застрял, зацепившись ремнем автомата, борт-техник досадливо подтолкнул его, солдат полетел в проем, грохнулся на карачки. Прохоров десантировался последним.

Вокруг свирепствовала песчаная метель, в лицо летели мелкие камешки, с грохотом и свистом продолжали садиться вертолеты, сбрасывали живой груз и, не медля, один за другим, взлетали. Летчики остерегались огня на подлете.

Через минуту-другую все стихло. Стали прозрачными, растаяли в воздухе вертолеты, растворились в голубизне.

Рота собралась в некое подобие строя. Солдаты отплевывались, протирали глаза, говорили тихо, вполголоса.

Прохоров взял автомат наперевес, загнал патрон в патронник, поставил на предохранитель, потом огляделся. Слева затаился кишлачок в несколько дворов, никого не видно, двери в дувалах заперты, а рядом живые зеленые поля, разбитые на неровные квадраты

? Нам поставлена задача обнаружить и блокировать банду." Голос у ротного усталый и даже хрипотца не та, будто отсыревшая." Численность около сорока человек. На вооружении - буры, автоматы. Все. Разобраться по боевым тройкам.

В тройке Прохорова - Иванов и Птахин. Они с Женькой должны смотреть за каждым шагом молодого. Это недавно придумали такие вот тройки, специально для необстрелянных. А Прохоров с Ивановым до всего доходили своим умом, нянек не было.

? Прохоров!

Взвод уже тронулся тремя колоннами, рассредоточение, говоря по-военному. Ротный приостановился:

? Прохоров! Через час сменишь Кругаля.

? Ясно.

Речь идет о радиостанции. Тащить ее хорошего мало. Но ведь не откажешься. Радиостанция не просто глаза и уши, а последняя надежда. "Что ж, если в остатний раз, то можно"," подумал Прохоров и посмотрел на часы. Эх, просидеть бы последнюю эту неделю в части, подправить форму, почиститься, упаковать чемодан. Правда, вез он домой всего ничего: пару китайских ручек, зажигалку отцу и небольшое гранатовое ожерелье, которое в дукане можно купить за бесценок. Это для Зойки. А вот для матери пока ничего не приготовил. Не ручку же ей дарить: что она - бухгалтер".,. Ничего, в Ташкенте можно купить. Главное, чтобы сейчас все кончилось хорошо. Не сглазить бы... Ведь не зря же почти два года здесь отпахал, честь по чести, под огнем не раз, ранен, медаль заслужил. Есть же справедливость на свете! Прохоров сплюнул тягучей слюной.

Ротный шел впереди, время от времени оглядывался. Лицо потное, блестит как отполированная бронза.

? Прохоров, смени Кругаля, а то отстает.

Он молча стащил со спины Кругаля радиостанцию, буркнул "подсоби". И вовсе не так тяжело. "Ничего... Мы перебьемся".,

Впереди обреченно тащится Птахин. Он еле волочит ноги, прихрамывает. Жара подавляет. На сгорбленной спине раскачивается вещмешок "Плохо пригнал," раздраженно думает Прохоров." Салага... На привале покажу, как надо..." И еще Прохорова раздражает бульканье воды во фляге Птахина. "Наверно, уже отпил половину. Когда только успел .. Не смыслит ни черта, что воду экономить надо. Воду и патроны. Ведь речка давно позади".,

Ротный, чувствуется, взведен до предела. На боевых он обычно выдержаннее.

? Прохоров, стой! Всем - стой! Черняев, вышли дозор метров на сто вперед. Скидывай свою бандуру," обращается снова к Прохорову." Включай. Умеешь"

Прохоров кивает и начинает настраивать радиостанцию.

? Ну, что там у тебя? Кругаль, где тебя черти носят" Кругаль подлетает, шустро садится на корточки, проверяет частоту.

? А ну тебя к лешему, отодвинься." Боев отталкивает радиста, цепляет наушники." Вот... Ток в антенне. Во, есть! Ноль первый, ноль первый." Боев негромко матерится." А! Ноль первый! Мы находимся..." Он хватает для верности таблицу кодировки радиопереговоров и начинает шпарить одной цифровой мешаниной.

Прохоров понимает, о чем ведет речь Боев. Из-за спины командира он поглядывает в таблицу и шепчет губами. Ротный докладывает комбату, что потерь не имеют и результатов нет - по той причине, что "д,ухов" тоже нет Потом ротный интересуется, где его два взвода, которыми руководит комбат. На хребтах по обе стороны ущелья их не видно ни в какой наблюдательный прибор. И уже без всякой кодировки добавляет:

? Где вы застряли" - ив сторону пару непечатных выражений.

Потом Боев снова переходит на язык цифр. Прохоров понимает, что он не хочет далеко соваться в горы без поддержки всей роты.

? Все. Связь окончена." Боев поворачивается к Прохорову и Кругалю и картинно разводит руками. Те на всякий случай улыбаются." Все. Я в весеннем лесу ковырялся в носу... Привал, орелики. Наблюдатели, занять посты.

Странный он сегодня, Боев. Будто что-то сломалось в нем.

? Рота! Отставить, черт... Взвод, подъем." Ротный стоит, широко расставив ноги, правая рука на автомате, а левую он упер в бок. Командир - волею судьбы - заброшенных неведомо куда волею судьбы.

? Привал закончен. Черняев - вперед!

Это уже обычный ротный. "Боев на боевых". Глаза цепко осматривают подчиненных, так, что всего лишь один взгляд распрямляет человека. Боев еще раз быстро вглядывается в лица, и если взгляд его, скажем, нельзя сравнить с пинком, то заряд все равно получаешь ощутимый.

Взвод карабкается вверх. Теперь вода во флягах булькает у каждого. У Птахина вообще чуть плещется. Каска раскалилась как консервная банка на костре. Хочется снять ее и швырнуть в пропасть.

А Птахин еле ползет. Прохоров подталкивает его стволом автомата. Карабкаются все молча, местами на четвереньках, как большие вооруженные обезьяны. Впереди Птахина "-Женька Иванов. Он первый в тройке. Прохоров слышит его хриплое дыхание и сам хрипит в унисон. В первые месяцы его, Иванова, Черняева и других таких же молодых каждый день в полной выкладке гоняли на одну и ту же горушку. "Штурмовали". Потом кросс. В конце концов ни у кого не осталось ни грамма жиру, а в теле появилось новое ощущение невесомости. Женька даже одно время курить бросил. Правда, снова начал, когда впервые увидел убитого. Из взвода. Точнее, тот парень, Сомов, был сначала ранен в живот. Разворотило внутренности. Везли его долго, хорошо попался приблудный ишак. Но по дороге Сомов умер. Его продолжали везти, уже мертвого, и всю дорогу взвод мучился от ужасного запаха склизких почерневших бинтов. А сейчас Женька, курильщик чертов, хрипит, но лезет. Ничего, у него еще вторая дыхалка откроется. Все же не зря их гоняли. Как Женька сам шутит, главное, ему воды не давать, чтоб легче подыматься было... Такая вот боевая тройка. Двое страхуют одного молодого. Взаимовыручкой называется. В бою без этого нельзя. Если кого-то ранят или убьют, оставшиеся двое тащат своего третьего. Если убьют еще и уже некому будет тащить, все равно трупы не оставляют.

Птахин разбил себе ладонь и теперь оставляет на камнях отпечатки крови. Прохоров уже испачкал себе руку, схватившись за такой камень. Но не вытирает ее. Ведь кровь - это не страшно. Страшно, если Птахин повалится и кубарем полетит вниз, а он, Прохоров, не успеет его подхватить. И тогда эту смерть трудно будет себе простить. В Афганистане жизнь и смерть переплетены. И бывает очень просто найти начало чьего-то конца: достаточно вспомнить предшествующие события. "Финал не за горами"," по разному поводу повторяет фразу Женька Иванов. Здесь он научился мрачно шутить и сквернословить. А не так давно сказал с тихой грустью: "Дожить бы, Степа..."

Война предъявляла неумолимые счеты. И они оплачивались: кто-то закономерно умирал, кто-то в срок получал награды и звания. И Прохоров не удивлялся, считал, что так, видно, всегда было. Для кого война, а для кого - мать родная. Одни не вылазили из боев, другие отсиживались на складах, снюхивались с дуканщиками и сплавляли им втихаря солдатское мыло, табак, крупы... Прохоров тащил на себе распухший труп товарища, завернутый в фольгу, как рождественская игрушка. А кто-то в это время перевозил контрабандную водку: в контейнерах, бочках с горючим. Однажды на границе такую бочку вскрыли, а на поверхности, как листопад на воде," этикетки. Оттого вся водка в Афгане крепко отдавала бензином. Как мухи на мед, слетались сюда романтичные девицы отчаявшиеся одиночки и просто женщины, не отягощенные принципами. Прохоров вспомнил, как на днях падал со смеху весь полк: заштопали на таможне ?чекистку? Ирэн из столовой. Говорили, что везла она чемодан чеков, а в присланной оттуда бумаге сообщили, что прятала их даже в "складках кожи".,

Разделил Афган людей. И прав был Боев, когда говорил, что честный становится здесь честнее, а подлец - подлее.

? Давай, Птахин, не отставай," задыхаясь, говорит Прохоров." Вон заберемся на ту горушку, ротный привал объявит.

Но за той горушкой начинается другая, а Боев и не думает об отдыхе.

? Терпи, Червяк, финал не за горами," оборачивается Женька. Лицо у него потемневшее, как у распаренного негра, на лбу налипли волосы." Не то наши ноги с мозолями под трибунал пойдут. Сами собой потопают

Прохоров от смеха хрипло кашляет. Птахина поддержка приободряет. И восхождение медленно продолжается. Боев все же объявляет привал. Все валятся снопами.

? Вызывай комбата." Боев устало опускается рядом с Прохоровым, достает флягу, со скрежетом отвинчивает пробку. Пьет маленькими глотками.

? Ноль первый на связи," говорит Прохоров и протягивает наушники.

? Ноль первый, находимся в...

Боев смотрит в карту, называет координаты, а Прохоров мысленно их повторяет, ему хочется запомнить эти цифры, в магической символике которых скрыт этот заброшенный уголок. Запомнить на всю жизнь. Раньше подобных желаний не возникало.

? Не могу без прикрытия," говорит Боев." На фига нужен такой риск" Что" Замок, замок..." Боев срывает наушники." Хочешь, зараза, чтоб и рыбку съесть и на бабу влезть.

Прохоров догадывается, о чем шла речь. В батальоне придумали условный сигнал "замок". Когда что-то надо скрыть от ушей полкового начальства и вовремя оборвать конфиденциальные радиопереговоры, произносилось это короткое слово. Прохоров понимает, что комбат хочет выиграть время, а Боев, в свою очередь, не хочет отрываться от основных сил. Если же ротный будет ждать комбата, то банда уйдет.

? Я в весеннем лесу пил березовый сок..." Боев задумчиво напевает себе под нос, и песня звучит здесь странно и нелепо." Замок, замок..." усмехается вдруг он." А знаешь, Прохоров, по чьей милости под Асадабадом нас чуть своя же артиллерия не накрыла?

? Комбата?

? Верно." Боев сплевывает." Все знаете. Вот и в тот раз он мне про "замок? шептал. Потом узнал, что он не доложил командиру полка, что мы давно за перевалом. Про запас, значит, оставил перевал, чтобы потом ловко доложиться. Хитер. Как мы тогда уцелели" - Он бормочет совсем тихо, будто забыл уже о Прохорове." Повезло. Ладно, выберемся отсюда" все припомню ему...

Он замолкает, потом вдруг резко встает.

? А ну, давай Черняева ко мне.

Ротный достает карту и вместе с Черняевым склоняется над ней, потом быстро складывает и прячет карту в кармане на груди.

? Как настроение" - Боев старается сказать это как можно мягче, пытливо смотрит на солдат, задерживает взгляд на Саидове.

? Нормально," мрачно отвечает кто-то.

...Взвод все глубже и глубже уходил в ущелье. Прохорову казалось, что каменные стены сдвигаются и скоро совсем сомкнутся, захлопнутся за ними. Шли по мертвой долине, где не было ни реки, ни кустарника и, уж конечно, цветов.

Да и долиной это место трудно назвать: просто нейтральная полоска между противостоящими хребтами-великанами...

Боев упал первым. Он рухнул плашмя, без звука и без стона, будто внезапно потерял сознание. Прохоров бросился к нему, еще не осознав, что случилось с ротным, но откуда-то сверху громыхнула очередь, Прохоров инстинктивно упал, стащил с себя радиостанцию. Он хотел что-то крикнуть но слова застряли в горле. Он перевернул Боева и увидел расползающееся пятно на груди. Ротный был мертв.

Вокруг железным градом зацокали пули. Горячие градинки - отрывисто и вразнобой. Прохоров отполз назад, здесь была низинка. Где-то в стороне страшным голосом кричал Черняев:

? Рассредоточиться! Всем рассредоточиться!

Но уже было ясне духи засели на склонах ущелья. А взвод лежал открытый как на сковородке. Горы захлопнулись. В какие-то доли секунды Прохоров осознал, что им будет туго, очень туго. Оставалось ждать наших, в худшем случае - продержаться до темноты. Черняев продолжает что-то кричать сорванным голосом, очень трудно разобрать слова, сплошной крик:

? Рассредоточиться... Не лезть... Патроны...

Прохоров осторожно выглянул из укрытия, броском подался вперед, ухватил за ремень короб радиостанции. За камнем в десяти шагах распластался Женька. А рядом на открытом месте - Птахин.

" Червяк, давай сюда, живо! Птахин приподнял голову.

? Ползком, дурень!

Отчаянно виляя (адом и пятясь, Птахин сполз в укрытие. На бескровном его лице отчетливо выделялась черная щетинка. Прохоров глянул в круглые глаза Птахина, прикрикнул:

? Не дрейфь! Осторожно выгляни - и наблюдай! А я свяжусь с нашими.

Он повернул короб радиостанции и охнул: в ней зияла рваная дыра. Прохоров растерянно посмотрел по сторонам

? Капец... Сидим без связи.

? И что теперь" - прошептал Птахин. Он еще ничего не понял, лежал на дне низинки, как на донышке жизни, втянул голову в плечи, а автомат выставил далеко перед собой.

Прохоров так и не успел ответить. В следующее мгновение тупая волна обрушилась на него, перевернула, бросила с силой. Очнулся он от острой боли, показалось, кто-то отрывал у него правую руку. Прохоров разлепил глаза. В ушах гудело и свистело, он ничего не слышал. Рядом кто-то копошился, судорожно рвал рукав его куртки. Прохоров скосил глаза, узнал Женьку, потом увидел залитую кровью руку, заскрежетал зубами

? Потерпи, Прошечка,? шептал одними губами Женька. Он рвал зубами индивидуальный пакет. Наконец вытащил бинт и начал туго заматывать руку.

? Духи, суки, из миномета шпарят," бормотал он сдавленным голосом. Будто подтверждая его слова, совсем близко грохнул взрыв. Женька повалился на Прохорова. Вокруг застелило пылью.

" Что с Птахиным" - спросил Прохоров слабым голосом и услышал себя будто издалека.

Птахин лежал в той же позе, втянув голову, одной рукой вцепившись в автомат

? Убит...

? Женька," прошептал Прохоров," как же так? Как это случилось так? Нам ведь домой, Женька! - продолжал бормотать он нечленораздельно.

Он горячо шептал про дембель. Союз, про дом, про вес далекое, так нелепо отодвинувшееся совсем в иное измерение. И еще не осознавал, что шагнул уже в иной мир, с неестественной логикой, несправедливой и чужой...

? Ротного убили... И Червяка тоже... Женя!" продолжал лихорадочно шептать Прохоров, будто пытался в этом потоке слов остановить случившуюся несправедливость.

" Молчи, Прошечка... Видишь, я и то уже не трушу. Прорвемся.

? Рацию прострелили...

? Видел.

Иванов закончил перевязку, взвалил на себя раненого, пополз по низине. Прохоров уже очухался, пытался ползти самостоятельно.

? Куда ты меня?

? Сейчас, потерпи. Вот здесь" под скалу ползи. Прохоров протиснулся в щель. Сверху нависала огромная глыба. Потом Женька подкатил несколько валунов и полностью закрыл ими щель. Виднелась только голова Прохорова.

? Это чтобы тебя осколками или пулей не задело. Вот... Спереди еще один камушек... А теперь ты как в крепости.

? Женька, мне духов не видать1

? И не надо тебе. Давай свой автомат, все равно стрелять не сможешь.

Иванов заглянул в дыру.

? Не дам." Прохоров левой рукой вцепился в оружие.

? Ладно, гони тогда патроны. Живее...

Прохоров молча стал вытаскивать боеприпасы, себе оставил только один магазин и фанату.

? Ну, все, Прошечка, крепись. Нам только бы продержаться.

Он быстро рассовал по карманам магазины, гранаты и уполз.

Прохоров постарался устроить раненую руку. Местами через бинты просочилась кровь, он с тупым равнодушием посмотрел на нее, потом повернулся на левый бок. Так было удобней. Рука горела огнем, раскалывалась голова. "Меня контузило"," подумал Прохоров и провалился в темноту.

Он очнулся, с трудом открыл глаза и не сразу понял, где находится. Потом неловко повернулся, и тотчас острая боль пронзила раненую руку. Прохоров сжал зубы и подавил стон. Когда резкая боль стихла, он вспомнил об автомате и лихорадочно стал искать его рядом с собой, наконец нащупал и успокоился. В норе было совсем темно. Прохорова поразила тишина. "Душманы ушли"! А наших забрали вертушки!? Он похолодел от этой мысли и стал поспешно выбираться из норы. Камни словно вросли в землю. Он уперся ногами, напряг все силы, чтобы сдвинуть булыжник. И вдруг рядом совершенно отчетливо послышался голос. Тут же зазвучал другой - резкий и хриплый Это случилось так неожиданно, что Прохоров содрогнулся всем телом. По полю шли двое в чалмах, каких-то серых куртках и шароварах, с автоматами наперевес.

Прохоров подтянул рукой оружие, воткнул его магазином между камней. Мушка ходила ходуном. Он вспомнил о гранате, нащупал се холодную ребристую рубашку и положил рядом... Только сейчас он увидел Иванова. В темноте казалось, что он спал. Смутно белело лицо. Автомат валялся в стороне. Один из бородатых подошел к распростертому телу, пнул его ногой, потом поднял автомат, забросил его за плечо.

Прохоров до боли закусил губу, в горле клокотал крик, палец дрожал на спусковом крючке.

Моджахеды между тем диииуиись дальше, один из них снова нагнулся, поднял автомат, бросил товарищу. Тот ловко поймал оружие в воздухе.

"Все убиты" Неужели все".,." Прохоров с ужасом смотрел, как душманы медленно и деловито собирали оружие, как переговаривались, перебрасывались короткими гортанными фразами. Прохоров стал втискиваться в спой склеп как можно глубже, со страхом вдруг подумал, что духи смогут найти его по кровавому следу. Но двое продолжали неторопливо двигаться но полю, сгибаясь под тяжестью навьюченного на себя оружия. Потом они исчезли из поля зрения Прохорова, а когда снова появились, он понял, что подошли они к Черняеву. Он лежал на боку, будто прикорнул после трудного боя. Прохоров хороню разглядел, что это был именно Саня Черняев" длиннорукий, худой и нескладный. Бородатый опять наклонился за автоматом. И вдруг грохнуло, яркая вспышка блеснула у груди Черняева, будто сам он изорвался от переполнившей его горечи Взрыв эхом покатился по ущелью, дробясь и медленно затихая в дальних отрогах гор. Когда рассеялась пыль, Прохоров увидел лишь разметанные взрывом тела. Дрожащей рукой он нащупал маленький горячий осколочек, который- срикошетил от камня. Он отрешенно посмотрел на него и пожалел, что не убит этим кусочком металла.

Откуда-то слева или справа раздались гортанные, злые крики. Голосов было много, они словно ожили, прорвались из оцепенения. Появились люди. И было несколько десятков, они сновали, метались у трупов, обшаривали их своими цепкими руками. Несколько человек стоппилось у тела Черняева. Один, высокий, плечистый, что-то кричал и яростно доказывал, потрясая скрюченными пальцами.

"Что, собаки, не понравилось" Не понравилось"" - давясь от см.им шептал Прохоров. Он сжал и кулаке свою единственную гранату, разогнул усики от чеки. "Неохота подыхать в норе"," подумал с отвращением, сжал зубами кольцо и приготовился. Зазвучали выстрелы, короткие, как хлопки. Он видел, как бородатый подошел к Женьке и в упор выстрелил в лицо. Голова резко вывернулась в сторону, как что-то неживое, нечеловечье. Прохоров зажмурил глаза и сжал кольцо с такой силой, что хрустнули зубы. Он поднял автомат, попытался установить его одной рукой, но оружие не слушалось, заваливалось на бок, и Прохоров понял, что вряд ли сможет в кого-либо попасть. И тогда он уронил голову на камни и тихо заплакал

Наконец выстрелы смолкли. Душманы подняли и унесли убитых взрывом гранаты, забрали с собой все оружие и скрылись за горой.

Камень, которым был завален лаз, не поддавался, будто прирос к земле. Прохоров уперся ногами, головой и рукой, стал толкать что есть силы тяжелый могучий валун. После нескольких попыток удалось продвинуть его вперед. Выползать пришлось по-пластунски; он протиснулся наружу, встал на четвереньки, оперся на автомат и потом уже поднялся на ноги В глазах поплыли красные круги. Он прислонился к скале, отдышался, проверил, на месте ли граната в нагрудном кармане. Потом провел рукой по лицу, нащупал под носом твердую корочку крови, стал осторожно отдирать ее ногтями. "Умыться бы". Фляга висела на поясе. На дне бултыхалось немного воды. Прохоров отвинтил зубами пробку. Воды хватило на один глоток. Он снова почувствовал слабость и опустился на землю. Какое-то время находился в забытьи, очнулся в ужасе: показалось, что кто-то пристально смотрит на него из темноты. Из-за горы выглянула серая луна. В неверном ее свете выделялись бесформенные пятна: тела убитых. Прохоров встал и, шатаясь, побрел к Женьке. Тот лежал в прежней позе с неестественно завернутой головой. Прохоров подошел, остановился рядом с телом, затем обошел его с другой стороны и сдавленно вскрикнул: вместо лица было черное месиво. Он опять затрясся в беззвучных рыданиях и, не чувствуя под собой ног, побрел дальше. Он увидел труп Саидова, раскосые его глаза были наполовину прикрыты, но Прохорова поразило другое: отрубленные кисти рук.

Он шел от одного тела к другому, узнавал погибших, шепотом произносил их имена. Некоторые были раздеты и белели в лунном свете. Страшные черные раны покрывали тела всех несчастных, особенно заметные на раздетых. Сейчас Прохоров наяву восстановил картину глумления, сатанинского куража, когда поверженным приносят посмертные страдания и унижения, выкалывают глаза, отрезают уши, вырывают плоть выстрелами в упор

Он спотыкался, шатался и медленно продвигался по каменному полю, но в лица убитых не заглядывал, не останавливался, проходил мимо, потом, будто забыв что-то, возвращался и снова брел от трупа к трупу. Он тихо выл и не верил, что остался жив, ему казалось, что он, так же как и его товарищи, давно убит и теперь не сам Прохоров, с окровавленным лицом, израненный, а его тень бродит над полем в скорбном молчании. Слишком страшной была явь.

"Вы спите, ребятки, спиз-е. Добре все будет. Я ведь тоже с вами. Вы только простите меня, ребятки, чуете? Ведь я ж совсем один как перст, зачем меня оставили, как же так??

Он долго стоял, потом опустился на землю, отдышался, нашел свою пустую флягу, прицепил обратно к поясу, вытащил из норы вещмешок. Там был сухой паек на двое суток Прохоров еще раз добрым словом вспомнил Женьку, который не забыл и об этом. Как знал... Прохоров нацепил вещмешок на плечо, сверху повесил автомат и побрел прочь. Могли вернуться душманы. До рассвета надо выбраться к своим.

В свете луны влажно блестели камни, нависшие над головой скалы казались еще выше и неприступней. Он с трудом находил дорогу, падал на острые камни, каждый шаг отдавался болью в раненой руке. Он шел в полосе бледного света, и перед ним колыхалась его слабая тень. Голова раскалывалась от боли, лицо, раненая рука, все тело горело огнем. Он понял, что начался жар. Но хуже были муки жажды.

Так он брел очень долго, пока в разгоряченной голове не промелькнула трезвая мысль: надо идти по теневой стороне. Он тут же перешел в тень и двигался теперь почти в полной темноте. Ему казалось, что наши должны быть где-то рядом. Временами ему чудились голоса, приглушенный расстоянием разговор, он останавливался, сдерживал хриплое

СУРОВЫЕ

Обелиск Старик

дыхание, со страхом вслушивался в тишину, потом снова шел.

Время словно перестало существовать. Он смутно видел неровную дорогу, камни, горы, как вздыбленные чудовища. Они заслоняли собой небо, и Прохоров видел только прыгающую луну и помнил свои шаги. Он беспрерывно считал: "Раз, два, три... раз,. два,. три..." В движении заключалась жизнь.

Под утро он свалился замертво, то ли потерял сознание, то ли вконец обессилел.

Когда очнулся, солнце стояло уже высоко. Он лежал у большого камня. Возможно, в темноте наткнулся на него и упал. Автомат зажат в руке. Прохоров сел и огляделся. Вокруг простирались, уходили вверх горы. Он нащупал флягу, отвязал ее, потряс, отвернул пробку. На распухший язык сползла последняя капля. "Надо идти"," подумал и с трудом встал. Руку пронзила резкая боль. Пальцы сильно распухли и приобрели синюшный оттенок. Он решил сделать перевязь на груди. Пришлось повозиться, чтобы скинуть куртку, потом он таким же образом снял тельняшку, оторвал снизу полосу, связал ее в кольцо, надел на шею. Всю эту операцию пришлось проделать одной рукой. Теперь идти было гораздо легче. Рука не затекала.

К реке он вышел через час. Несколько раз Прохоров обманывался, когда видел впереди белеющие известковые породы, с отчаянием думал, что сбился с пути, но наконец вышел к долине. Впереди уже призывно блестела, искрилась вода. Вздох облегчения вырвался из груди, он ускорил шаг, потом побежал, придерживая сползающий автомат и одновременно больную руку. Он бросился к воде, погрузил в нее лицо, стал хватать ее ртом, вода затекала в ноздри, уши, он отфыркивался, хватал по-рыбьи воздух и снова пил. Она была мутной, коричневатого глинистого цвета, но удивительно холодной и вкусной. Наконец он насытился и, как уставший аллигатор, медленно сполз в воду, прямо в обмундировании, в ботинках, повернулся на спину, чтобы не замочить раненую руку.

После купания он почувствовал себя лучше. Ночь помнилась смутно, как во сне, казалось, проведи рукой, и она исчезнет как наваждение, бессмысленная странная ночь, которая осталась только его памятью и ничем иным. Ночь отделяла от еще более страшного и жестокого наваждения, которое наплывало, подавляло его, он наяву видел лица товарищей, ротного, упавшего плашмя, будто споткнувшегося, Женьку, его горячий шепот, Птахина, застывшего в ужасе... Если он только не сошел с ума...

Он встрепенулся, когда слух его уловил далекий очень знакомый звук, какой-то вибрирующий гул. "Вертушки"," подумал он растерянно. Звук нарастал, обретал все боль шую материальную силу, наконец из-за гор выплыли вертолеты, целых четыре пары, пятнистой тритоньей окраски, с красными звездами. Прохорова будто подбросило, он кинулся к реке, на ходу замахал руками, закричал долго, пронзительно "А-а-а!". Но вертолеты ровно продолжали свой полет, деловито прострекотали в стороне от Прохорова и быстро исчезли за горами. Прохоров не поверил глазам. Еще некоторое время он стоял в растерянности, ждал, что хоть один вертолет повернет назад, стремительно клюнет вниз, к нему, отчаявшемуся, зависнет сильной громадиной, обдаст жарким воздухом...

Вертолеты не вернулись. И, ни о чем уже не думая, он схватил автомат, вещмешок, и бегом припустил обратно. Он бежал, задыхался, чувствовал, что вот-вот сердце выскочит из груди, он не успеет, не добежит, умрет на полпути. Он бежал и не чувствовал ног, прошло совсем немного, он снова увидел вертолеты. Они шли на большой высоте, похожие на голубые пылинки. Прохоров рухнул на землю и лежал, пока не успокоилось дыхание. Каменистая поверхность обжигала лицо, он перевернулся на спину, вытащил из-под себя автомат. Он понял, что теперь как никогда свободен, что жизнь его и смерть принадлежат только ему одному. Странное спокойствие овладело им - спокойствие человека, которому некуда спешить.

Прохоров вернулся к реке, развязал свой вещмешок и высыпал его содержимое. Тускло блеснули патроны. Он сгреб их в сторону. Положил перед собой банку тушенки, две банки с кашей, банку со сгущенным молоком и пачку галет. Еще - фляга с водой. Цена жизни. Есть еще автомат, и худо-бедно он сможет стрелять одной рукой - лежа или с бедра. Наконец, есть своя граната - на тот, самый крайний случай.

Тушенка вызывала отвращение. Он решил обойтись сгущенным молоком. Патроном пробил два отверстия, жадно присосался к банке. Густая сладкая масса заполнила рот, он

Дорога в медбат

Недавно в нашей редакции прошла выставка московского художника Геннадия ЖИВОТОВА.

Все очень просто. Вещественно и - нереально. Все - зыбко, неопределенно н невыносимо-конкретно. Как сама та война, что легла на нашу совесть тяжелым гнетом нечали, недоумения н стыда.

Никакой эстетизации. Никакого восхищения красотами земли. Не до того - как воину в бою, нод пулеметами, на заминированной троне среди гор. И если по старой несне Высоцкого, то все наоборот, все" против тебя: "ведь это не наши горы, они не но могут нам". И остается только "отставить разговоры, вперед н вверх, а там...".,

Картины, картины... Это боль стиснутых зубоа, это отчаяние азарта схватки в предчувствии гибели, это желание запрятать подальше все горькие вопросы, это страх н надежда, сознание небывалой хрупкости собственной жизни. Натужный рокот боевой техники, рев пламени н черпого дыма, свист пыльного жаркого ветра. Мертвящая стужа горных ночей. Кровь. Письма. Афганская война.

Я не был там. Могу лишь догадываться. А московский художник Геннадий Жнвотоа небывал. Увидел. Проник в нечто сокровенно-важное, определяющее. Иначе не было бы таких картин.

Теперь говорят: политическая, историческая оценка афганской войны еще впереди. Возможно. Но оценка нравственная той дикой девятилетней бойне дана давно. Она в груди народа, в его отношении к афганской драме. Та оценка, что молнией пробила сердца, когда нервая "похоронка" пришла домой а Союз из чужой, далекой горной страны. Эта нравственная оценка а сдержанно-гневных строках журналистов, наконец-то получивших возможность высказать все, в нескольких книгах немногих писателей - непосредственных свидетелей тех событий. Она в картинах Геннадия Животова, быть может, нервого из тех, кто увиденное им лично в Афганистане сумел выразить живописными средствами на картоне н холсте.

На что иохожн эти картины, что напоминают они"

Самое первое, впешнее впечатление: репортерские снимки, стоп-кадры кинодокументалистов. Потом понимаешь, что ошибся: картины афганского цикла Г. Животова несут в себе нечто гораздо большее, чем эмоциональный отклик или усвоенную информацию. Их внутреннее содержание при всей ясности н традиционности формы несравненно богаче н объемней короткой кннофотоцнтаты. Это скорее вснышки воспоминаний в отблеске далекого разрыва, куски страшных снов, от которых человек просыпается среди ночи н долго сидит в темноте.

глотал ее с наслаждением, ощущал, как она обволакивает язык, горло.

"Мы летели в южном направлении," прикинул он," значит, двигаться надо на север". Прохоров посмотрел на запотевший циферблат часов, покрутил колесико. Часы стояли. Когда купался, попала вода.

К полудню мысли его стали путаться, вода не спасала, жаркий блеск ее казался расплавленным металлом. Голова раскалывалась от боли, паиаму и каску он потерял в бою. Он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Прохоров снова спустился к воде, намочил голову и лежал, не в силах подняться. Когда он все же выпрямился, то остолбенел: впереди зеленели поля, будто из миража возникли глинобитные домики, дувалы. Прохоров даже разглядел фигурку в поле. Он испуганно присел и, согнувшись, побежал прочь от реки. За излучиной он остановился, пришел в себя. Здесь он невидим. Но любой встречный тут же заметит его, закричит пронзительно, кишлак оживет, загудит многоголосо, выбегут черные люди с ружьями...

Маленький кишлачок был опасен не меньше, чем безжизненная горная пустыня. Потому что теперь Прохоров - волк, который стороной обходит жилище человека. У него нет ни друзей, ни союзников, и только ночь он выбирает в спутницы. Он смотрит на мир глазами зверя - раненного, затравленного, но еще опасного. Он жил в перевернутом мире.

Когда кишлак остался далеко позади, Прохоров выбрал себе место для отдыха. Под скалой находилась естественная ниша, очень похожая на вчерашнее укрытие. Он каблуком раздавил скорпиона и лег прямо на землю. Предстояли долгие часы ожидания. Теперь многое становилось на свои места. Он понял, что идти ему можно только ночью и только в редких случаях днем. Он должен остерегаться заминированных троп, ядовитых пауков, змей, камнепадов. Ему грозила смерть от жажды, солнечного удара, голода. Но самой опасной была встреча с человеком, с кочующей душ-манской бандой, даже с ребенком.

Пока Прохоров шел, думал только о дороге. Но теперь вчерашний день вновь встал перед глазами. Он наяву видел страшные картины, слышал грохот взрывов, визг пуль, треск очередей: звуки боя, как шквал, поднялись из ниоткуда и обрушились на него. Надрывный непрекращающийся звон поплыл в голове, будто рядом только что рванула мина, как в тумане зазвучали голоса, раздробленные очередями и эхом, страшные, неживые голоса. Сержант Черняев отдает последние команды, и его сорванный голос заглушает своей мощью торжествующие крики врага. Он уже знает, что уйдет из боя последним, как командир гибнущего корабля. Он готов устроить врагам последний салют. Женя Иванов умирает от ран в своем окопе и уносит тайну о своем друге солдате Прохорове. А рядом - уже окоченевший труп капитана Боева. В его лице застыли печаль и досада, а брови на переносице так и остались сомкнутыми, будто ротный по-прежнему озабочен своей тайной мыслью.

Прохоров видит, как враги кромсают, режут, истязают мертвые тела - тела его товарищей. Белый день становится цвета крови. Прохорова трясет крупной дрожью, он царапает камни, рвет их, будто эта земля и эти камни - причина его ужаса. "Всех, всех порубили, звери, нелюди... Что же теперь будет, что же будет"?

Он катается по земле, а солнце продолжает безучастно палить над головой, жаркое и безразличное. "Никогда ты не дембельнешься, Женька, ты навечно в солдатской форме! И ты, Саня Черняев, и все вы, ребята, Саидов, Птахин, Кругаль... Все вы теперь навечно призванные. Только что я скажу твоей матери, Женя? Разве то, как ты спас меня, а я даже не смог закрыть твоих глаз, потому что глаз уже не было" Не поймет меня она и не простит. Прощают только мертвых. Но им ни к чему прощение".,

Когда сгустились сумерки, Прохоров выскочил из своего укрытия, согнувшись, пробежал к реке, упал на сырые камни и долго пил воду. Он вытер с лица холодные капли, почувствовал, что сразу отяжелел, размяк. Потом вернулся на свое место, неторопливо собрал консервы, патроны. Он подумал, что жажда отупляет человека гораздо быстрей, чем голод, и представил, как его загустевшая и обезвоженная кровь медленно, тягуче пульсирует в капиллярах головного мозга, как затухают удары сердца и тело его постепенно засыхает под солнцем на середине пути к перевалу. Коричневая мумия скалила ему зубы.

Когда совсем стемнело, он отправился в путь.

Через два, а может, три часа Прохоров понял, что русло реки неуклонно поворачивает вправо. Он остановился. Если идти вдоль реки - отклонишься от курса, а кроме того,

И когда всматриваешься пристальней в напряженную пластику, а угрюмые образы персонажей на картинах Геннадия Животова, а эти резко, условпо н сильпо напитанные лица людей" наших солдат, десантников, вертолетчиков н их противников - душманов, которые тенерь, с наступлением повых времен, обрели н поаые свои недлинные названия," понимаешь ту громадную разницу в раскрытии ввутрепиен сущности явлений, что лежит между способностью фиксировать факты стеклом фотообъектива и возможностью постигать глубинные связи фактов, чувств и вещей живым глазом художника.

Художник приветствует прошедших через афганский ад, он сострадает н протестует" как умеет, па своем языке.

Он на просто осуждает войну, как неприемлемый снособ разрешать людские противоречия. Он проклинает ее. Как величайший грех н абсурд. Как преступление, затеянное теми, кто ие желает искать другие доводы в споре идей, кроме истребления себе подобных. Потому в иных его картинах, таких, как "Цветы для президента" плн "Мальчики играют а войну", звучат ноты презрительного, уничтожающего сарказма но адресу тех, кто в бессилии полновластия приказывает своим сыновьям учиться убивать.

Вспышки воспоминаний. Встречи, которых не забыть. Широкими, уверенными мазками кисти оин сохранены навсегда. Множество мыслей н чувств вызывают картины "Дорога в медбат", "Полдень", "Арест" и а особенности картина "Тяжелое ранение", быть может, лучшая а серии. На этом холсте, вероятно, предельно концентрированно выражено н запечатлено неизъяснимое: ужас безмерного страдании молодой ногнбающей души, отлетающей нз искореженного войной человеческого тела - в палящем чужом солнце, на ненужной безвестному солдату чужой земле.

Недолго пробыл а Афганистане Геннадий Животов. Он ие принимал участия в боевых действиях. Но увидел и понял художник многое. И самое главное, что ареэалось в его сердце н отразилось в его работах," это осознание обреченности и бессмысленности насилия, это резкое, органическое ненрнятие самого воздуха войны н вражды, а котором делается столь условной, столь призрачной, столь беззащитно-уязаимой сама святыня человеческой жнзнн.

Наверно, потому его картины так похожи на глаза воннов-"афган-цев", в которых навек застыла сухая печаль неизбывной душевной муки. Глаза, каких не спутать пи с чьими.

Ф. ВЕТРОВ

Колонна

впереди - сплошь кишлаки, густозаселенная зона. Но сколько можно протянуть без воды, если двинуть напрямик через горы"

Так ничего и не решив, Прохоров осторожно опустился на карачки и стал пить воду. Сейчас он остро почувствовал привкус глины, но вода не теряла от этого своей живительной силы. Прохоров, подобно пустынному верблюду, запасался влагой впрок...

Он не знал, сколько времени спал," солнце стояло уже высоко. Прохоров перекатился на спину, осмотрелся, потом осторожно откашлялся. Здесь царствовала застывшая прозрачная тишина, которую волен нарушить только сам. Серые, коричневые обломки, валуны устилали склоны гор. "Кто их здесь разбросал"" - подумал Прохоров. Только сейчас он услышал странный, но очень знакомый звук. Посмотрел на руку: его часы снова шли. Это маленькое событие приятно поразило Прохорова.

На вершине горы он огляделся. Вокруг тянулись невысокие горы, пятнистые от верблюжьей колючки, округлые, как огромные кочки. Прохоров всматривался в них, пытался угадать, в какой стороне находится его полк. Но повсюду на линии горизонта виднелись лишь кромки гор. Вдруг ему показалось, что на склоне соседнего хребта движутся небольшие черные точки. Несомненно, это были люди. Вскоре они приблизились настолько, что Прохоров сумел разглядеть их бородатые лица. "Одиннадцать"," подсчитал он. Шли они цепочкой, неторопливо, но размеренным темпом, как люди, которые знают свои силы и берегут их в долгом пути. Первый, перепоясанный лентами с патронами, нес на плече ручной пулемет, остальные были вооружены автоматами. Группа безмолвно прошла в нескольких десятках шагов от Прохорова и так же тихо скрылась за горой. Прохоров перевел дух и опустил автомат. "Была бы целой правая рука," подумал с горечью," расквитался бы за ребят".,

Он съехал по щебенке вниз, развязал вещмешок, достал сначала тушенку, но тут же сунул ее обратно. Взял банку с кашей. Потом отсоединил крышку ствольной коробки автомата и острым ее углом вскрыл консервы. Каша была с мясом, он проглотил ее, голод заглушил все другие чувства. Теперь предстояла неприятная, но необходимая процедура: перевязка. Он достал из кармана индивидуальный пакет, оторвал зубами край прорезиненной оболочки, потом размотал почерневшие бинты. Они ссохлись и приклеились к ранам. Сейчас Прохоров смог точно определить, что у него три осколочных ранения. Он сжал зубы, рванул присохший бинт. Тут же потекла кровь. Выматерившись вполголоса, он но живому отодрал бинт и с других ран. Одна дырка была выше локтя, две другие - ниже. Он закусил губу и начал быстро и туго намазывать бинт, сквозь него тут же просачивалась кровь. Жаль, бинта оказалось мало. Он подобрал грязный заскорузлый бинт и тоже намотал его на руку. Потом вытер еле зы и леч передохнуть. Раны горели огнем, будто их посыла ш перцем и продолжали бередить. Во рту пересохло. Кляня себя, Прохоров открыл флягу, сделал глоток. Воды оставалось меньше половины.

"Как быстро меняются привычные ценности, когда остаешься один на один с природой. Самос главное, оказывается, не долг перед обществом, а вода и пища. Скоро мои скудные запасы ПОДОЙДУТ к концу, и мне останется только лечь и умереть. Меня не спасут ни вера в какие-то идеалы, ни мое школьное образование, даже автомат не спасет, ибо не в силах высечь из камня две простые вещи: хлеб и воду".,

Прохоров почему-го вспомнил, как однажды Боев ни с того ни с сего привел роту в клуб." "Сидите и смотрите телевизор. А то совсем озвереете". Он еще сказал, что кино - это вранье, а тут хоть жизнь увидите. Сам сел среди солдат и время от времени отпускал реплики. Передача была о комсомоле. Рота no-злому гоготала- А потом показали какого-то студента, не то театрального, не то кинемазхз-графичеекого института. Он все старался убедить, какая тяжелая работа у актера Боев выругался: "Трудно тебе, бедняга," и добавил:? Но всем полку нет ни одного сынка начальника. Одна рвань колхозная, пролетариат!" Черняев поддакнул: "Губы писой сложил, толстозадый. Сюда б его на отдых!?

Пока не обрушилась жара, Прохоров решил идти. Он снова карабкался по склону, снова обдирал руки, ранки покрывались пылью, но он даже не замечал их. Он в сердцах клял все эти катаклизмы, которые миллионы лет назад вздыбили поверхность земли, ругал последними словами вес эти горы, перевалы, ущелья и каньоны. Он чувствовал, как ярость прибавляет силы, зло рассмеялся, закашлялся, стал изрыгать проклятия нечеловеческому зною, невыноси-

Тяже me ранение

Арест

5? s х а с".,

з в

Полдень

Миноискатели

мому климату, всему этому богом забытому Афганистану, который столько уже унес жизней и исковеркал судеб. Он хрипел матерщиной во весь голос, и эхо нецензурно отзывалось ему. Он клял "борцов за ислам", моджахедов, которые не добили и так и не могут добить его, и потому он назло всем и наперекор выживет, выйдет к своим. Прохоров исчерпал запас ругательств и стал проклинать свою незавидную долю, голос его уже сорвался, как бывало у ротного, хрипел, переходил на евистяший шепот, он задыхался и все чаще останавливался, пока не рухнул плашмя. Автомат слетел с плеча, гулко цокнул о камни, а сам Прохоров кубарем, как бревно, покатился вниз. Он с размаху ударился о валун, долго лежал, потом с трудом встал, подобрал автомат и побрел искать тень.

Им овладела глубокая апатия. "Вот так умирают от жажды"," думал Прохоров равнодушно. Он лег, повернулся на бок, чтобы не видеть раскаленного неба, уставился взглядом в камень. "Выпить последние капли - и умереть. Никто меня не неволит. Я как никогда свободен в выборе: жить или умереть, встать и снова идти, или навсегда остаться у этого камня". И что смерть" Эта земля хранит в себе немало чужих останков. Древние македонцы, моголы, англичане... Многие шли этим путем...

"Когда со временем побелеют и мои кости," отрешенно размышлял Прохоров," случайные путники будут думать: вот останки несчастного, видать, не дошел до источника. И не придет им в голову, что человек сам сделал выбор и сам ушел из жизни, легко и спокойно, как исполнивший свой долг и оттого ставший свободным. Я два года выполнял долг и теперь свободен, теперь имею право распорядиться собой. Выпить последние капли, как сто грамм перед казнью, и..." Прохоров посмотрел на автомат, потом полез и карман, вытащил гранату. Запал находился в нагрудном кармане. Он пошарил - вытащил и его. Вместе с запалом выпал маленький осколочек металла. "Как он попал ко мне? Наверное, сунул машинально". У осколка были острые края. Прохоров близко поднес его к глазам и внимательно рассмотрел неровные зазубрины. "И Сашкина граната меня не задела..."

Он лег на спину, поправил распухшую руку. В раскаленном небе плавилось солнце. Прохоров прикрыл глаза и сонно подумал: "Язык - как пятка". В его воспаленном воображении появилась река. Совсем другая - река его детства, со студеной прозрачной водой, черным омутом. Он видит бережки в зеленой мокрой траве, поросшие явором и упругим кустарником, за который так удобно хвататься, когда опускаешься на илистое жирное дно. Он наяву чувствует студеные волны, дуновение ветра и рябь от него... С противоположного берега боязливо спускаются к воде коровы, переваливаются тяжело, покачивая выменем.

Вода была кристальной, осязаемо-прохладной. Прохоров видит, как солнечные зайчики дрожат на дне реки и темные спинки плотвы шевелятся среди водорослей. Они на пару с Зойкой собрались купаться. Она быстро скидывает платье и неторопливо, в чем мать родила, заходит в воду. Она почему-то любила купаться нагишом. Он же стоит в своих черных сатиновых трусах и очумело смотрит на нее.

? Ну, чо зенки вылупил" - весело кричит она." Ходи сюда!

? Бесстыжая..." выдавливает он восхищенно.

" Чи ты меня голой не бачив"

Он замечает, что говорит она сейчас по-ихнему, по-деревенски. Хотя давно уже взяла моду выражаться по-городскому. И его все учила, как надо разговаривать. "Так, як у тялявизоре??" спрашивал он. "Эх, ты. темнота. А еще отличник..." важно отвечает она." "Как в телевизоре" надо говорить, ты - "У тялявизоре".,? Тогда уж "по телевизору"," смеялся он.

Они плавают от бережка к бережку, Зойка громко фыркает и как бы невзначай задевает его своим скользким русалочьим боком.

? А если хто придеть сюды" - спрашивает он, оглядываясь по сторонам.

? Ну и что с того" Прогонишь. Ты ж умеешь...

Она сидит на бережку и выжимает свои соломенные волосы. Тело у нее белое, пышное, а руки и ноги до колен - загорелые. Оттого кажется, что Зойка сидит в гольфах и длинных перчатках.

Он деликатно отходит за кустик, поворачивается к ней спиной и выкручивает трусы. Зойка неторопливо и, кажется, неохотно одевается. Потом он провожает ее до хаты, она что-то рассказывает ему по пути, затем они целый час прощаются и при этом много целуются, укрывшись в тени палисадника.

и

Подружились они после школы, когда закончили параллельные десятые классы. Зойка - с Заречья, Степка - глазовский. Отца ее, дядьку Петра, электромонтера колхозного, он хорошо знал.

Старшая сестра Зойки в райцентр подалась, уборщицей устроилась, замуж вышла. Словом, культурной стала. Звала к себе и Зойку. Но Зойке тряпку всю жизнь выкручивать не фартило, и поступила она в техникум на бухгалтера.

Потом ушел Степка в армию, а оиа ему из города письма шлет.

...Прохоров чувствует влажное дыхание реки, тянется к фляге. Из нее шибает спертым, гнилостным запахом. Он смачивает потрескавшиеся губы, жадно выпивает остатки воды и не чувствует ее вкуса.

Он смутно помнил третьи и четвертые сутки, потому что двигался в основном по ночам, огибал стороной кишлаки. Однажды он проснулся и совсем рядом увидел дехканина. Тот деловито ковырялся на поле. Рядом уступами примыкали другие поля, огражденные и поделенные дувалами на прямоугольники. Как соты в пчелином улье. И в этих "сотах" тут и там копошились фигурки людей, очень похожие на пчел. Прохоров, затаив дыхание, следил за ними из кустов. Дехкане копошились в земле, осторожно переступали, мерно взмахивали мотыгами. Он с волнением и жадностью взирал на этот почти первобытный труд на непривычных ячейках-полях. Дехканин иногда останавливался, вытирал пот, смотрел куда-то вдаль, потом снова склонялся к земле.

Прохоров почувствовал острое щемящее чувство, но не воспоминания подтачивали душу, а странное ощущение безвременья, бесцельности и бессмысленности своего положения. Он превратился в бродячего пса, который с ненавистью, тоской и страхом следит из-за угла за чужой жизнью.

"Почему, как преступник, прячусь в кустах в этой далекой и чужой стране, за тысячи километров от своего села," изнурял себя мыслями," почему скитаюсь, будто нет у меня ни роду, ни племени" И что это за долг такой перед афганскими дехканами, если он никогда не брался взаймы" Почему же его надо возвращать" Кто виноват, что брат по классу, простой дехканин, стал врагом для сына крестьянина Степана Прохорова, хотя не нужны ему его земля, дом или жена?? Ведь эти же люди, любовно возделывающие землю, тотчас побросают свои мотыги, едва увидят пришельца с оружием, достанут старинные "буры" и современные "Калашниковы" и кинутся убивать его. Потому что нет ничего страшнее крестьянина, которого оторвали от земли и не дали взамен ничего, кроме оружия и веры в несуществующих идолов.

Однажды он слушал афганца-дехканина. Тот рассказывал, а таджик из соседнего взвода переводил: "Вот, Захир-шаха прогнали, Дауд пришел. Сказали: Захир-шах - плохо, Дауд - хорошо. Прогнали его, говорят: Дауд - плохо, Тараки - хорошо. Потом уже Амин - хорошо. А теперь Амин - плохо, Кармаль - вот хорошо. А почему плохо или хорошо, никто не знает".,

"Афганец не знает. А мы. выходит, знаем, раз пришли сюда", - подумал тогда Прохоров.

В дувале песчаного цвета неслышно отворилась дверь. Появилась черная тень без лица - женщина в парандже. На голове она держала кувшин, а в руке - узелок. Женщина семенила еле уловимыми шажками и потому не двигалась - плыла по невидимой тропинке. Она приблизилась к дехканину, который продолжал ковыряться на поле. "Трактор бы сюда"," подумал Прохоров и посочувствовал старику. А может, вовсе не старик был этот дехканин в грязно-белой чалме и шароварах. Лицо - непроницаемая коричневая маска, изборожденная морщинами, опаленная солнцем. Не разгадаешь чувств на этом лице, таком же бесстрастном, как горы, застывшие, молчаливые. "И жена твоя такая же старая и изношенная, как и ты... Хотя, быть может, сидит в хате и другая, помоложе",-" подумал он. Женщина поставила на землю кувшин, развязала узелок и достала оттуда лепешку и пиалу и сразу ушла. Старик расстелил коврик, опустился на колени и принялся за намаз. Прохоров безучастно наблюдал, как афганец отбивал бесконечные поклоны, наконец это зрелище утомило его, он опустил голову на землю. Потом дехканин поднялся, сел и принялся поглощать свою нехитрую снедь. Он медленно отламывал кусочки от лепешки и запивал их водой из кувшина. Прохоров сглотнул слюиу. Зрелище было невыносимым. Рядом напоминал о своей тяжести автомат.

Вспомнилось Прохорову, как с отцом ходили они на косо вицу. Вставали на заре, наскоро завтракали и шли туманной улицей на луг. За плечами - хорошо приправленные накануне косы. Взмахнешь разок - звон стоит. А к полудню на луг приходила мать, приносила холодец, пустой щавелевый суп, сало, черный хлеб, цибулю. И не было ничего лучше простой этой еды.

Ночью Прохоров пробрался на поле, рвал впопыхах недоспелые колосья пшеницы, шелушил их и жадно глотал зерна.

На пятые или шестые сутки Прохоров окончательно потерял чувство времени. Иногда ему казалось, что он движется по большому бесконечному кругу. Особенно это чувство усиливалось ночью, когда лишь по однообразному похрустыванию гравия можно было судить о своем перемещении в пространстве. И только звезды, яркие и неподвижные, тихо мерцали, пугая своим безмолвием и вечностью. Он шел, будто по гигантскому барабану, который вертелся у него под ногами и механически расстилал новые бессмысленные километры пути. Когда была съедена банка тушенки - последнее из запасов," он разорвал вещмешок и сделал из него нечто наподобие колпака для защиты от солнца...

Один раз мимо него торопливо прошел одинокий путник Прохоров затаился и вдруг ощутил непреодолимое желание убить его, завладеть сумкой, а труп спрятать в камнях. Но человек уходил, Прохоров провожал его взглядом, пока тот не скрылся. В другой раз он опять видел вооруженных людей. Он не знал, кто они были, на чьей стояли стороне. В это время у каждого была своя правда и каждый отстаивал ее беспощадно и немилосердно. Но хоть звучала эта правда по-разному, все же в общем-то значило одно и то же, ибо выражала главные ценности человека, то, чего он хотел: право на жизнь, землю и хлеб. Но люди продолжали искать различия в своих истинах. Была и у Прохорова своя правда, пожалуй, сейчас самая простая: выжить. Плен как вариант для выживания исключался.

...В этот обморочный день привиделся ему Женька. Будто стоит он перед ним, лежащим, и вдруг как закричит: "Осколками тебя, Прошечка, поранит, дай закрою тебя камнями". А Прохоров мычит, слова произнести не может, а сказать хочет, мол, не надо, Женечка, ведь не ранен я вовсе. Но Женька уже камнями тяжелыми его обкладывает, только глухие удары и скрежет слышны. "А теперь," говорит ему," давай свой автомат. Нам пригодится". И протягивает руку, -близко-близко так, прямо к лицу Прохорова. А он вес никак не может разглядеть лицо Женьки, все тот норовит боком стать, будто прячется. Тишина вокруг стоит, будто бой вдруг оборвался, и ушло все куда-то, как вода в песок, только они вдвоем остались. "Давай," повторяет он," свое оружие. Не бойся, не пропадет". И тут будто бы прорвало Прохорова, свой голос слышит: "Постой, Женя, ведь если я отдам автомат, то потом духи заметят, что оружия больше, чем всех вас, понимаешь, на один автомат больше, и сразу начнут искать меня? Тогда Женька отпускает автомат, медленно поворачивается и уходит. Он хочет крикнуть: "Стой, вернись!? Но Женька сам оборачивается и говорит негромко, но так, что каждое его слово Прохоров кожей чувствует: "А знаешь, мы ведь погибли потому, что нам не хватило одного автомата". И он впервые видит его лицо, но не лицо это, а сплошная кровавая маска Странно, почему-то он не удивляется этому, будто бы знает, что так и должно быть. Только холодная мысль проскальзывает, будто сквознячок по краешку сознания: "Откуда он знает, что погибли"? И ослепляет догадка: "Вот зачем Женька просил автомат! Видно, у кого-то из наших оружие нулей разбило". Он чувствует, как ужас заползает в душу, и просыпается... Бешено колотится сердце, во рту - кисловатый привкус крови. Прохоров глубоко вдыхает горячий воздух и наконец понимает, что отключился на самом солнцепеке.

"Странно, что я жив"," подумал вдруг с тупой тоской. Только сейчас он признался самому себе, что потерял ориентировку и окончательно заблудился в "каменных джун глях", что обманула его "путеводная звезда" и сам он себя обманывал, когда заставлял идти вперед. Засушенный человечек улыбался отвердевшей улыбкой...

В такие часы ясного сознания Прохоров пытался определить, сколько же дней он выбирается к своим. Неделю? А может быть, месяц? В последнее время он смутно припоминал себя ползущим по хлебному полю, пьющим воду из ручья... Все это могло быть игрой горячечного воображения; единственно материально сущей была ишь пытающая ся иод ногами дорога. И еще одно воспоминание: ночью на окраине какого-то кишлака на него набросилась собака. Оиа подняла исступленный лай, и Прохоров спасался от нее бегством. Стрелять он не рискнул, отбивался камнями, пока наконец собака не отстала.

Под утро он проснулся, во сне показалось, будто кто-то тянул его за руку. "Что"" - хрипло вскрикнул он. Над ним возвышалась черная тень. Прохоров сжался, чувствуя, как замирает, проваливается сердце. Тут же раздался резкий голос, и он с ужасом понял, что это не снится, что случилось страшное: душманы! Прохоров дернулся за оружием, но рука наткнулась лишь на голые камни. Его движение рассмешило неизвестных. Они стояли вокруг него в непринужденных позах, спокойные, удалые отшельники войны. Степан оперся на здоровую руку и сел. Их было не больше десяти, потемневших от солнца и ветров, в серых, истертых одеждах. Такие же. как и он, бродяги афганских гор. "Выследили!" - мелькнула лихорадочная мысль.

Прохорова резко подхватили, поставили на ноги, сильные и ловкие руки ощупали его карманы, вытащили гранату. Потом подтолкнули в спину: иди. И он пошел, не чувствуя своих ног, будто во сне.

Моджахеды шли быстрым пружинистым шагом, ловкие, сильные, уверенные в себе враги. Прохоров вынужденно подчинялся темпу, идущий сзади слегка подталкивал его в спину автоматом. Кажется^ это был его родной АК. Степана преследовал чужой запах - смесь едкого пота и дыма костров. Враждебная среда замкнулась, оторвала его от мира и теперь подавляла и постепенно уничтожала. Он двигался машинально, как оглушенный, внезапное пленение отравило разум, словно приторным дымком гашиша. Им овладела полная апатия, редкие мысли о ближайшем будущем вспыхивали и исчезали, будто обрывались, скатывались в пропасть. Он смутно стал понимать, что умрет, непременно умрет, и чем скорей случится это, тем лучше будет для него. Воля к жизни рассыпалась на осколки, будто со всего размаху, со всей оставшейся силой налетела на неприступную стену. Все было тщетным. Каждая капля пота, каждый метр пути шаг за шагом вели к плену.

Прохоров часто падал на каменную тропу, разбивал ладони, колени, его тут же заботливо подхватывали, ставили на ноги.

Когда совсем рассвело, сделали привал. Слепящее, нарядное солнце разлилось веселым светом. Прохоров жмурился, сдвинул свой колпак на глаза, но это не спасало. Афганцы же будто не замечали сверкающего светила. Они сели в кружок, деловито сняли ружья и автоматы, достали из мешков пластмассовые фляги, лепешки. Прохоров отыскал глазами свой автомат. Лежал он, родимый, всего в пяти-шести шагах, такой же плененный, как и сам Прохоров. "Хотя, чего там, могут из него же и пришить. Очень даже могут".,? Прохоров содрогнулся от этой мысли и тут же почувствовал пристальный взгляд. Один из моджахедов, в потертом пиджаке, совсем еще молодой, смотрел на пленника и усмехался. Потом взял флягу, лепешку, пружинисто поднялся, подошел и положил все это перед Степаном. "Хочет, чтобы раньше сроку не протянул ноги... А там начнут таскать по кишлакам, пока не забьют где-нибудь камнями. Набросится жестокая дикая толпа... И все. Прощай, мама. Или продадут американцам"," со злостью и горечью размышлял Прохоров. К американцам ему тоже не очень хотелось. Однако он не мешкая откупорил флягу, припал к ней пересохшим ртом. Вода была самая обыкновенная, живая, чуть тепловатая. Душманская лепешка тоже была самая обычная, и меру черствая, но голодному, изможденному Прохорову она показалась необычайно вкусной.

Пока он жевал, моджахеды быстро собрали остатки еды, вместе с флягами попрятали в заплечные мешки. Вдруг один из них. хмурый, с багровым пятном на щеке, выкрик-пул что-то краткое и злое, решительно направился к Степану, вырвал из рук недопитую флягу, стукнул его ногой. Прохоров понял, что завтрак окончен.

? Прсгда йс! Йср мака, чс дай байад жвандай вуспарыл ши" 1 - резко отреагировал молодой. В руке он держал автомат Степана и слегка помахивал прикладом.

" Мурдар на кеги! 2

? Ахмада, прекра мо вукра че ды Кармаль сара йав озай шу," продолжал что-то доказывать новый владелец автомата." Да шуравай ос змунг душман на дый '.

"Бабрака Кармаля костят," догадался Прохоров." Ну, а я тут при чем? С "Коли Боброва" и спрашивайте..."

? Врачди! 2 - тронул его за плечо молодой и опять как-то странно улыбнулся. От этой улыбки Прохорову стало не по себе. "И чего лыбится? Небось предвкушает, сволочь, как кишки мне будет выпускать". Прохоров вспомнил леденящую кровь историю об офицере, попавшем в плен к духам. В страшных муках кончал жизнь свою. Отрезали ему руки, йоги и все, что еще можно у мужчины, и посадили на кол. Когда подоспели наши, он еще шевелился, отходил... Бандитов, конечно, уже и след простыл.

Вспомнил - жутко и пустынно стало на душе. Оглянулся на своих мучителей: неужто совсем нет у них жалости" Вроде люди как люди, одеты бедно, кто во что.

Страшные, исступленные... Бродяги войны. Раздавят - и не поморщатся.

Прохоров брел понуро и горько размышлял о своей незавидной судьбе, о том, что не выпала ему доля умереть в бою, в ущелье. "Почему я здесь, среди грубых и жестоких людей, которые зачем-то хотят лишить меня жизни" Почему я должен куда-то идти по воле этой разбойной компании, в этой заброшенной "сказочной стране??? Он не мог найти исчерпывающего ответа и с жгучей завистью думал о ребятах из своего призыва, которые давно разъехались по домам, сидят сейчас где-нибудь на балконе или в саду и пьют пиво. Почему-то ему казалось, что они должны пить именно пиво. "А я" последний "старик".,.. Все жду свой дембель..."

Шли над пропастью. Она дышала холодом и притягивала мертвенной силой. А впереди уже виделась долина, россыпь кишлачных построек.

"Пора"," замирая от ужаса, решился Прохоров. В памяти поплыли печальные лица отца, матери, смутно - Зойки-но, в желтом ореоле распущенных волос, потом - сосредоточенные и строгие, как фотографии в личных делах, лица Иванова, Боева, Черняева... "Все, конец," сказал себе Прохоров." Отсчитаю десяток шагов, и все". Он прошел десять шагов и еще несколько, но все медлил, медлил... Сдавило грудь, ои задыхался. "Еще немного". Он оглянулся. Молодой афганец смотрел себе под ноги. И тогда Прохоров резко бросился в сторону, пробежал пять или шесть шагов, но тут за иим метнулась тень, афганец на лету подсек его ногу, и Степан рухнул плашмя в каких-то двух метрах от пропасти, завыл, закричал от страха и боли. Он катался по земле, бился головой о камни, а сверху насели, аязали ему руки, он рычал, стонал, задыхался, и каждая клетка рвалась наружу.

Наконец с него слезли, встряхнули, как мешок, поставили на ноги. Прохоров тяжело, надсадно дышал, сердце колотилось где-то в горле. Рядом стоял меченый, хмуро усмехался, ворчал сквозь зубы, а молодой, в пиджаке, что-то быстро-быстро говорил, ожесточенно жестикулировал Прохоров, конечно, ни черта не понял и отвернулся. Он совершенно не чувствовал тела, в голове стоял шум, время от времени он сильно вздрагивал и покачивался, с трудом удерживаясь на ногах.

? Дай байад русано та, жир тыр жира вуспарыл ши, хокаши кавылай ши3, - быстро пробормотал что-то молодой. Меченый промолчал.

В полдень они вышли на асфальтовую дорогу. Когда их обогнал грузовик и протарахтела навстречу "бурбухайка" - автобус, увешанный цветными бирюльками, Прохоров наконец понял, что идет по шоссе. Юный обладатель его автомата хлопнул Степана по плечу и весело сказал:

? Шурави, шурави!

Прохоров ни бельмеса не понял и сплюнул себе под ноги ?Хорош шурави: измученный и ободранный".,

Он шел по горячему асфальту, такому ровному и приятному для израненных ног, непривычно было видеть и ощущать большую дорогу. Куда его вели"

Юный бородач толкнул Прохорова в бок, показал рукой куда-то вперед и быстро залопотал на своем. Прохоров глянул, но ничего особенного не увидел. Группа остановилась, от нее отделился еще один человек, и уже втроем они

1 Ахмад, мы решили перейти на сторону Кармаля. Значит, этот советский нам не враг.

двинулись дальше. "Неужели кончать повели" - растерянно подумал Прохоров." Но почему на дороге?? Парень снова хлопнул Прохорова по плечу.

" Мать честная..." прошептал Степан. Впереди он увидел характерные очертания поста, приземистую башенку боевой машины пехоты, торчащую из-за некоего подобия дувала. Бесформенные бойницы по сторонам...

Прохоров хрипло вскрикнул, задохнулся от неожиданности. "Беги!" - стрельнуло в голове. Ои оглянулся на конвоиров. Те смеялись... Он ускорил шаг, его качнуло как пьяного, и, уже не чувствуя ног, побежал, страшась одного: чтобы маленький пост не исчез подобно миражу, сотканному в горячем воздухе.

С поста их заметили. Из-за дувала спрыгнул крепыш, голый по пояс, с обожженными плечами. За спиной у него болтался АК, а из-под панамы лихо торчал облупленный нос. И у Прохорова тут же брызнули слезы, как только увидел эту неказистую фигурку русского мужичка, в котором все как есть напоказ: и самоуверенность, и бедовость, и лукавство.

?? Братишка, милый, свой... Наконец-то... Я уже все, думал все." Прохоров бросился к парню, не пряча слез, плохо соображая, что говорит

А крепыш растерянно шагнул назад и на всякий случай поправил автомат за спиной.

? Эй, вы это... Назад. Кто такие?

? Свой я, свой. На духов нарвались мы... - Он обернулся афганцы стояли молча, с достоинством." Всех, всех до одного... Понимаешь" Один я..." Прохоров вытирал рукой слезы, размазывал их на грязном, заросшем бородой лице. Рыдания сотрясали его. Он не заметил, как появился еще один человек, тоже голый по пояс, загоревший до черноты.

? Семиязов! Это кто такой"

? Да вот, товарищ старший лейтенант, вроде как афганцы привели... Раненый, кажется. Еле стоит." Крепыш развел руками.

? Вижу... Пошли, дорогой, будем разбираться. Отведи его, Семиязов

Прохоров снова оглянулся на афганцев, те уже что-то говорили, офицер кивал головой.

? Автомат! - рванулся Прохоров.

Юный бородач понял, снял с плеча оружие, протянул его Прохорову, но старший лейтенант быстро перехватил:

? Тебе он сейчас не нужен

Афганцы улыбались снисходительно и дружелюбно.

Тут появились другие обитатели поста, обступили его, сквозь слезы он видел их удивленные взгляды, а на некоторых лицах - выражение короткого ужаса. Он помнил, как зашли под тент, и он сразу повалился на землю. Потом ему принесли пить, и Степан пил жадно, долго, судорожно вздрагивая худым ш кадыком, поперхнулся, стал кашлять, отдышался и снова попросил воды. Кто-то снял у него с головы колпак, начал поливать голову.

? Его в баню бы...

? Да не в баню" в госпиталь!.. Ты, зема, с какого полка? Звать-то тебя как9

" Молчит...

В какие-то мгновения до него доходило, что его о чем-то спрашивают, и он с трудом отвечал, не сосредоточиваясь на смысле своего ответа:

? Я свой, ребятки, с Брянской области...

Они кивали, а он понимал, что ему верили, просто ои очень устал и сейчас не может рассказать им всего...

Его подтолкнули иа броню, повезли, ои не спрашивал куда, даже просто ехать и слышать ровный гул мотора было приятно и радостно. Из "бэтээра? Прохорова вытащили на руках. Он с благодарностью ощущал эти сильные руки, пытался помочь им, но, пожалуй, только мешал.

Когда в сознание его прорвался непонятный рев и гул, Прохоров с трудом разлепил глаза и понял, что он на вертолете и летит на выручку своим. Он попытался подняться, но чьи-то уверенные и сильные руки положили его. Он послушался, но тут страшная мысль обожгла его: ведь они не успеют! Сейчас убьют ротного, и все начнется сначала.

? Быстрее, надо быстрее! Там, в ущелье... У них кончаются патроны. Дайте автомат! Где мой автомат"

Он порывался встать, но его почему-то не понимали, сдерживали, он продолжал метаться, кричал, земля уходила, и он летел в бездонную черную пропасть.

...Он снова шел своей долгой дорогой и под каждым камнем искал родник. Но воды нигде не было, и солнце по кусочку уничтожало его. Иссохшая мумия снова скалила зубы. Он видел крошечные поля, очерченные дувалами, видел дома, от которых остались одни стены. Это соты. Гигантские бесконечные соты. Он слышит нарастающий гул. Огромный клубящийся рой почти настигает его. Не спастись, не выбраться из-за высоких стен, которые обступили и сжимают его... Они роятся, поблескивают натруженными спинками, живой клубок дышит изнутри, меняет очертания, подобно гигантской шершавой амебе.

Они строят свои ячейки - геометрическое чудо природы, и, подобно шестиграннику, так же точна и выверена их жизнь от рождения до смерти. У них нет ни разума, ни жалости, ни мечтаний, есть только инстинкты и законы, которым они следуют. Живые извечно приходят на смену умершим, чтобы затем умереть самим. Они не знают высшего закона, который руководит ими. и им не нужно это знание, ибо оно разрушит существование и приведет к гибели.

Они по-своему видят мир, открывающийся перед ними Солнце по небу для них движется быстрее, торопливо унося за собой короткий их век, по-своему воспринимают цвета: зеленый, черный, желтый. Но красный для них просто бесцветен, тускло-сер, как ненастное небо.

Они рождены для труда. Они появляются на свет и, еще не зная солнца, знают свое первое дело: в темноте замкнутого пространства чистить ячейки для очередного расплода. В конце жизни остается немногое, но самое важное: забота о хлебе насущном. Десятки опасностей подстерегают их, и многие гибнут на своем пути. Но заведенный природой механизм продолжает действовать, поэтому они не знают устали. Смысл жизни - нектар, значит, любая смерть на пути к нему - короткий эпизод в неустанном процессе продолжения новой жизни.

И наконец, они познают свою последнюю обязанность - сторожей. Их агрессивность растет с возрастом. Они становятся солдатами. Едва заметив приближение чужака, они бесстрастно, но решительно бросаются на него. Они видят нас расплывчатыми, гигантскими тенями и не могут понять выражения наших лиц и разобраться в наших побуждениях. Они чувствуют резкий и неприятный запах, он раздражает их. Они знают про нас только одно: мы - польстившиеся на чужой мед. Они разят нас своим ядом, но гибнут и сами.

В своем замкнутом мире, где слепо правит закон продолжения рода, они жестоки и слепы. Но такой мир позволяет им остаться теми, кто они есть. Ведь разомкнутый круг перестает быть кругом.

Прохоров опять изнывает от зноя. Солнце занимает полнеба, и никак не наступит вечер... Почему-то тихо, и в этой тишине он слышит обрывочные, разрозненные звуки, отдельные слова - как кусочки чужих писем. "Крайняя степень истощения... надо ампутировать... Дистрофия..." Дис-тро-фия... Дистрофик! Какое смешное слово. Руку привычно холодит автоматная сталь. Он пододвинул оружие поближе, зорко огляделся. В студеном сумраке гор слышался отдаленный ропот, будто доносились голоса людей. Прохоров лежал на вершине горы, вокруг царственно уходили вверх заснеженные пики, они сверкали на солнце, слепили горностаевой белизной и молчали. Их коричневые, терракотовые, черные тела дышали исполинскими грудями. С высот рвался горный ветер, обжигал лицо, тонко пел в стволе автомата. Прохоров пребывал в полном спокойствии. Только тонкий свист, кажется, напоминал что-то полузабытое. Прохоров снова чувствовал себя свободным и счастливым. Но вот опять донесся ропот, уже различимый, ненужный и чужой в этом царстве спокойствия. Наконец, Прохоров увидел то, что явилось причиной его беспокойства. Строем, в колонну по три, шли люди. Впереди - капитан Боев, за ним - погибшие в прошлом году командир взвода Ахметзянов и замполит роты Марчук. Прохоров всматривался и узнавал лица сержанта Черняева, Саидова, Птахина. А вон в третьей шеренге Женька Иванов шагает. Шли они все как-то странно: вроде бы по склону горы, а получалось - почти по воздуху. Но вот гора осталась позади, а взвод все шагал и шагал. Шел ровно, будто по плацу, над вершинами, над обрывами, пропастями. Он узнавал товарищей по роте, погибших и полтора, и год назад. Новохацкий, Рустамов, Галсев... Прохоров шептал их имена, а они шли уже совсем рядом, хорошо видны были их обожженные лица под касками, обтянутыми масксетью.

выгоревшее обмундирование, почерневшие автоматы. Шли усталые люди войны.

Прохоров поймал себя на гом, что совершенно не удивлен встрече со взводом, будто она должна была произойти именно сейчас и в этом месте. Они шли и не замечали его и, наверное, не смогли бы заметить, потому что смотрели только перед собой. Прохоров провожал их пристальным нзглядом, пока последняя, незаполненная шеренза не скрылась за горным перевалом. Он хорошо разглядел, чго в шеренге шли только два человека и одно место в строю пустовало.

"Я умер,- подумал Прохоров." Я перешел незримую грань и теперь уже - никго и ничто. Я - ветер, скрип песка, шелест листвы, журчание воды. Мой труп лежит, раскинув конечности, вздутый и почерневший, покрытый ужасным смертным загаром, который так безобразит человеческие останки. Случайный путник шарахнется в сторону, едва завидит зловонную кучу. Еще раньше птицы выклюют мне глаза, а черви начнут свою кропотливую и бессмысленную работу. Они будут жить, пока не иссохнет труп. А потом и сами превратятся в зруху и ветер развеет их в пыль. Через год или два кости побелеют, и издалека хорошо будут заметны реберная реше;ка и черен. В глазницах будет свистеть вольный ветер, и мертвая голова будет усмехаться, екалигь молодые, крепкие зубы".,

Наверное, прекрасно обрести гакой покой, навсегда, на веки вечные остаться белеными костями. Поставить внезапно черту под всей жизнью и уйти сразу, не оглядываясь. Ибо никогда не определишь себе то нужное время для того, чтобы решить все оставшиеся дела, поставить все точки... Броситься в смерть как в омут, иные пути - тупиковые, всюду гладкие и глухие стены, везде заперто, а небо - далекое и засохшее. Слышен гомерический хохот. А впереди в нерезких очертаниях - обрыв, пропасть. И веет оттуда ужасом, но и вечным покоем..

? Ну, что. живем? Вот и хорошо, вот и молодец! - Женщина, которая произнесла эту фразу, встала со стула, оправила белый халат. Голос ее звучал бархатно и певуче." Сейчас бульончику покушаешь. А то совсем отощал, скиталец ты наш.

Она улыбнулась, погладила раненого по стриженой голове и вышла. Через несколько минут она принесла бульон, помогла приподняться на постели.

? Погоди, давай-ка я тебя сама покормлю... Как звать-то тебя?

Но раненый продолжал молчать, женщина вздохнула и начала осторожно кормить его из ложечки.

В палате появился невысокий мужчина. Впрочем, раненому все люди казались сейчас крупными и внушительными. На твердом скуластом лице вошедшего горчали совершенно неуместные "интеллигентские" очки. Разговаривал он громко и быстро, будто выплевывал слова:

? А, очнулся, герой! Ну-ну, давай набирай силы.

Он терпеливо дождался, когда няня закончит кормление, широко улыбнулся и спросил;

? Ну, как фамилия гвоя. помнишь" Иванов" Пегров" Сидоров"

Но раненый продолжал равнодушно смотре гь перед собой, па лице его не проявилось ни одного чувства.

? А из какого полка? Кто командир?

Вместо ответа раненый отвернул голову и стал смотреть уже в окно. Он медленни опускал иски, и казалось, что он вот-вот заснет, но потом снова открывал l.u.ua

? Ну-ну," подбодрил доктор." Ничего. Очухаешься, сил поднакопишь" и все будет "абгемахг".,

Он прикрыл за собой дверь и с ускорением зашагал по коридору.

Через день раненый уже самостоятельно вставал и даже передвигался вдоль стеночки, придерживаясь рукой. Больничные его тапочки неторопливо шаркали и прихлопывали подошвой пи кафельному полу. Казалось, ходии, ему очень мешают широкие штаны, коюрыс телепались на его худых ногах. Но в глазах раненого уже не было вчерашней пустоты и отрешенности. Утром он внимательно посмотрел на нянечку и вдруг хрипло спросил:

? Какое сегодня число"

? Тридцатое..." растерянно ответила она.

Он наморщил лоб. Потом на несколько секунд закрыл глаза и вздохнул.

Нянечка тут же побежала докладывать врачу, а через минуту появился и он сам.

? Ну. что, Иванов, дела на поправку пошли"

? Я не Иванов," ответил раненый." Я - Прохоров.

? Ну, Прохоров так Прохоров," тут же согласился очкарик-врач, хотя был несколько озадачен ответом.

? Гак знаешь ли, Иванов...

? Я - Прохоров...

? Прости! Прохоров... Так вот, знаешь ли, мой дорогой, что ты уже стоял одной, нет, двумя ногами в могиле? Только твой нос оттуда торчал" Вот за этот нос," доктор сомкнул пальцы наподобие клещей." мы тебя и вытащили. И руку твою спасли. Если б не я - оттяпали бы ее по локоть, а то и выше. И не спрашивали. Видел бы ты, каким тебя привезли... Эх, бродяга!

Прохоров лежал на кровати, рассеянно слушал доктора, тот говорил быстро, возбужденно, с веселой энергией. Прохоров еле успевал улавливать смысл его слов, напористую скороговорку, и оказывалось, что смысл-то был пугающим и серьезным. Но доктор заражал оптимизмом, бойкая речь его никак не увязывалась с мыслями о смерти, тяжелых последствиях.

Довольный собой, доктор выскочил из палаты и в коридоре столкнулся с долговязым пропыленным лейтенантом. В руке тот держал огромный полиэтиленовый пакет с рисунком "Мальборо", доверху набитый апельсинами.

? Вы куда?

? К Иванову.

? К какому еще Иванову?

? Из 64-й палаты. Доктор отступил на шаг.

? Сначала надень халат... Вот там. на вешалке. Лейтенант кое-как втиснулся в халат, вспомнил про панаму, поспешно сдернул ее с головы.

? Готов" Теперь слушай сюда... Он только сегодня заговорил. Понял" И сказал, что он не Иванов никакой, а Прохоров.

? Прохоров" - Лейтенант округлил глаза и открыл рот." Прохорова ведь убили... Не может быть...

? Ты вот что, в палату не входи, а чуть приоткрой и посмотри.

Лейтенант поставил у стенки пакет и осторожно заглянул. Потом он бессмысленно посмотрел на доктора, снова приоткрыл дверь. Но доктор уже тянул его за рукав.

? Это Прохоров," упавшим голосом пробормотал лейтенант.

Лицо его помертвело, на лбу выступили крупные капли.

? Эй. тебе что - плохо"

Доктор подтолкнул лейтенанта к стулу, тот безвольно опустился на него и закрыл лицо руками.

? Это Прохоров... Прохоров... Ё-моё, что же теперь будет" Я ж его сам хоронил.

Доктор тоже растерялся.

? Как же вы перепутали"

? А вот так! Попробуй не перепутай, если все порезанные, побитые, в крови, не разберешь, где кто. Одного в-вообще по ч-частям с-соб-бирали...

Доктор заметил, как у лейтенанта начала трястись челюсть, и он подумал, что такого" хоть сейчас клади в психиатрическое отделение.

? А у него конверт нашли в кармане. А л-лица н-нет, понимаете, н-нет лица, од-дно мясо!

? Понимаю," доктор взял лейтенанта за руку." пошли на улицу, а то здесь шуметь нельзя.

? Вот. А н-на конверте четко сказано: Прохорову. Я сам его отвозил, хоронил. А там же, в селе ихнем, еще и Иванов жил. Теперь представьте, что я должен был им обьяснить: был человек - и нету, пропал" Да? Вот вы доктор, все знаете, а как бы в том селе поступили" А? Я думал, там меня и кончат. В Афгане не убили, а там прибьют, порвут на части.

Лейтенант еще долзо и бессвязно говорил, стучал кулаком себя по колену, курил одну за другой вонючую "Приму", порывался в палату к Прохорову, но доктор наотрез запретил. Потом его срочно вызвали, а лейтенант куда-то исчез. Только пакет с апельсинами по-прежнему стоял у стены. Правда, уже несколько облегченный. Доктор взял его и занес в палату к Прохорову.

Вскоре в госпитале появился комбат. Он нерешительно остановился на пороге палаты и дол1Им вз] лядом посмозрел на Прохорова.

Степан приподнялся, сел, опустив нош на пол. Комбат продолжал молчать. Прохорову показалось, что командир обеспокоен, чувство тревоги явственно проглядывало на его землистом лице, уголки рта еле заметно вздрагивали, отчего кончики усов дрожали, как стрелка спидометра.

? Ну, как себя чувствуешь" - спросил комбат и покосился на дверь.

? Нормально," тихо ответил Прохоров. Комбат откашлялся и тоже тихо пробормотал:

? Ну и хорошо. Тебе можно вставать9

Прохоров поднялся, покачнулся, но устоял на ногах и нетвердыми шагами направился к двери. Комбат молча последовал за ним. Во дворе они сели на лавочку

Комбат снова откашлялся и испытующе посмотрел на Прохорова.

? Тут вот какое дело, Степан. Взвод погиб, понимаешь" Это не шутка. Какие люди'

Прохоров недоуменно покосился на майора.

? Я не хочу говорить плохого о Боеве, о мертвых плохо не говорят. Он... замечательный человек. Понимаешь, Прохоров" Но то, что случилось," случилось по его вине. Он оторвался от прикрытия, ушел вперед. Не выполнил мой приказ. Хотел, видно, отличиться и самовольно ушел вперед... Такие дела.

Комбат не говорил, а будто стонал. Прохоров никогда не видел его таким. На открытом одутловатом лице застыло неподдельное страдание, губы, обычно сомкнутые в надменном изломе, теперь искривились, словно от невыносимой зубной боли.

? Понимаешь" Но погоди, расскажи, как ты выбрался оттуда.

Прохоров опустил голову, тяжко вздохнул и выдавил:

? Ранило меня в самом начале. А Женька, рядовой Иванов то есть, спрятал меня под скалой. Еще и камнями закрыл.

? Ну, а потом?

Прохоров искоса глянул иа комбата, заметил, как странно блестели у него глаза. Но не от слез.

? Потом потерял сознание. Когда очнулся..." Прохоров сглотнул, у него перехватило горло," их уже д-добивали... Их резали! Стреляли в упор! Где же вы были, товарищ майор" - вдруг хрипло выкрикнул Прохоров." Мы ждали, верили, что вы успеете, поможете... Там такое было. Нико му бы не видеть! Я бы поубивал их, всех, всех до одного. Только рука вот... Эх, товарищ майор! Никому бы не пожелал такого. А Черняев - знайте, что Черняев подорвал себя и двух бородатых. Он еще жив был. К нему духи подошли - и на воздух! Его к Герою представлять надо. И всех, всех тоже!

? Ты не волнуйся, Степа." Комбат положил ему руку на плечо." Всех представим. И тебя тоже - к ордену Красной Звезды..." Комбат крепко затянулся и задумался." Тут следователь приходил из прокуратуры. Интересовался... В общем, если спросит, чтоб знал, как ответить. Скажешь, что оторвались от прикрытия. Так? А Боев все время подгонял, и потом взвод попал в засаду. Мы гильзы душман-ские видели иа скалах. Много гильз. Точки хорошо оборудованные.

"Что он такое городит" - подумал недоуменно Прохоров." Боев подгонял, но ведь то был приказ самого комбата: идти вперед, не ждать прикрытия". Прохоров метнул быстрый взгляд на майора, но тот был совершенно спокоен и глядел на Прохорова совсем не выжидающе, а твердо и даже властно.

Прохоров отвел взгляд.

? Товарищ майор, но ведь вы сами приказали идти. Я был с рацией и все слышал. Вы потом еще сказали "замок".,

? Какой еще "замок" - раздраженно перебил комбат." Не болтай чепухи. Ты не можешь этого знать. Ясно" Боев увел далеко вперед и потерял с нами взаимодействие. На этом точка.

Комбат дернул уголком рта, встал. Прохоров тоже стал подниматься, ио комбат положил руку на его плечо.

? Сиди, ты раненый.

Он замолчал, потом глянул на часы.

? И еще одно. Ты, Прохоров," солдат. И я солдат. Пойми меня правильно. На войне всякое бывает. В общем, случилась отвратительная вещь. В кармане у... Иванова нашли твое письмо. Неизвестно почему...

? Я сам ему дал перед вылетом," с испуганным удивлением пробормотал Прохоров.

? Ясно... Иванова ие смогли опознать. А по письму решили, что убит ты... Короче, отвезли его и похоронили, под твоей фамилией. Вот так-то...

? У-у," застонал Прохоров. Страшная картина будто в свете молнии вспыхнула у него перед глазами: почерневшая от горя мать, плачущий отец, безучастная толпа, могила...

? За что же, товарищ майор, за что же все это мне?

Прохоров обхватил голову руками и уже больше не поднимал взгляда. Как сквозь сон он слышал комбата его резкий и неуместный голос. Комбат, кажется, говорил, что телеграмму родителям решили не посылать, потому что сегодня послали к нему в село командира взвода.

Следователь появился на другой день. Невысокий старший лейтенант в полевой форме с эмблемами военной юстиции - его вполне можно было бы принять за обычной) взводного Прохоров даже почувствовал к нему что-то вроде легкой симпатии. Вместе они вошли в отдельный кабинет. Старший лейтенант сел за стол, а Прохоров" напротив.

? Как здоровье?" спросил старший лейтенант.

? Спасибо, хорошо.

Следователь посмотрел с любопытством, постучал пальцами по столу, будто разминал их для предстоящей игры на фортепиано.

? Как могло случиться, что ваш взвод попал в окружение" - уже совсем другим тоном спросил он.

Прохоров почувствовал холодок в голосе и подумал, что на взводного следователь похож только внешне. Командир взвода вряд ли сказал бы "окружили", а выразился бы: "зажали" или еще проще - "влипли". Главное же. не спрашивал, как могло это случиться, а узнал бы прежде, в каком месте попались, да как потом отбивались. Прохоров стал рассказывать, а сам думал, что все эти последовавшие, потянувшиеся формальности, которые нагромождаются сейчас вокруг гибели взвода, выглядят нелепо и бессмысленно во взаимосвязи со свершившейся трагедией. Он понимал, что следователю необходимо докопаться до первопричины, чтобы потом можно было бы со спокойным сердцем зафиксировать в некой учетной графе два с половиной десятка погибших, прибавить к сему соответствующие пояснения, лаконичные и не вызывающие вопросов и тем более подозрений: законна ли гибель людей, обоснована ли она необходимостью боя, не виновны ли в происшедшем лица командного состава... По завершении этой работы, выявлении виновных или же просто определении причин, "повлекших гибель личного состава", дело списывалось в архив

Старший лейтенант долго расспрашивал про мельчайшие детали и частности, но все никак не мог подойти к главному. Прохоров очень подробно рассказал, как нес радиостанцию, как во время сеанса радиосвязи слышал приказ комбата "идти вперед", как потом прозвучало краткое "замок".,

? "Замок?? Прохоров пояснил.

? Странно...

" Что - странно" - не понял он.

? Странно, что вы обо всем осведомлены. Прохоров пожал плечами.

? Кстати, вы в курсе, что за заведомо ложные показания по статье 181-й Уголовного кодекса РСФСР предусмотрено наказание - лишение свободы до одного года? А с корыстной целью" от двух до семи.

? Ага.

Следователь кивнул и снова стал торопливо записывать, успевая только переводить дух. Прохоров тоже вздохнул, будто выбрался на вершину холма.

? Ну, и чего решил ротный" - быстро спросил следователь и оторвался от бумаги.

? Боев сильно рассердился, выругался, потом сказал всем: "Привал".,

? А потом?

? Потом мы пошли дальше.

? И прикрытия не было"

? Не было. Они отстали.

Следователь задумался, закусил зубами ручку, потом стал записывать. Прохоров рассказывал про бой и про то что случилось позже, как шел в горах, как добывал зерно и как в конце концов попал в руки моджахедов.

" Что-то не вяжется, товарищ Прохоров. Давайте-ка сначала и без вранья.

Прохоров выпрямился на стуле и заметно покраснел.

? Я не вру...

Старший лейтенант тоже выпрямился и проницательным взглядом посмотрел на Степана.

? Непонятно, как мог грамотный командир батальона отдать такой приказ. Не кажется странным" - Он снова постучал пальцами по столу и вдруг резко встал." Вы хоть понимаете значение всего, что говорите? Вы, солдат, обвиняете своего командира в безграмотных действиях! Подумайте еще раз хорошо. А может, у вас личная неприязнь к командиру батальона? Как вы собираетесь доказывать, что комбат действительно отдавал такой приказ?

? Доказательства - погибший взвод, - с расстановкой произнес Прохоров.

? Это еще не доказательства. Дальше. Взяли вас спящим, так? Потеряли бдительность, утратили оружие... Понимаете, что это такое в боевой обстановке? Сколько вы были в плену?

? Два дня.

? Опять не вяжется." после паузы задумчиво произнес следователь." Не вяжется!" уже громче и с нажимом повторил он. - Два опытных командира - и вдруг такое. Как будто душманы заранее знали про наши планы... Прохоров, начистоту, а может быть, вы попали в плен еще до боя" - Следователь смотрел пристально, не мигая.

? Как - до боя" - Прохорову показалось, что он ослышался." Вы хотите сказать, что я предал"

? Спокойней, товарищ солдат. Мое право - задавать любые вопросы... Ладно. О чем же они вас спрашивали"

? Не знаю. По-русски никто не говорил.

? Сведений, составляющих военную тайну, не разглашали" Никаких заявлений перед магнитофоном тоже не делали" Имейте в виду, все ваши показания будем проверять и через особые источники," скороговоркой произнес следователь.

Через день Прохоров потребовал, чтобы его немедленно выписали из госпиталя и отпустили в полк за документами, иначе он пожалуется министру обороны, напишет в Верховный Совет и лично товарищу Генеральному секретарю. Но в тот день его никто не выписал, Прохоров слонялся без дела, хотел написать письма родителям и Зойке, но не стал, потому что раньше чем через десять дней они бы не дошли. Зато на следующий день с утра пришел врач, приказал собираться, Степану выдали новое ?хэбэ", панаму, принесли старые его ботинки, разбитые и обветшавшие. Он быстро оделся и в сопровождении прапорщика выехал на аэродром. Прапорщик все время куда-то отходил, Прохоров же терпеливо сидел на аэродроме, ждал, наконец перед самым уже отлетом тот спросил его напрямик:

? Слушай, парень, может быть, ты сам долетишь" А? А то мне позарез надо в дукан смотаться...

? Да ради бога," усмехнулся Прохоров.

...У КПП одиноко томился часовой. Пыльная каска и бронежилет раскалились и, видно, доставляли ему немалые страдания.

Прохоров молча пошел через ворота, но часовой качнулся, сделал шаг навстречу и устало выдавил:

? Куда?

Прохоров вытащил военный билет, заблаговременно привезенный комбатом, протянул солдату. Тот кивнул, взял в руки.

? Я из третьей роты," сообщил Прохоров.

? А-а...

На грязном, потном лице появилось изумление, потом испуг и сочувствие.

Полк был все тот же Показалось только, что будто съежился он в своих размерах, возможно, ощущение возникло после долгого скитания в горах. Все те же палатки, вылинявшие под солнцем, дорожки, посыпанные гравием и битым кирпичом, штабной модуль, столовая, ангар-клуб, продуктовый киоск и вечная толпа, напирающая на него... И казалось, что вот-вот из-за ряда палаток выскочит сухая и подвижная фигура Боева, и все вокруг него придет в движение...

Но вместе с радостью возвращения появилось новое чувство - отчуждения, тревожное, невеселое. Оно нахлынуло и сразу подмяло радость возвращения. Словно вынужденное отсутствие разделило его и полк в разных временных плоскостях. Стало тоскливо и холодно на душе, он понял ясно, что больше никогда не вернется то время. Полк останется

2. "Юность". - Я

все тем же полком, многоголосым, взрывчатым и лениво-озлобленным, думающим на разных языках, но говорящим на одном общем - русском, несущим в своей коллективной памяти сотни и тысячи прошлых воспоминаний о доме, и живущим ныне одной цельной, трудной, горькой жизнью, и помышляющим ныне тоже одним - возвращением, встречей с Родиной, единой для каждого солдата и офицера. Полк всегда останется полком.

Прохоров пригнулся и вошел в свою палатку. Сразу обдало спертым воздухом, знакомыми запахами горячего брезента, кирзы и слежавшейся пыли. Внутри находились четыре человека. Никого из них Прохоров ие знал и сначала подумал, что ошибся палаткой. Но все же это была она, родная, с заплаткой у окошка, с надписью, вырезанной на столбике: "ДМБ-83. Афган". На его кровати копошился бритый наголо солдат. "Молодой"," с первого взгляда оценил Прохоров. Солдат вытаскивал из спасательного жилета поролон и в освободившиеся карманы прилаживал автоматные магазины. "Лифчик" варганит"," понял Прохоров. Он подошел к кровати и встал рядом:

? Ты кто такой"

? Я" - Солдат поднял круглое, мясистое лицо." Я - Ковбаса.

Прохоров не успел больше ничего сказать, как вдруг за тонкой стенкой палатки раздался шум, кто-то громко произнес его фамилию, затем в сторону резко отлетел полог, и в палатку ворвались Кирьязов и Мамедов из второго взвода.

? Прохоров, Степка! Жив!

Они бросились к нему, сжали в объятиях.

После долгих и бессвязных восклицаний, похлопываний по плечу его наконец отпустили. Мамедов тут же заметил застывшего как столб Ковбасу, сразу оценил ситуацию с койкой, с силой рванул одеяло и высыпал все, что было на нем, на пол.

? Оборзели, салаги! - закричал ои злобно." Ты чью койку занял, шакал" Вас пустили в палатку героев, а вы...

Молодые молча вытянулись, смотрели под ноги. Прохоров заметил, как кусает губы Ковбаса, а по лбу текут крупные капли.

? Пусть спит здесь, Мамедов. Я разрешаю.

? Нечего им разрешать!

? И не ори.

? Я не ору, я учу." уже тише ответил Мамедов.

? Забыл, Мамед, как сам был молодым? Забыл, забыл. А наш призыв тебя учил, салагу, но никто из наших не издевался над тобой. Подними-ка все с пола. Ну?

Мамедов покраснел й растерянно посмотрел на Кирьязо-ва. Тот молчал.

? Поднимай. И не забывай, что пока я здесь старик...

Но тут снаружи раздался такой шум и гвалт, что заколыхалась палатка, тут же ввалилось человек двадцать или тридцать, Прохорова подхватили, потащили на свет, кто-то пытался его качать, его окружили плотным живым кольцом, и Степан, еще раздосадованный, ошеломленный и сбитый с толку, отвечал на сыпавшиеся наперебой вопросы. Потом подходили новые люди, обнимали его, стискивали, прижимали к себе, он начинал рассказывать сначала.

Появился высокий чернявый старший лейтенант - новый замполит. Он с любопытством оглядел Прохорова, задал несколько вопросов о здоровье и настроении и пообещал завтра же оформить Прохорову все документы.

Стали строиться на обед. Прохоров встал у линии, где всегда становился его третий взвод. Теперь он стоял один, самым первым, и перед ним не было ни Черняева, ни Женьки Иванова, никого. В лицо летел мелкий песок, как раз в это время, перед обедом, подымался "афганец", небо застилало мутно-желтой пеленой, пыль забивалась в нос. уши, лезла в глаза, приходилось щуриться и сплевывать тягучую, скрипящую на зубах слюну.

? Равняйсь! Смирно...

Рота подравнивалась неохотно, все оглядывались на Прохорова, будто не верили его возвращению. Кто-то недовольно буркнул: "Опять с ефрейторским зазором строимся".,

? Р-разговорчики! - прикрикнул замполит. Он теперь исполнял обязанности ротного." А вы чего" - метнул взгляд на Прохорова." В строй!

"Боев в такой ситуации посмотрел бы и промолчал. А надоедать не стал," подумал Прохоров и отвернулся." Боев знал службу".,

? Ну, ладно," неуверенно произнес замполит." Стойте там... В столовую? шагом марш.

До вечера Прохоров успел еще раз десять рассказать про свои злоключения - почти всему полковому начальству. Он еще раз. но уже более остро почувствовал свое одиночество. Полк-полчок иа земле афганской!.. Все друзья по призыву давно были дома, уехали сразу после операции. Для них Прохоров был погибшим...

Поздно вечером он через силу заставил себя встать с постели и идти узнавать адреса своих товарищей, живых и погибших, потому что знал, что если не сделает этого сейчас, то потом будет сильно сожалеть.

Он вышел из палатки и столкнулся нос с носом с комбатом.

? Степа! Прохоров! - ненатурально обрадовался он и оглянулся." Мне надо с тобой поговорить. Давай отойдем.

Степан пожал плечами и пошел в сторону от палатки.

? Степан, тебе надо изменить свои показания. Понимаешь" Зайди к следователю, скажи, что ошибся, неправильно понял кодировку - все, что угодно. Степан, ты должен объяснить, что Боев сам повел взвод без прикрытия. - Он заглядывал в глаза, просил. И от такого обращения Прохорову стало не по себе. Степан стиснул зубы, отчего на подбородке и щеках пролегли твердые складки, отрицательно покачал головой.

? Ты пойми, меня из партии исключили, с должности теперь снимут. Дело завели. Помоги, Прохоров, прошу тебя по-человечески. У меня ведь семья, двое детей: мальчик и девочка. Каково будет, если их отца в тюрьму посадят" Помоги, видишь, как я, майор, перед тобой унижаюсь!

? А вы помогли нам в ущелье" - тихо спросил Прохоров.

? Там все не так было," отмахнулся комбат." Не так все просто... Да и мертвых не вернешь... Пойми, Прохоров. Что хочешь проси - сделаю. Чеки нужны" Тысолдат, почти ничего не получаешь, а тебе домой ехать. Может, какую вещь достать надо, говори, я сделаю. Ну, хочешь, на колени встану? А? Пожалей детей моих, они в чем виноваты!

Красивое лицо комбата исказила гримаса, уголки рта вздрагивали, казалось, вот-вот может случиться невероятное: комбат закроет лицо руками и расплачется.

Прохоров отвернулся, тихо сказал:

? Те, кто погиб, тоже были чьими-то детьми. И у Боева" тоже дети... Ведь погиб взвод. А вы хотите, чтоб я все забыл.

? Ну, погоди, никто ие говорит, что надо забыть. - Комбат всплеснул руками." При чем тут это... И имей в виду: за погибший взвод я, как комбат, отвечать буду. Ну, а всех твоих домыслов про меня все равно недостаточно. Нужен хотя бы еще один свидетель. Можешь лезть в бутылку - начнутся уточнения, допросы, расследования, и тебя обязательно задержат. Ты что, домой не торопишься" - Комбат пожал плечами." И, между прочим," он начал загибать пальцы." за тобой еще числятся каска, три автоматных магазина, вещмешок. Где они" Думаешь, на боевые спишут" Вот и раскинь мозгами." Комбат стоял, глубоко засунув руки в карманы, носком сапога катал камешек и старался выглядеть совершенно спокойным." И еще. Как ты докажешь, что не дезертировал с поля боя? А? Свидетелей нет... А вот меня могут попросить дать характеристику: как, не замечали ли за Прохоровым трусости и малодушия?

Степан почувствовал, что голова сейчас пойдет кругом. Он сжал пальцы в кулаки, резко повернулся и молча зашагал прочь.

? Кругом, рядовой Прохоров. Назад!

? Я уже месяц, как не рядовой.

? Смотри, Прохоров, еще пожалеешь! - вдогонку выкрикнул комбат.

"Да, пожалею, еще как пожалею, что не плюнул в твою рожу"," думал в сердцах. И все же Прохоров чувствовал прилив очищающих сил, внутреннее обновление, даже просветление, и был спокоен, как-то отчаянно спокоен... Может, то были отзвуки волны, что вынесла его из безбрежного каменного моря, может, он снова обретал уверенность среди хаоса, абсурда и гримас жизни, потому как выбрался на прочный островок, смог отдышаться и наконец разобраться, где верх, а где низ, и не перепутаны ли стороны света.

Поздно вечером он повалился спать, но среди ночи внезапно проснулся, долго лежал с открытыми глазами, тихо встал и вышел на улицу. У входа, прислонившись к столбику грибка, стоял дневальный. Он поспешно выпрямился, как только увидел Прохорова.

? Ковбаса" - узнал он солдата.

? Так точно.

? Ладно тебе. Я, между прочим, уже больше месяца как гражданский человек.

? Дембель, так сказать, вже состоявся." Ковбаса охотно поддержал разговор.

? Состоялся, Ковбаса. Завтра" домой... Прощай, страна Афгания...

Прохоров опустился на лавку, запрокинул голову. Небо было обсыпано звездами. Они торчали в бездне такие неуютные, пугающие своей вечностью и неизменностью.

? Степа, чи можно вопрос?

Прохоров повернулся. Косой свет фонаря падал на лицо Ковбасе, тени от него удлиняли нос и округляли скулы.

" Можно.

? А то правда, що душманы тильки в голову стреляють"

? Нет, не правда," ответил Прохоров и вспомнил, как Ковбаса мастерил себе бронежилет." Не бойся, еще вернешься домой, на галушки.

? На галушки - то добре," оживился Ковбаса.

А Прохоров подумал: "Спросить, что ли" А надо ли, дело никчемное..." но, поколебавшись, все же спросил: - Ковбаса, ты не знаешь, куда пропало мое барахло"? И он перечислил исчезнувшие вещи: несколько книг, небольшая сумма чеков, пара авторучек, безделушки из дукана. Нашел он только свой пустой чемодан.

? Нет,? шепотом ответил Ковбаса." А шо, нема?

? Нема... Приехал: все как корова языком слизала... Да и шут с ними. Живым остался - и страдать из-за барахла? Самое главное - выжить. Понял, Ковбаса? Друзей своих держись. И чаре не кури, не советую..." Прохоров поймал себя на мысли, что голос у него стал "учительским", усмехнулся, поймал недоуменный взгляд своего полуночного собеседника.

? Да сядь ты рядом. Маячишь... Женька, друг мой, как-то покуривать начал. Сказал, просто интересно попробовать. А потом и втягиваться потихоньку начал. Я как-то по роже ему дал, предупредил. Потому что доходить он начал: исхудал, под глазами черно. Он прятаться начал: уйдет за палатку, зажжет газету и курит втихаря. Значит, чтоб дымом от бумаги запах чарса перебить. Но меня не проведешь. Бил его нещадно. Почти каждый день. Сейчас даже самому страшно, как бил его. Но отучил... А теперь его уже нет.

Прохоров замолчал. А Ковбаса сидел в напряженной позе, чуть подавшись вперед, пухлые пальцы сцепил на колене - поза человека, обреченного на ожидание. Легкий ветер раскачивал фонарь на столбе, он тихо поскрипывал, и большая тень от палатки шевелилась, казалось, что брезентовый домик мерно дышал...

Наутро Прохорова провожали на аэродром. Замполит сказал бодрую речь, но Прохоров почти не слушал его, смотрел в лица товарищей. Привычно сутулился Кирьязов. Рядом" Мамедов... Жесткий разрез глаз. Непроницаем. Но нет, почувствовал взгляд Прохорова, кивнул... Рыхловатый, не отутюженный еще ветрами Ковбаса... Они оставались - он уезжал, они завидовали, чертовски завидовали ему. а он колебался, боролся с чувствами, знал, что не сможет выбросить из памяти и сердца эти кровавые рассветы, горькую, как полынник, тоску, взвод, который в цинках вернулся на Родину, но, по сути, навсегда остался здесь, в черных горах, под равнодушным лазоревым небом. Не мог поверить, что отвернется - и навсегда исчезнут за спиной выгоревшие палатки, модули - подслеповатые прямоугольные коробки, забор из колючей проволоки, а сразу за ним - затаившиеся минные поля. И люди на одно лицо: усталые, неулыбчивые, сосредоточенные.

Прохоров безотчетно убыстрял шаг. он желал ускорить тягостные минуты. Ребята подстраивались под его шаг, догоняли. У кромки аэродрома он остановился.

? Степа," подошел Кирьязов, положил руку ему на плечо, - мы тут слышали: лажа случилась. Возьми вот от нас." Он протянул туго набитый целлофановый пакет.

? Да что вы, ребята," смутился Прохоров, отыскал в толпе лицо Ковбасы. Тот сиял. Кирьязов' молча взял чемодан Степана, открыл его и положил туда пакет.

Степан глубоко вздохнул. Афганский воздух обжигал. Он обнялся с каждым, бросил прощальный взгляд на дальние горы, подхватил чемодан и, уже не оборачиваясь, не стыдясь нахлынувших слез, побежал к самолету.

Потом земля ушла из-под колес, в иллюминаторы плеснуло небесной синевой, лайнер дал крен и взял курс на север. Прохоров утопал в непривычно мягком кресле, вспоминал, как летел в Афганистан в тяжелом ИЛе, как мрачное оцепенение охватило его тогда и как поразила одна-един-ственная мысль: "Ведь кто-то из нашей команды не вернется назад".,

Ташкент дохнул на него счастьем. Пошатываясь и не чувствуя ног, Прохоров сошел по трапу. Горячий пыльный воздух здесь был совсем другим, и небо было другим. Он чувствовал в себе неожиданное обновление, будто каждая клеточка его тела получила заряд эликсира молодости и здоровья. Оставалось пройти таможню. Прохоров встал в длинную, но вовсе не скучную, а возбужденную и нетерпеливую очередь. Всех прибывших сразу заперли в ангар и по двое впускали за дверь. Таможенник привычно спросил про оружие, наркотики, порнографию равнодушно осмотрел чемодан Прохорова, перелистал подаренные книги, отложил в сторону платок, увидел две китайские авторучки

? Две нельзя. Можно только одну," строго заметил он.

? Забирайте," буркнул Прохоров, а про себя подумал: "Подавись".,

Из таможни он выскочил на солнцепек, понял, что теперь совершенно свободен, что последняя дверь из Афганистана позади. Он пошел но дороге вдоль каменного забора, за которым гудел аэродром и, казалось, еще оставался Афганистан Прохоров стал свободным. Ему все не верилось, что всего в двух часах лету царит мир, нет ни взрывов, ни очередей, нет взвинченных и ошалевших от войны людей. Прохоров с жадностью смотрел на зеленые светлые улицы, раскинувшиеся широко и привольно. Сотни машин пролетали по шоссе, люди же шествовали неторопливо: мужчины - в тюбетейках, светлых рубашках, женщины, белокурые, смуглые," в пестрых платьях и открытых сарафан чиках.

Агентство Аэрофлота находилось на площади, а перед ним возвышалась гостиница с щемящим душу названием: "Россия".,

Прохоров занял очередь и два часа простоял в изнуряющей духоте. Наконец, он пробился к окошку протянул воинское требование и военный билет.

? Куда?

? В Москву, на двадцатое.

? Только на двадцать пятое," отрезала кассирша, не глядя на Прохорова.

? Как - на двадцать пятое" - не понял Прохоров. Он хотел объяснить, что не может ждать двадцать пятого, что он слишком много ждал и терпел, чтобы здесь, в Союзе, снова томиться, терять время.

Но кассирша уже крикнула "следующий", его оттеснили, очередь агрессивно ощетинилась, зашевелилась, и Степан очутился в стороне от кассы.

Прохоров походил кругами, чертыхаясь про себя, потом отсчитал пятьдесят рублей, сунул их вместе с требованием в военный билет, протиснулся к окошку:

? Я только из Афгана, граждане, я уже стоял... Любой, самый ближайший," выдохнул он, стараясь не смотреть на кассиршу." До Москвы!

Та быстро и ловко извлекла деньги, они тут же куда-то исчезли, через минуту-другую документ вместе с билетом шлепнулся у Прохорова под носом.

Прохоров рванулся в аэропорт и в тот же день, через четыре часа лету, был в Москве... Там он быстро сориентировался, достал билет в плацкартный вагон и утром уже стоял на железнодорожной станции родного районного центра. Первым делом он вытащил из нагрудного кармана свернутый платок, развернул его, взял медаль "За отвагу", оглянулся, не видит ли кто, нацепил на куртку. Она, как рыбка, серебристо блеснула, поймав лучик солнца. "Вот теперь я почти дома".,

Но оказалось, что утренний автобус сломался, а следующий пойдет только после обеда. Прохоров тихо выругался. Оставалось одно - ждать. Судьба неуемная все испытывала его, продолжала ставить уже совсем ненужные, никчемные препятствия.

Прохоров медленно шел по выщербленному асфальту, мимо бревенчатых изб с белыми шторками на окнах и потрескавшимися резными наличниками, мимо палисадников с пыльными гладиолусами. И вдруг набрел на ресторан Он вспомнил, что давно не ел, открыл скрипучую дверь и вошел внутрь. В помещении было сумрачно и пусто, пахло борщом и сырыми полами. Незаметно выплыла официантка, широкобедрая, обтянутая тугой юбкой. Она выудила из передника блокнот, ручку и кивнула головой.

? Водки. Бутылку. И чего-нибудь закусить," мрачно попросил Прохоров.

? Солдатам нельзя.

? А я уже не солдат," не без удовольствия сказал Прохоров'." Кончилось. Вот документ." Он бросил на стол военный билет." Там все написано

Официантка взяла книжечку, открыла ее, наморщила лоб и пожевала ярко накрашенными губами

? Вам еще нет двадцати одного года," сказала она строго и положила документ на стол.

Прохоров поднял голову и внимательно посмотрел на официантку. На ее розовом, в ранних морщинках лице ничего не отражалось, смотрела она в сторону, будто внезапно забыла о клиенте. Прохоров сжал кулаки, и скатерть, попавшая в ладонь, потянула за собой салфетницу, солонку и одинокую вилку.

? Хватит," хрипло и почти умоляюще прошептал он." Хватит измываться надо мной! Я не для того вернулся.. - Он вздохнул, посмотрел на официантку и неожиданно рассмеялся.

? Не вижу ничего смешного," не очень уверенно отреагировала та и скривила напомаженный рот.

? Надо же, в какие веки о моем здоровье позаботились..." Степан потер ладонью лоб, вздохнул.

На шум выглянул крепыш в белой рубашке и при галстуке. Официантка мгновенно переключилась:

? Вот, Игорь Иванович, молодой человек буянит.

? Я не молодой, а моложавый, - поправил Прохоров. Он откинулся на стуле и чувствовал себя зло и весело.

? Буянит и требует бутылку водки. А он еще несовершеннолетний.

? Как! - притворно изумился Игорь Иванович. - Вот медаль на груди вижу.

? Ему нет двадцати одного года, - поспешно и радостно уточнила официантка. - Я по документам выяснила.

? Не положено... - начал крепыш.

? Значит, воевать положено, подыхать - тоже положено, а выпить - подрасти надо" Так? Здорово у вас придумано! - покачал головой Прохоров.

? Это не у нас, - насмешливо заметил Игорь Иванович - Это указ по всей стране. М-да... Что же с вами делать" Ладно, так уж и быть, сделаем исключение как для героя Афганистана. Маша, принеси герою бутылку, - сказал он весело и покровительственно, грациозно повернулся и с видом хозяина удалился. - В графин только налей... Пусть пьет... - услышал Прохоров приглушенный голос. - "Афганцы" эти злые как псы...

Степан налил доверху первый стакан, сказал самому себе негромко:

? С возвращеньицем, рядовой Прохоров!

Вздохнул и, обжигаясь и давясь, выпил полностью. Ковырнул салат, налил второй стакан. Почувствовал, будто мягким обухом перетянули по голове и будто размякла спрятанная внутри стальная пружина, зашумел прибой и стало покойно и тихо. Чтобы не задерживаться и не терять контроль, выпил залпом второй - за взвод. Потом вылил остатки в стакан, положил сверху корочку черного хлеба, бросил на стол деньги, тут же встал, подхватил чемодан и вышел на улицу. Там он сразу почувствовал, как его повело. "Штормит", - подумал Степан. Тут его стало сильно мутить. Он нетвердым шагом завернул за угол. Там его вырвало, он долго сплевывал горькую слюну, вытер рот и устало побрел по улице.

Он вышел из городка, и даль бескрайняя приняла его. Родные поля, приходившие на чужбине во снах, полузабытые, все эти два витавшие миражной дымкой, наконец, вернулись. Колосилась пшеница, ветер волнами гулял но ее широко раскинувшемуся телу, ласкал и гладил его, а там, вдалеке, манила загадочной синевой полоска леса, и уходила за горизонт дорога, раздвигала своими плечами совхозные поля, цепляла изгибом опушку леса. Раньше бетонки здесь и в помине не было. Прошедшее время застыло в дороге.

Степан шел прямо. Навстречу и вдогонку ему проносились грузовики, он делал шаг в сторону, пропускал их.

Потом он свернул на грунтовку и сразу утонул в пыли.

которая легкой взвесью покрывала дорогу. Черные ботинки сразу посерели. Прохоров вспомнил афганскую пыль - желтовато-коричневую, едкую, от которой не было никакого спасения. И подумал, что даже пыль наша" роднес и милей.

Оставалось совсем немного. Степан уже видел ветхий купол церкви, поросший от старости кустами и мхом. Он упал на траву у дороги, раскинул руки, потом перевернулся на спину. В небе неподвижно висели белые кучевые облака, солнце припекало, но не сильно, будто понимая, что Прохоров дома, а значит, зной сейчас неуместен. Он вернулся в свои истоки, чтобы снова обрести себя, вернуть прошлое и найти покой.

Потом он встал, снова тронулся в путь. Сейчас он отчетливо сознавал, какой трудной будет встреча. Как хотелось ему вернуться в дом тем беззаботным, без груза прошлого мальчишкой, без боли, страданий, жестокости, испытанных и приобретенных за последние два года. И если бы можно было вычеркнуть из памяти прошлое, то он согласился бы без колебаний. И пусть уйдут в небытие, по ту сторону сознания мрачные горы, угрюмые смуглые люди, лихие пути-дороги. И пусть исчезнет в беспамятье странная, чужая и непонятная "страна Афганщина", которая нелепо и горько вошла в судьбу его поколения.

Так он думал, когда подходил к околице села, и понимал, что никуда не уйдут в тартарары два года его жизни на чужбине, не пропадут и не сгинут. Не возвратится лишь его юность, потому что прошла и растаяла под самым жарким небом. И он останется тем, кем уже стал, не новым, но уже и не прежним, и дороги назад ему нет ни в одном из возможных вариантов.

Обезлюдело село. Он видел заколоченные наглухо дома, заросшие палисадники, заброшенные сады. Исчезли, поразъехались люди, увезли детей, продали или раздарили ненужные вещи. Не только он сам - село стало другим, умудренным лишь только горьким опытом одиноких старцев, вымирающее, уходящее. И может, скоро только мертвецы с погоста прозрачными синими тенями будут бродить по скрипучим половицам пустых хат.

Когда же началось это медленное умирание? Или же - затянувшееся выжидание" Может быть, просто лопнуло людское терпение, и мало-помалу, как воздух из пробитого колеса, начали исчезать, убегать люди" И никакие посулы, уговоры и угрозы не в силах остановить это движение. Видно, перекачали с давленисм-то...

Прохоров шел по родному селу. Сердце колотилось, и все казалось ему, что из всех окон смотрят на него десятки глаз. Но на улице было пустынно: ни детей, ни женщин, ни мужиков. Только пропылил на велосипеде незнакомый парень.

? Здравствуй. Кирилловна! - заметил он сгорбленную старуху у калитки.

Та не ответила, быстро перекрестилась.

" Чего крестишься... - буркнул Прохоров. - Не видишь - живой.

Прохоров перекинул из руки в руку чемодан и зашагал дальше. Впереди виднелась его хата. Пугающая мысль пришла в голову: а вдруг не ждут, вдруг не предупредили и не дошла телеграмма".,. Он остановился, почувствовал, как заломило в груди. "Нет, не может быть... Не может". Он поставил чемодан на землю и огляделся. Было тихо. Степан снял панаму, вытер взмокший лоб и тут заметил, как дрогнула в окошке занавеска и за ней мелькнуло лицо матери. Степан охнул растерянно, схватил чемодан, рванулся вперед, тут же выбежала мать, он бросился к ней, она повисла у нет на шее, ЧТО-ТО судорожно говорила сквозь рыдания.

Через полчаса прикатил на велосипеде запыхавшийся отец, и они снова обнимались, но уже втроем. Никогда они не были так близки и дороги друг другу.

? Страшно там было, сынок?

? Страшно, батя.

? И убивать приходилось"

? И убивать...

? Да-а... - протянул он задумчиво. - Мать наша чуть с ума не сошла. Не стала спать - и все. Боялся, совсем худо с ней будет.

Степан вдруг понял, что совершенно не заметил перемен в матери, не вгляделся в привычные ее черты, будто прошедшие два года касались только его самого, а жизнь родителей как бы приостановилась. Он пристальней посмотрел на отца и увидел, что и отец постарел, что потемнело его лицо, под глазами нависли тяжелые серые мешки, а лоб и шею уже навечно избороздили твердые морщины.

" Мать до останнсго дня не верила, что ты погиб. Гроб хотели открыть, а лейтенант нам: никак нельзя.

? Я ему, сынку, казала тогда: знаешь ты хоть, что такое сына схоронить" -? Она села, вытерла руки о передник. - Бессовестные вы все люди! Ошибка! Срам-то какой. Як теперь Ивановым в глаза дивиться?

Она замолчали, и Степан впервые увидел, какими странными могут быть глаза матерн: круглые и пустые, будто в них на мгновение полностью исчезли все мысли.

? Да уж. Такое случилось, что теперь не жить, а молча удивляться, - отозвался Степан. Он встал, достал из трубки медную табличку.

ПРОХОРОВ Степан Васильевич

19 -"- 65 - 19 Ц 85

? А почему ие написано, что погиб в Афганистане" - вдруг резко спросил он. - Лежит, значит, закопанный дурень двадцати лег. и не ясно, отчего же он помер: от водки ли, от запора, а может, грибами отравился?

" Что ты такое гомонишь, сынку? Судьба тебе вышла живым остаться, а ты бога гневишь...

" Что ты, мать, все про бога? Или верующей стала" Мать осеклась, замолчала. А отец выдавил:

? Ты, Степан, не шуми. Не по своей воле тебя хоронили... Командирам своим спасибо скажи. А про Афганистан не разрешили написать. Не положено, говорят.

Степан скрипнул зубами, промолчал.

В хате повисла тягостная тишина. Слышно было, как в окно билась большая черная муха.

? Завтра к Зойке поеду...

? Не езжай, сынок! - испуганно встрепенулась мать. Степан метнул колючий взгляд:

? С чего это вдруг?

? Замуж она вышла у Брянску. Дней десять как.

? Как замуж?! - Он задохнулся, сник, сразу понял, что все это правда... Почувствовал снова, как цепенеет сердце и будто земля уходит из-под ног.

? Ладно... Ладно, Зоечка... Быстро же ты...

? Не думай о ней. - кашлянул отец. - И давай за Женю, за друга твоего выпьем.

Степан молча хватанул стакан, порывисто встал, пошел к дверям.

? Куда ты" - вскочила KI ним мать.

? На могилу пойду...

Он открыл калитку в палисаднике, нарвал цветов. С этой охапкой и пошел но селу, свернул у магазина, спустился вниз по тропке. Впереди показались знакомые березки, ветер тянул их за верхушки, они покачивались, отвечали легким светлым шумом. За деревцами он не разглядел, а сейчас увидел Григория Иванова. Сидел он, обхватив голенища своих сапог, рядом валялась истертая кепка. Степану показалось, что Жснькин отец плачет. Он хотел было повернуть назад, но Григорий обернулся. Степан увидел его небритое темное лицо и красные глаза-щелочки. "Какой он старый", - невольно подумал Прохоров. Он молча подошел к могиле.

" Можно. Григорий Иванович?

Тот не ответил, и Степан стал раскладывать цветы па могиле. Странное чувство он испытывал: будто находился иа своих похоронах. И пирамидка стояла как знак его смерти. Понимал, что абсурд, и вес же не уверен был, вроде не Женька закопан тут. Ведь страшное случилось не здесь, а там, где все не так, жизнь наизнанку и в мертвых превращают живых. Там он остался, Женька!

? Уходи отсюда, слышь"

? Зря вы так, Григорий Иванович... - тихо сказал Прохоров и повернулся, чтобы уйти.

? Стой. Сядь рядом.

Степан повиновался, аккуратно опустился на землю ря-лом с могилой. У фанерной пирамидки стоял еловый венок с лентами. Рядом поставлена фанерная табличка, сделанная наспех: "Иванов Евгений Григорьевич". Ни даты, ничего.

Будто тайная надежда сдержала руку, чтобы не ставить пока последнюю точку на этом маленьком знаке, обрывающем отпущенное человеку время.

Так они сидели рядом: отец - не отец, сын - не сын, два обожженных судьбой человека, временные попутчики одной скорби. Правда, скорбел каждый по-своему, потому что у одного из них уже ничего не проглядывало впереди. И Прохоров понимал это и ничего не мог поделать, да и никто не мог бы, потому что такая уж случилась правда: нестарые отцы хоронили своих ребят.

В его воображении предстала вся земля, которая приняла в себя сыновей. Черными звездочками вспыхнули на ее просторах свежие могилы - и погибших его взвода, и многих других; уже потускневшие от времени звездочки, из давних, тоже продолжали горсть черным светом, и тут, и там напоминая о нсуснувшей своей боли.

"Кто же даст ответ, за что лишили жизни его сына" - думал Прохоров.

Отец Иванова по-прежнему сидел, уткнув голову в колени, коричневая шея обнажилась, а поседевшие космы волос словно пытались прикрыть ее незащищенность.

И сам себе сказал: "Никто не даст ответа. Все будет ложью".,

? Ты скажи. - вдруг тихо и хрипло спросил Григорий Иванович, - это он здесь похоронен или кто другой"

? Он, Григорий Иванович, - выдавил Степан и опустил голову. - Женя на моих глазах погиб. Я ему до боя письмо дал свое почитать. С этим письмом его и нашли.

? Знаю...

? Женя спас меня, утащил под скалу и камнями прикрыл. Ранили меня в самом начале... Потом я сознание потерял, а когда очнулся, он уже убит был. Все убиты были. Ну. а потом душманы издеваться начали: стреляли в голову, руки резали ..

? И Женьку?

? И его тоже.

? А ты отлежался, значит"

? Отлежался... - вздохнул Степан. - Что я мог? Разве что подорваться гранатой..

? А не врешь"

? Нет.

? Ладно, Степа, иди. И не сердись на меня, старика.

? Григорий Иванович...

? Иди, говорю. Потом как-нибудь ко мне придешь. А сейчас иди.

Он снова опустил голову и обхватил колени. Степан заметил, как дрожали его руки, и поспешил уйти.

У каждого путника - своя дорога, думал Прохоров. Ему досталась одна, а но другой навеки ушел его взвод, чтобы снова возвратиться в какую нибудь душную ночь, но - только в его памяти. Нужен ли был столь дальний путь в неведомые края, где отцы не могли защитить своих сыновей, уберечь их от пуль" Он не жал. Уверен был лишь в том, что за пройденное стыдиться не будет. Он ведь честно свое отшагал.

Своей дорогой шел третий взвод горной роты капитана Боева. И сейчас, в эту самую минуту, их печальные и просветленные лики проплывают в безмолвии гор; они идут сомкнутым строем, над вершинами, и последняя шеренга все так же не заполнена, наверное, для того, чтобы мы, живые, помнили о них. Кто их осудит, что не смогли донести светлые огоньки своих душ, а оставили лишь невыплаканную боль по чужой земле? Кто их восславит" Наверное, время, ибо не зарастают следы...

Да воздастся им, уходящим в горную даль, к незримому свету черных звезд, памятью и покоем.

Страна всплывает, как со диа морского, Вся в водорослях, тиие и грязи. И столько здесь волнения мирского (Взывай, взрывайся, визии, вывози). Что чуда настоящего ие видишь, Хотя иочти немыслимо оно. А это возникает Китеж, Когда-то канувший иа дио.

Товарищ Ракитов

В открытой машине его привезли, И крепкие руки у нашего дома Хватают меии. Высоко от земли Плечо председателя облисполкома.

Веселым в то утро ои был чересчур, И ираздиичио слишком белела рубаха. Авто распугало кудахтавших кур. Сижу иа коленях у гостя без страха.

Но страх в мою душу проникнет йотом. И в памяти долго рубаха белела Того, кого вскоре объявят врагом Народа за некое ?черное" дело.

А ои педагогов собрал в райоио И дал указанье в последней беседе: "Что будет, то будет. Но вы псе равно Разумное, доброе, вечное сейте!?

Возрождение

Всплывали иечали, Которых давно уже нет. Горели обиды, Которых простыл уже след. Так, прежде чем солнцу Явить молодые побеги. Весна открывает весь мусор В подтаявшем снеге.

Трагедия и детектив

В трагедиях все жертвы живы

Почти до самого конца

И смертью трогают сердца.

Другое дело - детективы.

Тут начинают с мертвеца.

Которого ничуть ие жалко.

Для нас ведь главное - смекалка!

От границы до границы

Не объять отчизну-мать,

И со всем, что в ней творится,

Ум не в силах совладать,

И таких пространств, как эти,

Без концов и без начал,

Ни один народ на свете

Никогда не получал.

От подобного размаха

В доме ветер и сквозняк,

Эхо праздника и страха,

Слева свет, а справа мрак.

Удалой играя силой На Днепре и на Оби, Ты сынов своих, Россия, Одиноких не губи. Хоть сбиваешься со счета, Всех учти до одного, Всех вбери в свою заботу, А не только большинство. Кто вдали, а кто под боком - Взор в просторах не топи И пророка ненароком И младенца не прнспн!

Михаил Лунин. 1845

? Россия, боль моя,

к чему мне ум и зренье" Меня вот-вот сметет

наплыв небытия. Кругом самообман

и самообольшеиье. А я себе не лгу,

Россия, боль моя. Не вышло, ие сбылось,

не состоялось снова. Все кончено. Тянусь

в грядущие века, Как через пропасть мост,

н вновь руной слепого Опоры ищет в воздухе

строка.

Свобода

" Мы вспоминаем постепенно: Предначертаниям верна,

Из моря крови, красной пены

Явилась светлая Она.

Ей гибель с первых дней грозила,

Над Ней кружило воронье;

Мы стали знаменем и силой,

Мы стали голосом Ее.

Пока мы мерлн н боролись,

Чтоб только выжила Она,

Ее доверили мы воле

Сурового опекуна.

Мы для Нее недоедали,

Мы Ей несли свое житье.

Дворцы из мрамора и стали

Мы воздвигали для Нее.

Когда потребовались нпурмм. Мы не жалели сыновей. Когда потребовались тюрьмы. Мы даже тюрьмы дали Ей. Любой ценой мы побеждали. Нам становилось все трудней. Чем больше мы о Ней кричали. Тем меньше думали о Пей. Мы славословили и гнулись. Мы чашу выпили до дна. Когда ж внезапно oiляиулись. Мы спохватились: где Она'.' 1456,

Полоумный

Я научен теперь, я научен.

я прикинусь нормальным, иначе

будут снова ловить и настойчиво мучить.

Делать нечего. Поутру

просыпаюсь, иду умываться.

хлещет кровь из о i крытою крана,

ничего, я беру полотенце,

отпечаталось ьрасным лицо.

все в порядке, я к вам выкожл,

напевая игривый мотив.

все довольны, и завтрак на столике,?

в этом мире никто ие убит.

Как улитка

Как улитка - сладость воли находил он взаперти: жизнь опасна, жизнь" как ноле минное - не перейти." каждый шаг непоправимый, роковой, необратимый, неисповедимы нее пути... Страшно быть религиозным, атеистом - прах двойной. Опасался быть серьезным, как паяц - перед судьбой, у часов он стрелки отнял, чтоб ни холод, ни жара, чтобы завтра" как сегодня, а сегодня - как вчера:

? Как улитка - медленно, уютно н раковине сны свои смотрю, потому что различаю смутно века двадцать первого зарю...

Диалог

? Как поэт интеллигентный, соучастник бытии,

между фактом н легендой разрываюсь я - между правдой н искусством, между разумом и чувством, между силою и кривдой, между Сциллой и Харибдой...

2.

? По границе, но кромке, но краю я иду и на флейте играю,

по канату, по бревнышку - справа

пресмыкается фактов орава, зваться правдой имеющих право;

по карнизу, по лезвию - слева

ложь, воздушных палат королева, как сирена с отравой напева;

или справа - неправды посевы, или слева - целебные травы, или молнин рока н гнева между скал государства и права;

но к груди прижимаю надежду, что ии вправо, ии влево, а между ироскочу я, невидим, неслышим, между бывшим и иеиастунившим, как взлетает над ложем Прокруста между фактом и ложью - искусство.

Отзвуки юности

1.

Юность - это варианты рая, Виереди дорог ие перечесть, И мие сладко медлить, выбирая. Ведь пока ие выбрал - выбор есть.

Мой ои, расшнряющийси личный Мир. Со всеми поделиться рад Я своим богатством неириличиым. Ведь пока ие выбрал - я богат.

Так себя я тешил для отвода Глаз, призваньем иа заметку взят... Все же - безответственность, свобода, Молодость - бессмертье напрокат!

2.

Как за тобой я хожу?

А вот так н хожу и иа скрипке играю,

иа незримой - оставить тебя не могу

без музыкального сопровождения.

Так иду за тобой до самой границы,

до незримой - закрытой лишь для меня,

и в разлуке всю иочь

я держу тебя нитью мелодии.

чтоб ты завтра вернулась

и все повторилось сначала.

3.

Никто тебя ие видел такой,

нн иочью, ии днем, ии в толпе городской,

никто никогда, ии зимой, ии весной,

ии мать, ии отец, ин даже сама ты

на фото ли, в зеркале - с той красотой

все свыклись, ио, боже, из пены морской,

кто видел, рождалась какая, объята

свечением, аурой зыбкой, любовью

в тот миг... до сих иор ослепляются болью

глаза - только я тебя видел такой!

4.

Это молодость, вдохновение. Очертания чуда вчерне, Это музыка возиикиовения. Это крылья и слезы во сне. Мир открылся, назвавшись тобою И твои обретая черты.

Мы расстались иа миг, и с тоскою Я смотрю: это ты н ие ты... Может, свет нроиадает в алмазе, ускользают лучи с озерца, может, словно стихи в пересказе, остаются черты лица?

Похороны. Полдень.

На кладбище "Дойиа?

лежал мой отец, красивый, спокойный,

под июньским иебом высоким,

перед голубым горизонтом широким,

лежал ои смуглый, согретый солнцем, родной,

его седые волосы

ветерок шевелил рукой.

Отец казался крупнее ростом,

выглядел он значительно

и удивительно нросто,

и всем видом своим говорил мне отец,

что ничего тут страшного иет

и не значит, что это - конец.

И тогда я впервые почувствовал свою принадлежность к тому.

от чего оторвалси я однажды, родившись для бытия, в теперь восстановлена связь через жизиь,

через солнечный перевал, когда своего родителя, илоть родную, туда передал...

Начиненный весь взрывчаткой, вертится Шар земной - сам у себя в плеиу. Вот реальность. Только мие ие верится, Что решится кто-то на войну.

Я из тех, кто с детства жил в присутствии Смерти, взят войною иа ирицел, Потому-то кажетси: безумствами Мировыми век переболел.

До сих пор молюсь на мир теперешний И, других ие требуя судеб, Беженцу иодобио, трачу бережно Воду, свет, тепло, бумагу, хлеб.

Прощание Сент-Экзюпери

Покуда есть Париж.

еще я жив и молод, Пусть не вернусь к нему

из дальней стороны, Мне только надо знать.

что существует город, Бессонный свет, и бред,

и странный звук струны.

Осенний тернкий вкус

трагической свободы, Всеведеиье и смех,

любовь и слепота... Его бессонный свет

проплыл под самолетом, Бездонней вокруг

открылась чернота.

Покуда есть Париж,

еще я жив и молод, Где б ни был - встреиеиусь

и потянусь к нему. Но и во сне боюсь,

что иодступает холод. Что брошей он один

во тьму, во тьму, во тьму...

С площади Маяковского

Там, за высотным зданием иа Смоленской, Выглядывает солнце в нол-лнца. Горит пролет Свдового кольца - Закат изобразил пожар вселенский.

На площади шаг уходящий женский Поэт чугунный ловит без конца. Теиь - под колеса... из-под колеса... (Из ?Юности" выходит Вознесенский.

Ои старше Маяковского. Но ои

Все ж младше...) Что дают в кулинарии"

Осваивают голуби балкой.

Метро толкает скопища людские. Но огненный распахнут небосклон Над буднями. Как и судьба России.

Случайность

Надежда МАНДЕЛЬШТАМ

ВОСПОМИНАНИЯ

(Заключительные главы)

О. Э. Мандельштам. 1916 г. Портрет работы Л. А. Бруни.

Судьбы наши не захотели разделиться, но именно то, что тогда они не разделились, отделило мою гражданскую судьбу от мандельштамовской: бродячая и бездомная, в чужом кругу, среди чужих людей, я меньше о нем напоминала, чем живи я в писательском доме или вообще в Москве. За мной, конечно, всюду следовало мое досье, личное дело, заведенное на меня органами, но я числилась "за Москвой", и про нинциальные доносы меня не сгубили. Благодаря Костыре-ву, который выгнал меня из дому, и накричавшему на меня милиционеру я уцелела. Если б я осталась в Фурмановом переулке, писатели, соблазненные жилплощадью или из чисто государственных побуждений, непременно напомнили бы обо мне властям предержащим.

Меня спасла случайность. Нашими судьбами слишком часто управляла случайность, но в большинстве случаев они были роковые и случайно приводили людей к гибели. Я много наблюдала таких случайностей, когда часами стояла в очередях с передачей денег или за справкой в прокуратуре. Однажды я видела женщину, у которой случайно забрали сына вместо его однофамильца и соседа, которого в момент ареста не было дома. Женщине удалось пробиться куда-то и доказать, что в ордере, по которому забрали ее сына, стояло имя и отчество его соседа. Ей пришлось для этого свернуть горы, и она это сделала. Уже пришел приказ об освобождении, но тут выяснилось, что сына нет в живых. Он погиб по дикой случайности, а сосед случайно выжил и скрылся.

Женщина - дело было в прокуратуре - рыдала и выла, узнав о смерти случайно забранного сына. Прокурор вышел из своей клетки и накричал на нес с такой же напускной яростью, как милиционер на меня. Кричал он из воспитательных целей: разве можно выполнять ответственную прокурорскую работу, не обеспечив себе тишины" Обязанности прокурора заключались в том, что он давал справки - одному говорил: десять лет; другому: десять без права перепи ски. Справок о смерти здесь не выдавали; женщина, у которой умер сын, отличалась, видно, неслыханной хваткой, раз добилась объяснения, почему не возвращается ее сын. О смерти обычно узнавали случайно или не узнавали вовсе, а что такое "без права переписки", тогда еще не понимали.

Вокруг кричащего прокурора и воющей женщины собра лись люди из очереди. Они тоже не одобряли крикунью. "Что уж тут плакать," резюмировала какая-то терпеливая баба, тоже справлявшаяся о сыне," теперь уж не воскресишь... Только нас задерживает". Скандалистку вывели, и снова водворился порядок. У советского человека развито особое уважение к учреждениям, или, как это называлось раньше - присутственным местам. Если бы сын умер дома, никто не возмутился бы крику и причитаниям матери, но внутренняя дисциплина не позволяла шуметь в присутственных местах. Все мы отличаемся поразительной выдержкой. Мы умели прийти на службу после ночного обыска и ареста близких и там улыбаться, как всегда. Улыбаться нам полагалось. Нами руководил инстинкт самосохранения, страх за своих и особый кодекс советских приличий. При втором аресте сына Анна Андреевна нарушила этот кодекс: она взвыла в присутствии тех, кто пришел за Левой '. Вообще же она держалась хорошо и даже заслужила одобрение Суркова: "Анна Андреевна так поразительно держала себя эти годы".,.. А попробуй держи себя иначе, когда там у тебя заложник... Случайность ли, что почти никто из нас не нарушал правил советского приличия? А вот О. М. их не соблюдал совершенно. У него не было никакой выдержки. Он шутил, кричал, ломился в закрытые двери, ярился и не переставал удивляться тому, что происходит, до последней минуты.

Сейчас моя выдержка и самодисциплина ослабели, и я пишу эти страницы, хотя нам объяснили, что вспоминать те годы надо умеючи. Единственная разрешенная форма подобных воспоминаний - показ того, что человек в любых условиях остается верным строителем коммунизма и умеет отличать главное - нашу цель - от второстепенного" своей собственной искалеченной и растоптанной жизни. О правдоподобии этой концепции не позаботился никто: без этого можно обойтись... Выдвинули ее как будто люди, проведшие полжизни в лагерях, а те, кто их на каторгу загнал, одобрительно кивнули. Мне только раз пришлось столкнуться со сторонником этой концепции - между мной

Продолжение. Начало см. в - 7 за 1989 г.

и ними стоят непроницаемые социальные перегородки, и эта встреча могла состояться только случайно.

"Что это еще за Солженицын"Ваши все о нем говорили"," спросил меня мой сосед по купе - я ехала в Псков из Москвы, и меня провожала целая ватага, взволнованная и радостная, потому что накануне мы узнали, что Твардовский наконец добился разрешения напечатать повесть Солженицына в "Новом мире? 2. Поглядев на своего насупленного спутника, я сразу поняла, что между нами существует незримая связь на манер сообщающихся сосудов. Есть, впрочем, разница: жидкость в сообщающихся сосудах колеблется, пока не сравняются уровни, а наше с ним душевное состояние никогда не бывает на одном уровне - чем выше у него, тем ниже у меня, и наоборот.

Я рассказала про Солженицына и услышала приговор: "Зря печатают... Читали рассказ "Самородок? 3".,. Можно бы обойтись без него, но все-таки есть воспитательная идея".,.. На мои возражения он сказал: "Надо понимать - это была историческая необходимость". "Почему необходимость," возразила я," ведь говорят, это случайность: плохой характер Сталина". "С виду вы человек образованный, а Маркса плохо читали. Забыли, что ли, что случайность - это неосознанная необходимость".,.. Это означало, что не будь Сталина, кто-нибудь другой загнал бы в лагеря всех этих людей...

На моем спутнике была военная куртка без погон и желтое одутловатое лицо, как у людей, всю жизнь просидевших за письменным столом и страдавших бессонницей. А сидеть он привык на кресле' качнувшись всем корпусом к собеседнику, он вдруг слегка приподнимал руки, словно искал для опоры ручек кресла.

В разговорах моих друзей он уловил еще имя Пастернака. "Тот самый Пастернак?? К истории с книгой Пастернака он отнесся с профессиональной четкостью: это был просто грубый недосмотр. "Как могли допустить... Подумайте, до чего довели: за границу переслал. Прохлопали..." Самого Пастернака он не читал и ?читать не собирался". "Кто же его читает" Я в курсе литературы, приходится... И то не слышал..." Я возразила, что он не слышал ни про Тютчева, ни про Баратынского. Он вынул записную книжку: "Как вы сказали" Ознакомлюсь..."

Про себя он сначала сказал, что он врач, сейчас на пенсии - по возрасту как будто рановато на пенсию - и занимается в помощь милиции работой с малолетними правонарушителями. "Почему не медициной"? "Так пришлось". Медицина оказалась далеким прошлым, а в своей деятельности ему почему-то приходилось выслушивать и сторонников, и врагов прошлого режима. "Где ж это враги могли разговаривать"" - спросила я, но ответа не последовало. Выйдя в отставку, он выбрал Таллинн, где ему случалось бывать "по долгу службы", и ему дали там трехкомнатную квартиру, а живут при нем жена и младший сын. "Что-то я не слышала, чтобы врачам давали трехкомнатные квартиры на такую семью"," сказала я. "Бывает"," лаконично ответил он.

Вспомнив про семью, он поделился со мной как с педагогом своим горем. Старшие двое у него удачные. Он себе устроил вроде отпуска и ездил их навещать: дочь замужем за секретарем обкома, сын сам работает в обкоме. А вот младший, родившийся после войны, никуда не годится - тунеядец, хочет бросить школу и идти работать на завод. "Почему ж тунеядец, если хочет работать"" - спросила я. Оказалось, что сын не хочет жить с отцом - товарищи ему наговорили; мало того, он еще действует на мать, и она тоже стала чего-то ершиться. "А все потому, что старшие нужду знали во время войны: аттестата ведь не хватало. Младший в довольстве рос - апельсины, шоколад. Вот и вырос таким. Рожать его не надо было..." Он не сумел мне объяснить, как будет при коммунизме, когда дети не будут знать нужды: все ли они отобьются от рук? А товарищи сына, видно, запомнили деятельность отца, приезжавшего в Таллинн по долгу службы.

Мне было ясно, что я разговариваю с "обломком сталинской империи". Случайность ли, что сын взбунтовался против отца? Случайность ли, что отцу не хочется ворошить прошлого, этой "исторической необходимости", ради которой он поусердствовал" Повесть Солженицына, как оселок-по реакции каждого читателя можно судить о его прошлом или о прошлом его семьи. Прошлое еще не изжито и не осмыслено. Слишком много народа принимало в нем участие, прямое или косвенное, или по крайней мере молчало о том, что знали, чтобы теперь мы осмелились прямо взглянуть ему в глаза. Совершенно ясно, чего хотят "обломки империи", которые сейчас сидят в бесте 4 и занимаются в помощь милиции воспитанием трудновоспитуемых. Они ждут прихода своих модернизированных единомышленников, чтобы благословить молодое и незнакомое племя.

Люди, просто молчавшие или закрывавшие глаза на то, что происходит, тоже стараются как-то оправдать прошлое. Эти обычно обвиняют меня в субъективизме: вы затрагиваете только одну сторону, а ведь было еще многое другое: строительство, постановки Мейерхольда, челюскинцы - мало ли что... Я могла бы прибавить, что еще существовало и небо, и звезды, но все же надо извлечь смысл из того, что совершилось. Мы пережили тяжкий кризис гуманизма девятнадцатого века, когда рухнули все его этические ценности, потому что они были обоснованы только нуждами и желаниями человека или попросту его стремлением к счастью. Зато двадцатый век продемонстрировал нам со школьной наглядностью и то, что зло обладает огромной силой самоуничтожения. В своем развитии оно неизбежно доходит до абсурда и самоубийства. К несчастью, мы еще не поняли, что зло, самоуничтожаясь, может уничтожить всякую жизнь на земле, и об этом не следовало бы забывать. Впрочем, сколько бы ни кричали люди об этих простых истинах, их услышат только те, кто сами не хотят зла. Ведь все уже бывало, и кончалось, и начиналось снова, но всегда с новой силой и с большим охватом. К счастью, я уже не увижу, что готовит нам будущее.

Монтер

"Сдаваться еще рано"," сказал наутро О. М. и пошел в Союз писателей к Ставскому, но тот его не принял: раньше, чем через неделю," передал он через секретаря," он принять О. М. не сможет, потому что занят по горло. Из Союза О. М. бросился в Литфонд, и там на лестнице с ним случился припадок стенокардии. Вызвали "Скорую помошь" и доставили О. М. домой, приказав лежать. О. М. только этого и хотел: он надеялся дождаться приема у Ставского и через него добиться прописки. Ему было невдомек, что, умывая руки, все эти ставские, которые служат посредниками между нами и нашими хозяевами, всегда говорят, что они заняты: минутки не могут уделить... Точно так Сурков в 59 году, когда меня выперли в последний раз из Москвы, объяснил, что никак не может вырвать минутку, чтобы поговорить о моем деле с товарищами. Мне это, впрочем, грозило только бездомностью, а в сталинское время речь шла о жизни и смерти.

В довольно хорошем настроении О. М. полеживал на "бессарабской линейке", и каждый день к нему приходил врач из Литфонда. Дней через десять его отправили к консультанту Литфонда, профессору Разумовой, женщине с умным лицом, в комнате которой висели этюды Нестерова. Нас удивило, с какой легкостью она дала справку о том, что О. М. нуждается в постельном режиме и общем обследовании. Конечно, она не обязана была знать юридическое положение О. М , но после воронежских и чердынских мытарств отношение Разумовой, да и других врачей Литфонда, показалось нам удивительным - словно снова возникла в России интеллигенция с ее отношением к ссыльным.

Тут-то О. М. и завладела безумная мысль - перехитрить судьбу и любым способом зацепиться за Москву, единственный город, где у нас все-таки была крыша над головой и мы могли как-то существовать. Его спутало то, что и сам Литфонд шел ему навстречу: посылал врачей и справлялся о здоровье. Как это объяснить" Быть может, кто-нибудь из работников сочувствовал О. М. а может, они просто испугались, увидев, как протекает припадок - как бы их потом не обвинили, что они не оказали вовремя помощи... И то, и другое было вполне реально Так или иначе, Литфонд старался чем-то помочь, а в наших условиях это вещь удивительная: уравниловки ведь у нас не было и нет, и каждому положено лишь то, чего он заслужил.

Приехал Костырев, покрутился, стуча дверями, и ушел, сообщив моей матери, что пробудет несколько дней в Москве. Вскоре он вернулся и оставил свою дверь к нам в комнату открытой. Мы - у нас еще сидел Рудаков, находившийся в Москве проездом из Ленинграда в Крым," решили, что Костырев просто подслушивает, но оказалось, что он ждет посетителя. Этого посетителя он к себе в комнату не провел, но остановился с ним в нашей комнате, где мы сидели за шкафом. Разговаривал он с пришедшим о проводке. Посетитель, очевидно, монтер, советовал проводку менять, и у меня даже мелькнула мысль, что Костырев становится чересчур хозяйственным. "Что-то не то"," вдруг сказал О. М. насторожившись. Я не успела остановить его: мне показалось, что у него снова начались галлюцинации, потому что он выскочил из-за шкафа и подошел прямо к монтеру. "Нечего притворяться," сказал он," говорите прямо, что вам нужно - не меня ли9?

"Что он делает"," в отчаянии шепнула я Рудакову, в полной уверенности, что О. М. бредит. Но, к моему удивлению, монтер принял это как должное. Еще две-три реплики, и они показали друг другу документы. Тот, кто минуту назад изображал монтера, потребовал, чтобы О. М. шел за ним в милицию. У меня было смешанное чувство ужаса и радости. Мелькнули две мысли: "Уж не вышлют ли его этапом" и "Слава Богу, это не галлюцинации".,..

О. М. увели в милицию. Рудаков побежал за ним. Но доставить преступника в участок не удалось: по дороге его опять хватил припадок. Вызвали "Скорую помощь", и наверх его внесли на кресле, которое раздобыли в нижней квартире у Колычева. Пока врач возился с О. М. сыщик-монтер сидел в комнате. Когда О. М. отлежался, он показал странному гостю все свои медицинские справки. "Дайте ту с треугольной печатью"," сказал сыщик и, забрав справку Разумовой, пошел к Костырсву звонить по телефону. Получив инструкцию, он вернулся к нам: "Пока лежите"," и ушел.

Несколько дней О. М. пролежал. Каждый день, утром и вечером, приходили наш монтер или его сменщики - все в штатском. Кроме них, приезжали врачи. Днем О. М. развлекался: "Сколько у них со мной хлопот!" - н рассуждал о том, что к нам пришли бы ночью, если б он вовремя не сообразил, что за птица этот монтер... Ночью настроение портилось. Однажды, проснувшись, я увидела, что он стоит, закинув голову и растопырив руки, у стены, в ногах у кровати. "Чего ты"" - спросила я. Он показал на распахнутое окно: "Не пора ли".,. Давай... Пока мы вместе..." Я ответила: "Подождем", и он не стал спорить. Хорошо ли я сделала? От скольких мучений я бы избавила и его, и себя...

Утром мы выдержали визит монтера, который обещал прислать "своего врача". Вечернего сыщика мы дожидаться не стали и ушли из дому. Ночевали мы у Яхонтова, развлекаясь, как могли. Днем я пришла домой, чтобы приготовить вещи к отъезду, но Костырев сбегал в милицию, и на этот раз туда потащили меня. "Где Мандслынтам?? "Уехал". "Куда?? "Не знаю".,.. Мне пришлось покинуть Москву в двадцать четыре часа. За свою работу Костырев получил комнату О. М. размером в 16 метров. Там и сейчас живут его вдова и дочь Хотелось бы, чтобы дочка прочла про своего отца, но у таких родителей дети книг не читают, разве что "по долгу службы", если они тоже попали в "литературный отдел" Лубянки. В этом случае лучше, чтобы эта рукопись ей не попадалась

Три дня мы просидели у Яхонтова, обложившись картами Московской области. Выбрали мы Кимры. Соблазнила нас близость Савеловского вокзала от Марьиной рощи, где жили Яхонтовы, а еще то, что Кимры стоят на Волге. Уездный городок на реке лучше, чем такой же городок без реки. В квартире на Фурмановом мы больше не показывались. Вещи на вокзал обещали привезти братья - Александр Эмильевич и Евгений Яковлевич. Чтобы проститься с моей матерью, мы вызвали се па бульнар. Увидев маму О М встал и пошел с протянутой рукой ей навстречу. "Здран-ствуйте, моя нелегальная теща"," сказал он. Мама только ахнула.

В начале июня мы покинули Москву.

В сущности, милиция проявила необычайную гуманность и мягкость: больному, незаконно проживавшему в Москве, дали отлежаться, а потом предложили уехать. Обычно так не церемонятся, да и больные не решаются задерживаться в запрещенных городах. Кроме того, в нашем случае милиция поступила совершенно законно - ведь людям с судимостью запрещено жить в больших городах Я же потеряла "связь с Москвой", потому что ездила в провинцию к человеку с судимостью. "Должно же защищаться государство"," сказал мне когда-то Нарбут. Но в том-то и дело, что, защищаясь, оно создало слишком много законов, чтобы оградить себя от человека.

Еще вопрос: преувеличивал ли О. М. свои болезни, пыта ясь обмануть государство" Несомненно. Ведь понадобился еще целый год бродяжничества' и восемь месяцев тюрьмы и лагеря, чтобы отправить его па тот свет. У пас имеют право жаловаться на несмертсльпые недуги только тс, кто полезен государству. Политические преступники должны умирать на ногах. О. М. слег в постель, когда он мог еще держаться на ногах, и вел себя так, будто он нужным человек, которого государство лечит, пестует и холит. Следовательно, он свои болезни преувеличивал и старался обмануть государство. А оно имело не только законное, но и моральное право защищаться от такого недисциплинированного гражданина.

Наше государство опекает двести миллионов граждан н и собирается потакать тем, кто ему не служит верой и правдой.

Государство - это самодовлеющая сила, которая лучше нас знает, что нам нужно. Когда все народы пойдут по нашему пути, они узнают, что случайность - это неосознанная необходимость.

Дачники

"Рано что-то мы на дачу выехали в этом году".," сказал О М. укрывшись от московской милиции в Савелове, ма леньком поселке на высоком берегу Волги, против Кимр. Лес там чахлый. На пристанционном базаре торговали иго дами молоком и крупой, а мера была одна - стакан. Мы ходили в чайную на базарной площади и просматривали там газеты. Называлась чайная "Эхо инвалидов"" нас так развеселило это название, что я запомнила его на всю жизнь. Чайная освещалась коптящей керосиновой лампой, а дома мы жгли свечу, но О. М. при таком освещении читать не меч из-за глаз. Все мы достаточно в нашей жизни насиделись при коптилках, так что со зрением у нас не очень хорошо... Да и книг мы с собой почти не взяли, потому что не собирались пускать корней и жили, как настоящие дачники. Это бы 11 временная стоянка - она понадобилась, чтобы передохнуть и оглядеться.

Савелово - поселок с двумя или тремя улицами. Нес дома в нем казались добротными: деревянные, со старинны ми наличниками и воротами. Чувствовалась близость Калягина, который в те дни затоплялся. То и дело оттуда привозили отличные срубы, и нам тоже хотелось завести свою избу. Но как се заведешь, когда нет денег на текущий день" Жители Савелова работали на заводе, а кормились рекой - рыбачили и из-под полы продавали рыбу. Обогрева ла их зимой тоже река - по ночам они баграми вылавливали сплавляемый с верховьев лес. Волга еще оставалась общей кормилицей но сейчас уже навели порядок, и реки нас больше не кормят...

Мы предпочли остаться в Савелове - конечной станции Савеловской дороги, а не забираться в Кимры, облупленный городок на противоположном берегу, потому что переправа осложняла бы поездки в Москву. Железная дорога была как бы последней нитью, связывавшей нас с жизнью. "Селитесь в любой дыре," посоветовала Г<алина>М<скк>, испытавшая все, что у нас полагается, то есть лагерь и последующую "судимость"," но не отрывайтесь от железной дороги-лишь бы слышать гудки..."

Запрещенный город притягивает, как магнит. Прописка разрешалась, начиная со сто пятой версты от режимных городов, и все железнодорожные пункты в этой зоне забивались до отказа бывшими лагерниками и ссыльными. Местные жители называли их "стоверстниками", а женщин более точно: "стопятницами". Это слово напоминало им о мученице Параскеве-Пятнице и о сто пятой версте. Я сообщила это слово Анне Андреевне, и оно попало в поэму '"' Но узнала я его не в Савелове, а в Струнинс, где поселилась после ареста С). М. Так называли меня там рабочие на текстильной фабрике, где я обслуживала двенадцать банко брошных машин и, меняя с кем-нибудь дневную смену на ночную - ведь все предпочитали работать днем, а не но чью," ездила н Москву, с передачами или за справками, которых нигде не давали

Среди московских стоверстников н стонятниц особой популярностью пользовался Александров - ?юродивая ело бода? 6 из стихов О. М.," потому что они пересаживались в Загорске на электричку и успевали за один день съездить в Москву, чтобы раздобыть денег или "похлопотать", а вечером вернуться с последним поездом на свое законное место жительства: ведь человеку полагается ночевать там. где он прописан. Поездка из Александрова, благодаря электричке, занимала не больше трех часов, вместо четырех или четырех с половиной по другим дорогам. Когда в 37 год начались повторные аресты, скопления людей с судимостью в определенных местах оказались на руку органам: вместо того, чтобы вылавливать их поодиночке, они сразу подвергали разгрому целые города. Так как такие мероприятия проводились по плану и контролировались цифрами, чекисты, наверное, получили немало наград за самоотверженный труд и выполнение плана. А опустошенные городки опять заполнялись потоками стоверстников, которых, в свою очередь, ожидал разгром. Кто мог поверить, что городки вроде Александрова были просто западней" Ни у кого из нас не вмещалось в голову, что происходит систематическое уничтожение определенных категорий людей, то есть тех, кто однажды подвергся репрессиям. Ведь каждый верил, что у него индивидуальное дело, и считал рассказы про "заколдованное место" обывательской болтовней. В Москве нас успели предупредить о побоище, происходящем н Александрове, и мы, конечно, не поверили. Мы не поехали туда, потому что О. М. не захотелось в ?юродивую слободу". "Хуже места не найти"," сказал он. Кроме того, мы выяснили, что в Александрове чудовищные цены на комнаты, и не пошли по проторенной дорожке.

В Савелове ни дачников, ни стоверстников, кроме иас, не было, если не считать нескольких уголовников, пережидавших там грозу: охотились не на них, но в случае недохватки могли захватить и их, чтобы не срывать плана. С одним из них мы разговорились в чайной, и он очень толково объяснил нам, какие у Савелова преимущества по сравнению с Алсксандровом или с Коломной, например: "Если шпана вся в одном месте соберется, се сразу, как пенку, снимут..." Он оказался сообразительней наивной "пятьдесят восьмой статьи", среди которой было много людей со старыми университетскими значками, а они твердо помнили, что каждый индивидуально несет ответственность за свои преступления и что за одно преступление никто дважды не отвечает. Поскольку они вообще никаких преступлений за собой не знали, им все мерещилось, что они добьются справедливости - ведь так вечно продолжаться не может! - а вместо этого попадали в фургон, именовавшийся "Черной Марусей" или "Черным вороном".,

В 1948?53 годах я снова наблюдала "стоверстную драму", крохотную драму без содранной кожи, общего рва. без свинца и пыток, которыми так избаловала нас наша эпоха. Я жила в Ульяновске и видела, как его аккуратно очищают от всех, кто получил "судимость". Часть из них забрали сразу, остальных лишили прописки, и они хлынули в стоверстную зону. Там пользовался популярностью город Меле-кесс. Туда отправился и мой знакомый скрипач, бывший рамповец и бывший партиец, человек возраста О. М. делавший когда-то музыкальную политику с сестрой Брюсова. В 37 году он попал в лагерь и. отсидев восемь или десять лет, попал в конце сороковых годов в Ульяновск. Обезумев от счастья и думая, что все плохое уже позади," сколько раз все мы попадались на эту удочку! - скрипач решил начать новую жизнь, женился - прежняя жена и дети успели от него "отмежеваться" - на моей сослуживице, хорошей женщине, и пристроился в музыкальной школе. Новый сын." лобастый мальчишка - уже тянулся к скрипке, и счастливый отец мечтал сделать из него скрипача. Он убеждал меня, что нет большего счастья, чем жить искусством и ради искусства, и цитировал по этому поводу классиков марксизма. Сыну было года три, когда отца вызвали в милицию, лишили прописки и предложили покинуть город в двадцать четыре часа. Я случайно зашла к ним в этот день, сразу все поняла по их лицам и так и осталась их конфиденткой: подобные истории всегда хранились в тайне, иначе могла пострадать вся семья.

В ту же ночь скрипач выехал в Мслскссс. Там он снял угол и даже достал несколько уроков скрипки и рояля. Вскоре среди хлынувшей в Мслскссс толпы бывших лагерников начались аресты. В маленьких городках такие вести распространяются мгновенно: квартирная хозяйка не преминет сказать соседке, что у нес ночью увели квартиранта. Аресты означали, что в Мелсксссс образовалось скопление подозрительных элементов, и местным органам спущен план очистки города. Все бросились в милицию выписываться, и вокзал переполнился беженцами. Скрипач тоже умудрился вовремя убежать из опасного города. С тех пор до самой смерти Сталина, то сеть два с лишним года, он метался вниз и вверх по Волге - вплоть до Сызрани - и по всем железнодорожным веткам, кочуя из города в город. В иных местах ему не удавалось даже найти угла, так как все было забито беглецами; в других не прописывали. Иногда он устраивался и даже доставал уроки в местной музыкальной школе, но тут до него доходила весть о том, что и здесь начались аресты, и он снимался и убегал. Во время своих странствий он иногда проезжал через Ульяновск и ночью пробирался к жене. Днем высунуться или постучаться к жене он не смел - соседи бы тотчас донесли. Он дрожал от страха, худел, кашлял и снова пускался в путь вместе со своей скрипочкой. И в каждом новом городе все начиналось сначала. Он даже съездил в Москву жаловаться в Комитет искусств, где его еще помнили, что в музыкальные школы принимают людей без всякого образования, а он, с его квалификацией, остается без работы... Ему обещали посодействовать, но в том городке, где он хотел осесть, начались аресты, и он убежал. Ему даже не довелось узнать, исполнили ли московские чиновники свое обещание.

После смерти Сталина ему разрешили как инвалиду вернуться к жене в Ульяновск. Умер он дома, но сына скрипичному искусству не научил. Он даже не смел приблизиться к мальчику - боялся заразить его туберкулезом, полученным во время странствий по уездным городам, предпринятых для спасения жизни.

Скрипачу благоприятствовало все: оседлая жена, которую не сняли с работы, потому что она сумела скрыть свой брак, к тому же и незарегистрированный, опытность - всегда вовремя узнавал про опасность; даже национальность - тогда первый удар направлялся на евреев. Скрипка давала ему кусок хлеба - именно кусок хлеба, а не что другое, но и это очень важно. Музыканты вообще пострадали меньше других профессий. Но спасся он только благодаря своей неукротимой энергии. Многие на его месте так бы и остались ждать ареста в Мелекессе: "Разве от "них" спрячешься!? А спасся он только для того, чтобы приехать умирать домой. Ведь это тоже огромное счастье.

Глядя на удачливого скрипача, я всегда думала о том, что бы ожидало О. М , если б он выжил и вернулся из лагеря. Если б мы могли предвидеть все возможные варианты судьбы, мы не упустили бы последнего шанса нормальной смерти - открытого окна нашей квартиры на пятом этаже писательского дома на Фурмановом переулке в городе Москве.

Воронеж был чудом, чудо нас туда привело, а чудеса не повторяются.

Волка кормят ноги

В детстве, читая про Французскую революцию, я часто задавалась вопросом, можно ли уцелеть при терроре. Теперь я твердо знаю, что нельзя. Кто дышал этим воздухом, тот погиб, даже если случайно сохранил жизнь. Мертвые есть мертвые, но все остальные" палачи, идеологи, пособники, восхвалители, закрывавшие глаза и умывавшие руки и даже те, кто по ночам скрежетал зубами," все они тоже жертвы террора. Каждый слой населения, в зависимости от того, как на него был направлен удар, переболел своей формой страшной болезни, вызываемой террором, до сих пор еще не оправился, еще болен, еще негоден для нормальной гражданской жизни. Болезнь передается по наследству, сыновья расплачиваются за отцов, и только, пожалуй, внуки начинают выздоравливать, или, вернее, болезнь принимает у них другую форму.

Какой негодяй посмел сказать, что у нас не было потерянного поколения? Он сказал неслыханную ложь - и это тоже результат террора. Ведь у нас гибло одно поколение за другим, но процесс этот совершенно не похож на то, что было на Западе. Ведь все работали, боролись за свое положение, надеялись на спасение и старались думать только о текущих делах. В такие эпохи текущие дела - настоящий наркотик. Нужно, чтоб их было побольше. Надо в них погрузиться - тогда года пролетают скорее и в памяти остается серая рябь. Среди моего поколения только единицы сохранили светлую голову и память. В поколении О. М. всех поразил ранний склероз.

Это все точно, но при всем том я не перестаю удивляться, какие мы оказались стойкие. После смерти Сталина брат Женя мне как-то сказал: "Мы еще не знаем, что мы пережили"," и это правда. А совсем недавно я ехала в переполненном автобусе. Ко мне примостилась старушка, повиснув всей тяжестью на моей руке. "Тяжело, верно, тебе" - вдруг спросила она. "Ничуть," ответила я." Ведь мы все двужильные". "Двужильные" - переспросила старушка и вдруг рассмеялась:? А правда" двужильные..." "Верно, верно"," сказал кто-то и тоже рассмеялся. С минуту все пассажиры повторяли: "Мы - двужильные"," но тут автобуе остановился, люди поползли к выходу и занялись "текущими делами", то есть стали расталкивать соседей. Просветление пришло и ушло: ведь мы действительно двужильные, иначе мы не могли бы пережить того, что выпало нам на долю.

В тот период, который называется "ежовщиной", аресты шли волнами со спадами и нарастаниями: быть может, в тюрьмах, забитых до отказа, просто не хватало места, а нам, еще находившимся на воле, иногда казалось, что девятый вал уже прошел и все идет на убыль. После каждого процесса люди облегченно вздыхали: ну, теперь конец! А это значило: слава Богу, я, кажется, уцелел... Но затем поднималась новая волна, и те же люди бросались писать статьи с проклятиями "врагам народа". Чего они только не писали про тех, кого уже расстреляли, чтобы потом быть самим расстрелянными... "Сталину не нужно рубить головы," говорил О. М.," они сами слетают, как одуванчики..." Кажется, он сказал это в первый раз, прочтя статью Косиора и узнав, что, несмотря на все свои статьи, он тоже арестован.

Летом 37 года мы были "д,ачниками", а "летом всегда легче", как говорил О. М. В Москву мы ездили довольно часто, иногда даже бывали на дачах у своих знакомых. Были у Пастернака в Переделкине. Он сказал: "Зина, кажется, печет пироги"," и пошел справляться вниз, но вернулся печальный - к Зине нас не допустили... Через несколько лет она мне сказала по телефону, когда, приехав из Ташкента, я позвонила Борису Леонидовичу: "Только, пожалуйста, не приезжайте в Переделкино..." С тех пор я никогда не звонила, а он, встретив меня возле дома на Лаврушинском, где я подолгу жила у Василисы Шкловской, иногда к нам забегал. Он единственный человек, который пришел ко мне, узнав о смерти О. М.

В день, когда в последний раз мы были с О. М. у него в Переделкине, он пошел провожать нас на станцию, и мы долго разговаривали на платформе, пропуская один поезд за другим. Борис Леонидович еще бредил Сталиным и жаловался, что не может писать стихов, потому что не сумел тогда по телефону добиться личной встречи. О. М. сочувственно посмеивался, а я удивлялась. После войны сталинский бред у Пастернака как будто кончился. Во всяком случае, он уже не упоминал его в разговорах со мной. А роман был задуман давно, потому что при всякой встрече - еще до войны - Пастернак говорил, что пишет прозу "о всех нас".,.. Вероятно, концепция этой прозы видоизменялась с течением времени, что и видно по самому роману. Время было такое, что люди метались и не знали, на чьей стороне правота.

Шкловский в те годы понимал' все, но надеялся, что аресты ограничатся "их собственными счетами". Он так и разграничивал: когда взяли Кольцова, он сказал, что это нас не касается, но тяжело реагировал, если арестовывали просто интеллигентов. Он хотел сохраниться "свидетелем", но когда эпоха кончилась, мы уже все успели состариться и растерять то, что делает человека "свидетелем", то есть понимание вещей н точку зрения. Так и случилось со Шкловским.

Лева Бруни 7 сунул О. М. в карман деньги и сказал: "Кому нужен этот проклятый режим!" Мариэтта 8 сделала вид, что ничего не слышала про аресты: "Кого арестовывают" Почему? Открыли заговор, взяли пять человек, а интеллигентишки подняли крик..." Ее собственная дочь кричала ей в ухо про семью Третьяковых9, но Мариэтта, спасаясь блаженной глухотой, ничего не расслышала. Адалис 10 побоялась пустить нас ночевать, что было вполне естественно, но тут же разыграла комедию: "Почему вы не идете к себе домой" Я пойду с вами и, если придет милиция, я им все объясню... Я берусь". Растерянные люди метались, и каждый говорил то, что ему взбредало на ум, и спасался, как может. Испытание страхом - одна из самых страшных пыток, и после нее люди оправиться уже не могут.

Нам не на что было жить, и мы вынуждены были ходить по людям и просить помощи. Часть лета мы прожили на деньги, полученные от Катаева, Жени Петрова и Михоэлса. Он обнял О. М. и наперебой с Маркишем старался говорить все самое утешительное. В каждый свой приезд О. М. ходил в Союз, пытаясь повидаться со Ставским, но тот уклонялся от встречи и поручил О. М. своему заместителю - Ла-хути ''.

Лахути изо всех сил старался наладить что-нибудь для О. М. Он даже отправил его в командировку от Союза по каналу ,2, умоляя написать хоть какой-нибудь стишок про строительство. Вот этот-то стишок я и бросила в печку с санкции Анны Андреевны. Впрочем, стихи О. М. о канале никого бы не удовлетворили: он сумел выжать из себя только пейзаж.

Вечер и корова

Мы тоже искали спасения. Люди всегда ищут спасения. Самосожженцы - это Восток, а мы все-таки европейцы и не хотим сами бросаться в огонь. У нас было два плана спасения - один принадлежал мне, другой - О. М. Их объединяла одна общая черта - оба были абсолютно невыполнимы.

Мой план назывался "корова". В нашей стране, где все способы добывать хлеб национализированы, то есть находятся в руках государства, есть две лазейки для частной жизни - нищенство и корова. Нищенством мы жили, и это оказалось невыносимым. От нищих все шарахаются, и никто милостыню подавать не хочет, тем более что собственные средства тоже добыты как милость и милостыня государства... Когда-то народ в России жалел "несчастненьких" арестантов и каторжников, а интеллигенция считала долгом поддерживать политических ссыльных, но это исчезло вместе с "абстрактным гуманизмом". И, наконец, люди боялись нас: мы были не только нищими, но и зачумленными. Все боялись друг друга - ведь ночью могли явиться за самым благополучным человеком, только что напечатавшим в "Правде" статью против "врагов народа". За одним арестом цепочкой шли другие - родственники, знакомые, тс, чей телефон записан в записной книжке арестованного, с кем в прошлом году он встречал Новый год, и тот, кто обещал, но, испугавшись, не пришел на эту встречу... Люди боялись каждой встречи и каждого разговора, и тем более они шарахались от нас. которых уже коснулась чума. И нам самим казалось, что мы разносим чуму. У меня было единственное желание - притаиться в углу и никого не видеть, и поэтому я мечтала о корове. Это та самая "последняя коровенка" народнической литературы, которую мужик, зацепив за рога, повел продавать на базар. Благодаря особенностям нашей экономики корова в течение многих лет могла прокормить семью. В маленьких домишках ютились миллионы семей, живших лоскутным участком, дававшим картошку, огурцы, капусту, свеклу, морковь и лук, и коровой. Часть удоя уходила на прикуп сена, но все же оставалось достаточно молока, чтобы забелить щи. Корова дает независимость людям, и они могут спустя рукава прирабатывать только на хлеб. Государство до сих пор не знает, как ему быть с этим остатком старого мира, мычащим и дающим молоко: если дать людям сена для коровы, они лодырничают и в колхоз ходят вырабатывать только минимум; заберешь корову - народ с голоду дохнет... Корова то запрещается, то разрешается... Но постепенно их становится все меньше: у баб не хватает сил отстаивать свое рогатое сокровище*...

Корова бы нас спасла, и я верила, что могу научиться доить. Мы бы канули, растворились в толпе, никогда бы не вышли из дому, так и засели бы в четырех стенах... Но хибарка и корова требуют огромных капиталовложений - они и сейчас мне не под силу. К нам в Савелове ходили женщины, предлагая срубы по самой дешевой цене, а мы только облизывались, так аппетитно они расписывали стены, крепкие и желтые, как желток. Чтобы раствориться в толпе, надо от рождения принадлежать к ней и получить дрянную хибарку с протекающей крышей и участок, обнесенный расшатанным забором, по наследству от какой-нибудь иссохшей от голода бабки. Быть может, в странах капитализма нашлись бы чудаки, которые бы собрали ссыльному поэту на мужицкий дом с коровой, но у нас это исключено. Организовать помощь ссыльному и собрать для него деньги считается преступлением, за которое недолго и самому попасть в лагерь.

К коровьему плану О. М. относился холодно, денег на его осуществление не было, да и сама идея ему не нравилась: "Из таких затей никогда ничего не выходит".,.. Его план был прямо противоположен моему - он хотел выделиться из толпы. Ему почему-то казалось, что, если он добьется "творческого вечера" в Союзе, ему не смогут не дать какой-нибудь работы. Он сохранял иллюзию, что стихами можно кого-то победить и убедить. Это у него осталось от молодости - когда-то он мне сказал, что никто ни в чем ему не отказывает, если он пишет стихи. Вероятно, так и было - он провел хорошую молодость, и друзья берегли и ценили его. Но переносить те отношения на Москву 37 года было, конечно, совершенно бессмысленно. Эта Москва не верила ничему и ни во что. Она жила лозунгом: спасайся кто может. Ей плевать было на все ценности мира, а уж подавно на стихи. Мы это знали, но О. М. человек чрезвычайно активный, не мог сидеть сложа руки. Впрочем, здесь дело не только в его активности: волка кормят ноги, и ему не дано было передохнуть до самой смерти.

Лахути ухватился за мысль о вечере. И ему она показалась спасительной. Да знаю ли я что-нибудь о Лахути, кроме того, что он был приветлив и внимателен"Ровно ничего... Но в той озверелой обстановке его приветливость казалась чудом. Самостоятельно решить вопрос о вечере ни Ста-вский, ни Лахути не могли. Все решалось наверху. Мы ждали в Савелове разрешения этого вопроса государственной важности и изредка наведывались в Союз, чтобы узнать мнение по этому поводу высших инстанций. В одно из посещений Союза О. М. разговаривал в коридоре с Сурковым, а выйдя на улицу, нашел у себя в кармане 300 рублей. Сурков, видно, тихонько сунул эти деньги ему в карман. Не всякий бы решился на такой поступок: за это могли быть серьезнейшие неприятности. Расценивая Суркова, пусть помнят об этих деньгах* - это та луковка, за которую надо уцепиться, чтобы Богородица вытащила грешника в рай.

Вечер все не назначался. Наконец позвонили из Союза Евгению Яковлевичу. У него спросили, как найти Мандельштама и можно ли немедленно сообщить ему, что вечер назначен на следующий день Телеграф работал, как ему заблагорассудится, и Женя не решился довериться на его милость. Он бросился на вокзал и последним поездом приехал к нам в Савелово. В ту минуту он, наверное, тоже поверил в стихи и вечер.

На следующий день мы отправились в Москву и в назначенный час пришли в Союз. Секретарши еще сидели на своих местах, но про вечер никто ничего не знал: кажется, что-то слышали, а что именно, ие помним... В клубе все комнаты были закрыты. Никаких объявлений мы не нашли.

Оставалось только узнать, рассылались ли повестки. Шкловский не получил, но он посоветовал позвонить кому-нибудь из поэтов - приглашения часто рассылались только членам секций. У нас под рукой был телефон Асеева. О. М. позвонил ему и спросил, зюлучил ли он повестку, и, побледнев, повесил трубку. Асеев ответил, что как будто что-то мельком слышал, но что разговаривать он не может: занят, торопится в Большой театр на "Снегурочку".,.. К другим поэтам О. М. звонить не рискнул.

Загадку вечера мы так и не разгадали. Звонили действительно из Союза, но кто - неизвестно. Быть может, отдел кадров, потому что секретарши, обычно занимающиеся этими делами, никаких распоряжений не получали, хотя что-то смутно слышали. Если ж это был отдел кадров, то зачем ему понадобился Мандельштам? У нас мелькнуло предположение, что О. М. выманили из Савелова, чтобы его арестовать, но не успели получить санкции какого-нибудь начальства, может, самого Сталина, поскольку в прошлом деле имелись его распоряжения. Для облегчения работы перегруженных чекистов людей не раз вызывали в какое нибудь учреждение, чтобы оттуда отправить на Лубянку. Рассказы о таких случаях ходили во множестве. Гадать, что к чему, не имело смысла: не стоит себя преждевременно хоронить. Мы вернулись в Савелово и снова сделали вид, будто мы дачники.

Оба плана спасения провалились: "вечер" - с треском, а "корова" - потихонечку. Спасения не было даже в мечтах.

Что же касается до "Снегурочки", то вполне естественно, что Асеев назвал именно эту онеру. Поэтическое крыло, к которому он принадлежал, отдало дань увлечению дохристианской Русью. Но мы поленились узнать, что шло в тот вечер в Большом театре и не закрылся ли он уже на лето. Мне говорили, что на старости Асеев остался одиноким и покинутым. Объяснял он эту свою покинутость тем, что боролся против культа личности и поэтому потерял положение. В критических статьях о Кочстове '' его единомышленники тоже пишут, что он боролся против этого культа. Как выясняется, у нас не было ни одного сталиниста и все мужественно боролись. Я же могу засвидетельствовать, что из моих знакомых не боролся никто, а люди просто старались стушеваться **. Люди, не утратившие совести, поступали именно так. И для этого надо было иметь настоящее мужество.

Старый товарищ

Неудача с вечером не подкосила О. М. "Надо все отложить до осени", - сквзал он. Москва, как всегда, к июлю опустела, поэтому никаких планов спасения мы не строили, а просто думали, как бы продержаться до осени. Это тогда О. М. заявил: "Надо менять профессию - теперь мы нищие..." И он предложил ехвть в Ленинград.

Раньше мы всегда разговаривали с О. М. ... Мне запомнились какие-то слова его и мысли. Но последний год были не членораздельные слова, а одни междометия. О чем мы говорили" Просто ни о чем: "Устала, дай полежать... не могу идти... надо что-то предпринять... ничего, образуется... теперь всегда так будет... Господи!. кого взяли".,, опять..."

Когда жизнь становится абсолютно невыносимой, кажется, что весь этот ужас никогда не кончится. В Киеве во время бомбардировок я поняла, что невыносимое все-таки кончается, но и тогда еще не вполне сознавала, что часто оно кончается вместе с человеческой жизнью. Что же касается до сталинского террора, то мы всегда понимали, что он может ослабеть или усилиться, ио кончиться ие может. Зачем ему было кончаться? С какой стати" Все люди заняты, все делают свое дело, все улыбаются, все беспрекословно исполняют приказания и снова улыбаются. Отсутствие улыбки означает страх или неудовольствие, а в этом никто не смел признаться: если человек боится, значит, за ним что-то есть" совесть нечиста... Каждый, находившийся на государственной службе - а у нас каждый ларешник чиновник, да еще ответственный, - ходит веселым добрячком: то, что происходит, меня не касается" у меня ответственная работа, и я занят по горло... я приношу пользу государству" не беспокойте меня... я чист, как стеклышко... если соседа взяли, значит, было за что... Маска снималась только дома, да и то ие всегда: ведь от детей надо было скрывать свой ужас" не дай Бог, в школе проболтаются... Многие так приспособились к террору, что научились извлекать из него выгоду - спихнуть соседа и занять его площадь или служебный стол - дело вполне естественное. Но маска предполагает только улыбку, а не смех; веселье тоже казалось подозрительным и вызывало повышенный интерес соседей: чего онн там смеются" может, издеваются!.. Простая веселость ушла, и ее уже не вернуть.

Приехав в Ленинград, мы нашли Лозинского 14 иа уединенной даче под Лугой. Он немедленно вынул 500 рублей, на которые мы могли вернуться в Савелово и оплатить дачу до конца лета. Чем были эти пятьсот рублей" У нас никогда не было устойчивых цен - они менялись непрерывно, и никакой логики в этой скачке уловить мы не могли. В колебании цен на частном рынке есть закономерность, как в повышении или падении стоимости денег, но в таинственных вибрациях планового хозяйства сам черт ногу сломит: захотели - повысили цены, захотели - снизили... Зато в названиях сотен и тысяч, которыми мы ворочали, была настоящая магическая сила, и, получив пятьсот рублей от Лозинского, мы почувствовали себя не простыми нищими, а какими-то особенными, чудесными, собирающими милостыню оптом. И действительно, так и было, потому что простым нищим давали копейки, которые равнялись на хлеб четвертушкам, а на все остальное сотым долям мельчайшей денежной единицы.

Обедали мы у Лозинского. Под серьезными взглядами младшего поколения Лозинский балагурил, О. М. сыпал шутками, и оба хохотали, как в дни Цеха поэтов. После обеда О. М. и Лозинский ушли в комнаты, и О. М. долго читал стихи. Оживившийся Лозинский пошел провожать нас на станцию. Дорога вела лесом, но по людным улицам мы не решились идти вместе: вдруг кто-нибудь увидит Лозинского с подозрительным незнакомцем! А еще хуже, если нас встретил бы кто-нибудь из Союза писателей, который знал О. М. в лицо. Компрометировать Лозинского мы не хотели и потому расстались на опушке.

Случилось так, что родившиеся в девяностых годах Ахматова, Лозинский и О. М. оказались в тридцатых годах старшим поколением интеллигенции, потому что старшие уже успели погибнуть, уехать или сойти на нет. Для окружающих эти трое очень рано стели стариками, в то время как "попутчики" - Каверин, Федин, Тихонов и другие им подобные - очень долго ходили в мальчиках, хотя были моложе лишь несколькими годами. Бабель не примыкал ни к юношам, ни к старикам - он был сам по себе - отдельным человеком. О. М. и Лоэинский, как бы идя навстречу общественному мнению, очень рано состарились. В 29 году, когда О. М. служил в газете "Московский комсомолец", которая помещалась на Тверской в старом пассаже с театром-варьете в центре, капельдинер, заметив, что я кого-то ищу, сказал: "Ваш старичок прошел в буфет". Старичку еще не было сорока лет, но у него уже сдавало сердце. Эренбург, кстати, выдумал, что О. М. был маленького роста. Я ходила на высоких каблуках и едва достигала ему до уха, а я нормального среднего роста. Эренбург*, во всяком случае, был ниже О. М. И щуплым О. М. не был - плечи у него были широкие. Вероятно, Эренбург запомнил крымского О. М. истощенного тяжким голодом, а для концепции с журналистским противопоставлением - такой слабый и безвредный, а что с ним сделали! - понадобился облик тщедушного человечка утонченно еврейского типа, вроде пианиста Ашке-нази. Но О. М. совсем не Ашкенази - он гораздо грубее.

О. М. болел сердцем, которое не выдержало дикой нагрузки нашей жизни и еще неистового темперамента его владельца. Лозинского же поразила таинственная слоновая болезнь, которой место в Библии, а не в ленинградском быту. Пальцы, язык, губы Лозинского - все это удвоилось на наших глазах. В середине двадцатых годов, когда я впервые увидела Лозинского - он пришел к нам," он словно предчувствовал приближение болезни и говорил, что после революции все стало трудно, все устают от малейшего напряжения - разговора, встречи, прогулки... Лозинский, как и О. М. к тому времени уже побывал в тюрьмах, и он был одним из тех, у кого всегда стоял дома заранее заготовленный мешок с вещами. Брали его несколько раз, и однажды за то, что его ученики - он вел где-то семинар по переводу - дали друг другу клички. Кличек у нас не любили - это наводило на мысль о конспирации. Всех шутников посадили. К счастью, жена Лозинского знала кого-то в Москве и, когда мужа сажали, сразу мчалась к своему покровителю. То же проделывала жена Жирмунского. Если бы не эта случайность - наличие высокой руки," они бы так легко не отделались. В сущности, эти с самого начала казались обреченными, и все обрадовались, прочтя фамилию Лозинского в списке первых писателей, награжденных орденами. В этом списке он был белой вороной, но и белой разрешили жить среди других, чуждых ей птиц. Потом выяснилось, что ордена тоже ни от чего не спасают - их просто отбирали при аресте, но Лозинскому повезло, и ему удалось умереть от собственной страшной и неправдоподобной болезни.

Все мы вышли потрясенными и больными из первых лет революции. Сначала это сказалось на женщинах, но все же они оказались живучими и, проболев полжизни, уцелели. Мужчины были вроде покрепче и устояли после первых ударов, но загубили сердца, и редко кто доживает хотя бы до семидесяти лет. Тех, кого пощадила тюрьма и война, унесли инфаркты или неправдоподобные болезни, как Лозинского и Тынянова. И среди нас никто не поверит, что рак не связан с потрясением. Слишком уж часто мы видели, как над человеком разражается гроза, над ним публично издеваются, его запугивают и грозят ему черт знает чем, а через год разносится слух, что у него вовсе не сердце, а самый обыкновенный рак. Нечего и говорить, нас потрепали как следует. Только беспристрастная статистика все время твердит о неустанном повышении среднего срока жизни. Наверное, за счет женщин и детей, потому что моя женская раса действительно оказалась двужильной.

Беспартийная Таня

Брат О. М. Евгений Эмильевич, жил с семьей на Сивер-ской. Мы поехали к нему от Лозинского, потому что О. М. хотел повидать отца. С братом у него никаких отношений не было. Прилитературный делец, он забросил медицину ради более выгодной работы около писательских организаций - сбора гонораров для драматургов, Литфонда, столовой и тому подобных дел, а под конец жизни стал кинематографистом. Он никогда в жизни ничем не помог О. М. и только требовал, чтобы мы забрали к себе старика отца. Он твердил об этом при каждой встрече и писал в Воронеж, в Савелово - куда угодно... О. М. написал ему несколько писем из Воронежа и не поленился снять копии, зная, что сам Евгений Эмильевич письма уничтожит. В этих письмах он клеймил отношение Евгения Эмильевича к себе и просил никогда не вспоминать, что тот его брат. Вплоть до 56 года Евгений Эмильевич и не думал об этом вспоминать и умел крепко отчехвостить людей, которые справлялись у него обо мне. Зато последние годы он чтит память О. М. и даже пытался завязать со мной отношения. Однажды он даже заявился н усиленно приглашал меня в гости. Это обыкновенный человек коммерческого склада, который добился в жизни всего, о чем мечтал: благополучия, денег, машины и даже киноаппарата для развлечения в часы досуга. В нашей жесткой жизни эти люди живут не обычным коммерческим трудом, а изворачиваются, и это их не украшает.

О. М. хотел видеть, кроме отца, еще и свою племянницу" дочь Евгения Эмильевича от первого брака с сестрой Сарры Лебедевой Татька заболела во время блокады туберкулезом и рано умерла. Я знала ее прелестной девочкой, ничуть не похожей на своего отца. Воспитывала ее бабушка с материнской стороны, чудесная старуха Марья Николаевна Дармолатова, в квартире у которой и жил Евгений Эмильевич. После аресга О. М. бабушка устраивала нам с Татькой тайные свидания у Лебедевой - отец запретил ей встречаться со мной. Татька жаловалась, что Евгений Эмильевич бросил в печку с трудом раздобытый ею список стихов О. М. Достала она его у каких-то литературных мальчишек. Но списков еще было мало, и при обысках их всегда отбирали. Война застала Татьку студенткой истфака, невестой юноши, писавшего стихи и чтившего О. М. Он был убит в первых боях, и Татька ходила по голодному Ленинграду, стараясь получить хоть какую-нибудь весточку о нем. И в семье Татьке жилось тяжело - отец вечно ссорился с бабушкой с позиций комсомольца, разоблачающего старорежимную старуху. Мачехи своей Татька чуждалась. Я не переставала удивляться, что девочка, росшая в такое тяжелое время и в такой трудной семье, сохранила лучшие традиции русской интеллигенции, забытой, осмеянной, преодоленной высшим разумом новой этики.

Татькина мачеха, Таня Григорьева, дочь преподавателя химии самых лучших и самых прогрессивных гимназий, выросла в самой что ни на есть интеллигентской семье из того крыла, что сохраняли стиль шестидесятников и почитали Белинского и Добролюбова. Она гордилась семейными традициями и слегка презирала бабушку Марью Николаевну за ее дворянское происхождение. Внешностью Таня тоже представляла чистый образец старой демократической курсистки: умное лнцо, гладкие, бесцветные волосы, собранные в пучок, гладкие платья совершенно неопределенного цвета, какие носили до революции учительницы самой прогрессивной складки. У Тани был мягкий голос, и она любила пошутить. Ее гордостью было то, что она знает названия всех деревьев, птиц и трав, потому что отец возил дочерей за город на дальние прогулки и учил их наблюдать за родной природой. Татька, по ее мнению, получила совершенно другое, недемократическое воспитание, и она подтрунивала над девочкой за то, что та не умела различить зимой породы деревьев и кустов... Выбор исторического факультета рассмешил Таню. Она признавала только те профессии, которые приносят пользу народу. Впрочем, она несколько изменила традиционную формулировку и говорила о пользе колхозам. Чтобы Татька не заразилась от бабушки религиозностью, Таня водила ее в музей Исаакиевского собора, и однажды при нас произошла настоящая драма: девочка не поверила какой-то трактовке евангельского текста, и ее довели до слез, объясняя, что надо доверять коллективному опыту лучших людей, разоблачавших поповский обман, и не быть такой самонадеянной. По тексту выходило, что Евангелие проповедует не более, не менее как преклонение перед богатством, и умная девочка прекрасно понимала, что этого не может быть. Мы в это время случайно гостили в Ленинграде, и Татька прибежала тайком к О. М. узнать, кто же прав - бабушка или мачеха с отцом. Вероятно, с этих дней она и привязалась к дяде.

От отца у Тани остались большие связи с партийной верхушкой. Она с сестрой Наташей остались сиротами в самом начале революции, и о них заботился Енукидзе, которого они называли "Рыжим Авелем". Похоже, что это была старая партийная кличка или шуточное прозвище, данное в доме Григорьевых. В 37 году Енукидзе забрали, но Таня шла в ногу с временем и объяснила мне: "Он, наверное, что-нибудь наделал - власть так развращает". К этому времени она уже оперилась и в покровителях больше не нуждалась. Она даже успела их перерасти: ведь они отстали и не сумели пойти за Сталиным, чтобы произвести все нужные рсволюционные преобразования, о которых так мечтал ее покойный отец! Именно этим Таня объясняла аресты старых большевиков и поддерживала от всей души любые массовые предприятия, от раскулачивания до выселения дворян из Ленинграда и арестов 37 года. Чтобы быть конкретной, она во всех случаях приводила живые примеры из жизни своего института и жилуправления.

Таня была идеологическим центром дома и управляла им, не повышая голоса Вероятно, она так же вела себя на службе, но там я знала ей подобных, а ее не наблюдала. Единственное, что огорчало Таню, это упрямство Твтьки. Девочка рано научилась молчать, ио не было силы в мире, которая заставила бы ее сказать хоть слово, одобряющее Танины теории. Первое крупное столкновение между Тать-кой и мачехой произошло во время выселения дворян, а среди них - Татькиной подруги и соседки по дому, Оленьки Чичаговой. Таня утверждала, что дворянам совершенно нечего делать в городе Ленина и не стоит разводить нюни по поводу выселения Чичаговых. Татька молчала. Таня говорила, что при нынешнем жилищном кризисе предоставлять площадь в Ленинграде дворянам, а не рабочим - настоящее преступление. Татька молчала. Таня объясняла, что ей всегда казалось странным, каких неподходящих подруг выбирает себе Татька: что может быть общего между нею, выросшей в семье Евгения Эмильевича и Тани, и какой-то дворянской барышней! И Таня обвиняла бабушку в попустительстве... Вскоре после драмы разыгрался фарс. Сама Таня и ее сестра получили вызов в комиссию по чистке Ленинграда, и им предложили покинуть город. Выселение производилось по книге "Весь Ленинград", а там Григорьев числился личным дворянином. Комиссия по выселению интересовалась словом "д,ворянин", а не "личный" - они ведь выполняли цифровое задание, а настоящих дворян оказалось недостаточно или, во всяком случае, их приходилось искать... Сестер выручил Рыжий Авель, который к этому времени еще не потерял влияния, во всяком случае, на такое простое дело его сил хватило. "Справедливость восторжествовала"," сообщила мне Таня, когда мы встретились в Москве. "Почему ваш отец позволил записать себя личным дворянином" - спросила я." Люди давали полтину взятки, чтобы этого не писали в документах". "Мой отец принципиально не давал взяток"," холодно ответила Таняг А мы с Марьей Николаевной все-таки слегка злорадствовали и перемигивались: иам почуялось, что непреклонному прогрессисту Григорьеву захотелось называться дворянином, и он воспользовался правом, которое давало ему окончание университета...

Мы заранее знали, какой прием мы встретим на Сивер-ской, и были рады, что Евгения Эмильевича не оказалось дома - он приехал только поздно ночью. Наутро разыгралась обычная сцена: он потребовал, чтобы мы забрали с собой деда. Старик, по словам Евгения Эмильевича, был непомерно тяжелой нагрузкой для его семьи, губил его, тянул всех на дно... О. М. с братом не спорил. Он уже успел поговорить с отцом и с Татькой - О. М. всегда рано вставал. Он прочел Татькс стихи о том, как выдают замуж ясную Наташу, и оба" дядя и племянница-- пожалели, что v этих стихов уже есть адресат16. Как только Евгений Эмильевич поднялся и начал разговоры про отца, мы простились и ушли. Тут-то Таня осведомилась, зачем мы приехали в Ленинград. Мы объяснили, как умели, и она очень удивилась: "Не понимаю, почему два взрослых человека не могут заработать себе на хлеб!? Я попробовала ей объяснить, что вся работа находится в руках у государства и оно не допускает к ней недостойных, но Таня осудила панику и интеллигентские выдумки Как и Мариэтта, она не слышала ничего про аресты. Я напомнила ей про Рыжего Авеля, и тогда-то она и произнесла свое суждение... Было в ней что-то непреклонное, напоминавшее о высоких образцах: спартанка, мать Гракхов, народоволка... Уходя, я сказала: "Если вам ночью подменят большевиков фашистами, вы даже не заметите". Таня ответила, что этого не может случиться.

Так произошла последняя встреча О. М. с отцом и Татькой. Таня его забавляла: "Все, как надо... Ведь она беспартийная большевичка". Тогда этот термин входил в моду, и вес мы, если служили на приличных местах, назывались беспартийными большевиками и соответственно вели себя. Таких, как Таня, проталкивали вверх по служебной лестнице вплоть до тех высот, где разрешалось находиться беспартийным. Они представляли в учреждениях демократическую интеллигенцию, на которую приказал опираться Сталин.

Всем своим обликом они напоминали о предреволюционных жертвенных поколениях и были нужны и семье, и государству.

С Таней я встретилась через двадцать с лишним лет, когда она с Евгением Эмильевичем явились повидаться со мной к Шкловским. Разумеется, я осведомилась, как она отнеслась к Двадцатому съезду, но за нее ответил Евгений Эмильевич. Она вначале была очень недовольна: "Что сделали, то сделали... Зачем шуметь"" и даже не захотела взглянуть на Хрущева, когда он приезжал в Ленинград и его машина на Невском обогнала Танину... "Вы представляете" она отвернулась!? Вскоре, правда, Таня примирилась: ведь действительно были перегибы и, наконец, диалектика...

В 38 году я посетила умирающего отца, выбрав с помощью Марьи Николаевны время, когда Евгения Эмильевича и Тани не было дома. Старик обрадовался мие. Он верил, что мы с Осей можем спасти его от нищеты, одиночества и последней страшной болезни. Я скрыла от него арест старшего сына... Вскоре Евгений Эмильевич перевез его в больницу, где он умер от рака. Врачи вызвали телеграммой среднего сына из Москвы, и тот поспел только к похоронам. По словам больничного персонала, никто ни разу не навестил старика в больнице. Он умер один. Я вспомнила рассказ Тани о том, как умирала ее бабушка: чистенькая, тихая, она, как мышка, ушла в свою каморочку и так бесшумно и легко испустила дух, что не нарушила трудового распорядка дома своих внучек. Таня часто повторяла этот трогательный рассказ, и Марья Николаевна уверяла, что она это делает в поучение ей и деду. Оба они действительно умерли, не помешав ни Евгению Эмильевичу, ни Тане: дед - в больнице летом, когда Таня была на даче, а Марья Николаевна - во время блокады. Татька тоже умерла в больнице в Вологде, куда она приехала, когда открылась дорога из блокированного Ленинграда. В дни смерти с ней находилась тетка - Сарра Лебедева. За день до ее смерти Таня умудрилась унести всю ее одежду из больницы - ведь лежала она в казенном... В те дни'все жили, меняя тряпье на хлеб, и Таня сочла правильным использовать Татькино барахлишко на хлеб себе и сыну вместо того, чтобы зарывать его в землю. Это вполне рационально, но Татьку все же не в чем было хоронить. Это мне рассказала Сарра Лебедева.

Есть ступень одичания, когда с людей слезают все покровы, придуманные лицемерным обществом, чтобы скрыть истинную сущность вещей. Но мы отличались тем, что никогда не снимали своей красивой н ласковой гражданской маски. Мне часто приходилось видеть людей, сделавших карьеру за приятное интеллигентское лицо и мягкий голос. Директор Ульяновского педагогического института радостно возглавлял погромщиков в 53 году. Когда меня выгоняли из института и специально для этого устроили заседание кафедры под председательством директора, я не могла оторвать глаз от его лица: он был как две капли воды похож иа Чехова и, видимо, зная это, носил не очки, как было принято, а пенсне в тоненькой золотой оправе. Незабываемая игра лица и мягкие модуляции голоса... Описывать, как это делалось, ие стоит - сочтут за карикатуру... Я открыла серию изгнанников. Задание в провинцию пришло поздно, и через несколько дней мы услышали о смерти вождя Я еще присутствовала на траурных митингах, когда действительно все рыдали. Одна из курьерш объяснила мне: "Уж кой-как приспособились, живем, нас не трогают... А что сейчас будет!? Директор не успел завершить свое плановое задание при жизни Сталина и поэтому продолжал работу и после его смерти: ведь каждое изгнание требовало соответствующего оформления. Он успел выгнать двадцать шесть человек, причем не только евреев, но еще явных интеллигентов других национальностей. Во время травли профессора Любищева, биолога, выступившего против Лысенко, директора сняли. Его перевели в другой институт, и сотрудники очень цеият его мягкость и чеховскую внешность. Этот человек был настоящим погромщиком по призванию, и наша лицемерная эпоха охотно пользовалась им из-за его обманчивой внешности. Такого рода мимикрия очень ценилась, и на удочку интеллигентской внешности и мягкого голоса попадалось немало простаков.

Стихолюбы

Мы провели в Ленинграде два дня. Ночевали у Луниных |7. где вес старались развеселить О. М. Вызвали даже Андроникова тогда еще славного юнца, охотно разыгравшего перед О. М. все свои штучки. Вечером сидели за столом, чокались и разговаривали. Все понимали, перед чем мы стоим, но не хотелось губить последние минуты жизни. Анна Андреевна казалась легкой и веселой; Николай Николаевич шумел и смеялся... Но я заметила, что у него участился тик левой щеки и века.

Днем мы пошли к Стеничу. Блок назвал Стенича русским денди. Среди советских писателей он прослыл циником. Не потому ли, что все боялись его острого языка? Стенич тоже разыгрывал сценки, но совсем другого рода, чем Андроников. Еще в середине двадцатых годов у него был коронный номер: Стенич рассказывал, как он боится начальства и как он его любит - так любит, что готов подать шубу директору Госиздата... Этот рассказ он подносил всем писателям, а они принимали его довольно холодно. Легче было счесть Стенича циником, хвастающим собственным подхалимством, чем узнать в изображаемом лице самого себя. Кем же был Стенич - сатириком или циником?

Стенич начинал со стихов. В Киеве в 19 году в литературном подвале ?Хлам" ои читал острые стихи, из которых многие запомнили "Заседание Совнаркома", где звучала не заказная, а подлинная современность. Стихи писать он бросил, но остался одним из самых глубоких стихолюбов. Вероятно, он мог бы стать прозаиком, эссеистом, критиком, как сейчас называют эту странную профессию, словом, он бы что-нибудь сделал, но время не благоприятствовало таким, как он. Пока что Стенич жил, вращался среди людей, болтая, шумел и немножко переводил, и его переводы стали образцом для всех переводчиков прозы. Как говорится, он был "стилистом" и нашел современное звучание в переводах американцев. На самом деле он таким способом использовал свои потенции, свое острое чувство времени, современного человека, языка и литературы.

Стенич встретил О. М. объятиями. О. М. рассказал, зачем мы приехали. Стенич вздохнул, что большинство писате лей в разъезде, но кое-кто живет на даче. Это, естественно, затрудняло сбор денег. Его успокоила жена - Люба. Она обещала поехать в Сестрорецк и сразу после обеда, надев кокетливую шляпку, отправилась в путь. Стенич никуда нас не отпустил, и мы у него дождались возвращения Любы. К нему приходили люди повидать нас, среди них Анна Андреевна и Вольпе, тот самый, которого выгнали из редакции "Звезды" за то, что он напечатал "Путешествие в Армению", да еще с концовкой про царя Шапуха, не получившего от ассирийца "один добавочный день". Эта концовка была запрещена цензурой19. День, проведенный у Стенича, тоже был "одним добавочным днем".,..

Люба вернулась с добычей - немного денег и куча одежды. Среди прочего барахла оказались две пары брюк - одни огромные и широкие, другие точно по мерке. Огромные брюки доехали до Савелова, а там перешли во владение нашего знакомца, уголовника, объяснившего нам, почему стоверстникам нельзя селиться в таких местах, как Александров,? "снимут, как пенку". Лишняя пара брюк никогда не заживалась у О. М. Всегда находился кто-ннбудь. у кого нет и одной. Шкловский тогда тоже принадлежал к одно-брючным людям, а его сын Никита уже готовился к такой же судьбе. Однажды мать спросила его, чего бы он пожелал, если б крестная фея, как в сказке, взялась выполнить его желание. Никита ответил без малейшего раздумья: "Чтоб у всех моих товарищей были брюки".,.. В наших условиях отказ от вторых брюк и забота о бесштанных товарищах характеризовала человека больше, чем его слова, а тем более повести, романы, рассказы, очерки и статьи... Советские писатели вообще, по моим наблюдениям, народ крепкий, но при Любе, жене Стенича, было бы непросто отказаться помочь ссыльному...

День, проведенный у Стеннча, казался мирным и тихим, но и в него врывалась современность. Стенич дружил с женой Дикого. Она уже сидела, забрали и Дикого 20. Стенич ждал судьбы. Он боялся за Любу: что с ней будет, если она останется одна? Вечером зазвонил телефон. Люба сняла трубку. Никто не отозвался, и она заплакала. Все мы знали, что иногда таким образом проверяют, прежде чем ехать с ордером, дома ли хозяин. В тот вечер Стенича не взяли. Ему пришлось ждать судьбы до зимы. Когда мы прощались на лестничной площадке, куда выходило несколько квартир, Стенич, указывая на одну дверь за другой, рассказал, когда и при каких обстоятельствах забрали хозяина. На двух этажах он остался едва ли не единственный на воле, если это можно назвать волей. "Теперь мой черед"," сказал он... В следующий наш приезд в Ленинград Стенича уже не было, и Лозинский, когда мы к нему зашли, испугался: "Знаете ли вы, что сталось с вашим амфитрионом?? Лозинский думал, что Стенича забрали, потому что мы провели у него день. И нам пришлось сразу уйти, даже не попросив у Лозинского денег. Мне кажется, что Лозинский переоценивал детективные методы наших карающих органов. Меньше всего дела им было до реальности: опираясь на сеть постоянных стукачей и на доносы добровольцев, они составляли списки, по которым производились аресты. Им нужны были не факты, а имена, чтобы выполнить план. Во время следствия они впрок запасались показаниями арестованных против любого лица, даже против тех, кого они не собирались арестовывать. Я слышала про женщину, которая героически выдержала все пытки н не дала показаний против Молотова. От Спасского 21 требовали показаний против Любы Эренбург, которую он никогда в глаза не видел. Ему удалось передать об этом из лагеря, и Любу поспешили предупредить. Кажется, ей сказала об этом Анна Андреевна. Люба не поверила: "Что за Спасский" Я его не знаю..." Она еще была наивной, но потом все поняла. В застенках росло и пухло дело Эрснбур-га, Шолохова, Алексея Толстого, которых н не думали трогать. Десятки, если не сотни людей попали в лагеря по обвинению в заговоре, во главе которого стояли Тихонов и Фадеев. Среди них и уже упомянутый Спасский. Дикие изобретения, чудовищные обвинения - все это становилось самоцелью, и работники органов изощрялись в них, словно наслаждаясь своим самовластием. Основным же принципом следствия оставалось то. что нам поведал в конце двадцатых годов брат Фурманова: "Был бы человек, дело найдется..." В тот день, когда мы сидели у Стенича, его имя уже, наверное, находилось в списках подлежащих аресту,' потому что его телефон был записан у Дикого. Дополнительных сведений не требовалось. Принципы и цели массового террора коренным образом отличаются от обычных задач охранительных органов. Террор - это устрашение. Чтобы погрузить страну в состояние непрерывного страха, нужно довести количество жертв до астрономической цифры, и на каждой лестнице очистить несколько квартир. Остальные жильцы дома, улицы, города, где прошла метла, будут до конца жизни образцовыми гражданами. Не следует только забывать новых поколений, которые не верят своим отцам, и планомерно возобновлять чистку. Сталин прожил долгую жизнь и следил, чтобы волны террора время от времени увеличивали силу и размах. Но у сторонников террора всегда остается один просчет: всех убить нельзя и среди притаившихся, полубезумной толпы отыщется свидетель.

В первый приезд в Ленинград мы еще ездили к Зощенко в Сестрорецк или Разлив. У Зощенко было больное сердце и прекрасные глаза. "Правда" заказала ему рассказ, и он написал про жену поэта Корнилова, как она ищет работу и ее отовсюду гонят как жену арестованного. Рассказа, разумеется, не напечатали, но в те годы один Зощенко мог решиться на такую демонстрацию. Удивительно, как это ему тогда сошло, но в счет записано, несомненно, было, и он сразу заплатил по всем счетам.

На вокзал мы уезжали от Пуниных. Ехали мы последним поездом и поэтому из дому вышли после двенадцати, и этой "полночью голубой" город показался Анне Андреевне "Не столицею европейской с первым призом за красоту - страшной ссылкой енисейской, пересадкою на Читу, на Ишим, на Иргиз безводный, на прославленный Атбасар, пересадкой на город Свободный в чумный запах гниющих нар показался мне город этот этой полночью голубой - он, прославленный первым поэтом, нами грешными и тобой" 22... Что ж тут удивительного, что ей так показалось" Нам это всем казалось. Да так и было, только ссылку в эти сравнительно обжитые места уже почти прекратили.

Люба Стенич рассказала забытый мной эпизод: О. М. на вокзале,подошел к вокзальной пальме в кадке, что-то на нес повесил и сказал: "Араб-кочевник в пустыне..."

Первый приезд в Ленинград дал нам три месяца передышки. К весне, перед отъездом в Саматиху, мы снова решили смотаться в Ленинград, но на этот раз безуспешно. Утром мы зашли к Анне Андреевне, и она прочла О. М. обращенные к нему стихи про поэтов, воспевающих европейскую столицу. Это была последняя встреча Анны Андреевны и О. М. Больше они не виделись: мы условились встретиться у Лозинского, но нам пришлось сразу от него уйти. Она уже нас не застала, а потом мы уехали, не ночуя, успев в последнюю минуту проститься с ней по телефону.

После Лозинского мы долго стояли на улице, не зная, куда пойти. К Маршаку, что ли"

Самуил Яковлевич встретил нас таким певучим привет-

ствием, что О. М. даже не заговорил про деньги. Завязался литературный разговор. О. М. прочел несколько воронежских стихотворений.

Маршак вздохнул: стихи ему не понравились - "Не видно, с кем вы встречаетесь, о чем разговариваете... В пушкинскую эпоху..." "Ишь, чего захотел",? шепнул мне О. М. и мы распростились... Потом не застали дома одного писателя, долго ждали его и встретили уже на улице. О. М. попросил денег, но у писателя их не оказалось: истратился - строит дачу*... За все время это был второй отказ, первый - Сельвинского. Второго писателя я не хочу называть, мне кажется, что его отказ - случайность, просто недоразумение. Это был вполне приличный человек - мы всегда обращались за помощью к последним тайным интеллигентам, ленинградский же писатель был и интеллигентом, и стихолюбом, а в ту минуту у него замутилось в голове, и он обернулся членом Союза писателей...

В самые последние дни перед отъездом в Саматиху О. М. сказал мне: "Надо пойти попросить денег у Паустовского". Мы не были даже знакомы, и я удивилась. "Он даст"," успокоил меня О. М. Недавно я рассказала об этом старику. "Почему ж вы не пришли"" - огорчился он. "Не успели - О. М. арестовали"," объяснила я Константину Георгиевичу. Он успокоился. "Если б О. М. пришел, я бы все карманы вывернул"," сказал он и рассмеялся своим мелким смешком. Не сомневаюсь, что он бы дал - он ведь был типичным тайным интеллигентом, а сейчас стал явным: больше скрывать не нужно

До меня дошла сплетня: один крупный чиновник от литературы** удивлялся, что за человек такой был Мандельштам - занимал деньги и не возвращал... Мандельштам ему явно не нравится... В легкомысленной молодости О. М. может, действительно не возвращал долгов, но чиновник тогда еще не родился. А то, что было в сталинские годы, не называется "занимал". Это неприкрытое нищенство, к которому он был вынужден государством, иначе говоря, той жизнью, что в печати называлась счастливой. Нищенство - еще не худшая сторона этой жизни.

Затмение

"Кому нужен этот проклятый режим!" - сказал Лева Бруни, сунув О. М. деньги на поездку в Малый Ярославец. Осенью стал вопрос о переезде из Савелова, и мы снова изучали карту Подмосковья. Лева посоветовал Малый Ярославец - там он поставил избу для жены и детей своего брата Николая, священника, потом авиаконструктора, а в 37 году - лагерника, кончившего первый срок и уже получившего второй "за преступление, совершенное в лагере", как это тогда называлось. Иначе говоря, он стал "повторником", не успев выйти на свободу даже на один миг. Высланная из Москвы Надя23 Бруни и ее дети жили уже несколько лет в Малом Ярославце. Они кормились огородом, потому что на корову у Левы не хватило. Лева кормил свою большую семью и всех детей брата. Самому ему, вероятно, и в мирное время перепадало не слишком много еды - это была картофельная жизнь, а после войны он умер от истощения. Это случалось с тайными интеллигентами. Леву все любили. Он продолжал жить и быть человеком, несмотря на все испытания, которые ему послала судьба. Ведь и до смерти большинство из нас не живет, а только, притаившись, чего-то ждет и существует ото дня к ночи.

Осенью рано темнеет. Освещен в Малом Ярославце был только вокзал. Мы шли вверх по скользким от грязи улицам и по дороге не заметили ни одного фонаря, ни одного освещенного окна, ни одного прохожего. Нам пришлось постучаться раза два в чужие окна, чтобы узнать дорогу. На наш стук в окне появлялось искаженное страхом лицо. "Как пройти"" - спрашивали мы, и с человеком у окна происходила метаморфоза: черты разглаживались, появлялась улыбка, и с необычайной охотой нам подробно объясняли дорогу. Когда мы наконец добрались до своей цели, Надя Бруни. выслушав рассказ о том, что происходило с местными жителями при нашем стуке, сказала, что в последние недели в Малом Ярославце участились аресты и местных людей, и ссыльных, поэтому народ напуган н ендит притаившись. Во время гражданской войны в домах старались не зажигать света, чтобы не привлечь внимания бродячих кондотьеров:

Каверин. Он прочел "Воспоминания" и скачал: "Напрасно вы об этом вспомнили". Орлон.

вдруг вздумают и заявятся на огонек... В оккупированных немцами городах тоже сидели в темноте. В тридцать седьмом году освещенное окно не играло никакой роли: аресты производились не самочинно, а по ордерам. И все же люди пораньше заваливались спать, лишь бы не зажигать лампу. Должно быть, действовал первобытный инстинкт: в темной норе безопаснее, чем на свету. И я сама знаю это чувство: услыхав машину, останавливающуюся у дома, невольно тушишь свет...

Ночной городок привел нас в такой ужас, что, переночевав у Нади Бруни, мы наутро сбежали в Москву. Левиного совета мы не приняли: нужна была сила духа скромной и нежной Нади Бруни, чтобы вынести этот страх, как платком, покрывший весь город. Правильнее было бы сказать - всю страну, но в деревнях и больших городах это ощущалось не так сильно.

Следующим консультантом оказался Бабель. Он, кажется, никогда не жнл в писательских домах, а всегда как-то неожиданно, не так, как другие. Мы с трудом отыскали его в каком-то непонятном особняке. Мне смутно помнится, будто в этом особняке жили иностранцы, а Бабель снимал у них комнаты на втором этаже. А может, он так нам сказал, чтобы мы удивились. Он очень любил удивлять людей... Ведь иностранцев боялись как огня: за самое поверхностное знакомство с ними летели головы. Кто бы решился поселиться у иностранцев" Я до сих пор не могу опомниться от удивления и не знаю, в чем там было дело. Бабель всегда нас чем-нибудь поражал, когда мы встречались.

Мы рассказали Бабелю о наших бедах. Разговор был долгий, и он слушал нас с необычайным любопытством. Весь поворот головы, рот, подбородок и особенно глаза Бабеля всегда выражали любопытство. У взрослых редко бывает такой взгляд, полный неприкрытого любопытства. У меня создалось впечатление, что основной движущей силой Бабеля было неистовое любопытство, с которым он всматривался в жнзнь и в людей.

Судьбу нашу Бабель решил быстро - он умел хватать быка за рога. "Поезжайте в Калинин," сказал он," там Эрдман24" его любят старушки..." Бабель, конечно, говорил о молодых старушках, и его слова означали: Эрдман в плохом месте не поселится - его поклонницы бы этого не допустили. Эрдмановских "старушек? Бабель считал возможным использовать в случае нужды и для нас - комнату, например, найти... Бабель все же переоценивал власть Эрдмана над "старушками" - в Калинине мы их не обнаружили: видно. Эрдман все же ездил к ним. а не они к нему. Впрочем, кто знает женские сердца...

Деньги на переезд Бабель вызвался достать сам на следующий день, и разговор перешел на другие рельсы.

Бабель рассказал, что встречается только с милиционерами и только с ними пьет. Накануне он пил с одним из главных милиционеров Москвы, и тот спьяна объяснил, что подъявший меч от меча и погибнет. Руководители милиции действительно гибли один за другим... Вчера взяли этого, неделю назад того... "Сегодня жив, а завтра черт его знает, куда попадешь..."

Слово "милиционер"было, разумеется, эвфемизмом. Мы знали, что Бабель говорит о чекистах, но среди его собутыльников были, кажется, и настоящие милицейские чины. Одного мы даже знали - одессита Владимирова. С ним дружили все писатели-одесситы. В гражданскую войну он работал в чека, а потом, переехав в Москву, служил в угрозыске и организовал при нем музей преступности. Нас водил туда Шенгели25, но О. М. решительно не обнаружил к этому никакого вкуса. Женя Петров мальчиком мечтал поступить на службу к Владимирову... В те годы у всех была повышенная тяга к преступному миру, ко всем формам насилия и убийства, и особенно к государственному аппарату, созданному для борьбы с преступниками и охраны граждан от всего, включая самих себя.

О. М. спросил, почему Бабеля тянет к "милиционерам". Распределитель, где выдают смерть" Вложить персты" "Нет," ответил Бабель," пальцами трогать не буду, а так потяну носом: чем пахнет"".,..

Известно, что среди "милиционеров", которых посещал Бабель, был и Ежов. После ареста Бабеля Катаев и Шкловский ахали, что Бабель, мол, так трусил, что даже к Ежову ходил, но не помогло, и Берия его именно за это взял... Я уверена, что Бабель ходил к нему не из трусости, а из любопытства" чтобы потянуть носом: чем пахнет"

Тема: ?что будет с нами завтра" - была основной во всех наших разговорах. Бабель, прозаик, вкладывал ее в уста

1. "Юность.. J* К.

33 третьих лиц - "милиционеров". О. М. обходил ее молчанием: его завтрашний день уже наступил. Только раз его прорвало: встретив случайно на улице совершенно чужого нам человека - Шервинского26, О. М. вдруг объяснил ему, что с ним "так продолжаться не может".,.. "Я у них все время на глазах. Они совершенно не знают, что со мной делать. Значит, они меня скоро посадят..." Это был горячий и короткий разговор. Шервинский слушал молча. После смерти О. М. иногда случалось с ним встречаться, но он мне никогда об этом разговоре не напоминал. Я бы не удивилась, если б он забыл, ведь только об этом люди и говорили.

Бытовая сценка

Ежова знал не только Бабель, но, кажется, и мы. Тот Ежов, с которым мы жили в тридцатом году в Сухуме на правительственной даче, удивительно похож на Ежова портретов и фотографий 37-го, и особенно разительно это сходство на фото, где Сталин ему, сияющему, протягивает для рукопожатия руку и поздравляет с правительственной наградой. Сухумский Ежов как будто тоже хромал, и мне помнится, как Подвойский, любивший морализировать на тему, что такое истинный большевик, ставил мне, лентяйке и бездельнице, в пример "нашего Ежова", который отплясывал русскую, несмотря на больную ногу и даже назло ей... Но Ежовых много, и мне не верится, что нам довелось видеть легендарного наркома на заре его короткой, но ослепительной карьеры. Нельзя же себе представить, что сидел за столом, ел и пил, перебрасывался случайными фразами и глядел на человека, продемонстрировавшего такую волю к убийству, развенчавшего не в теории, а на практике нашего столетия все посылки гуманизма.

Сухумский Ежов был скромным и довольно приятным человеком. Он еще не свыкся с машиной и потому не считал ее своей исключительной привилегией, на которую не смеет претендовать обыкновенный человек. Мы иногда просили, чтобы он нас довез до города, и он никогда не отказывал. А там, на правительственной даче, этот вопрос стоял остро. На нашу горку все время взлетали машины абхазского Совнаркома. Дети отдыхающих работников ЦК отгоняли чумазую ребятню - детей служащих - от машин, которые принадлежали им по праву рождения от ответственных работников, и важно в них рассаживались. О. М. как-то показал Тоне, жене Ежова, и другой цекистской даме на сцену изгнания чумазых. Женщины приказали детям потесниться и пустить чумазых посидеть в машине. Они очень огорчились, что дети нарушают демократические традиции их отцов, и рассказали нам, что их посылают в общие школы и одевают ничуть не лучше их товарищей, "чтобы они не отрывались от народа". Дети пока что готовились управлять народом, но многих из них ждала другая участь.

По утрам Ежов вставал раньше всех, чтобы нарезать побольше роз для молодой литературоведки, приятельницы Багрицкого, за которой он ухаживал. Вслед за ним выбегал Подвойский и тоже бросался резать розы для обиженной жены Ежова. Это был чисто рыцарственный дар, как говорили жильцы правительственной дачи, потому что Подвойский - образцовый семьянин и ни за чьими женами, кроме собственной, не ухаживает. Прочие дамы, за которыми никто не ухаживал, сами украшали букетами свои комнаты и обсуждали романтическое поведение Подвойского.

Тоня Ежова - кажется, ее звали Тоней - проводила дни в шезлонге на площадке против дачи. Если ее огорчало поведение мужа, она ничем этого не показывала - Сталин еще не начал укреплять семью. "Где ваш товарищ" - спрашивала она, когда я бывала одна. В первый раз я не понялв, что она говорит об О. М. В их кругу еще сохранялись обычаи подпольных времен, и муж в первую очередь был товарищем. Тоня читалв "Капитал" и евма себе тихонько его рассказывала. Она сердилась на бойкую и умненькую жену Косиора, потому что та ездила кататься верхом с молодым и иагловвтым музыкантом, собиравшим абхазский фольклор. "Мы все знаем Косиора," говорила Тоня," он наш товарищ... А кто этот человек? Ведь он может оквзаться шпионом!? Все осуждали легкомыслие Лакобы, поселившего на такую ответственную дачу чужого человека. Вероятно, присутствие любого беспартийного на этой даче вызывало толки среди "своих", ио Лакоба ни с кем не считался, потому что дача принадлежала вбхаэскому Совнаркому, то есть ему. Я даже слышала толки, что поре централизовать распределение мест в партийные места отдыха...

Рядом с нами, в маленькой комнате третьего этажа. *IM член ЦК старшего поколения, латыш и умный человек. Ои держался со всеми осторожно и отчужденно и разговаривал только с О. М. Мы часто слышали тревожные нотки в ею разговорах и недоумевали. "Четвертая проза" уже была написана, и мы знали, что с литературой дело обстоит плохо, но наш-то латыш литературой не занимался, он был просто одним из руководящих партийных работников, ни в каких уклонах его не обвиняли - откуда же тревога и непрерывно проскальзывавшая тема: "Что будет завтра". Больше о нем я ничего не знаю, но он не мог не участвовать в "Съезде победителей", и поэтому нетрудно догадаться, что с ним произошло: задним умом мы все крепки.

По вечерам приезжал Лакоба поиграть на бильярде и по болтать с отдыхающими в столовой у рояля. Эта дача с избранными гостями была для него единственной отдушиной, где он мог поразвлечься и поговорить по душам. Одна жды Лакоба привез нам медвежонка, которого ему подарили горцы. Подвойский взял звереныша в свою комнату, а Ежов отвез его в Москву в Зоологический сад. Лакоба умел pa s влечь людей интересным рассказом. Он рассказал нам про своего предка, который пошел пешком в Петербург, чтобы пригласить кровного врага, кажется, князя Шервашидзс к себе в Сухум на обед. Шервашидзе решил, что это конец кровной вражды, и принял приглашение. За свое легковерие он был убит. На О. М. рассказ Лакобы произвел большое впечатление, ем послышался в нем какой-то второй план. Нам говорили, что в 37 году Лакобы уже не было в живых. Похоронили его на почетном месте, вроде абхазской крем левской стены, а Сталин, разгневавшись за что-то на покойника, велел вырыть его прах и предать уничтожению. Если этот вариант правильный, можно только порадоваться за Лакобу, что он успел вовремя умереть.

Это Лакоба пригласил нас на правительственную дач. потому что мы приехали с бумагой ЦК отдыхать перед путешествием в Армению. Из писателей там были Безымен-ский и Казин, и оба чувствовали себя вполне на месте, чего нельзя сказать про нас.

В день смерти Маяковского мы гуляли по саду с надменным и изящным грузином, специалистом по радио. В столовой собрались отдыхающие, чтобы повеселиться. По вечерам они обычно пели песни и танцевали русскую, любимую пляску Ежова. Наш спутник сказал: "Грузинские наркомы не стали бы танцевать в день смерти грузинского национального поэта". О. М. кивнул мне: "Пойди, скажи Ежову".,.. Я вошла в столовую и передала слова грузина разгоряченному весельем Ежову. Танцы прекратились, но, кроме Ежова, по-моему, никто не понял почему... За несколько лет до этого, в 23 году, О. М. остановил Вышинского, громко смеявшегося и разговаривавшего, когда какой-то молодои поэт * читал стихи. Это произошло в санатории Цекубу - Гаспре. Мы терпеть не могли санатории и дома отдыха, но изредка ездили туда, если уж совсем некуда было деваться. От них почему-то пахло смертью.

Самоубийца

Кто отдавал себе отчет в том, что добровольный отказ от гуманизма - ради какой бы то ни было цели - к добру не приведет" Кто знал, что мы встаем на гибельный путь, провозгласив, что нам "все позволено"? Об этом помнила только кучка интеллигентов, но их никто не слушал. Теперь их попрекают "абстрактным гуманизмом", а в двадцатые годы над ними потешался каждый, кому не лень. Они были не в моде. Их называли ?хилыми интеллигентишками" и рисовали на них карикатуры. К ним применялся еще и другой эпитет: "мягкотелые". "Хилым" и "мягкотелым" не нашлось места среди тридцатилетних сторонников "нового". Первоочередная задача состояла в том, чтобы подвергнуть их осмеянию в литературе. За эту задвчу взялись Ильф с Петровым и поселили "мягкотелых" на "Вороньей слободке". Время стерло специфику этих литературных персонажей, и никому сейчас не придет в голову, что унылый идиот, который пристает к бросившей его жене, должен был типизировать основные черты интеллигента. Читатель шестидесятых годов, читая бессмертное произведение двух молодых дикарей, совершенно не сознает, куда направлена их сатира и над кем они издеваются. Нечто вроде этого случилось и с гораздо более глубокой вещью - эрдмановским "Самоубийцей", которым восхищался Горький и пытался поставить Мейерхольд... По первоначальному замыслу пьесы, жалкая толпа интеллигентишек, одетых в отвратительные маски, наседает на человека, задумавшего самоубийство. Они пытаются использовать его смерть в своих целях - в виде протеста против трудности их существования, в сущности, безысходности, коренящейся в их неспособности найти свое место в новой жизни. Здоровый инстинкт жизни побеждает, и намеченный в самоубийцы, несмотря на то, что уже устроен в его честь прощальный банкет и произнесены либеральные речи, остается жить, начхав на хор масок, толкающих его на смерть.

Эрдман, настоящий художник, невольно в полифонические сцены с масками обывателей - так любили называть интеллигентов, и "обывательские разговоры" означало слова, выражающие недовольство существующими порядками," внес настоящие пронзительные и трагические ноты. Сейчас, когда всякий знает и не стесняется открыто говорить о том, что жить невозможно, жалобы масок звучат, как хоры замученных теней. Отказ героя от самоубийства тоже псреосмыслился: жизнь отвратительна и непереносима, но надо жить, потому что жизнь есть жизнь... Сознательно ли Эрдман дал такое звучание или его цели были попроще? Не знаю. Думаю, что в первоначальный - антнинтеллигентскнй или антиобывательский - замысел прорвалась тема человечности. Это пьеса о том, почему мы остались жить, хотя все толкало нас на самоубийство.

А сам Эрдман обрек себя на безмолвие, лишь бы сохранить жизнь.

В Калинине он жил в маленькой узкой комнатке, где помещалась койка и столик. Когда мы пришли, он лежал - там можно было только лежать или сидеть на единственном стуле. Он немедленно отряхнулся и повел нас на окраину, где иногда в деревянных собственных домах сдавались комнаты. Навещал он нас довольно часто, но всегда без своего соавтора и антипода - Миши Вольпина. Приходил он, вероятно, в дни, когда Миша ездил в Москву.

Эрдман попался, как известно, за басни, которые Качалов, по легкомыслию, прочел на кремлевской вечеринке, иначе говоря, тому кругу, с которым мы жили на правительственной даче в Сухуме, где спутника жены Косиора сразу заподозрили в шпионаже... В тот же вечер вес остроумцы были арестованы и высланы, причем Миша Вольпин попал не в ссылку, а в лагерь - у него, насколько я знаю, были старые счеты с органами, и он еще мальчишкой успел им насолить... Говорят, что Эрдман подписывался в письмах к матери "мамин сибиряк" и сочинил прощальную басню: "Однажды ГПУ явилося к Эзопу и хвать его за жопу. Смысл этой басни ясен: не надо этих басен!".,.. -Такова была жизненная программа Эрдмана, и больше до нас не доходило ни басен, ни шуток - этот человек стал молчальником. В противоположность О. М. который отстаивал свое право на ?шевелящиеся губы" 27, Эрдман запер свои на замок. Изредка он наклонялся ко мне и сообщал сюжет только что задуманной пьесы, которую он заранее решил не писать. Одна из ненаписанных пьес строилась на смене обычного и казенного языков. В какой момент служащий, отсидевший положенное число часов в учреждении, сменяет казенные слова, мысли и чувства на обычные, общечеловеческие? Впоследствии об этом писал Яшин 28...

Услыхав об аресте О. М. Эрдман произнес нечто невнятное, вроде: "Если таких людей забирают"," и пошел меня провожать...

Во время войны, когда мы жили в эвакуации в Ташкенте, к моему брату заявились двое военных. Один был Эрдман, другой - без умолку говоривший Вольпин. Вольпин говорил о поэзии: поэзия должна быть интересна, мне интересно читать Маяковского, мне интересно читать Есенина, мне не интересно читать Ахматову... Вольпин был воспитанником Лефа и знал, что ему интересно. Эрдман молчал и пил. Потом онн встали и поднялись в балахану к Ахматовой, жившей над моим братом.

Изредка я встречаю Эрдмана и Вольпина у Ахматовой. Эрдман, увидев меня, говорит: "Это вы, я рад". Потом он пьет и молчит. Говорит Вольпнн. Они работают вместе и, кажется, вполне благополучны.

Как-то летом в Тарусе жил актер Гарин. Он жаловался на современный театр и тосковал. По вечерам возникали споры: где обстоит хуже - в литературе, театре, живописи илн музыке. Каждый отстаивал свою область и утверждал, что она занимает самое первое место по силе падения. Однажды Гарин прочел нам эрдмановского "Самоубийцу", пьесу, которая не увидела сцены, и я услышала, что она звучит поновому: а я вам рвескажу, почему вы не разбили себе голову и продолжаете жить...

А антиинтеллигентские выпады продолжаются. Антиинтеллигентская направленность - наследие двадцвтых годов, и надо с ней кончать.

Многие обидятся за упомянутые вскользь "Двенадцать стульев". Я сама смеялвсь и смеюсь над резными жульническими эпизодами и ахаю, как это авторы осмелились написать, что Остап Бендер с прочими одесскими жуликами, войдя в писательский вагон, идущий по вновь открытой линии Турксибв, растворился среди своих пишущих собратий и всю дорогу проехал неузнанным и неразоблаченным. Но над "Вороньей слободкой" смеяться грех. Люди в этом разрушающемся доме, конечно, одичали, и женщины, имевшие хоть какую-нибудь рыночную цену, не могли не удрать от своих мужей. Хоть рыбы и не всегда ищут, где глубже, но все же разгуливать им по песку не так просто... И легче всего смеяться над тем, кто уже задушен.

Вестник новой жизни

Мне придется признаться в неисправимом оптимизме *: подобно тем, кто в начале столетия верил, что жизнь должна, обязана, не смеет не стать лучше, чем была в девятнадцатом столетии, так и я сейчас абсолютно убеждена, что мы сейчас находимся накануне полной победы гуманизма н высокой человечности. Это относится и к социальной справедливости, и к культуре, и к чему угодно. Мой оптимизм не поколеблен даже жестоким опытом первой половины нашего неслыханного столетия. Скорее даже наоборот: то, что пережито нами, надолго отвратит людей от многих соблазнительных, на первый взгляд, теорий, которые утверждают, что цель оправдывает средства и что "все позволено".,.. О. М. приучил меня верить, что история есть проверка в действии и на опыте путей добра и зла. Мы проверили пути зла. Захотим ли мы на них возвращаться? Не крепнут ли среди нас голоса, говорящие о совести и добре" Мне кажется, что мы стоим на пороге новых дней. Я ловлю симптомы нового мироощущения. Их мало. Они почти незаметны. Но все же они есть. К несчастью, мою веру и мой оптимизм не разделяет почти никто. Люди, отличвющие добро от зла, ждут скорее нового рецидива бед и злодеяний. Я понимаю возможность рецидивов, но общий путь представляется мне ясным. Кто из нас прав" Жизнь покажет, а. может, уже кое-что показала **.

Я должна, конечно, оговориться: никакого особого триумфа добра я, разумеется, не жду. Речь идет совсем о другом - меня интересуют ведущие идеи, а не крокодиловы слезы будущих жандармов. Не в них дело. Мы были свидетелями того, как восторжествовала воля к злу после того, как ценности гуманизма подверглись поношению и были растоптаны в прах. Причина, вероятно, кроется в том, что они, то есть ценности, не были обоснованы ничем, кроме восторга перед человеческим интеллектом. Думаю, что сейчас они должны получить лучшее обоснование хотя бы потому, что мы невольно пересматриваем наш опыт и видим ошибки и преступления прошлого. Сейчас соблазны прошлого отгорели: Россия некогда спасла европейскую христианскую культуру от татар, сейчас она спасает ее от рационализма и его следствия - воли к злу. И это стоило ей больших жертв. Могу ли я поверить, что они были бесплодны"

У меня есть приятель, еще совсем молодой, но умный н мрачный не по возрасту. Из всех поэтов он больше всего ценит Блока, потому что тот метался в предчувствии гибели русской культуры. Этот блоколюбец презирает меня за бабушкины розовые очки. По его мнению, культура, как предсказал Блок, действительно погибла, и мы похоронены под ее развалинами. Этот пессимист не замечает, какие сдвиги произошли со времени нашего первого знакомства. Он пришел ко мне сразу после Двадцатого съезда, когда растерянные люди спрашивали: "Зачем нам это сказали"" - одним не хотелось слышать про неприятное, другие - готовившиеся управлять - огорчались, что это занятие внезапно стало труднее, чем раньше, а кое-кто растерянно вздыхал, сообразив, что старыми способами уже карьеры не сделаешь и придется искать новых... Эту эпоху принято называть "оттепелью", потому что кто-то поверил, что люди получат сверху разрешение говорить полным голосом. Расчет на разрешение ие оправдался, ио не все понимают, что не в этом дело. Дело в людях, в каждом отдельном человеке и в его мироощущении. Сама потребность в разрешении - это остаток прошлой эпохи с ее верой в авторитет, санкцию и инструктивные указания, с ее страхом кары и ужасом перед начальственным окриком. Этот ужас может вернуться, если опять отправят в лагеря несколько миллионов граждан, ио каждый из этих миллионов будет сейчас выть. Их семьи будут выть. Их друзья и соседи будут выть. И это немало.

Мой приятель пришел ко мне в первый раз, когда я жила в черном и грязном бараке, где разместилось общежитие преподавателей Чебоксарского пединститута. Всюду стоял смрад и висела керосиновая копоть. В моей комнате было холодно, как на дворе: одно из бревен второго этажа оборвалось и повисло наружу, грозя обвалиться иа головы играющих детей. Ветер, пахнущий талым снегом, свободно гулял по комнате. Гость объяснил мне, что он так любит О. М. что ие мог удержаться, чтобы ие зайти ко мне. Ои пришел прямо с улицы, не запасшись письмами от общих знакомых, по которым я могла бы определить, к какому разряду людей он относится. Но всей своей повадкой и, главным образом, вырвжением глаз он сразу внушил мне доверие. Я приглвсила его сесть и заговорила с иим так, как никогда бы не стала разговаривать со случайным посетителем. Я сказала: "Когда ко мие кто-нибудь заходит и говорит, что любит Мвиделыптама, я знаю, что это стукач. Он либо подослан, либо пришел по собственной инициативе, чтобы потом сде-лвть хорошенький донос. Это продолжается уже двадцать лет. Со мной никогда просто не говорят о Мандельштаме: литературные люди, которые когда-то читали его стихи, никогда в разговоре со мной его ие упоминают. Я говорю это вам, потому что вы произвели на меня хорошее впечатление. Вы вызвали во мие доверие. Но я ие могу говорить даже с вами о Мвндельштаме и об его стихах. Вы теперь понимаете, почему".,..

Гость ушел. Через два приблизительно года я узнала, что у нас есть общие знакомые, и передала ему приглашение зайти. Ошарашенный первой встречей, он пришел с явной неохотой, но вскоре все позабылось. Не знаю, поиял ли он, что все сказвиное мной при первой встрече было актом глубочайшего доверия, которое он сумел мне внушить всем своим обликом...

С тех пор прошло немного лет, в я спокойно отвечаю каждому, кто спрашивает меня про Мандельштама," и все это люди новых поколений, хотя старшие тоже иногда вдруг возьмут да что-иибудь скажут... Мы разговариваем сейчас о множестве вещей, которые раньше были под полным запретом, и большинство людей моего круга ие смели, не хотели и отвыкли о них думать. Мало того, мы сейчас не желаем знать, запретны ли еще какие-нибудь темы. Мы с этим не считаемся. Мы об этом забыли. Но это еще не все. Молодые интеллигентные люди двадцатых годов охотно собирали информацию для начальства и для органов. Они считали, что это делается для блага революции, для ее охраны и для таинственного большинства, которое заинтересовано в охране порядка и в укреплении власти. С тридцатых годов и вплоть до смерти Сталина они продолжали делать то же самое, только мотивировка изменилась. Стимулом стала нвграда, выгода или страх. Оии иесли куда следует стихи Мандельштама или доносы на сослуживца в надежде, что за это напечатают их собственные опусы или повысят их по службе. Другие это делали из самого примитивного страха: лишь бы ие взяли, не посадили, ие уничтожили... Их запугивали, а они пугались. Им бросали подачку, а оии хватали ее. К тому же их заверяли, что их деятельность никогда не выплывет наружу, ие станет явной. Последнее, обещание было выполнено, и эти люди спокойно доживают свои дни, пользуясь всеми скромными преимуществами, которые они получили зв свою деятельность. А сейчас те, кого вербуют, уже не верят ии в какие гарантии... К прошлому иет возврата. Поколения сменились, и новые далеко не так запуганы и покорны, как прежние. И главное - их нельзя убедить, что их отцы поступали правильно, они не верят, что "все позволено". Это, конечно, не значит, что сейчас иет стукачей. Просто изменилась пропорция. Если раньше я могла ждать удара в спину от каждого юиоши, не говоря уже о рвет л е иных людях моего поколения, то сейчас среди моих знакомых может затесаться подлец, но только случайно, только хитростью, а скорее всего даже подлец ие сделает подлости, потому что в новых условиях ему это невыгодно и от него все отвернутся. Среди той новой интеллигенции, которая образуется на наших глвзах, уже не в чести веселая поговорка "Правда по-гречески значит мрия", никто не повторит сейчас с сочувствием: "Лес рубят - щепки летят" и даже не скажет: "Против рожна не попрешь". Иначе говоря, снова образуются ценности, которые казались на-всегдв отмененными, и даже тот, кто мог бы по своему характеру обойтись без этих ценностей, теперь вынужден с ними считаться Так случилось, и при этом неожиданно для тех, кто помнил об этих ценностях, и для тех, кто их похоронил. Где-то ценности жили подспудно, они бытовали в тиши замкнутых жилищ с притушенными огнями. Сейчас они в движении и набирают силу. Инициатором пересмотра ценностей была интеллигенция. Пересмотрев их, она переродилась и стала чем угодно, но только не интеллигенцией. Сейчас идет обратный процесс. Он удивительно медленный, и у нас не хватает терпения. Откуда нам взять его" Мы уже натерпелись...

Никто не может определить, что такое интеллигенция и чем она отличается от образованных классов. Это понятие историческое, оно появилось в России и от нас перешло на Запад. У интеллигенции много признаков, но даже совокупность их не дает полного определения. Исторические судьбы интеллигенции темны и расплывчаты, потому что этим именем часто называют слои, не имеющие иа это права. Разве можно назвать интеллигенцией технократов и чиновников, даже если у них есть дипломы или если они пишут романы и поэмы" В период капитуляции над подлинной интеллигенцией издевались, а ее имя присвоили себе капитулянты. Что же такое интеллигенция9

Любой из признаков интеллигенции принадлежит ие толь ко ей, но и другим социальным слоям: известная степень образованности, критическая мысль и связанная с ней тревога, свобода мысли, совести, гуманизм... Последние признаки особенно важны сейчас, потому что мы увидели, как с их исчезновением исчезает и сама интеллигенция. Она является носительницей ценностей и при малейшей попытке к их переоценке немедленно перерождается и исчезает, как исчезла в нашей стране. Но ведь не только интеллигенция хранит ценности. В нвроде они сохранили свою силу в самые черные времена, когда от них отрекались на так называемых культурных верхах... Быть может, дело в том, что интеллигенция не стабильна и ценности в ее руках принимают динамическую силу. Она склонна и к развитию и к самоуничтожению. Люди, совершавшие революцию и действовавшие в двадцатые годы, принадлежали к интеллигенции, отрекав шейся от ряда ценностей ради других, которые она считала высшими. Это был поворот иа самоуничтожение. Что общего у какого-нибудь Тихонова или Федина с нормальным русским интеллигентом? Только очки и вставные зубы. А вот новые - часто еще мальчишки - их сразу можно узнать, и очень трудно объяснить, каковы те признаки, которые делают их интеллигентами. Остроумец-языковед Иесперсеи, наслушавшись споров о том, как отличать части речи, сказал: "Народ зиает, как отличить имя от глагола, как собака умеет отличать хлеб от глины".,.. Итак, они появились, и это процесс необратимый - его не может остановить даже физическое уничтожение, к которому так рвутся представители прошлого. Сейчас репрессии против одного интеллигента порождают десятки новых. Мы это наблюдали во время дела Бродского.

У русской интеллигенции есть один особый признак, который, вероятно, чужд Западу. Среди преподавателей провинциальных кафедр западной филологии я только раз встретила интеллигентку. Родом онв из Черновиц и зовут ее Марта. Пораженная, оиа спрашивала меня, почему студенты, которые ищут добра и правды, неизбежно увлекаются поэзией. Это действительно так, и это - Россия. Однажды О. М. спросил меня, вернее, себя, что же делает человека интеллигентом. Само слово это он не употребил - оно в те годы подвергалось переосмыслению и надругательству, а потом оио перешло к чиновным слоям так называемых свободных профессий. Но смысл был именно этот. "Университет" - спрашивал он." Нет... Гимназия".,. Нет... Тогда что же" Может, отношение к литературе".,. Пожалуй, но не совсем..." И тогда, квк решающий прйзнвк, он выдвинул отношение человека к поэзии. У нас поэзия играет особую роль. Она будит людей и формирует их сознвиие. Зарождение интеллигенции сопровождается сейчас небывалой тягой к стихам. Это золотой фонд наших ценностей. Стихи пробуждают к жизни и будят совесть и мысль. Почему так происходит, я не знаю, но это факт.

Мой приятель, любитель Блока, в котором он черпал силу для своего пессимизма, был первым вестником возрождения интеллигенции, которая пробуждается, переписывая и читая стихи. Его пессимизм не оправдан. Поэзия делвет свое дело. Все пришло в движение. Мысль живет. Хранители огня прятались в затемненных щелях, но огонь не угас. Он есть *.

Последняя идиллия

Москва затягивала - разговоры, новости, добывание денег... Опомнившись, мы мчались к последнему поезду, чтобы не ночевать лишний раз в запрещенном городе. Случалось, мне уступали место в переполненном вагоне и разговаривали со мной со странным сочувствием. О. М. как-то рассказал об этом Пясту . Пяст фыркнул - у него был такой смешок, похожий на фырканье: "Это потому, что она так одета - они думают, что это она, а не вы".,.. Ходила я тогда в кожухе, и Пяст хотел сказать, что мне сочувствуют, потому что меня принимают за ссыльную. В Москве столько народу от нас шарахалось именно за это, что сочувствие чужих людей в смазных сапогах показалось неожиданным подарком. Кожух, кстати, играл только добавочную роль, потому что это продолжалось и в других обстоятельствах.

Еще в вагоне у нас с О. М. начинался спор, брать ли в Калинине извозчика. Мне думалось, что лучше пойти пешком и сохранить деньги на лишний день калининской передышки. О. М. держался противоположного мнения: один день ничего не меняет и все равно придется ехать в Москву "устраивать дела". Это были вариации обычной в последний год его жизни темы: "Так больше продолжаться не может". В Калинине мы только об этом и говорили, никаких дел не было и ничего устроить мы не могли.

Спор разрешался просто: у вокзала торчало два-три извозчика. Этих частников уже успели разорить налогами и уничтожить как класс. На них набрасывалась целая толпа, и они исчезали с более удачными и быстрыми седоками, а нам оставалось только идти пешком.

На мостах через Волгу и Тьмаку дул пронзительный ветер - тот ветер ссылок и правительственных гонений, о котором я уже говорила. В предместье, где мы снимали комнату, осенью стояла непролазная грязь, а зимой мы тонули в снегу. Люди там могут жить только потому, что они никуда пс выходят: на службу и обратно .. О. М. задыхался и твердил, что мы напрасно поскупились на извозчика, а я плелась за ним.

На стук нам открывала хозяйка, сухощавая женщина, лет под шестьдесят. Хмуро оглядев нас, она спрашивала, не тлодны ли мы. Хозяйка хмурилась не потому, что мы се разбудили среди ночи. Ей было свойственно хмуриться, и она никогда не улыбалась. Быть может, ей казалось, что матери семейства, жене и хозяйке большого пятистенного дома не к лицу улыбка. Мы ?шеряли ее. что не голодны - закусили в Москве перед отъездом... Она молча исчезала на своей половине, но через секунду появлялась у нас в комнате с кружкой молока и остатками собственного обеда - оладьями, картошкой, капустой... Зимой зарезали свинью, и она приносила еще- кусок мяса: ?Ыньтс - свое, не купленное".,.. Наши женщины своего труда никогда не считают: все, что выросло на огороде или в хлеву, это "свое", денег не стоит, Богом данное... Пока мы ели, она стояла рядом и расспрашивала, чего мы добились в Москве - возвращения или хоть работы. Говорили мы тихо, чтобы не разбудить других жильцов, мужа и жену, тоже етоверстников, спавших за дощатой, не доходившей до потолка перегородкой Сосед наш, ленинградец, бывший секретарь Щеголс-ва "', отсиживался в Калинине после лагеря или ссылки. Когда но совету прохожих мы постучались к Татьяне Васильевне" так звали нашу хозяйку. пенит радец вышел на голос и узнал О. М Хозяйка, услыхав, что мы не проходимцы, сдала нам комнату, и это было большой удачей. Это нас всегда так трудно, как. я думаю, было в послевоенной Европе, когда города стояли после бомбежек в развалинах. Л может, еще труднее.

Татьяна Васильевна жила с мужем, рабочим-металлургом. Властвовала она в доме безраздельно, и ее муж, добрый и мягкий человек, охотно ей подчинялся. Они только все-гда сохраняли декорум: Татьяна Васильевна не решала ничего, пока не спросит хгпяина,"- нас пригласили выпить чаю, в придет хозяин, решит, сдввать ли комнату; а хозяин нв все отвечал: "как мать". И против новых жильцов он не возражал, а с О. М. вскоре подружился - их объединяла общая стрветь к музыке. К серебряной свадьбе сыновья - они вышли "в большие летчики" и один из них даже представлялся Сталину - подарили отцу патефон и кучу пластинок. То были Все больше песни, модные тогда среди комсомольцев и военных. Старик предпочел сыновьему "г,орло-дранству" несколько пластинок, раздобытых О. М.: Брандсн-бургский концерт, какую-то церковную вещь Дворжвка, старых итальянцев и Мусоргского. Пластинки добывались тогда с большим трудом и набор их был совершенно случайный, но мужчинам они доставляли массу радости. По вечерам, когда мы бывали в Калинине, они устраивали концерты, а Татьяна Васильевна ставила самовар и поила чаем с домашним вареньем. О. М. только все норовил заварить по-своему и рассказывал, что первое, на что тратил, получив деньги, Шевченко, был фунт чаю... За чаем О. М. обычно просматривал газету; хозяину как кадровому рабочему удалось выписать "Правду".,

Как я заметила, в рабочих семьях в то суровое время разговаривали гораздо более прямо и открыто, чем в интеллигентских. После московских недомолвок и судорожных оправданий террора мы терялись, слыша беспощадные слова наших хозяев. Нас ведь научили молчать, и Татьяна Васильевна на какую-нибудь уклончивую реплику О. М. говорила, с жалостью глядя на него: "Ничего не поделаешь - вес вы пуганные".,..

Уже отцы и деды наших хозяев работали на заводах. Татьяна Васильевна не без гордости объясняла: "Мы потомственные пролетарии". Она помнила политических агитаторов, которых ей приходилось в царские времена прятать у себя в доме: "Говорили одно, а что вышло!? К процессам оба относились с полным осуждением: "Нашим именем какие дела творятся"," и хозяин с отвращением отбрасывал газету. "Их борьба за власть" - вот как он понимал происходящее. Что все это называлось диктатурой рабочего класса, приводило обоих в ярость: "Заморочили вам голову нашим классом" или "Власть, говорят, за нашим классом, а пойди, сунься" покажут тебе твой класс".,.. Я изложила старикам теорию о том, что классами руководят партии, а партиями вожди. "Удобно"," сказал старик... У обоих было понятие пролетарской совести, от которого они не желали отказываться.

В этой семье остро стоял вечный в России вопрос отцов и детей. Успеху сыновей наши хозяева не радовались и в его прочность не верили. "Внизу нас много - уцелеть легче, а наверх заберешься, того и гляди полетишь".," повторяла Татьяна Васильевна. Отец же смотрел в корень вещей - он не доверял детям. При них он не решался ни о чем говорить: "Враз донесут" известно, какие теперь дети".,.. Но до самого больного места мы добрались не сразу - чтобы узнать, что больше всего мучало родителей, надо было раньше вместе съесть пресловутый нуд соли.

Татьяна Васильевна держала корову - "С одной рабочей зарплаты сынов не вырастишь только корова и спасла". Корова была единственной точкой соприкосновения этой семьи с деревней, потому что вся семья уже давно перекочевала в город - "в пролетарский класс". А сено для коровы покупалось у колхозников, и сделка совершалась за столом - вокруг самовара. Татьяна Васильевна за этими чаепитиями наслушалась разговоров о коллективизации, планах и трудоднях... Однажды, разгоряченная очередным разговором, она, проводив гостей, пришла к нам в комнату и рассказала О. М. как ее старшего сына еще комсомольцем послали на раскулачивание. Он пробыл в деревне довольно долго и, вернувшись, ничего не сказал родителям, ни па один их вопрос не ответил, а вскоре совсем покинул отчий дом. "Что он там творил" И не узнаешь! Зачем только растила".,.. Разговаривая с колхозниками, Татьяна Васильевна всегда прикидывала в уме, что там мог наделать в деревне ее первенец, а муж успокаивал се: "Брось, мать, вес они теперь такие".,..

Мы вскоре заметили своеобразную черту наших хозяев -эти трезные люди, так правильно судившие о нашей жизни, не одобряли никаких форм политической борьбы, никакой активности вообще. Читая отчеты о процессах, хозяин говорил: "Зачем лезли" Ведь зарплату хорошую получали". Он все-таки подозревал, что какая-то активность жертвами процессов проявлена была, а нас приводила в ужас мысль, что никто даже пальцем не шевельнул, чтобы помешать Сталину захватить власть. Наоборот, нес порознь помогали ему загонять в угол его очередную жертву. Но хозяин помнил, какими "они были раньше", и поэтому подозревал, что "все-таки мельтешились". А к О. М. оба относились хорошо, потому что считали его пассивной жертвой режима: "Ему-то до власти никакого дела нет, он ведь престо свое сочинял".,.. Они были бы довольны сыновьями, если б те держались подальше от всякой политики, с влвсть имущими не знались и "из своего класса не уходили". Любые виды сопротивления казались нм бесполезными и просто ложными. Это и называлось у них "мельтешиться". В Калинине нам пришлось впервые участвовать в выборах. Пораженный их организацией, О. М. не знал, что ему делать. Он пробовал утешать себя: "Это только для начала, потом народ привыкнет и все будет нормально"," но затем говорил, что ни за что не станет участвовать в этой комедии. Хозяева спорили с ним. Первый их довод: "Против рожна не попрешь", второй: "Чем мы лучше других - все пойдут, и мы пойдем", а последний и самый убедительный: "Не заводись с нимн, не отвяжутся". С этим нельзя было не согласиться, особенно в нашем положении. И мы все пошли голосовать - хозяева в шесть утра, квк им велели на заводе, а мы попозже - после зввтрака.

В сущности, Татьяна Васильевна была законопослушни-цей, но не потому, чтобы она уважала законы - к нашим, например, она относилась резко отрицательно," а из-за общей жизненной установки. Она считалв первой своей обязанностью - жить, и ради этой цели следовало, по ее мнению, уклоняться от всяких лишних действий. Идея жертвенности или гибели ради идеи показалась бы ей высшей нелепостью. Она стояла на том, что "мы люди маленькие", которым высовываться не с руки. И мы чувствовали некоторую надменность в этой позиции: наверху - борьба, злодейство, спекуляция на имени рабочего класса, принадлежность к которому она так остро ощущала, а она здесь ни при чем, у нее руки чистые, рабочие... Ее дело - жизнь и труд, а те пускай душу губят... При этом религиозности мы в ней не замечали, и в церковь она не ходила, хотя лампадку перед иконами жгла" по обычаю, как отцы...

Минутами даже мы казались Татьяне Васильевне частицей суетных верхов. Это бывало, когда она нас подозревала в отсутствии жизненной стойкости, волн к жизни. Читая какие-нибудь циничные, страшные или дикие высказывания, О. М. часто говорил: "Мы погибли".,.. Впервые он это произнес, показывая мне отзыв Сталина на сказку Горького3'. "Эта штука сильнее ?Фауста? Гете. Любовь побеждает смерть".,.. Он сказал еще "мы погибли", увидав на обложке какого-то иллюстрированного журнала, как Сталин протягивает руку Ежову. "Где это видано," удивлялся О. М.," чтобы глава государства снимался с министром тайной полиции".,.. Но дело было не только в том, кто был снят, но и в выражении лица Ежова: "Посмотри, он способен на все ради Сталина".,.. Однажды за столом у Татьяны Васильевны О. М. прочел речь Сталина курсантам-выпускникам. Сталин пил за ту науку, которая нам нужна, а не за ту науку, которая нам не нужна... Слова эти звучали зловеще: раз сеть наука, которая нам не нужна и чужда, мы ее уничтожим, вырвем с корнем... И О М. сказал привычное: "Мы погибли".,.. Вот тут-то Татьяна Васильевна и ее муж разъярились: "Вам только бы гибнуть... еще накликаете... вы бы как жить подумали... вот учитесь, смотрите на нас - мы же живем... никуда не лезьте, и живы будете..." "Первая обязанность человека - жить"," резюмировал О. М.

После ареста О. М. я приехала в пятистенный дом на окраине Калинина за оставленной там корзинкой с рукописями. Хозяева, узнав об аресте О. М. так расстроились, что я не выдержала и заплакала. Неулыбчивая Татьяна Васильевна обняла меня и сказала: "Не плачь - как святые будете"," а хозяин добавил: "Твой муж никому зла сделать не мог" последнее дело, если таких берут".,.. И оба они решили рассказать про это своим сыновьям, чтобы те знали, кому служат и чему поклоняются. "Только слушать они нас не станут"," вдруг вздохнул хозяин. Сыновья Татьяны Васильевны были "сталинскими соколами", добродетельными "Зотовыми", которых так точно описал Солженицын 32. Им действительно ничего рассказывать не стоило - в них изживались идеи, которые правят миром. Сейчас, в середине шестидесятых годов, это те отцы, которые направо и налево жалуются на своих детей - внуков Татьяны Васильевны. Внуки смыкаются с дедами, отказываясь от отцов. И я вспоминаю еще одну железнодорожную встречу с другим "обломком империи". Этот всецело стоял за Двадцатый съезд, потому что при Сталине испытал кое-какие неприятности: его не арестовывали, но арестом крепко запахло... Теперь он радуется жизни и живет на хорошей пенсии как ответственный партийный работник. Сидеть сложа руки ему, партийцу, не хочется, и он взялся за воспитание молодежи: стал агитатором в каком-то техникуме в Ленинграде. Вот он и поведал мне как педагогу свои трудности. Пришел поторопить своих подопечных в день выборов - никто идти не хочет. Он говорит: "Вам надо с нас пример брать - мы революцию делали"," и сообщает, что сам с раннего утра уже отголосовал... А ему отвечают: "А кто вас просил революцию делать" Раньше лучше жилось".,.. Вся его революционная фразеология повисла в воздухе. "Подумайте, какая молодежь пошла! А как вы с ними справляетесь"".,.. Я искренно ответила, что справляюсь, со мной не ершатся... Это внуки Татьяны Васильевны, но есть ли у них за душой что-нибудь, кроме отрицательных реакций"

К Татьяне Васильевне приходили с ордером на мой арест, но меня уже там не было. Перерыли весь дом, включая чердак, сараи и погреб, но вещей не нашли, потому что я успела их увезти. Принесли женскую фотографию и внимательно вглядывались в обеих женщин - хозяйку и жиличку... Я узнала об этом через год на вокзале, когда ехала устраиваться и жить в Калинин. Эту весть о том, что за мной приходили, сообщили из Ленинграда, куда ее привез бывший секретарь Щеголева. Пожалуй, знай я об этом зарвнее, я бы в Калинин не поехала, но вещи мои уже лежали в вагоне, и я махнула рукой: "Будь, что будет".,.. Да и страх уже поослабел: Ежов пал, и массовые аресты прекратились. В Калинине я прожила до самой эвакуации, почти два года, и никто меня не тронул, хотя в моем деле лежал неиспользованный ордер на мой арест. Случай как будто легендарный, но таких было немало: изменились контрольные цифры на уничтожение людей, и тот, кого не успели взять, уцелел... Террор тоже проводился, как плановое хозяйство, регулирующее жизнь н смерть.

Обыск произвел на Татьяну Васильевну огромное впечатление: три толстомордых парня перевернули у нее весь дом. Татьяна Васильевна поносила толстомордых и меня за то, что я скрываю, что сидела в тюрьме, а может, она даже заподозрила меня в чем-то другом: "Почему тебя выпустили" теперь никого не выпускают..." В ее голове не могло уложиться, что "они" хотели кого-то взять и не взяли, потому что не нашли... А в чьей голове это уложится? Но под конец она смягчилась и спросила, есть ли у меня, где жить. "Если негде, живи, Бог с тобой," сказала она," береженого, говорят, Бог бережет, да теперь все равно не убережешься".,.. В сущности, этим она изменила своему принципу невмешательства в беспокойную жизнь нашей страны, но я у нее не осталась, потому что мысль о толстомордых мешала бы мне спать в ее доме еще больше, чем в других.

Текстильщики

В своих странствиях я сталкивалась с разным народом, и всюду мне было легче, чем среди тех, кто считался цветом советской интеллигенции. Впрочем, они тоже не жаждали моего общества...

После ареста О. М. я поселилась в Струннне, текстильном поселке за Загорском. Об этом поселке я узнала случайно, возвращаясь из Ростова Великого, где хотела устроиться. В первый же день я встретила там Эфроса 33. Он побледнел, узнав про арест О. М.," ему только что пришлось отсидеть много месяцев во внутренней тюрьме. Он был едва ли не единственным человеком, который отделался при Ежове простой высылкой. О. М , услыхав за несколько недель до своего ареста, что Эфрос вышел и поселился в Ростове, ахнул и сказал: "Это Эфрос великий, а не Ростов".,.. И я поверила мудрости великого Эфроса, когда он посоветовал мне не селиться в Ростове: "Уезжайте, нас здесь слишком много".,.. В поезде, на обратном пути, я разговорилась с пожилой женщиной: ищу, мол, комнату, в Ростове не нашла... Она посоветовала выйтн в Струнине и дала адрес хороших людей: сам не пьет и матом не ругается... И тут же прибавила: "А у нее мать сидела" она тебя пожалеет".,.. Поезда были добрее Москвы, и в них всегда догадывались, что я за птица, хотя была весна и кожух я успела продать.

Струнино находилось на Ярославской дороге, по которой шли этапы. У меня была безумная мысль, что я когда-нибудь увижу в окне - то есть в щелн - теплушечного поезда лицо О. М. и я сошла в Струнине и отправилась к хорошим людям. С ними у меня быстро наладились дружеские отношения, и я рассказала им, почему мне понадобилась "д,ача" в стоверстной зоне. Впрочем, это они и так поняли. А снимала я у них крылечко, через которое никто не ходил. Когда начались холода, они силком перетащили меня в свою комнату, загородив мне угол шкафами и простынями: "Чтобы вроде своей комнатки было, а то в общей ты не привыкла".,.. Насчет юдофобства я могу по своему опыту сказать, что в народе его нет. Оно всегда идет сверху. Я никогда не скрывала, что я еврейка, а во всех этих семьях - рабочих, колхозников, мельчайших служащих - ко мне относились, как к родной, и я не слышала ничего похожего на то, чем запахло в высших учебных заведениях в послевоенный период, а, кстати, пахнет и сейчас. Самое страшное - это полуобразование, и в полуобразованной среде всегда найдется почва для фашизации, для низших форм национализма и вообще для ненависти ко всякой интеллигенции. Антиинтеллигентские настроения страшнее и шире, чем примитивное юдофобство, и они все время дают себя знать во всех переполненных людьми учреждениях, где люди так яростно отстаивают свое право на невежество. Мы давали им сталинское образование, и они получили сталинские дипломы. Естественно, что они держатся за те привилегии, которые дает диплом. Иначе им будет некуда деваться.

Из Струнина я ездила делать передачи в Москву, и скудное добро мое - я продавала книги О. М." быстро иссякло. Хозяева заметили, что мне нечего есть, и делились со мной своей тюрей и мурцовкой. Редьку там называли "сталинским салом". Хозяйка наливала мне парного молока и говорила: "Ешь, не то совсем ослабеешь". Большую часть удоя им приходилось продавать на сено, и сами они не очень-то баловались молоком. А я носила им из лесу малину и другие ягоды. В лесу я проводила почти весь день, а возвращаясь домой, замедляла шаги: мне все казалось, что сейчас мне навстречу выйдет выпущенный из тюрьмы Мандельштам. Можно ли поверить, что человека забирают из дома и просто уничтожают... Этому поверить нельзя, хотя это можно знать умом. Мы это знали, но поверить в это не могли.

Осенью ресурсы мои исчерпались, и пришлось думать о работе. Хозяин мой был текстильщиком, хозяйка - дочь ткачихи и красильщика тканей. Они очень огорчались, что я тоже впрягусь в эту лямку, но выхода не было, и, когда на воротах появилось объявление о наборе, я нанялась в прядильное отделение. Работала я на банкоброшальных машинах, которые выделывают "ленту" из "сукна". По ночам я, бессонная, бегала по огромному цеху и, заправляя машины, бормотала стихи. Мне нужно было помнить все наизусть - ведь бумаги могли отобрать, а мои хранители в минуту страха возьмут да бросят все в печку - такое у меня случалось с самыми хорошими и литературными людьми... Память была добавочным способом хранения и, надо сказать, очень мне пригодилась в моем трудном деле. Восемь ночных часов отдавались не только ленте и сукну, но и стихам.

Чтобы отдохнуть, бабы убегали от машин в уборную. Там собирался настоящий клуб. Они умолкали и рассеивались, когда туда деловой походкой врывалась какая-нибудь делающая карьеру комсомолка. "Этой берегись"," предупреждали меня работницы. А в тихие минуты, когда были только свои, они довольно энергично вправляли мне мозги, объясняя, как им живется, что они потеряли и что выиграли... "Раньше день был долгий, но прядильщица чаек попивала - на скольких машинах она работала, знаешь"".,.. Здесь я убедилась, как громадна популярность Есенина, потому что при мне постоянно поминали его имя. У этого поэта была настоящая народная легенда, они считали его своим парнем и любили...

По утрам, выйдя из ворот, они сразу становились в очередь к магазину за мануфактурой или за хлебом. До войны ситец был совершенно дефицитным товаром, хлеба не хватало, и жизнь они вели нищенскую. Об этом сейчас совершенно забыли, и мои псковские сталинисты упорно твердили, что до войны нужды не знали - только сейчас, мол, с ней познакомились... У людей поразительно короткая память, когда им этого хочется.

Именно здесь, в Струнине, я узнала слово "стопятни-ца" - все они так меня называли. Относились ко мне хорошо, особенно пожилые мужчины. Иногда кто-нибудь заходил ко мне в цех и протягивал яблоко или кусок пирога: "Ешь, жена вчера спекла". В столовой во время перерыва они придерживали для меня место и учили: "Бери хлёбово. Без хлебова не наешься". На каждом шагу я замечала дружеское участие - не ко мне, а к "стопятнице", и здесь антиинтеллигентскими настроениями не пахло.

Однажды ночью в мой цех вошли двое чистеньких молодых людей и, выключив машины, приказали мне следовать за ними в отдел кадров. Путь к выходу - отдел кадров помещался во дворе, в отдельном здани*и - лежал через несколько цехов. По мере того, как меня вели по цехам, рабочие выключали машины и шли следом. Спускаясь по лестнице, я боялась обернуться, потому что чувствовала, что мне устроили проводы: рабочие знали, что из отдела кадров нередко увозят прямо в ГПУ.

В отделе кадров произошел идиотский разговор. У меня спросили, почему я работаю не по специальности. Я ответила, что у меня никакой специальности нет. Почему я поселилась в Струнине? Потому что мне негде жить... "Образованная, а пошла к станкам".,.. У меня тогда не было никакого образования, кроме гимназии, и образованная я оказалась не по диплому, а по принадлежности к интеллигенции, и это они чуяли носом. "Почему в школу не пошли работать"? "Не возьмут без диплома".,.. "Что-то тут не то - говорите прямо".,.. Чего от меня хотели, я так и не поняла, но в ту ночь меня отпустили, быть может, потому, что во дворе толпились рабочие. Отпуская, меня спросили, работаю ли я завтра в ночную смену, и приказали явиться до начала работы в отдел кадров. Я даже подписала такую бумажку...

К станкам в ту ночь я не вернулась, а пошла прямо домой. Хозяева не спали - к ним прибежал кто-то с фабрики рассказать, что меня потащили "в кадры". Хозяин вынул четвертинку и налил три стакана: "Выпьем, а потом рассудим, что делать"

Когда кончилась ночная смена, один за другим к нашему окну стали приходить рабочие. Они говорили: "Уезжай"," и клали на подоконник деньги. Хозяйка уложила мои вещи, а хозяин с двумя соседями погрузили меня на один из первых поездов. Так я ускользнула от катастрофы благодаря людям, которые еще не научились быть равнодушными. Если отдел кадров первоначально не собирался меня арестовывать, то после "проводов", которые мне устроили, мне, конечно бы, не уцелеть...

Струнино было чувствительно к нашим бедам и стопят-ницкой жизни. Поезда с арестованными проходили чаще всего по ночам, а утром рабочие с текстильной фабрики, переходя железнодорожные пути, внимательно смотрели под ноги - они искали записок. Иногда арестованным удавалось выбросить в окно записку. Нашедший клал се в конверт, переписывал адрес и отсылал. Тогда родные получали весточку от своего каторжника. А если поезд останавливался днем, то каждый старался бросить чего-нибудь из еды или курева в вагон за спиной у расхаживающего часового. Так моя хозяйка кинула детскую шоколадку... В Струнине своих тоже много забрали, и народ жил мрачный и насупленный. Здесь я впервые услышала, что Сталина в народе называют "р,ябым". Если спросить почему, отвечали: "А ты разве не знаешь, что у него оспа была... У них на Кавказе на этот счет беда..." Пожалуй, за кавказскую оспу им бы тоже не поздоровилось, но такие слова произносились только со "своими", а стукачей они знали наперечет. В этом преимущество маленького поселка. Мы своих стукачей знали далеко не всегда.

В Савелове тоже жили законопослушники, но природная доброта мешала им покоряться безмолвно. "Русская революция не жестокая," сказал мне раз Якуловм." Всю жестокость отсосало государство - она ушла в ЧК".,

В России, видно, все всегда происходит наверху. Народ безмолвствует, покорно сопротивляясь или строптиво покоряясь. Он осуждает жестокость, но уж во всяком случае никогда не одобрит никакой активности. Как эти свойства сочетаются с грозными бунтами и революциями, я не знаю. Разве это можно понять"

Шкловские

В Москве был только один дом, открытый для отверженных. Когда мы не заставали Виктора и Василису, к нам выбегали дети: маленькая Варя, девочка с шоколадкой в руке, долговязая Вася, дочь сестры Василисы Тали, и Никита, мальчик с размашистыми движениями, птицелов и правдолюбец. Им никто ничего не объяснял, но они сами знали, что надо делать: дети всегда отражают нравственный облик дома. Нас вели на кухню - там у Шкловских была столовая," кормили, поили, утешали ребячьими разговорами. Вася-альтистка любила поговорить про очередной концерт" в те дни шумела симфония Шостаковича, и Шкловский выслушал все рассказы подряд, а потом радостно заявил: "Шостакович всех переплюнул".,.. Эпоха жаждала точного распределения мест: кому первое, кому последнее - кто кого переплюнет... Государство использовало старинную систему местничества, и само стало назначать на первые места. Вот тогда-то Лебедев-Кумач, человек, говорят, скромнейший, был назначен первым поэтом. Шкловский же занимался тем же, но жаждал "г,амбургского счета". Вася тоже отдавала пальму первенства Шостаковичу. И О. М. рвался послушать симфонию, но не знал, как поспеть на последний поезд.

С Варей шел другой разговор. Она показывала учебник, где один за другим толстой бумажкой заклеивались по приказу учительницы портреты вождей. Ей очень хотелось заклеить Семашку 35 - "Все равно ведь заклеим - лучше бы сразу".,.. Редакция энциклопедии присылала списки статей, которые полагалось заклеить или вырезать. Этим занимался Виктор. При каждом очередном аресте всюду пересматривались книги и в печку летели опусы опальных вождей. А в новых домах не было ни печек, ни плит, ни даже отдушин, и запретные книги, писательские дневники, письма и прочая крамольная литература резалась ножницами и спускалась в уборные. Люди были при деле...

Никита, самый молчаливый из детей, иногда умел огорошить взрослых. Виктор однажды рассказал, как он с Паустовским ходил к знаменитому птичнику, дрессировавшему канареек. По его знаку канарейка вылетала из ящика, садилась на жердочку и давала концерт. Хозяин снова делал знак, и певунья покорно убиралась в свой ящик. "Как член Союза писателей"," прокомментировал Никита и вышел из комнаты. Огорошив, он всегда исчезал к себе. В его комнате жили приманенные им птицы, но он дружил с ними и дрессировкой не увлекался. Мы знали уже, что птицы учатся петь у мастеров своей породы. В Курске выловили знаменитых соловьев, и молодняку не у кого учиться. Так пала курская школа соловьиных певцов из-за прихоти людей, посадивших лучших мастеров в клетки.

Приходила Василиса, улыбалась светло-голубыми глазами и начинала действовать. Она зажигала ванну и вынимала для нас белье. Мне она давала свое, а О. М." рубашки Виктора. Затем нас укладывали отдыхать. Виктор ломал голову, что бы ему сделать для О. М? шумел, рассказывал новости... Поздней осенью он раздобыл для О. М. шубу. У него был старый меховой - из собачки - полушубок, который в прошлую зиму таскал по нищете Андроников, человек-оркестр. Он успел выйти в люди и обзавестись писательским пальто, и Виктор вызвал его к себе вместе с полушубком. Обряжали О. М. торжественно, под Бетховена, которого высвистывал Андроников. Шкловский даже произнес речь: "Пусть все видят, что вы приехали на поезде, а не под буферами".,.. До этого О. М. ходил в желтом кожаном пальто, тоже с чужого плеча. В этом желтом он попал в лагерь.

Когда раздавался звонок, то прежде, чем открыть дверь, нас прятали на кухню или в детскую. Если приходили свои, нас немедленно с радостными криками освобождали из плена, а если Павленко 36 или соседка-стукачка, Леля Поволоц-кая - та самая, которую потом от реабилитаций хватил паралич," мы отсиживались в тайнике. Они ни разу не застали нас врасплох, и мы этим очень гордились.

Дом Шкловских был единственным местом, где мы чувствовали себя людьми. В этой семье зиали, как обращаться с обреченными. На кухне устраивались дискуссии, где ночевать, как пойти на' концерт, где достать денег и что вообще делать. У Шкловских мы ночевать избегали, потому что в доме были швейцарихи, лифтерши и дворничихи. Эти добродушные и убогие женщины спокон веку служили в охранке. Денег они за это не получали - это была их добавочная функция. Не помню уж, как мы устроились на ночь, но на концерт в конце концов пошли... А швейцарихи, когда я появилась одна, без О. М. уже после его смерти, спросили меня, где он. Я сказала: умер. Они вздохнули: "А мы думали, что вы будете первая".,.. Я из этого сделала два вывода: обреченность была написана на наших лицах - это первый, а второй - нечего бояться этих несчастных баб, они ведь сердобольные. Тех, которые меня тогда пожалели, быстро свезли на кладбище - они мрут как мухи на своем голодном пайке, но я с тех пор всегда дружу с их преемницами, и они никогда не сообщали милиционерам, что я ночую без прописки в квартире Шкловских. Возвращаясь после двенадцати, когда им приходилось вставать, чтобы открыть мне парадное, я всегда совала им в руку двадцать, тридцать копеек, как полагалось. Только после денежной реформы шестидесятых годов мы сообразили, что давали на чай не гривенники, а две-три копейки. Вот сила названия - ведь слово "р,убль" все-таки сохранило какое-то обаяние, и мы с большим трудом тратили, скажем, пятерку, чем сейчас полтинник. Таксисту тоже не дашь на чай гривенник, а недавно рубль считался роскошной приплатой к счетчику... А в тридцать седьмом году чаевых мы не давали, от швейцарок шарахались, задержаться у Шкловских боялись, чтобы не подвести хозяев, падали с ног, задыхались и вечно куда-то спешили.

Иногда другого выхода не было, и мы все же оставались на ночь у Шкловских. Нам клали в спальне на пол тюфяк и меховую шкуру, овчину, разумеется. С седьмого этажа не слышно, как к дому подъезжают машины, но, когда ночью поднимался лифт, мы - все четверо - выбегали в переднюю и прислушивались: "Слава Богу, этажом ниже" или "Слава Богу, мимо".,.. Это прислушивание к лифту происходило каждую ночь, вне зависимости от наших ночевок. К счастью, лифт поднимался редко: обитатели дома жили обычно в Переделкине и вели солидный образ жизни, а их дети еще не успели подрасти. В годы террора не было дома в стране, где бы люди не дрожали, прислушиваясь к шелесту проходящих машин и к гулу поднимающегося лифта. До сих пор, ночуя у Шкловских, я вздрагиваю, когда слышу ночной лифт. И эта картина - полуодетые люди замерли, нагнувшись, у входной двери, чтобы услышать, где остановился лифт," незабываема.

Недавно мне приснился сон, потому что у дома остановилась машина. Меня будит О. М.: "Одевайся... На этот раз за тобой..." Но я не поддалась и ответила: ?Хватит. Не стану вставать им навстречу. Плевать".,.. И, повернувшись, я снова заснула без снов. Это был психологический бунт. Это ведь тоже какая-то форма сотрудничества: за тобой приходят, чтобы утащить тебя в тюрьму, а ты добровольно поднимаешься с кровати и дрожащими руками натягиваешь платье. Хватит. Надоело. Ни одного шага навстречу. Пусть тащат на носилках, пусть убивают тут же дома... Не хочу!

Однажды среди зимы мы решили, что нельзя больше злоупотреблять добротой Шкловских. Боялись их подвести: вдруг кто донесет, а там и "загрохотать" недолго... Одна мысль, что мы можем загубить Шкловского, а с ним и всю семью, приводила нас в отчаяние. Мы торжественно сообщили о своем решении и, не слушая уговоров, несколько дней не приходили. Чувство бесприютности и одиночества обострялось в геометрической прогрессии. Как-то, сидя у Бруни, О. М. не выдержал и позвонил Шкловским. "Приезжайте скорее," сказал Виктор,? Василиса тоскует, места себе не находит".,.. Через четверть часа мы позвонили, и Василиса встретила нас с радостью и слезами. И тогда я поняла, что единственная реальность на свете - голубые глаза этой женщины. Так я думаю и сейчас.

Хочу оговориться: Анну Андреевну я никогда не отделяла, но в те дни она была далеко - Ленинград был недостижим.

Марьина роща

Раз, когда мы сидели у Шкловских, пришел Саня Берн-штейн (Ивич) и позвал нас ночевать к себе. Там прыгала крошечная девочка "Заяц"; уютная Нюра, жена Сани, угощала нас чаем и болтала. Худой, хрупкий, балованный Саня с виду никак не казался храбрым человеком, но он шел по улице, посвистывая, как ни в чем не бывало, и нес всякую чепуху о литературе, словно ничего не случилось и он не собирался спрятать у себя в квартире страшных государственных преступников - меня и О. М. Так же спокойно он взял в 48 году у Евгения Яковлевича рукописи О. М. и сохранил их. А его брат, Сергей Игнатьевич Берн-штейн, прятал в 37"-38 году другого преступника - Виктора Владимировича Виноградова, которому была запрещена из-за судимости Москва. Когда у Виноградова все пришло в норму и ему, уже академику, поручили возглавлять сталинское языкознание, он почему-то забыл этот бедный дом и даже не пришел на похороны жены Сергея Игнатьевича, гостеприимной хозяйки тридцать седьмого года.

А чаще всего мы уходили от Шкловских с сестрой Василисы, Натальей Георгиевной, или попросту Талей, которая все время читает и, между прочим, до сих пор помнит наизусть сотни стихотворений девятнадцатого века.

Таля получила комнату в старой квартире Шкловских в Марьиной роще, где жила со своей дочерью Васей, маленькой альтисткой. В те дни, когда мы шли к Тале, Вася оставалась у Василисы, а мы спали в комнате с ее матерью. В той же квартире одну из комнат занимал Николай Иванович Харджиев, и мужчины по вечерам много разговаривали и сидели допоздна. У Николая Ивановича я провела и первые дни после ареста О. М. а потом после известия о его смерти. Я лежала пластом и не видела света Божьего, а Николай Иванович варил сосиски и заставлял меня есть: "Ешьте, Надя, это горячее" или "Ешьте, Надя, это дорогое".,.. Нищий Николай Иванович пытался пробудить меня к жизни милыми шутками, горячими сосисками и дорогими леденцами. Он единственный оставался верен и мне, и Анне Андреевне в самые тяжелые периоды нашей жизни. Однажды я у него увидела карандашный портрет Хлебникова, сделанный Татлиным. Татлин рисовал его через много лет после смерти Хлебникова, а он был как живой, точно такой, как я его запомнила, когда он приходил есть с нами гречневую кашу в Дом Герцена и молча сидел, непрерывно шевеля губами. Меня вдруг осенило, что и О. М. когда-нибудь воскреснет на чьем-нибудь рисунке, и мне стало легче. Но мне не пришло в голову, что все художники, которые его знали, успеют умереть прежде, чем решатся написать его портрет. А бедный рисунок Миклашевского в журнале "Москва" ни на одну сотую долю на Мандельштама не похож. Как-то поразительно плохо он давался художникам, а вот на фотографиях выходил удивительно.

О. М. говорил, что у Николая Ивановича абсолютный слух на стихи, и поэтому я настояла, чтобы его назначили редактором книги, которая уж почти десять лет не может выйти в "Библиотеке поэта? *.

Полуразрушенный деревянный домишко в Марьиной роще казался мне крепостью, но до этой крепости надо еще было добраться. Мы выходили от Шкловских вместе с Талей, но мимо швейцарих дефилировали поодиночке. Таля и дальше шла впереди, вскакивала на трамваи, ждала на остановках, пересаживалась. Мы шли поодаль, не выпуская из виду се широкую спину. Ведь мы были конспираторами, и поэтому нам не полагалось идти рядом. В случае, если бы О. М. забрали на улице - а о таких арестах мы слышали,? Наталья Георгиевна, случайная прохожая, оказалась бы ни при чем. У нее даже не проверили бы документов. Она могла бы спокойно - спокойно ли" - продолжать свой путь, и мы бы не навели ищеек на дом Шкловских. Наша конспирация смешна, но все это приходилось делать, потому что мы соблаговолили родиться в двадцатом веке. И не рядом, а вслед за Талей мы шли, как будто загипнотизированные ее качающейся походкой. Она всегда выглядела невозмутимой, и, если мы не попадали в тот трамвай, куда она вскакивала первая, мы знали, что она дождется нас на остановке, где мы делали пересадку, или на конечной. Увидев нас, она опять пускалась в путь, а мы вдвоем, падая от усталости, за ней... В се захолустном доме мы никогда никого не встречали, хотя там были еще жильцы, но мы проскальзывали так, что они о нас не подозревали. Именно для этого Тале нужно было самой открыть дверь своим ключом и осмотреться прежде, чем впустить нас. Но все же сосед, член Союза писателей, некий Вакс, не мог не знать, что у Тали ночуют посторонние. Видно, он был порядочным человеком, что не донес на нас. А утром Вакс говорил по телефону в коридоре. Он требовал у Союза писателей материалов и средств, чтобы отремонтировать свою трущобу, которую мы считали крепостью или раем. О. М. сочинял по этому поводу шуточные стишки, где фигурировал "Вакс - рсмонтнодышащий".,.. Стихи оборвались" в такой жизни стихи не сочиняются, а вот шуточные иногда возникали. Их почему-то ненавидел Шкловский. Ему казалось, чтр шуточные стихи - признак по крайней мере расслабления мозгов. И не потому, что время было не подходящее для шуток, а вообще: рифмы не тс, и вообще не то... Шуточные стихи - это петербургская традиция. Москва признавала только пародии, а Шкловский забыл про свою петербургскую юность.

По ночам я кричала. В ту зиму я начала кричать страшным нечеловеческим криком, словно животное или птица, которую душат. Шкловский дразнил меня, что все люди кричат во сне "мама!", а я кричу "Ося!". До сих пор я пугаю этим криком соседей, да еще цветом ладоней: с того же года они в минуты тревоги вдруг становятся яркокрасными. А О. М. упорно не терял присутствия духа и продолжал шутить.

Иногда нам приходилось сидеть лишние дни в Москве, потому что не удавалось достать денег. Круг дающих все время сужался. Мы дожидались очередной получки Шкловского. Он приходил домой с деньгами, рассованными по всем карманам, и отделял нам кусок добычи. Тогда мы отправлялись проживать деньги к Татьяне Васильевне, на окраину чужого нам города Калинина.

Сопричастный

Осенью 37 года Катаев и Шкловский решили свести О. М. с Фадеевым, который у власти еще не был, но пользовался большим влиянием. Вернее, он был почти у власти. Встреча произошла, кажется, у Катаева. О. М. читал стихи. Фадеева проняло - он отличался чувствительностью... С трезвыми как будто слезами он обнимал О. М. и говорил все, что полагается чувствительному человеку. Меня при этой встрече не было - я отсиживалась несколькими этажами выше, у Шкловских. О. М. и Виктор пришли довольные. Они улизнули пораньше, чтобы дать возможность Катаеву с глазу на глаз обработать Фадеева. Фадеев не забыл стихов - вскоре ему пришлось ехать в Тифлис с Эренбургом - на юбилей Руставели, что ли" - и он уверял, будто попытается напечатать подборку стихов О. М. Этого не случилось. Быть может, ему "не посоветовали"; у нас была такая милая формула - лицо, у которого просят разрешения что-нибудь сделать, хмурится: "На ваше усмотрение, пожалуйста..." Нахмуренное лицо равносильно отказу, но "невинность соблюдена", роковое "нет" не сказано, и отказ от действия является "инициативой снизу", вполне демократическим... Этих тончайших оттенков бюрократического управления не знала никакая власть, кроме нашей, потому что, ко всем своим достоинствам, она отличалась еще неслыханным лицемерием. Итак, мы решили, что Фадееву "не посоветовали", но скорее всего он просто никого не спрашивал, чтобы "не ввязываться".,.. Это более вероятно. Все же в самом конце зимы 37"38 года, встретив О. М. в Союзе, он вдруг вызвался поговорить "наверху" и узнать, "что там думают". За ответом, или, вернее, информацией, мы должны были прийти в Союз через несколько дней.

К нашему удивлению, Фадеев не обманул и явился в назначенный день и час. Мы вышли из дому вместе и сели в его машину. Он предложил отвезти нас, куда нам надо, чтобы по дороге поговорить. Он сел рядом с шофером, а мы позади. Повернувшись к нам, он рассказал, что разговаривал с Андреевым 37, но ничего у него не вышло: тот решительно заявил, что ни о какой работе для О. М. не может быть и речи. "Наотрез"," сказал Фадеев. Он был смущен и огорчен. О. М. даже пробовал утешать его: "Ничего, как-нибудь образуется".,.. В кармане у нас уже лежали путевки в Сама-тиху - дом отдыха, куда нас вдвоем на два месяца посылал Литфонд по распоряжению Ставского. Он вдруг принял О. М. и предложил поехать в "здравницу", чтобы мы там отсиделись, пока не решится вопрос с работой. Эта милость судьбы окрылила нас, и мы ие очень огорчились неудаче Фадеева. А он принял эту новость довольно раздраженно: "Путевки".,. Куда".,. Кто дал".,. Где это".,. Почему не в писательский дом".,.. О. М. объяснил: у Союза нет домов отдыха в разрешенной зоне, то есть за сто километров от режимных городов. "А Малеевка" - спросил Фадеев. Мы понятия не имели ни о какой Малеевке, и Фадеев вдруг пошел на попятный: "Так домишко... отдали Союзу... там, верно, ремонт..." О. М. выразил предположение, что сочли неудобным посылать в писательский дом до общего разрешения вопроса. Фадеев охотно это объяснение принял. Он был явно озабочен и огорчен. Сейчас, задним числом, я понимаю, что он думал: события, которых он ждал, приблизились, и он понял технику их осуществления. Самый закаленный человек не может глядеть этим вещам в глаза. А Фадеев был чувствителен.

Машина остановилась в районе Китай-города. Что нам там понадобилось" Уж не там ли было управление санаториями, куда мы должны были сообщить о дне выезда, чтобы за нами выслали лошадей на станцию Черусти Муромской железной дороги. Оттуда до Саматихи было еще верст двадцать пять.

Фадеев вышел из машины и на прощание расцеловал О. М. По возвращении О. М. обещал обязательно разыскать Фадеева. "Да, да, обязательно"," сказал Фадеев, и мы расстались. Нас смутил торжественный обряд прощания и таинственная мрачность и многозначительность Фадеева.

Что с ним" Мало ли что могло быть с человеком в те годы: на каждого хватало бед... Ослепленные первой удачей за всю московскую жизнь, путевкой - Союз начал о нас заботиться! - мы даже не подумали, что мрачность Фадеева как-то связана с судьбой О. М. и с ответом Андреева, означавшим, в сущности, страшный приговор. Фадеев, человек тертый, отлично разбиравшийся в партийных делах, не мог этого не понимать. Почему, кстати, ои не побоялся разговаривать при шофере? Этого не делал никто. При нашей системе слежки все шоферы видных лиц, несомненно, докладывали куда следует о каждом их движении и слове. Случайно мне довелось узнать, как Сурков, придя к власти в писательском департаменте уже после смерти Сталина, получил машину, которая была в распоряжении Фадеева, и его шофера. Первое, что он сделал," это под каким-то дурацким предлогом отказался от машины - стара, плохой марки - и выгнал шофера. Видно, в новые времена ему захотелось избежать постоянного подслушивания...

Неужели Фадеев обладал такой демонической верой в свою неприкосновенность, что не считался с "ушами государевыми" в своей машине? Или он уже успел солидаризироваться с тем, что судьба заготовила Мандельштаму, и поэтому мог ясными глазами смотреть на своего шофера, разговаривая с неприкасаемым человеком" Мне говорила Люба, что Фадеев был холодным и жестоким человеком, что вполне совместимо с чувствительностью и умением вовремя пустить слезу. Это, по се словам, стало совершенно ясно в период расправы с еврейскими писателями. Там тоже были поцелуи, прощания со слезой и апробирование их арестов и уничтожения. При этом Мандельштам был чужим для Фадеева человеком, а те - друзьями... Но мы, чуждые чиновному миру нашей иррациональной страны, вообще не понимали двуликости - какого черта она нужна писателю, даже если он -занимает какой-то пост в писательских организациях!.. Всей глубины переживания мы еще не осознали. И мы не подозревали, что в процесс уничтожения людей втянуты как сообщники главы всех учреждений и что им надлежало ставить свою подпись под списками арестованных. Впрочем, в 38 году эта функция принадлежала как будто не Фадееву, а Ставскому. Так, во всяком случае, говорят. Наверняка мы ничего не знаем. Прошлое по-прежнему остается таинственным, и мы до сих пор не знаем, что с нами делали.

Не прошло и года, как Фадеев, празднуя в Лаврушинском переулке по поводу первых писательских орденов, узнал о смерти Мандельштама и выпил за его упокой: "Загубили большого поэта". В переводе на советский язык это значит: "Лес рубят - щепки летят".,

История наших отношений с Фадеевым этим не кончается. Незадолго до окончания войны я поднималась к Шкловским в лифте и случайно очутилась вместе с Фадеевым. Он вошел вторым, когда я уже собиралась закрыть дверь и нажать кнопку: швейцариха крикнула мне, чтобы я подождала - кто-то идет... Войдя, Фадеев не поздоровался. К этому я привыкла и просто отвернулась, чтобы ие смущать человека, который не хочет меня узнавать. Но едва лифт начал подниматься, как Фадеев нагнулся ко мне и шепнул, что приговор Мандельштаму подписал Андреев. Вернее, я так его поняла. Сказанная им фраза прозвучала приблизительно так: "Это поручили Андрееву - с Осипом Эмильевичем". Лифт остановился, и Фадеев вышел... Я не знала тогда состава тройки и думала, что приговоры выносятся только органами, и поэтому растерялась - при чем тут Андреев. Кроме того, я заметила, что Фадеев был пьяноват.

Зачем он со мной заговорил, и правда ли то, что он мне шепнул" Возможно, что в его пьяном мозгу возникла случайная ассоциация - ему вспомнился разговор в машине, и мысль о Мандельштаме связалась с Андреевым. Но не исключена возможность, что он сказал правду. Об Андрееве я знаю еще из письма ташкентского самоубийцы, что он был одним из прямых проводников сталинской террористической политики и приезжал в Ташкент инструктировать работников органов, "как действовать на новом этапе", то есть что означает приказ об "упрощенных методах допроса".,

А не все ли равно, кто подписал приговор' В те годы каждый готов был поставить свою подпись под чем угодно, и не только потому, что отказавшегося бы немедленно отправили на тот свет. Такова была сила нашей организованности, что такие же люди, как мы, "с глазами, вдолбленными в череп", рушили, вытаптывали следы, убивали, уничтожали себе подобных, оправдывая все свои поступки "исторической необходимостью". Варфоломеевская ночь длилась ровно одну ночь, и, хотя молодчики, пролившие тогда человеческую кровь, может, до конца жизни хвастались своим геройством, все же она навсегда осталась в памяти человечества. Гуманистические принципы девятнадцатого столетия - несущественно, что они были плохо обоснованы и поэтому ввели людей в соблазны," все же растворились в нашем сознании. Наемные убийцы всегда найдутся, но старые подпольщики - несомненные человеколюбцы, воспитанные на гуманизме девятнадцатого века, ради блага людей отдавшие свою юность," что чувствовали они, участвуя в этой "исторической необходимости"? И неужели люди не научатся на нашем примере, что нельзя преступать "закона человеческого"?

Я ни в чем не уверена и ничего не знаю, но все же мне кажется, что тогда, в машине, Фадеев уже знал, какая участь заготовлена его собеседнику. Мало того, он сразу понял, что его неспроста отправляют не в писательский дом отдыха.

Мамочка послала барышню отдыхать в Саматиху

Все шло как по маслу. Мы вышли на станции Чсрусти, и нас уже ждали розвальни с овчинами, чтобы не замерзнуть. Отсутствие неувязок - такая редкость в нашей жизни, что мы очень удивились: видно, здорово строго приказали, чтобы все было в порядке, раз не забыли выслать вовремя сани. Мы решили, что нас принимают, как почетных гостей... Март стоял холодный, и мы слышали, как в лесу трещат сосны. Лежал глубокий снег, и первое время мы ходили на лыжах. Как все тенишевцы. О. М. вполне ловко ходил и на лыжах, и на коньках, и здесь в Саматихе оказалось, что прогулка на лыжах, не очень дальняя, конечно, требует меньше усилий, чем пешком. Нам сразу дали отдельную комнату в общем доме, но там стоял вечный шум, и по первой же просьбе нас перевели в избушку на курьих ножках, служившую обычно читальней. Главврач сказал, что его предупредили о приезде О. М. и предложили создать ему условия, и поэтому он решил временно закрыть для общего пользования читальню, чтобы дать нам пожить в тишине. А во время нашего пребывания в Саматихе врачу даже звонили несколько раз по телефону из Союза и спрашивали, как поживает О. М. ... Он докладывал нам об этих звонках с некоторым удивлением, считая, очевидно, что к нему попала важная птица. А мы решительно утверждались в своем впечатлении, что произошел какой-то сдвиг и о нас начали заботиться. Разве не чудеса: звонят, предупреждают, справляются, приказывают "создать условия", как настоящим людям... Такого с нами еще не бывало...

Народ в санатории собрался спокойный - все больше рабочие разных заводов. Как всегда в домах отдыха, они были поглощены своими временными любовными историями и на нас не обращали ни малейшего внимания. Приставал только "затейник": ему все хотелось устроить вечер стихов О. М. но и его удалось отвадить, сказав, что стихи пока запрещены и для устройства вечера требуется санкция Союза. Это он сразу понял и отступился. Было, конечно, скучновато. О. М. привез с собой Данта. Хлебникова, однотомник Пушкина под редакцией Томашевского да еще Шевченко, которого ему в последнюю минуту подарил Боря Лапин ж. Несколько раз О. М. порывался съездить в город, но врач говорил, что ни на розвальнях, ни на грузовике нет места. Достать частных лошадей было невозможно - кругом почти не было деревень, да и в деревнях лошади остались только колхозные. "А мы, часом, не попались в ловушку" - спросил как-то О. М. после одного из отказов врача довезти нас до станции, но тотчас об этом забыл. Все-таки в Саматихе жилось хорошо и спокойно, и мы считали, что все худшее осталось позади: ведь сам Союз купил нам путевки - обоим! - и приказал "создать нам условия".,..

В начале апреля - мы еще жили в главном доме, то есть в самые первые дни - в Саматиху приехала вполне интеллигентная барышня. Она подошла к О. М. и заговорила с ним. Оказалось, что барышня знакома с Кавериным, с Тыняновым и еще с кем-то из вполне приличных людей. У барышни тоже была судимость, и поэтому родители вынуждены были купить ей путевку в такое демократическое место, как Сама-тиха: сто пятая верста, ничего не поделаешь... Мы посочувствовали и удивились: такая молоденькая, а уже успела отбыть пять лет. Впрочем, все случается на этой земле... Барышня часто забегала к нам, особенно когда мы переселились в читальню - там было так уютно!.. Барышня все рассказывала про своих папочку и мамочку: как папочка, когда она заболела, сам внес ее на руках в палату - какого это папочку пускают в палату" - какие у них дома пушистые кошки, которые всегда сидят у папочки на коленях, н как у них в доме все благородно и нежно, и какие у самой барышни породистые узкие ножки н ручки... И вдруг среди всего этого вздора промелькнул рассказ о следователе: он требовал, чтобы барышня назвала автора стихов, но она наотрез отказалась и только упала в обморок. "Какие стихи" - спросил О. М. - При чем тут стихи"? На это наша знакомая пролепетала, что во время обыска у нее в ящике письменного стола нашли запрещенные стихи, но она не выдала их автора... В другой раз она пристала к ОМ с расспросами, кто же интересуется его поэзией, у кого лежат его стихи, кто их хранит.. "Алексей Толстой"," ответил, разозлившись, О. М. но поумнел он не сразу, а в первые дни даже прочел ей какой-то стишок, кажется, "Разрывы круглых бухт", и барышня подняла вопль: "Как вы решились написать такое" и нельзя ли получить список... Я даже упрекнула О. М. в том, что он от скуки распускается. "Глупости," ответил он." Ведь она знакомая Каверина".,.. От санаторского благополучия и скуки он готов был даже слушать про папочку. А я потом наслушалась рассказов про папочку и мамочку и прочие семейные идиллии от Парисы, дочери ташкентского самоубийцы, и от своих учениц такого же происхождения, и мне подумалось, что в их среде это считается интеллигентным разговором.

Барышня уехала за два-три дня до Первого мая. Собиралась она жить в Саматихе месяца два, но неожиданно папочка позвонил ей по телефону из Москвы и разрешил вернуться. Разрешил или предложил, этого мы не разобрали. На станцию ее отправили на грузовике, а с ней затейник и один из отдыхающих, которому поручили сделать к празднику покупки. Мы тоже заказали ему папирос, потому что в местном ларьке продавалась одна дрянь. О. М. очень хотелось сбежать на праздничные дни в Москву - мы предчувствовали пьянство и неисчислимое количество развлечений и хорового пения, но доктор воспротивился: обратно грузовик пойдет загруженным и мест не будет... Человек, которому мы поручили купить папиросы, задержался в Черусти и кое-как приехал обратно с попутными телегами. Барышня, оказывается, закутила в Черусти с шофером и затейником. Они напились пьяные и такое вытворяли, что рабочий, бывший нечаянным свидетелем их попойки, не знал, как удрать. Его удивило, что начальник станции не разгневался на дебош, но предоставил им для ночлега детскую комнату по первой просьбе барышни... Наутро кутеж продолжался, а наш знакомый решил не ждать шофера и пустился в путь на свой риск. После рассказов об интеллигентных и благородных папочке и мамочке выбор собутыльников показался нам довольно странным. "А что если она шпичка" - сказала я О. М. "Не все ли равно," ответил О. М. - Ведь я им теперь не нужен. Это уже все прошлое".,.. Ничто не могло выбить у нас из головы, что наши беды кончились. Сейчас я не сомневаюсь, что барышня находилась в служебной командировке, а врачу велели не отпускать О. М. из Самати-хи. Тем временем в Москве решалась его судьба.

Первое мая

Приближалось Первое мая, и весь санаторий чистился, мылся, готовился к празднику. Люди гадали, что будет на праздничный обед. Ходили слухи, что заказано мороженое. О. М. рвался удрать, а я его успокаивала, не идти же пешком на станцию. Потерпишь - каких-нибудь два дня, и вес уляжется...

В один из последних дней апреля мы шли с О. М. в столовую, помещавшуюся в отдельном бараке, недалеко от главной усадьбы. Возле домика главврача стояли две машины, а легковые машины всегда вызывали у нас дрожь. Почти у самой столовой мы встретили врача с какими-то приезжими. Видом своим они резко отличались от отдыхающих - крупные, холеные, сытые... Один был в военном, другие в штатском. Явно - начальство, но неужели районное? На районных секретарей, которых нам приходилось встречать, они нисколько не походили. "Комиссия"," подумала я. "А вдруг они проверяют, здесь ли я," вдруг сказал О. М. - Ты видела, как он на меня посмотрел"? Действительно, один из приезжих, одетый в штатское, оглянулся и внимательно на нас посмотрел, а потом что-то сказал врачу. Но мы тут же об этом позабыли. Гораздо естественнее было предположить, что это районная комиссия проверяет, как санаторий готовится к международному празднику Первого мая. В такой жизни, как наша, приходилось все время бороться с припадками страха, когда невольно у каждого накапливаются приметы приближающейся катастрофы, иногда реальные, иногда впустую, но самые поиски этих примет приводят человека на грань психического заболевания. Мы старались не поддаваться, но тщетно. И припадки холодного ужаса перемежались у нас с легкомыслием, и с собственными шпиками мы разговаривали, как со знакомыми.

Весь день Первого мая шла гульба. Мы сидели у себя и выходили только в столовую, но к нам доносились крики, песни и отголоски драк. К нам спаслась одна отдыхающая, текстильщица с одной из подмосковных фабрик. Чего-то она болтала, а О. М. шутил с ней, а я дрожала, что он скажет что-нибудь лишнее, а она побежит и донесет. Разговор зашел об арестах в их поселке, она рассказала про одного арестованного, что он хороший человек и к рабочим был всегда внимателен. О. М. стал ее расспрашивать... Когда она ушла, я долго его упрекала: "Что за невоздержанность... Ну кто тебя за язык тянет! ." Он уверял меня, что больше не будет - обязательно исправится и ни с кем из посторонних слова не скажет... И я навсегда запомнила, как я сказала: "жди, пока исправишься - великий сибирский путь".,..

В ту ночь мне приснились иконы. Сон не к добру. Я проснулась в слезах и разбудила О. М. "Чего теперь бояться - сказал он." Все плохое уже позади".,.. И мы снова заснули... А мне никогда ни раньше, ни потом иконы не снились - они не входили в наш быт, а старинные, которые мы любили, были для нас живописью на загрунтованных досках.

Нас разбудили под утро - кто-то скромно постучал в дверь. О. М. вышел отворить. В комнату вошли трое - двое военных и главврач. О. М. одевался, я накинула халат и сидела на кровати. "Ты знаешь, когда подписан ордер" - сказал О. М. Оказалось, что около недели назад. "Ничего не поделаешь," объяснил военный." Перегрузка".,.. Он пожаловался, что люди в праздник гуляют, а им приходится работать, и грузовик они в Черусти еле раздобыли - никого не найдешь... Очнувшись, я начала собирать вещи и услышала обычное: "Что даете так много вещей - думаете, он долго у нас пробудет" Спросят и выпустят".,..

Никакого обыска не было: просто вывернули чемодан в заранее заготовленный мешок. Больше ничего... Я вдруг сказала: "Мой адрес: Москва, Нащокинскнй. Наши бумаги там". На Нащокинском уже ничего не было, и мне хотелось отвести их от комнаты в Калинине, где действительно находилась корзинка с бумагами. "На что нам ваши бумаги"" - миролюбиво ответил военный и предложил О. М. идти. "Проводи меня на грузовике до Черусти"," попросил О М. "Нельзя"," сказал военный, и они ушли. Все это продолжалось минут двадцать, а то и меньше.

Главврач ушел с ними. Во дворе затарахтел грузовик. Я сидела на кровати, не шевелясь. Даже дверь за ними не закрыла. Они уехали, и тут вернулся врач. "Время такое," сказал он," не отчаивайтесь, может, обойдется".,.. И он прибавил обычную фразу о том, что надо беречь силы: они пригодятся... Я спросила, что это за комиссия у него была. Оказалось, работники районного центра. Они затребовали, между прочим, списки отдыхающих. "Но я про вас даже не подумал"," сказал врач. У него уже арестовывали отдыхающих. Один раз тоже приезжали накануне, чтобы проверить списки отдыхающих, а в другой - просто запросили по телефону, кто из отдыхающих не находится на месте... Великое уничтожение людей тоже имеет свою технику: чтобы арестовать человека, надо застать его на месте. Главврач был старым коммунистом и славным человеком. Он спрятался подальше от шумной жизни в скромный рабочий дом отдыха и там один вел все хозяйство и лечил людей. А жизнь все же врывалась к нему в его обитель, и никуда от нее уйти он не мог...

Утром прибежала текстильщица, та самая, которой я накануне вечером так испугалась. Она заплакала и последними словами крыла сукиных детей. Чтобы добраться до Москвы, мне пришлось распродать вещи. Те гроши, что у нас были, я отдала О. М. Текстильщица помогла мне распродаться и сложить чемодан. Пришлось мучительно долго ждать таратайку. Меня отправляли вместе с инженером, приехавшим на праздник в санаторий навестить отдыхавшего там отца. Врач простился со мной в комнате, а к.таратайке вышла только текстильщица. Инженер рассказывал, когда мы тряслись в таратайке, что у него два брата и все трое работают в автомобильной промышленности, так что, если рухнет один, загремят н оба другие: молоды были, не думали, что следует поосторожнее и подальше друг от друга... Вот будет горе отцу... А мне казалось, что он просто чекист и везет меня прямо на Лубянку. Но мне было все равно.

Мы сошлись с О. М. первого мая 19 года, и он рассказал мне, что на убийство Урицкого большевики ответили "г,екатомбой трупов".,.. Мы расстались первого мая 38 года, когда его увели, подталкивая в спину, два солдата. Мы не успели ничего сказать друг другу - нас оборвали на полуслове, и нам не дали проститься.

В Москве я вошла к брату и сказала: "Осю забрали". Он побежал к Шкловским, а я отправилась в Калинин, чтобы вывезти оттуда оставленную у Татьяны Васильевны корзинку с рукописями. Задержись я хоть на несколько дней, содержимое корзинки попало бы в мешок, а меня бы увезли в ?черном вороне". В те дни я предпочла бы ?черного ворона" своей так называемой свободной жизни. А что бы сталось со стихами" Когда я вижу книги разных арагонов, которые хотят помочь своей стране и научить их жить, как мы, я думаю, что мне следует рассказать и о своем опыте. Ради какой идеи, собственно, нужно было посылать нескончаемые поезда с каторжниками на Дальний Восток и среди них человека, который был мне близок? О. М. всегда говорил, что у нас берут безошибочно: уничтожался не только человек, но и мысль.

Гуговна

Мне попалась раз книжечка о вымерших птицах, и я вдруг поняла, что все мои друзья и знакомые не что иное, как вымирающие пернатые. Я показала О. М. парочку уже несуществующих попугаев, и он сразу догадался, что это мы с ним. Книжку эту, потаскав с собой, я потеряла, но эта аналогия успела открыть мне глаза на многое. Единственное, чего я тогда не знала, это то, что вымершие птицы необычайно живучи, а живое воронье ни на какую жизнь не способно.

Покойный Дмитрий Сергеевич Усов сказал мне, что считает породу О. М. не еврейской, а ассирийской. "Где" в чем" - удивилась я. Усов показал ассирийский ракурс в строчке: "Солнц подсолнечника грозных прямо в очи оборот". "Поэтому он так легко раскусил ассирийца"," прибавил Усов.

Бородатый, задыхающийся и одичавший, как О. М. тоже ничего не боящийся и всем напуганный, Усов умирал в ташкентской больнице и звал меня проститься, а я опоздала прийти. Пусть он простит мне этот грех за то, что я скрасила стихами Мандельштама, любимого им беспредельно, его последние дни. Когда Мишенька Зенкевич w ездил по каналу, каторжник Усов уже зарабатывал там свою грудную жабу. Он принадлежал к "словарникам" - делу, но которому ждали много расстрелов, но чей приговор был смягчен по ходатайству Ромена Роллана. Во время войны кое-кто из словарников вышел, отсидев пять лет в лагерях, и попал в Среднюю Азию, куда выслали их жен. Эти сорокапятилст-ние люди один за другим умирали от сердечных болезней, нажитых в лагерях. Среди них - мой приятель Усов. Каждое такое дело - эрмитажники, историки, словарники - это крупица народного мозга, это мысль и это духовная сила, которую планомерно уничтожали.

Алиса Гуговна Усова похоронила своего великана на ташкентском кладбище, приготовила себе рядом могилку и осталась доживать свои дни в смертельно опасном для нес среднеазиатском климате. Она еще умудрилась вытащить из глухой казахстанской ссылки какого-то бывшего ответственного работника с большой семьей за то, что он помог ей коротать ссыльные годы, колоть дрова и таскать воду. Все это семейство она прописала в своей комнате в доме педагогического института. Это было сделано затем, чтобы добро, то есть комната, полученная профессором Усовым, зря не пропала после ее смерти. Тогда она решила, что совершила на земле все земное, и спокойно легла в могилу, заранее заплатив кладбищенским нищим, чтобы они над ней посадили такое же дерево, как над Дмитрием Сергеевичем, а также поливали, пока не забудут, цветы. На вселенных в се комнату людей она не очень надеялась...

Постепенно сходя на нет, Алиса Гуговна продолжала живо реагировать на все причуды жизни и осыпала отборной бранью чиновников, болванов и псевдоученых. В академической жизни она плавала, как. рыба, и твердо определяла, кто достоин и кто не достоин ученого звания, кто стукач и с кем можно распить бутылочку кислого винца. Это она придумала тост, произносимый в тех случаях, когда на наших скромных пирах вдруг появлялся кто-нибудь из аспирантов, которым доверять, разумеется, не приходилось. А на что можно донести, если профессорско-преподавательский состав сам добровольно поднимает первый .тост за тех, кто дал нам такую счастливую жизнь! Стукачи и аспиранты оставались на бобах...

Хромая Гуговна бегала по комнате и разводила неслыханный уют из остатков щербатого фарфора, гарусных одеял, совершенно рваных, но помнивших крепостное право, и кучки усовских книг. Любимую кружку они вместе с Усовым прозвали ?щеглом" и позволяли пить из нее только тем, кто знал наизусть мандельштамовские стихи. Тоненькими пальчиками Гуговна массировала лицо и говорила про Анну Андреевну: "Совершенно неухоженная женщина..." Она непрерывно заботилась о маникюре - а это особенно актуально, когда годами топишь времянку, скребешь кастрюли и полы," и о своей длинной полуседой косе. Ее грызло тайное беспокойство, что, если она "не сохранит своего облика", Усов может не узнать ее на том свете. Точно так она беспокоилась о своем "облике" и в казахстанской ссылке, когда Усов отсиживал лагерный срок. Она тщательно готовилась встретить его такой же красоткой, как в ночь расставания. После смерти Усова она долго на него сердилась, что он так легкомысленно бросил ее одну, лопросту дезертировал, и ей приходится самой разбираться во всех этих лексикологиях и стилистиках, чтобы заработать свой черствый вдовий кусок хлеба.

Она последняя владела прекрасной скрипучей музыкой московского барского говора, и Усов уверял, что ее при любых обстоятельствах назначат не простой, а почетной еврейкой. При этом учли бы ее московскую доссыльную профессию: она служила консультантом Ленинской библиотеки и определяла, кто изображен на портретах восемнадцатого и начала девятнадцатого века. Ей были известны все сплетни про дам этого периода, и не существовало лучшего знатока генеалогии тех семейств, из которых вышли поэты.

Так кончали жизнь красотки моего поколения, вдовы страстотерпцев, утешавшихся в' тюрьмах, лагерях и ссылках тайным запасом хранимых в памяти стихов. Читатели стихов - особая порода, тоже принадлежавшая в те дни к числу вымирающих птиц. Лучшие читатели были последними добряками, прямыми и смелыми людьми. Откуда бралась у них смелость или, вернее, стойкость" Будет ли новое поколение читателей, тех, что появились сейчас в шестидесятые годы, похоже на своих предшественников" Сумеют ли они выдержать испытания, которые им готовит судьба, как их выдержала Гуговна, всегда твердившая, что она - избалованная женщина, каприза и злюка... Судьба так баловала Гуговну, что она даже в ссылке сохранила длинную косу, отличную память на стихи и яростную нетерпимость ко всякому приспособленчеству и лжи.

Однажды Гуговну остановил в САГУ 4(1 один молодой ученый и долго расспрашивал се обо мне и о том. храню ли я бумаги Мандельштама. Гуговна отвечала уклончиво и тотчас прибежала ко мне, чтобы передать совет молодого ученого: немедленно бросить все бумаги в печку. Он настойчиво просил это передать мне, ссылаясь на какой-то таинственный источник, который он не смел назвать. "Ерунда," сказала я," и не подумаю. Если придут и заберут - это одно, но сама уничтожать ничего не буду".,.. "Правильно," сказала Гуговна." Но отдавать им тоже нельзя. Мы с вами приготовим для них копии, а подлинники спрячем". Мы просидели всю ночь и приготовили груду копий, а подлинники Гуговна унесла с собой и куда-то пристроила; мы придерживались такого правила: на случай ареста я не должна была знать, у кого спрятаны бумаги. Это означало, что я ни при каких обстоятельствах не смогу назвать место, где они лежат... Мы всегда готовились к худшему И, может, поэтому уцелели. Встречаясь со мной в САГУ, где мы обе служили, Гуговна оповещала меня о здоровье ?щеглов" - все в порядке, поют" и даже успела прослыть любительницей птиц. Это произошло в тот период, когда ко мне ходила ?частная ученица", про которую Лариса сообщила мне, что она "служит у папы". Похоже, что эта "ученица" работала не по приказу сверху, а по собственной инициативе, потому что отец Ларисы, когда она пришла к нему жаловаться, что Лариса ходит ко мне и мешает ей "р,аботать", велел оставить меня в покос. Он сказал, что О. М. не политический, а уголовный преступник: "Был пойман в Москве, наскандалил, а не имел права там находиться".,.. И еще он сказал, что я ?числюсь за Москвой". Обо всем этом я узнала от Ларисы. Вероятно, так было сказано в моем досье, которое путешествовало за мной из города в город. Когда "ученица" исчезла, Усова принесла мне мои бумаги. Она не дожила до смерти Сталина, но. как и я, была неисправимой оптимисткой и не сомневалась, что он когда-нибудь умрет. Я не перестаю в это верить и сейчас.

Западня

Пока не пришло известие о смерти Мандельштама, я все видела один сон: я что-то покупаю на ужин, а он стоит сзади, мы сейчас пойдем домой... Когда я оборачиваюсь - его уже нет, он ушел и маячит где-то впереди... Я бегу, но не успеваю догнать его и спросить, что с ним "там" делают... Уже пошли слухи об истязаниях заключенных.

Днем меня мучило раскаяние: почему, увидев комиссию и почуяв недоброе, мы не поддались страху и ие убежали пешком на станцию" Что за спартанство проклятое - не поддаваться панике! Выдержка еще нам нужна... Нам бы пришлось идти пешком - ведь лошадей нам не дали, мы бы бросили кучку барахла и, может, свалились в инфаркте на этом муромском двадцатипятиверстном тракте.

Зачем мы позволили заманить себя в ловушку ради того, чтобы несколько недель не думать о крове и хлебе, чтобы не надоедать знакомым и не просить у них милостыню" Что Ставский сознательно послал нас в западню, я не сомневаюсь. Где-то наверху, наверное, дожидались решения Сталина или кого-нибудь из его приближенных. Без санкции сверху Мандельштама нельзя было забрать, так как на деле 34 года стояла резолюция "изолировать, но сохранить". Ставскому, очевидно, предложили дать нам временную оседлость, чтобы потом нас не разыскивать. Чтобы избавить органы от сыщицкой работы, Ставский любезно заманил нас в дом отдыха. Работники органов изнемогали от перегрузки - такой сознательный коммунист, как Ставский, всегда готов был им помочь. И дом отдыха он выбрал внимательно: такой, из которого нельзя было, за здорово живешь, отлучиться - двадцать пять километров от станции сердечный больной не осилит.

Перед отправкой в Саматиху Ставский впервые принял О. М. Мы тоже сочли это добрым знаком. На самом же деле ему, наверное, понадобился добавочный материал для "р,ецензии" на Мандельштама, то есть для характеристики, предваряющей его арест. Иногда такие характеристики писались задним числом, когда человек уже находился в тюрьме, иногда перед арестом. Такова была одна из процедурных деталей уничтожения людей. В обычных случаях характеристики писались главой учреждения, но при аресте писателей часто требовались и дополнительные, для чего в органы могли вызвать любого члена Союза. По этике шестидесятых годов мы различаем прямые доносы и ?характеристики", написанные под нажимом. Кто из приглашенных в органы мог отказаться от дачи ?характеристики" своему арестованному товарищу? Это означало бы немедленный арест, а что будет с детьми, с семьей" Люди, писавшие такие характеристики, оправдываются сейчас тем, что не сказали ничего такого, что бы не фигурировало уже в прессе. Ставский, наверное, изучил прессу - ему подобрали вес аккуратные секретарши - и прибавил несколько личных впечатлений - Мандельштам помог ему в этом, сообщив о своем отношении к расстрелам. Он заметил, что Ставский очень внимательно его слушал... Известно, что ничто так ие объединяет правящие круги, как общее преступление, а этого у нас хватило на всех...

В 56 году, когда после двадцати лет я впервые зашла в Союз к Суркову, он встретил меня с бурной радостью - в тс дни многим казалось, что пересмотр прошлого пойдет гораздо более круто, чем произошло иа самом деле, оптимисты не учли отдачи пружины, заранее заготовленной сталинским режимом, то есть противодействия целых толп, замешанных в преступлениях прошлого режима. Как говорила ташкентская Лариса: "Нельзя было так резко менять - ведь это же травмирует старых работников".,.. Вероятно, именно на это она хотела жаловаться за границу...

С Сурковым речь сразу зашла о наследстве Мандельштама - где оно" И тут он долго и упорно повторял, что у него тоже были стихи Мандельштама, записанные рукой О. М. но Ставский почему-то их отобрал... Зачем ему нужны были стихи, ведь он никогда стихов не читал... Чтобы прекратить этот бессмысленный разговор, я прервала Суркова и сказала, чтб думаю о роли Ставского. Сурков не возражал.

То же самое мне пришлось повторить Симонову, к которому я однажды зашла в отсутствие Суркова. Симонов, великий дипломат, посоветовал подать заявление о посмертном приеме в Союз Мандельштама, сославшись на то, что Ставский собирался оформить членство О. М. между первым и вторым арестом. Я отказалась от такой тактики и сообщила Симонову, чтб я думаю о роли Ставского. Он тоже ничего не возразил. Опытный человек, он знал, что делают начальники в роковые годы. И Суркову, и Симонову, кажется, повезло: в эти годы они в начальниках не состояли и поэтому списков арестованных не подписывали, и ?характеристик" на уничтожаемых с них ие требовали. Дай-то им Бог, чтобы это было так...

А разве дело в фамилии начальника? Любой бы сделал это, иначе за ним бы ночью пришла машина... Вес мы были овцами, которые дают себя резать, или почтительными помощниками палачей, потому что не хотели переходить в отряд овец. И те, и другие проявляли чудеса покорности, убивая в себе все человеческие инстинкты. Почему мы, например, не выдавили стекла, не выпрыгнули в окно, не дали волю глупому страху, который погнал бы нас в лес, на окраину, под пули" Почему мы стояли смирно и смотрели, как роются в наших вещах" Почему О. М. покорно пошел за солдатами, а я не бросилась на них, как зверь" Что нам было терять" Неужели мы боялись добавочной статьи о сопротивлении при аресте? Ведь конец вес равно один - чего уж там бояться? Нет, это не страх. Это совсем другое чувство: сковывающее силы и волю сознание собственной беспомощности, которое овладело всеми без исключения - не только теми, кого убивали, но и убийцами. Раздавленные системой, в построении которой так или иначе участвовал каждый из нас, мы оказались негодными даже на пассивное сопротивление. Наша покорность разнуздывала тех, кто активно служил этой системе, и получился порочный круг. Как из него выйти"

Окошко на Софийке

Единственная связь с арестованными - передача. Раз в месяц, отстояв длинную очередь - аресты приуменьшились, и мне ие приходилось стоять больше трех-четырех часов,? я подходила к окошку и называла фамилию. Человек в окошке перелистывал списки на букву "м" - я приходила в дни, когда он перелистывал эту букву. "Имя, отчество"? Я говорила, и из окошка высовывалась рука. Я вкладывала в иее свой паспорт и деньги, затем, получив обратно паспорт с вложенной в него распиской, уходила. Мне все завидовали, потому что я знвла, где находится мой арестованный и что он еще жив. Ведь то и дело из окошка раздавалось рявканье: "Нету... Следующий".,.. Всякие расспросы были бесполезны. Вместо ответа человек в клетке захлопывал окошко, а к вопрошавшему приближался солдат из внешней охраны... Порядок мгновенно водворялся, и к окошку подходил следующий, чтобы назвать фамилию своего арестанта. Если кто-нибудь пожелал бы задержаться у окошка, очередь помогла бы солдату из внешней охраны выдворить его.

В очереди никаких разговоров обычно не происходило. Это была главная тюрьма в Советском Союзе, и публика здесь подбиралась отборная, дисциплинированная, солидная... Никаких недоразумений не случалось, разве что кто-нибудь задаст лишний вопрос, но тут же, смутившись, ретируется. Только однажды пришли две накрахмаленные девочки, у которых накануне ночью увели мать. Их пустили без очереди, не спросив, на какую букву начинается их фамилия. У всех женщин, наверное, сжалось сердце при мысли, что скоро точно так же к окошку подойдут их собственные дети. Кто-то приподнял старшую девочку, потому что она не доставала до окошка, и она закричала: "Где мама" и "Мы не хотим в детдом... Мы не вернемся домой..." Окошко захлопнулось, а девочки успели еще сказать, что их папа военный. Это могло означать и настоящий военный, и чекист. Детей чекистов с детства учили говорить, что их папа военный, чтобы не насторожить школьных товарищей. "К нам ведь плохо относятся"," объясняли в таких случаях детям. А перед поездками за границу детей чекистов заставляли заучивать свою новую фамилию, под которой их родители работали за рубежом... Накрахмаленные девочки жили, вероятно, в ведомственном доме, и они рассказали людям в очереди, что за другими детьми в их доме уже приехали и увезли их в детдома, они же рвались к бабушке на Украину. Но тут открылась боковая дверь, из нее вышел военный, увел девочек, окошко снова открылось, снова начали выдавать справки, и воцарился полный порядок. Только, когда

девочек уводили, кто-то сказал: "Попались дурочки"," а другая женщина прибавила: "Надо своих отослать, пока не поздно".,..

Накрахмаленные девочки представляли собой исключение, обычно приходившие в очередь дети были сдержанны и молчаливы, как взрослые. Обычно сначала уводили отца, особенно если он был военным любого сорта, а оставшаяся с детьми мать заранее обучала их, как им вести себя, когда они останутся одни. Многие из них избежали детдомов, но это зависело главным образом от положения, которое занимали в обществе их родители: чем оно было выше, тем меньше шансов имели дети на частную жизнь. А самое удивительное, что жизнь продолжалась и люди обзаводились семьями и рожали детей. Как они могли на это решиться, зная о том, что происходило перед окошком на Софийкс*?

Женщины, стоявшие со мной в очереди, в разговоры старались не ввязываться. Все, как одна, утверждали, что их мужей взяли по ошибке и скоро выпустят, а глаза у них были красные от слез и бессонницы, но я никогда не видела, чтобы в очереди кто-нибудь заплакал. Выходя на улицу, женщины внутренним усилием как бы отглаживали свои черты и прихорашивались. Большинство возвращалось на службу, откуда они отпрашивались под каким-нибудь предлогом, чтобы сделать передачу. На службе они не смели показать своего горя, и у них были не лица, а маски. В Ульяновске в конце сороковых годов со мной работала женщина, жившая в общежитии с двумя детьми. Она поступила лаборанткой и вскоре стала незаменимой. Ее даже повысили в чинах и дали ей разрешение заочно учиться. Жила она нищенски, дети буквально голодали, а муж бросил ее и не желал давать ей даже на детей. Ей советовали подать на алименты, но она плакала и говорила, что гордость ей этого не позволяет. Все трое - мать и дети - худели на глазах. Ее вызывали в местком, в парторганизацию и к директору, и все объясняли ей, что ради детей следует поступиться гордостью. А она стояла на своем: он се предал, подло изменил ей с другой, и денег она у него не возьмет и к детям приблизиться ему не позволит. На нее пробовали влиять через старшего мальчика, но он оказался таким же непреклонным, как мать. Прошло несколько лет, и вдруг к ней явился муж, и мы все видели, как она бросилась ему на шею. Тут же она подала на увольнение и стала складывать чемоданы. Вездесущие сторожихи узнали, что ему отказали в прописке, потому что он вернулся из лагеря. Все эти годы она врала про гордость и разбитое сердце, чтобы не потерять работу. Вероятно, это было мельчайшее из мелких дел, иначе органы оповестили бы отдел кадров, что она жена репрессированного, а скорее всего он привлекался не по знаменитой пятьдесят восьмой статье, а по какой-нибудь уголовной или бытовой. Освободили его перед самой смертью Сталина, так что повторным арестам он уже не подвергался, и я надеюсь, что все они сейчас благоденствуют. И я себе представляю, как эти трое заговорщиков - она и двое истощенных детей - шептались по ночам: "Спрашивали про папу.,. я их отбрил... а они меня уговаривали, но я и виду не подала... держись, смотри... лишь бы вернулся. ." Отец когда-то читал политэкономию и был идеологической звездой. Несомненно, при такой выдержке он стал звездой первой величины. Это один из бесчисленных случаев, когда "по своим артиллерия бьет".,..

Отстояв несколько месяцев на Софийкс, я однажды узнала, что О. М. переведен в Бутырки. Там формировались эшелоны на высылку в лагеря. Я бросилась в Бутырки узнавать, когда дают справки людям с фамилией на "м". В Бутырках приняли только одну передачу, а во второй раз сказали, что О. М. отправлен в лагерь на пять лет по решению Особого совещания. Это мне подтвердили и в прокуратуре, где я тоже отстояла все положенные очереди. Существовали окошки, где подавали заявления, и я подавала заявления, как все. Ровно через месяц после подачи заявления нам всем сообщали, что получен отказ. Таков обычный путь жены арестованного, если она сама так удачлива, что не угодила в лагерь. В гладкой, несокрушимой стене, о которую мы бились, проделали специальные окошки для подачи заявлений и для получения справок и отказов. Из лагеря я получила письмо - одно-единственное," и это тоже считалось большой удачей: ведь я узнала, где находится О. М. Немедленно я выслала посылку, и она вернулась ко мне "за смертью адресата". Через несколько месяцев

* Пушечная улица.

46 брату О. М." Александру Эмильсвичу - выдали справку о смерти О. М. Никто из моих знакомых женщин таких справок не получал. Не знаю, почему мне была оказана такая милость.

Незадолго до Двадцатого съезда, гуляя с Анной Андреевной по Ордынке, я заметила неслыханное скопление шпиков. Они торчали буквально из каждой подворотни. "На этот раз не бойтесь," сказала Анна Андреевна." Происходит что-то хорошее". До нее дошли смутные слухи о партийной конференции, на которой Хрущев зачитал свое знаменитое письмо. Именно по поводу этой конференции город охранялся толпами агентов, переодетых в штатское. Вот тут-то Анна Андреевна и посоветовала мне сходить в Союз прозондировать почву. Мы уже знали, что вдова Бабеля и дочь Мейерхольда подали на реабилитацию. Эрснбург давно уже советовал мне последовать их примеру, но я не торопилась, а в Союз все же пошла. Ко мне выскочил Сурков, и по его обращению я поняла, что времена действительно переменились: так со мной еще никто никогда не разговаривал... Первая встреча с Сурковым произошла в приемной, при секретаршах. Принять меня он обещал через несколько дней и очень просил не уезжать из Москвы, не поговорив с ним. Две или три недели подряд я звонила в отдел кадров, и меня нежно уговаривали подождать еще. Это означало, что Сурков еще не получил инструкций, как со мной разговаривать, и я ждала, удивляясь, как страшное место, называвшееся "отдел кадров", внезапно переменило тон. Свидание, наконец, состоялось, и я увидела, как Сурков радуется тому, что может говорить, как человек. Он обещал помочь Леве Гумилеву и сделать вес, что я просила, для меня. Благодаря Суркову я дослужила до пенсии, потому что к моменту нашего разговора я опять сидела без работы, и он обратился к министру просвещения и рассказал, что со мной вытворяют... Будущее представлялось ему радужным, он обещал перетащить меня в Москву - комната, прописка - и заговаривал о печатании Мандельштама, о его наследстве... Для начала он просил, чтобы я подала на реабилитацию. Я допытывалась, что было бы, если б у Мандельштама не осталось вдовы, кто бы тогда подал эту бумажку, но упрямиться не стала... Вскоре я получила повестку о реабилитации по второму делу 38 года, и прокурорша продиктовала мне заявление относительно реабилитации по делу 34 года: "Подсудимый написал стихи, но распространением их не занимался".,.. Это дело рассматривалось во время венгерских событий, и в реабилитации мне отказали. Сурков решил с отказом не считаться и назначил комиссию по наследству. Мне выдали пять тысяч за голову погибшего. Я разделила их между теми, кто помогал нам в 37 году. Таков ритуал возвращения к жизни писателей, погибших в лагерях. Второй этап - печатание их книг

Препятствий к изданию книг слишком много. Я не знаю, что такое конкуренция, которой нас пугают, но отлично видела борьбу за место в обществе, которая велась у нас всеми средствами. Когда пошли первые слухи о микоянов-ских комиссиях, многим стало не по себе - и далеко не только тем, кто способствовал изъятию соперников. Я слышала шепотки о том, куда же денутся возвращенцы: а вдруг им захочется занять свои прежние места. Сколько новых единиц понадобится в советских учреждениях, чтобы пристроить все эти толпы" Никакой драмы, однако, не произошло Большинство вернулось в таком состоянии, что ни о какой активной деятельности не помышляло. Все прошло спокойно, и те, кто боялся, что им придется потесниться, облегченно вздохнули. Иное дело литература. Тщательно построенная табель литературных рангов подлежит активной охране, иначе рухнет множество устоявшихся репутаций. Вот почему так старательно противодействуют изданию книг покойников. Впрочем, и с живыми поступают не лучше.

Книга О. М. поставлена в план "Библиотеки поэта" в 56 году. Вес члены редколлегии высказались за издание. Мне очень понравилась точка зрения Прокофьева - он считает, что никакого поэта Мандельштама не существует и, чтобы рассеять иллюзию, надо его издать. К несчастью, он. видимо, не способен стоять на такой благородной позиции и не прекращает борьбу с изданием. Орлов, главный редактор "Библиотеки", не знал, что ему придется встретиться с активным противодействием, и писал мне любезные письма, но, сообразив, что издание может повлечь за собой некоторые неприятности, быстро отступился и заодно прекратил переписку. Да что говорить об Орлове - крупном чиновнике, который к тому же вполне равнодушен к поэзии Мандельштама. Гораздо серьезнее позиция настоящих любителей его поэзии, людей авторитетных, независимых и отнюдь не бюрократов. Двое из них, лучшие из сохранившихся представителей разгромленных поколений, объяснили мне, что Орлов совершенно прав, не издавая О. М. на что формально он имеет все возможности. "Этим могут воспользоваться его враги - на его место зарятся многие," его снимут, и погибнет культурное издательство".,.. Ценой отказа от издания Мандельштама он сохранит свое положение и выполнит план издания поэтов двадцатых, тридцатых и сороковых годов прошлого века, в которых участвуют оба человека, которых я цитировала*. В этом переплетении личных и групповых интересов, борьбы за занятые места и за куски государственного пирога мне не разобраться. Единственное, что бы мне следовало сделать," самой и за свой счет издать Мандельштама, что невозможно по нашим условиям. И я понимаю, что мне не придется увидеть его книги, так как дни мои тоже идут к концу. Меня утешают только слова Анны Андреевны, что О. М. в изобретении Гутенберга не нуждается. В каком-то смысле мы действительно живем в допечатную эпоху, читателей стихов становится все больше, и стихи по всей стране ходят в списках. И все же я хотела бы увидеть книгу, которую я не увижу **.

(Окончание следует)

Комментарий

1. Л. Н. Гумилев, сын А. А. Ахматовой, неоднократно репрессировался.

2. "Один день Ивана Денисовича".,

3. Рассказ Б. Дьякова о лагерном эпизоде; напечатан в противовес повести А. И. Солженицыне.

4. Бест - слово, заимствованное из персидского, употреблялось в те годы; означает "недосягаемое, но не скрытое убежище? ("Толковый словарь русского языка" под ред. Д. Н. Ушакова, т. 1. М. 1935, с. 135).

5. В "Поэму без героя? (журнал "Горизонт" М 4, 1988, с.53).

6. Реминисценция стихотворения "Не веря воскресенья чуду...".,

7. Художник, автор одного из немногих прижизненных портретов Мандельштама.

8. М. С. Шагинян.

9. Семья репрессированного в 30-е годы писателя С. М. Третьякова.

10 Поэтесса; Мандельштам сочувственно упомянул ее в статье "Литературная Москва? (1922 г.), в Воронеже написал доброжелательную рецензию на книжечку ее стихов ("Вопросы литературы" - 12, 1980).

* Лидия Гинзбург и Ирина Семенко. ** Увидела и пришла в отчаяние 41 <...>

И. Поэт, перс по происхождению, иммигрировал в СССР из Ирана.

12. По Беломорско-Балтийскому каналу, строившемуся заключенными.

13. Советский писатель, главный редактор журнала "Октябрь" в 60?70-е годы.

14. Поэт и переводчик, близкий акмеистам, переаел "Божественную комедию? Дайте.

15. С. Д. Лебедева, скульптор.

16. "Клейкой клятвой пахнут почки...", стихотворение адресовано Н. Е. Штемпель.

17. В доме искусствоведа Н. Н. Пунина, где жила А. А. Ахматова.

18. И. Л. Андроников, литературовед, мастер устного рассказа.

19. "Звезда? JA 5, 1933; полный текст - "Литературная Армения" - 3, 1967.

20. Актер и режиссер.

21. Поэт.

22. Стихотворение А. А. Ахматовой "Немного географии".,

23. Жену Н. А. Бруни звали АниоЙ Александровной.

24. Драматург, автор пьесы "Самоубийца".,

25. Поэт, переводчик.

26. Переводчик-античник, адресат одной из эпиграмм О. Э. Мандельштама.

27. Н. Я. Мандельштам имеет в виду стихотворение О. Э. Мандельштама:

Лишив меня морей, разбега и разлета И дав стопе упор насильственной земли, Чего добились вы" Блестящего расчета Губ шевелящихся отнять вы ие могли.

28. В рассказе "Рыгачи"

29. Поэт-символист, друживший с О. Э. Мандельштамом и восхищавшийся его стихами.

30. Известный пушкинист, автор книги "Дуэль и смерть Пушкина".,

31. "Девушка и Смерть".,

32. В романе "Раковый корпус".,

33. Литературный критик и переводчик, искусствовед и театровед.

34. Художник.

35. Первый нарком здравоохранения РСФСР (1918"30 гг.).

36. Известный советский писатель, по-видимому, имел друзей в НКВД; по рассказам современников, частично воспроизведенным Н.Я.Мандельштам в главе ?Христофорыч? (см. "Юность" JA 8, 1988 г.. с. 56), хвалился, что присутствовал на одном из допросов О. Э. Мандельштама во внутренней тюрьме Лубянки в 1934 г.

37. Советский партийный и государственный деятель, в те годы секретарь ЦК ВКП(б).

38. Писатель, младший современник и друг О. Э. Мандельштама.

39. Поэт-акмеист.

40. Среднеазиатский государственный университет в Ташкенте.

41. Издание О. Мандельштама в "Библиотеке поэта" вышло в свет в 1973 г.; в книгу не вошли многие стихотворения, особенно периода 1930"1937 гг.

Публикация и комментарий Ю. ФРЕЙДИНА

Уважаемые товарищи!

Журнал ?Юность" предполагает опубликовать в 1990 году:

Габриэль Гарсиа МАРКЕС. Новый роман. Нииа БЕРБЕРОВА. "Железная женщина". Э. ЛИМОНОВ. Рассказы. Лев ТРОЦКИЙ. Из книги "Портреты революционеров". Марк АЛДАНОВ. "Убийство Троцкого". Рассказы Евгения ЗАМЯТИНА, Владимира НАБОКОВА, Михаила ОСОРГИНА. Страницы произведений Павла ФЛОРЕНСКОГО, Василия РОЗАНОВА. Лев ТИМОФЕЕВ. Моление о чаше.

Политический детектив Ле КАРРЕ. "Маленькая барабанщица".,

Романы, повести, рассказы писателей "новой волны": Петра КОЖЕВНИКОВА, Александра ЛАВРИНА, Валерии

НАРБИКОВОЙ, Евгения ПОПОВА. Документальное повествование Юрия ЩЕРБАКА: "Голод иа Украине в 30-е годы".,

Публикации в "20-й комнате": тревожные проблемы молодых с точки зрения молодежи. Материалы нашей экологической экспедиции.

Стихи Андрея ВОЗНЕСЕНСКОГО, Ивана ЖДАНОВА, Наума КОРЖАВИНА, Булата ОКУДЖАВЫ, Владимира РЕЦЕПТЕРА, Роберта РОЖДЕСТВЕНСКОГО, Владимира СОКОЛОВА, Олега ЧУХОНЦЕВА.

Под рубрикой "Испытательный стеид" - экспериментальные публикации нроэы и поэзии молодых.

Нам обещали свои новые произведения Анатолий АЛЕКСИН, Владимир АМЛИНСКИЙ, Борис ВАСИЛЬЕВ.

I )

я0

Я л,

s Ф я о К и-

Более тридцати лет Инна Гофф печатает в журнале ?Юность" свою прозу. И, возможно, не все знают, что начинала она со стихов. Ее первым учителем в Литературном институте был Михаил Светлов. В поэты прочили ее Ярослав Смеляков, Павел Шубин.

Начало было успешным, однако ее увлекла проза. Инна Гофф ушла в семинар К. Г. Паустовского. Занималась и в семинаре В. П. Катаева. Стихи продолжала писать для себя. Многие из них стали потом широко известными песнями: "Русское поле", "Август", "Я улыбаюсь тебе", "Когда разлюбишь ты" и другие. Это стихи, положенные на музыку. Других Инна Гофф до сих пор не публиковала. Таким образом, стихи разных лет, предлагаемые сейчас читателю, являются для нее как бы своеобразной премьерой.

Бесплатные натурщицы-деревья, Те, что стояли около пруда, Исполнены спокойного доверья, Все ждали, когда ои придет сюда.

Они листвой негромко шелестели, Свой лик меняли десять раз иа дию, Ну, а потом все разом облетели... И вот тогда он написал их ию.

Быль

Толстой писал в казацком курене. Быть может, затевались им "Казаки". Писал он при свечах и при луне, Мысль обращая в буквенные знаки.

И, свесившись с печи, смотрел казак На бег пера, на лист, лежавший косо. - А ты прости его," он вдруг сказал. Ои полагал, что пишут лишь доносы.

т>#т5г

То ие дождь, а чьи-то слезы Льются с неба иа березы. Омывают каждый лист. Вечер холоден и мглист.

Оттого ои так тревожит, Этих слез неясный шум. Что причин понять не может Человека бедный ум.

Так повелось, что гибнет первый, Чтобы к победе шел второй. Страдали Бруно и Коперник Далекой, давнею порой.

Разбился первый авиатор, И мореход пошел ко дну. Погибли первые солдаты, Уехавшие на войну.

О них не плачут. Это почесть. Ей позавидует любой." Шагнуть вперед навстречу ночи, Дорогу проложить собой.

Так повелось, что первый гибиет, Но первый сыщется всегда. И в честь него слагают гимны И воздвигают города.

И это лучшее из качеств Потомкам входит в плоть и кровь. Так повелось. О них не плачут. Им только память и любовь. 1946

Песня1

Пока ты рос, носил матроску И тягот жизненных не знал, От Повеица до Беломорска Мы провели тебе канал.

Теперь ты ходишь капитаном, Теперь ты водишь здесь суда. Но ие сказал ты уркаганам За то спасибо никогда.

Когда ты видишь здесь березки, А рядом камни-валуны, Зиай, здесь пролились наши слезки. Здесь кореша погребены.

Так пусть им будет спать не жестко В земле, холодной, словно лед... От Повенца до Беломорска Проходит белый пароход.

1У5У

Вставала алая заря И обещала день хороший... Не жаль мне батюшку-царя, Но жаль мие мальчика Алешу.

Пролив так много крови зря, Ну как же тут не обессилеть" Не жаль мне батюшку-царя, Но жаль мне матушку-Россию.

1973

Какие мы гусары" Иная нынче рать. В прапрадедовы сабли Негоже нам играть.

Живем в крутое время Не лучшей из эпох. В прапрадедово стремя Не лезет наш сапог.

Его в толпе я встретила случайно. Ои мне сказал: - Ты та же, что была!. Есть у любви оптическая тайна, Ее не опровергнут зеркала.

'Написана в соавторстве с К. Ваншснкиным.

Александр АРХАНГЕЛЬСКИЙ

"ТЫ ОДИН МНЕ НАДЕЖДА И ОПОРА..."

Что противопоставить национализму? Вопрос, который несколько лет назад мог показаться забавой праздного ума, ныне обрел драматическую весомость. Потому что ответ, который проще всего предложить и который образуется методом механического подсоединения приставки "интер"при сохранении того же корня, благообразен ровно настолько, насколько может быть благообразным идеал Вавилонской башни. Да, именно этот библейский символ приходит на память - хотя он вроде бы противоположен образу мира, который рисовался мечтателям III Интернационала. Им-то казалось, что все языки, все национальные культуры должны слиться в общечеловеческий конгломерат после мировой революции. Вавилонские строители были едины до начала своей затеи, но в том-то и дело, что любое строительство общечеловеческого Вавилона, независимо от конечных целей, как раз и приводит к разделению языков, раздроблению единого человечества. Другое дело, что мало кто помнит об этом.

Но хотя бы ближнюю-то свою историю мы помнить должны! В рассказе Владимира Тендрякова "Охота? ("Знамя", 1988, - 9), посвященном эпохе, о которой в последнее время почему-то приходится вспоминать все чаще - послевоенному ужасу шовинизма и антисемитизма 1948"1953 годов," есть поразительная по точности деталь. Повествователь, студент Литинститута Тенков, пытается понять, что же происходит с Отечеством, и вспоминает: в детстве над его кроватью висел плакат: "три человека, объятые красным знаменем, шагают плечо в плечо": негр, китаец и европеец. "Любили далеких негров и испанцев, пренебрегали соседом, а чаще кипуче его ненавидели".,..

То-то и оно, что противоположности сходятся. Черносотенный шовинизм конца "сороковых-роковых" лишь по видимости противостоит довоенному уничтожению всего национального; по сути же - место одной ненависти заняла другая, а от смены объектов ненависть не меняется. Нам, забывчивым, об этом напоминает не только тендряковский рассказ, но и целый ряд других публикаций самого последнего времени

И тут необходимо обратить внимание на еще одно звено в роковой цепи причин и следствий: тс же годы стали пиком борьбы с интеллигенцией, причем не только "инородной". Кто же сейчас не знает, когда было принято постановление о "Ленинграде" и "Звезде", когда совершалось глумление

над русскими классиками Ахматовой и Зощенко, когда наносился удар по нашей музыкальной культуре, когда был разгромлен филфак Ленинградского университета, самый цвет отечественной гуманитарии, дорогие сердцу каждого филолога имена: фольклорист Марк Азадовский, литературоведы Григорий Гуковский и Борис Эйхенбаум... В 1948-м вышел в свет последний прижизненный сборник стихов Пастернака, и тогдашние советские газеты все еще хранят оскорбительные статьи по его адресу... Скорбный список можно продолжить.

Вот и задумаемся: почему именно в условиях, когда "все русское стало вдруг вызывать болезненную гордость, даже русская матерщина", когда, "р,азгромив "Унтер ден Линден", мы старательно упрятывали под липы центральную улицу своей столицы" (В. Тендряков), почему именно в этих условиях и неизбежен был удар по гуманитарному слою нации" То есть по тем, кто с юных лет рыцарски-преданно вслушивался в музыку русского слова, кто переживал историю отечественной культуры едва ли не острее, чем перипетии собственной судьбы, кто был действительной опорой национального самосознания?

В автобиографической повести Л. К. Чуковской 1 героиня, переводчица Нина Сергеевна, живущая в писательском санатории на переломе от зимы к весне 1949 года, постоянно наталкивается на непробиваемую стену бессмысленно-страшных слов. Слов, равномерно бьющих отовсюду: из радиопередач, из газет, из разговоров окололитературных собеседников. "Буквы складываются в слова, слова в строки, ...абзацы в статьи, но ничто" в мысли, чувства и образы". Нина Сергеевна, работавшая некогда стенографисткой, ловит себя на том, что рука ее готова самопроизвольно стенографировать эти идеологические заклинания, причем одним стенографическим значком можно заменять не только ?ходовые" слова, но и целые выражения, переходящие из речи в речь, из статьи в статью: "Слова статей кололи мозг, как давно застрявшие там занозы, впивавшиеся теперь глубже и глубже... слитные формы: "Выше знамя большевистской бдительности" и "матерый двурушник".,.. слитные формы, кувыркающиеся в пустоте". И этот "планомерно распределяемый бред" оказывает свое катастрофическое воздействие: капля камень долбит. Столкнувшись в роще с Людмилой Павловной, директоршей санатория, Нина Сергеевна видит на ее лице, обычно самодовольном, сытом и глуповатом, след растерянности и горя. Вернулась посылка, отправленная семье сестры: "адресат выбыл"," и это в дни, когда начали брать повторно всех, кто уже сидел, а муж сестры только-только вернулся. И вот что слышит она в ответ на утешения? "И все из-за них, евреев"; устраивают заговоры, у всех родственники за границей, а когда лес рубят" щепки летят...

Аналогичная ситуация и в рассказе Тендрякова. На одного из персонажей, не самого симпатичного, "безродного" писателя Юлия Марковича Искина, доносит дочь его домработницы Раиса. Вернувшись из парткома Союза писателей, он готовит Раисе обструкцию, предвкушает миг. когда возгласит "Вон из моего дома!", но воля его парализована бесхитростным ответом: "Разрослись по нашей земле цвети-ки-василечки, колосу места нет". И ладно Раиса с ее хваткой, жеманной жестокостью; но даже лицо добрейшей домработницы, живущей в семье Искиных несколько лет и без памяти любящей их маленькую Дашеньку, выражает недоумение: "Чего ж тут не понять" Все говорят об этом". Да и сам рассказчик, Тенков, пытается убедить себя в том, что дыму без огня не бывает...

Но вот вопрос: ощутили ли себя эта самая Людмила Павловна или Раиса более русскими, чем прежде, когда они и не подозревали, от кого все беды на свете? Конечно же, нет. Они лишь ощутили себя сразу и более беззащитными - от инородцев, и более защищенными - карающей Советской властью, они почувствовали необходимость еще большей сплоченности. Но отнюдь не с Россией, а с Государством и Обществом. И в этом-то все дело. Шовинизму не нужна национальность, ему нужны державность, безропотное единство, скрепленное ненавистью к чужой крови. Интсрнацио-

Речь ниже пойдет также о повести "Спуск под воду? Л. К. Чуковской ("Повести"" М.; Московский рабочий. 1988), записках покойной дочери Г. А. Гуковского - замечательного педагога Н. Г. Долининой ("Нева", 1988, Ns 1) письмах Н А Заболоцкого ("Знамя", 1989, - 1).

Обратим внимание: работа над повестью начата вскоре после антиахматовской кампании, в 1949 г. а закончена в год передачи рукописи "Доктора Живаго" за рубеж (1957). Два акта трагедии уничтожения свободного русского слова. Для Л. Чуковской, автора классических записок об А. А. Ахматовой (Ymca-Press. Paris) и близкого друга семьи Пастернаков, название "Спуск под воду" имеет, видимо, личный подтекст.

4 Юное >, Ni 8

49 налисты Сталин, Каганович и Молотов знали, что делали.

Потому-то так не по-русски составлены были словесные блоки речей, призванных пробудить имеиио великодержавную гордость своей русскостью! Не просто не по-русски" антирусски, словно дикторы, газетчики, политики изъяснялись на мертворожденном языке, новом советском эсперанто - иначе и быть не могло. Новой идеологии противостояла самая логика традиционно русского языкового мышления с его установкой на плавность, напевность, мягкость, красочность, с его стремлением открыть доступ в свои пределы иноязычным понятиям, не ассимилируя их полностью. Так что для развертывания массовой великорусской истерии постановщикам этого спектакля прежде всего нужно было заблокировать все действительно русское, и в первую очередь - русское Слово. Подобно тому, как, прежде чем натравить великий народ на малые народы, нужно сначала запалить на ночных площадях костры из книг.

Это мыслимо лишь в определенных условиях, а именно - когда от народа морально изолированы те, кто со Словом связей духовными узами, кто без труда может отделить словесные зерна от словесных плевел: гуманитарии. Вспомним, как трагически переживает молодая учительница Долинина то, что человек с языковым чутьем пропустил бы мимо ушей,? Сталин поел победную речь начал словом "соотечественники", тогда как знаменитое обращение к народу четыре года назад начал как проповедь: "Братья и сестры!? Слово ие воробей; Долинина сразу понимает, что братства больше не будет, будет" государственность. В процессе языковой селекции всех, имеющих уши, чтобы слышать, надлежало или физически изъять из общественной жизии, или морально. Обе возможности были использованы с исчерпывающей полнотой.

Только в 1946 году вернулся из заключения и ссылки Николай Заболоцкий. Его письма к семье, часть из которых обнародовало "Знамя", позволяют судить о том, как трагически переживал человек, живший Словом, дышавший им," и свой отрыв от словесности, и бессилие Слова, и силу бессловесной жестокости. Когда случайно в заключении ои услышал, как по радио читают его перевод Руставели, "г,олос московского чтеца прозвучал как голос с того света". Все это входило в замысел Вершителей человеческих судеб: чтобы интеллигент уровня Заболоцкого духовно угас, чтобы он - впервые после уржумского детства - так остро почувствовал полную отомкнутость абсолютного большинства людей от сферы поэзии, от власти культуры и вновь ощутил себя не петербургским интеллигентом, хотя бы и новой формации, а уржумским мещанином.

В статье Н. Велиховой "Укрощение языка? ("Советская культура" от 14 января 1989 г.) в качестве иллюстрации приводится рассказ Варлама Шаламова "Сеитеиция": "Его герой видит, что ои забыл все слова, что он давно впал в жизиь полусозиания, и его язык "стал беден, как бедны были чувства, еще живущие около костей".,.. И вдруг, к его полному внутреннему потрясению, ои почувствовал, "что вот тут - я это ясно помню - под темениой костью родилось слово, вовсе не пригодное для тайги... Сентенция! Сентенция! - бросал я прямо в северное небо, в двойную зарю, еще не понимая значения этого родившегося во мне слова".,.. жизнь стала возвращаться к нему через восстановление слов человеческой речи..."

Не потому ли, вернувшись из ссылки, Заболоцкий восславил именно животворящую, святую материю русского языка? "полного разума??

Любопытно, забавно н тонко: Стих, ночти не нохожнй на стих, Бормотанье сверчка н ребенка В совершенстве ннсатель ностиг...

И возможно ли русское слово Превратить в щебетанье щегла, Чтобы смысла живая основа Сквозь него прозвучать не могла".,.

Тот, кто жизнью живет настоящей, Кто к поэзии с детства нривык, Вечно аерует в животворящий, Полный разума русский язык.

Очень легко обвинить эти стихи во всех смертных грехах, "наложив" их иа конкретную политическую ситуацию 1948 года и предположив в строке ?щебетанье щегла" намек на

Мандельштама. Труднее понять, что Заболоцкий мучительно и обреченно пытался внести смысл в "бессмыслицу скомканной речи" командующих наступлением по "национальному фронту". Что он пробовал перевести на язык культуры то, что безъязыко вещалось газетами и радио. Перевести, как переводят рельсы, желая изменить направление пути. Что Заболоцкий сознательно смещал тему национального величия с ненависти к чужому иа любовь к своему. И прежде всего к тому, с чего начинается, в чем воплощается и чем завершается любая национальная культура," к родному языку.

Тот, кто действительно "верует в животворящий, полный разума русский язык", не сможет втиснуть себя в прокрустово ложе очередных лозунгов. Нина Сергеевна, героиня Чуковской, духовно противостоящая разгулу антисемитизма," самая русская из всех персонажей повести "Спуск под воду". Именно потому, что она дышит воздухом чистого русского слова, постоянно размышляет о нем и понимает, что среди творимого шабаша задуматься над смыслом двойного созвучия "ск" - "сн"в пушкинском стихе "Скользя по утреннему снегу" - не менее нравственно, чем открыто вступиться за поэзию хулимого Пастернака (это, кстати, она тоже делает). И, напротив, выговорить как нечто само собой разумеющееся "борщ характеризуется' свеклой" (как ее жутковатая ленинградская соседка) - значит уже наполовину подготовить себя к предательству. .

От людей, подобных Нине Сергеевне, чистота словесного строя, в те годы особенно неотделимая от чистоты строя душевного, не может не расходиться кругами. Один из самых пронзительных эпизодов повести - посещение маленькой Лельки. Нина Сергеевна, узнав, что деревенским детям книжек из писательской библиотеки не дают (тоже, по-своему, изоляция), в кино не пускают ("г,рязи нанесете?), сама берет книжку с русскими сказками и отправляется в гости - Лельке едва ли не впервые в жизни читают вслух; после чтения она пытается словесно оформить охватившее ее незнакомое чувство - а как меняется самый облик, ритм ее речи; он подчиняется пластике и душевной гармонии сказа, не превращаясь в стилизацию: "Была бы у меня эта книжечка..." я бы спать не ложилась" ее читала! День и ночь бы читала, глаз бы не перевела". Ее речь звучала в лад со сказкой - это наново поразило меня".,

Либо лад, либо разлад, либо мы русские, либо "р,усовики" (это жутковатое слово, напоминающее ?штурмовики", произносит во вставной новелле жеищииа-финка, стоящая в околотюремной очереди вместе с Ниной Сергеевной: "Рие-хали ночью наша деревня русовики и сех мужчин увез?).

В автобиографическом рассказе Тендрякова к студентам Литературного института, жителям "литературной слободы", то и дело подходит старик интеллигент и ведет с ними странные диалоги. Он до конца не договаривает, туманно намекает на что-то, пока однажды не заводит с Тенковым речь напрямую, в лоб. О том, что немцы в сходных условиях вели себя подобным образом, о том, что - воспользуюсь собственным тендряковским выражением - "д,авно замечено - победители подражают побежденному врагу"; о том. что он боится, "как бы не пришлось стыдиться того, что он - русский".,.. Этот загадочный герой, которому начинающий писатель Тенков не отвечает, даже гонит его прочь (гонит, но задумывается...)," в рассказе обрисован лишь пунктирно, однако и без особых деталей домысливается его биография. Он явно взрос на твердой, давней культурной почве, он носитель тщательно разрушавшихся нравственных убеждений старой русской интеллигенции. Он действительно социально опасен, ибо его не обманешь и не запугаешь - он слишком хорошо видит, что власти предержащие отлично выучили урок побежденного врага, осознали силу подконтрольной национальной стихии, ослепляющей тех, кто поплыл по ее течению, и сметающей тех, кто решается встать иа ее пути.

Что произошло с этим таинственным героем, мы не узнаем; но врагом в тех условиях мог и должен был стать не только человек, уже осознавший происходящее, но даже и тот, кто способен был мыслить не идеологическими и языковыми клише. Недаром развязкой "литииститутской" линии сюжета становится в "Охоте" арест Эмки Манделя, поэта (ныне известного под псевдонимом Н. Коржавин). Мандель у Тендрякова - человек не от мира сего; раз в году отвозящий стирать белье к маме в Киев, растерянно бормочущий в миг ареста о том, что он только начал понимать Маркса,? Эмка целиком погружен в словесную стихию, он и думает-то стихами. И это внутренне обрекает его, он подчинил себя ясной логике русского слова, а не навязываемым извне схемам.

Такие люди опасны уже тем, что у них есть в запасе духовная глубина, в которую они могут спуститься, как под воду, и в этом "подводном" царстве освободиться от вездесущей тирании. Ненадежно, но - освободиться. Эта глубина сверхсознания внесловесна, тут властвует говорящее безмолвие, однако путь в него открывает именно Слово, попасть туда можно лишь через погружение в стихию слова. "Зачем же я совершаю свой спуск? Я хочу найти братьев - не теперь, так в будущем. Все живое ищет братства, и я ищу его. Пишу книгу, чтобы найти братьев - хотя бы там, в неизвестной дали" (Л. Чуковская). Тот же, кому спасительная глубина отверста постоянно, становится большим писателем (недаром в повести Чуковской так много реминисценций из поэзии Анны Ахматовой, особенно в описании "спусков под воду". А как же те, кто не мог не чувствовать, не осознавать смысла и цели происходящего, но не имел опоры в традиционных устоях русской интеллигенции" Кто, подобно Александру Фадееву, не утратил совестливость и любовь к слову, но не обрел жертвенной непреклонности" Тем приходилось худо; гораздо хуже, чем тем, кто совестливости и любви к слову не имел никогда или дал им полную отставку за ненадобностью. В тендряковской "Охоте" образ Фадеева - едва ли не самый пронзительный и психологически достоверный. Фадеев, который мертвенно восседает на проработочных собраниях и возглашает "позор"дрожащим от страха "космополитам". И Фадеев - искренне предлагающий жертве очередного собрания деньги и приносящий извинения. И Фадеев, который вдруг сходит с "круга", отбрасывает вес начальственные обязательства и вместо встречи с зарубежной делегацией направляется в пивнушку, где по горькой российской привычке пьет с мужиками, которые не знают, кто он и что он, и которые уважают его не за регалии, а просто так. Это пьяное уважение Фадееву нужнее и важнее всех постов. Нужнее, хотя и оно" самообман; можно прятаться так неделю, месяц, а потом вес равно придется идти на очередной словесный погром и восседать в президиуме.

Не выдерживает испытания Словом и герой Л. К. Чуковской, прозаик Билибин. Барственная осанка, бархатные интонации, галантность - вес это маска, за которой скрыта боль человека, пережившего кошмар лагерей. Свою маску он предпочитает на людях не снимать и лишь наедине с Ниной Сергеевной - и то не всегда - приоткрывается. В такие минуты он перестает быть литератором; его рана кровоточит. Те образы, которые он подальше (поглубже) загнал в сознание (рудник, солагерники, дети, нС умеющие ходить в четыре года, а до пяти - говорить), встают перед ним. Эти воспоминания и есть настоящий Билибин. Но вот он приносит прочесть ей только что доработанную для "Знамени" повесть, и героиня Чуковской в ужасе узнает их - в переплавленном, "правильно" обработанном виде. Быт шахтеров, борьба за план, семейные неурядицы - во все это умело вмонтированы эпизоды той жизни.

"До сих пор мне случалось испытывать в жизни горе. Но стыд я испытала впервые.

Чувство стыда было такое сильное, что время остановилось. Как от счастья".,

Однако вершить над Билибиным окончательный суд Нина Сергеевна в конце концов отказывается. Он гораздо лучше ее понял (ему это дали понять), что Слово столь же всесильно, сколь и абсолютно бессильно '. Сам он"и это подчеркнуто в повести - попал в лагерь за неосторожное словцо. И подспудно, подсознательно пытается совершить неправедную мену: бессильное спасти Слово - на никем не гарантированное Спасение. И сам не замечает, как вместе со Словом духовно продаст тех, о ком оно произнесено.

Но тот, кто не предал, кто не отслоил любви к слову от главного - любви к человеку, кто умножил их друг на друга и принес тем самым сторичный плод, тот, подобно Наталье Долининой, становится свободным. Ее записки построены так, что тема трагическая - в личном и общественном преломлении - дана как бы фоном; имя отца, Григория Гуковского, даже ни разу не названо; о постоянных вызовах в МГБ говорится мимоходом. Установка Долининой на быт (подрастают у юной учительницы русского и литературы дети-близняшки), на профессию (она работает в школе вс

1 Да она и сама во вставной новелле о тюремных очередях обронила: есть минуты, когда ыхнатываст ?чувство тщетности всякого слона".,

черней молодежи). Но за мозаичными подробностями послевоенной ленинградской жизни, за непритязательным рассказом о старых учителях и взрослых учениках вдруг начинает прорисовываться второй, потаенный сюжет. Сюжет раскрепощения личности, сюжет раскрытия ее и - как следствие - освобождения.

Когда перелистываешь эти записки, или повесть Чуковской, или письма Заболоцкого, на память сам собой приходит финал антиутопии Брэдбери: в стране, где поставлено под контроль государства не только "внешнее", но и "внутреннее" бытие, языковое сознание," люди в поисках спасения начинают собираться на острове и читают наизусть книги. Жизнь возвращается к ним, как в рассказе Шаламова, через Слово.

Мы, слава богу, еще не дожили до такой необходимости. Но слово наше уже больно - и трагически показательна стилевая, писательская деградация тех, кто, уподобляясь участникам давних собраний, вновь возглашает "позор"безродным космополитам.

Никто, ни одни человек, будь он дважды руководитель республиканской писательской организации и четырежды сотрудник Института мировой литературы, не может претендовать на действительную связь с русской словесностью, русской культурой, если он не спешит стать на защиту гонимого, если ие чтит чужое национальное достоинство и не возлюбил его так же, как свое достояние. Так вот: и Тендряков, и Чуковская, и Заболоцкий, и Долинина не просто связаны с нею, но внутренне принадлежат ей. Этим все сказано. Но - и это важно подчеркнуть - посвящены их вещи отнюдь не "еврейскому вопросу". Совсем нет; они написаны "коренным", беспримесным, не засоренным кондо востью или технократизмом ясным русским языком классической литературы и посвящены вопросу русскому. Они не о евреях, ио о России, ее драме, ее всеотзывчивости, ее тайне, ее судьбе, ее Слове. Иначе и быть не могло: единственное, что мыслимо противопоставить национализму," это чистая любовь к Отечеству, открытая для мира. Эпиграфом ко всем названным вещам звучат спокойно-величественные строки Анны Ахматовой 1941 года, которые недаром все чаще цитируют:

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не нокннет.

Не страшно нод пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова,?

И мы сохраним тебя, русская речь.

Великое русское слово.

Свободным н чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, н от плена спасем

Навеки!

Мы помним, когда созданы эти стихи, и тем они актуальнее.

Рой

МЕДВЕДЕВ

ОНИ ОКРУЖАЛИ СТАЛИНА

КРАСНЫЙ МАРШАЛ ВОРОШИЛОВ

Л. Каганович, В. Молотов, А. Микоян, Н. Ежоа н К, Ворошилов на 1 сессии Верховного Совета СССР. Январь, 1938 года

Фото Павла Трошкиш (из архива Карины Трошкиной-Савельевой)

Человек и легенда

Как политическая личность Климент Ефремович Ворошилов значительно уступал многим деятелям из окружения Сталина по своему влиянию, но столь же заметно превосходил их по своей легенде. Ворошилов не обладал умом, хитростью и деловыми качествами Микояна, у него не было организаторских способностей, активности и жестокости Кагановича, а также канцелярской работоспособности и "каменной задницы" Молотова. Ворошилов не умел ориентироваться, подобно Маленкову, в хитросплетениях аппаратных интриг, ему недоставало огромной энергии Хрущева, он не обладал теоретическими знаниями и претензиями Жданова или Вознесенского, и даже как полководец Ворошилов больше понес поражений, чем одержал побед. Но, может быть, именно из-за отсутствия каких-либо выдающихся способностей Ворошилов дольше других сохранил свое место в верхах партии и государства. И чем меньшими были реальные достижения Ворошилова как руководителя, тем больше различных легенд возникало вокруг его имени.

Ведь с нами Ворошилов, Первый красный офицер, Сумеем кровь пролить За СССР,

" пели пионеры еще в 1926 году.

"Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведет...", "Красный маршал Ворошилов, погляди на казачьи богатырские полки..."" это слова из предвоенных красноармейских песен.

Многочисленные биографии Ворошилова стали появляться еще в тс годы, когда Сталин с показной скромностью говорил: "Не пришло еще время писать биографию Сталина".,

Ворошилов обладал незаурядной личной храбростью, и как военному ему приходилось нередко оказываться в сложных переделках. Но он отдавал себе отчет в скромности своих умственных способностей и сам искал политического покровителя и руководителя. Именно такой человек был очень нужен Сталину во главе военного ведомства. Но такому человеку было легче сохранить свое место и при всех его преемниках.

Трудное детство

К. Е. Ворошилов родился 23 января (4 февраля) 1881 года в семье отставного солдата, путевого обходчика Ефрема Ворошилова. Мать Клима - Мария Васильевна - работала кухаркой и прачкой. Это была бедная семья, где были вес неграмотны, в том числе и маленький Клим, которому уже в восемь лет пришлось работать подпаском, а в десять лет подсобным рабочим на Голубов-ском руднике недалеко от Луганска, одного из промышленных центров Донецкого бассейна. Вскоре мать забрала его с тяжелой работы на руднике, и он смог в течение двух сезонов посещать земскую начальную школу. С пятнадцати лет Ворошилов начал работать на металлургическом заводе в городе Алчсвске, сначала курьером, потом помощником машиниста на водокачке, слесарем в электротехническом цехе, машинистом крана в чугунолитейном цехе. Здесь, в Алчсвске, семнадцатилетний Клим Ворошилов вступил в социал-демократический кружок и прочел "Манифест Коммунистической партии" Маркса и Энгельса. Он участвовал в первой забастовке, был арестован, уволен с работы и затем в тече

Продолжение. Начало см. н ?"3, 5 и 6 за 1989 год.

нис трех лет скитался ио южным губерниям России, перебиваясь случайными заработками.

В 1903 году Ворошилов возвращается в Донбасс и устраивается на работу в Луганске на паровозостроительный завод Гартмана. В Луганске в этом же году была создана городская социал-демократическая организация, в которую вступил и Ворошилов. Он примкнул к большевистской фракции и вскоре стал членом се городского комитета.

Профессиональный революционер

Революционные события 1905 года всколыхнули рабочий Донбасс. В Луганске Ворошилов возглавил не только городской большевистский комитет, но и Совет рабочих депутатов. Под его руководством проходили забастовки и манифестации луганских рабочих. Летом 1905 года Ворошилова арестовали, но вскоре он был освобожден под залог по требованию многотысячной демонстрации.

В начале 1906 года Ворошилова избрали от луганских социал-демократов делегатом на IV съезд РСДРП. По дороге в Стокгольм Ворошилов провел несколько недель в Петербурге. Здесь он впервые встретился с Лениным. Он также познакомился и подружился со Сталиным, которого знали в партийных кругах еще под именем Коба, а также под партийной кличкой Иванович. У Ворошилова была партийная кличка Володя или Володин. Участие в работе Стокгольмского съезда Ворошилов сочетал с закупкой оружия для боевых групп луганских рабочих. Он организовал несколько транспортов с оружием из Финляндии. С помощью Ворошилова в Луганске была организована подпольная типография, и под его редакцией стала выходить местная большевистская газета "Донецкий колокол".,

В 1907 году Ворошилов приехал в Лондон для участия в V съезде РСДРП. На съездах партии он познакомился со многими известными большевиками той эпохи, но особенно близко сошелся с М. В. Фрунзе и М. И. Калининым.

В 1907 году Ворошилов встретился с Екатериной Давыдов-ной Горбман, которая стала вскоре его женой.

Революция 1905"1907 годов закончилась поражением. Была разгромлена и луганская организация большевиков. Ворошилова вновь арестовали и сослали в Архангельскую губернию. Он бежит из ссылки на юг, в Баку, где в 1908 году работает вместе со Сталиным в составе Бакинского комитета большевиков. И снова арест. До 1912 года Ворошилов побывал во многих тюрьмах и дальних поселениях архангельской ссылки. Освободившись, он вернулся в Донбасс, где возобновил свою деятельность среди рабочих. Но его опять схватили и отправили в пермскую ссылку, из которой он освободился через год по амнистии - по случаю 300-летия царского дома Романовых.

Работать в Донбассе для Ворошилова было опасно, и он устроился рабочим на орудийный завод в Царицыне.

Началась мировая война.

Многие большевики не уклонялись от призыва в армию, они шли на фронт, чтобы вести там большевистскую агитацию и готовить армию к участию в революции. Но Ворошилов решил избежать мобилизации. Поэтому он уехал с семьей из Царицына и через некоторое время обосновался в Петрограде, где стал работать на небольшом котельном заводике и установил связь с нелегальным городским комитетом большевиков. Здесь, в Петрограде. Ворошилова и застала Февральская революция.

Год новых революций

В решающие дни февраля мы видим Ворошилова в гуще рабочих демонстраций. Еще в начале 1917 года он установил связь с некоторыми солдатами Измайловского полка. Теперь он приобрел влияние в гарнизоне. От солдат Измайловского полка Ворошилов был избран в первый же состав Петроградского Совета. Однако Ворошилова зовут в Луганск, и он с согласия руководства партии едет снова в Донбасс, где его избрали председателем городского комитета партии.

Февральская революция дала свободу всем политическим партиям и группам России Вместе с различными националистическими организациями в одном лишь Луганске действовало 15 различных партий. Однако партия большевиков стала здесь наиболее сильной революционной организацией. К концу июля в луганскую организацию большевиков входило уже больше 25(H) человек. От Луганска Ворошилов участвовал также в VI съезде партии, взявшем курс на вооруженное восстание. Но в Луганске дело обошлось без восстания. Уже в августе большевики победили здесь на выборах в городскую думу, председателем которой был избран Ворошилов. В дни корниловского мятежа в Луганске было создано несколько отрядов Красной гвардии. А в сентябре на перевыборах Советов большевики получили две трети всех мандатов. К своей должности городского головы Ворошилов прибавил и пост председателя Совета. Не только фактически, но и формально большевистская организация Луганска взяла власть в городе в свои руки. Ворошилов ие поехал на 2-й Всероссийский съезд Советов, у него было слишком много дел в городе. От Луганска на съезде присутствовали двое большевиков. Однако именно Ворошилов был избран заочно на этом съезде Советов членом ВЦИК.

Только в декабре 1917 года Ворошилов, делегат Учредительного собрания, выехал в Петроград. Он принял участие в работе 3-го съезда Советов и был снова избраи во ВЦИК. По просьбе Дзержинского Ворошилов вошел в первый состав ВЧК. Его пребывание в столице затягивалось из-за необходимости выполнить многие поручения ЦК, а также СНК РСФСР. В одном из постановлений CHK было, например, записано: "Поручить тов. Ворошилову ликвидацию бывшего Петроградского Градоначальства согласно плану тов. Дзержинского и организацию специального органа для поддержания спокойствия и порядка в Петрограде. Для помощи ему в этом деле организовать комиссию из трех лиц... Поручить организацию этой комиссии тов. Ворошилову".,

Во главе 5-й Украинской армии

В феврале 1918 года после срыва переговоров и окончания перемирия немецкие войска начали наступление на восток. Оио было приостановлено после подписания Брест-Литовского мирного договора между РСФСР и Германией. Однако на Украине немецкие войска по соглашению с так называемой Центральной Радой продолжали продвигаться и уже 1 марта заняли Киев. Советские отряды с боями отходили под давлением немецких дивизий. В городах Донбасса создавались рабочие отряды, оборудовались бронепоезда. В Луганске под руководством Ворошилова был сформирован Луганский социалистический партизанский отряд, который принял участие в боях под Харьковом. В промышленных районах Украины была образована Донецко-Криворожская-республика. В ходе боев отдельные отряды объединялись в наспех сколоченные армии. Одной из наиболее крупных стала 5-я Украинская армия, командование которой было поручено Ворошилову.

Немецкое командование ие признало Донецкой республики. Плохо вооруженные войска терпели поражения и отступали. Ворошилов приказал своей армии оставить Луганск и отходить в пределы РСФСР. Однако в Донской области, через которую должна была пройти армия Ворошилова, Советская власть была свергнута. Казачье правительство генерала Краснова вступило в сговор с германским командованием. Это ставило бойцов Красной Армии в очень трудное положение. Уже в первом бою у станции Лихая они потерпели поражение и отступили к Белой Калитве. Было решено, однако, ие бросать эшелонов, ие оставлять беженцев, а продолжать движение вдоль линии железной дороги на Царицын. Позднее Ворошилов вспоминал:

"Десятки тысяч деморализованных, изнуренных, оборванных людей и тысячи вагонов со скарбом рабочих и их семьями нужно было провести через бушевавший казачий Дон. Целых три месяца, окруженные со всех сторон генералами Мамонтовым. Фицканауровым, Денисовым и др. пробивались мои отряды, восстанавливая ж.-д. полотно, на десятки верст снесенное и сожженное, строя заново мосты и возводя насыпи и плотины. Через три месяца "г,руппа войск Ворошилова* пробилась к Царицыну..."

В боях под городом Царицыном

Участие в обороие Царицына составляет, несомненно, основной эпизод в военной биографии Ворошилова. Ои привел в Царицын 15 тысяч бойцов, из которых сформировали одну из дивизий фронта. Кроме того, было образовано еще несколько дивизий и отдельных бригад. Все оии были объединены приказом РВС в 10-ю армию, во главе которой был поставлен К. Е. Ворошилов. Политкомиссаром армии стал Е. А. Щадеико. В состав армии вошла и кавалерийская дивизия Б. М. Думенко, одной из бригад этой дивизии командовал СМ. Буденный. Общее руководство обороной Царицына взял на себя Сталин, который находился в Царицыне еще с начала июня 1918 года в качестве руководителя продовольственного дела на юге России, облеченного чрезвычайными правами. В течение многих месяцев под Царицыном шли с переменным успехом тяжелые бои главным образом с казачьими полками генерала Краснова. Ворошилов показал себя храбрым командиром. Казачий журнал "Донская волна" в феврале 1919 года писал: "Нужно отдать справедливость Ворошилову, что если он не стратег в общепринятом смысле этого слова, то во всяком случае ему нельзя отказать в способности к упорному сопротивлению".,

Белым дивизиям не удалось в 1918 году захватить Царицын, и это значительно облегчило общее военное положение Советской республики. Красная Армия еще только создавалась, и у Ворошилова нередко возникали острые конфликты с Председателем РВС Республики Л. Д. Троцким. Действия 10-й армии несли на себе еще сильный отпечаток партизанщины. К тому же Ворошилов долгое время отказывался использовать военных специалистов из числа офицеров старой армии. Конечно, за спиной Ворошилова стоял в данном случае Сталин, которому он уже тогда подчинялся почти беспрекословно. Когда Сталин покинул Царицын, Ворошилов был отстранен Троцким от командования 10-й армией. Украина в это время уже' освобождалась от немецкой оккупации, и Ворошилова назначили наркомом внутренних дел Украинской советской республики. На VIII съезде РКП(б) Ворошилов был одним из лидеров так называемой "военной оппозиции", осужденной большинством съезда. Выступая на съезде, Ленин говорил:

".,..Старая партизанщина живет в вас, и это звучит во всех речах Ворошилова и Голощекина. Когда Ворошилов говорил о громадных заслугах царицынской армии при обороне Царицына, конечно, тов. Ворошилов абсолютно прав, такой героизм трудно найти в истории... Но сам же сейчас рассказывая, Ворошилов приводил такие факты, которые указывают, что были страшные следы партизанщины. Это бесспорный факт. Тов. Ворошилов говорит: - у нас не было никаких военных специалистов и у нас 60 ООО потерь. Это ужасно... Героизм царицынской армии войдет в массы, но говорить, мы обходились без военных специалистов, разве это есть защита партийной линии... Виноват тов. Ворошилов в том, что он эту старую партизанщину не хочет бросать... может быть, нам не пришлось бы отдавать эти 60 ООО, если бы там были специалисты, если бы была регулярная армия..."

К сожалению, уже в годы гражданской войны и как военачальник, и как политработник Ворошилов отличился не только на полях сражений. Ворошилов, Щадснко и Буденный были причастны к аресту, суду и расстрелу знаменитого в то время героя- гражданской войны, организатора первых конных частей Красной Армии, "первой шашки Республики" Б. М. Думеико. Сохранившиеся в деле Думенко ложные и даже нелепые показания Ворошилова, Щадснко, Буденного дали основание вынести поспешный и несправедливый приговор. На письменных показаниях Буденного о том, что "со стороны Думенко наблюдались некоторые недовольства к политработникам... Приказы исполнялись Думенко не всегда аккуратно...", Ворошилов поставил "р,езолюцию": "Сам он (Думенко." Р. М.) ничтожество". Не только Орджоникидзе и Тухачевский, но даже Сталин просили поспешно созванный Ревтрибунал воздержаться от ареста или от сурового приговора. Однако организаторы фальсифицированного "д,ела Думенко" торопились, и сразу же после вынесения приговора ои был расстрелян.

Во главе Первой Конной армии

Гражданская война на Украине отличалась особой ожесточенностью и сложностью, и Ворошилову не довелось спокойно работать в советском правительстве Украины. Он участвовал в боях с отрядами мятежного атамана Григорьева, Махно, затем во главе 14-й армии оборонял Екатерино-слав, в составе РВС 12-й армии - Киев. Под напором войск генерала Деникина Красной Армии пришлось оставить большую часть Украины. Ворошилов некоторое время командует 61-й стрелковой и 11-й кавалерийской дивизиями, но после образования Первой Конной он был назначен членом РВС этой армии. Буденный, Ворошилов и Щаденко стояли во главе Первой Конной осенью 1919 года, когда она вела ожесточенные бои с кавалерийскими дивизиями белых в центральной России, а затем преследовала отступающего

Деникина. Большую роль сыграла Первая Конная в боях на Северном Кавказе, а затем и на польском фронте во второй половине 1920 года. Бои в Таврии и в Крыму против войск генерала Врангеля, а затем против отрядов Махно и Петлю-ры завершили боевой путь Первой Конной. От партийной организации этой армии Ворошилова направили на X съезд партии. Ворошилов был избран в Президиум съезда и председательствовал на некоторых его заседаниях. Вместе с группой делегатов съезда он участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа, командуя Южной группой войск. За участие в этой военной операции Ворошилов был награжден вторым орденом Красного Знамени. С двумя орденами на груди он появился на очередном заседании съезда партии, за что и удостоился саркастического замечания Ленина. Для членов партии считалось тогда дурным тоном демонстрировать на деловых собраниях или даже на съездах свои награды. На следующее заседание съезда Ворошилов пришел уже в вышитой украинской рубахе и без орденов. На X съезде партии Ворошилов был избран членом ЦК РКП(б). В состав ЦК в 1921 году входило всего 25 членов и 15 кандидатов.

Во главе военных округов

Хотя Ворошилов не был профессиональным военным, его оставили после окончания гражданской воины на военной работе. В 1921"1924 годах он командует крупным Северо Кавказским военным округом. Партийным руководителем Северо-Кавказского края был в эти годы Микоян, с которым у Ворошилова установились дружеские отношения. Вместе с Орджоникидзе и Сталиным Ворошилов был введен в 1923 году в РВС республики. Вскоре он стал членом Президиума РВС. Эти назначения явно преследовали цель ограничить влияние в РВС Троцкого и его ближайших сторонников. В мае 1924 года Ворошилова назначили вместо Н. И. Муралова командующим Московским военным округом. Муралов был одним из героев гражданской войны. Он отличился на Восточном фронте в боях против Колчака. Но он был также политическим и личным другом Троцкого, и Сталин хотел удалить его из московского гарнизона. Поэтому Муралов сменил Ворошилова на посту командующего Северо-Кавказским военным округом. В январе 1925 года ЦК партии принял отставку Троцкого. На пост наркома по военным и морским делам и Председателя РВС СССР был назначен М. В. Фрунзе. Оставаясь командующим Московским военным округом, Ворошилов стал также заместителем Фрунзе.

Ворошилов - Народный комиссар обороны

Фрунзе возглавлял Красную Армию всего около года. Он умер в конце 1925 года во время неумело и халатно проведенной медицинской операции. Советский Союз располагал тогда хорошими кадрами боевых командиров, комиссаров и военных специалистов. Многие из них командовали в годы гражданской войны не только отдельными армиями и дивизиями, но и фронтами, участвуя в планировании и проведении крупномасштабных военных операции. По своему военному опыту Ворошилов уступал многим. Он был далеко не первым среди равных. Однако некоторые из наиболее выдающихся полководцев гражданской войны, как, например, Тухачевский, были новичками в большевистской партии и не занимали видного места в партийной иерархии. Некоторые из старых большевиков, отличившихся в годы гражданской войны, как, например, М. М. Лашсвич, хотя и были членами ЦК ВКП(б), но принимали участие в той или иной оппозиции. Поэтому кандидатура Ворошилова на пост наркома по военным и морским делам не вызвала возражений в Политбюро, хотя это назначение и комментировалось весьма критически в кругах левой оппозиции.

Я не собираюсь здесь рассказывать о длительной и многообразной деятельности Ворошилова в роли руководителя наркомата по военным и морским делам (позднее он был переименован в наркомат обороны). Строительству современной Красной Армии и Военно-Морского Флота в нашей стране в условиях капиталистического окружения придавалось не меньшее значение, чем созданию современной промышленности или развитию культуры. У Ворошилова как у наркома обороны было много дел и обязанностей. Однако он выполнял главным образом представительские функции и функции политического руководителя армии, мало занимаись вопросами военной науки и изучением проблем военной стратегии. Этим он отличался от таких видных военных деятелей, как Б. М. Шапошников, который изучал проблемы деятельности армейских штабов (книга "Мозг Армии"), как М. Н. Тухачевский, который считался знатоком стратегии (книга "Вопросы современной стратегии"), как К. Б. Ка-линовский, который изучал роль танковых соединений (книга "Танки"), и других. В сущности, Ворошилов так и не стал профессиональным военным, и ему не раз не хватало как общего, так и специального военного образования. Однако в целом кадры наркомата обороны в 1926"1936 годах отличались очень высоким профессиональным уровнем. Для своего времени, может быть, это были лучшие в мире кадры военных руководителей.

В 1926 году Ворошилов был избран в члены Политбюро. Едва ли можно было сомневаться в том, что в борьбе с "левой" оппозицией, в которой приняло участие очень много военных и военно-политических работников, Ворошилов неизменно находился на стороне Сталина и большинства ЦК.

Ворошилов отличился в годы гражданской войны. Но среди ее участников было немало людей, которые имели заслуги более весомые, чем Ворошилов. Среди военачальников гражданской войны некоторые пользовались большей популярностью и славой, чем Ворошилов. "Отставал" Ворошилов и по числу боевых наград. У В. К. Блюхера, которого первого в республике наградили орденом Красного Знамени, к концу гражданской войны было четыре ордена Красного Знамени, как и у Я. Ф. Фабрициуса и И. Ф. Федько. Я уже не говорю о тех, кто был награжден трижды. Ворошилов был тщеславен, и Сталин использовал этот недостаток. Стала создаваться легенда о Ворошилове, особый культ "р,абочего-полководца". Уже через год после назначения Ворошилова наркомом по военным и морским делам начали появляться первые его биографии и рассказы о его подвигах. Поэт и писатель К. Алтайский написал не только сборник рассказов, но и поэму о Ворошилове, там есть такие строки:

... Поэт Владимир Маяковский Зарисовал нам Ильича... Поэт-иартнец Беэыменскнй Дзержинского нарисовал... Мы от эпохи поотстали, Нас мелочи берут в нолои. Еще ие зарисован Сталин, Калинин песней обойден... Большая тема нас пленила, Звонка, квк бой. Остра, как штык. Климент Ефремыч Ворошилов, Боец, нарком н большевик.

Еще одну поэму о Ворошилове сочинил и 90-лстний казахский акын Джамбул. "На тех, кто границы нарушить посмел, обрушишь войска ты, прекрасен и смел, батыр Ворошилов..."

Ворошилов не остался в долгу. В конце 1929 года в нашей печати была опубликована большая статья "Сталин и Красная Армия", которая положила начало легенде о Сталине как наиболее крупном полководце гражданской войны и организаторе главных побед Красной Армии. Ворошилов писал: "В период 1918"1920 гг. товарищ Сталин являлся, пожалуй, единственным человеком, которого Центральный Комитет бросал с одного боевого фронта на другой, выбирая наиболее опасные, наиболее страшные для революции места. Там, где было относительно спокойно и благополучно, где мы имели успехи," там не было видно Сталина. Но там где... трещали красные армии, где контрреволюционные силы .. грозили самому существованию советской власти..." там появлялся товарищ Сталин".,

Конечно, в 1929 году к историческим фальсификациям следовало подходить все же с некоторой осторожностью. В 1929 году Ворошилов вставляет в приведенный отрывок слово "пожалуй". Он говорит о Сталине как об "одном из самых выдающихся организаторов побед гражданской войны".,

Через 10 лет можно было отбросить эти оговорки. В 1939 году в статье "Сталин и строительство Красной Армии" Ворошилов пишет: "ОСталине, создателе Красной Армии, се вдохновителе и организаторе побед, авторе законов стратегии и тактики пролетарской революции - будут написаны многие тома. Мы, его современники и соратники, можем только дать кое-какие штрихи об его огромной и плодотворной военной работе".,

В конце двадцатых годов Ворошилов еще сохранял черты самостоятельной личности. В 1928"1929 годах, когда Сталин развернул наступление на крестьянство, Ворошилов на заседаниях Политбюро иногда высказывал сомнения относительно такой политики. Он опасался, что недовольство крестьянства отразится на боеспособности Красной Армии, укомплектованной главным образом за счет крестьянской молодежи. Слухи о расхождениях Ворошилова со Сталиным были, однако, настолько преувеличены, что находящийся в ссылке Троцкий в некоторых из своих писем говорил о возможности восстания крестьянства против Сталина под руководством Ворошилова и Буденного.

Когда И. Бабель опубликовал в 1926 году знаменитый цикл рассказов "Конармия", Буденный был разгневан и обвинил его в клевете. Неприязненно встретила очерки Бабеля и современная ему критика. Однако не только А. М. Горький, но и Ворошилов встали тогда на защиту писателя.

Однако в 30-е годы Ворошилов все более теряет черты самостоятельной личности и подпадает под влияние и власть Сталина. В это время Ворошилов входил в самое ближайшее окружение Сталина и считался его интимным другом. Они сидели вместе в президиумах различных совещаний, стояли рядом на трибуне Мавзолея, вместе бывали на охоте, отдыхали на юге, проводили время на даче Сталина и в его квартире в Кремле. Довольно часто Сталин и Ворошилов посещали Горького, окончательно вернувшегося в СССР. В музее Горького в Москве и сейчас можно получить книгу Алексея Максимовича с поэмой "Девушка и смерть" и с надписью Сталина: "Эта штука сильнее, чем ?Фауст" Гете (любовь побеждает смерть)". На соседней странице Ворошилов написал и свой отзыв, начинавшийся словами: "Я человек малограмотный..."

Несколько раз Ворошилову приходилось выезжать за границу. На устраиваемых там приемах Климент Ефремович не танцевал - не умел. Военный офицер, который не умеет танцевать, производил на Западе странное впечатление. По инициативе Ворошилова, в многочисленных Домах Красной Армии, которые создавались почти во всех крупных городах, и в командирских клубах в военных городках было введено обучение командиров современным европейским танцам, столь презираемым в 20-е годы комсомольской молодежью.

Конечно, гораздо важнее, чем введение танцев в быт армии, было интенсивное техническое перевооружение Красной Армии, начавшееся в начале 30-х годов одновременно с форсированной индустриализацией страны. Партия не скрывала, что развитие военной промышленности и максимальное техническое оснащение армии и флота является одной из главных задач первой и второй пятилеток. Еще до 1930 года Красная Армия имела главным образом то оружие, которое досталось ей со времен первой мировой и гражданской войн. В следующие четыре года Красная Армия получила большое количество новых танков, артиллерии, средств связи, химической техники. Особенно большая забота отводилась военно-воздушным силам, включая бомбардировочную авиацию и самолеты других типов. Был увеличен и модернизирован Военно-Морской Флот. Выступая на XVII съезде партии, Ворошилов утверждал, что Красная Армия к началу 1934 года технически лучше оснащена, чем французская и американская армии, и более механизирована даже, чем английская армия, которая считалась тогда лучшей в мире по техническому оснащению.

Культ Ворошилова после XVII съезда партии еще более возрос. В это время имена "вождей" присваивались многим городам и селам. Город Луганск был переименован в Ворошиловград. Крупный город на Северном Кавказе Ставрополь, входивший тогда в Орджоникидзсвский край, был переименован в Ворошиловск (прежнее название было возвращено городу в 1943 году, когда на Северном Кавказе началась новая волна переименований). Еще несколько городов и поселков в разных частях страны стали носить имя Ворошилова. Появились заводы, колхозы и горные вершины имени Ворошилова. Лучшие стрелки получали почетные значки "Ворошиловский стрелок". Тяжелый советский танк "КВ" был назван так в честь Ворошилова. В одной из областей деревня Остолопово и Остолоповский сельсовет были переименованы в деревню Ворошилове и Ворошиловский сельсовет.

Между тем управление и техническое оснащение Красной Армии в 30-е годы усложнялось, и Ворошилов уже не справлялся с решением сложных проблем военного строительства. В РВС часто возникали разногласия, тем более что Ворошилов и Буденный продолжали преувеличивать роль крупных кавалерийских соединений в будущей войне, тормозя мотомехаиизацию армии.

Перемены были необходимы. В 1934 году наркомат обороны был реорганизован. Одним из первых заместителей Ворошилова стал Тухачевский. В книге Лидии Норд о Тухачевском приводится такой отзыв о Ворошилове:

"Все пойдет по-новому, - продолжал он (Тухачевский." Р. М.) уже за столом. - Мы с Ворошиловым, Егоровым, Блюхером, Орджоникидзе и другими, вошедшими в Совет Обороны, три недели сидели, днями и ночами, за планами. Ворошилов, надо сказать, очень дубоват, но у него есть то положительное качество, что он не лезет в мудрецы и со всем охотно соглашается..."

В годы террора (1936"1938)

"Великий террор"второй половины 30-х годов с особой жестокостью обрушился на-воонные кадры Советского государства. Без преувеличения можно сказать, что основная и, как правило, лучшая часть руководящих кадров Советской Армии и Военно-Морского Флота была безжалостно перебита в 1936"1938 годах. Эти люди погибли не на поле боя, а в подвалах Лубянки и других тюрьмах страны, а также в "трудовых" концлагерях. Точных данных на этот счет ни у кого нет, но можно с достаточной долей уверенности сказать, что было погублено от 25 до 30 тысяч кадровых командиров и военно-политических работников Красной Армии и Флота. В 1935 году в СССР ввели звание маршала. Его присвоили пяти военачальникам: Ворошилову, Буденному, Блюхеру, Тухачевскому и Егорову. Но уже через три года Блюхер, Тухачевский и Егоров были расстреляны как "враги народа". Из комсостава 1935 года во время террора погибли: из 16 командармов 1-го и 2-го ранга - 15, из 67 комкоров - 60. из 199 комдивов - 136, из 397 комбригов - 221. Из четырех флагманов флота погибло четверо, из шести флагманов 1-го ранга погибло шестеро, из 15 флагманов 2-го ранга погибло 9. Погибли все 17 армейских комиссаров 1-го и 2-го ранга, а также 25 из 29 корпусных комиссаров. Из 97 дивизионных комиссаров было арестовано 79. из 36 бригадных комиссаров - 34. Была арестована третья часть военкомов полков.

Какова роль в этом страшном избиении военных кадров наркома Ворошилова? У нас нет данных о том, что именно он составлял проскрипционные списки для арестов и расстрелов. Но Сталину и не нужно было, чтобы Ворошилов занимался арестами. Достаточно было того, что он давал санкцию на них и подписывал большую часть списков вместе со Сталиным и Ежовым. Никто из видных военачальников не мог быть арестован без ведома и согласия наркома обороны. И Ворошилов всегда давал такое согласие. Ворошилов способствовал разжиганию шпиономании в армии и на флоте. Еше в августе 1937 года, то есть вскоре после военного суда и расстрела Тухачевского, И. Э. Якира, И. П. Уборевича, Б. М. Фельдмана, А. И. Корка и других и самоубийства заместителя Ворошилова Я. Б. Гамарника, нарком обороны Ворошилов и нарком внутренних дел Ежов подписали совместный приказ по Вооруженным Силам СССР. В нем утверждалось, что в СССР, и особенно в Красной Армии, создана разветвленная сеть шпионов различных государств. Отсюда вытекало требование: всем, кто как-то связан со шпионами, - сознаться; а тем, кто что-то зиает или подозревает о шпионской деятельности, - донести.

В ряде случаев Ворошилов выступал и в роли прямого соучастника репрессивных органов. И. Федько, назначенный после гибели Тухачевского и Гамарника первым заместителем наркома обороны, оказал явившимся к нему работникам НКВД вооруженное сопротивление и приказал своей охране держать их под прицелом. Одновременно Федько тут же позвонил Ворошилову. Ворошилов сказал Федько, что он, Ворошилов, лично во всем разберется. Но вместе с тем Ворошилов приказал Федько прекратить сопротивление и "временно" подчиниться работникам НКВД. Вскоре Федько был расстрелян по списку, который был, несомненно, подписан не только Сталиным и Ежовым, но и Ворошиловым. Некоторых из военных атташе СССР за границей вызывали в Москву на прием к Ворошилову, и их арестовывали в приемной наркома обороны. Было очевидно, что это делается с его согласия и одобрения.

Когда Гитлер готовился к нападению на СССР, то он без обиняков ссылался на уничтожение советских военных кадров как на благоприятный для Германии фактор. "Первоклассный состав высших советских военных кадров, - говорил Гитлер Кейтслю, - истреблен Сталиным... Таким образом, необходимые умы в подрастающей сме,нс еще пока отсутствуют"

Неудачи

в советско-финской войне

Советская Армия крайне ослабла в результате массовых репрессий. Дело было не только в потере первоклассного состава высших советских кадров. Снизилась дисциплина в армии, где солдаты и младшие командиры переставали доверять старшим командирам. Быстрое выдвижение новых кадров происходило зачастую просто по анкетным данным. При этом командиры взводов становились командирами батальонов, а то и полков, командиры полков и батальонов - командирами дивизий. Почти парализована была на два-три года деятельность военных академий, ослабла военно-инженерная и конструкторская деятельность. Многие важнейшие начинания прежних командующих были прекращены: например, остановили формирование партизанских баз в западных областях, строительство оборонительных рубежей вдоль прежней государственной границы. Армия увеличивалась численно, возросло количество полков, дивизий, армейских соединений, но кадров и военного опыта у новых командиров не хватало. А между тем началась вторая мировая война, и это обстоятельство повысило требования к Красной Армии. Ворошилов, Буденный и новые маршалы СССР? С. К. Тимошенко, Г. И. Кулик, - все из бывшей Первой Конной, пытались навести порядок и дисциплину в армии, но не всегда успешно.

Об одном из таких визитов Ворошилова в расположение полка рассказывал не без юмора известный комедийный артист Ю. Никулин, которого призвали в армию перед Отечественной войной:

"Как-то к нам в полк приехал Климент Ефремович Ворошилов. Он был в кубанке, короткой куртке, отороченной мехом, сбоку - маленький браунинг в кобуре. Побывал он и на нашей батарее. Учебная тревога прошла хорошо. Потом Ворошилов вместе с сопровождающими зашел в столовую. Повар, увидев легендарного маршала, от неожиданности потерял дар речи.

" Что, обед готов" - спросил Климент Ефремович.

? Нет, - чуть слышно пролепетал повар. - Будет через час.

? Ах, хитрец, - сказал, улыбаясь, маршал, - боишься, что обедать у вас останемся? Не останемся, не бойся.

Он вышел из столовой и приказал выстроить батарею. Климент Ефремович за отличную боевую подготовку объявил всем благодарность и, сев в черную "эмку", уехал.

Приезд Ворошилова на нашу батарею стал огромным событием. Мы в деталях подробно обсуждали все, что произошло. У нас-то все прошло хорошо, а вот в соседнем полку, рассказывали, вышел казус. На одну из батарей Ворошилов нагрянул неожиданно. Дневальный, растерявшись, пропустил начальство, не вызвав дежурного по батарее и не доложив ему о приезде маршала.

? Где комбат" - сразу спросил Ворошилов.

? А вон, в домике, - ответил дневальный. Ворошилов прошел к домАку, отворил и видит: сидит за

столом спиной к двери командир батареи в одних трусах и что-то пишет в тетрадке. Ворошилов кашлянул. Комбат обернулся и, тут же подскочив, воскликнул:

? Климент Ефремович! Это вы"!

? Это я, - сказал Ворошилов. - А как ваше имя-отчество"

? Да Павлом Алексеевичем зовут.

? Очень приятно, Павел Алексеевич, - ответил Ворошилов и... взяв комбата под руку, повел его на позицию.

Так и шел комбат на глазах у всех в трусах и по приказу Ворошилова объявил тревогу.

Когда все собрались, Ворошилов дал задание: там-то, на такой-то высоте самолет противника. Открыть огонь. От неожиданности и неподготовленности все пошло скверно: орудия смотрели во все стороны, но только не на цель.

Ворошилов, ни слова не говоря, сел в машину и уехал

Стремясь создать более выгодные в стратегическом отношении границы на Западе, Сталин решил отодвинуть советско-финскую границу, которая на Карельском перешейке проходила слишком близко от Ленинграда. Сам Сталин принял в Кремле финскую делегацию во главе с Юхо Кусти Паасикти и предложил обменять территорию в 2700 квадратных километров вблизи Ленинграда на 5500 квадратных километров в Карелии. Однако финны должны были потерять при этом не только экономически более освоенные тсдомгеорми, но и свои главные линии укреплений. Финское правительство отклонило это предложение и не реагировало на прямые угрозы войны, с которыми выступил Молотов. Шел ноябрь 1939 года, и финны думали, что Советский Союз не решится начать войну перед началом зимы. Это было заблуждение: утром 30 ноября первые бомбы упали на Хельсинки, и Красная Армия перешла советско-финскую границу. Но это была и большая ошибка Сталина, пребывавшего в уверенности, что речь пойдет о короткой и не слишком дорогостоящей военной акции. Ведь против маленькой Финляндии была развернута армия в 450 тысяч человек, 1700 орудий, 1000 танков и 800 самолетов. Финляндия имела под ружьем 215 тысяч солдат, но всего 75 боевых самолетов. 60 старых танков, несколько сот орудий. Однако только первую линию финской обороны Красная Армия одолела без большого труда. На второй линии советские части завязли в боях. Атака шла за атакой, но успеха не было. Финны храбро оборонялись, они оказались лучше подготовлены к войне в зимних условиях. Одна за другой втягивались в войну все новые советские дивизии. Ворошилов лично руководил боевыми действиями, часто выезжая на фронт. Однако каждый километр отнятой у противника территории приходилось буквально устилать телами убитых и замерзших солдат. Раненые и обмороженные исчислялись сначала десятками, а потом, возможно, и сотнями тысяч. Зима 1939/40 годов оказалась невероятно суровой, морозы достигали временами 50 градусов. В таких условиях батальон финских лыжников мог и остановить, и разбить дивизию Красной Армии.

Неудачи Красной Армии вызывали раздражение и гнев Сталина. Еще до поражения Финляндии Сталин на многих неофициальных встречах выражал по этому поводу свое недовольство. Н. С. Хрущев вспоминал позднее:

"Сталин в беседах... критиковал военное ведомство, он критиковал Министерство обороны, он критиковал особенно Ворошилова, все сосредоточивал на персоне, на Ворошилове... Я согласен был со Сталиным и другие были согласны с этой критикой, потому что действительно в первую голову отвечал Ворошилов, потому что он много лет занимал пост министра обороны... Я помню, когда Сталин в пылу гнева острой полемики, а это не на каких-либо заседаниях, это происходило на квартире в Кремле и на Ближней даче. Вот там, я помню, когда Сталин очень критиковал, разнервничался, встал, значит, на Ворошилова, Ворошилов тоже... вскипел, покраснел, поднялся и... говорит на критику Сталина: "Ты виноват в этом, ты истребил кадры военные..." И Сталин ему соответствующую дал отповедь..."

Уже в феврале 1940 года Сталин отстранил Ворошилова от непосредственного руководства военными операциями, назначив командующим действующей армией маршала С. К. Тимошенко. Тимошенко получил подкрепление, в том числе несколько дивизий из Сибири. Имея почти 500-тысячную армию, Тимошенко начал генеральное наступление. Лед Финского залива стал столь крепким, что советские танки могли двигаться по нему в обход Выборга. В конечном счете СССР одержал победу, но крайне дорогой ценой. По западным оценкам, потери нашей страны исчислялись примерно в 300 тысяч солдат.

Итоги финской кампании рассматривались в апреле 1940 года на расширенном заседании Главного Военного Совета. На этом совещании много и довольно остро говорил о промахах наркома обороны Ворошилова Л. 3. Мехлис. Некоторые из выступавших спорили с Мсхлисом, но было ясно, что такой спор стал возможен лишь с одобрения Сталина. Были приняты решения, направленные на усиление боеспособности Красной Армии. Неофициально Сталин дал указание реабилитировать и освободить часть репрессированных командиров Красной Армии.

Чтобы как-то смягчить удар по престижу Ворошилова, его наградили орденом Ленина и назначили на пост заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров. Однако реальное влияние Ворошилова в партийной и военной иерархии явно уменьшилось.

Ворошилов В ГОДЫ Отечественной войны

Отечественная война началась для Красной Армии тяжелыми поражениями. Уже к концу первого дня гитлеровцы добились ощутимого успеха, а наркомат обороны и Генеральный штаб стали утрачивать- нити управления войсками. Сталин иа несколько дней уединился на своей даче и никого не принимал. Во главе созданной 23 июня 1941 года Ставки Главного командования встал Тимошенко. Важная роль принадлежала и Жукову, возглавлявшему Генеральный штаб. Особо тяжелое положение создалось иа основном, Западном фронте. Ставка направила сюда маршалов Шапошникова, Кулика и Ворошилова. Но и они не смогли ничего изменить или даже овладеть управлением войсками, чтобы упорядочить отступление. Видя разгром и беспорядочный отход многих частей, Ворошилов и Шапошников предложили создать новую линию обороны не по реке Березине, а гораздо восточнее - по среднему течению Днепра. Фактически продвижение немцев удалось временно приостановить еще восточнее - в боях за Смоленск.

Главная ответственность за поражения первого периода войны лежит, конечно, на Сталине. Но и спрос с Ворошилова также очень велик. Он виновен в том, что допустил избиение военных кадров. Он успокаивал страну речами, что Красная Армия якобы имеет более мощные огневые средства, чем любая другая, между тем как немецкая армия имела преимущество по большинству видов вооружения. Ворошилов как нарком обороны чрезвычайно преувеличивал роль конницы в будущей войне в ущерб развитию танковых соединений и войск ПВО.

1 июля 1941 года Ворошилова отозвали в Москву. Сталин вернулся к руководству страной и армией. Был создан Государственный Комитет Обороны, в который вошел и Ворошилов. Сталин возглавил Ставку Верховного командования, Буденный - Юго-Западное направление обороны, Тимошенко - Западное, Ворошилов - Северо-Западное. 11 июля Ворошилов с небольшим штабом прибыл в Ленинград, чтобы принять командование отступающими войсками на Северо-Западе. Интересно, что уже в июле не только молодые бойцы, но даже школьники разучивали новую песню, в которой был такой припев:

Призыв раздается: К вобеде виеред! В своих полководцах уверен народ.

Веди, Ворошилов, веди,' Тимошенко, веди нас, Буденный, В священный поход!

Прибытие Ворошилова и его штаба в Ленинград не вызвало в потрепанных и усталых войсках особого воодушевления. И командиры, и партийные работники на Северо-Западе еще хорошо помнили о неудачной финской кампании. Тем не менее ленинградская печать приветствовала Ворошилова. По многим предприятиям прошли митинги и собрания. В резолюции, принятой на собрании рабочих и служащих Кировского завода, утверждалось: "Назначение товарища Ворошилова иа пост Главнокомандующего войсками Северо-Западного направления еще раз говорит о том, какое громадное внимание партия и правительство уделяют колыбели социалистической революции - городу Ленина...

Да здравствует славный полководец Клим Ворошилов! Да здравствует знамя наших побед - великий Сталин!? Ленинградские поэты сочинили наскоро "Ленинградский марш":

Трубы, трубите тревогу, Стройся к отряду отряд. Смело, товарищи, в ногу, В бой за родной Ленинград!..

Всех нас вой па подружила, Думой спаяла одной. В бой нас ведет Ворошилов. Жданов зовет нас на бой!

Но назначение Ворошилова не изменило неблагоприятной обстановки на фронте. Отступление Красной Армии в Прибалтике продолжалось, и лишь на отдельных участках сражения шли с переменным успехом. К счастью для города, не слишком активно действовала ослабленная недавней войной финская армия. Тем не менее линия фронта постепенно перемещалась на восток, а численность советских войск и их вооружение уменьшались. Осложняла положение и необходимость эвакуации сотен тысяч людей и множества предприятий из Прибалтики главным образом через Ленинград.

В августе гитлеровцы вышли на дальние подступы к Ленинграду. Ворошилов действовал храбро, но неумело. У него было достаточно смелости, и он часто выезжал на передний край обороиы в зону прямой видимости противника. Но ему не хватало твердости в руководстве войсками. В конце августа Ленинград был почти окружен и лишился железнодорожной связи со страной. 1 сентября Ворошилов получил телеграмму Сталина:

"Ставка считает тактику Ленинградского фронта пагубной для фронта. Ленинградский фронт занят только одним - как бы отступить и найти новые рубежи для отступления. Не пора ли кончать с героями отступления? Ставка последний раз разрешает вам отступить и требует, чтобы Ленинградский фронт набрался духу честно и стойко отстаивать дело обороны Ленинграда".,

Однако отступление продолжалось, и 9-10 сентября после потери Шлиссельбурга Ленинград был окружен. Ворошилов 10 сентября лично возглавил атаку морских пехотинцев, но это был скорее акт отчаяния. 10 сентября 1941 года Сталин принял решение сместить Ворошилова и назначить на его место генерала армии Жукова. Жуков немедленно вылетел в Ленинград и прямо с аэродрома выехал в Смольный. С собой он вез короткую записку Сталина Ворошилову: "Передайте командование фронтом Жукову и немедленно вылетайте в Москву".,

Появление Жукова прервало совещание Военного Совета фронта, на котором обсуждалось, что надо делать, если не удастся удержать Ленинград. Но этот вопрос отпал сам собой, так как Жуков привез и приказ Сталина: не сдавать Ленинград, чего бы это ни стоило.

Никаких формальностей при сдаче командования фронтом не было, и Жуков доложил по прямому проводу в Ставку: "В командование вступил". Ворошилов собрал генералов штаба, чтобы попрощаться. "Отзывает меня Верховный, - с горечью сказал маршал. - Нынче не гражданская война - по-другому следует воевать..." Ворошилов хотел перед отлетом в Москву дать Жукову какие-либо советы, но последний довольно резко отказался от разговора с иим. Начавшийся уже через несколько дней новый штурм немцами Ленинграда был отбит под командованием Жукова. Как представитель Ставки Ворошилов некоторое время помогал командующему 54-й армии своему другу Кулику, который пытался пробиться на помощь Ленинграду с востока. Но маршал Кулик оказался неспособным умело руководить армией и потерпел поражение. Он был также смещен и строго наказан.

Ворошилова Сталин пощадил. Назначил от ГКО контролировать подготовку резервов Красной Армии в Московском Приволжском, Среднеазиатском и Уральском военных округах. В сентябре 1942 года Ворошилов стал Главнокомандующим партизанским движением. Ему был подчинен созданный еще весной 1942 года Центральный штаб партизанского движения, возглавляемый П. К. Пономаренко, первым секретарем ЦК КП Белоруссии. Он-то и являлся главным руководителем партизанского движения, ибо участие Ворошилова было лишь эпизодическим и формальным. Также чисто формальным было участие Ворошилова и в работе тыла. Бывший заместитель наркома вооружений В. Н. Новиков вспоминал:

Комментарии:

Добавить комментарий