Журнал "Юность" № 7 1989 | Часть I

ЗАСЕДАНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ

Рисунка Дмитрии Кедрине

Знаешь ли, что до следующего века осталось около четырех тысяч дней" Еще точнее? Считай сам. Так каким же он будет, следующий век? Быть может, попробуем его спроектировать"

Итак, "20-я комната" приглашает людей, умеющих думать масштабно и раскованно, для участия в работе диспут-центра "Проектируем будущее". Ждем от тебя собственных проектов, не списанных с чужих черновиков. Можешь ли ты предложить свою модель будущего"

Как лично ты хочешь жить в следующем веке, чего хочешь добиться, что иметь, что совершить"

Ждем твоих проектов и прожектов, твоих утопий и моделей, твоих концепций и сентенций, твоих выводов и идей. Думай!

На конверте пометь: "Проектируем будущее".,

Фото Валерия Гостева

"Есть только одна земля. Если мы не научимся жить на ней вместе - скоро никакой земли уже не будет.

Мы больше не хотим, чтобы нас защищали друг от друга. Мы хотим найти друг друга. Другие за нас это ие сделают.

Большая политика - дело слишком важное для того, чтобы занимались им одни политики. Поэтому мы сами иачием действовать.

Железный заиавес может нас разделять, только пока мы это позволяем, ни на минуту дольше.

Если мы научимся жить вместе по-другому, если нам удастся найти друг друга, тогда для старого поколения и лидеров мира трудно будет продолжать свое дело ио-старому.

Мы все разные, и по возрасту, и по политическим взглядам, и по культурным и социальным установкам. Но нас объединяет одно: желание взить на себя ответственность за наше будущее. И мы хотим, чтобы вы сделали то же самое.

С дружеским приветом Next Stop Soviet*.

Первый десант "иекстстоповцев" высадился в Неваде, следующая остановка - СССР. Принципы вх грандиозной акции отражают надежды в авшей молодежи: мир на плввете, отказ от войн, борьба за экологнческв частую среду, сотрудничество в области театра, живопвси, фотографии, выпуск совместных советско-скандвиавских иечатных издавий а т. д.

Когда я виервые год назад прочитала проект оргаивэации встреч-диалогов, общих собраивй, даскуссай, то эасомаева-лась в успехе акции. Идев ирекрасиые, но их "г,лобальность" (горький комсомольский опыт) настораживала. Сомнения рассеялись уже на иервой истрече а вюле 1988 года и Москве. Решимость, смелость и организаторский талант отличали ребят и деиушек из Коиеигагеиа, Стокгольма, Осло. За их плечама была акция ?Next Stop Nevada*, митинги протеста иротни ядервого оружия около американских воевиых баз, дружеские "тусовки" с молодежью США. Теперь они пришли к иам.

Молодые скандинавы поедут в города-побратимы в Союз и вступят вместе с советскими молодыми людьми в диалог о зависимости условий жизни людей от уровня архитектуры городов, о молодежных мероприятиях в области культуры. Тема: чему мы можем научиться друг у друга?

В ?Next Stop* - скандинавском молодежном движенвв - все равны. Демократия полная: решения принимаются ие большинством голосов, а лишь после ныработки првемлемо-го для всех варианта. Начальства нет, существуют лвшь координаторы груни ио интересам н отдельным проблемам. Все иредложеиня и пожелания регистрируются, изучаются и обобщаются. В Москве для этого иостоянио действует информационный центр - компьютерный клуб "Вариант". Его телефоны: 420-86-11 в 420-90-22.

Ожидается, что в сентябре нять тысяч молодых представителей скандинавских стран пересекут границу СССР на самолетах, автомобилях, кораблях, велосипедах, скейтах, надувных лодках и иешком.

Две веделн они будут жить в советских семьях во многих городах и селах страны, учиться языку, традициям, навыкам, ходить с нами в институты, на работу, в школы, и кинотеатры, на дискотеки. Четырнадцать дней мы, в свою очередь, будем ноствгать их знания, привычки, характер, язык. Надеюсь, мы станем ближе восле этого.

Множество маленьких и больших скандинавских театров будут давать представления и совместно с советскими театрами работать над организацией общих спектаклей. Одна из групп? шоу-театр "Ленинград-89" из города Орхуса.

...Во время перной встречи-диалога плакала на общем собрании мужестаеаиая, собранная, стойкая Гика из Дании. "Мие страшно иодумать," говорила оиа сквозь слезы," что иам может помешать тысича преград, что все может сорваться в любой момент. Но мы же люди, одинаковые люди, хоть и говорим на разных языках. Мы просто обязаны иоиимать живущих рядом и ие представлять соседей врагамв. Так неужели мы ие сможем понять друг друга??

Существует более двухсот отделений ?Next Stop* в Скаи-диваиви. С нашей стороны в движении принимают участие множество формальных и неформальных организаций: Комитет молодежных организаций, Фонд наследия Вернадского, "Слобода", "Общииа" и другие.

Советские и скандинавские специалисты в области журналистики будут обмениваться материалами и готовить совместные публикации. Некоторые из них будут работать друг у друга в соответствующих редакциях. Тема: ответственность средств массовой информации за прогресс.

Медлевио выводя звуки "архитрудного" русского изыка, говорят датчане: "Мы хотим дружить с вами. Приглашаем вас в Копенгаген". Шнеды раздают значки со своей символикой. Нориежцы тщательно эаиисывают и блокноты наши адреса и вмева. А мы" Вспоминаем нозабытые со школьных иремен английский н немецкий. Приглашаем друзей в звако-мых на встрече ?Next Stop", гордо иосим на свитерах, воротниках, лацканах маленькие малвиоиые значки с иаднвсью ?UHge for fred".,

И еслв где-нибудь в Москае я вижу юиошу или денушку с таким значком, то стаиоиитси радостно: это мой едиво-мышлевник и друг. Нас много, и мы иобедим.

Хотите присоединиться к нашему движевию? У вас еще есть иремя. И тогда в сеитибре вас ждут две удивительные недели общения со сверстниками из Скандинавии.

Елена АВДЕЕВА

II го чеках uluiiociiiu

Пока комсомол мучается в поисках новых форм существования, пытается восстановить авторитет у молодежи, неформальная среда выдвигает своих лидеров.

Среди них есть люди, настроенные крайне радикально. Есть и умеренные, готовые к сотрудничеству с тем же ВЛКСМ. Но всех их объединяет одно. Четкая программа, отрицание застарелых догм, свободное, независимое мышление. Большинство неформальных лидеров готовы не только к произнесению речей, но и к действию.

Так за кем же пойдет молодежь"

Рубрику "В поисках личности" мы открываем расскалом о Борисе Кагарлицком.

Крошечкам каморка пол лестницей - лифтерская - битком набита книгами, журналами и газетами на разных языках, исписанными листами. В такой обстановке мы впервые беседовали с Борисом Кагарлицким у него на работе почти два года назад. Борис делился планами, в реальность которых верить очень хотелось, но не очень получалось. Речь шла о создаваемой им и еще несколькими лидерами молодежных общественно-политических групп Федерации социалистических общественных клубов (ФСОК)

К гарлицкий утверждал, что в будущем она может вырасти в массовую политическую организацию. Но фактически занимались тогда координацией клубов, разработкой общей программы действий всего 12 человек. Остальные продолжали в основном существовать в рамках своих клубов. А чего стоили тогдашние встречи оргкомитета зарождающейся Федерации на какой-нибудь очередной квартире, где в прямом и переносном смысле стоял дым коромыслом и несколько человек одновременно пытались убедить друг друга в тех или иных теоретических положениях. Со стороны эти бурные, непримиримые споры выглядели не особенно обнадеживающими. Борис казался среди всех самым спокойным и оптимистично настроенным. Но даже он тогда не представлял себе, во что все это выльется через два года...

Лидеры образовывающихся то тут, то там народных фронтов относятся, на мой взгляд, к совершенно новому для нас социально-психологическому типу политика, человека, для которого общественно-политическая деятельность стала основной, почти профессиональной, не являясь при этом его должностью. Сталкиваясь с такими "неформальными" лидерами, представители власти не знают еще толком, как себя вестн. Тем временем эти люди играют все большую роль в общественной жизни.

Откуда же берутся и как формируются "д,ирижеры", как принято было называть их в прежние времена? Некоторые считают, что обычно это социально неблагополучные, не нашедшие себя в других областях деятельности неудачники без определенных занятий, для которых политика - игра, заполняющая вакуум.

Борис Кагарлицкий - живое опровержение многих наших стереотипов, связанных с представлениями о лидере "неформалов" как о пламенном трибуне (немного крикуне), полном эмоций, желчном и, конечно, немного страдальце. В Кагарлицком ничего подобного нет: первое, что бросается в глаза," это его серьезность, сосредоточенность. Никакого многословия, бессмысленного бичевания, многозначительного вида. Никаких признаков имиджа гонимости и "неформальности": ни безумного взгляда, ни длинных волос. Вид у Бориса по-домашнему аккуратный, и его можно принять за молодого специалиста любой интеллигентной профессии. Собственно, он им и является, только в немного непривычной для нас области.

Он нерно определяет ссОи как "педики от политики". Действительно, ему место скорее не на трибуне, а на кафедре. Он хороший психолог и дипломат, легко общается с самыми разными людьми, умеет убеждать и доступно объяснять сложные вещи. В нем нет полемической злости, разве только иногда чуть заметное раздражение умного человека, вынужденного выслушивать давно никому не интересные банальности или глупости.

Биография Кагарлицкого, несмотря на то, что ему недавно исполнилось 30 лет, вместила в себя многое.

Вырос он в театральной семье. Его отец Ю. И. Кагарлицкий - один из известных в нашей стране и в Европе театроведов, культурологов. Его книги по истории английского театра издаются в Англии. Мать - переводчица с английского. Казалось, что выбор Бориса с самого начала был предопределен: сначала английская спецшкола, затем поступление на театроведческий факультет ГИТИСа. Всюду он учился на "отлично". Что же заставило его так круто все изменить"

В десятом классе Борис взахлеб читал работы Ленина и Маркса, на первых курсах института посещал факультатив Г. Дадамяна по социологии - одно из немногих тогда мест, где на серьезном уровне преподавалась эта наука. На каникулах ездил по приглашению в ГДР и проводил время несколько необычно для советского туриста - в библиотеке. Там ему попалась книга Эриха Фромма "Марксова концепция человека", которая помогла понять, что наш привычный диамат-истмат, во многом сконструированный в 30-е годы, еще не весь марксизм.

В 1978 году Кагарлицкий познакомился с группой молодых историков, в основном из Института мировой экономики, близких ему по интересам, взглядам. Они занимались выпуском самиздатовского ежегодника "Варианты". Сборник выходил всего в нескольких экземплярах и был скорее аналитическим, чем пропаганднетским.

? В отличие от тогдашних диссидентов нас больше интересовало "право на колбасу", чем права человека. Если диссиденты ограничивались декларациями политического порядка, то мы пытались создать социально-экономическую модель развития общества по социалистическому пути," вспоминает Кагарлицкий.

Через некоторое время Борис и еще несколько человек начали выпускать "Левый поворот" - издание меньшего объема, но более регулярное. Там не было ничего такого, о чем бы не говорилось сейчас в нашей прессе. Однако в то время это было крамолой. В 1980 году Бориса перед самой защитой отчислили из института.

Последующие два года Кагарлицкий считает самыми плодотворными в своей жизни. Он устроился на работу почтальоном, свободного времени - навалом. Учил и доучивал языки: английский, немецкий, французский, итальянский,

(позже, в бытность лифтером, выучил еще испанский). Пользуясь знанием языков, работал в библиотеке - допуск в спецхран оставался еще со студенческих времен. Написал за это время две книги: "Диалектика надежды", о влиянии сталинизма на историю социалистического и коммунистического движения в других странах, и "Мыслящий тростник? (издана в Англии в 1988 году), о взаимоотношениях русской интеллигенции и государства. Впоследствии эта книга получила Дойчеровскую премию - за вклад в развитие марксизма. Сейчас она переводится на японский язык.

Тогда же Борис познакомился с Роем Медведевым, помогал ему с языками, работал в библиотеке.

После некоторого перерыва возобновился выпуск "Левого поворота". Содержание его было прежним: о возможности рынка при социализме, о неизбежности реформ...

"Мне казалось, что нас не тронут - уж очень несерьезно то, что мы делаем"," вспоминает Борис. Однако он ошибся. Отнеслись к ним даже чересчур серьезно. Одного Кагарлицкого приехали забирать на трех машинах 12 человек. Говорят, что Борис тогда отквзался идти. "Я еще сплю," заявил он,? 7 утра. Если вам надо, можете меня отнести". И его действительно отнесли по лестнице в машину...

Кагарлицкого, как и других членов его группы, обвиняли в антисоветской агитации и пропаганде, создании антисоветской организации. Но через тринадцать месяцев их дело было закрыто, не дойдя до суда, после смерти Л. И. Брежнева и прихода к власти Ю. В Андропова. В воздухе уже носились перемены.

? Изменилось ли что-нибудь в твоих взглядах за время перестройки" - спрашиваю я у Бориса.

? Конечно! Сейчас уже просто невозможно стоять на тех же позициях, что в начале 80-х. Тогдашняя моя деятельность была хорошей подготовкой. На уровне модели мы уже тогда просчитали многое из того, что происходит сейчас. Сегодня многие еще только говорят то, что не могли сказать 10 лет назад, но это уже неактуально. Например, доказывают необходимость рынка, давно очевидную. А вариантов баланса между рынком и планом великое множество, и вопрос сейчас в том, какой из них наиболее приемлем. Жить при перестройке - немного другое, чем ее прогнозировать.

"жизнь при перестройке" обернулась для Бориса и другими переменами. Это был бросок от письменного стола, из библиотеки в аудиторию, постоянно наполняющуюся "под завязку", задающую одни и те же вопросы, часто на уровне ликбеза. ("Это самое тяжелое - постоянно повторять одно и то же".,)

Интерес молодежи к политике возрастал в геометрической прогрессии. Из политклуба при объединении "Наш Арбат" образовался Клуб социальных инициатив (КСИ). Через некоторое время объединили свои действия с "Общиной" из МГПИ, стали подтягиваться все новые и новые люди. Небольшого сообщения в "Собеседнике" о встрече-диалоге общественно-политических клубов оказалось достаточно, чтобы начала формироваться Федерация социалистических общественных клубов.

В оргкомитете ФСОК Борису пришлось заниматься несколько непривычной для него организаторской работой: координацией между собой и контактами с новыми, в том числе иногородними, группами, перепиской, перезвонкой, регулированием отношений с КМО, комсомолом, представителями власти. Нужно было наладить выпуск изданий Федерации - "Общины" и "Левого поворота".,

Летом 1988 года Кагарлицкий помогал Тушинской экологической группе в ее борьбе за сохранение реликтовой рощи, а потом и в организации общемосковских митингов в защиту зеленых насаждений в городе. Прошлой зимой по приглашению организации "зеленого" движения Италии "Друзья Земли" Борис ездил в Болонью, выступал там на фестивале западной альтернативной прессы экологического и леворадикального направления.

И все-таки основной для него остается "общественно-педагогическая" деятельность. Он ведет семинар по социологии, экономике и общественной жнзни страны, через который проходят практически все новички. В апреле 1988-го Кагарлицкий организовал семинар активистов из других городов. Многие из них сейчас вместе со своими группами участвуют в движении за создание Народного Фронта РСФСР. Несколько раз Бориса приглашали выступать в МГУ с лекциями о НФ и по теоретическим вопросам. В прошлом году он ездил в Саратов на Бухаринские чтения, а этой весной - в Иркутск по приглашению Байкальского Народного Фронта.

Я попросила Бориса изложить кратко свою политическую платформу, с которой он выступает на общественной трибуне, ведет семинары.

? Во-первых, я уверен, что необходимы блоки типа Народного Фронта, стоящие на широкой социалистической платформе и действующие в рамках существующей Конституции. Нам нужно сейчас не пятьдесят маленьких партий, появление которых ничего не изменило бы, а широкое массовое движение с программой и собственным лицом, в первую очередь для создания демократического механизма принятия важных решений, в том числе экономических.

Необходимо добиваться реальной власти Советов, принятия нового избирательного закона, восстанавливающего прямые и равные выборы в Советы всех уровней.

Мы боремся за создание в трудовых коллективах механизмов для подлинной защиты прав трудящихся, за улучшение материального положения студентов, за реорганизацию всей системы обучения общественным наукам, создание Союза ученых, приравненного к творческим союзам...

Можно задать вопрос: а зачем вообще нужны "новые лидеры" типа Кагарлицкого, если требования, которые они выдвигают, во многом совпадают с тем, что появляется на страницах газет" Ответ в самом существовании НФ, ФСОК. Есть огромная потребность у молодежи и более взрослого поколения в организаторах, идеологах, занимающихся непосредственным привлечением масс к общественной жизни, участию в перестройке. До последнего времени у нас их вообще не было: политик и работник аппарата не одно и то же. И вряд лн уже пришло время беспокоиться, не вырастут ли из этих "полупрофессионалов" новые бюрократы. Скорее стоит опасаться появления ловких манипуляторов общественным мнением, и именно поэтому среди многочисленных новых лидеров имеет смысл выслушать и попытаться понять хотя бы наиболее известных.

Виктория БАЛОН

"Социалистическая инициатива наказуема исполнением!" - гласит поговорка в "неформальном" варианте. Инициативная группа "молодых социалистов" предлагает провести в конце июля - начале августа встречу единомышленников. Мы надеемся, что после двухнедельной ?школы" вы сможете ответить на классический вопрос: "Что же такое социализм?? Труды Маркса, Ленина, Бухарина, Троцкого, Маркузе, изучение зарубежного опыта не по "критическому" переложению, а по первоисточникам. Это трудно, но необходимо. Мы ждем вас, преподаватели н студенты!?

Комсомольская организация Ml У наладила выпуск собственного бюллетеня. В нем будут публиковаться не только переводы классических зарубежных авторов, но и работы советских специалистов, доселе известных лишь "узкому кругу лиц". Рынок - панацея или средство"; проблемы общественно-политического движения; куда идет комсомол" - таковы будущие темы университетского издания.

Расследование ведет "20-я комната?

События поначалу развивались вполне по законам детективного жанра. Звонок в редакцию, сообщение о том, что свердловская милиция проявила неожиданный "интерес" к пионерскому отряду "Легенда" и что некоторых детей увезли на допросы прямо из школы...

...И вот брошены дела, оформлена командировка, и самолет приземляется в ночном Свердловском аэропорту. У турникета меня встречает группа ребят лет 20"25. Ушанки, очки, волосы чуть длиннее обычных.

И мы едем, а потом идем по ночному городу, и стук каблуков по льду отчетливо слышен на фоне морозной тишины. По дороге знакомимся. Олег Денисенко, Гриша Рейхт-ман, Алеша Кибирев - создатели и руководители пионерского отряда "Легенда". Отряда не совсем обычного. Во-первых, существует он не в школе и даже не во Дворце пионеров, а вроде как сам по себе. Многие руководители и инструкторы в "Легенде" - воспитанники знаменитой "Каравеллы" Владислава Крапивина, ушли оттуда по идейным соображениям, не нравится авторитарный стиль руководства. Считают, что в "Легенде" больше свободы и демократии, вес дела в отряде решает совет, на который взрослые не допускаются. Строение "Легенды" напоминает строение римского войска - когорты, центурии. Занимаются ребята углубленным изучением истории и философии, морским делом, фехтованием, выпускают литературные альманахи, играют рок-музыку - согласитесь, несколько необычно для пионерского отряда. Впрочем, статус пионерского отряд получил в декабре прошлого года, до этого в течение двух лет считался просто клубом. Все это время руководители и инструкторы работали в "Легенде" на общественных началах. Сейчас горком ВЛКСМ обещает найти ставку педагога-организатора. Вообще с горкомом отношения неплохие. Правда, секретарь горкома Ирина Темникова считает, что пионерскому отряду необходимо заниматься каким-то социально значимым делом, приносить пользу окружающим людям, а не замыкаться внутри себя. Ребята с ней вроде бы согласны, но руки до всего не доходят. Мы обсуждаем все эти проблемы в студенческом общежитии Уральского университета. Потом все 1амолкают и начинает говорить Олег Денисенко. Ему 23 года, учился на истфаке, бросил, последнее время нигде не работает, безусловный лидер "Легенды".,

? Посмотри, сколько кругом проблем: дети уходят из дома, дохнут от наркотиков, ищут спасение в религии, пытаются думать и не соглашаться. А о чем спорят в пионерской организации - стоит ли отдавать салют, когда подходишь к барабану, и до какого класса надо носить галстук? Да не верят дети в эту пионерскую организацию. Они вообще ни во что не верят.

Я считал своей главной задачей научить детей думать самостоятельно и не бояться. Три года назад многие из ребят в отряде втихую курили и пили, и все было нормально, и все были довольны. Сейчас ребятам очень сложно, потому что они стали способны на мысли, на которые не способны взрослые," это, конечно, не может не радовать. Но это страшная боль. Для них. Для меня. Потому что я не знаю, что делать дальше. Потому что я думаю, а нужно лн было все это"

...Знакомлюсь с тринадцатилетним поэтом Сашкой Смирновым. Открытое лицо, живые глаза - пацан как пацан. Стихи сочинять начал в "Легенде". Вообще отряд свой безумно любит. Может пропадать в "легендарном" подвале с утра до вечера.

? В школе всем все по фигу, только и разговоров, что про видео. Курят, пьют, матерятся - даже девчонки. Я бы тоже такой же, наверно, был, если бы не ходил в отряд. Дома каждый день: "Какие отметки"? Ни о чем другом с родителями не разговариваю. Зачем? Если тяжело, иду в "Легенду", знаю: там поймут.

Полтора месяца Сашка был в "Легенде" диктатором (в критические моменты в отряде вводится такая должность, тогда вся власть в руках одного человека). Быть диктатором ему не понравилось, он вообще считает, что высоких должностей быть не должно, потому что любая власть развращает. Интересуется древней историей и философией.

Шестого февраля Саша Смирнов и двенадцать его товарищей оказались в городском управлении внутренних дел...

"Я сидел на втором уроке. Вдруг меня вызывают: "Смирнов, с вещами!? Я вышел, во дворе стоял рафик, на нем нас привезли в УВД. Привели в актовый зал, посадили через ряд, сказали: не разговаривать. Потом меня пригласил на беседу инспектор по делам несовершеннолетних. Спрашивал, чем я интересуюсь, чем занимаемся в "Легенде", почему родители недовольны. Неожиданно в кабинет зашел какой-то мужчина в штатском и говорит: "Ну что, есть у вас в отряде гомосексуализм? Признавайся!? Я отвечаю: "Нет". А он: "Да, странно. А ваши руководители уже признались". "Какие руководители"? "Так я тебе сразу и скажу". Потом нас всех собрали у следователя Далевского. Он спросил: "Ну что, ребята, будем разгонять отряд?" Мы, конечно, закричали: "Оставим!? А он говорит: "Тогда вам нужен другой руководитель, не Денисенко. Потому что руководитель должен быть примером. А примером не может быть человек, который нигде не работает". Потом нас привезли в школу. Это было уже после пятого урока".,

Примерно так же описывали происшествие и другие ребята. Сначала разговоры "за жизнь", потом внезапный вопрос в лоб о гомосексуализме или наркомании, уловки типа "Зачем ты врешь" Твои друзья уже сознались!". Заурядные милицейские приемы, много раз описанные в детективах, показанные по телевидению. Сразу видно, следствие вели "знатоки".,

Да, операция была подготовлена и проаедена блестяще. Семь человек взяты в школе, пять в отряде, один дома. Одновременно успели "посмотреть" книги Олега Денисенко, хранящиеся у Димы Жукова. Естественно, без санкции на обыск. Зачем? Достаточно устного согласия владельца книг. Ничего противозаконного, однако, не нашли. Уголовное дело заводить не стали.

...В здание ГУВД я, признаться, входила с некоторым священным трепетом - ведь здесь работают люди, охраняющие покой и сон Свердловска, здесь едва не была раскрыта шайка гомосексуалистов и наркоманов. Подполковник милиции Эдгар Юрьевич ДалевскиЙ вполне соответствовал общепринятому образу благородного следователя: проницательные глаза, хитрая улыбка, хорошо поставленный голос, манера недоговаривать до конца.

? Так что же произошло, Эдгар Юрьевич?

? Около месяца назад к нам обратились с устной жалобой двое учителей, потом поступили два заявления родителей. Очень было похоже, что в "Легенде" совершается ряд преступлений. Мы предприняли предварительные шаги - беседовали с несколькими родителями, с некоторыми бывшими руководителями отряда. Наша уверенность укрепилась. После всего этого проверить достоверность информации можно было только одним способом - поговорить одновременно со многими ребятами. Что мы и сделали.

Подполковник ДалевскиЙ отказался уточнять, какие именно факты приводились в заявлениях, не разрешил корреспонденту ?Юности" прочитать жалобу родителей. Зато еще до начала проверки охотно показывал ее Ирине Темни-ковой, секретарю горкома ВЛКСМ.

"Третьего февраля мне позвонил ДалевскиЙ и сказал, что в "Легенде" непорядки, - рассказывает Ира." Шестого февраля в понедельник я пришла в УВД. ДалевскиЙ дал мне прочитать заявление одной мамы - тоненькую ученическую тетрадку, полностью исписанную. Когда я прочитала ее, пережила сложное чувство, не могла определить, как относиться к этому. Какие-то страшные факты, ужасные, нелепые обвинения. Думала: неужели правда? В шоке была жутком. Через день позвонил Эдгар Юрьевич, сказал: "Не подтвердилось".,

Да, как говорится, факты не подтвердились. Ребята в один голос отрицали и гомосексуализм, и наркоманию. Некоторые даже долго не могли понять, о чем их спрашивают. Поняв, плакали, требовали экспертизы. Экспертизу им не устроили, но на всякий случай взяли у некоторых письменные объяснения.

? Понимаете," сказал в конце нашего разговора ДалевскиЙ,? я не могу чью-либо сторону принимать. Я должен принимать сторону закона. Сейчас я проверку закончил. Ни о каком привлечении к уголовной ответственности руководителей "Легенды" речь не идет. Считаю, что мы поставили точку.

Мне тоже очень хотелось бы поставить на этом точку...

Ребята из "Легенды" были единодушны: всему виной мама одного из мальчиков, "написавшая на сына донос" и запретившая ему ходить в отряд. Однако, объясняли мне, она не сама до этого додумалась. Ей посоветовал некто Дима Каменщик, один из инструкторов "Легенды", ушедший оттуда, но тем не менее претендующий на власть в отряде. В общем, цепочка выстраивалась довольно стройная: Дима Каменщик из корыстных соображений рассказывает одной маме про безобразия, творящиеся в отряде, испуганная мама идет в УВД, ну, а дальше уж "следствие ведут знатоки". В такую схему не очень-то верилось, но, как пишут в детективах, версию надо было проработать, и я решила встретиться с этой мамой, виновницей стольких отрядных бед. Имя и фамилию ее я по понятным причинам указывать не буду. Эта женщина от встречи со мной категорически отказалась, сославшись на большую занятость, но по телефону мы все же поговорили.

? Я не знаю, откуда пошли эти слухи о том, что я клеветала на "Легенду". Ведь известно, что была жалоба учителей. Денисенко и все остальные просто клещами впились в сына, в меня. Они постоянно'ходят в школу, встречают сына после музыки, настраивают его против меня. Если дальше так будет продолжаться, мне придется обращаться в прокуратуру.

? Почему вы запретили сыну ходить в "Легенду??

? Во-первых, потому "что он стал плохо учиться, из потенциального отличника превратился в потенциального двоечника, говорит, что в школе ничему не учат. Я знаю, это влияние "Легенды". Там даже в рок-песнях поется, что, мол, учитель - дурак, а мать - домохозяйка. Сын вообще очень изменился. У него появился какой-то нигилизм, начались конфликты со мной. А я мать и имею право направлять сына, и это мне ставится в упрек "Легендой". Я считаю, что люди, которые сами в жизни не устроены, со своими завиральными идеями не должны работать с детьми.

Вопрос о взаимоотношениях детей и взрослых - один из самых важных в "Легенде".,

? Однажды," рассказывает Олег Денисенко,? я провел такой мини-опрос. Интересовался у ребят: какой первый вопрос задают вам родители, когда приходят домой с работы. Вариантов немного: "Уроки сделал"", "Какие оценки получил"". И это спрашивают родители, которые не видели своего ребенка целый день! А ведь первый вопрос должен быть: "Что хорошего" Что хорошего, сын, было у тебя в этот день"? Знаешь, что меня потрясает" То, что родители никогда ничего не доказывают ребенку, просто запрещают, даже не считая нужным объяснить, почему запрещают, иногда даже не понимая зачем," это же рабская психология. Дети - самые бесправные, самые незащищенные люди в нашем обществе, не защищенные даже от собственных родителей. Вся эта история с УВД для меня была страшным ударом. Потому что я понял, что не в состоянии защитить детей. Я могу сейчас только кричать: "Терпите, пока не станете взрослыми, пока не будете самостоятельными".,

У Олега сейчас нет позитивной программы. Он просто не знает, что делать. Чувствует, что зашел в какой-то тупик. А тут еще эта история с ГУВД. Проверка вроде закончена, а на тебя смотрят, как на чумного, мол, дыма без огня не бывает. Олег повторяет одну фразу как заклинание: "Выход - либо продаться, либо бежать. Я буду бежать". Публично, на родительском собрании заявил о своем выходе из "Легенды". Устал. Не уверен в своих силах. Но я знаю твердо: он вернется. Не сможет бросить детей, которые ему доверяют. Ибо "Легенда" не просто этап в его биографии, это еще его мировоззрение, гражданская позиция, если хотите...

И была у меня еще одна встреча, о которой я не могу не рассказать. Встреча с Димой Каменщиком, тем самым "претендентом на престол", который, по мнению ребят, заварил всю кашу. Три месяца он работал в "Легенде" инструктором по фехтованию. Дима - полная противоположность Олегу. Подтянутый, собранный, уверенный в себе, в своей правоте, убеждающий в ней всех окружающих. Он ушел из "Легенды" за два месяца до Денисенко. Тоже устал.

? Надоела эта атмосфера всеобщей безалаберности, безответственности. Слова, одни красивые слова. Они словно сговорились при мне ничего не делать.

Дима смотрит слегка насмешливо. Говорит аргументированно, приводит неопровержимые доводы, факты. В суждениях резок и категоричен, даже слишком категоричен. Рассказывает, как собирались в "Легенде" то строить яхты, то выпускать газету, то ремонтировать помещение. Проекты так и остались проектами.

? Организатор - это не тот. кто смел в замыслах, а кто последователен и упорен в их исполнении. Денисенко - безнадежно плохой организатор. Он безволен, слаб, безалаберен. И все остальные лидеры в "Легенде" - тоже никакие. Они не то что отрядом, собой управлять не в состоянии. Поэтому никакого труда не составляет захватить власть в отряде в свои руки, если вопрос вообще так стоит. С этими людьми просто смешно конкурировать. Нт я не в состоянии взять "Легенду" на себя, потому что не смогу уделять ей столько времени, сколько уделяет Денисенко, потому что у меня другие планы в жизни, потому что у меня серьезная и интересная работа.

Дима работает ассистентом на телестудии. Хочет стать журналистом. Собирался писать статью о "Легенде", может быть, поэтому задержался в отряде, захотел поговорить с той самой мамой, запретившей сыну ходить в отряд.

? Я видел, что ее что-то не устраивает. Меня заинтересовало, что именно. Я позвонил и договорился о встрече. Она высказала мне свои претензии. Я попытался ее разубедить, сказал, что глупо не пускать ребенка в отряд. Он ходит туда, потому что ничего другого нет, ему нужен коллектив, которого нет ни в школе, ни дома. Мне показалось, что она меня поняла. Следующий разговор у нас был через несколько дней. Я заметил, что она пытается подвести меня к мысли, что в "Легенде" все плохо потому, что там занимаются гомосексуализмом. Я сказал ей прямо, что фактов, доказательств у меня нет. Естественно, мне в голову не могло прийти, что наш разговор будет иметь такое продолжение в УВД. Хотя я наверняка не могу сказать, кто из родителей писал жалобу.

Мы сидели на кухне и пили чай. Дима с присущим ему максимализмом, четко деля мир на черное и белое, рассуждал о журналистике, педагогике, анализировал историю "Легенды". "Понимаешь." объяснял он." я тут виноват не больше, чем человек, который переходит улицу в желтой шапочке. Шофер засмотрелся на нее и задавил старушку. Если рассуждать логически, получается, виноват владелец желтой шапочки. А вообще-то сама видишь," сказал Дима на прощание," материал совсем не такой сенсационный, как ты ожидала". "Да"," кивнула я головой. И вспомнила слова Олега: "Что я могу им предложить" Терпите, пока не станете взрослыми, пока не будете самостоятельными. И, я вас очень прошу, не свихнитесь".,

P.S. Перед сдачей материала я позвонила в Свердловск. Леша Кибирев, новый руководитель "Легенды", сообщил мне последние новости: Олег Денисенко устроился сторожем и пишет книгу. Приходили ребята из военно-исторического центра, предложили вести фехтование и йогу. Горком выбивает ставку педагога-организатора. В общем, все нормально.

? Значит, смотрите в будущее с оптимизмом?

? Сейчас, знаешь, какая-то апатия у всех. Нет запала, надежды. От шока люди еще не отошли. Я думаю, со временем это пройдет.

Да, конечно, пройдет. Но я не думаю, что эта история останется последним испытанием, выпавшим на долю отряда. Потому что пока странное и непривычное будет вызывать раздражение и злость, а не интерес, пока мы не научимся терпимо относиться к чужому мнению, пока инакомыслие не станет обычным явлением, конфликт "легенд" с обществом неизбежен.

Инна ЛЕЩИНЕР.

Свердловск - Москва

Виктор КОЗЬКО

ХРОНИКА

НЕСОСТОЯВШЕГОСЯ МИТИНГА

Само небо, земля, погода в те дни были крепко набекрень: не то поздняя осень, не то ранняя зима. И зрело предощущение беды неведомой и невидимой, подступающей все ближе и ближе опасности, сжимающей и перехватыаающей дыхание и горло.

Можно ли назвать точную дату факта или события, если они вечны" Ошибки не будет, с чего ни начнешь. Киношники, например, определили себе точку отсчета музыкальную. Как ударят барабаны, как зазвучат фанфары, как польется: "Я другой такой страны не знаю..." - так и знай, они идут. Вот с этого можем начать и мы, потому что все на ете короли по части составления сценариев довольно примитивны. Не мудрствуя лукаво и тридцатого октября, они тоже начали с музыки военного оркестра.

"Широка страна моя родная" загремело, понеслось тридцатого октября в 13.00 от ворот Московского кладбища. Предполагалось, что песню эту у ворот кладбища вслед за оркестром подхватят комсомольцы, чей день рождения праздновался накануне, а сегодня должен был продолжиться их массовым гуляньем в районе кладбища.

Но комсомол и комсомольцы по непонятной причине не пожелали массово гулять в отведенном им властями месте, хотя на ту минуту были там почти все комсомольские вожаки. И массы были. Массы почему-то не подхватили бодрый напев, не пошли за оркестром. Не для гулянья среди могил вышли минчане, в том числе и комсомольцы, в тот день. Совсем не для гулянья.

Сотни, тысячи минчан с двух сторон Ленинского проспекта спешили по тротуарам к Московскому кладбищу. Шли плотно, как в очереди к Мавзолею, молодежь с цветами в руках, шли с детьми и женами взрослые, иные катили перед собой детские коляски. Останавливались перед красно горящими светофорами, ждали дозволяющего зеленого. Дорога была длинной. Метро на подъездах к кладбищу было закрыто - "по техническим причинам". Общественный и личный транспорт остановлен милицией - без объявления причин. Все перекрестки оцеплены многослойными нарядами милиции, мышь не проскочит. Проезд был разрешен только милицейским машинам и автобусам, но единственными пассажирами тех автобусов опять же были люди в милицейской форме. И не просто милиционеры, а все сплошь офицеры или курсанты.

Беспрепятственно проходили и военные машины, непонятно откуда выползшие, потому что Минск и минчане ни до, ни после их не видели. То были машины специального назначения, видеть их раньше никто не видел, но, похоже, в деле они когда-то уже побывали. Досталось им. Защитного цвета краска сверкает свежестью, и режут глаз отлакированные черным, как нагуталиненные, номерные знаки, а сами машины, металл их, словно прошли через метеоритный дождь.

И шли они державно и неторопливо, как могут ходить в тиши зеленого леса тяжелые танки, ползли, смрадно пованивая переизбытком заключенной в них мощи, зная об этой мощи, презирая штатскую дерганность, суету и спешку. Свежеумытые, жаркие и мирные, пожарные машины казались под их зеленой сенью просто елочными игрушками. Как лицо младенца, ангела-херувима, среди них были чисты и невинны юркие медицинские "Скорые помощи".,

Кому только они должны были оказывать помощь" По какому покойнику, что за слеза такая горючая сумасшедшая, слеза всенародного горя с потерей чувств и сознания должна была пролиться, если кортеж, механизированная рать, у ворот Московского кладбища состоял более чем из сотни разных машин"Что за враг вдруг объявился в городе Минске? Кого и от кого здесь эта рать должна была оборонять: живых, что с цветами в руках заполнили площадь, или мертвых, что смиренно и навсегда замерли под могильными плитами"

Вход на Московское кладбище, широкие ворота с неутешно и высоко скорбящей фигурой женщины над ними, только что потерявшей сына или дочь, были в несколько рядов оцеплены курсантами Минской школы милиции. Вдоль этого оцепления прохаживался невысокого роста плотный подполковник с мегафоном в руках и озабоченностью пахаря на усталом крестьянском лице, в шинели, порядком потрепанной и оттого казавшейся брезентовиком послевоенного председателя небогатого колхоза. Группы милицейских чинов более высокого звания. Многочисленные группы людей в штатском, в анонимности лиц которых за версту прочитывалась их принадлежность. Они были разбросаны, как цветы среди чертополоха или, вернее, как чертополох в поле цветов в огромной уже толпе на площади у Московского кладбища. Как чертополох, потому что люди были с цветами в руках, алыми гвоздиками и поздними осенними астрами.

В воздухе ощутимо запахло страхом. И опять же этот страх был непонятен и необъясним. То ли испугались мертвые и задышали страхом, понесли его к живым, то ли в живых проснулось нечто всосанное с молоком матери, уже генное. Ведь они были свободны, и никто им не угрожал в открытую. В любую минуту они могли повернуться и уйти. И самые робкие, на всю жизнь испуганные, так и сделали. Толпа от этого не поредела, хотя стала и более подозрительной. Все вдруг эаоглядывались по сторонам, начали шарить по лицам друг друга, как по карманам, скользящим косым взглядом, будто пытаясь обрести точку опоры, стремясь отыскать сотоварищей по службе и жилью и просто знакомых. Найдя, столкнувшись взглядом со знакомыми, спешили ему навстречу, объединялись и, объединяясь, еще больше расслаивались, разъединялись, покидая а пустотах единения дух враждебности, врага, сотворяя образ врага из ничего, из каждого, кого раньше не видели и не знали.

Старый образ сегодня переплавлен в одно слово - интеллигент. Поэт, прозаик, художник, артист, музыкант, творческий работник. А конкретно Адамович, Быков. Писатели... Какого-то Народного фронта захотели. Миллионеры и так. Вот отберут у рабочих фабрики и заводы, у крестьян - землю, присвоят себе и заставят всех работать на себя. Ни меньше ии больше. Вот такой аот грандиозный образ врага. Кто по сравнению с ним какой-то жалкий дядюшка Сэм! Волчишка из счастливой в общем-то сказочки о Красной Шапочке. А тут аолки.

К охоте иа этих волкоа и их волчат, их молодых приспешников, тридцатого октября 1988 года и подготовилась бронированная рать, новоявленные короли Стахи времен перестройки и гласности в Беларуси. Дело в том, что конец октября - начало ноября - это день поминовения умерших, Дэяды, издавна, с языческих времен традиционный в Белоруссии. И ие только в Белоруссии. Второе ноября официально является днем поминовения предков в Прибалтике, поляки пометили этот день красным в календаре, сделали нерабочим. Дэяды отмечались в Минске и за год до этого. Горсовет дал разрешение. По инициативе минских неформалов - "Тутэйшыя" и "Талаки" - был проведен общегородской митинг. За разрешением провести такой митинг неформалы от своего имени и при поддержке Белорусского фонда культуры обратились в горсовет и в этом году. Разрешение поначалу было получено. Какой-то чиноаник из городских аластей недобдил, не узрел, какую великую опасность представляют мертвые, если их всех оптом взять и помянуть. Среди них аедь и белогвардейцы есть, "заслуженные" кулаки. И вообще всякие непонятные личности. Умирают без разрешения, а иных, и того, пристреливали даже. Зачем же живым и ныне здравствующим отдуваться непонятно за кого и за что, за всех этих безвременно, скоропостижно и после тяжелой продолжительной болезни, может, буржуазного или, хуже того, нацдемовского происхождения? И хотя в каких-то домах всегда и все взвешивающие люди, от рождения еще с весами в руках, говорили о степени взвешенности и на сей раз, поднимали и ставили вопрос, было уже ясно, что никакого митинга не будет.

Это стало ясно как божий день почти в полночь девятнадцатого октября в Доме кино на первом организационном заседании республиканского историко-просветительского общества памяти жертв сталинизма "Мартиролог Беларуси". Именно там, в Доме кино, а в просторечии Красном костеле, под его величественными и благостными сводами прозвучали первые залпы близящейся охоты. Охоты ночных невидимок из свиты короля Стаха. Если идти уже не за Владимиром Короткевичем, а делать свои аналогии: залп не по Зимнему дворцу, а из Зимнего по тем, кто уж очень о себе возомнил в последнее время, начал поднимать голову и подавать голос. Пора, пора было останавливать н затыкать рот.

Вот для этого, для производства залпа, невидимки стальной рати сбросили на мгновение железные маски, хоть и не до конца, но явили присутствующим свое истинное лнцо, увидеть которое стало сегодня пределом мечтаний каждого.

Как папиросы из "Беломорканала", они сидели в Доме кино плотной пачкой, папиросы или патроны в одной обойме, свежего, недавнего производства, плотными рядами, по привычке заняв лучшие места. Местная знать, современные шляхтичи, номенклатура, люди ниоткуда, потому что так и не пожелали назвать свои фамилии и должности, зарегистрироваться, как то сделали остальные три сотни собравшихся. Пришли организованно, но тайно, за полтора часа до начала заседания и, казалось, были там всегда. Литые плечи, каменно-тяжелые затылки. Анонимно присутствующе отсутствующая, непроницаемая занавешенность лиц, невольно вынуждающая всех прочих держаться на почтительном отдалении. Армейская лагерная дисциплина и четкость, как при исполнении команды "плн"или "р,азойдись", при голосовании: против, против, против. Расстрел еще не существующего, не организованного общества, его устава, резо люции, программы, членов.

Лишь два человека из этих рядов решились полностью раскрыть свое лицо. Одним из них оказался великий демократ и не менее великий эстет, борец за гласность и перестройку, он же еще и прокурор, блюститель закона. Первое явствовало из его выступления, он обвинял собравшихся в несоблюдении принципа демократичности: разучились слушать противную сторону.

Это дейстаительно было, потому что слушать демагогию на самом деле было противно: жертвами сталинизма занимается специальная комиссия в республике и ЦК партии во главе с товарищем Соколовым, и не надо иам никакой общественности. Прокурорское "слушать" было абсолютно тождественно: извольте слушаться.

Второе, то, что он еще и эстет, выяснилось из ответной реплики режиссера телевидения Коломийцевой. Великий демократ и борец за гласность и плюрализм арестовал, запретил показывать с экранов телевидения ее фильм о жертвах сталинизма, людях, расстрелянных в 37"39-х годах на окраине Минска, в Куропатах, преступления сталинской администрации, раскрытые именно общественностью, обнародованные кандидатом исторических наук Зеноном Позня-ком. Общественность и настояла, вынудила прокуратуру возбудить уголовное дело, провести расследование. А в тот день в Красном костеле из уст прокурора, из его заключения по фильму режиссера Коломийцевой: черепа на экране телевизора - это совсем-совсем неэстетично. Надо щадить чувства народа.

Следующим, кто раскрыл свое лицо, снял маску, был человек, многим в зале знакомый, почти свой, а одно время перекидывавшийся а шахматишки с самим Аркадием Кулешовым, поэтом, другом Александра Твардовского. Ростислав Леонидович Бузук. Для некоторых в зале просто Рослик - один из кураторов и несунов культуры в массы. Кураторское кресло его на тот момент было не совсем прочно, в учреждении, которому он принадлежал, шло сокращение штатов. И по всему, он пришел в этот зал с явным заданием клана культуристов республики показать, что они необходимы: не допустить создания никакого самодеятельного общества. Это было заметно по той жертвенной самоотдаче, эакланно-сти, с какой он бросался грудью на трибуну-дот, амбразуры микрофонов. Бросался демонстративно, некстати и не к месту, во время даже процедуры голосования: не заставить слушаться, не остановить ход истории, перестройки и гласности, так хоть на миг задержать, продемонстрировать умение и готовность "д,ержать и не пущать".,

Сложные и противоречивые чувства вызывали эта жертвенность и закланность. Все же, что бы там ни говорилось, это был поступок. И не его вина, что, отправляя на подвиг, его не сумели достойно и прилично обмундировать, а, наоборот, раздели донага. Попрели, видимо, в сталинских сундуках старые мундиры, истлели, пошли прахом, и как, и сколько ни напяливай их на себя - все равно останешься голым. Тут уж даже самый искусный костюмер не поможет. А минские костюмеры никогда своим искусством не славились. И перестройка это наглядно выявила, сначала поколебав, а потом и вдребезги разбив миф о стабильности положения в республике, миф о самой благополучной республике в стране. Прозрение всегда страшно, но надо же когда-то называть вещи своими именами.

Голость короля была видима не только простодушному глазу ребенка, всем, кто был в зале, кто захотел и смог прозреть в последние годы. Со своими доводами и аргументацией он только продолжил всеобщий республиканский духовный стриптиз. И сочувствие к нему, и негодование к тем, кто вынудил его явиться сюда в таком виде, копились, выспевали в душе. Потому что голость эта год-два назад была присуща многим, если не всем из сидящих в зале. Что там говорить, не только друг перед другом, перед всем миром похвалялись, выставлялись своей наготой. И стыд невольно заливал краскою лицо.

Большей дискредитации того органа, который представлял здесь Буэук, пожалуй, невозможно придумать, попроси врага" тоже не сможет. Действительно, нет у нас врага сильнее нас самих.

И еще как боятся они, короли и корольки всех рангов и званий, свежего воздуха, как быстро они линяют до потери человеческого достоинства, если их вытащить на свет, говорить с ними на нормальном человеческом языке, не идеологическими блоками, а очевидностью, реальностью, лишить их привычной обстановки, сановного кресла, телефонов-вертушек, секретарш, мебели под орех или красное дерево, парадных подъездов и лестниц под мрамор, под изящество и красоту. Без всего этого они не просто беспомощны, а глупы, нелепы, как может быть нелеп человек с расстроенной координацией движения. Нелепы и глупы в нормальном и естественном человеческом общении, глупы в речи, поступках, действии. Лживы, потому что уже не могут быть сами собой, а только под, под. Имитация правды, имитация жизни, власти, наверно, тоже. Страшно. Страшно потому, что мы тоже под, под ними. И никогда добровольно они нас не выпустят из этого под, если мы не сумеем вырваться сами.

? Кто за то, чтобы принять нашу резолюцию за основу," привычно внес предложение председательствующий," прошу поднять руки.

Зал, за исключением людей ниоткуда, взметнул руки. В то же время подхватился со своего места Бузук, выступавший уже ранее, но так ничего вразумительного и не сказавший в своем выступлении, не согнанный с трибуны лишь благодаря прежнему авторитету той организации, которую он представлял, заскорузлой терпеливости присутствующих. Теперь он вновь ринулся к микрофону. Порыв этот сравним только с отчаянием лагерника, идущего на колючую проволоку под напряжением. Но председательствующий, стремясь закончить голосование, обхватив руками трибуну, не допустил его до микрофона. Маленький, очкастый, немолодой, он не позволил вытолкнуть себя из-за трибуны. Началось долгое и довольно унизительное препирательство. Борьба за аласть, микрофон, гласность. Двое парней-распорядителей с красными нарукавными повязками шагнули и стали с двух сторон Бузука. (Позднее журнал "Политический собеседник" - 1, 1989 год, напишет, что Бузука стащили с трибуны, волоком вытащили из зала и почти избили. Свидетельствую: никто пальцем к нему не притронулся, он был просто жалок и нелеп сам по себе.)

? Демократии! Демократии и гласности! - скандировали, как стреляли, люди ниоткуда." Дайте ему слово, пусть говорит.

? Он уже говорил, а мы слушали,? отвечал зал." Пусть не мешает процедуре голосования.

? Дс-мо-кра-ти-и, гла-сно-сти," били одиночно и очередями сплоченные анонимы. Потешался в смехе зал. Но кос у кого в том зале глаза пошли в сторону, в пол, тело в кресло, голова в плечи, сохранившим чувства стыда и жалости было стыдно, обидно до слез, ведь человек, сталкивающий другого человека с трибуны, судорожно и нелепо протягивающий руку к микрофону, представлял культуру целой республики.

? А заведующего своего отдела, секретаря он тоже может остановить во время голосования, согнать с трибуны".,.

Пригнулся за столом президиума, будто желая провалиться сквозь пол, пошел пятнами Василь Быков. Несколько лет назад на совещании писателей-фронтовиков в Минске он, угнувшись и напрягшись за трибуной, вот так же, в присутствии членов правительства и первого секретаря ЦК Компартии республики, говоря о зачинателях фронтовой литературы, кинул в зал и президиуму: Виктор Некрасов. Тишина тогда в зале установилась неимоверная.

И сейчас та же неимоверная тишина установилась в зале еще до того, как поднялся со своего места Василь Быков. Эту тишину тоже, наверно, надо назвать предчувствием залпа, предчувствием той охоты, что началась две недели спустя... А Быков в ту минуту:

" Что здесь происходит" Что это нам напоминает".,. Мы только что проголосовали: кто за резолюцию. Ставим иа голосование: кто против резолюции.

Проголосовали. Против создания историко-просветитель-ского общества жерта сталинизма был Буэук и та же дружная команда ниоткуда.

? Вот и все," сказал Василь Быков, обращаясь к Бузу-ку." Теперь говорите, что вы там хотели сказать." Весь этот эпизод занял минуту.

Из Бузука будто выпустили пар. Он обрел то, чего домогался: гласность, демократию и свободный доступ к микрофону. И он просто потерялся: держать и не пущать не вышло, слушаться его ие иэаолили. А сказать ему было нечего, кроме как повторить раз уже сказанное им и "д,емократом" и "эстетом" прокурором.

? И это демократия? Это демократия" - несколько раз повторил он, стоя за трибуной, не решаясь с ней расстаться.

Но повторение то было грозным. В нем уже слышалось бряцание охотничьих ружей, кованая поступь сапог батальонов милиции и войск специального назначения, посаист резиновых дубинок, pea моторов машин-водометов, изголодавшихся ?черных воронков". Охота, охота, охота.

Охота тридцатого октября была направлена на пресечение "заразы", поступающей в республику извне - из Прибалтики, где организовался Народный фронт, да и Москвы, откуда накатывали волны перестройки и гласности, куда был выжит Алесь Адамович. Надо было хранить стабильность устоев антиперестроечной Вандеи. Об этом прямо и без стеснения говорилось позднее официально со всех трибун: вы что хотите, чтобы и в Белоруссии было, как а Прибалтике? Правда, при этом совсем не бралось в расчет, чего же хотят сами белорусы.

...День памяти предков. Великий день поминовения. Дэяды. День нашей человеческой памяти, которая и делает нас людьми, держит, не дает порваться нити времени, связующее звено между прошлым, настоящим и будущим. Кто из здравомыслящих может посягнуть на него" Кощунственно даже помыслить о таком. У каждого ведь из нас есть или были мать и отец, родители. Они нас родили. Это и есть наша родина. И ее мы оставляем своим детям. Так кто может поднять руку на родину, на самого себя? Самоубийцы, конечно, есть на земле, в роде человеческом. Но их не так уж и много. Да и поднимают они руку только а минуту крайнего отчаянья и лишь на то, что принадлежит им лично. На свою собственную свечу, которую вправе и погасить. Гасить свечу чужую" это нечто уже иное, имя чему даже не преступление, а сумасшествие. Хотя это приложи-мо, наверно, к человеку обычному и элементарно честному, порядочному. Ум и сумасшествие, честь и порядочность, политика - это что-то совсем другое. Большая политике правит уже сама собою, не оглядываясь на чью-то память и жизнь, управляется инстинктом собственной безопасности политиков и их карьеры.

Но это уже из ощущений более поздних. А тогда, пополудни тридцатого октября, хотя и было предчувствие какой-то непонятной и непонятно откуда подползающей беды, полузагнанности, полузвериной затравленности, все же до конца так и не верилось, что и здесь, в большом столичном городе, на скорбной площади у входа на Московское кладбище, может начаться охота.

Великое множество милиции тоже не очень пугало. Милиция ведь с детства своя, которая бережет.

А ко всему накануне дня поминовения в Союзе писателей БССР секретаря горкома партии Минска тов. Галко спросили, задал прямой вопрос писатель Василь Семуха:

? В городе распускаются слухи, что заатра, когда мы пойдем на кладбище помянуть предков, нас будут бить дубинками, будто бы рабочих с предприятий призывали на помощь: приходите на Московское кладбище, дубинки мы вам найдем. Так ли это" Я все раано с женой и дочерью пойду, чтобы возложить цветы на могилы Короткевича и Машерова. Прошу ответить: будут ли нас бить дубинками"

Галко посчитал этот вопрос провокационным.

И люди шли. Шло законопослушное население города Минска. Шли белорусы, жители самой стабильной республики в стране, зная об этой своей стабильности, верности устоям. Оплот и надежда этих давних устоев, немного, правда, как уже говорилось, пошатнувшихся под напором последних свежих ветров. Ветров из Москвы и от своих соседей - прибалтов. Вот потому две предшествующие этому шествию недели были полны газетной истерии, шла травля интеллигенции, работников культуры, конкретно - трех творческих союзов, выступивших учредителями республиканского историко-просветительского общества памяти жерта сталинизма "Мартиролог Беларуси": Союза писателей, Союза кинематографистов, Союза художников. С газетных страниц, в рабочих аудиториях их обзывали группой самозванцев и пеной, в лучших традициях застойной поры вопрошали, чей хлеб оии едят.

...Воскресенье тридцатого октября, тринадцать сорок дня. Идут белорусы, идут белорусы строго по тротуарам, соблюдая все прааила уличного движения, только на зеленый свет. Не кривду, не кровь и даже не боль несут оии в своих руках. Цветы: поздние осенние ветры, октябрьско-красные гвоздики. Не могилы предков, известные и неизвестные. Больше неизвестные. Их, этих белорусов, столько полегло зв всю историю, что сама история захлебнулась в их же крови. Нет у них своей истории, как иету уже и языка. Онемели оии от собственных смертей, устали смертельно. Каждый четвертый лежит на полях Великой Отечественной, по ним звонят колокола Хатыни. А сколько "отец родной" уложил, развеял прах по всему Отечеству, про то никто, кроме него самого, разумеется, не зивет. Известные уже сегодня всему свету Куропатские холмы хранят еще свою тайну. А были ведь в более давней и тоже славной истории Отечества времена, когда каждый третий, второй белорус лишался живота своего. Похоже, вся Беларусь сегодня одна огромная братская могиле. Молчаливая, немая, с вырванным языком и убиенной историей. Что ж, за историю тоже надо хоть чем-то рассчитываться. И сегодня даже, если не животами, так памятью, реками и озерами, лесами и дубровами.

То же воскресенье тридцатого октября, те же тринадцать часов сорок минут. Застывшее время. Застывшие, ослепленные железными решетками машины специального назначения у тротуаров. Идут белорусы, идут белорусы. В это же время в их квартирах с голубых экранов телевизоров республике улыбается министр внутренних дел БССР. "Встреча для вас". Человек и министр. Его жена. Семейным дуэтом они рассказывают о своей жизни. Министр сочувствует и жалеет Валентина Распутина: ну зачем ему надо разменивать свой талант на публицистику, Отечество, народ жаждет его романов. После чего читает стихотворение Расула Гамзатова, то знаменитое, о дороге и коне, кого надо винить, если конь споткнулся.

Это звучит почти как пророчество для Белоруссии и белорусов. В 13.40 державный конь действительно споткнулся у подхода к Московскому кладбищу. Отныне самая стабильная республика надолго лишится своей восславленной в верхах припятско-чернобыльскими соловьями стабильности, на мгновение и далеко не полностью, конечно, явит свету свое истинное лицо и характер. Совсем не то лицо и совсем не тот характер, истасканные и замызганные аллилуйщиками застоя, солистами и хорами сталинщины и брежневщины, хоралом здравствующих и процветающих последователей. Будет оно как во все времена, ныне и присно, при жатве и севе, в годину испытаний, и скорбно, и гневно, но величественно и мудро, хотя и непроницаемо, недоступно временщику.

Нет, сама охота еще не началась. Временщик ведь привык действовать строго в своем времени, планово. А час икс запланирован на четырнадцать часов пополудни. В запасе еще двадцать минут. И то, что происходит сейчас на подходах к Московскому кладбищу, надо рассматривать как инициативу снизу. Группой лиц в штатском, числом не менее десяти, выхвачен из пешеходного потока Зенон Позняк, выключен слезоточивым газом, затолкан в машину (позднее отбит народом). То же самое и с художником Марочкиным. Его вместе с семьей арестовали и увезли в неизвестном направлении. Схвачен художник Купава. Машину известного скульптора А. Аникейчика, автора надгробных памятников Владимиру Короткевичу и Петру Мироновичу Машерову, едущего с цветами на кладбище, останавливают не очень вежливо, но без насилия, отправляют туда, откуда прибыл. Через три месяца его самого с цветами повезут на Московское кладбище. И люди будут думать о том, кто ему создаст памятник.

Белорусы идут к кладбищу, все так же строго соблюдая правила уличного движения, как принято в Минске, чем и гордится он. Совсем-совсем без малого час икс, четырнадцать ноль-ноль. У Московского кладбища, по подсчетам сведущих (считал доктор физико-математических наук по системе, применявшейся а дреанем Риме при подсчете легионеров: площадь сто на сто метров - десять тысяч человек), более десяти тысяч минчан, по неофициальному свидетельству лиц официальных," две тысячи милиционеров. Вход на кладбище перекрыт каре из курсантоа Минской школы милиции. Стена. Несколько сот челоаек бродит по кладбищу, их оттуда уже не выпускают, вроде они там и поселены теперь. Так же никого не пускают на кладбище.

Но все еще мирно, спокойно и даже благодушно.Много подростков, некоторые из них сидят уже на деревьях, некоторые только присматривают себе деревья. Милиция смотрит на это сквозь пальцы, как и на тех, кто перелазит через ограду с кладбища на площадь и наоборот. Женщины возят в колясках, укачивают малышей. И это уже немного жутко. Вольно или невольно, но на память приходит та одинокая коляска с кричащим ребенком, катящаяся по знаменитой одесской лестнице. Тот самый подполкоаник милиции с озабоченным лицом пахаря, о котором говорилось выше, объявляет через мегафон, что сборище здесь незаконно и противоправно:

? А мы живем в правовом пока государстве.

Толпа отвечает ему смехом. Смех этот, правда, угрюм и не очень громок, сквозь него легко прорывается голос:

? Граждане, сябры. призываю и прошу вас об одном. Вы видите, сколько здесь милиции и техники. Здесь зреет провокация. Здесь ждут провокации. Не поддавайтесь на провокацию.

Удивительно, но эти мирные слова, вымолвленные охрипшим голосом Зенона Позняка, не до всех и донесшиеся, прозвучали для милиции как боевой клич, как команда: "Вперед!? Было ровно четырнадцать ноль-ноль. Час икс пробил. Началась охота. Подполковник с мегафоном еще что-то кричал, призывал граждан дышать озоном, идти подальше от кладбища, где больше этого озона, всем хватит. А анонимы в штатском и работники милиции в форме приступили к делу, словно мина замедленного действия сработала в каждом из них. Клином по нескольку десятков человек и с разных сторон врезались в толпу, расчленили, разорвали ее. Сопротивлявшихся уже волокли к "воронкам".,

Дрогнуло, будто готовясь рассыпаться, не выдержав озверения своих старших товарищей и наставников, каре курсантов милиции. А мальчишеские их лица мгновенно заалели и пошли пятнами, губы задрожали, заметались глаза. Казалось, еще секунда-другая, и они разбегутся. Но они не разбежались. Автоматизм и инструкция сработали безотказно.

Взявшись за руки, они сначала шершавым сукном шинелей, а потом и грудью, телом двинулись на толпу, смяли передние ряды, коваными, выбрасываемыми далеко вперед сапогами, как на демонстрации, пошли по ногам собравшихся, заставляя их отступать все дальше и дальше, за пределы понимания, за пределы кладбища и площади.

Всеобщность людского недоумения в первые минуты была такой огромной, что, казалось, люди утратили дар речи, онемели, забыли о своем человеческом звании. Мелькали только погоны, милицейские кокарды, выскакивали из обшлагов казенных шинелей кулаки. Трудно сказать, какой другой народ смог бы это выдержать, затравленный пес и тот в безысходности начинает щерить пасть и кусаться. Белорусы выдержали. Выдержали мужчины, подростки и даже женщины. Никто не плюнул в лицо милиционеру, не потянулся рукой к его лицу, не расцарапал его, не сдернул с головы фуражку. Слышались только одиночные возгласы: "Ребята, сынки, что вы делаете, мы же все советские люди. Уже завтра вам всем будет стыдно..."

Надо отметить, что кое-кому из самых совестливых было стыдно уже и сейчас. Когда закончилось действо на площади, услышав, наверное, белорусскую речь, к группе молодых парней подошел лейтенант милиции.

? Знайте, ребята, я русский, но я с вами. Мне стыдно." И растворился, растаял среди погон.

Но он был один. Один на двухтысячную рать охотников. Кроме того, на охотников работал закон толпы, массы. Да. роли поменялись. Блюстители порядка предстали перед народом как толпа, единая, организованная творимым ими же беззаконием. Беззаконие это было освящено сверху, вооружено дубинками и газом, укреплено техникой. Противопоставить, кроме своего бессилия н отчаяния, народу было нечего. Но если бы кто смог проникнуть в это отчаяние, можно поручиться, пытка была бы пострашнес кипения в смоле адовой. Из отчаяния и боли и родился.на площади всеобщий стон, крик:

? Ван-де-я, Ван-де-я, Ван-де-я!..

И были, наверное, в этом стоне адский огонь и кипение смолы. Милиционеры, курсанты на мгновение опешили и приостановились. Послышались уже теперь их удивленные возгласы:

? А это еще кто такой"

? Ван-де-я, Ван-де-я, Ван-де-я," скандировала площадь.

А со стороны кладбища через бетон и чугун ограды ей в ответ:

" Ма-ше-ров, Ма-ше-ров, Ма-ше-ров! - То отзывались запертые на кладбище и не выпущенные оттуда милицией живые люди. Они собрались возле могилы Петра Мироновича Машерова. Тридцатого октября, в тот же час икс, четырнадцать ноль-ноль, была потревожена и осквернена могила и этого сына белорусского народа. Ровно в четырнадцать ноль-ноль, как и на площади, анонимы в штатском и блюстители порядка в форме набросились на людей, возлагавших цветы к памятнику Машерову: расчленение, избиение, газ. Притом одному из парней, не желавших добровольно принимать этот газ, дали "озона" на четыре полных вздоха. Вот тогда тут и раздался этот клич-зов: "Ма-ше-ров, Ма-ше-ров, Ма-ше-ров!? Живые обращались к мертвому, будто просили его подняться и если не защитить, то хотя бы посмотреть, что здесь происходит, как душится все молодое и здоровое, убивается совесть.

Петр Миронович, бронзово сжав губы, был неподвижен и молчалив на своем постаменте. Но за него ответили овчарки запертые до поры до времени в дежурной комнате кладбища. Прорвавшаяся туда сквозь кордон милиции молодая учительница пыталась дозвониться до ЦК. ЦК молчал. Повизгивали овчарки, говорили милиционеры. Кто-то из офицеров обратился к старшему по званию:

? Докладываю, что на кладбище объявился Алесь Адамович.

Кто-то уже требовал немедленно доставить сюда этого пацифиста.

Неизвестно, был выполнен этот приказ или нет, остается только спросить самого Александра Михайловича. Он был в то время то ли в Лиссабоне, то ли в Мадриде: "Как, Александр Михайлович, не беспокоила вас там наша доблестная милиция" Мертвым вашим собратьям, и Короткеви-чу, и Макаенку, и самому Машерову под хвойками на родной земле покоя не было, плакали они там, на том свете, неземными горючими слезами. Несладко пришлось и живым. Особенно живым и. к несчастью своему, талантливым, с душой и больной совестью. Тому же, к примеру, Василю Быкову, о котором вы в "Огоньке", назвав Минск антиперестроечной Вандеей, писали: "Могу сообщить: еще один серьезный барьер против перестройки, возводимый вот уже столько месяцев, о который бился все это время, казалось, один Василь Быков," затрещал этот барьер, а некоторые секции в одночасье рухнули"," так вот, мы вам сообщаем, Александр Михайлович, из Минска 30 октября 1988 года, именно за ним, за Быковым, за вами лично, Александр Михайлович, и за многими, многими другими, живыми, и шла в тот день охота. Дикая охота королей сталинщины за совестью и душой белорусского народа.

"Тутэйшыя", "Талака" выступили одними из организаторов проведения митинга-реквиема, дня поминовения Дзя-ды - хлопчики, мелкая рыбешка, они и нужны были только для "пристрелки", о них и забыли сразу же, как только все началось, как только обнажились истинные причины охоты, "пеной" и "г,руппой самозванцев" стали вы. Не кто другой, как именно вы ("Политический собеседник" - 1, 1989 г.), продались международным сионистам.

Вот так в одночасье действительно рухнули некоторые секции в городе Минске. И еще будут рушиться в атмосфере той дикой охоты, продолжающейся и после тридцатого октября.

? Ван-де-я, Ма-ше-ров," предупреждают, молят кладбище и площадь, белорусская земля, белорусы. Они шли сюда толпой, населением: интересно ведь посмотреть, как этим зажравшимся коммунопродавцам, писакам-миллионерам будут врезать. "Вечерний Минск" к тому же крепко подогрел их интерес: два раза за последние дни сообщил со своих страниц и еще разъяснил: никакого митинга не будет, не в обычаях и не в традициях белорусского народа помнить своих предков, пусть успокоится пена, нам с ней не по дороге.

Что ж, касательно предков, может, газета и права, их имена помнит и чествует весь цивилизованный мир, только не мы сами. Мертвые, давно уже покинув эту землю, оии тоже познали охоту, охоту королей Стахов и сталинщины, увидели отстрел их мыслей и идей, духа. Очень увлекательная охота, что в сравнении с ней пострелять, положить двадцать миллионов живых. Какие-то Куропаты, Соловки, Колыма, Магадан. Элементарная бойня. Нужен один только опытный мясник-снайпер. Убить идею, найти ее сердце и - как в яблочко, как это делал "великий отец народов", от любви к такому искусству очень любящий и народ, почти до потери памяти. И терял народ от той любви свою память, отказывался от отцов и матерей, открещивался, как черт от ладана, от лучших своих сынов.

Тридцатого октября, в воскресный день, на Московском кладбище происходило воскрешение старого искусства великого и единственного отца и учителя народов. Но время, время уже было другое. Народ на четверть века помолодел и обновился. И хотя он пришел сюда все еще как население, наследники учителя не особенно вникали, кто тут народ, а кто население. Брали даже по цвету одежды: бело-красная куртка, ага, значит, националист, националистка (старый белорусский флаг бело-красно-белого цвета), в "воронок" и кутузку и куртку, и ее обладателя. По старым временам, ого, какое могло быть дело: проследить только одну цепочку от художника, в такие тона раскрасившего ткань, до промышленности, наладившей выпуск таких курток, торговли. Но тут пострадала одна только девчонка, на свою беду говорившая на белорусском языке и одетая в куртку тонов национального флага Белоруссии. Ее загребли, как говорится, под сурдинку, как и многих других под ту же старую сурдинку.

Только вот беда, сегодня сурдинка уже не срабатывала. Вернее, срабатывала противоположно надеждам и задумке мыслителей и устроителей охоты. Люди разучились мыслить ассоциативно. Раньше, четверть века назад, все бы сразу поняли и пугливо разошлись. А здесь, наоборот, сплотились, милосердие стали проявлять, когда девочку за волосы тащили в машину, закричали: фашисты, фашисты!

Население становилось народом, потому что видело надругательство над самым святым, что пришло к ним вместе с перестройкой и гласностью, что дало им возможность распрямиться и почувствовать себя людьми: надругательство над человеческим достоинством. И потому, когда над растерзанной скорбной площадью раздался крик парня с перевязанной рукой:

? На Ку ропаты, на Куропаты! - сотни, тысячи людей двинулись по направлению к Куропатам.

Дорога не ближняя, четыре-пять километров. Шли люди, до этого и не думавшие, что пойдут туда. И тень куропат-ской трагедии лежала на их лицах. Шествие растянулось от одного кладбища до другого. Эскорт милицейских машин, машин спецназначения, пожарных с похоронной скоростью плыл вместе с людьми по улицам. И неизвестно, кто у кого был сейчас в плену, кто был охотником, а кто дичью. Готовые к бою, грозно торчащие жерла водометов, похоже, не замечались людьми. Не пугали их и ползущие рядом военного образца, подобно безглазым циклопам, "воронки". Вся эта техника, слившись в одну колонну, напоминала судорожно ползущую по мостовой огромную гусеницу, выедающую с веток-тротуаров плоды и листья.

Охота на людей не прекратилась и во время их шествия к Куропатам. На каждом километре, на каждом перекрестке стояли милицейские цепи и наряды, милицейские машины с рациями. Эфир, небо над Минском были переполнены треском позывных, милицейских команд и распоряжений. Казалось, город со всех сторон накрыт огромным колпаком, никто и никуда не может ускользнуть из-под этого колпака.

Милицейские наряды расчленяли теперь уже шествие, не пропускали никакого транспорта, кроме собственного, конечно, специального назначения. Людей уводили, оттесняли от Куропат, то тут, то там вспыхивали короткие стычки, кого-то забирали, грузили в оперативные машины, везли в отделение. А сами Куропаты, с черепами-провалами холмов и через годы позначившими места бывших братских могил, оказались неподступны. Милицейское оцепление здесь было выставлено, видимо, еще с ночи. И в несколько рядов. Чувствовалось, что милиционеры изрядно промерзли, жгли костры. Сизый дым стелился по хвойному перелеску, копился во впадинах могил, как дух расстрелянных. Воздух был наэлектризован от нервозности охранников, их густого мата и нетерпеливых возгласов.

Подоспела механизированная рать, остановилась, замерла на обочине. Но и обочины на всех не хватило. Легкие машины, как жуки, поползли в кюветы. Среди кустов со стороны города, подобно зайцам, мелькали фигуры людей, поодиночке и группами пробиравшихся к Куропатам. Милиция, конечно, видела, но то ли ждала команды, то ли не хотела распылять сил, да и в самом деле, зайцы были там в кустах на зелени яровых, что на них обращать внимание. Ждали "д,ичь" крупную, множественную, чтобы ударить, уже так ударить, из всех имеющихся в наличестве стволов, влет и в бегущих, из водометов и пожарных машин. Но бить было некого. Дичь, похоже, ускользнула. И это вызвало явное замешательство и растерянность в милицейских рядах. И эфир молчал.

Так было минут десять. Но вот вновь ожили рации. Наступило пробуждение для людей и техники:

? По машинам!

В машины впрыгивали на ходу. Кавалькада их пришла в движение, покатила обратно к городу. Проехав около километра, снова замерла, на открытом теперь уже, с двух сторон обхваченном голыми пнями шоссе. Справа на эту голость смотрел еще не зажженными окнами предвечерний многоэтажный Минск. Слева, с крутизны откоса шоссе, прижавшись к обрывам Куропатских холмов, в метрах трехстах от магистрали, выстроившись огромным кругом, стояли милиционеры, а в самом круге, как бы свершая некое языческое действо, взявшись за руки, сидело на прихваченной уже морозом земле человек двести парней и девчат.

И снова было короткое замешательство в милицейских рядах на шоссе. Те, в поле, за городской чертой, и милиция, и сидящие на земле были непонятны находящимся на шоссе и, главное, недоступны им и даже их технике, водометам пожарных машин. Искус же применить эту технику вдали от городских глаз, видимо, был велик. Забегали, начали совещаться милицейские чины. Конец колебаниям и разногласиям положило прибывшее подкрепление. Огромная милицейская масса, сосредоточившаяся на шоссе, снова пришла в движение. Отрывисто и коротко зазвучали армейские команды. И все, что дальше здесь происходило, было подобно картинкам из документальных книг и кинолент "Никогда не забудем", "Я из сожженной деревни", "У войны не женское лицо". Пахло армейским военным потом и порохом, хотя до самого пороха дело и не дошло. И совсем вроде не жарко было. Сыпал с неба редкий и задумчивый октябрьский снежок. Но порохом пахло. И ничего не было понятно.

? Ни хрена не слышно по вашей милицейской рации. Приходится действовать по интуиции...

" Молодец, так и надо в боевой обстановке... Невесть откуда, как из-под земли, с канувших в Лету

37"39-х, вынырнуло военное подразделение. Защитного цвета шлемы-каски. Плексигласовые щиты, видно, изрядно запыленные, потому что их тут же протирали полами шинелей, ни в какой зарубежной хронике невиданные черного цвета огромные дубинки, цвета огня и пламени баллончики с газом.

? Батальон, за мной! - Батальон грохнул по асфальту коваными армейскими сапогами. Кто-то из его рядов проворчал уже на бегу:

" Что я вам тут кросс ГТО сдаю...

С крутого склона шоссе батальон устремился на Куропат-ские холмы, провалы-черепа братских могил, перемесил их. И уже оттуда, от могил, перестроившись на них клином, свиньей врезался в сидящих на земле в поле людей. Растрепал, разметал, растерзал их. Победители, опять же офицеры высшего звания, по трое-четверо-пятеро потащили в черные "воронки" трофеи. Парней, девушек и даже отдельно отца, отдельно ребенка. Упиравшихся подгоняли кулаками и ногами. Двое из несунов вели диалог:

? Ты не разбил тому, с фотоаппаратом очки и его камеру?

? Не дотянулся...

? Жалко, не на меня нарвался...

По кустам, по полю шла погоня, облава, охота.

Охота за людьми не прекращалась в тот день в поле, в лесу и в городе до сумерек. До сумерек город был отдан победителям. Они триумфально и державно осматривали каждого, кто возвращался из пригорода. Главная, настоящая охота велась профессионально и механизированно, подобно той, когда браконьеры охотятся в казахской степи на сайгаков. И невольно даже презрение к дичи проскальзывало в той охоте, пресыщение. Механизированная рать с неизменной своей похоронной скоростью двигалась по улицам Минска, словно вела на коротком поводке прирученную ею, сломленную дичь. Какое-то скопление людей образовалось у входа в подземку, в метро. В основном молодежь, видимо, неформалы из "Талаки" и "Тутэйшыя", студенты. Стояли молча, крепко сжав зубы, поджидая своих, демонстративно не замечая моментально выросшей возле них милицейской цепи, глядя мимо и сквозь нее в сторону Куропатских холмов, в небо. Подползла и приостановилась колонна милицейских машин, выжидательно замерла. Молодежь молча, соблюдая очередность и порядок, по пятеркам и десяткам спустилась под землю. Тротуары, улицы, скверы опустели, как вымерли. Только чадили газами пофыркивающие машины. Поча-дили, порычали и, нечего делать, пошли дальше по ходу движения теперь уже поездов подземки. Остановились у парка Челюскинцев: здесь по слухам, в сталинские времена тоже проводились расстрелы. Милиция, наверно, ждала, что там люди, ушедшие под землю, выйдут. Они не вышли. Следующим, видимо, предполагаемым пунктом их выхода была станция Якуба Коласа - большой сквер, памятник народному писателю: обратятся к нему, хоть и каменному. И тут можно будет воздать нм еще, а заодно и этому народному. Они не вышли и там.

Кавалькада милицейских машин ждала их минут сорок. Оккупировала несколько кварталов Ленинского проспекта. Глушила и заводила моторы, чадила в нетерпеливом ожидании. И не дождалась. Онн не вышли. Нигде не вышли. Удивительно, но это истинная правда. Люди, молодые парни и девчата вошли в подземелье, а назад не вышли. И куда они подевались, загадка и тайна.

Милицейские машины, машины специального назначения, "воронки" и водометы, пожарные потянулись в свои берлоги и стойла. Было семнадцать часов тридцать минут по московскому времени. На землю упал вечер, город зажег огни. В уличных фонарях захороводились снежинки.

Вот так закончился день поминовения в городе Минске, белорусские Дзяды.

От редакции

Статья белорусского писателя Виктора Козько, написанная по свежим следам минских событий, могла быть опубликована еще много месяцев назад. Но, увы... Сначала мы ждали, пока выплеснутся и улягутся эмоции, бьющие через край, и только железобетонные факты расставят все на свои места. Признаться, многого мы ожидали затем от результатов расследования специальной комиссии Президиума Верховного Совета БССР и прокуратуры, которые, казалось, работали долго и скрупулезно, по крайней мере, не забегая вперед со скороспелыми выводами.

Наконец прошло и это время.

Статья между тем кочевала из номера в номер, пока над ней вообще не нависла угроза запрета.

...Уже на подъезде к Минску в купе и тамбуре я вовсю наслушался страшных слухов, передававшихся рассказчиками почему-то с глубокой иронией.

? Говорили, будто неформалы эти бродят по Минску и любого, кто не знает, как по-белорусски "лопата", бьют до полусмерти.

? А как по-белорусски "лопата" - интересуюсь на всякий случай.

? А мне один знакомый комсомольский работник рассказывал, что во время выборов неформалы специальными зажигательными порошками поджигали урны для голосования и т. д.

Звоню Н. И. Рошу, председателю комиссии, и прошу в двух словах рассказать о выводах.

? Ни слова я вам говорить не собираюсь," грубо отрезал секретарь Белсовпрофа." Ишь, далось им всем это "30-е". Забудьте и отстаньте!.'!

Вынужден призвать депутата Верховного Совета республики, как лицо официальное, к корректности.

? Я занят!!! - не унимался Николай Иванович." Найдите газету и прочитайте!? И трубку повесил...

Покопавшись в подшивках белорусских газет я действительно обнаружил интервью Роша, опубликованное в ответ на взрыв недоумения и возмущения общественности, вызванный оценками правительственной комиссии.

Однако мы к ним еще вернемся, а пока пытаюсь восстановить последующую цепь событий по другому официальному каналу.

? Лично я очевидцем событий 30 октября не был," сказал мой собеседник, второй секретарь ЦК ЛКСМ Белоруссии Алексей Кривденко." Но наша сегодняшняя позиция однозначна: только диалог. ЦК комсомола не намерен отсиживаться в стороне, мы упорно ищем пути взаимопонимания с неформалами.

Интересуюсь: проявилась ли после 30-го несанкционированная активность неформалов"

? Было,? Алексей тяжело вздохнул." 26 апреля, в годовщину чернобыльской трагедии, состоялся несанкционированный митинг. В этот же день ЦК комсомола тоже организовал митинг, посвященный Чернобылю. Горисполком дал нам "д,обро", выделил специальную площадку, а им нет. Тем не менее часть людей, не проявив политическую взвешенность, собралась там, на площади... Эксцессов не было. Но, повторяю, в таких делах должно быть меньше эмоций и политическо-лоэунювой всеядности, а больше соблюдения законности, иначе эксцессы могут возникнуть из пустяка.

? Значит, 30 октября может повториться?

? Не думаю. У нас в республике проводится огромная работа в плане решений очень острых вопросов, ну, скажем, белорусского национального самосознания. В частности, принято решение правительственной комиссии по Куропатам. Совсем недавно, 9 мая, состоялось торжественное возложение венков и цветов руководством республики в Ку-ропатах. Ну, этот политический акт в комментариях не нуждается...

? Еще бы...

? Так что в целом процесса замалчивания и затыкания рта неформалам в республике не наблюдается. А что касается некоторых запретов, то это дело компетентных органов, ведь есть определенный порядок, не нами установленный. Поэтому в целом в республике обстановка нормальная. Все хорошо. Идет открытый комсомольский диалог, кому, как не нам, им помочь, ведь неформалам сегодня, кроме комсомола, и опереться-то не на кого...

Итак, обстановка нормальная. Идет диалог. Все хорошо, потому что есть на кого опереться.

Позже выяснилось, правда, что несанкционированные выступления молодежи не ограничились 26 апреля, поэтому пришлось обратиться к другим - более полным - источникам. И вот какой прелюбопытный хронологический ряд (называю только даты и факты!) получился:

2 ноября. (Из выступления заведующей отделом пропаганды Минского горкома партии Н. С. Ивановой в Союзе писателей Белоруссии): "Да, были применены слезоточивые газы. По отношению к тем, кто пытался спровоцировать милицию..."

10 ноября. Выводы комиссии подготовлены и представлены на рассмотрение в Президиуме Верховного Совета БССР.

17 ноября. (Из официального выступления той же Н. С. Ивановой): "Никаких дубинок, никакого газа и иных спецсредств применено не было".,

19 февраля. 35-тысячный разрешенный митинг на стадионе "Динамо". Через несколько дней его организаторы-неформалы будут обруганы во всей республиканской прессе.

23 марта. В Барановичах "на глазах у прокурора города жестоко избит милицией" (из коллективного письма, всего 20 подписей, и других писем) известный белорусский художник Сымон Свистунович. На плакате, с которым он стоял на улице, было написано: "Белорус и русский, поляк и еврей! Беларусь" наш родной дом!.."

"Демократии захотел"! - пытал меня сержант и бил ребром ладони по шее, а другой милиционер прикладывался со всей силы по почкам, приговаривая: "Это тебе от Брежнева!? Я кричал... Минут десять я не мог очухаться... Люди кинулись ко мне... И отвезли в больницу". ("Литаратура и Мастацтво", 14 апреля).

24 марта. В ночь с 24 на 25 марта в помещении Союза писателей Белоруссии милицией взломана комната М 306 и в ходе повального обыска изъята литература (бюллетени) БНФ в поддержку перестройки "Адрадженне". Аргументировалось позже это поиском якобы подложенной в СП бомбы...

25 марта. 25-тысячный митинг неформалов, посвященный выборам. Физические столкновения с властями.

26 апреля. Неформалы проводят несанкционированный митинг в память событий в Чернобыле "Час молчания".,

На следующий день организаторы митинга были вызваны в милицию для допроса и получили по предупреждению.

1 мая. Неформалам отказано в участии в первомайской демонстрации и возложении цветов к памятникам Якубу Коласу, Янки Купалы и Максиму Богдановичу.

9 мая. Все республиканские газеты обошли фоторепортажи с возложения венков в Куропатах.

А теперь вернемся к интервью Н. Роит, опубликованному во всех белорусских газетах: "Как уже отмечалось, в выводах комиссии и постановлении Президиума прокуратура республики не нашла в принятых милицией действиях, противоречащих закону... Вообще в зоне проведения митинга, как было выяснено, не было милиции, оснащенной спецсредствами, хотя в районе улицы Калиновского находилось подразделение, имевшее их. Стояли там и машины с водометными установками. Теперь о солдатах, якобы находившихся там. Их не было.

? Вы не упомянули о газе, Николай Иванович...

".,..Никто ясно не назвал хотя бы примет применивших эти баллончики... Кроме того, в Минске работала, помимо нашей, комиссия Прокуратуры СССР и МВД СССР Ею установлено, что газовые баллоны в тот день не выдавались. Было проверено их наличие, все документы, баллоны взвешены на специальных весах. Ни одного грамма не израсходовано. "

Прокомментировать вышеизложенный хронологический перечень я попросил публициста Е. Будинаса:

? За 8 месяцев отчаянной борьбы общественности за справедливость, постоянных собраний, митингов, пресс-конференций, газетных и журнальных статей, телеграмм в Москву в Президиум Верховного Совета СССР и Горбачеву, как Генеральному секретарю ЦК, с требованием разбирательств по поводу событий 30 октября, удалось добиться микроскопического: признания министром внутренних дел республики В. А. Пескаревым, что "д,а, видимо, по всей вероятности, газы несанкционированно, в индивидуальном порядке применялись и МВД готово в индивидуальном же порядке принести пострадавшим извинения". Но государственная комиссия это отвергает. Когда мы прокурору республики задали вопрос: как же так, уже министр МВД СССР В. Бакатин в "Правде" признал, что действия милиции были неадекватными социальной опасности, которую представлял митинг, он ответил, что не знает, что там говорят министры, а официальная точка зрения прокуратуры: "никакого нарушения закона 30 октября не было, никакого насилия не было, никакие газы не применялись".,

Вот и все, чего мы добились на сегодняшний день. Что касается попыток установления диалога между городскими властями и неформалами, то никаких видимых сдвигов не происходит. Начиная с того, что белорусские неформалы были вынуждены свой съезд проводить в Литве, то есть не смогли с властями здесь договориться. И съезд был проведен в Вильнюсе. Нет не только попытки к установлению диалога, а наоборот: если неформалы, скажем, организовывают предвыборный митинг избирателей, то в пику ему в этом же самом месте, но заранее устраиваются гулянья с привлечением различных аттракционов или альтернативный митинг, как 25 марта, когда в 14 часов был назначен митинг неформалов, а в 12 часов на этом же самом месте (будто бы места у нас другого в городе нет!) начался официальный митинг, который, правда, в результате стычки перешел в неофициальный - люди просто перешли к неформалам. Можно ли это назвать попыткой к ведению диалога? Еще: 9 Мая, в День Победы, правительство республики возлагает венки в Куропатах. В этом тоже какая-то несогласованность: обязательно нужно противопоставить, столкнуть и сделать не тогда, когда хотят этого люди, а обязательно без их участия. Не говоря уж о том, что возложение венков в День Победы как-то странновато - возлагать венки людям, уничтоженным официальным режимом задолго до войны. В этом видятся не только не стремление к налаживанию контактов, а конфронтация, противопоставление. К сожалению, современная ситуация в городе и республике сводит всю общественную работу неформалов к столкновению с властями и отстаиванию своих прав. А чем еще можно заниматься? Если бьют по морде, то надо добиться хотя бы прекращения побоев, чтобы не хватали, не издевались, не подтасовывали факты и не скрывали их от общества. Таково положение на сегодня, а в остальном действительно все спокойно...

П. ВЗДОРОВ.

Ч ЧСТЬ ТРЕТЬЯ iiiHYipii них i ииско! о бьпн

О, если бы я только миг Хотя отчасти, Я написал бы восемь строк О свойствах страсти.

Б. ПАСТЕРНАК

Василий АКСЕНОВ

ЗОЛОТАЯ НАША

ЖЕЛЕЗКА

Автошарж

Сон академика Морковникова был глубок по обыкновению и по обыкновению не имел никакого отношения к математике. Маленький герой его снов Эрик Морковка по обыкновению переживал увлекательные приключения в различных плоскостях, в распахнутых пространствах и тесных углах, проникал сквозь ярко окрашенные сферы, ловко, с еле заметным замиранием уворачивался от надвигающихся шаров для того, чтобы стремительно пронестись по внутреннему эллипсу и весело проснуться.

Академик уже предчувствовал этот не лишенный приятности миг возвращения к "объективированному миру", как вдруг на стыке орбитальной реки и зеркальной стены внутреннего куба чей-то совершенно незнакомый голос отчетливо и гулко произнес фразу:

ЖИЗНЬ КОРОТКА, А МУЗЫКА ПРЕКРАСНА, - и Эрнест Аполлинариевич проснулся с ощущением, что он давно уже ждал этой фразы, звал ее, но боялся и не хотел.

Он выждал несколько секунд, чтобы задвинулись все ящички комода, чтобы ЦНС окончательно переключилась в рабочее состояние, и все ящички, как обычно, плотно задвинулись, за исключением одного, из которого все-таки торчал уголок разлохмаченной ткани, в сущности, тряпочка с хвостиком.

? Хоп! - сказал себе Эрнест и повернул голову.

Все было, как обычно: Эйнштейн на стене набивал свою трубочку, а его сосед, известный фильмовый трюкач Жиль Деламар прыгал в Сену с Нотр-Дам де Пари и замечательный лозунг смельчака "День начинается, пора жить!" косо пересекал фотографию...

? Хоп! - сказал себе Эрнест, вскочил с кровати и встал на голову.

Все было нормально: в глубине квартиры жена разговаривала с сыном, вздыхал и постукивал хвостом по полу любимый сенбернар Селиванов, за окном на ветке пихты уже ждал ворон Эрнест, тезка академика...

Все было нормально: сорокалетний Эрнест стоял на голове и ногами производил в воздухе вращательные движения, кровь наполняла опавшие за ночь капилляры, мышцы вырабатывали из молочной кислоты деятельные кинины, тихо крутилась в углу пластинка сопровождения... все было нормально, а между тем Морковников вдруг мгновенно и безошибочно почувствовал изменение - дикий разгон и безвозвратный вираж судьбы.

Он вдруг покрылся внеурочным потом и сел на ковер: бренчало пианино за тысячи миль и за шестьдесят восемь лет; апрельский рэгтайм наигрывали коричневые пальцы, дымился сумрачный лесопарк...

Потом он бежал по парку - свалявшиеся листья, короста старого льда, полуистлевшие косточки мелких животных... отчетливые, но неуловимые очертания гениальной формулы, формулы его жизни, витали между стволов, и он проникал это утреннее созвездие, туманность трескучих ягод и думал все тридцать пять минут новозеландского бега: что же произошло в его квартире? Осень сейчас или весна?

Тезка летел за плечом, а верный сенбернар бежал у ноги, фигуры таких же мужчин с собаками у ноги и с любимыми птицами за плечом мелькали в лесопарке, словом, и здесь все было, как обычно, но счетчик пульса показывал сегодня тревожную цифру, и гемоглобин, подлец, не очень-то активно насыщался кислородом.

В квартире от северных окон к южным и обратно гуляла волна пахучей влаги, прелых воспоминаний - неужели вес это еще живо"

? Эрка, ты опоздал сегодня на одну минуту сорок восемь секунд, - услышал он веселый голос жены.

Веселый голос жены. Вот чудеса. Таким тоном она говорила с ним много лет назад, в хвойной юности, когда каждый день был продолжением любовной игры и каждая ее фраза, начинающаяся с "Эрка. ты..." означала лукавую западню, приглашение к фехтованию, нежную насмешку. Уж много лет она не говорила так, а "Эрик" в ее устах давно уже звучал как Эрнест Аполлинариевич.

Это какие-то флюиды, догадался академик. Где-то но соседству вываривают в цинковом тигле толченый мрамор с печенью венря, и зеленый дух философского камня, соединяясь с кристаллами осени-весны, отравляет сердца. Другой бы на моем месте, менее толерантный человек, безусловно заявил бы в домоуправление.

Морковников понуро поплелся в ванную, на ходу стаскивая кеды, джинсы и свитер, и даже не полюбовался мелькнувшей в зеркале стройной своей фигурой. Странное чувство прощания вдруг охватило его на пороге ванной. Жена что-то говорила веселым голосом, кажется, что-то о сыне, которого сегодня удалось спровадить в школу, но он не слушал. Он обвел взглядом "огромность квартиры, наводящей грусть", и вдруг увидел в коридоре за телефонным столиком качающийся контур любви, легкий контур, похожий на "формулу жизни".,

Рисунки

Ивана Бронникова

Окончание. Начало см. в - 6 за 1989 год.

глазах и зорко посматривал на жену, а та не обращала на него ни малейшего внимания.

Вновь появился этот дурацкий фантом, студенистая масса, тревожная, как "формула его жизни". Теперь она колыхалась за холодильником. Мисандерстендинг, хотелось крикнуть Эрнесту, чистейшее недоразумение, я ни в кого не влюблен, у меня все в порядке.

" Чай вдвоем, - вдруг запела жеиа песенку их молодости и заблестела глазами мечтательно и лукаво, как в то далекое влажное десятилетие.

Чай вдвоем.

Селедка,

Водка...

Мы с тобой вдвоем, красотка! Чай вдвоем, Сидим и пьем, И жуём!

"Как" - встрепенулся Морковников. - Что это такое?? Да ведь эта песенка и блеск в глазах, и веселый голос нынче не имеют к нему никакого отношения. И то, что пришло сегодня в его дом, любовь - не любоаь, но ИЗМЕНЕНИЕ, касается его, хозяина, лишь косвенно. ОНО ПРИШЛО К НЕЙ - К ЖЕНЕ - вот так история!

Внимательный взгляд на жену потрясенного академика обнаружил пожухлость кожи вокруг глаз и еле заметное, но очевидное отвисание щеки, мешковатость брюк, рваность и эаляпанность свитерка. Давно не крашенные волосы жеиы являли собой пегость, но... вместе с тем пегий этот узел был тяжел и еле держался на трех шпильках, грозя развалиться иа романтические пряди, и серую грязную джер-сюшку трогательно поднимали маленькие груди, и плечико торчало в немом ожидании, а глаза были далекими и серыми: далекие и шалые глаза.

Он ушел.

"Так, значит, это оиа влюблена? Я чист, научен и строг, а у Лунэки-гадины рыльце в пушку. Ай-я-яй, неужели слевачила? Неужели я рогат"?

Морковников вновь покрылся внеурочным потом под всей своей европейской сбруей и тут после короткого мига глухой и пронзительной тоски понял: ничего она ие слевачила, ничего он не рогат, все гораздо хуже, все это имеет к нему лишь КОСВЕННОЕ отношение.

В следующий миг" о эти миги, следующие чередой! - еще более неприятная и тяжелая мысль посетила академика: быть может, в этой квартире главная жизнь - не моя, а ЕЕ, вдруг моя лишь подсобная, иужиая лишь косвеиио, лишь иллюстративно"

Да, фигу, фигу, право же, бред, я - мировой математик, право же, что для меня все эти кухни и кресла и даже постель, все эти ваши запоздалые влюбленности и негритянские романсы, когда в фиолетовой сигме кью еще плавает в полном неведении косая лямбда трехмерного евклидового пространства.

созвездие винных ягод, просвеченных морозом и соединенных еле видимым пунктиром. Его квартиру посетила любовь!

Ему показалось даже, что протяни палец, и ои ткнете" в упругое желе, он сделал было шаг, ио в следующий миг - о эти следующие чередой миги! - конгломерат исчез, отнюдь не испарился, а проник в другую сферу, кажется, на кухню, ибо оттуда донесся веселый голос жеиы: "Надежды ма-а-а-леиький оркестрик..." Поёт!

Быть может, вся эта чертовщина есть легкий приступ малокровия, короткое пожатие авитаминоза" Морковников вонзил в икроножную мышцу иглу "медикануса" - автономного филиала своих знаменитых часов. Все стрелки колебались в пределах нормы.

Жена поет. Это вызов" Неужели что-нибудь проведала? Аделаида" Моник? Анастасия" Чиеко-сан"Присцилла фон Крузен"Эрнест Аполлинариевич никогда не влюблялся и много лет уже поддерживал с противоположным полом только дружеские, научные и спортивные связи. Главное, не терять самообладания. Во-первых, может быть, жена просто так финтит, прощупывает, а, во-вторых, возможно, все это липа, дешевый розыгрыш коллег или, на крайний случай, непредвиденный скачок взнузданного организма.

Жизнь коротка, а музыка прекрасна.

Академик стоя пил кофе, поглощал крекеры с яйцом, весь затянутый, международный, с фальшивой оптикой на

XY-/z/a / суД^ни^

я_2" к Qr / черт побери, а промышлеи-

ные отходы технической революции продолжают развитие террацида, и, кстати, вы, мальчик, могли бы не швырять на панель обертку мороженого, есть специальные урны - для сбора нечистот и упаковочного материала, а вы, гражданин, мбя ваше авто порошком "Кристалл", должны знать, что химические сливы загрязняют реки, нет-нет, я ничего, вы мойте, но только ие эабы... а вы, мадам, прошу меня простить, вот эти ваши баночки, скляночки, флакончики, стаканчики, пластмассовые патрончики, обломки гребешков, шпильки, фольгу, тампончики и примочки...

? Вам чего, товарищ? Вы чего вяжетесь" - с удивлением, но не враждебно, а скорее с интересом спросила дама, размахнувшаяся на пустыре мусорным ведром.

? ...вот эти ваши яичные скорлупки и сметанные, а также жировые сливы с комочками пищи, целлофановую кожицу вареных колбас, и надорванные парафинированные пакеты, и, наконец, клочки коротких, явно не ваших волос, мадам...

" Чего-чего" - темнела дама лицом и оранжевыми волосами, потому что на нее набегала в этот момент злая тучка.

Она стояла повыше Морковникова на горке кирпича, и ветер трепал ее необъятные брюки маскировочного рисун-

ка, лепя мгновениями из них могучие и не лишенные аттрактивное" ноги.

"ОПрометей, вот она, Брунгильда, Неринга, мать-атаманша! Отдохнешь ли, кацо, в ее лоне после долгой кровавой дороги"" - подумал Эрнест.

? Я только лишь, мадам, имел в виду трудности концентрации личных отходов для дальнейшего уничтожения, - пролепетал он. - Не затруднит ли вас продвинуться на двадцать метров вон к тем мусорным контейнерам?

? А-а! Я думала, вы по делу, - она разочарованно вздохнула, - а вы не по делу.

? Я, мадам, шестой вице-председатель комитета ЮНЕСКО по террациду, - сказал он.

. - А-а, - зевнула и потянулась она. - Вы из ГорСЭСа, товарищ? Тараканщик" - Она засмеялась и пошла к бакам, помахивая ведром, огромная и задастая, но какая-то легкомысленная.

Морковников смотрел ей вслед, и странные воспоминания одолевали его: "Никогда никому иё скажу, что в пятом классе получил за контрольную по алгебре пару. Да, у меня есть тайны, ио я не считаю себя преступником. Посмотри, Прометей, она зевает и потягивается, а в голове у меня возникают юные прелести гиревого спорта".,

Ночная горячая колбаса

(второе письмо к Прометею)

Да, несколько лет назад в иочь со вторника на среду я ел горячий вурстль на Кертиер-штрассе в ста метрах от правой ступени собора Сан-Стефаи.

Я ел без всяких особенных причин, а просто потому, что хотел есть, и мазал свой вурстль сладкой горчицей, а иа немецкие шутки ночных девушек, собравшихся у палатки, я, клянусь Артемидой, ие отвечал.

Да, ты, Прометей, тогда проезжал мимо на велосипеде и долго на меня смотрел своими черными глазами, но я сделал вид, что тебя не заметил, душа лубээиый. Я знал, что ты скрываешься и выдаешь себя за уругвайца и что велосипед у тебя прокатный из Луиа-парка, но я не окликнул тебя и не предложил тебе помощь. Напротив, я перевел взгляд на собор Сан-Стефан, покрытый вековой плесенью, которая так чудесно серебрится под луной. Ты знал, что я тебя увидел, и я знал, что ты эиаешь, но что я мог поделать, Прометей, ведь в эту ночь мне иужиа была помощь Олимпа.

Да, батоио, в ту иочь я ненавидел. Я вспоминал все раз за разом, с каждым кусочком вурстля в меня вливались горькие воспоминания.

Она была зубрилой и училась на факультете славянской филологии. Годдем, цум тойфель, рекутто рекутиссимо, обречь себя иа прозябание в затхлом пакгаузе филологии да еще ие просто филологии, а какой-то отдельной, германской, славянской, романской!.. И это вместо того, чтобы плыть в бескрайнем серебристом океане чистого Логоса, уповая на свою отвагу, на шест своего интеллекта, уповая...

Извините, говорила она, графин подслушивает, и вешала трубку. Оиа снимала комнату у графини Эштерхаэи. Ах, геиацвале, это повторялось каждый вечер. Вот они, результаты филологического образования: ие знать разницы между графиней и графином и обращаться на "вы" к желанному, ненаглядному "ты".,

Я ненавидел графиию Эштерхаэи с ее папильотками, веерами, с ее родинками и декоративными собачками. Милый друг, вот моя страшная тайна - я ненавидел человеческое существо!

Позволь мие высказаться до конца, ведь я ие Раскольников, а оиа ие процентщица, однако... в голове моей теснились мысли о высылке "г,рафина" из города под предлогом борьбы за окружающую среду или о сведении ее к нулю посредством простейшего рассечения бинома Фостера через

ты меня понимаешь...

Эрнест Аполлинариевич огляделся. По главной улице к Железке торопились его товарищи, бывшие "киты", а ныне

2. "Юность" М 7

доктора и член-коры, торопились н нынешние ребята, их ученики, смурной народец, вдали кто-то ехал на велосипеде, полыхая костром черной шевелюры. Увы, это был не Прометей, явно не он.

Вот так и я буду спешить, умиленно подумал академик, вот сейчас и я так же заспешу вместе с моими товарищами, моими соратниками, единомышленниками, рыцарями нашей родной Железочки, которая нам всем дает... Что она нам дает" Все!

Пойду сейчас и лекцию шарахну в "Гомункулюсе" по проблеме "Северо-западного склонения супергармонической функции". Вот обрадуются ребятишки, они ведь любят наши с тобой встречи, кацо. Пойду потом и сяду в кабинете и всю международную почту смахну в корзину, соберу семинар, почешем зубы, глядишь, до ночи и просидим, а там, глядишь, Великий-Салазкин придет с горшком плазмы или с твердым телом или Павлик притащится для расшифровки генокода какой-нибудь болотной цапли... Так, глядишь, до утра дотяну, а там гимнастика, прием пищи, разное... А домой я вообще не приду, пусть она там поет со своим облаком, пусть пьет с ним чай.

? Лабасритиснгуенвуенчи, синьор Морковников, ю эс эс ар сайентист энд споксмен, одним словом - доброе утро, старик!

Дивную эту фразу произнес велосипедист "не-Прометей", временно пропавший из нашего поля зрения, а сейчас стоящий перед академиком, словно огненный черт, одной ногой на тротуаре.

? А это вы, Мемозов, чао! - вяло поприветствовал авангардиста академик.

" Чао нам и чаю вам! - гоготнул Мемозов.

" Что вы имеете в виду" - насторожился Эрнест.

? Да просто так, случайное созвучие. Сейчас ехал мимо вашего дома и слышу, Лу пост "Чай вдвоем". Неумирающая тема, право! И представьте, ту же тему вчера весь вечер наигрывал в столовой этот самый... ну, вы знаете... этот ваш здешний кумир - унылый саксофонист Самсик Саблер.

17

Эрнест Аполлинариевич снял очки, подышал на стекла и протер кончиком галстука, хотя никакой нужды ни в протирании, ни в дышании, ни в снимании, ни даже в ношении очков не было. Жест этот, протирание очков, типичный по кинематографу жест придурковатых академиков, когда-то всех смешил, но постепенно стал привычкой, даже своего рода нервным тиком. Что за черт, этот чужак, несимпатичный пришелец, уже называет мою жену "Лу", то есть так, как се называют пять-шесть людей, не более, - ну Пашка, ну Наташка, ну сын их Кучка, ну В-С... Эрнест надел очки - настоящий, заметьте, "поляроид?! - и немного успокоился: сейчас осажу нахала.

Мемозов, левой рукой борясь с развевающейся гривой, правой держа велосипед, в оба глаза с удвоенной насмешкой всматривался в академика.

? Да, знаете, уже мыли тарелки и стулья переворачивали, а он все ходит со своей дудкой и все импровизирует. Я задержался вчера в столовой, оформлял одну идею, писал, считал, проигрывал в уме и поневоле слышал игру этого Самсона. Знаете, манера покойного Клиффорда Хок-кера, но что-то есть свое, физиологическое... Я даже придумал: не рано ли списывать на помойку наш старенький джазик? Вы знаете этого Самсика? Такой весьма, весьма подержанный уже тип, но, должно быть, и не лишенный... вы знаете?

? Да кто ж здесь не знает Самсика" - грубовато буркнул Морковников.

? ... не лишенный, конечно, определенного сскс-аппила для дамочек особого сорта. Не находите9

Академик салютнул ладошкой и пошел прочь, но велосипедист некоторое время еще ехал за ним вдоль тротуара, заканчивая рассказ.

? "Ого," говорю я этому вашему Самсику," а ты сегодня а ударе, в свинге. Влюблен, что ли"? Вы знаете, Морковников, многие толковые люди не отказывают мне в па-рапсихических способностях, но в данном случае я спросил вполне простодушно, а попал в точку.

Эрнест, до этого момента маршировавший "р,авнение направо" - то есть прочь! - теперь сделал равнение налево, то есть на велосипедиста и так теперь шел с повернутым к нему, открытым и готовым к удару лицом, а Мемозов cx.i i. шаря по нему едкими гляделками и обводя его контур легким насвистыванием "Чай вдвоем".,

? Ну, дальше," сказал академик.

? Да ничего особенного. Саблер страшно смутился и тут же перешел на другую тему. Знаете, вот что... "Every day I have biucs".,.." Мемозов старательно вывел губами начало.

? Знаю, знаю," торопливо прервал Морковников и немного продолжил тему: - А дальше?

? Потом произошло нечто странное, Морковников. На кухне упал поднос, плашмя на кафель, и звон его долго стоял в этой вашей кислой столовке, а когда он затих, Самсик сказал, глядя в темное и потное окно, в котором не было ни-че-го...

? Жизнь коротка, а музыка прекрасна," неожиданно произнес Эрнест фразу из своего сна, и Мемозов гулко захохотал, как будто бы оттуда - со стыка орбитальной реки и внутреннего куба.

? Именно эту фразу, дорогой метр, именно эту. Я вижу, вы тоже обладаете кое-какими парапсихическими талантами... Кстати, мой бесценный иммортель, я не унижу вас, если приглашу к себе на небольшое действо под названием Банка-73? Обещаю много интересного. Конечно, прихватите милую Лу. Самсик тоже будет. Значит, договорились. Дату сообщу дополнительно. Всего доброго. Искренне ваш. Мемозов.

С этими словами авангардист нажал на педали и сделал резкий разворот, подрезав нос городскому такси "Лебедь", заслужив оглушительное "пенх" из уст Тслескопова и ответив находчиво "от психа слышу", после чего, наращивая скорость, воображая себя демоном воды с озера Чад, помчался по главной улице в прозрачную современную перспективу.

Что касается Эрнеста Аполлинариевича, то он взял такси и от полной сумятицы в голове попросил отвезти его на Цветной бульвар в "Литературную газету", где у него сидит дружок. Володя Телескопов, привычный ко всему, подвез академика к воротам Железки и получил по счетчику 17 копеек, потому что чаевых не брал. Таким образом, между двумя участниками утреннего диалога, между Мемо-зовым и Морковниковым, почти мгновенно образовалось огромное пространство, которое тут же пересекли два сиамских кота, а также благороднейший пудель Августин со свежей почтой для своих хозяев и дружслюб Агафон Ананьев на универсале "Сок и джем полезны всем", в кузове которого лежала его теща, возвращающаяся из окрестных сел после закупок яиц.

Стояла ранняя зима, вернее, осень на исходе, прозрачность некая была в архитектуре и в природе, а Ким Морзи-цер унывал, грустил, как пес при непогоде, и листья желтые считал как знаки на небесном своде, как знаки будущих похвал.

В отсутствие Кима в Пихтах случилось чудовищное. Древний враг, Трест Столовых, нанес неожиданный и сильный удар: "Дабль-фью" была переименована в "Волну". Произошло, по словам Великого-Салазкина, злое кОщунство.

Чудовищное кОщунство над детИщем! Обилие мерзких, с детства ненавистных новатору ?ща" наводило на мысль о близости щей, и впрямь" чудовищное кощунство над детищем вершилось во имя тощих пищевых щей, ибо первых блюд в музыкально-разговорном кафе не водилось, и из-за этого тоже шла борьба, сыпались жалобы, коптили небо ревизоры; отбивались блистательными контратаками в отдел культуры.

И вот разлетелся. В сумерках, не разглядев новой вывески, размахался дверями, как хозяин, вбежал в свой кабинет, в святая святых, уже блейзер чуть ли не скинул, вдруг видит - сидит!

За столом Кима сидел Буряк Фасолевич Борщов в белом халате и строго что-то писал. Со стола были удалены: коралл, бригантина в бутылке из-под кубинского рома, все четыре парижских паяца, роза-ловушка, стакан с вечным непроливающимся пивом и прочие любимые меморусы Со стен исчезли дискуссионные шпаги, банджо, гитара, портрет Тура Хейердала, портрет самого Морзицера работы художника Бонишевского в стиле Буше. Перед столом' стояла кассирша Виктория Шпритц и что-то смущенно делала руками, а в глубине комнаты под какой-то. дикой диаграммой с неясным названием "Выход блюдов" сидело еще одно новое лицо - огромнейшая молчаливо-веселая дама с папироской.

? Простите," сказал Ким, уже чувствуя непоправимое, но все-таки в атакующем интеллигентском стиле." Простите, с кем имею честь"

? Борщов," ответил захватчик стола в своем стиле, не поднимая головы." Директор кафе "Волна". Вы"

? Весьма удивлен. При чем здесь волна" - спросил Ким, опираясь на стол ладонями.

? Не надо. Наваливаться," директор поднял голову, но не к Киму, а к Шпритц." Кто" Это"

? Это... это..." замялась Виктория," это наш Ким-чик... Ким Аполлинариевич...

? Точ-нее," попросил директор, открывая ящик, из которого явно было уже удалено все милое, а подчас и интимное содержимое и заменено сетчатой бумагой.

? Это наш..." Шпритц смущенно хихикнула." Наш Командор и Хранитель Очага.

? Слышал," директор углубился в бумаги, и наступило полнейшее молчание

Ким чувствовал жгучий стыд, дичь, нелепость, чувствовал свои большие неуместные руки.

Дама в углу улыбнулась приятными, как карамели, пунцовыми губами.

? Да что же вы, Ким Аполлинарьич, стоите как неродной" Присаживайтесь.

"Вот, черт возьми, живой человек"," с неожиданной благодарностью подумал Ким и бухнулся на стул рядом с крутым ея бедром, похожим на атомную подводную лодку. Ткань маскировочного рисунка лишь усиливала интригующее сходство

? Серафима Игнатьевна, наш новый буфетчик," вполне по-человечески и даже с двумя-тремя калориями произнес директор.

? Очень приятно...

Самым нелепейшим образом Кимчик потянулся к ея руке, но неожиданно получилось вполне естественно и даже мило - простой поцелуй в руку.

? Вы... вы умеете, конечно, Серафима Игнатьевна, делать коктейль "Бегущая по нулям??

Кимчик опять же неожиданно для себя уже зажурчал и уже посмотрел исподлобья - фавном.

? Серафима! Игнатьевна! Не бармен! Буфетчик! - вдруг закричал директор Борщов и отвернулся' к окну, чуть-чуть дрожа.

? Я все умею, Ким Аполлинарьич," мягко сказала буфетчик и затянулась из папироски дымом, на минуту удлинив свое лукавое лицо.

? Я подчеркиваю: Серафима Игнатьевна не бармен, и коктейлей у нас на выходе не будет," с мимолетным и далеким, как полтавская зарница, отчаянием проговорил Борщоа.

Вновь воцарилось престранное молчание, которое продолжалось по часам три-четыре минуты.

? Как отпуск провели, Кимчик" - произнесла Шпритц. Она все волновалась.

? Гладил тигрят! - рявкнул Ким и вызывающе склонился к столу Борщова, бывшему своему столу.

Особенный вечер

Временами, когда совсем невмоготу, вспоминаешь и такое - да, гладил тигрят в их обычном жилище! Не всякому доводилось гладить хищных крошек, не у каждого ходит в друзьях дрессировщик тигров Баранов!

Вспоминая свое уходящее время, я стараюсь найти в нем светящиеся ядра, чтобы соединить их в молекулу пусть еле видимым, но все же существующим пунктиром, иначе и время само пропадает. Как спасти мне свое время - десятилетие, год, хотя бы свой отпуск?

Вот вы - ходи, пожалуйста, на пляж с двумя бутылками кефира и с горстью слив. Вот вы - плыви, пожалуйста, бабочкой, сгоняй жир, формуй изящную скульптуру. Все твое время превращается в один день, в приобретение скульптуры, в расплывчатое знойное марево, в облачко мошкары, в неясное воспоминание о покое, о сладкой потуге мышц. Кому не знакомо тревожное ускользание дней"

В знойный вечер под кипарисами выбираешь вариант: 1) мгновенно улететь в Архангельск, потратить все деньги и возвращаться пешком, 2) позвонить в "Интурист" немецкой виолончелистке Беатрисе Шауб, пригласить на шпацирсн в тропический дендрарий, 3) отправиться к старику Баранову проведать его котят.

И вот я: входишь в вольер, их гладишь - младенцев, детей, подростков - по шелковым спинам заглядываешь в их глаза, где не созрела еще застойная тигриная ярость. Коричневые полосы под твоей рукой чередуются с желтыми - таковы тигры. Клычонки подростков щелкают возле твоих рук: неверная, грубая ласка может обернуться трагедией. А по краю вольера кругами бродят взрослые самки, тоже страдают от утечки времени. Конечно, поблизости верный Баранов с пушечкой в кармане, с ласковым словом, с кнутом, но кто поручится - вдруг некая самка захочет поставить себе в биографии галочку ударом лапы по твоему загривку? Остро пахнет Уссурийской тайгой.

Словом, этот вечер особенный, от него можно считать свое жидкое время, свой отпуск, в обе стороны: это было до того, как я "г,ладил тигрят", а то было уже после. А потому он особенный, этот вечер, что далеко не каждому дано гладить тигрят, а я их гладил!

Вернее, почти гладил. Фактически я мог бы их погладить, если бы не карантин. Неужели друг Баранов не позволил бы наперснику детских забав погладить своих питомцев, конечно, если бы он оказался в тот вечер в цирке? Словом, я их гладил!

В глухом таежном сентябре летели птицы в серебре, их вновь к себе звала природа, а Ким Морзицер унывал, он дни прошедшие считал, такая у него порода - глухой сырой лесоповал

? Ну что, Мокрицер, все сочиняешь себе биографию? Запущенная, но просторная однокомнатная квартира

Морзицера, в которой он сейчас лежал на продавленной тахте, наполнилась гулкими шагами последней трети Ха-Ха. Патинку провинциального сплина прервал огнедышащий Мемозов с легким, как стрекоза, гоночным велосипедом за спиной. Лайковое, замшевое, джинсовое великолепие, грозные пики нафабренных усов, кипень шевелюры Гуляй Поля, лаконичные жесткие стрелы в глазах, на груди, на запястьях поражали воображение. Киму захотелось спрятать в подушку свое траченное сплином лицо, спрятать заодно и подушку.

? Ну как, мимоза не чахнет от мороза" - со скрипом отпарировал он приветствие авангардиста и тут же получил ежа за пазуху.

" Мимоза видит - ваша поза - какая гибельная проза: спиной вы для клопов угроза, но в то же время ваше пузо клопу приятная обуза.

С этими словами гость плюхнулся в кресло и положил ноги на телевизор.

" Морзицер, я забираю вашу квартиру! - таковы были его следующие слова, после которых хозяин перебросил нп пол свои полные нагие ноги и беспомощно рявкнул:

? Этому не бывать! Мемозов поморщился.

? А вы, мокрицын хвост, вы все понимаете в буквальном, безнадежном смысле. И этот человек еще недавно вел за собой авангард? На свалку вам пора, собирайтесь на свалоч-ку, бывший Командор и Хранитель Очага! Не нужна мне ваша нора, успокойтесь. У меня, между прочим, кооператив в столице на Авеню Парвеню - слыхали" - ну где вам! Увы - а, может быть, ура," здесь, в вашей пресловутой научной фортецин Мемозов стоит в номере-люкс отеля "Ерофеич", которым вы все здесь так гордитесь, а на сомом деле он ничем не лучше дома приезжих в райцентре Чердаки. Я заметил, что вы все здесь очень гордитесь своими сооружениями, вот идиотизм периферийной жизни! Скоро прибудет мое имущество, мои животные и черная бумага. Трепещите! Мемозов откроет кое-кому глаза на истинные ценности трехмерного пространства. Перестаньте хлюпать сапогом, Ким Аполлинариевич! Я имею в виду ваш нос. Принимаю извинения. Как? Предложить Мемозову жезл президента в каком-то фехтовально-танцсвальном клубе? Это ваша идея, помесь Митрофанушки с Грушницким" Может быть, вы тоже в курсе моего так называемого бегства из ОДИ? Нет" Ваше счастье! Однако моему меценату, этому винсгрст-ному старперу, кто-то уже напел в уши. Милый Букашкин, с такой внешностью выходить на международную арену! Говорят, что его признает Эразм Громсон - сомневаюсь! Громсон"лидер мыслящей молодежи, в ааша кочерыга... Кстати, вы знаете, что у вас со стариком общий предмет - Ритатулька Китоусова? Ах, знаете - это уже мило. Вы вообще, таракаша, пользуетесь успехом у определенного пола. При упоминании вашего благозвучного имени кое-кто начинает вибрировать. Кстати, знаете новый способ объяснения в любви" Же ву зем, ай лав ю - давно на свалке Аи фил ёр вайбриэйшн! Чувствую вату вибрацию! Каково" Рекомендую попробовать. Ах, вы хотите )нать, кто вибрирует" Зайдите в салоп "Угрюм-рска" и Оудьтс внимательны не только к экспонатам. Ух, жук-сердцеед, я слышал, здесь давно уже за вами укрепилась слава своеобразного монстра. Ну что вы сразу за брюки" Не стесняйтесь! Запомните, Морзицер, вы мне во враги не годитесь. Все ваши coy коллд "инфернальные" идеи я знаю наперед. Вес эти спальные мешки, фальшивые клады, лотереи со сколопендрами, трехгропювые билеты - все это заканчивается хоровым пением под гитарку. Знаем ми ваши жалкие игры, престарелое молодящееся поколение! На евалочку, на свалочку! Дело не в этом. Мне нужна наша квартира - вот в чем дело. Здесь я собираюсь после прибытия моего багажа устроить вечер Банка-73 да такой, чтобы до Якутска качнуло, баллов на десять, по восьмибалльной шкале, и чтобы повесть эта поползла по швам!

" Что ж," сказал Ким, все-таки натягивая штаны." Здесь может получиться своеобразная камера обскура.

? Браво! А вы все-таки не лишены! - воскликнул Мемозов.

Как мало было нужно потерянному Кимчику. Небрежный комплимент из уст нынешнего авангарда преобразил его. Вдруг появилась суетливая живость, трепетание пальцев над ренессансным пузом, былые огоньки в глазах и даже волосы взлохматились наподобие рожек.

? А что, в самом деле, старик, давай устроим нечто в своем роде инфернальное! Встряхнем китов! Ведь мы с тобой, старик, если объединимся..

Он осекся и неуверенно взглянул на Мсмозова - готов ли тот к объединению" Мемозов стоял у окна, прямой и важный, непроницаемый и серьезный. На левой его ладони лежал миниатюрный стерилизатор.

? Вскипятите! - скомандовал он и протянул стерилизатор Кнму.

? Колешься, старик" - со сладким ознобом выдохнул

? Всего лишь смесь тибетского молочая с почками саксаула. Не pro. a contra галлюцинаций." с великолепной холодностью протянул авангардист и прикрыл глаза.

Кимчик бежал себе на кухню со стерилизатором и восторженно бормотал:

? Нет-нет, не халтурщик! Вот теперь мы скорешимся, вот пойдет скорешовочка! Саксаулом колется! Подумать страшно!

К полудню тучн похудели, как кошельки к концу недели, их звал в дорогу океан, к полудню сливки убежали, котлеты прогорели в сале, и гарь заволокла диван, где ноги женские лежали...

Теперь дым валил с кухни, сгоревшие сливки жареными пузырями летели в комнату, а потрясенная Маргарита цепочкой, одну за другой, смоля сигареты, дымом отвечала на дым, в пятый раз перечитывала странные клочки перфокарт. Тоже изучила девочка за десятилетие алфавит современной науки.

Европейские подстрочники

"37

Ты подбегаешь ко мне

по осенним сумеркам после дождя

на пустынной улочке готического града

ты подбегаешь

а за спиной твоей

башня и холодное небо

а между нами лужа

с этой башней и этим холодным небом

ты подбегаешь

и вот уже рядом со мной

твой золотой мех и бриллиантовые волосы

и встревоженные глаза

и мягкие губы

ты моя девочка

моя мать

моя проститутка

моя Дама

и ты уже вся разбросалась во мне

и шепот и кожа и мех

и запекшиеся оболочки губ

и влажный язык

и никотиновый перегар

все уже на мне

все успокаивает меня

и засасывает в воронку твоего чувства

в холодной Центральной Европе

в ночной и не ждущей рассвета

в пустынной просвистанной ветром

нас только двое

и автомобиль за углом

теперь мы поедем по сливовым аллеям

и будем ехать всю ночь

и голова твоя будет спать у меня на коленях

под рулевым колесом

всю ночь под тихое рекламное радио

вдвоем под шепот печальной Европы

сквозь сливовую глухомань

вдвоем

но ты все подбегаешь

и подбегаешь

и между нами все лежит

лужа

с башней и куском холодного неба

"Тианственная" несравненная Марго задохнулась от совершенно "не-тианственной" ревности, смяла все эти лужи с башнями и судорожно схватила следующее:

? 14

Да нелегко должно быть разыграть Гайдна в этом безумном городе в разнузданном Средиземноморье. Собраться втроем и зажечь над пюпитрами свечи, сесть и заиграть с завидным спокойствием и даже мужеством

"Трио соль минор", то есть сообразить на троих.

В безумном городе,

где "стрейнджеры в ночи"

расквасят морду

в кровь о кирпичи,

приплыл на уголочек с фонарем кудрявый ангелочек с финкарем.

В порту была получка... Гулял" Не плачь! Спрошу при случае Хау мач?

Ты видишь случку Луны и мачт"

Мы машинисты, а мы фетишисты, мы с перегона, а мы с перепоя, прокурились, пропились, голоса потеряли, теперь и голоса не продашь за христианских демократов.

Между тем они собрались: Альберт Саксонский - виолончель, Билли Квант - скрипка и Давид Шустер - фортепиано, и начали играть. И их любимый Гайдн был сух и светел в своем настойчивом смирении.

Как чист, должно быть, был камень вдоль реки, все эти немецкие плиты, вылизанные дождями, как кость языком старательного пса, и подсушенные альпийским ветром как чист, должно быть, был этот камень, когда по нему прошел Гайдн, стуча чистыми поношенными, но очень крепкими башмаками и медленно мелькая белыми шерстяными чулками А я работала по молодежи, на "беркли" ботала всю ночь до дрожи. Агент полиции, Служанка НАТО! дрожа в прострации крыл хиппи матом. Опять вы, факкеры, вопите - Дэвис! А в мире фыркают микробы флюис! Агента пб миру пустили ббсым, от смеху померли моло-кососы. Искали стычки Мари с Хуаном, в носы затычки с марихуаной... Толкнул гидальго Герреро в спину торговца падалью и героином потом кусочники на кадиллаке меня запсочили в свои клоаки.

И нагулявшись до посинения носа он, Гайдн, входил в кондитерскую Сан-Суси, чтобы съесть солидный валик торта, запив его жарким глинтвейном, что пахнет корицей и ванилью.

Затем хозяйка, пышная Гертруда, в ЛИЛОВОЙ кофте прятавшая дыни и в черной юбке кремовую арку ворот немецкого сладчайшего Эдема, за ширмой покровительствовала Гайдну.

А вслед за тем помолодевший Гайдн просил свечу и прямо там за ширмой записывал остатками глинтвейна финал концерта в четырех частях.

И старческий здоровый желтый палец, так гармонично чувствуя природу, уже предвидел нынешнее трио в безумном пьяном горе-городке.

Альберт Саксонский, Билли Квант и Шустер Давид Михайлович играли с вдохновением и с уважением выслушивали поочередные соло и вновь самозабвенно выпиливали и выстукивали концовки печальных, но жизнеутверждающих кварт.

Все четверо были очень пристойны и специально для этого вечера одеты в рыжие от старости фраки и ортопедические ботинки. Никто из четверки не носил модной в то пятилетие растительности за исключением Шустера с его ассирийской пересыпанной нафталином бородой.

Мы говорим ?четверо", потому что трио едва не перерастало в квартет, к свече просилась флейта и временами незримый коллега, тоже вполне приличный и печальный, подсвистывал на флейте. По вольности переводчика вокруг мансарды бродил Вадим, да-да? Вадим Китоусов.

Они ни к кому не обращались своей музыкой, но втайне надеялись, что ие звуки, а хотя бы энергия звуков проникнет сквозь бит и пьяный гогот обобранных матросов тралового флота в подземный полу-сортир-полубар под железным цветком МАГНОЛИЯ, и там одна из девок в лиловой кофте и черной юбке почувствует своими высохшими ноздрями запах Гайдна, глинтвейна с корицей и ванилью, и во дворе притона прополощет рот и примет аспирину

и выйдет в слякоть, в тот водоворот, где пьяные испанцы, негры, греки, шестого флота дылды-недоноски, шахтеры, жертвы дикой "д,ольче виты", растратчики в последних кутежах ?

все носятся от столба к столбу, от автомата к автомату, торопясь влить в себя что-нибудь и конвульсивно сократиться... и каждый встречный гадок, но каждого можно умыть Гайдном и пожалеть.

О нет, она не будет их жалеть - хватит, нажале-лись! - а жалости женской достойны лишь самые храбрые, те трое - Альберт Саксонский, Билли Квант и Шустер - и четвертый невидимый Для того-то они храбреют с каждым тактом с каждой квартой с каждым вечером на чердаке и наливаются отвагой, как груши дунайским соком, вот уж третий век для жалости Ищи мансарду нашу, ведет тебя Вадим, Там трое варят кашу, Четвертый - Невидим. Задами рестораций, скользя по потрохам, пройди стену акаций, тебя не тронет хам. А тронет грязный циник - пером пощекочи и в занавес глициний скользни в ночи. Откинь последний шустик пахучих мнемоссрд... ...В окне малютка Шустер и крошечный Альберт, Миниатюрный Билли, игрушечный рояль... Ах, как мы вас любили И как вам нас не жаль"!

Так им хотелось, а на самом деле она давно уже спала на драном канапе, которое много-много лет назад ее дедушка, учитель сольфеджио из Тироля, изысканный и печальный бастард-туберкулезник, привез сюда, в субтропики, называя его семейной (у бастарда-то!) реликвией.

Она спала всем своим блаженным телом, блаженная лоснящаяся выдра, просвечивая гладкими ключицами сквозь лиловую сетчатую шаль и завернув бедра в черное и лоснящееся подобие бархата.

Может быть - пожалеем все-таки музыкантов - может быть, в этом глубоком сне ей казалось, что на краешек канапе присел ее прапрадедушка Гайдн и тихо гладит ее лицо своей большой губой, похожей на средневековый гриб-груздь из Шварцвальда.

Во всяком случае, она спала, а Альберт Саксонский, Билли Квант и Дод Шустер заканчивали концерт

с редким мужеством,

с вдохновением,

с уважением и благоговением,

с высокой культурой, без всякого пижонства

и лишь с самым легким привкусом

ожесточения в последних тактах

Вадим Аполлинариевич Китоусов тем временем, не подозревая ничего особенного, то есть нехорошего, сидел за пультом установки "Выхухоль", курил и, изредка поглядывая на приборы, следил за хитрыми перестроениями мю-мезонов.

Загнанные силой человеческого гения во внутренний дворик "Выхухоли", мю-мезоны теперь хитрили, делали вид, что никто их сюда не загонял, а вроде они сами сюда зашли... ну, предположим, для репетиции парада. Они торжественно маршировали колонной "по восемь", расходились двумя колоннами "по четыре", перестраивались, перебегали, формировали каре, расходились веером, концентрировались в овал, и все это движение было направлено к одной цели - скрыть, утаить от пытливого ума наблюдателей нечто единственное в своем роде, неповторимое, загнанное в "Выхухоль" через полые черные шары вместе с ними, но которое не отдадим никогда, ни за что.

По предположениям Великого-Салазкина, Ухары и Бутан-аги, а также по выкладкам Эрнеста Морковникова, маршировка мю-мезонов должна была иссякнуть через некоторое время - то ли через полчаса, то ли через полгода, и тогда с вероятностью " - j720oo в ГЛубине кадра мелькнет неуловимая Дабль-фью или хотя бы туфельку свою оставит. Велковески в Австралии выражал сомнение в успехе. Крол-линг почему-то надулся и ушел в себя, Могучий Громсон со скандинавской седловины напутствовал исследователей добродушным, но неприятным смехом.

Контрольный эксперимент проводился на дочерней установке "Барракуда" за много тысяч миль в неприсоединившемся государстве, и потому Великий-Салазкин из своего кабинета держал связь с коллегами, как говорится, "сидел на телефоне". Нетрудно было убедиться в этом, подойдя к его дверям с латунными застежками-пуговицами.

? Ну-ну," слышался из-за дверей голосок В-С," а крючок-то какой номер"Кончай-кончай, Велковески, заливать, мы не маленькие... Так... Так... Ну, хорошо... гуд, Велковески" верю... медаль, говоришь, за рЕкорд".,. конгретью-лейшнз тебе от всего сердца... я-то".,, а я на прошлый вторник судачка взял полета на мормышку... на мормышку-на мормышку... не веришь" обижаешь'

Вот так порой великие умы нашего времени борются со своим постоянным спутником - волнением. Автору не раз приходилось беседовать с великими умами о литературе, но рыбное дело помогает им больше.

Ну хорошо... Вадим Аполлинариевич, как уже было сказано, спокойно дежурил за пультом, не ожидая ничего нового, то есть дурного. Рядом с ним сидел подопечный аспирант Уфуа-Буали, уроженец города Форт-Лами, что в Экваториальной Африке. Китоусов добродушно шутил:

" Что же, Борис, получается? На дворе всего минус пять, а у тебя нос обморожен. Что же дальше-то будет"

Уфуа-Буали пылко парировал:

" Что вы ко мне берете с этим вашим моим носом" Что мне этот ваш мой нос, когда я-таки уже сижу перед этой чудненькой машинкой"

Аспирант говорил с дерибасовским акцентом, ибо окончил Одесский университет, и это было приятно Китоусову, потому что с Одессой его через Маргариту связывали родственные узы.

И вот задергались узы, зазвонило, загудело, замелькало на табло, в контрольный отсек всунулось сразу несколько физиономий:

? Китоусова к телефону! Вадим Аполлинариевич, на выход! Вадик, тебе Ритка звонит!

Такого за десять лет супружества еще не бывало - любимая звонит в разгаре рабочего дня. Неужто соскучилась"

Аспиранты и техники следили за летящим доктором, и теплые улыбки освещали суровые лица. Все знали о слабости Китоусова, о его безумной и вдохновенной моногамии.

Ну вот она, трубочка, нежная мембраночка, телефончик мой, милый паучок, передай мне ласковую нотку.

? Оказывается, Китоус, у тебя есть своя собственная внутренняя жизнь"

Вот по таким, безусловно, по таким натянутым и острым нитям шел когда-то на казнь молодой Каварадосси.

? О чем ты, Рита?

? А вот об этом!

С еле сдержанной яростью она показала ему "это", но он не увидел "этого", хоть и старался, даже шею вытянул.

" Что там у тебя, Рита'

? А вот это! Не хитри н не финти! Я тебя, слава богу, знаю, Китоус! Все твои комплексочки у меня на ладони, а теперь и новые вылезли.

? Да о чем ты, Рита?

? Об этих твоих... не вздумай врать, будто я словечек твоих не знаю!.. Эти твои подстроч-ники... гениальные графоманские опусы... Я давно подозревала!

Уличенный в графомании, стоял, опустив голову, в телефонном застенке. Теперь главное - вовремя спииой повернуться к проходящим коллегам, чтобы ие видели багровой ряшки.

? И еще, понимаете ли, ев-ро-пей-ские! Это почему же они европейские, маэстро"

? А это я в Австрию ездил в прошлом году. Разве забыла?

? Ун-п-п!

Да она там просто взрывается, взрывается от ярости. Она только делает вид, что насмехается, а сама прямо клокочет, бедная девочка.

? Риток, да это просто так, от нечего делать...

? Когда это тебе было нечего делать" И... и... Китоус, не хитри, давай покончим с этим... Кто это к тебе там бежит по лужам... Что за баба?

Да ведь она ревнует! Маргарита просто ревнует! Оиа меня ревнует! Боже! Она от ревности бесится! О счастье! О слезы! О милая нагая красавица с рвзбуженным ревностью лицом! Ты стоишь на каменной лестнице, и волосы твои рассыпались по голым плечам, и груди торчат от ярости, все в тебе вздыбилось, все полыхает... всем страшно ходить мимо твоего крыльца, а ты и не замечаешь своей наготы, потому что ревнуешь любимого, а там, на горизонте, уже все почернело, и дикой ревностью до краев полон вулкан и так сейчас расколется - все статуи полетят! Лишь лист один кружит, летит к тебе на грудь, пожухлый лист каштана, одни лишь просит о смирении...

? Да это, Рита, ты бежишь ко мне. Это воображение.

? Неправда! Я себя не узнаю! Это другая бежит!

? Да ладно тебе, Ритка! - ликующий голос Китоусова кружил вокруг трубки отнюдь не как пожухлый лист, а как вооруженный сладострастный жук-кусачка." Да ладио тебе! Ну. лирическая героиня бежит. Да ну ее совсем! Ну выброси куда-нибудь, ну хоть в форточку! Где нашла-то"

" Мемозов принес!

" Что-о-о-о"

Недолго длилось торжество Вадима Аполлинариевича, и прервалось оно так же внезапно, как и возникло,? щелчок и кончено - майский полдень, жужжание и медосбор мгновенно испарились, и тут же заработали привычные системы. Как" Мемозов" Значит, она встречается с Мемозовым, а я даже не знаю" Что же я знаю?

Она лишь курит, курит и курит на своей тахте, а цвет лица между тем не портится. Да она нарочно разыграла здесь ревность, чтобы прикрыть свой адюльтерчик... свой романчик с этим ужасным сатанинским приезжим, с этим... Да-да, все ясно... какая искусная игра, вот тебе и тианственная Марго! Низость!

Но откуда у проклятого авангардиста мои "Подстрочники"? Да и как вообще все эти годы пропадали со стола мои перфокарты, и почему они летали по воздуху там и сям?

Она проговорилась! Она, конечно, дала ему их сама," но где она их поймала" - чтобы потом уже он дал их ей или, наоборот, он дал ей их, чтобы она, дав ему их, позвонила мне и сказала, что он их дал ей, но не говоря, что взял у нее, чтобы потом уже ей подсунуть для гадкой мистификации.

О ревность с гладкой кожей, преследующая меня, как тень! О, если бы ты была плоской, как тень, и могла бы сокращаться к полудню и вытягиваться на закате. О нет, ты ложишься рядом со мной в постель и кладешь мне ладонь на живот, как жена. Ты - малярия и продираешь меня ознобом средь шумного бала, и в автобусе, и в кино. Ты ядовитый закат над столицей, ты - целое озеро, отражающее закат и блестящие катышки автомобилей, ты однажды зажала меня в колодец и едва не сомкнула свои тридцатые этажи, ты, облепившая мое тело, как мокрое шерстяное белье, ты - улетай!

Потрясенный, шаткий, бормочущий жалкие заклинания Китоусов спускался вниз, уровень за уровнем, в утробу Железки.

Надо сказать, что все институты и лаборатории Железки под землей были связаны друг с другом системой лифтов, тоннелей и переходов. Таким образом, можно было, не выходя на поверхность, попасть из тихого кабинета, где скромный географ меланхолически крутил глобус, выискивая нв нем вмятины от плечей Атласа, в шумную залу, где нанизывали на нитки бусинки хромосом, а оттуда в лабиринты библиотеки, где гулко звучало слово "сапог", умноженное на двунадесять языков, а еще дальше - в микробную флору, в дебри агар-агара и аыйти к подножию "Выхухоли" или к гигантскому треку, где шли адские гонки частиц, а дальше - оказаться в стерильном святилище, где с тихими, но многозначительными улыбками удаляют добровольцам червеобразные отростки... и так далее.

Такова была основополагающая мысль китов - наука едина!

Вадим Аполлинариевич с застывшей любезностью иа лице входил в лифты, опускался по лестницам, вихлялся в тоннелях и сам не знал, куда идет. Коллеги, старые его товарищи, попадавшиеся навстречу, понимали все по его лицу и знали, куда он идет - в ИГЕН Вадюха плетется, к своему корешу Слону плакаться в жилетку, на Ритку стучать.

Великолепная десятиборческая фигура Паала Аполлинариевича стояла в углу кабинета, упираясь правой ногой а батарею отопления, левой ногой в пол, правой рукой в книжную полку, левой рукой себе в бок. Поза была, короче говоря, грустная, и взгляд, устремленный в окно на башенки обсерватории, торчащие из тайги наподобие семейки боровиков, взгляд тоже был невеселый. Что ж, немудрено загрустить после спектрального анализа яйцеклетки южноамериканского зверька ленивца или внедрения в гаиглии прусского таракана.

В кабинете профессора Слона было много неожиданных и, казалось бы, не относящихся к генетике предметов: барабанная установка для институтского джаза, вратарская маска, вымпел лейб-гвардии гусарского полка..." но центральное место занимал огромный фотопортрет странной птицы цапли, которая стояла, поджав ногу, среди болотистой Европы, со смущенным и милым выражением своего дурацкого лица.

? Здравствуй, Павел," вздохнув, сказал Китоусов.

? Садись, Дим," ие оборачиваясь, ответил Слон, все еще витая в разреженном пространстве уныния.

" Что это у тебя? Цапля" - спросил Вадим, лихорадочно соображая, как же подойти к'теме, как же поведать обо всем, расколоться ли, поймет ли Пашка" - как будто уже сотни раз не раскалывался он в этом кабинете, не подходил к теме, как будто не находил дружеской поддержки в трубных репликах Слона.

? Да, цапля! - вдруг сильно и твердо ответил Павел, снял ногу с батареи и повернулся к гостю, уже живой и наполненный чувством.

? Красивая птица," промямлил Вадим, глядя на тускло-серебристый отлив оперения, на длинную ногу и виновато опущенный клюв болотной примадонны.

:? Ага! Я знал, что тебе она понравится! - вскричал Павел и швырнул на стол кипу фотографий: прогулка цапли просто так, прогулка цапли кое за чем, разглядыванье кое-чего, охота и поедание кое-кого и, наконец, цапля в полете - крупный план, средний и общий - над низким туманом, из которого поднимаются круглые кроны дерев сытой и влажной Восточной Европы.

? Она изящна," с горечью сказал Вадим.

" Мало того! - опять же на высокой ноте, на крике подхватил Павел." Она романтична никак не менее чайки, она, если хочешь, тианственна, как твоя Маргошка, и баб-ственна, как моя Наталья, но как она, бедная, робка и не уверена в себе, как она стыдится своих ног и клюва, своих лягушек, танцующих дане макарб в ее тесном элегантном желудке.

Цапля

Однажды я жил в Прибалтике, на песчаной косе. Получил койку в так называемом пансионате швейников. Пансионат был крошечный - на 15 мест - и плохой: простыни серые, вода ржавая," да к тому же еще и фальшивый, ни одного швейника в нем, конечно, не было. Весь первый этаж с относительным комфортом заняло шумное кустистое семейство какого-то короля бытовой химии, и лишь на мансарде, сырой и ржавой, жили посторонние: Леша-сторож, Леша-слесарь и я.

Леша-слесарь отдыхал своеобразно. Открыл окно, сел возле него в трусах и в майке и стал играть на гармонии. Играет и курит сигареты, а спросишь о чем-нибудь - улыбается.

Леша-сторож ваньку валял, почти ничего не говорил, а мычал, притворялся слабоумным, таскал из леса огромные корзины грибов, обрабатывал их прямо в комнате и развешивал на сушку. Потом осенью я его встретил на Терентьевском рынке, в джинсах "Леви Страус" и в замшевой куртке, он там эти грибочки толкал по трешке за вязку. Все верно рассчитал чувак: год-то был негрибной, мирный год сосуществования.

Не знаю уж, как я оказался в этом пансионате, то ли диссертацию собирался закончить, то ли от Наташкиного бабизма сбежал в очередной раз, дело не в этом, а в том, почему я там оставался. Я тогда на подъем был легок, и гроши уже водились, мог в один момент перелететь куда-нибудь в Коктебель, в пещеру, к своим ребятам в Сердоликовую бухту.

Пансионат этот стоял на отшибе на плоском лугу, окаймленном большими деревьями, а за ними сквозил туман и гиль какая-то. Казалось бы, полная и удушающая глухомань, но, странное дело, по ночам меня охватывало волшебное, может быть, даже поэтическое ощущение "всего мира".,

По ночам, изнемогая от запаха прелых грибов, я выходил на терраску и слышал крики какой-то птицы, глухие, тревожные и как будто стыдливые, а потом доносился шум больших крыльев, и совсем рядом, в темноте, я чувствовал чей-то тяжелый, неуклюжий, но неудержимый полет. Это была цапля, старик. По ночам она зачем-то летала в Польшу.

Это я узнал позже, а в первые ночи я просто слушал ее крики, ее полет и чувствовал какое-то восторженное волнение, прелесть и сырость жизни, природы, кипень листвы по всей Европе, от Урала до Гибралтара, и все ее спящие города, гулкие ночные улицы и невыразимую - тианствен-ную," старик, женственность ночи. Мне хотелось куда-то сорваться, помчаться, покатить, чтобы поймать очарование, но я был уже зрелым и битым и знал, что при малейшем движении все исчезнет, и потому стоял и прислушивался к угасающим крикам.

? Цапля-уука уукает, уадла," однажды прогундосил в комнате Леша-сторож. Он ведь был художником, непризнанным гением, и цапля ему тоже не давала спать.

Рано утром, в тумане, она возвращалась из Польши в наш заливчик, и однажды я вышел ее встречать. Вначале в густом и грязноватом молоке слышался только нарастающий шум крыльев, потом солнце посеребрило водяные капли, туман рассеялся, обозначилась некая даль, и прямо на меня вылетела большущая дурацкая птица. Она увидела меня и попыталась резко свернуть, но это у нее не получилось, она неуклюже ухнулась на нижний этаж и полетела вдоль берега, таща за собой ноги с выпирающими коленками, оттянутые назад с претензией на стремительность.

Она пролетала совсем близко и даже глянула на меня своим круглым глазом, который у нее располагается прямо над клювом, а клюв, то есть рот, сложен у нее в глуповатую и застенчивую улыбку, а взгляд ее говорит: ах, я знаю, как ужасны мои ноги, что так нелепо, как тяжелые сучья, тащатся за мной в полете, ах, я несчастна!

С тех пор я встречал ее не раз, может быть, каждый день. Скажу больше, старик, я искал встреч. Я выходил на гребешок дюны над мелкой, проросшей травой заводью, садился и ждал цаплю, и она появлялась из-за мыса и застывала с поднятой ногой при виде загорелого мужчины, то есть меня, останавливалась, как дурнушка-переросток, скованная смущением.

А ночью я ее, к сожалению, не видел, а слышал лишь крики, тревожные, глухие и страстные, и шум крыльев. Может быть, в Польше у нее был друг, и она летала на рандеву? Вообрази себе любовь цапли, старик. Разве не продирает тебя по коже озноб жалости, неловкости, восторга?

Однажды, ближе уже к осени, я встретил ее на автобусной остановке. Успокойся, мой друг, это шутка, гипербола, художественное преувеличение.

Была ночь, и лил дождь, и я зашел под навес остановки перекурить. Чиркнул зажигалкой и увидел в углу понурое существо, девочку-цаплю. Вода стекала с ее слипшихся волос и с коротенькой болоньи, и под голенастыми ногами натекла лужица, а в глазах вот все это и было - там жила цапля с ее стыдом, мольбой и надеждой на встречу. Сначала я опешил, а потом заговорил с ней, но она отвечала непонятными междометиями и короткими фразами на местном языке.

Что же получалось" Да ничего, как обычно, ничего не получалось. Она уехала, а вскоре и я уехал. На несколько лет я забыл про эту птицу, а вот сейчас, старик, скоро мне уже сорок, и я все чаще думаю о ней. Мне хотелось бы внедриться в ее генокод, старик, отыскать ту хромосому, которая не давала спать мне и Леше-сторожу и вызывала ощущение "всего мира", этого летучего, мгновенно испаряющегося аромата, который могут поймать только юные ноздри, да и то не всякие...

Павел Слон выглядел несколько смущенным, хотя и похохатывал временами и слегка нажимал ногой педаль барабанной установки. Вадим курил уже третью сигарету и молчал. Вот и поговорили "на тему", и ничего не скажешь, чуткий Пашка мигом уловил "мое" и соединил его со "своим", вот и получилось, что теперь вроде бы и нелепо говорить о каком-то Мемозове.

? Смешно сказать," тихо проговорил он," но это вроде бы похоже на нашу "Дабль-фью". Надо бы с В-С поделиться. Не находишь" Знаешь, Паша, я хотел бы тебе дать почитать кое-какие подстрочники... ты бы...

? Конечно," весело сказал Слон." Обязательно дай или еще лучше вслух почитай. Я люблю, когда ты читаешь. Купим пива, заберемся куда-нибудь и почитаем. Идет"

? Но этого сейчас нет у меня," с досадой поморщился Китоусов, и тяжесть подозрений, связанных с "этим", тяжесть предстоящего разговора с женой снова омрачила его дух.

Тут зазвонил телефон. Павел снял трубку.

? Это зоопарк" - услышал со своего места Вадим комариный, злодейски-настырный голос.

? Да, Слон у телефона." спокойно ответил Павел Аполлинариевич.

Уж к чему, к чему, а к этим шуточкам можно привыкнуть за сорок лет с такой фамилией.

" Мемозов звонит," сказал Павел Вадиму, прикрыв трубку." Ищет меня и тебя.

" Мемозов! - вскричал Вадим Аполлинариевич, вскакивая и непроизвольно хватая барабанные палочки.

? Ё-ё-ё," насмешливо зудел рядом комарик." Вадик-то вскочил с барабанными палочками! Прямо "Мститель из Эльдорадо"! Ё-ё-ё, каков интеллектуал! А где самоконтроль, Вадим Аполлинариевич?

Китоусов выхватил у Слона трубку.

? Вы! Мемозов! Это вы"! Да чао, чао, черт вас побери! Молчите! Где вы взяли мои подстрочники, мои перфокарты для передачи моей жене или почему вы отдали их ей после того, как она их вам передала, сама не зная, откуда они у нее взялись, скорее всего от вас, а затем изображаете? Почему вы не отвечаете?

" Молчу," гмыкнул Мемозов." По вашему приказу.

? Отвечайте!

? Пожалуйста. Это насчет тех листочков, что ли, Вадим, которые выпорхнули из вашей форточки, когда я ночью колдовал на пустыре возле вашего дома и будировал ваше воображение обыкновенным магнитофоном с записью криков цапли, насчет этого, что ли" Да я их тут же подхватил и отдал, не читая, вашей лучшей половинке, а она спать хотела и тоже не стала читать. Это что-то ваше интимное в манере раннего Вознесенского, не так ли" Между прочим, огорчу вас, устарел ваш любимый поэт, на свалочку пора!

? Да вы... да вы..." давно уже продирался Вадим сквозь трескотню авангардиста со своим "д,а вы".,? Да вы, Мемозов, кто такой" Чем вы у нас тут в Пихтах занимаетесь"

? Кто я такой и чем занимаюсь, это выяснится позднее, а вот вы нытик, Аполлинарьич. Свалка по вас тоже тоскует. Не знаю уж, почему это женщины из-за вас с ума сходят.

Китоусов задохнулся от оглушительной ураганной новости.

? Это кто же сходит"

? Да вот подруга вашего друга, который сейчас не иначе как на подоконнике сидит во вратарской маске, прямо, между прочим, задохнулась вчера в "Угрюм-реке", когда речь зашла о вас. Кстати, у мадам Натали сегодня день рождения, вы не забыли" Бальзаковским дамам лучше не напоминать об этих сладостных датах, они никогда не испытывают свойственных мужчинам эмоций гордости своим стажем, пройденным путем, но все-таки мне кажется, многодетная мать-слониха будет рада, если предмет ее грез - о грезы сибирских интеллектуалочек! - явится к ней с букетиком бельгийских скоростных гвоздик без запаха, но с намеком.

? Вы думаете" - опять же неожиданно для себя задумчиво-деловым тоном спросил Вадим. Он чувствовал поразительную новизну жизни, как будто комнату наполнили вместо воздуха каким-то другим живительным газом. В него влюблены"! Некто влюблен в него" Некая женщина влюблена в Китоусова и даже чуть не задохнулась от волнения в салоне "Угрюм-рска?? Наташка, жена моего ближайшего кореша, да что же это такое? Фантастика!

Услужливая романтическая память тут же включила палубу черноморского теплохода, бакланов за кормой, далекий серый горизонт, музыку из динамика, а если, мол, узнаю, что друг влюблен, а я на его пути... О как распахнуты дали земли, от Констанцы и до Батуми!..

" Чего он там" - с добродушной улыбкой сквозь прорези вратарской маски спросил Слон.

? Да так, трепология..." снова неожиданно для себя скрыл, утаил, припрятал от друга подарочек Вадим.

? Ну и типчика вывез В-С на этот раз из столицы," вздохнул Слон." Далеко не самый шикарный экземпляр!

? Передайте трубку Слону! - тут же скомандовал Мемозов и закричал уже Павлу в ухо: - Я, собственно, вам звоню по вопросам культурного роста. Намечаю одно спири-туальнос действо под названием Банка-73, но, заметьте, без капли алкоголя. Постараюсь доказать, что я именно тот самый шикарный экземпляр и лучшего в столицах ис найти. Короче, продырявлю слоновью шкуру. Эх, горе-олимпийцы! На свалочку! На свалочку! Придете? Не струсите? Кстати, чтоб вас заинтриговать, сообщаю, что известная вам тиан-ственная красавица тоже будет...

? А при чем тут..." Павел хотел сказать: "При чем тут Ритка" - но поперхнулся и, глянув на друга, добурчал: - ...это" При чем тут это"

? Да так," лукаво замялся Мемозов," так, между прочим, может быть, и нет ничего, может быть, только показалось.

? А что вам показалось" - железным голосом спросил Слон. Он стоял, теперь отвернувшись от Вадима, выпрямившись и расставив ноги, рыцарская фигура в дурацкой маске. Он видел себя краем глаза в зеркале и ис узнавал, казался себе каким-то совершенно новым, несгибаемым и ужасным существом, каким-то нибелунгом.

? Да так, знаете, может быть, у Ритатульки просто запоздалые романтические толчки." гнусавил Мемозов в трубку." Знаете, красавицы - сейчас редкие птички... ну, мы беседовали с ней о любви как о творческом акте... ну, и она сказала, но ис мне, а как бы на ветер, как бы в форточку... уж сели, говорит, любить, то только слона. Может, оиа и ис вас имела в виду...

Мемозов выскочил из телефонной будки, прыгнул в седло своей алюминиевой стрскозочки и покатил вдоль бульвара Рсзсрфорда, всем на удивление, крутя педали кривоватыми ногами, управляя мощным торсом, звеня руками, ртом напевая жестокую импровизацию, горя глазами, полыхая шевелюрой, то ли артист, то ли хиппи, то ли беглый ассириец из Ирана. Милиция города Пихты его не задерживала, думая, что это новый тип научного человека.

Между тем кто же такой Мемозов, и распространенный ли, действительный ли это тип" Читатель вправе развести руками и сказать с резоном, что среди его знакомых таких или похожих персонажей иет. И в самом деле - редкость. Вот автор, собиратель разных типов, делился с друзьями сомнениями, спрашивал: не встречался ли им - а оии тоже собиратели типов, какой-нибудь второй Мемозов, ведь там, где пара, там уже яаление. Нет, отвечали друзья, вторые нам не встречались, а Мемозова кто ж не знает - не далее как вчера он нам (мне) звонил, приходил со своим орлом, звал пить вытяжку из коренных зубов каспийского морзве-ря, Мемозова мы (я) знаем.

Что ж добавить" По слухам, когда-то был мальчик не из последних дюжин, но и не выделился в процессе высшего образования во что-то совсем уже необыкновенное. Потом куда-то исчез, что-то передумал, для чего-то созрел и вот появился неузнаваемым, победительным отрицателем шестидесятых и неким альбатросом нарождающихся семидесятых, молодым человеком в зоне первого старения, то есть в самом сочку-с да к тому же обогащенный парапсихически-ми талантами, ну, то есть сгусток нечеловеческих энергий: телепатия, телекинез, йога, хиромантия, иглоукалывание, черный юмор, древняя магия, лиловое колдовство, а где зарплату получает - никому не известно.

Одно время в ресторане и во всех трех буфетах ОДИ целую неделю только и разговоров было о Мемозове. Звали в гости на Мемозова, соревновались в услугах Мемозову. Он был окончательным судьей в оценке вещи, пьесы, лица, фигуры. И вдруг, говорят, все у него полетело. Говорят, какие-то козни, говорят, паутина неудач, будто бы кто-то салфетками по носу отхлестал и назвал "оценки" сплетнями. И вот канул, ушел на дно. Без всякого сомнения вынырнет, но кем" Мельмотом? Аквалангистом? Кашалотом? Иль фигою мелькнет иной" Пока что каиул.

Но куда ж он канул" Это для вас, изысканные комильфо-ты с Разгуляя, может быть, Мемозов и канул в тартарары, а для нас вот он катит, бренча бубенчиками, звеня бубнами, подвывая импровизацией, не велосипедист, а биокинетическая скульптура, катит к торговому центру "Ледовитый океан"'.

В торговом центре тем временем проходила аудиенция директора Крафаилова и главного дружелюба Агафона Ананьева.

? Где партия итальянского джерси" - с мучением, с тоской, с невидимыми миру слезами спрашивал директор.

Боже ты мой, здесь, рядом с величественной Железкой, рядом с сокровенной тайной сосуществует древнее затхлое псевдоискусство воровства, мышиные катышки"

? Это остров такой есть - Джерси,? Агафон Ананьев затуманился, как капитан дальнего плавания.

" Что" Что" Что" - Стальные обручи криминального абсурда давили чело Крафаилова.

? Вы же мне сами говорили, Ипполит Аполлинариевич, чтоб я книжки читал," обиженно заиыл Ананьев." Вот я прочел про остров Джерси в Иракском море.

? В ирландском! - вскричал Крафаилов и тут же схватил себя левой кистью за правое запястье .и толчками пальцев отогнал кровь из опасного органе - кулака, которому порой несвойственна то-ле-рант-ность.

? Где джерси" - тихо, душевно, глубинно повторил он свой вопрос и глазами миссионера заглянул в ананьевские квасные бочаги." Отвечайте мне, Агафон, по-человечески. Сплавили в Чердаки"

Вот злой "Карфаген"у Ипполита Аполлинариевича под боком - проклятые Чердаки: некогда было большое разбойное село, сейчас обычный райцентр, с обычным, отнюдь не плохим, ничем не хуже пихтинского снабжением. Так нет, почему-то карфагеняне, то бишь чердаковцы, свято верили в то, что "физикам подбрасывают", и каждое утро от автобусной станции двигалась процессия с мешками за дефицитом. Хватали пластмассовых коией, по пять-шесть штук. В чем дело" Зачем? Лукавили: для деток, а сами точно и не зиали, зачем им лошади; может, гены жиганские пошаливали"

? Ипполит Аполлинариевич, вы меня знаете," плакал уксусными слезами Агафон Ананьев и подбрасывал из портфеля на стол начальнику бумагу за бумагой, крупные листья с резолюциями, четвертушки коротких указаний, дактилоскопические шедевры накладных." Вот вся документация перед вами, и душе моя, кек этот портфель, чистая перед веми, зе исключением умывальных принадлежностей. Вы, Ипполит Аполлинариевич, помните, кек польское мыло у нес пошло" Помните! А зе истекший квертал подвоз был по чисти канцпринедлежноетей ниже среднего. Я ему говорю: что же, Бескердонный, вы нас опять на лимит с полотенцами взяли, а ои мне анекдот про дирижебль рассказывает, как будто я не знею, живя в неучном центре. Вот получвется, Ипполит Аполлиивриевич, просишь гвозди, дают мыло, просишь доски, дают чей, но все-таки, врать не буду, автомобильные сиденья у нас не затоварились, и дружелюбием, Ипполит Аполлинариевич, покупатель доволен. Часто выходит со слезьми.

Таким образом, Аггфон Ананьев полностью исчерпал вопрос об итальянском джерси и сразу успокоился.

? Эх, Агафон-Агафон, Агафон-Агафон-Агафон," горько прошептал Крафаилов, растрепал предложенные бумаги и отвернулся в окно. За окиом ие ветке хвойного растения покачивался ворон Эриест одна тысяча четыреста семьдесят второго года рождения. Значит, и Августин где-то здесь рыщет, милый друг, все его любят, да и как не любить разумное существо"

Агафон Ананьев снова заплакал:

' Автор вновь выражает свое недоумение и опаску: для чего приехал Мемозов в Пихты и не посягает ли он на главное: на самую повесть, на Железку?

? Вы меня, Ипполит Аполлинариевич, подняли со дна жизни, вовек не забуду, обучили английскому языку. Да я ради "Ледовитого океана" ни жены, ни тещи не пожалею, а ради вас, Ипполит Аполлинариевич, что хотите... даже вот свой "сок и джем" не пожалею!

? Позвольте, Агафон, но фургончик не ваша собственность! Он принадлежит "Ледовитому", а следовательно, Министерству торговли, а далее - государству, народу!

Крафаилов даже встал и застыл со своей загипсованной рукой. Застыла и левая его рука в середине кругового объясняющего жеста

Ананьев тоже встал и вытер слезы рукавом, все сразу. Обиженно поджав губы, он удалился в угол, рванул из кармана беломорину, смял в зубах. Не любил дружслюб, когда кололи ему глаза фургончиком, даже друзьям не прощал.

Неизвестно, сколько времени продолжалось бы молчание, если бы вдруг не открылась дверь и в кабинет не въехал бы заморский путешественник на жужжащем велосипеде.

? Навилатронгвакарапхеу," приветствовал иностранец присутствующих на незнакомом языке "лихи" - Время убегает, господа негоцианты, а человечество ждет наших усилий, как сказал Марко Поло на приеме в Гуанчжоу.

Агафон Ананьев при виде иностранца преобразился, весь задрожал: "Мау I help уои"" - и разлетелся с мокрыми вихрами и беломориной на манер дружелюба-полового из трактира "Тестофф", что на Рю де Риволи в самом конце. Иностранец же сел прямо на директорский стол и жестом показал, что в помощи не нуждается.

? Ну как, Мемозов, вы у нас здесь акклиматизируетесь" - с профессиональным дружелюбием, но без чувства спросил Крафаилов.

? Вполне,-" ответил гость, полируя ногти директорским пресс-папье." Вчера, например, по соседству в Чердаках купил себе джерси.

? Так," твердо сказал Крафаилов и всю ненужную документацию смахнул в ящик, а ящик задвинул с треском.

? В Чердаках" - растерянно прищурился на Мемозова Агафон.

? В Чердаках!

? Джерси"

? Джерси!

? И почем же?

? По рублю!

? Ха-ха,? Ананьев ожил и очень запрезирал фальшивого иностранца." Вы слышите. Ипполит Аполлинариевич, джерси купил по рублю!

" Чучело музейное, веник! - мягко обратился Мемозов к старшему дружелюбу, и обращением этим просто ошеломил Крафаилова: какое неожиданное и ослепляющее оскорбление - веник!

Войти и прямо с порога так метко оскорбить старшего дружелюба! Крафаилов даже замер, ожидая развития событий, но развития не последовало. Агафон усмехнулся на оскорбление и снова зауважал "иностранца".,

? Скоро все будет стоить рубль," сказал Мемозов Ананьеву." Готовится реформа. Как так? А вот так - в экспериментальном порядке на месяц вводится система "один рубль". Дача с мансардой - один рубль, спичек коробок - тоже рубль. Понял, веник? Путевка за границу рубль, стакан воды - рубль. Дошло"

? Это точно" - Агафон даже рот открыл от недостатка воздуха: весь кислород в организме мгновенно закружился в ослепительной мозговой работе, превращая рубли в дачи и путевки, презрительно отметая спички и газировку.

? Такой проект," уклончиво ответил Мемозов." Новый компьютер вычислил для развития торговой инициативы.

?? Так-так-так." В глазах Ананьева запрыгали цифири, как на нью-йоркской фондовой бирже." Значит, если у гражданина есть рубль, то он может и пол-литра скушать, и дачу купить"

? И дачу," кивнул Мемозов.

? И с обстановкой"

" Можно и с обстановкой.

? Да ведь все же купят! - вскричал обеспокоенный новой мыслью дружелюб." Что ж получится?

"Если все купят дачи с мансардами, какая в них будет радость" Да и хватит ли на всех"?

? Нет, ты не все усек, Агафоша," сказал Мемозов, мощно спрыгнул со стола, загнал дружелюба в угол, прижал, подтянул ему черный галстук-регат со зловещей серебряной канителью, плюнув на ладонь, пригладил космы, вырвал нз зубов беломорину." Придется объяснить тебе принцип новых товарных отношений. У тебя одни рубль, ты покупаешь дачу и ночуешь в ней, но утром тебе хочется съесть батон а он тоже стоит один рубль. Тогда что ты делаешь" Отламываешь от дачи дверь и продаешь кому-нибудь за рубль, и теперь уже у тебя есть рубль для батона. Понял"

? Да ведь я за рубль всю булочную могу купить"! - в ужасе завопил прижатый в углу Ананьев.

Поистине адские бесконечные перспективы распахнулись вдруг перед ним.

" Можешь," согласился Мемозов." и покупай на здоровье, но если вечером тебе нужна бутылка пива или билет в кино, ты продаешь кому-нибудь или всю булочную, или один пряник. Понял"

Ананьев, сверкнув глазами, закричал дико и оглушительно:

? Думаю!

Мемозов отпустил Ананьева, вновь прыгнул на стол, миниатюрным задком прямо на книги - Гете, Писарев, Дон Кихот," причесался агафоновской расческой и дружески подмигнул Крафаилову: мы-то, мол, с вами понимаем законы черного юмора.

? Зачем вы так" - мягко спросил Крафаилов и кашлянул, чтобы заглушить щелчок магнитофона.

Музыка, одна только музыка своими гармониями вернет Агафона Ананьева к алтарю нормальной прогрессивной торговли, усмирит ретивый и неприятный пыл экзотического пришельца. Бах. Гендель, Скарлатти. на вас надежда.

Вот полилось, поплыло, закачалась ладья, взошел под медовой луной старинный парус с контурами креста - в спокойном величественном бездумии трогайся по медовой дорожке, и тебя обнимет воздух лагуны, и тяжесть, тревога за близких, за свое дело, и весь утиль неясных отношений останутся за кормой.

"Селяви"

Порой хочется стать птицей или птицеловом, что, по сути дела, одно и то же. Есть летние края птичьей свободы и летучие люди с маленьким, но крепким кодексом чести. Да, есть такие люди, которым и музыка не нужна - они и без музыки покачиваются в уплывающей лодочке. Казалось бы, они эгоисты и ни о ком постороннем не думают. Может быть, оно и так, но себя они держат в чистоте. Хотите, я расскажу о трех таких"

Однажды, я помню: душа моя ныла, как ссадина, ей было колко и липко, как ссадине под грубой и грязной тканью. Я миновал кольцо 23-го маршрута, прошел под стенами лесопилки, сквозь облако мелкой стружки и вышел на полотно железной дороги. Здесь вдоль забора стояли кучками мужчины, а на штабелях шпал лежало их имущество - алкоголь с луком. Ох, как заныла ссадина у меня внутри, и органы мгновенной судорогой шкрябнули друг о друга, когда я увидел эти фигуры темно-синих, темно-черных и темно-коричневых колеров, смазанные недавним дождем. Когда-нибудь на пустом этом зеленом заборе повесят веночек и выбьют надпись неокисляющейся латунью: "Здесь была добровольно расстреляна алкоголем группа лиц прошедшего времени".,

Я поставил себя к зеленому забору в одну из слипшихся кучек, где, безусловно, витал крохотный ангелочек похмельного мужского объятия, и, содрогаясь, запрыгал через полотно к другому полюсу жизни - к лесопарку, в глубине коего женский голос пел итальянский романс из окон инфекционного отделения соседней больницы.

Недавно еще прошел мощный теплый ливень, и лесопарк дымился парными лужами, серебрился листвой, шутил мини-радугами. Я пошел по тропинке как посторонний и нелепый предмет в этой игре.

Затем я увидел малого, который сидел рядом с большой лужей, похожей очертаниями на Апеннинский полуостров. Он привалился спиной к стволу лиственницы и спал, храня свой чуть покалеченный подбородок на обнаженной и крепкой, еще не заросшей колючей проволокой груди, украшенной к тому же цепочкой с простым пятаком.

Малый похрапывал, вытянув к дымящейся луже длинные ноги в хлипких джинсиках "мильтон", он был в лоскуты пьян, но пьян сладко, свободно и весело, и сон его был свободным и сладким, наипрекраснейший сон, позавидуешь. К тому же он был румян, лохмат и, несмотря на пьяный сон, весь на полном взводе.

Я постоял и посмотрел на него немного, а потом, борясь с легким стыдом, сел на другой стороне лужи и привалился спиной к другому дереву, кажется, клену. Ведь это на клене вырастают в середине лета эдакие прозрачные зеленоватые пропеллерочки, вот надо мной они висели и с них на меня падали капли.

Существо, которое спит блаженным сном, не знает ссадин, а уже покорябанное существо, которому ниспосылается такой сон, просыпается здоровым

? Вот сука," весело сказал парень.

Он проснулся и ощупывал теперь свою челюсть.

? Закурить есть" - спросил он меня.

Я бросил ему через лужу пачку, и он совсем повеселел, увидев верблюда и минареты, зачерпнул ладонью из лужи, умылся и закурил с полнейшим наслаждением.

? Селяви," сказал он и пояснил мне:? Существует такая ослиная колбаса.

После этого он резко спружинил от дерева н встал на ноги, как акробат.

? Пока." помахал он мне рукой и взялся удаляться среди мокрых дерев и луж, где прыгая, а где хлюпая прямо по воде.

? Ты куда сейчас" - крикнул я ему вслед.

? К бабе! - крикнул он, не оборачиваясь.

? А потом куда" - крикнул я.

Он гулко захохотал, прибавил шагу, замелькал разноцветными огурцами своей рубашки, но все-таки ответил:

? А потом в лопухи! В лопухи уйду. В лопухах ищи мой кудрявый, как у римлянина, затылок, в цитадели лопушного лопушизма, где листья словно шляпы, а репейник в середочке лилов, а по пери-фс-ри-и зеленые колючки, не всякий и пройдет туда ко мне, а я там лежу, на щите тепловой ямы закатными вечерами, и птиц ловлю, которые не прилетают, а если соберешься, без банки не приходи, иначе не услышишь урбанистической симфонии родного града!

В последний раз под размочаленной кединой вдрызг разлетелось зеркало лужи, и искры ослепили меня и долго падали, как салют, а потом то ли я заснул, то ли вылетел у меня из памяти промежуток жизни, но сразу же перед глазами возник жесткий белый снег сумасшедшего склона и мастер горнолыжного спорта Валерий Серебро, трюкач беспутной киногруппы "Отсюда" в пропасть".,

У Валеры лицо жесткого красного цаета, и с этого лица за долгие спортивные годы встречным ветром удалено все лишнее, подрезаны скулы и щеки, стянуты в узелок корни мимических мышц, а глаза Балерины кажутся просто дырками в жесткое синее небо Третьего Чегета.

? Я так рассуждаю," думал он в перерывах между дублями." Я рассуждаю так: если у тебя боязнь высоты, сиди внизу с девочками, и пусть тебя дублирует тот, у кого боязнь равнины. Правильно я рассуждаю? Вот я расписываюсь в ведомости и получаю свои башли, по полета за съемочный день с шестью падениями. Всего выходит бешеная сумма. Жены нет, о детях ничего неизвестно - все внизу; есть много плюсов и минусов в тридцатипятилетнем возрасте. Я правильно рассуждаю? Есть тяга к литературе и воспоминание о туберкулезном плеврите, немало было и сердечных неудач, что даже облагораживает, я так рассуждаю. Теперь вопрос о постоянном местожительстве практически решен, когда на Третий Чегет наладили бугельный подъемник, а в Итколе есть койка на втором ярусе и даже точки милого времяпрепровождения в окрестностях горы. Мы помним время, когда пехом корячились наверх да еще с канистрами компота для метеослужбы. Временами кажется, что поговорка "Не место красит человека, а наоборот" немного устарела, молодые люди. Я так рассуждаю. Вот я заметил на личном примере, как практически меняюсь в разных местах глобуса. Сейчас вот закончу съемки и, если не попаду в гипсовый скафандр, катану со своей бешеной суммой в город Питер, который бока повытер, а зачем - это ни для кого не секрет, и там я буду одним человеком, потому что вокруг изумительная архитектура. Затем у меня останется последняя трешка, и я нанимаюсь бобиком на Таймыр, и там я уже совсем другой человек, потому что вместо изумительной архитектуры вокруг плоская тундра с клюквой. Осенью, в дождях, в читальном зале Центральной библиотеки я уже снова другой человек, но вот покрепче, посуше стало в небе, и опять на последние рубли я добираюсь до Минвод и начинаю подниматься через Пятигорск, Тырныауз, Иткол, начинаю подъем к себе самому - на Третий Чегет... Сейчас они скомандуют "мотор", и я поеду вниз от себя, и дай мне Бог вернуться к себе через энное количество времени. Впрочем, это зависит от силы воли и игры случая, я так рассуждаю.

И вот, закончив свою мысль и получив команду, Валера скользит вниз мимо двух съемочных камер, легчайшими, как пух, христианиями меняет направление и уносится на дно Баксана, где ждут его два других аппарата.

? Вы куда летите, летучий лыжник, словно падучая звезда" - спрашивает автор сценария.

А он молчит.

? Вы куда, черт бы вас побрал. Серебро, катитесь, словно гонец заоблачного Марафона" - спрашивает его режиссер.

А он молчит.

? Пардон, месье, но вы куда несетесь на австрийских лыжах с крыльями снежными, как небесный шалун" - спрашивает старуха уборщица с международной турбазы Коллит.

А он молчит, потому что занят трассой.

Старуха пускается вслед за ним и несется, выставив из-под очков свеколку носа, шепча французские и итальянские добродушные проклятия, ибо кончилась трехдневная лыжная лафа и надо заступать на дежурство.

Я вспоминаю старуху уборщицу в коридоре турбазы. Она идет вслед за утробно жужжащим пылесосом и читает томик Фолкнера или какую-нибудь машинопись.

Однажды, когда турбаза угомонилась и немцы уже спели мощным хором свою "Лорелею", и все ночные перебежки закончились, старуха в ту ночь однажды сидела у дежурного стола, прикрыв веки, словно смазанные парафином, и шептала почти неслышно, но так, что по увядшей коже все-таки пробегали ручейки печали и стародавнего восторга:

О тень! Прости меня, но ясная иогода, Флобер, бессонница и иоздияя

сирень

Тебя - красавицу тринадцатого

года ?

И твой безоблачный и равнодушный

день

Наномиилн, в мне такого рода Воспоминанье ие к лицу. О тень!

Я в это время был в тени скульптурной формы, стоял и баюкал свою ссадину бесконечным курением. Лицо старухи было освещено, как в театре, и я поневоле его видел, хоть и не подсматривал, да и что мне было подсматривать за старухой лыжницей"

Сейчас, однако, я смотрел на ее лицо, не отрываясь. Черты комической старухи разгладились, и сквозь весь парафин я вдруг увидел даму белых ночей тринадцатого года.

Однако длился этот мираж мгновение, и вот уборщица уже скривилась в привычной гримасе пройдохи-старушенции, чудачки и вольного казака, и уже загудела себе под нос польский шлягер, вскочила и вытянула ногу в гимнастическом упражнении.

Перемена была мгновенной вовсе не потому, что она увидела меня, соглядатая. Нет, она вдруг испугалась, что отпустила узду, на минуту расслабилась, и дама белых ночей всплыла со дна и глянула на нее, нынешнюю. Вот чей взгляд ее испугал

Она боялась не из-за горечи, просто с той ей было неудобно, она уже давно привыкла быть смешной старухой путешественницей. Месяц она работает в Сочи, потом нанимается на пароход, потом начинается Эльбрус, лыжи, потом какой-нибудь литфондовский дом, беседы с литераторами, теннисный корт. Швабра и пылесос спокойно и надежно ведут ее в странствиях и открывают все двери. Вот так и она борется за свою лодочку, за чистый и бездумный путь по медовой дорожке и плывет, и плывет все дальше от беспокойного стихотворения

В конце концов гаси к черту свет, захлопывай окна и открывай двери - огромная ночь чистого и смелого одиночества ждет тебя.

Увы, мы другие люди, у нас у каждого свой "Ледовитый океан", свой пудель и странная жена, докучливые визитеры и тягостные сослуживцы, но есть у нас у каждого своя Железка, которой мы служим и не жалуемся.

? Комплектом! - вдруг дико вскричал Агафон Ананьев и подскочил к Мемозову, вздымая руки, с которых, казалось, летела вода волшебной ванны Архимеда." Комплектом надо покупать, вот как! Эврика, товарищи, эврика!

? Поясните," с развязной благожелательностью предложил Мемозов и принял совсем уже непринужденную позу, облокотился на плечо Крафаилова, откинулся, толчком пальца усилил божественную кантилену Моцарта - для комфорта.

Глаза Ананьева пылали мрачным вдохновением.

? Если я комплектом беру, все равно ведь рубль - верно" Значит, я прихожу и беру себе на рубль комплект - дачу и шпульку ниток, а когда мне надо пожрать, продаю шпульку ниток и покупаю себе комплект - банку икры плюс рожок для обуви. Понятно"

? А знаете, он у вас не лишен витаминчика," сказал Мемозов в близкое ухо Крафаилова.

? Зачем вы так" - с горечью проговорил тот.

" Молодец, веник," поаплодировал Мемозов и прищурился: - Но вот кому ж ты продашь свою шпульку, если покупателю тоже нужен комплект"

? А я... а я..." беспомощно забарахтался Агафон, чувствуя уже близость новой пучины." А я никому не скажу. Я один знаю про комплект.

? Ошибаетесь, Меркурий," холодно процедил Мемозов." Знают уже трое - вы, ваш директор и, между прочим... я!

? А-а-а! - закричал дружелюб, схватил себя за внхры и вылетел из кабинета.

? Выпал в осадок," самодовольно констатировал Мемозов.

? Зачем вы так" - Крафаилов осторожно ладонями старался отодвинуть от себя спину авангардиста и чувствовал под ладонями металл.

? Да к чему вам этот веник" - Мемозов вновь спрыгнул со стола и взлетел задиком на подоконник." На свалку ему пора!

? Он мне дорог," сухо возразил Крафаилов." Я за него борюсь.

? Сожрут тебя, Крафаилов," сказал Мемозов." До свалки не дотянешь.

? Извольте не тыкать! - вскричал розовощекий и огромный мальчик-мускул и вскочил, забыв навыки современного дружелюбия и видя в Мемозове уже не покупателя, а не прошеного гостя, врага всего человеческого коллектива." Извольте не тыкать и объясниться!

? Напрасно разорался, старик." Мемозов надел на переносье черепаховое пенсне с далеким огоньком - высоковольтным предупреждением." Из всех пихтинских замшелых гениев вы самый более-менее любопытный, и при соответствующей психоделической обработке вы можете получиться медиумом.

? Да вы! Да я! Да ты кто такой! Да я таких, как ты, на' каждом углу!.." Все интеллектуальное, современное, вся суровая высота и высокая суровость Крафаилова кубарем укатились в глубину десятилетий, в картофельный пищеблок, к столу раздачи, вокруг которого в темноте поблескивали фиксы." Ты меня трансформаторной будкой не пугай! Мы пуганые!

Мемозов вдруг извлек из подвздошной области миниатюрную дудочку и, прибавив к переливам кантилены пронзительный клич острова Бали, мгновенно усмирил директора.

? Спасибо и извините," сказал директор, стыдясь.

? В качестве медиума вы будете служить прогрессу вневременных связей," улыбнулся Мемозов и похлопал его по плечу." Завидная доля даже для таких, как вы, пожирателей сердец.

" Что" простите? Как вы назвали мою категорию" - совершенно растерялся Крафаилов.

? Пожиратели сердец, иначе и не назовешь! - весело крикнул Мемозов." Вот такие, как вы, молочно-розовыс гладиолусы, внешне инертные к призывам пола, на деле и воплощают в себе все идеалы донжуанизма. Пресловутый сатир Морзицер, конечно, все воображает, что пленил вашу благоверную... вздор, нонсенс! - этим псевдочувством она спасается от отчаяния, ибо видит, что и Лу Морковникова, внешне крутя шашни с Самсиком Саблером, лелеет мечту - она сама мне не раз намекала... и тианственная Маргаритка и даже мадам Натали... вы знаете тип этих ярких дам на грани пропасти, они ищут свой, последний шанс, и этот шанс - вы, вы, Аполлинарьич, посмотрите на себя в профиль и поймите!

Потрясенный Крафаилов смотрел на свой профиль в специальное боковое зеркало, извлеченное Мемозовым из велосипедного кармана. Что же это - Натали... псевдочуветво... гладиолус... последний шанс?

Тут появилась на пороге внушительная дама в костюме, похожем на маскировочный комбинезон. Пышные волосы се струились по плечам, она была весела и спокойна и отнюдь не смущена своим диким костюмом, а, напротив, чувствовала себя в нем уютно и мило, как чувствует себя, должно быть. Диор в своем доме. В сильной руке незнакомка несла болгарскую сигарету ?Фомина?

? Я извиняюсь, мне бы товарища Крафаилова гюбесно коить

? Видишь" - жарко шепнул Мемозов Крафаилову через зеркало в ухо." Еще одна жертва. Итак, вы медиум. Договорились"

" Мне бы, товарищ Крафаилов, приобрести бы у вас десяток-полтора пластмассовых вазочек и пару-тройку художественных картин для буфета. Не возражаете" - пропела дама и прошла к столу, играя кудрями.

"Осладостная!" - в ужасе подумал Крафаилов, впервые так подумал о женщине и умоляюще взглянул на недостойного Мемозова: "Друг, не уходи!?

? Ну, не буду вам мешать! Ищите общий язык. Адью! - жутко подмигивая обоими глазами, кашляя, хмыкая, намекая на что-то и головой и руками, Мемозов сел на велосипед и уехал из кабинета.

Все было тихо, выезжал два раза Феб в своей коляске, но вдруг возник девятый вал зловещей масляной окраски, как Айвазовский написал, а он при всей своей закваске из масла воду выжимал весьма умело, без опаски, вообще был славный адмирал.

И вдруг, уже в прозе, не в сибирских небесах, а в кабинете шефа-вдохновителя, зазвонил междугородный телефон.

? Пихты" Поговорите с Копенгагеном.

"Ага," подумал В-С." Нервничаешь, старая кочерыга??

? Гутен абенд, Эразм Теофилович," благоговейно по привычке ответил В-С, хотя кашель ему не понравился.

? Кашляю," пояснил Громсон.

? Слышу, Эразм Теофилыч.

? Несколько вчера перебрал. Тигли распаялись.

" Чувствую, Эразм Теофилыч.

? Как вэттер"Морозы, снег, жуть" - поинтересовался Громсон.

? Пока не жуть, Эразм Теофилович, но на горизонте жуть.

? Напоминаю, Великий-Салазкин, вы меня на морозы приглашали.

? Ждем, гросс-профессор, и вас, и морозов. ПрОгноз страшный.

Вслед за этим последовало молчание, долгое и смущенное, в котором без всяких помех со стороны магнитных сфер слышалось копенгагенское покашливание, шепот ?цуум то-ойфеель, Мари, пошель к шорту", бульканье копенгагенской воды, шорох теплого скагерракского ветра вокруг позеленевшей от Каттегатской сырости маленькой статуи на круглой площаденке под окнами Громсона.

"Да ну, хватит уже жилы тянуть и себе, и мне," думал, волнуясь, В-С," спрашивай, Теофилыч, не чинись. Ну, обскакали мы тебя, ну ничего, у нас ведь могучая красавица Железка, а у тебя чего - кухня ведьмы. Ну ничего, Теофилыч, ведь не для себя же живем, для блага же общего гумануса," думал он," спрашивай же, Теофилыч".,

? Тут мне Кроллинг говорил, вы там чего-то затеяли, какую-то работенку, хе-хе," небрежно, как бы что-то прихлебывая, заговорил Громсон,? я сейчас вспомнил вот по странной ассоциации: вошел мой кот с крысой в зубах - брысь, Барбаросса! - и я как раз вспомнил. Плазмы, что ли, заварили горшок или твердое тело катаете?

? Да нет, Эразм Теофилович, кой-чего похлеще," глуша торжествующие нотки, проговорил Великий-Салазкин," мы тут диких мЕзонов тАбун загнали в "Выхухоль".,

? Ага! - захохотал Громсон." А знаете, кто такие эти мезоны"

? Не знаю, гросс-профессор. Кто ж знает"

? Это черти, милый друг! Самые обыкновенные чертенята, с рожками и хвостиками! Недаром, недаром мудрые схоласты спорили о кончике иглы. Вот так, В-С, чертей вы загнали в "Выхухоль", серой там у вас пахнуть должно, адским мышьяком! - он вдруг захлебнулся никотинным кашлем, а потом, после короткой, но полной значения межконтинентальной паузы тихо спросил: - Маршируют"

" Маршируют, Эразм Теофилович," сухо ответил Великий-Салазкин, задетый, конечно, за живое бестактным напоминанием о сере и мышьяке.

? Так я и думал," проговорил Громсон." Потом плясать начнут. Есть надежда на встречу с известной особой"

? Надеемся," хмуро ответил Великий-Салазкин.

? Значит, звоните, если запляшут, а я сейчас гороскоп составлю на долгожданную персону. Как морозы стукнут, звоните! Брысь, Барбаросса! Пошел к шорту, Мари! О, Агнесс, майн либе медхен, вы пришли наконец, я вызвал вас вот этими кореньями! Бай-бай, Великий-Салазкин!

Великий-Салазкин повесил трубку с мрачным жеванием губ, с дерганьем бороденки, пошел к окну для того, чтобы погрустить.

В окне, застывший на полнеба, висел над Пихтами девятый вал; в сумраке, созданном им, тихо светились оранжевые трубочки фонарей; вдоль улицы Гей-Люссака к Железке ехал велосипедист с автомобильной фарой; а ближе всего к БУ-РОЛЯПу стояло огромное хвойное растение, у подножия которого сидели две пихтинские собаки-друзья пудель Августин и сенбернар Селиванов, а над ними на ветке покачивалась их птица-друг ворон Эрнест, а еще ближе возле самого окна покачивалась на ветке безымянная белочка, по-английски сквиррел.

Вот, стал думать Великий-Салазкин, мы надеемся на встречу, а старая кочерыга уже встретился, хоть и не с Дабль-фью, а с какой-то там Агнесс. У него поиски идут в другом направлении, он применяет испытанное лекарство против очередного приступа смерти. В столетнем возрасте сколько же накопилось геройства! По крайней мере вот уже лет двадцать ежедневного геройства, столько силы воли, чтобы не прислушиваться к шороху атеросклероза. Впрочем, так ли" Быть может, юноше-легкоатлету бывает иногда и хуже, чем старцу или больному, ведь его вдруг среди ночи может оглушить мысль, что и он умрет, и время вдруг сплющится так страшно и так сильно, как бывает только в юности. Ты вспомни, как ты умирал и много ли было геройства.

Сквиррел

Я умирал от полного расстройства как гладкой, так и поперечно-полосатой мускулатуры, а в небе в овальном окне среди хвойной пушнины покачивалась белочка, по-английски сквиррел.

Сквиррел, сквир-р, скви-и..." очень точный звуковой эквивалент, слово древнего происхождения. Белка, белочка - это ласкательное скольжение снаружи по нежному пуху. Сквиррел - внутренний звук, заявка на жизнь беззащитной маленькой твари

Я умирал ежедневно и все время смотрел на свою сквиррел и однажды увидел любопытную, иначе и не назовешь, картину. Сквиррел сидела у меня на груди и ела мое горло, Боли я не ощущал, но отлично видел происходящее как бы со стороны. Тогда из-за долгого лежания в больнице со своим умиранием я уже неплохо стал знать анатомию и видел, как сквиррел мелкими укусами снимает кожу и апонев-розисы, как оголяется гортанный хрящ, а рядом пульсирует толстая артерия.

Вот она, милая моя, ласковая, пушистая сквиррел, думал я, сейчас она куснет артерию, и тогда я весь выльюсь на простынь и отпаду. Я думал об этом спокойно и даже с некоторым лукавством - выльюсь и отпаду. Было ли это геройством?

Я даже перестал обращать внимание на тихо копошащегося грызуна, и другое размышление овладело мной.

Я отпаду, а другие уйдут дальше. Это ведь выглядит так, а не иначе?

Я вспомнил, как однажды в потоке машин поворачивал с улицы Горького на бульвар и проехал мимо дома, где ранее жил умерший товарищ. Именно это чувство всегда присутствовало во мне: он отпал, бедный мой друг, а мы ушли вперед. Не так ли" И вдруг при виде дома с широкими окнами, с толстым стеклом, витой решеткой балкона и кафельной плиткой меня пронзило совершенно новое ощущение - а вдруг это ои нас всех опередил, он ушел вперед, а мы - на месте?

Вот это ощущение и страх перед рывком вперед в одиночестве, без товарищей, как ни странно, заставили меня стряхнуть с груди малышку сквиррел и сильным движением ладони привести в порядок свою гортань

Великий-Салазкин ерзал взглядом по неподвижному небу, по веткам пихт, по окнам лабораторий, вглядывался в таинственное излучение корпуса "Выхухоли", похожего на гигантскую радиолампу.

Если всерьез, думал он, то никакие мы не герои из-за того, что живем, хлеб жуем и преодолеваем, как танки, переползаем наш страх, а может быть, мы герои, когда что-нибудь очень остро, стремительно и слепяще чувствуем, или тогда, когда мы служим своей Железке и верно любим ее, если всерьез...

Если всерьез, то я за себя нынче почти уже не боюсь, продолжал думать Великий-Салазкин. Теперь, когда позади уже все мое молодое, я за себя почти уже не боюсь. Есть ребята, которые дрожат за свое старое, я почти не дрожу.

Я боюсь за свою руку, которая пишет, берет телефонную трубку и делает в воздухе жест, поясняющий мысль, так продолжал свое мышление профессор Великий-Салазкин.

Боюсь также за свой котелок с ушами, как выражаются киты. Боюсь - почему? А потому, что это солидное подспорье для современной электроники, если всерьез. Кроме того, эта штука помогает мне коротать одинокость - она занятна. А если уж совсем всерьез, то сам перед собой я могу признаться: церебрус мой служит Им, то есть в первую очередь населению одной шестой части земной суши, а также и другим пяти шестым и моим китам, и нашей золотой Железке, если всерьез.

Я боюсь немного и за свою соединительно-разделительную черточку, за свой любимый дефис, который мне помогает быть самим собой, но он-то никуда не денется, покуда у меня есть руки и голова

А за свое кучерявое "эго" я почти уже не боюсь, но это вовсе не геройство. Вот, старичок, живи разумно и честно, говорит мне моя голова, а рука дополняет эту простую мысль жестом, который означает "небоязнь". Это - если всерьез.

Вдруг телефонный звонок, на этот раз внутренний, прервал размышления академика.

? Бон суар, покровитель, доктор Перикл! Говорит Мемозов! Прохожу через вахту, встречая слабое сопротивление заслуженного артиста Петролобова. Эй, осторожнее, Кару-зо'

И сразу же после этих слов распахнулись двери, и в святая святых въехал автор звонка из проходной. Непостижимая проходная способность у этих москвичей!

" Чао! Чао, Цезарь, прошедшие сквозь проходную приветствуют тебя! Ну что, корифей, все о своих белочках думаете, о форме существования белковых тел" Плюньте! Поздравляю! Над городом висит девятый вал! Да, вот еще новость" ваша возлюбленная влюбилась в двух, а то и в трех мужчин, но об этом после. Сейчас я хотел бы выразить вам свою признательность, давно собирался, мне кажется, что здесь, в вашем заповеднике, я обрету наконец душевный покой. Вот видите, академик, я не с пустыми руками явился на командный мостик..." Мемозов чиркнул "молнией" на заднице, извлек и торжественно поставил на конференц-стол четвертинку перцовой водки, чиркнул второй "молнией" и извлек слегка расплющенный сырок." Ну вот, прошу!

Великий-Салазкин при виде четвертинки и сырка умилился и похлопал в ладони: фортель был не нов, но выполнен изящно.

Академика с Мемозовым столкнул случай, иначе не скажешь. Однажды выскочил В-С из подземного перехода на Беговой и вдруг на него из проходящего троллейбуса вывалился человек - Мемозов. В другой раз ночью В-С гулял себя от товарища по Третьей Мещанской, вдруг ВИДИТ - в высоте прокручивается как бы человек вроде паука и мгновение спустя начинает падать; опять Мемозов. В третий раз В-С, напевая себе в нос настроение, утром направляя себя просто так по Усиевича, услышал выстрел и, мигом придя на помощь на восьмой этаж, увидел на тахте плачущий лицом в подушку труп, а на стене висящую, еще с дымком из обоих стволов двустволку "Тула". Опять Мемозов!

Тогда заметил академик незаурядность персоны и деликатное внес предложение о переселении в таежную крепость для создания внутреннего климата - ну, юмор, шутка, интеллектуальная игра, ну, вроде душа после работы. Приглашение было благосклонно принято. Но, увы - злополучная реплика Мемозова по адресу Железки - "В утиль!" - "китам" не понравилась, и Великий-Салазкин стал уже сомневаться в успехе своего протеже: "киты" обычно хулителей своей Железочки клеймили раз и навсегда - "серяк, духовно неразвитый тип". Нельзя так резко, увещевал их Великий-Салазкин, иные люди могут заблуждать себя, чтобы потом просветляться втрое.

? Вот скажите, дорогой Мемозов," мягко и осторожно спросил он, катая перцовку по столу зеркального дуба," вот сейчас вы шли по нашей Железочке и... и как? Ничего себе, а? Прониклись"

? Тьфу! Зола! При чем тут Железка! - воскликнул Мемозов." Стоит, скрипит, чего ей сделается? Главное, Конфуций, создать среди населения особый, насыщенный флюидами беды, пересеченный страшными импульсами разлада климат. Все уже готово, атмосфера сгущается, теперь нужен только режиссер. Эге, мы попробуем разбудить ваше болото!

? Да что готово" Какая атмосфера" - поморщился Великий-Салазкин. Нет, не проникся протеже, "киты" правы - фигура заурядная.

? Вы ничего не знаете" - зашептал Мемозов, оглядываясь, хотя прекрасно было видно, что в огромном куполе никого не было, но так уж полагалось, шепчешь - оглядывайся." Формируется прелюбопытнейшая молекула, мой Аристотель. Лу Морковникова пьет ?чай вдвоем", и Самсик Саблер играет эту же тему. Усекаете? Эрик ходит смурной, а по нему грустит хозяйка янтарного ларца. Сечешь" В нее по самые рожки вляпался ваш местный сатир, а к нему неравнодушна многодетная Афродита, но все-таки оставляет уголочек и для вдохновенного Китоусика, а тот" сечете" - готов забыть свою тианственную, но не знает, что та пульсирует интересом к венцу природы Слону и тот готов - усекаете" - ответить взаимностью, но не знает, что и наш

Меркурий-Крафаильчик не оставлен без внимания, и, кроме того, в городе появилась новая дама - само совершенство! ?Фу"," подумал Великий-Салазкин и вслух сказал:

? Фу! Да что плетете, Мемозов" Я вас держал за интересный страдающий ИНДИВИД, а вы... И спрячьте вашу чекушку-то, ей-ей, не смешно...

? Смешно, смешно, Периклус, очень смешно. Хотя бы потому, что и вы не остались за бортом, Терентий Аполлинариевич. Предмет ваших платонических - ну-ну, не удивляйтесь, такие загадки для Мемозова семечки - предмет ваш настроен более серьезно, чем вы. Надоели мне эти сорокалетние мальчики, сказала она мне однажды вчера, в них нет ничего мужского. Вот наш шеф - настоящая фигура, несмотря на неброскую внешность. Я еще когда разливала газированную воду...

? Ни слова дальше! - В-С воскликнул вдруг с интонацией гвардейского офицера и побежал к окну." Неужели, неужели" - опять сел к столу." Плесни-ка перцовой, Мемозов! - обратно к окну." Вдруг она явится" - и остановился у окна. О Дабль-фью в сосцах у Матери Железки!

? Не могу молчать, великий Ларошфуко, потому что вы мне дороги, но не как покровитель, а как медиум," забормотал еще жарче и быстрее Мемозов." Вы медиум, понимаете?

Девятый вал за окном уже налился, как гигантский волдырь, и розовым отсвечивал в расширенных глазах авангардиста.

? Я медиум" - без особого удивления спросил академик и прикрыл глаза.

Он вовремя прикрыл, ибо именно в этот момент гигантский дубовый стол словно под действием эффекта Пантеи сделал полный оборот, и в углу за спиной Мемозова возникли неясные очертания чего-то одушевленного.

? Куда пропал мой консервный ножик" - услышал или, вернее, почувствовал Великий-Салазкин добродушную мысль какой-то близкой ему и приятной структуры.

Открыл глаза. Пусто, темно. Мемозов слинял, прихватив невыпитую четвертинку. О сентябрь! о слезы!

Вот налетело, закружилось, потом обрушилось" снежная лава, снежный пепел, снежный вулкан, но таежная Помпея лишь крякала, ухала, хлопала себя по заду, приседала, драпала и снова вылезала из-за горы с ироническим комплиментом - вот дает погода свежести!

Все шло своим чередом, все службы функционировали нормально, и лишь повествование наше съехало с накатанных рельсов и в вихрях затянувшегося циклона понеслось по ухабам, по снеговоротам, то улетая в слепые дали, то возвращаясь на круги своя аки гигантское перекати-поле.

В тот вечер, еще осенний, за час до падения девятого вала, друзья вышли из Железки и в странном молчании, отягощенные свеженькими секретами, пошли по Ломоносовскому Лучу к Треугольнику Пифагора, на задах которого, чуть-чуть нахально заезжая на гипотенузу, стоял буфет-времяночка "Мертвый якорь" с необходимым для мужского разговора атрибутом - бочками, стоячками, шваброй, ползающей по ногам, с плакатами против пьянства и курения, которых, правда, хвала аллаху, из-за дыма не видать.

? Я знаю, почему тебя волнует цапля. Ты ищешь то, что до сих пор не нашел," сказал Вадим.

? Да ведь и ты тоже ищешь неуловимое," сказал Павел.

? В нас много общего, но есть и различия, иначе бы...

" Что иначе?

? Да ничего.

? Я с тобой согласен, есть много разного, но поиск нас сближает.

" Что ж, нас тут сотни, и каждый ищет свое. Для этого и Железку построили, слава Ей!

? Э, нет, Железку ты не трогай. Это наша мать.

? Но мы же все-таки сами ее сделали.

" Мы сделали ее так же, как дети делают матерей. Разве плод, зарождаясь, не делает из женщины мать"

С порога на друзей смотрела, улыбаясь, милая внушительная дама.

? А вы как считаете, мадам? Вы с ним согласны"

? Эх, мальчики, я бездетная.

На седьмые сутки бурана Серафима Игнатьевна заперла буфет и решила отправиться на поиски шофера Телескопова. Таков, она полагала, сс долг, дефицитный баланс на всю жизнь.

? Хотите, я с вами пойду, Ссрафимочка" - предложил помощь столовский саксофонист Самсик Саблер.

Он сидел, свесив юнкерские ноги, у бывшей стойки бывшего бара, ныне буфетного прилавка, и, ей-ей, его унылому петербургскому носу в "Волне" было уютнее, чем в интеллектуальном кафе, потому что. хоть и представлял Саблер иноземный вид искусства, отечественные формы в лице Сс-рафимочки были ему милее.

? Да ну, сидите уж, Самсон Аполлинариевич. Что с вас то жу? Одна дудка.

Он вздохнул

Когда-то, во второй половине пятидесятых, он был кумиром Фонтанки от Летнего сада до Чернышева моста и даже с улицы Рубинштейна прибегали послушать, когда он играл излюбленный минорный боп.

Славой своей он совсем не пользовался, с утра съедал полпачки пельменей, вторую половину носил с собой в футляре сакса, чтобы при случае где-нибудь заварить или съесть живьем. Вдруг его "открыла" компания Слона. Да ведь Самс гениален, ребята! Гений! Гений! Играет джаз с русским акцентом! Прислушайтесь, набат гудит, град Китеж всплывает! Душа Раскольникова рвется пополам!

Самсик гениальность свою принял запросто - ну, гений так гений, почему же нет" Гулял по Невскому, особенно от бронзовых лошадок не удалялся, выглядывал свою ярко-рыжую подружку Соню, ругал сс встречным знакомым, говорил про нес все, что знает, потом бежал на вечер секции моржей Технологического института и там через дудку самовыражался, публично страдал. Денег гениальность не прибавила ни на йоту.

Однажды приехал американский тенорист Феликс Коровин, профессор бопа. Его повели на Самсика, чтобы потрясти. Удалось. Потрясенный Коровин обещал прислать фонтанному чудо-дую со своим другом-моряком запасной сакс, на котором когда-то, будучи у него на выпивоне, шутки ради играла несравненная "Птица" - Чарли Паркер, отец бопа.

Долго ждал Самсик моряка, год или два, не дождался. Отправился тогда в Новороссийск, стал там ждать, играл в ресторации "Бссса мс мучо", потом через пару лет с кем-то поссорился, уехал в Мурманск, ждал там, не дождался и не разбогател, заметьте, совсем-совсем не разбогател, и уехал в итоге на Дальний Восток, стал там ждать в каком-то маленьком портике, куда и пароходы-то заходили только в четверг, к ночи. Там Самсик играл "Глухарей", подрабатывал на ударнике, пел "В березку был тот клен влюблен". Там Самсик совсем уже не разбогател, а, напротив, получил год за какой-то необоснованный поступок.

Этот свой год Самсик работал в некотором отдалении от синего моря и бухты, в которую как раз прибыл для спасения от бури грязный либерийский угольщик, где в твиндеке бесшумно отдыхал тот самый моряк, друг Феликса Коровина.

Еще через несколько лет, уже с Панамского керосиновоза, Самсик получил долгожданный паркеровский сакс, поцеловал его и играл в буфете в память "Птицы", был уволен и начал миграцию на Запад, в родные края.

Постепенно он приближался. Пару лет играл в Хабаровске в кинотеатре попурри и короткие сюиты, годик еще в Иркутске, а оттуда закатился в Зимоярск, где уж совсем-совсем не разбогател и был найден другом фонтанной юности доктором наук Павлом Аполлинарисвичсм Слоном.

Высокая луна

Эх, милая девочка моя, да ведь это же для тебя, для тебя, для тебя, так высоко, высоко, высоко забралась луна!

Вот ты сейчас сидишь передо мной за пиршественным столом, такая спокойная, такая уверенная в себе... такая научная леди, спокойная и холодная, немного усталая, усталая красавица, ничем тебя не проймешь, но вдруг какой-то поворот головы - и мгновенный ветер скользнул по зеркалу, и сквозь мгновенную рябь проглянула та девочка с шалыми и неуверенными глазами, та, что бежала когда-то, засунув кулаки в карманы курточки, мелькала вдоль садовых решеток и застывала в тени колонны, стены, ниши, подворотни, развесив рыжие патлы, словно Марина Влади.

Ты помнишь, как в нашей бухте сонной спала зеленая вода? Помнишь, как по Фонтанке, под ЭТИМИ горбатыми мостами проплыла колдунья с шестом? Да, это для нее и для тебя сейчас так высоко, высоко, высоко забралась луна!

А помнишь, милая, все эти побеги с лекций над огромной тяжелой водой... ты помнишь, там вдалеке, за мостом лейтенанта Шмидта, стоял атомный ледокол, а мы бежали, не помня себя, со свистом по Литейному на неореализм... ведь мы смотрели с тобой раз пять, не меньше, "Рим в одиннадцать" и долго после делили наши сигареты, как Раф Валлоне и Лючия Бозе...

Что" Это было не с тобой, ты говоришь" Ты говоришь, я тебя с кем-то путаю? Я поднабрался, ты говоришь" Все равно это для тебя так высоко, высоко, высоко стоит нынче луна!

Когда ударил девятый вал, двое по-летнему раскованных людей встретили его стойко, проше сказать - даже и не заметили. Академик Морковников и шофер таксомотора "Лебедь" Телескопов стояли перед багровой, катастрофической, как вечный город Рим, витриной художественного салона и увлеченно беседовали.

? Я тебе, Эрик, так скажу: жизнь моя в тот момент катилась, словно сплошное шикарное карузо.

? Вова, ты любил тогда? Тебя обманывали" Кто-нибудь терял из-за тебя голову?

Горящие витрины в этот момент олицетворяли гибель далекой цивилизации, а в воздухе, словно кленовый листик, порхала перфокарта с очередным опусом - 105

Волшебный Крым! Там в стары годы, Как ныиче, впрочем, как всегда, Сквозь миндали неслись удоды, Сквозь пальцы уплывали годы, И Поженян, как друг природы, Взывал: гори, моя звезда! И провожали пароходы Совсем не так, как поезда.

В разгаре пиршества (традиционное в Пихтах пиршество "под ураган") Наталью вдруг разрезала поперек почечная колика. Вторая! Первая случилась полгода назад и при самых неподходящих обстоятельствах. Она так была пронзительна, так требовала себе все тело, что можно было возненавидеть соперника боли с его шершавыми руками и сухим ртом, горячечным шепотом и острыми локтями, так нелепо прищемившими ее волосы, волосы боли.

Теперь налетела вторая и заставила вспомнить первую, которая так до странности легко забылась. Вторая звенела по линии разреза, и обе половинки разрезанного тела были уже чужими и причиняли муку, когда пытались соединиться. Верхняя часть тела мучила нижнюю, и та не оставалась в долгу.

Дурачье, что вы так смотрите друг на дружку и на меня в том числе с романтической грустью? Повлюблялись все на старости лет, разнежились, дебилы, не тронутые болью...

Она уже и думать забыла, как за минуту до боли ей было грустно и тревожно, словно в молодости, как забавлял и тревожил ее Китоус, меланхолично, словно в молодости, наигрывающий на пианино. Как волновал ее Слон, курящий трубку и синим глазом поглядывающий поверх стакана, как жалко ей было Кимчика Морзицера, прямо хоть рубашку ему стирай, такой милый и странный, и все наши мальчики сегодня такие милые и странные, седина в бороду, бес в голову, какое милое и грустное пиршество..." все это она сразу же забыла, ушла в темную комнату и повалилась на тахту, и боль стала раскатывать обе половинки ее тела, а потом от сверкающего раскаленного среза полетели молнии, пересеклись, и боль захватила уже все, всем овладела, кроме какого-то неведомого периферийного уголка, где жертва еще держала обороиу, а потому не стонала.

Поют!

...На позиции девушка провожала бойца, темной ночью простилася на ступеньках крыльца...

...Ночь темна, в небесах светит луна, как усталый солдат дремлет война...

...Был озабочен очень воздушный наш народ, к нам не вернулся ночью с бомбежки самолет...

...Ночь коротка, спят облака, и лежит у меня на погоне незнакомая чья-то рука...

...Темная ночь, только пули свистят по степи. .

...Ночь над Белградом тихая встала на смену дня.. Помнишь, как ярко вспыхивал яростный шквал огня".,.

Ночь, фронт, напряженные аккумуляторы, юноши в ночи, ночные песни фронта, ночь - сестра милосердия, единственная любовница, возьми мой штык в свою прохладную ладонь. Помните, ребята, ночные песни старших братьев летели к нам в тыловую периферию, в мякинные будни иждивенческого пайка9

В разгаре снежной бури, среди свиста, ледового ветра, шороха ужаснейших змей, неродных, неядовитых, нетропических, но извивающихся на полкилометра по насту, среди треска многострадальных пихт одессит-африканец Уфуа-Буали услышал далекий рокот тамтама.

Он приподнялся в кресле и вперился карими шоколадками в экран. Так и застыл он в недоступной европейцу позе. Неужели, неужели".,.

Мезоны на внутренней площади "Выхухоли" по-прежнему с неослабевающей ретивостью маршировали по разноцветной мозаике, старались казаться неунывающими бравыми ребятами, которые и понятия не имеют ни о какой "Выхухоли", ни о какой там еще "Барракуде", а просто вот маршируют по своему неотложному военному делу, но...

Но на задах площади глухо-глухо, словно спросонья, заговорил тамтам... Какое счастье для всей мировой науки, что за дежурным пультом оказался африканец! Только он смог вовремя включить соответствующую аппаратуру и зафиксировать редчайшее явление "Пляски диких мезонов", известную теперь под названием эффекта Уфуа-Буали.

Да что там слава, что там эффект"! Об этом ли юный аспирант думал! Восторг перед очередным чудом микрокосмоса, восхищение гением старших товарищей по науке, расчетами и находками Великого-Салазкина, предсказаниями живой легенды Эразма Громсона, восторг и восхищение охватили Уфуа, а те, кто скажет, что это тавтология, глубоко не правы: восторг и восхищение - совершенно разные чувства

Удары тамтама становились отчетливыми, и ритм стремительно учащался. Мезоны вначале как бы не обращали внимания на посторонний звук, надутые и важные, словно гвардейцы Фридриха Великого, они продолжали свою шагистику, но вдруг - о чье же сердце устоит перед любовным биением ладони по тамтаму!. любовная песня озера Чад, до берегов заполненного жизнью," но вдруг центральное каре распалось и закружилось в безумном танце! Вскоре и весь уже экран плясал, подпрыгивал, кружился, забыв о прусской дисциплине, словно ее и не было никогда.

Уфуа танцевал вместе с мезонами - ведь танец этот предвещал с вероятностью N - 11090000 явление божественной Дабль-фью.

О знойная любимая родииа, сколько нежной прохлады, сколько сочности, свежести, мирности, вольности сулит тебе Дабль-фью, эта черная, конечно же, черная, как Иисус, красавица с налитыми и торчащими маммариями, с девичьим перехватом над гладким, как крыша ситроена, животом, с долгими щедротами бедер!

Уфуа побежал, побежал, побежал по подземным тоннелям родной и ему, африканцу, Железки, стремительно, как Аббэбэ Бикила, устремился в сектор отдыха.

Там слышались короткие стуки, хохот: ученые гоняли твердое тело - бильярд.

? Эй, мальчики! - вскричал ои с порога." Топайте все за мной, и вы будете иметь чего-нибудь интересненького!

Первый заряд урагана, сиежная спираль ударила по тротуару в окрестностях худсалона "Угрюм-река" и закружила двух увлеченных беседою мужчин, Эрнеста Морковникова и Володю Телескопова. Ни тот, ни другой беседы, конечно, не прервали и только удивлялись порой-, куда же уплывает собеседник и куда, собственно говоря, улетела шляпа "Олд Бонд стрит" и куда, между нами говоря, сквозанул кепарик "Восход??

? Вова, Вова, жизиь коротка, а музыка прекрасна!

? Согласен, Эрик!

? Вова, обратите внимание, вот почтовая открытка, выпущенная секцией по террациду. Вы видите, в центре я. Идет коктейль, посвященный борьбе с ДДТ.

? Карузо!

? Открытка обнаружена мной в сегодняшней почте, Вова. Текст гласит: "Забудь, все забудь! Я никому тебя не отдам. Домой не возвращайся". Подписи нет.

? Почерк бабий.

? Йес! Индид! Что вы скажете, Вова?

? Слушай, Эрик, я сам на геликоне лабал и получал ректификат для инструмента, но в Крыму было лучше. Знаешь, Эрик, мне таджик один говорил - что проел, что прогулял, не жалей, а то на пользу не пойдет, а в Крыму тем временем жизнь катилась" как карузо, с брызгами...

? Эх, Вова'

В тот час за минуту до урагана Серафима Игнатьевна, завитая, напудренная и с бисером на груди и, конечно же. в джерси, шла вдоль главной улицы Пихт под огненными витринами. Вот чудо: витрины нового града горели перед девятым валом, словно закат Европы, словно далекий привет катастрофного стиля Сецессио.

? Да вот, чего же искать," сказал Вадим Павлушс," посмотри, какая идет восхитительная мадам в тропическом огне зеленого джерси!

? В трагическом огне зеленого джерси," подхватил Слон, притормаживая." Послушай: далеко у озера Чад изысканный бродит джерси.

? Ах, мальчики, уважаемые профессора," сказала с улыбкой Серафима Игнатьевна." Долгие годы я провела в глуши и потому мне все сейчас интересно.

Борщов щипал щупальцами щемящие щиколотки, умоляюще щепотью нашептывал в телефонище.

? Зачем вы, Ким Аполлинариевич, вышли из актива? У нас в столовой и культурный дОсуг будет - и потанцевать мОлодежь сможет, и в шашки поиграть, и о романтике, и о романтике, о романтике, бля, о нехоженых тропах...

Вдруг прибежали.

? Буряк Фасолевич! В зале ЧП!

ЧП, ЧП, закружилось в голове у Борщова," Чрезвычайная Проституция" Чрезвычайная Промышленность" Чрезвычайная Полиция9 Полностью будучи уверенным в чрезвычайности первого слова, директор столовой "Волна" почему-то беспомощно тыкался во второе слово аббревиатуры, пока не подвели его к кассовому окошечку, не ткнули пальцем - пальцем в угол под колонну, не повторили горящим шепотом - ЧЭ ПЭ! - "Чрезвычайное происшествие!" - озарило вдруг щавелевые мозги." "Вижу, вижу, вон оно - щука, и сразу ясненько, что ЧП, во что ни рядись!?

Между тем под колонной, на которой сквозь слой водянистой краскн еще не просвечивали следы вольнолюбивых математических дискуссий, сидел обыкновенный гражданин-чик: шапочка хлорвинилового каракуля, перчаточки, ботинки, личико закрыто газеткой "Комсомольская правдочка". Быть может, и не подозревая о произведенном переполохе, гражданинчик ждал заказанный комплексный обедик. Оцепеневшее от ужаса руководство "Волны" смотрело, как приближается к столику подавальщица Шурка. Не было у Шурки, дикой сибирячки, никакого идейного опыта. Не понимая ситуации, она с обыкновенным своим грубым и оскорбительным выражением тащила заказанный комплекс: капусту по-артиллерийски, борщ по-флотски, битки полевые под бывшим тверским, ныне и навеки калининским соусом.

Гордостью нового руководителя молодежи был этот комплексный обед, и всеми посетителями употреблялся в охотку, и никто никогда не догадывался об утечке жиров и никогда бы не догадался, если б...

И вот едва лишь Шурка шмякнула комплекс на стол, как гражданинчик ЧП отложил газетку, встал и проскрипел протокольным голосом:

? Санитарная инспекция! Прошу пригласить руководство!

Борщову послышался гневный Зе весов рык с карающего Олимпа. Холодя членами, наблюдал он вынимание государственных принадлежностей и запечатывание под сургуч любимого детища, комплексного обедища и тощущими жири-щами - в санитарные судки.

Конечно, можно было Борщову и не так уж сильно пу-жаться - ведь имелся же у него мощный тыл, где всегда можно было укрыться, как и в минувшую войну безопасно геройствовали под армейскими трехнакатными блиндажами. Однако и в тылу ведь могут в конце концов разозлиться на утечку жиров. Чего, дескать, тебе, Борщов, ибенать, не хватает" До патриотов, измученных в отдалении, приветы не все довез - кобылище своей на мохеры выкроил. К металлургам тебя, полтора глаза, послали, ты и там умудрился штуку проката к себе на дачу откатить. А*геперь на важнейшем участке, на идейной работе мухлюешь с жирами. Смотри, батька, звездочки сымем, спишем на свалочку, в архив, ибенать, в историю.

Так что к тылу своему Борщов относился двояко: с одной стороны, дюже гарно опираться на огромную массу могущественного тыла, а с другой стороны, яйца печет, ни действий, ни соображений не предугадаешь. Иной раз хотелось Борщову думать, что вроде и никакого тыла у него нет, что он вроде простой человек, обыкновенный пищевой жулик, но... но тыл у него был, был всегда с незапамятных нежных лет, когда кострами еще взвивались синие ночи, и если уж честно говорить, не представлял себя Борщов без этого тыла, немедленно бы опрокинулся, лиши его оного. Как-никак, а давал ему его тыл нужный запас в отношениях с санитарно-эпидемиологической, противопожарной, финансовой и прочими инспекциями

Так и сейчас помогло ощущение тыла, и, привычно потряхивая крашенной под воронье крыло косой челкой, лукаво поблескивая левым глазом из-под фальшивого протеза и раскрывая якобы-второго-белорусского псевдо-фронто-вые объятья, Б. Ф. Борщов двинулся к человечку-инспектору.

? Узнаю, узнаю поколение! Где сражался, землячок? Пойдем-пойдем... да подожди ты с бумагами-то... пойдем посидим, вспомним дороги Смоленщины...

И увлекая гостя в глубины "Волны", ярко жестикулировал подчиненным насчет обеда (да уж, конечно, не комплексного!), насчет коньячку (да уж, конечно, марочного!), да и по делу, конечно, насчет всяких там тоскливых калькуляций, документации (что поделаешь - жизнь!) и очаровывал мужским своим солдатским обаянием

...С лейкой и с блокнотом,

А то и с пулеметом

Первыми врывались в города...

Тормозя иной раз в коридорчиках, пропуская инспектора вперед, траншейным шепотом отдавал приказания челяди:

? Симка где? Немедленно отыскать Серафиму Игнатьевну! Маринке и Зинке помыться! Кремовый шприц с топленым маслом в хлеборезочную!

Ну наконец на бархате со стола президиума сервируется обед переходящий в ужин с завтраком: горка жареных цыплят, пирамида помидоров (вот вам и Сибирь!), развалец рыбного ассорти вперемешку с икриней (закон-тайга!), закавказское созвездие коньяков - прошу, не обессудьте, чрезвычайная периферия.

Неожиданный инспектор, что хуже не только чучмека, но и еврея мохнатого, к счастью, оказался хиловат, простоват, сразу потек при виде переходящего бархата, только глазенки бегают, а ручки сами к бутылочкам тянутся. Даже не заметил переноса засургученного в санитарных судках комплексного обеда из кабинета в хлеборезку. Не заметил и перемигивания челяди и даже идиотского шепота завскладом Залихановой - "Буряк Фасолевич, шприц принесли"," не расслышал.

Ну конечно, по первой прошлись с кряканьем, с боржомным клокотаньем, и теплая волнища первой полной вкусной рюмищи прошла по борщовским суспензориям, обольщая отощавшую в гнусноте житейской душу и даже глуша на миг и фальшь фальшивейшего обеда - и будто бы не ЧП-санитарное-рыло рядом сидит, а друг-костя-с-лейкой-и-блокнотом и с ленд-лизовским сидором у хромового сапога.

? Тушенки мы у них много забрали, а обратно не отдадим! Оплачено кровью! - повторил Борщов великие слова.

В глазенках санитарного гражданинчика мелькнуло замешательство: не понял идеи лапоть-калоша.

А тут как раз привалили помывшиеся девчата, переброшенные пару недель назад из актива на замену интеллектуальным проституткам с тлетворным душком. Борщов глазами и бесшумно шевелящимися губами издавал приказания.

? Ты, Маринка, садись поближе и лапу ему на коленку клади, а ежели пуговки где надо проверить, никто тебя не осудит. Ты, Зинаида, больше грудями приваливайся. Действуйте, девчата!

"Эх-вот-Ссрафимы-то жалко-нету-одним-дыханьем-лишь-взяла-бы-опенка-нимфа-моя-русская-полевая", - подумал на волне лиризма Борщов, представив своего старшего буфетчика рядом с санитарным инспектором и как тот от одного лишь духа нимфиного тут же кончает и подписывает документацию.

? Ты, друг, пока тут с девчатами, с активом погужуйся, а я на пяток минут испарюсь, проверить надо, как дела на кондитерском фронте.

Он двинул в хлеборезку и лично возглавил операцию, то есть взял в руки кондитерский шприц, которым обычно выводят на тортах различные дарственные и патриотические надписи. В этом деле был уже у Борщова накоплен боевой опыт. Не раз приходилось идеологу молодежи вгонять кривой иглой жиры из кондитерского шприцв в опечатанные для анализа обеды.

Так и сейчас, без труда найдя малую щель в судке, ои засунул туда кривую иглу и не без удовольствия стал "вгонять" и не без удовольствия воображал удивление научных сволочей в пищевой лаборатории, когда обнаружат супервысокий процент жирности.

? В гражданскую войну как на Восточном, так и на Западном фронтах за такие дела ставили к стенке," услышал вдруг Борщов спокойный неторопливый голос." Впрочем, ни Южный, ни Северный фронты не были исключением.

Санитарный гражданинчик, будто и не пил, будто и не ласкали его женские руки, стоял в дверях хлеборезки. Пальто внакидочку, шапочка на затылочке - ни дать ни взять профессор мат-философии в изгнании.

Борщов метнулся - куда же" - конечно же, к телефону. Как Эдип, должно быть, в минуты тревоги бросался к мамане, так и Борщов в такие минуты инстинктивно бросался к телефону, чтобы ощутить под ухом, под рукой, под животом ровное рокочущее дыхание могучего тыла. Однако что-то в этот раз не сразу заладилось: гнулся палец, подлый грешный указательный палец, залезал не в те дырки, путались кабалистические цифири - старею, маразмирую, на свалочку пора...

? Это вы сказали" - в ужасе Борщов потек ручьями.

Санитарный гражданинчик сидел теперь через стол напротив - санитарный ли" не мат ли философский - он расплывался, странновато видоизменялся, как на экране паршивого телевизора, и только улыбочка, издевательская, всезнающая, не менялась перед Борщовым, да взгляд стальной с прищуром, идеологический держал Борщова за зрачки - этично все, что полезно.

? На свалочку пора!

? Это вы сказали"

? Я? А может, это вы сами сказали, Буряк Фасолевич? А может быть..." Небрежный кивок в сторону телефона." ...может, это товарищи сказали"

? Да вы... да вы, милейший, знаете, на что замахиваетесь" Отдаете себе отчет"

Тыл престраннейшим образом не соединялся, палец-поганец гнулся и смердил. Пришелец рассмеялся.

? Обед с блядями, кривой шприц" какая наивность! На дворе семидесятые годы, Буряк Фасолевич, справка на вас давно готова.

С хрустом, словно новенькая ассигнация, вывернутая из кармана, закачалась перед носом Борщова отменнейшая справка. По ней пробегали маленькие, но отчетливые светящиеся буковки: ".,..вардни ...овник ...ставке заочно осужденный по материалам ОБХС... сто восемнадцать лет лишения ...оды лауреат ...венной премии УПРХ СТФРОУ трижды кавалер ордена Богдана Хмельницкого под грифом совер... секр... значка "Отличный пищевик? Борщов Буряк Фасолевич ЖИРНОСТЬ 99,99 ПРОЦЕНТА".,

Хлеборезочный пункт со всеми его пауками и тараканами, наличием и отсутствием санитарии и гигиены закачался вокруг Борщова. Вся глубинная тыловая суть обозначена была в справке, казалось бы - выше голову, вот они этапы большого пути, но как" откуда" что за ужас" как посмели" Газы отчаянной тревоги вспучили Борщова, и даже любимые им знаки 99,99, вместо того чтобы наполнять законной гордостью, теперь плавали в воздухе кошмарными пузырями. И тут как раз включился тыл.

" Что там у вас, Борщов" - спросили чудесным голосом.

? Здесь... здесь, товарищи..." радостно заверещал Борщов,? ...провокацией попахивает... некомпетентные органы... вмешательство в святая святых... прошу приема... может, придете лично... мой стаж... процентовка... СЭС нос сует куда...

Радостное кудахтанье захлебнулось в молчании тыла. Санитарный гражданинчик сидел посмеиваясь. Да неужто уже внешние органы переплелись с внутренними, а я и не заметил"

? Ты, Борщов, рыбалку любишь" - спросили в тылу. Несчастье, когда становится очевидным, дает человеку

некую кристальность.

? Понимаю," просто и ясно сказал наконец-то Бор-

щов." Решение принято" Заслуженный отдых" Отдаете на растерзание?

Как там все-таки чудесно красиво смеются. Нет-нет, они своих так просто не отдадут.

? Работай, товарищ Борщов, только не размягчайся на молодежных хлебах. Во-первых, комплексный обед перекалькулируешь, ворюга, по-человечески, а во-вторых, проведешь дискуссию, чтоб не болтали, будто у нас дискуссии зачахли.

? Дискуссию" - Борщов снова опупел." Какую дискуссию?

? Инициатива от молодежи пойдет, а тебя сейчас ознакомят.

? Кто ознакомит"

? Не догадываешься" - Тыл отключился.

Перед Борщовым по-прежнему сидел хихикающий санитарный гражданинчик, но теперь он уже размывался, видоизменялся очень активно и превращался на глазах - генералиссимус милосердный! - в идейно подозрительного чрезвычайно-мало-советского чужака Мемозова, о питании которого в "Волне" уже отослано было в тыл несколько сигналов.

? Тема дискуссии такова - "Перспективность однопартийной политической системы в свете трудов князя Кропоткина".,

Нанеся этот последний удар под дыхало, Мемозов встал и удалился, и вконец уже задрюченному Борщову послышался в его поступи звон далеких революционных шпор.

? Серафима! Лада моя! Где ты" - возопил Борщов в пустоте хлеборезки.

Кошмарный эмиссар вдруг на миг вернулся в щель двери ухмыляющейся кошачьей рожей.

? А об этом, Бурячок, можешь узнать в Научном Центре, особенно в ядерных проблемах и в генетике. Там кое-кто кое-что знает о твоей Ладе.

В гостинице "Ерофеич", невзирая на пургу, скольжение лифтов в стеклянных пеналах шло своим чередом. Здесь жили очень богатые иностранцы и очень бедные иностранцы. Богатые из-за старости жевали сухие брекфесты, бедные по молодости лет ярили зубы на все наше национальное и все получали. Но нет правил без исключений, которые подтверждают все правила без исключения. Один иностранец, самый богатый, Адольфус Селестина Сиракузерс, завтракал жирно и сладко и увеличивал сладость жизни к вечеру под вьюжным небом до апогея, так что и родину забывал, далекую мясную державу.

В тот момент, когда Ким Морзицер явился к новому другу на творческое совещание, Мемозов как раз угощал собой этого иностранца, похожего на гигантскую плохо упакованную клубнику, и сам угощался этой клубникой, то есть наслаждался фыркающим вниманием.

Авангардист разглагольствовал, гуляя по своему номеру в самурайском шлеме с крылышками, в вязаной майке из шерсти лемура, в шотландском килте. Погибло все мое, с неожиданной тоской подумал Кимчик, все мои задумки и планы: новогодний пир в землянке, дискуссия "Горизонт", античное шествие в годовщину падения Трои - все погибло, все он пожрет, ну и пусть, как все это глупо и старомодно, все это "мое" - неловко, потно, колко как-то, все это на порядок ниже "его"" современного...

Авангардист разглагольствовал:

" Моя задача, сеньор Сиракузерс, скромна. Всюду, где я есть, где я имею себя быть, я произвожу раскачку, железным пальцем психоделического эксперимента бережу застойные мозги, по-вашему, брейны. Гомо не должен торжествовать себя на крепком стуле, а должен суисидально барахтаться в водовороте парапсихологии, это его естество, а себе я глории не ищу, не надо. Понятно"

? Натюрлих," фыркнул Сиракузерс.

В глубине его, по клубничным капиллярам ленивым цугом протащились обрывки мемозовского монолога "пери-мента-брейно-гомо-сих", и все заволокло дымом.

? Это цель," возгласил авангардист." Каковы средства? Их у меня тысячи, сотни, десятки! Начну с древнейшего, с благороднейшего, с так называемой сплетни. Уот даз ит мин - "сплетня?? Ваш обычный иностранный "г,оссип?? Нет!... Сплетня," запел Мемозов вдохновенно, держась на всякий случай за батарею отопления," это птица Феникс, возрождающаяся из золы бургеазных устоев. Сплетня - это неопознанный летающий объект, мохнатый выкидыш грозовой ночи.

Возьмем пример. Унылая фамилия за супом. Суп мака-

3. "Юность" М 7

ронный, капли жира мгновенно застывают, обращаясь в статичные вечные пятна, эти ордена за целомудренную скуку. Вдруг отключается электричество, иссякает газ, ледяным мхом зарастает батарея, в распахнувшееся окно, как призрак антимира, как шар, пирамидка, голубь, карандаш, наконец, влетает сплетня.

Посмотрите, жировые пятна превратились в волшебные свечи, а квартира в пещеру Аладдина. Зерна безумия, светящиеся пунктиры разлада, сполохи униженных самолюбий, жертвенные факелы сатисфакций превратили мир стареющего интеллсктуала-нюхателя в трепетный, таинственный, обратный и потому ИСТИННЫЙ мир-спектакль; с жизни содрана слоновая шкура, в складках которой гнездится столько мельчайших паразитов, не мне вам говорить. К) си"

? Бардзо," фыркнул Сиракузерс и брякнул кулачищем по столу, почему-то вспомнив юность, бои за индспендсн-цию, аукцион крупного рогатого скота в Мар-дель-Плата.

? Все уже отброшено, все наносное! - вскричал в возбуждении Мемозов." Забыты трудовые книжки и премии, и все ваши жалкие мезоны, хромосомы, кванты, кварки, гипотенузы, и ваша ржавая Железяка - все брошено на свалку! Вы поняли меня, синьор"А теперь - убирайтесь!

? Кванто фа" - фыркнул Сиракузерс и вынул для расчета толстый бумажник, набитый чеками серии "Д".,

? Ах так" - выкрикнул Мемозов. Он вдруг увидел в госте заклятого врага, плутократическую мамону. В руках у него появилось тяжелое ожерелье - онежские вериги вперемежку с гантелями." Гет аут, грязный шарк! На бойню! На свалку!

Адольфус Селестина уже не клубникой, а малиной выкатился в коридор и спросил себе литовского квасу.

Без-условно соло нового друга - торнадо (именно так: торнадо - друг) произвело огромное впечатление на Кимчи-ка. Это ж такая сила! Такой экспресс! И лишь в одном месте сквозь мертвую зыбь восторга прошел ручеек тусклого негодования. Да как же это так. подумал в этом месте Кимчик. ржавой Железякой дразнить нашу Несравненную? Ему даже показалось "в этом месте", что за темными окнами люкса всплеснулась какая-то березонька, некий беззащитный стебелек. Какая-то ошибка, должно быть.

? Это ты, старичок, ошибочно, конечно, пошутил насчет нашей Железочки" - осторожно спросил он.

Непонимание, вечное непонимание угнетало порой Мемозова. Смотришь Брейгеля, он тебя не понимает. Слушаешь Рахманинова, чувствуешь - музило тебя не понимает, недотянул. Читаешь Пушкина, Вольтера, Маяковского..." не понимают Мемозова монументы!

Глянешь иной раз на географическую карту, она тебя не понимает! Ни Азия с Европой, ни остальные материки со всей островной мелочью, не говоря уже об "одной шестой", не понимают тебя, больше того, даже не пытаются вникнуть, понять.

Вечная оскомина, изжога, отрыжка непонимания...

? Какая досада," сморщился Мемозов," какая горечь в ухе, под языком, вот здесь, когда тебя не понимают.

Ким малость похолодел. Лишаться мощной дружбы не хотелось.

? Принесли" - сквозь губы спросил друг-торнадо.

? Вот оно! - Ким извлек первое выполненное задание - одолженную в музее банку с глубоководным спрутом, отнюдь не красавцем для инертного земного глаза.

? Изрядно." процедил Мемозов, сумрачно созерцая небольшого монстра." Вот она, Банка-73, глубоководный, немой, слепой, жуткий брат.

Ураган ураганом, а жить надо. Нужно варить суп своему чудовищу, нужно облагораживать полуфабрикаты, нести свою скорбную женскую вахту у плиты, и это, несмотря на бессовестные его подстрочники, на эти тетеревиные токования в адрес какой-то шлюхи; ах, видите ли - лирическая героиня, а я уже только в кухарки гожусь.

Так думала удивительная красавица, двигаясь в самом центре бурана среди ярчайших огней под крышей торгового центра. И капли бурана слетали с пушистых ресниц! Она, казалось, была создана для гибкого оленьего сторожкого скольжения в хрустальных каналах супермаркетов, она облагораживала собой лабиринт прогрессивной торговли, внося сюда кинематографическую таинственность и своей собственной уже "тианственностью", неопределенной смутной улыбкой она придавала и всему обществу потребления

33

из села Чердаки некий романтический, дерзкий ?чуть-чуть".,.. и ей - такой! - отказано в праве быть лирической героиней!

Но все-таки она была довольна своим скольжением и отражением в многочисленных зеркалах, которые, лишь она появлялась, становились как бы страницами "ВОГа". И так она в сладком терзании проскользила мимо секции овощных консервов и не заметила даже, как оказалась в галерее сухофруктов, где* и содрогнулась.

Урюк! Сморщенный вяленый вкусненький предатель абрикос с лакомой еще к тому же косточкой. О, эти урюки, страшно вспомнить бесконечное неотвязное жевание, лежание с жеванием и чтением на продавленной тахте, фиктивное переворачивание страниц, жаркая вялая дрема, липкие пальцы, чуть-чуть похрустывающая в надоевших, но неутомимых зубах урючная грязнинка и жевание, жевание, жевание...

Отрочество и золотая пора ранней юности были под угрозой. Сухофруктов в доме жреца Нефертити было изобилие, и все любили жевать, якобы читая, якобы наслаждаясь музыкой, и лишь неискушенное дитя - сестренка - откровенно жевала урюк, лежа на боку и укрывшись с головой одеялом. Урюк, сколько погубил ты тианственных магнитных красавиц, блистательных интеллсктуалок, сколько округлил талий, сколько книг ты сжевал и сколько дивных мыслей растеклось в твоей сладкой жижице!

Так и сейчас, как в отрочестве, ей скулы свело от желания урючной оскомины, и она сделала немалое усилие, чтобы пронзить галерею сухофруктов и на выходе резко, киношно купить в лотке бутылку шампанского. Шампанского! Зачем? В противовес - урюку! Танго "Брызги шампанского"! Как-то в полуархивной плюшевой липкой одури, в урючной истоме попался в руки журнал красивой жизни "Столица и усадьба", 1915 год. С пожелтевшей малость страницы улыбалась графиня Нада Торби, супруга принца Джорджа Баттенбергского, правнучка А. С. Пушкина, сестра милосердия в лазарете памяти В. Ф. Комиссаржевской. Высокая красавица в косынке с крестиком улыбалась тианственно, и хоть несла она корзину с корпией и бинтами, а на задворках памяти плясало шампанское! Брызги! Вальс! Комильфоты в масках!

Открыв без стука днерь "Директор", красавица скользнула внутрь.

? Не возражаете. Крафаилов" Бутылку шампанского" Крафаилов вскочил со стуком и вытянулся. Молоко ушло

а ноги, а кровь забушевала в щеках, в ушах, в грудной клетке. Вот оно - испытание! Пришла какая-то любимая, несравненная, с бутылкой шампанского!

? Шампанское? Любопытно! - В углу в кресле сидела мадам Крафаилова с букетиком бельгийских скоростных гвоздик." Это в честь чего же?

?71

Когда ты болеешь, город становится

отвратительным. Весь ренессансный город от врат его до укромных

фонтанов,

от куполов до мраморных плит,

и даже парк, где шумит Лигурийская ель,

и даже харчевни, где пьют ароматнейший эль,

и даже сладкий кондитерский дым

становится отвратитель-ным.

Когда ты болеешь, день становится тошнотворным. Небо, как прокисший творог, не превратившийся

в сыр,

ветер, как жирный лоснящийся вор,

птицы и провода, как клочки бессмысленных нот

бездарной додекафонии... и пляж вдоль реки, как ошметки погасших жаровен, и звук лирический, полдневный блюз суть дым химический, бензинный флюс. Когда ты болеешь, когда ты лежишь, перепиленная болью, под мостом Бонапарта Луи, течение реки кажется мне преступным...

" Черт! Перфокарта оборвана, а наизусть не помню," замялся Вадим.

? Достаточно. Насколько я понимаю, этот подстрочник посвящен моей жене" - Павел был очень спокоен.

Что" Китоусов споткнулся на твердой снежной тропе и дико глянул назад на Павла, как будто тот шарахнул ему вопросительным знаком по загривку. Равновесие было потеряно, и фигура Вадима нелепо закачалась на тропинке, грозя рухнуть в полутораметровый снежный пуховик.

Семидневный буран был на исходе. Отдельные партизанствующие вихри еще врывались в город, но в небе уже там и сям мелькали размытые намеки антициклона. За семь дней город опустился в снег по самые форточки первых этажей, но были уже утоптаны первые тропки, движение по которым наполняло прогулки прельстительным риском - оступишься и утонешь, если ты дитя, лилипут или даже гигант, но нетрезвый.

И вот Вадим Аполлинариевич уже качался, а Павел Аполлинариевич медленно поднимал руку для поддержки, борясь с естественным инстинктом - толкнуть.

? Да почему же твоей жене?

? Ну вот, "перепиленная пополам" - это ведь моя жена, не так ли"

? Вздор! Это лирическая героиня. Да разве лежала Наташа когда-нибудь под мостом Бонапарта Луи"

? Где этот мост"

? А черт его знает, стихи не мои... Прислал коллега из ПЕРНа, у них там компьютер сочиняет... Ой, падаю!

Молодой ген человеческой солидарности нокаутировал древний ген вожака стаи и дал команду руке, и та немедленно схватила друга за плечо. Теперь закачались оба Аполлина-риевича, а ведь были совершенно трезвые.

? А вот помнишь, на той вечеринке, когда мы пели фронтовые песни" Ты тогда очень часто на Наталью оборачивался, даже наш главный сын Кучка заметил и мне сказал.

? А ведь я тебе ничего не припоминаю, Павлуша, а ведь мог бы...

? Подожди, Вадим, не думай, что я ревную, я ведь знаю, что ты не предатель и я не предатель. Просто, может быть, мы помним о какой-то немыслимой встрече за пределами нашей жизни, вернее, за пределами этого мгновения, когда мы с тобой качаемся на бревне, за пределами во все стороны - ты понимаешь" - не может быть, чтобы не было в нашей памяти кнопочки этой встречи, а? Где это было, где это будет, в каких слоях времени, на берегу каких озер, пресных или соленых, горных или подземных, мы не знаем, но вот включается кнопочка, и мы смотрим вокруг тем далеким глазом и оборачиваемся, как ты вот оборачивался, Вадик, на мою Наташку, к примеру, или на Лу Морковнико-ву, или, к примеру, старик, на твою тианственную Марго... ты понимаешь" Абстрактно" Да хотя бы и на Серафиму Игнатьевну ты оборачиваешься, к примеру... ведь это же настоящий чарльстон, Золотые Двадцатые годы!

? Пить хочу," пробормотал Вадим и рухнул с тропинки в снег, погрузился едва ли не по горло.

Естественно, вслед за ним повалился и Павел. Они поползли сквозь снег к нежному холмику, где рядом с засыпанным киоском торчала шляпка водоразборной колонки. Павел взялся за рычаг - качать, а Вадим припал жадными устами к ржавому крану. Много лет уже колонка не действовала, но тут дала порцию подземной, газированной чертями воды.

? Ах, Вадюша," прошептал Слон.

? Ах, Павлуша," прошептал Китоусов, лежа на спине и переполненный водой." Посмотри, Павлуша, в небе колодец какой открылся и с искоркой. Быть может, Дабль-фью к нам летит, а" Мезоны-то уже неделю пляшут.

? Ах, Вадюша, я в Москву хочу слетать за живыми цветами," вздохнул Павел.

? Возьми меня с собой," попросил Вадим.

Вдруг близкий и неприятный клекот раздался над друзьями. На дорожке в алеутской шубе с гималайским орлом на левом плече стоял Мемозов. В пальцах его трепетал небольшой листочек.

? Я прошу прощения, монсиньоры, за неделикатное вторжение, но мне показалось, что столь интимный дуэт вам трудно будет завершить без последнего кусочка седьмого подстрочника.

Мемозов дал обрывок перфокарты в клюв своему орлу, и тот двумя взмахами крыльев перенес его Китоусову, даже не взглянув на текст.

? Где взяли" - хмуро спросил Вадим.

? На вашем письменном столе под портретом Наталии Слон. Должно быть, Ритатуля поставила портрет вам по рассеянности. Портрет удачный, забудешь и о доблести, и о подвигах, я вас понимаю. О славе - молчу.

? Вас Маргарита впустила или дверь взломали"

? Эх, Вадим Аполлинариевич," притворно вздохнул Мемозов, - есть сотни способов проникновения в закрытые квартиры, а у вас в голове только два. Вот, например, один из способов." И он показал друзьям английский ключ.

? Отдайте ключ," попросил вконец, зашельмованный физик.

? Отдам, но не вам. Павел Аполлинариевич, держите! Натали потеряла этот ключ в "Ледовитом океане". Я нашел, и мне показалось, что он подойдет к дому Китоусова. Не ошибся. Надеюсь, эта маленькая штучка не приведет к трагическому апофеозу, ведь это всего лишь ключик, а не батистовый платок, и автор ваш далеко не Шекспир, а я не призываю чумы на оба ваших дома...

Авангардист уплыл в глубины микрорайона, но друзья этого даже и не заметили. Теперь они стояли в снегу, ожесточенно конфронтируя друг другу.

? Почему твой ключ подходит к моей квартире?

? Я бы тоже это хотел узнать!

? Ну знаешь, Пашка!

? Ну знаешь, Вадим!

Драться ие будем - глупо! Как унизительно вот так стоять и терзаться. Давай-ка лучше унесем свои головы в другие свободные пространства. Головы медленно поплыли над снегом, ибо тело в снегу тормозилось сильнее, чем в воздухе.

? Вадим, Вадимчик, сыграй вот это: "После тревог спит городок, я услышал мелодию вальса и сюда заглянул на часок..." Ребята, кто помнит"

Да кто же из нас не помнит" Песни старших братьев мы помним и сейчас, может быть, даже больше, чем мелодии собственной юности. Вы помните - авиационное училище маршировало по Галактионовской со свертками из бани, и-сотни молодых глоток разом, лихо, отчаянно пели грустную песню:

Не забывай, подруга дорогая.

Про наши встречи, клятвы и мечты!

Расстаемся мы теперь,

Но, милая, поверь,

Дороги наши...

Разворот плеч и отмашка левой, серебряный кант голубых погон, пилотки, сдвинутые на бровь," без пяти минут офицеры, летчики-пилоты, бомбы-самолеты... мы парни бравые, бравые, бравые, но чтоб не сглазили подруги нас кудрявые, мы перед вылетом еще их поцелуем горячо и трижды плюнем через левое плечо...

Пора, пора в путь-дорогу, они улетают, и у них в руках "Яки", "Илы", "Петляковы", у них в руках оружие, у них в руках память об оставшихся девушках, этих дурбин-цели-ковских в бедных маркизетовых платьицах, что трепещут над острыми коленками весело и насмешливо - наплевать на войну! Мне кажется, что тогда люди не чувствовали, как уходит юность, и не считали прожитых лет.

Мальчики улетали в центр мировых событий так же, как улетали их английские, и французские, и американские ровесники, свободолюбивое человечество.

Союзники, вы помните, ребята, как вдруг к нашим волжским старым городам приблизилась Атлантика, как она взлетела к нам тогда из кинохроники: мохнатые волны, ощетинившиеся спаренными и счетверенными зенитками, торпедные залпы, клубы дыма... и вдруг к кинокамере оборачивались узкие смеющиеся лица англичан.

На эсминце капитан Джеймс Кеннеди, Гордость флота англичан, Джеймс Кеннеди! Не в тебя ли влюблены, Джеймс Кеннеди, Сотии девушек страны" Хей, Джимми!

Что ж, нашим старшим братьям, как и нам, становилось веселей оттого, что какой-то детина из Канзаса перед отправкой на фронт нашел себе ?чудный кабачок и вино там стоит пятачок", да и тем морякам, летчикам и коммандос, должно быть, становилось теплей оттого, что вдоль бесконечного Восточного фронта "бьется в тесной печурке огонь" и "на поленьях смола, как слеза" и прежде загадочному.

а теперь близкому Ивану, свободолюбивому homo sapiens, поет, все поет и пост гармонь "про улыбку твою и глаза", а Гансу, этому homo, обманутому нацистами, становится холодно от этого огонька, и нервные пальцы берутся за аккордеон.

Если я в окопе

От страха ие умру,

Если русский снайпер

Мне ие сделает дыру.

Если я сам ие сдамся в плеи.

То будем вновь

Крутить любовь,

Под фонарем

С тобой вдвоем,

Моя Лили Марлей...

Эге, забыты уже штурмовые гимны - ?Die Fahne hoch! Sa marschiert..." - уже почесывается Ганс: кажется, мы опять откусили цукер-кухена не но зубам, моя подружка Лили, и не поможет нам уже никакое вундерваффе. и ничего, кроме твоих колен, колен твоих их либс дих, моя Лили Марле н...

Лупят ураганы! Боже, помоги! Я отдам Ивану Шлем и сапоги...

? Браво, браво, мальчики! Ой. как смешно сейчас Самсик подыграл на саксе "Барон фон дер Пшик" - помните" - покушать русский шпиг... давно уж собирался и мечтал...

? А помните начало:

Вставай, страна огромная!

? А ведь это и сейчас звучит здорово, вот послушайте:

Не смеют крылья черные Нал Родиной летать...

? Не смеют, не смеют, не смеют крылья черные над Родиной летать!

" Мальчики, у меня просто мурашки бегут но коже oi этих песен.

? Давайте выпьем от мурашек!

? Если сейчас выпьем, я разревусь.

? А смотрите-ка, у Пашки уже глаза на мокром месте. Неужели растрогался. Слон"

? Я не знаю, ребята, что это сегодня с нами" Вот ты поешь, Краф, "д,ень погас и в голубой дали", а передо мной так и мелькают отроческие картины, эвакуация, голодные шальные прогулки по перенаселенному городу, всегда бегом, всегда со свистом, с чувством близкого чуда.

Трамвай 43-го года

? Я помню разболтанный, мотающийся из стороны в сторону вагон трамвая. Четыре мощных парня в пилотских куртках курили на задней площадке. Трамвай был убогим, без единого целого стекла, и грохотал он но убогой улице, где сквозь ржавые и гнутые прутья садовых решеток, сквозь смиренно тлеющий осенний парк сквозили кирпичные стены смиренной, иждивенческой скудости, тихого угасания, заброшенности. На меня всегда навевала тоску эта улица, но марин шумно курили крепчайший табак и топали отменными сапогами и каждым своим движением как бы говорили мне. хилому школяру: "Не дрейфь, перезимуем, не угаснем".," а потом они вдруг стали выпрыгивать из трамвая, не дожидаясь остановки.

? Давай. Ермаков! Вали, как н< "Дугласа?! И пошли один за другим.

" Мы любили их.

" Мы их любили и кшидовали.

? Как говорится, "хорошей шнистью".,

? Конечно, хорошей, но если быть честным, это была не совсем чистая зависть. Хорошая, но уже ие совсем чистая зависть, к нашим косточкам уже притрагивалось либидо. Мы завидовали их пилоткам, ше дачкам, их оружию, их боям в рядах свободолюбивого человечества, но мы завидовали уже и их встречам и ил разлукам, н синему скромном] платочку, что "падал с опущенных плеч", и вальсы "в этом зале пустом" чрезвычайно трогали наше воображение.

...и лежит у меня на погоне незнакомая чья-то рука...

? Браво, Эрик! Очень трогательно.

? Вздор! Что же нечистого в этой зависти" На мой взгляд, прекрасная зависть.

? Я именно это и имею в виду. За границей детства - волшебный аромат извечного греха.

При упоминании "извечного греха" в глубине слоновой квартиры скрипнула дверь и послышалось хихиканье. Наташа прислушалась и улыбнулась.

? Я вспомнила, как наш главный сын Кучка пел романс:

...как мимолетное виденье, в огне нечистой красоты...

А когда я ему растолковала, что тут нечто другое, он был огорчен. В другой раз я заметила, что он часто употребляет, термин "р,азвивающиеся страны" и ему кажется, будто это такие страны, которые развеваются, как флаги. В этом он долго упорствовал, а на слове "коньяк".,..

В глубине квартиры вдруг стукнула дверь детской, и перед обществом явился рослый двенадцатилетний акселерат - главный'сын Кучка, суровый и со скрещенными на груди руками.

? Я и сейчас считаю, что коньяк - это не город во Франции, а конь с рогами яка, который на этикетке, а вы, взрослые, ничего не понимаете, потому что живете в волшебном аромате из млечного греха. Кроме того, горланить песни можно и потише. Младшие дети кряхтят во сне.

Сказав это, главный сын развалился прямо в пижаме на ковре и помахал рукой несколько смущенным гостям:

? Продолжайте беседу, не смущайтесь. Я вполне полноправный член этой семьи.

Мы летим, ковыляя во мгле.

Мы иолзем на одном лишь крыле.

Бак пробит,

Хвост горит.

Но машина летит

На честном слове и на одном крыле!

тут же все спели хором.

" Что касается зависти, то я и сейчас им завидую. Я и сейчас жалею, что не родился на десять лет раньше и не был среди фронтовиков. Освобождать народы - завидная доля!

? А мы устремились в спорт," сказал задумчиво Павел." В сущности, мы были первым поколением, всерьез занявшимся спортом, и мы первые прыгнули в длину на восемь, а в высоту на два шестнадцать. Помните Степанова?

? Сравнил божий дар с яичницей. Сколько славных ребят погибло, и детей они родили гораздо меньше, чем мы.

? Теперь уже кончился весь наш спорт, за исключением яхт, стрельбы и, конечно, новозеландского бега. Недавно я был в Лужниках на легкоатлетическом матче, и там в забеге на !0 ООО участвовал один ветеран.

Федя

Знаете, как это бывает на десятитысячнике," лидеры обогнали аутсайдеров почти на целый круг, и Федя, бежавший последним, на короткое время как бы возглавил бег.

? Давай, Федя! - добродушно смеялись трибуны." Жми, Федя! Жми-дави, деревня близко! Федя, лови медведя! - и прочую чушь.

Я и сам кричал что-то в этом роде: ведь на стадион люди ходят в основном для того, чтобы почувствовать общность с тысячами других людей, для того чтобы было общее чувство, вместе захохотать, вместе прийти в восторг, вместе возмутиться, вместе торжествовать.

В гонке участвовали парни хоть куда" ладные, загорелые, в мастерски подогнанной форме, с летящей манерой бега. Лишь два бегуна были невзрачны - действительный лидер, непревзойденный еще никем у нас малыш, и этот анекдотический лидер Федя, тоже маленький, сутулый и какой-то бурый, и трусы на нем висели мешком, и майка линялая, эдакая команда "Ух!", город Тмутаракань Пошехонского уезда Миргородской волости.

Я никогда не любил таких ссряков, потому что сам всегда был ну не лидером, но в первой десятке, именно вот таким, как все остальные бегуны - загорелым, ладным и с летящей манерой бега.

Федя этот вызвал во мне даже некоторое раздражение - куда, мол, он тут со своей клешней в табун мустангов"

А он все бежал круг за кругом, некрасиво, кособоко, но бежал, не обращая внимания на мое раздражение и на смех трибун. Лидеры обогнали его уже на два круга, потом еще больше, потом они кончили бег с рекордом стадиона, а он все бежал и бежал да еще и попробовал догнать предпоследнего молодца с длинной, как у Мемозова, шевелюрой, но не догнал, а только сбил себе дыхалку и заканчивал дистанцию уже мучительно, совсем уже оскорбительно для глаза.

? Федя! Федя, лови медведя!

Сидевший рядом со мной толстый одышливый кавторанг тихо сказал:

" Между прочим, Федя был чемпионом профсоюзов в 1956 году. Горько слышать этот смех, ведь он старше всех других на пару десятилетий.

Ах, Федя, Федя, попробуй его отыщи теперь под трибунами, в потных раздевалках, забитых молодежью, попробуй пригласить его на кружку пива, чтобы сказать: я преклоняюсь перед тобой, последним турнирным бойцом нашего поколения...

..." Теперь еще посчитай количество радикулитов, язв и вегетативных дистоний, а потом мы все хором поплачем.

Шутка повисла в накуренном воздухе, за окнами взвыл вихрь, кто-то кокнул рюмочку, а Самсик в углу еле слышно заиграл "Не говори мужчине никогда о его любви".,

? В дело дело" - тревожно спросила Морковникова.

? Ничего, ничего, родная, не волнуйся," прошептал Эрнест," просто он что-то вспомнил.

? Я вспомнил кое-что из классики," пробормотал Самсик, а на самом деле он вспомнил ритуал New-Orlean's funera-1ё, когда выходит весь состав, коричневые братья, и скорбно дуют в свою посуду траурную мелодию, а потом вдруг перелетают на бешеный ритм и всю ночь безумствуют, хохочут и топочут в память об усопшем. Так мы и начали свой вечер в кафе "Печора", но. увы, мы не негры, а славяне...

Нью-орлеанские поминки на Новом Арбате

Был вечер памяти Володи Журавского, барабанщика - может, слышали" Мы-то его все знали - ив Риге, и в Одессе, и в Хабаровске помнят его игру. Когда-то я играл с иим в квинтете Гараняна, а потом через много уж лет заехал как-то в Москву по бракоразводному делу и в "Синей птичке" увидел Володю в составе трио Игоря Бриля. Ну, вы же знаете, мне и рюмки не надо, чтобы завестись, и я играл тогда с ребятами чуть ли не до утра, потому что играли от живота, а не как-нибудь, настроение было хорошее.

Да с кем только не играл Володя Журавский - ив ВИО-66 у Юры Саульского, и с Товмасяном, и с Козловым, и с Чарли Ллойдом в Таллинне, и с Намысловским в Варшаве, когда-то у него и свой был состав.

Вроде бы есть такое правило: о мертвых или хорошо, или "кочумай", верно" Но о Журавском при всем желании никакой лажи не вспомнишь, а помнишь только хорошее.

В самом деле, не было лучшего спутника в путешествии, и когда ты выезжал вперед, ты был спокоен за свой хвост и видел перед собой только небо, ты знал, что он тебя ведет своими щеточками.и не трусь - дуй себе до горы из квадрата в квадрат и на верхушке не смущайся, потому что все в порядке, а в случае непорядка он сразу вздернет тебе узду, такой законный был барабанщик.

Я не знаю, где он сейчас - может, в другом измерении" - ведь он разбился в том самом самолете под Харьковом. Говорят, что отлетела плоскость и даже по радио сообщить не успели, все разом разлетелось в прах. Что это значит - в прах" Быть может, Эрик знает, ведь он знаком с высшей математикой" Значит - в прах разлетелся Володя Журавский, и где он сейчас, не ведомо никому.

Он и раньше разлетался в прах, когда играл соло и выбирался на верхушку. Любому из нас это знакомо, когда ты весь уже рассыпаешься вдребезги, пыль и угольки, но тут всегда вступят товарищи или весь состав и выдергивают тебя, как редьку из матушки земли. Эх, у этого самолета не оказалось рядом товарища.

Кафе "Печора", знаете ли, огромное - может быть, на триста, а может быть, и на четыреста посадочных площадок. Там длиннейшая выдавалка, в глубинах - котлы и холодильники, девчонки в белых колпаках, слева касса, справа буфет с кирянством, и кирянство, между прочим, очень недешевое - марочный коньяк в коробках, больше ничего не было.

Когда наши начали собираться, в кафе еще много было обычных едоков, и они ходили со своими подносами и шумели своей едой, а затихли только, когда Алеша Баташев поднялся на эстраду и объявил минуту молчания, но на кухне, конечно, никто не затих. Напротив, какой-то резкий голос в течение всей минуты вопил в пустоту: "Шура, помидоры давай!" - как будто в резонатор, голос летел в какую-то дальнюю дыру, которой завершалось это кафе, в тоннель, где что-то светилось, кажется. Старый Арбат.

Ну, а потом, после Алеши, на сцену поднялся коллега Журавского барабанщик Буланов и десять минут играл в его честь один. У Журавского было странное осторожное лицо, слегка плоское, но с острыми углами, а когда он играл, лицо его становилось мрачновато-бесстрастным, как щит. Буланов - иное дело, этот на вид доцент, золотые очки, гладкий подбородок. Он и играет иначе, мягче, но в тот вечер он закусил губы, и... мы почувствовали, как на самой верхушке он разлетелся в прах, словно Володя Журавский. Они были большими друзьями.

Я посмотрел вокруг и увидел сотни две или три знакомых лиц, музыкантов джаза и наших девочек. Все постарели немного, но все еще были красивы, а некоторые даже стали лучше. Все были так красивы, что у меня сердце защемило от любви.

Бахолдин, Зубов, Гаранян, Козлов и Сатановский, Сеульский, Бриль и Товмасян, Лукьянов, Людвиковский..." не знаю, как для кого, а для меня эти имена звучат таким же серебром, как Джо Кинг Оливер, да и Самсика Саблера не все еще позабыли в "Печоре", и в "Ритме", и в "Синей птичке", хотя, конечно... да ладно, чего уж там...

А меж столов старухи уборщицы катали свои коляски, и там громоздились тарелки с остатками пищи: выеденные ломти хлеба, похожие на вставные челюсти, непрожеванная спинка чавычи, сбитый в сиреневые кучки гречневый гарнир, картофельное пюре, уложенное наподобие морских дюн - золотое сытое время!

...Все пришли в тот вечер, кто знал; а кто не знал, тот после жалел и тосковал, и все играли в этот вечер cool u hot, и все были в порядке, деловые и не сопливые, как будто и он был с нами, виновник тризны, как будто просто шикарный "д,жэм", и никого не развезло, и лишь временами из темных глубин заснувшей кухни просвистывал ветерок пронзительной печали, а когда мы вышли на ночиой пустынный Арбат, где пульсировала лишь реклама японских аэролиний, другой ветер, хмельной и с запахом снега, ветер резкого, но шаткого шага ударил мне в дыхало, и я даже на миг вспомнил юность и Бармалеев переулок на Петроградской стороне, но все это мигом промелькнуло, промчалось за каким-то лихим человеком вместе с патрульной машиной, а в углу перед фототоварами меня придушила изжога, и для того, чтобы выбраться из угла, я вспомнил слова Лени Переверзева.

"Прошу вас, сядьте," говорил он публике со сцеиы перед началом большого концерта однажды," прошу вас, прекратите стучать стульями, хрустеть фольгой, цокать языками, щелкать пальцами, сморкаться носами и хохотать языками при помощи зубов. Прошу вас - дайте музыкантам играть: ведь жизнь коротка, а музыка прекрасна".,

Нет-нет, ничего, Луиза, я просто вспомнил вот эту тему ни с того ни с сего," пробормотал Самсик, прошелся пальцами по клавишам и смиренно затих. Слово взял Великий-Салазкин и сразу же залукавился: - Рано, рано, киты, ностальгию развели. Посмотрите-ка, в космос-то кто летает" Ваша братия!

А в самом деле, ведь все космонавты - нашей, послевоенной генерации: и Юра, и Володя, и Борис, да и американские ребята! Ну, вот хоть и не воевало наше поколение, а зато первым на орбиту вырвалось, первым шагнуло на Луну и тем самым записалось в учебники. Да разве опять же дело в истории, в золотом тиснении, в жертвенном огне? Дело ведь в осознании себя и себе подобных, своих товарищей по жизии, дело в собственной памяти, которая может обойтись и без мрамора и без других стойких материалов. "Рожденные в года глухие пути не помнят своего..." Мы - помним, и это наша удача. В конце концов и перенос семени тоже немаловажное дело, но если вместе с семенем передается еще и память, мгновение восторга и ненависть к преступникам, презрение к нечеловеческому и радость труда, то это дело - нечто более важное, чем жизнь высшего отряда приматов.

И вдруг сквозь общий веселый гвалт, разговоры о спортсменах, артистах и космонавтах, о годах рождения и о памятных датах прорвалось зловещее:

? Вздо-о-р! Вззз-до-ор! Вздоррр!

То не злая струя бурана и не газ из болотного бочага, то не тойфель померанский и не татарский шурале, то обыкновенный человеческий голос гудит в вентилятор, саркастический голос "вздор".,

А этому "вздору", проникшему к пиршественному столу, аккомпанируют на кухне визгливые звуки "д,ур-р-раки", вылетевшие как будто бы из мусоропровода.

" Что это за новости" Должно быть, Кимчик что-нибудь придумал. В самом деле, куда пропал Кимчик? Наверное, он готовит сюрприз. Вот - звонят! Сейчас увидите - Кимчик явится с сюрпризом. Помните, на открытие "Выхухоли" что он придумал"

Главный сын Кучка ринулся открывать и вернулся разочарованный:

? Нет, это не Кимчик. Это просто животные пришли. В дверях топтались, стряхивая снег, пудель Августин,

сенбернар Селиванов и ворон Эрнест. Тщательно вытерсв лапы, Августин и Селиванов вошли в комнату и улеглись на шкуру белого медведя. Здравствуйте, всемогущие люди, казалось, говорили они своими спокойными глазами, здравствуй и ты, шкура белого медведя. Твой бывший хозяин не пожелал стать нашим другом и потому поплатился своей шкурой, но ты, шкура белого медведя, ты наш друг, и мы на тебе лежим.

Эрнест взлетел на люстру поближе к вентиляции и многозначительно зеленым древним глазом глянул на сеточку, сквозь которую имеет свойство проникать порой в буран нечистая глупая сила. Чего-чего только не видел этот транссибирский невермор на своем многовековом веку и давно уже ничего не боялся, словно воин Чингачгук.

Визит животных всех успокоил, ведь все действительно немного взволновались: шутка со "вздором" и "д,ураками" была непохожа на кимовскую затею, Кимчик никогда не придумывал ничего зловещего.

? Здравствуйте, добрые звери, и спасибо за внимание. Мальчики и девочки, давайте-ка еще споем! Давайте из того же репертуара:

На позиции девушка Провожала бойца, Темной ночью простнлася На ступеньках крыльца. И пока за туманами...

Вдруг вентиляция бурно и издевательски захохотала, а мусоропровод заклокотал в хохотальных рыданиях.

? На свалку! Вы все - торопитесь на свалочку! Лос! Лос1 В органический синтез! - забормотали эти коммунальные системы, кем-то поставленные на службу недоброму делу.

? Да это же мемозовская хохма," смущенно догадался Великий-Салазкин." Ничего, а? Остро, правда?

? Халтур-ра! - прокаркал ворпи Эрнест прямо в вентилятор.

? С Мемозовым мы вас по-прежнему не поздравляем, В-С," надулись "киты".,? Похоже на то, что он объявил войну нашей Железочке.

? Он устраивает какой-то сеанс медитации. Не надо соглашаться.

? Еще подумает, что трусим. Надо вывести его на чистую воду. Спустить за борт! Недельный запас провианта - и адью.

? А я не согласна," вдруг заявили жеищииы устами Маргариты." Мне кажется, что Мемозов внес некий аромат в нашу жизнь. Он пахнет остро, как смесь "Балансиаги" с "Тройным одеколоном", и вообше иногда в предвечерние часы приятно видеть в перспективе хвойного проспекта его огнедышащую фигурку на серебряных кругах.

? Я не благодарю вас, вумены, нимфы, сирены, гетеры и одалиски," сказал Мемозов, мгновенно входя в комнату без всяких предупреждающих звонков, стуков и покашливаний." Я не благодарю вас, а просто лишний раз отмечаю ваше превосходство над кланом засонь, обжор, пьяииц и рогоносцев. Браво, Клеопатры! Браво, мессалины!

Он повернулся к хозяйке дома и передал ей кусочек горного хрусталя с заключенным в него миллионы лет назад эмбрионом плезиозавра.

? Это не подарок, мадам физик, а всего лишь пароль, и смысл его вам, конечно, ясен. Мой подарок явится позднее, а сейчас перед тем, как выслушать ваш рассказ, то сеть перед длительным молчанием, позвольте заметить, что я вовсе не воюю е вашей Железкой. Она мне скорее не отвратительна, а безразлична. Она всего лишь предмет, а предметы для меня - это семечки, уважаемый женский ум и вы, умы обоих полов. К бессловесным тварям я не обращаюсь. Итак, я умолкаю. Это жертва вашему идолищу.

Он медленно прошел по комнате, закрыл крышку пианино, взял со стола блюдо рыбы и застыл в углу.

Несколько минут прошло в напряженном молчании, что-то тревожное, похожее на первые симптомы эфирного отравления, возникло в замкнутой атмосфере пира.

? Наташа, я волнуюсь," проговорили мужчины." О чем ты хотела рассказать"

? Да ни о чем," задумчиво промолвила хозяйка, вертя свою божественную прядь." Но вот когда Мемозов назвал нашу Железку "предметом", я почему-то вспомнила краеведческий музей в Литве.

Предметы

Музей помещался в еще не старой красной кирпичной кирхе, чья кровля среди сосен так замечательно гармонизировала пейзаж песчаной косы.

Оказалось, что в кирхе остался орган и там дают концерты артисты из Вильнюса. Однажды мы с Кучкой отправились слушать старинную музыку. Конечно, брутальный мальчик сначала долго орал: "Не пойду!", "Бр-рахло!? "Др-рянь!" - но потом скромно и быстро собрался и отправился со мной, и я даже заметила, что он немного нервничает от нетерпения и любопытства.

Играли в тот вечер Свслинка, Фробсргера, Муффата, Баха, Вивальди и пели к тому же из Моцарта, Генделя, Глюка и Скарлатти. Ах, вы знаете, я это люблю! Знаю, что модно и что еще моднее не следовать моде и не любить старинную музыку, но не могу тут выпендриваться и думать о какой-то собачьей конъюнктуре - пусть модно или немодно, мне все равно.

Вот, кстати, любопытная штука: когда-то ведь все мы, так называемые интеллектуалы, начали слушать музыку храмов из чистого снобизма. Время прошло, и музыка победила, теперь я вхожу в нее, как в реку, и она струится по моей коже, как сильный теплый дождь, а на горизонте в июльской черноте вспыхивает тихими молниями. Спасибо тому старому снобизму.

Но здесь, собственно говоря, хочется говорить не столько о музыке, сколько о предметах, о жизненной утвари старого курша Абрамаса Бсрдаио.

Начнем с портрета, ибо там был и портрет. В манере старых мастеров мемельского овощного рынка был изображен Абрамас Бсрдано в зените своего могущества, однако уже перед спуском. Голову его венчала кожаная зюйдвестка домашней выработки, а под зюйдвесткой в облаке библейских, истинно авраамовеких седин гордо и спокойно возвышалось красное лицо в крупных морщинах, а глаза его с простой голубизной смотрели на обширный, но привычный балтийский дом.

Рыбацкое племя куршей много веков населяло странную землю, вернее, песок, сто верст в длину и три в ширину. Говорили они по-литовски, а на храмы свои ставили лютеранский крест. Они все делали сами, своими руками, они изготовляли предметы, и с самого начала и до самого конца жизни они делали эти предметы, в этом и состояла их жизнь, и наш Абрам Бсрдано вес себе сделал сам, отнюдь не думая, что когда-нибудь его вещи станут музейными экспонатами.

Сначала он сделал себе колыбель, в которой и лежал, прося у матери молока. Он не забыл и об удобствах - колыбель можно было подвешивать к потолку или качать материнской ногой. Потом он сделал себе лыжи, но предварительно, конечно, он сделал себе нож. Потом он сплел себе есть, сделал ловушки для любимого гостя, саргассового угря, сделал сачки, вырезал весла и. наконец, построил баркас и сшил паруса.

Началось второе великое лсло его жизни - он стал строить себе дом и построил его. Затем он сделал прялку для своей жены и два отличных узорных флюгера - один на крышу дома, другой на мачту баркаса. На деревянных этих флюгерах Абрам Бердано вырезал свои сокровища, всю красоту своей жизни: свой дом, свою корову, свой баркас - и покрасил тремя красками: красной, белой и синей.

Отдыхая, Абрамас Бердано пил самодельное пиво и делал коньки для катания себя и своих детей по прозрачному льду Куршио Марио в веселые дни Рождества и Пасхи.

Затем он сделал себе гроб и крест.

Теперь все эти предметы стояли перед нами в его церкви, начиная с люльки и кончая крестом, и музыка европейского Ренессанса как бы освящала их, делала их как бы предметами культа.

Сачки, багры, сети, паруса, бочки, обручи для бочек, лампа, стол, веретено... там в глубине на белой стене висели даже орудия пытки, эдакие страшные, в человеческий рост клещи. Уж не истязал ли себя Абрамас Бсрдано для того, чтобы быть причисленным к лику святых в лоне краеведческого музея?

? Нет, мама, это не орудия пытки," сказал мне взволнованный Кучка." Это не орудия пытки, отнюдь нет. Там написано - это щипцы для доставания льда из проруби. Это не орудия пытки, нет-нет, это совсем не орудия пытки...

Он повторял это шепотом до самого конца концерта, мальчик, ему очень хотелось, чтобы жизнь Абрамаса Бердано прошла без мучений.

Она и действительно прошла без мучений, простая долгая жизнь балтийца, но все ж и без мучений она, на мой взгляд, была освящена и люлькой, и крестом, и всеми другими предметами, которые он сделал сам, тем более что сейчас эти предметы столь торжественно и в то же время скромно, мирно и волшебно освящались музыкой, родившейся в других, куда более величественных мраморных храмах.

Итальянское мраморное кружево, готические сталагмиты

? Смешно," сказал Мемозов из-за рыбьих косточек. Все это время он работал над изысканным блюдом и сейчас возвышался, как дракон, над останками жертв." Очень смешно. Скажите, вы не пробовали подвергнуть эти предметы телекинезу? Воображаете, как заплясали бы все эти старые деревяшки" Еще смешнее получилось бы, чем с музыкой.

? Скажите, Мемозов, уж не собираетесь ли вы стать нашим пастырем" - спросил Крафаилов, тщательно маскируя свое негодование под маской холодного презрения.

? В пастыри я не гожусь," скромно ответил Мемозов и забрал со стола блюдо мяса." Я угонщик, конокрад и живодер, прошу любить и жаловать.

? Должно быть, Мемозов хочет подвергнуть телекинезу нашу Железку.

Этот полувопрос подвесил к потолку, словно ракету тревоги, лично академик Морковников.

Наступило тягостное молчание, и, надо признать, что, несмотря на презрение к Мсмоэову, все ждали его ответа с волнением.

? Объект громоздок, но небезнадежен," потупив глаза к мясу и улыбаясь мясной вавилонской улыбкой, проговорил гость." Павел Аполлинариевич, если вы собираетесь выставить меня на лестницу, учтите, каратэ для меня пройденный этап и в арсенале у меня еще имеется таиландский бокс. Наталья Аполлинарисвна, сдержите гнев вашего супруга посредством напоминания о гостеприимстве, этом биче цивилизованных народов. Друзья мои Аполлинарисви-чи, скоро вы поймете, что Мемозов гонит вас на новые пастбища к сладкой траве дурман под сень гигантских чертополохов. Рвите сами сплетенные вашим автором путы, а я сниму с ваших глаз катаракты. Спокойно, друзья, без рукоприкладства, я отступаю, унося свое мясо, а на мое место приходит мой ассистент МИК РЕЦИЗРОМ, который раздаст всем медиумам приглашения на Банку.

Мемозов удалился то ли в двери, то ли в окна, то ли в стены, никто и не заметил, как он исчез, потому что вес обернулись на гремящую, пританцовывающую, напевающую фигуру в длинном желтом бурнусе, в огромных черных с верхней перекладиной очках на бритой голове, напоминающей протез головы, то сеть фальшивую голову безголового человека.

Никто не мог даже и вообразить, что под желтым бурнусом бьется робкое милое сердце их любимца Кимчика, так легко порабощенного и измененного новоявленным другом торнадо.

? Кто вы" - спросил, храбро выступив вперед, главный сын Кучка.

Взрослые все еще переживали безмолвие.

? Я мумия здешнего шамана," скорее не произнесло, а дало понять явившееся существо." Я дефект природы и газовый пузырь. Сто лет я облучал свою голову ультрафиолетом, пока не получился протез головы. Теперь я перед вами с приглашениями на сеанс контакта. Жизнь большого интеллекта невозможна без дефекта. Что касается дефекта, он съедает интеллекта. Жаден он, как саранча, и танцует ча-ча-ча!

Ударил бубен, веером вылетели из-под ног желтого балахона приглашения - сердечки, кружочки, треугольнички, склеенные из страниц индийской книги "Ветви персика".,

Искусный и благородный сердцем превратит трапезу нищего в пиршество князя.

? Остро, не правда ли" - спросили женщины.

? Согласен," неожиданно для самих себя сказали мы.

Не потому ли, дорогая, что жизнь пошла на перекос? Нет. Просто. Ночью. Ветер. Мая. Шальную ласточку принес. И сдвинулись мои устои, в порт прибыл лайнер "Кавардак", в лесу турусы на постое, а в чайнике кипит коньяк, летит мой конь с рогами яка, в театрах бешеная клака, ответы ищет зодиак, бульваром рыщет Растиньяк, а я всю ночь в непонятном волнении.

? Все жаждут крови, даже дамы," вопросительно утвердил на столичном углу среди затихающего провинциального бурагана Мемозов одинокой красавице в лисьих мехах и янтарных ожерельях.

Таисия прежде супруга сняла гипс и сросшейся помолодевшей рукой произвела с собой невероятное: завивку, подкраску, опрыскиванье и вскоре неузнаваемой некрафашюв-ской красавицей выплыла в свирепеющий пурган.

? Халтур-ра! - прокричал в вентилятор ворон Эрнест, но оттуда лишь загудел ветер в ответ, а по мусоропроводу пролетела и кокнулась в ночи одинокая четвертинка.

В разгаре пира - помните" - Наталью перерезала пополам почечная колика...

"Когда ты болеешь, когда ты страдаешь, когда ты плачешь без слез, когда ты кусаешь губы..."" продолжал работать поэт-компьютер в Европейском институте ядерных исследований на окраине Женевы.

Когда, когда, когда... Невразумительные строки перелетали из Швейцарии в Пихты и обратно. Заело!

В разгаре пира дубовый стол с горячими закусками был перерезан вдоль телефонным звонком из Железки.

" Мезоны стали!

? Как так стали"

? Вот так, застыли в каре. Никакого намека на прежнее буйство. Стоят как ассирийцы или персы. Может быть, шарахнуть по ним тяжелой частицей, шеф?

? Еду!

Крупно: усталые, сосредоточенные на одной идее глаза ?шефа". Средний план: дряхлый разболтанный лимузин, не иначе из гаражей Аль Капоне, "шеф" за рулем, за стеклом вьюга. Панорама: войско Дария Гистаспа в зловещем безмолвии ощетинилось пиками; мезоны...

В последней попытке хоть что-то спасти привел Крафаи-лов своего безумного дружелюба на свой холм.

? Беру за рубль комплект - телекомбайн с прицепом плюс мельхиоровые вилки, а они у меня уже есть - брал с финским сыром. Значит, на мельхиоровые вилки покупате-

ля найду и снова у меня рубль, и я тогда комплектом отовариваюсь в гаражном кооперативе..." тихо бормотал Агафон Ананьев и тихо пестрил золоченым карандашиком записную книжечку и как бы отгораживался локтем - никому, мол, не мешаю.

? Вот смотри, Агафон, Агафоша, дорогой ты мой человек! - несвойственным себе струнным призывным тоном проговорил Крафаилов и веерным жестом распахнул перед дружелюбом горизонт.

Он был уверен - проникновенное созерцание Железки исцелит помраченный дьявольским искусом разум Ананьева. Ведь чего проще, казалось бы," стой и молчи, и зрелище родной, пронзительно любимой структуры, ее скромное, но удивительное полыхание в закатных снегах изгонит мышиную суету, наполнит сердце твое простым и мудрым блаженством.

Он глянул и сам со своего холма, и ужас хлобыстнул его лопатой ниже пояса - Железка в этот вечер ему не понравилась. Что же произошло, что изменилось" Да ничего не произошло, ничего не изменилось, но что-то неясное - то ли гнев, то ли раздражение, то ли просто сплин - проглядывало в любимых чертах... и крохотная желтая тучка стояла над пищеблоком физиологического вивария...

Да что же это" Неужто жалкая амбициозная заезжая личность может так легко прервать контакты, нарушить сокровенные связи нашей осмысленной, мирной и кропотливой жизни, исказить невыразимые черты нашей Железки, исказить невыразимое?

? ...утюг обращаем в аккордеон вместе с канарейкой, а канарейку в мотор "Вихрь" плюс магазин "Детский мир".,.." тихо считал Агафон, глядя в разные стороны горизонта пустыни некомплектными глазами.

Однажды в морозное вёдро антициклона местный самолет Жучок-абракадабра совершил удивительный, или, как в газетах пишут, памятный, рейс с цветами.

Пилоту Изюбрскому дяде Яше кружило голову полночным ароматом ЮБК и Кавказской Ривьеры, гремела в утлом аппарате бесшумная симфония запахов и красок, гремела в спину, шевеля лопатки, морозными воспоминаниями о третьей декаде жизни струилась по позвоночнику немыслимая икебана из роз, тюльпанов, гладиолусов, пионов, хризантем, нарциссов, непорочных и пленительных маков, но руль он держал крепко: такая профессия.

Пассажиров в икебане как бы вроде и не было - таились, друг друга не узнавая, меняя черты лица хрустящим целлофаном.

Слава Богу - долетели!

По слухам, роттердамская оранжерейная биржа дала в то утро непредвиденный скачок то ли вверх, то ли вниз - никто из инвеститоров не разобрался, но паника была большая.

Ну вот... Перед тем, как завершить третью часть повествования, нам следует во избежание каких-либо упреков сказать, что в самый разгар пургана-бурагана, когда ничто в округе не летало и не крутило колесами, в Пихты при помощи ерундового произвола прибыл для спасения повести автор.

Он остановился в гостинице "Ерофеич", дав администрации подписку о немедленном выезде из отеля по первому же ея требованию.

Сейчас чемодан уже упакован, коридорная в зорком пенсне с инвентарным списком стоит на пороге, но автор - каков смельчак! - предлагает терпеливому читателю небольшой приз под названием

ИНСТИНКТЫ

Как известно, огромные собаки породы сенбернар в течение многих уже веков являются профессиональными спасателями. Каждый сенбернар от рождения снабжен инстинктом разгребания лапами снега, если под ним происходит замерзание человека. Пихтинский гигант Селиванов тоже не был обделен природой.

На исходе штормовой недели Селиванов гулял в районе засыпанного снегом горпарка, в секторе аттракционов, как вдруг почувствовал под собой на большой глубине биение теплого человеческого сердца.

Велика была радость хорошего, умного пса, когда в нем проснулся древний благородный инстинкт. Бешено работая всеми четырьмя лапами, одним хвостом, одним носом и двумя ушами, уподобляясь совершеннейшей спасательной машине, Селиванов в считанные минуты откопал человеческое тело, которое оказалось шофером городского такси Владимиром Тслсскоиовым.

Владимир пребывал иод снегом уже в состоянии клинической эйфории, улыбался ярко-синими губами, еле слышно исл песню Магомасва "Благодарю тебя". Пес, превозмогая taiiaxii парикмахерской и бензоколонки, благоговея и ликуя, лег всем телом на Телескопова и н считанные минуты шерстью своей и мощным дыханием отогрел бедолагу.

? Сколько время? Десять есть" - таковы были первые слова Владимира.

Пес Селиванов в это первое тихое утро спас водителя Телескопова, а тот в шак благодарности подвез его до дома ну такси.

Всегда до глубоких корней меня волнует взаимовыручка людей и животных.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ сквозь сон Мемозова

...просит-

чтоб обязательно была звезда

хоть олна...

Владимир МАЯКОВСКИЙ

Почему вес это происходит на квартире одного из нас, нашего любимчика Кимчика, а его самого не видно"

Мы входим. Нас встречает человек с протезом головы: каленый бильярдный шар в огромных черных очках с перекладиной непонятного назначения.

? Здравствуйте. Кимчик дома'.'

? Никого здесь нет! Никого! Ни мамы нет, ни паны нет. Никого! Бояться некого! Одна лишь ассирийская колдунья Тифона! Тифона! - ноет протез.

Оставь насмешку всяк сюда входящий, думаем мы. Увы, насмешка не галоши. Стены типового коридорчика украшены дурацкими коллажами из нлодоно-овощных реклам, плесневелых иероглифов, баночек с заспиртованными сороконожками, птичьих ланок, скандинавских рун, таблиц и знаков каббалы. Тьфу, дешевка!

'Затем мы проникаем в комнату, где когда-то над раскладушкой Кимчика висел портрет Хемингуэя, рядом с ледорубом, гитарой и рапирой. Теперь ничего этого нет, а есть опять же одна лишь Тифона: черные стены и стулья по количеству приглашенных.

В углу камеры-обскуры, растопырив крылья, сидит унылый мемозовский орел Рафик, в другом углу неодушевленная, в отличие от наших собак, собака мясной породы Нюра. Из первого угла остро пахнет орлом, из второго остро пахнет мясной неодушевленной собакой, из третьего и четвертого углов не пахнет ничем, и в этом, по-видимому, заключается особый КОШМАР.

Как глупо! Невольно вспоминается ильф-пстровский маг Иоканаан Марусидзе. Чем хочет жалкий Мемозов потрясти наше воображение? Не будем сплетничать, но все-таки - вы слышали" - говорят, в Москве вес его растиньяковские попытки с треском провалились. Решил, значит, на провинции отыграться?

Вдруг дверь открылась, и вошел Мемозов в лиловой мантии. Отчасти это даже понравилось, ведь вес ждали какого-то дьявольского извержения, вес немного нервничали, и вдруг пришел человек в простой лиловой мантии. Во всяком случае, это тактично.

- Добрый вечер, ребята," тихо и приветливо заговорил Мемозов на простом русском языке." Рад, что вы пришли. Спасибо. Начну с комплимента. Вы помолодели, особенно дамы. Раздрызги, развалы, дрязги, ревность, шальные ночи пошли впрок. Скромно торжествую и продолжаю. Сейчас мы все заснем, включая и меня и моих ассистентов, но не тем холодным сном могилы и не тем физиологическим процессом торможения, и даже не гипнотическим сном, а сном особого свойства, природу которого мы постараемся выяснить вместе в процессе сна. Начнем, старики"

Эти обращения "р,ебята", "старики" были своими, близкими, и тон Мемозова был какой-то очень простой, свойский. Напряжение ослабело, но защитная насмешка все же не испарилась.

? Да ведь никто не заснет, Мемозов," усмехнулись мы." Никто здесь не заснет, может быть, только вы сами задрыхнете. Все присутствующие принадлежат к сильному типу нервной деятельности.

? А давайте попробуем," простым задушевным тоном предложил Мемозов, мирно прошелся по комнате, пригласил в третий угол своего ассистента с протезом головы, закрыл плотно дверь, встал в четвертый угол и коротко сказал, словно выдохнул всем нам и себе, а также всем знакам каббалы: каракатице, щуке, сому, вьюну, скату, орлу, коршуну, аисту, сове, свинцу, олову, железу, золоту, ониксу, сапфиру, алмазу, карбункулу, голове, сердцу... сказал, как бы выдохнул:

Сон

Вроде бы что-то пронеслось по стенам, то ли яркие моменты истории, то ли клинопись, то ли нотные знаки, на долю секунды шарахнуло по голове каким-то звуком, но в принципе ничего не изменилось.

? Вот видите, Мемозов, никто не заснул," засмеялись мы." Бедный вы наш дилетант - опять провалились"

? Я начинаю с лести...

Мемозов поплыл вокруг гостей лиловой марионеткой на невидимых нитях.

? Я льщу вам, я льстец, я лью, я льюсь, я льном льну к постаменту научной славы. Вы сильные типы нервной деятельности, и никто из вас не заснул, один лишь я, унылый неудачник, впал в состояние трансформации, и сейчас я прошу снисхождения, и ставлю вот здесь в углу систему трех зеркал и Банку-73 с глубоководным братом, и в глубине зеркальной пропасти сквозь формалин ищу волшебный корень пентафилон, и, даже не призывая на помощь Тифону. Сета, Азазелла и Шеймгамфойроша, то есть без них, начинаю спать, а поскольку я сплю и вы суть мое сновидение, то не обессудьте, я разрушаю вашу повесть!

? Я продолжаю с презрения!

Мемозов приблизил к нам свое лицо и вздул на лбу венозную ижицу. Глаза его слились в один циклопический бессмысленный и яростный ЗРАК. Взлетел и повис над нами его орел, похожий на муляж орла. Однако в когтях муляжа извивалось беззвучно что-то живое, и в клюве дергалась жилочка мяса.

Собака, вернее, чучело собаки с блудливой порочной ухмылкой, обнажавшей желтый вонючий клык, кружилось в бесшумном вальсочке на задних лапах. На чреслах се мясистых дрожали балетные пачки.

Человек с протезом головы встал на колени перед бельевым тазом, где булькали цветные пузыри, и начал горизонтальными и вертикальными пассами выращивать ядовитые и призрачные кусты, которые тут же таяли на наших глазах, чтобы уступить место новым, не менее ядовитым, ярчайшим и бессмысленным.

Все вместе было бессмысленно и уныло, но, увы, спасительная птичка иронии почему-то оставила нас и улетела сквозь черную стену в наружное морозное вёдро клевать засахарившуюся рябину и напевать свои столь любимые нами, а сейчас забытые песенки.

Увы, мы и впрямь почувствовали себя персонажами дурного сна и впали в желтую абулию, то есть в безволие.

? Я презираю логос и антилогос, ангела и демона, жуть и благодать." Есть только я, одинокий и великий очаг энергии, и вы во мне, как мои антиперсонажи, как моя собственность, и я делаю с вами, что хочу, вопреки пресловутой логике, здравому смыслу и сюжету повести. Для начала поднимайтесь вместе со стульями. Ап!

И мы все повисли в воздухе, в его сне - не в нашем собственном, повисли на разной высоте и под разными углами наклона.

Мы были рядом, но связь прервалась. Ни звука, ни мысли не доходило от стула к стулу.

Он захохотал - довольный. Красиво! Какая блистательная по идиотизму и красивая картина! Видела бы это ваша красавица Железка!

Железка! Дабль-фью! Серебристая цапля! Прощальная вибрация любимого металла...

? А теперь прощайтесь со своими мечтами! Ну вот и все, пришла пора прощаться...

? Я протестую! - вскричал вдруг юный голос, и в камеру-обскуру, сквозь черный многослойный мрако-аебсет проник и укрепил кулаки на бедрах наш милый Кимчик, давний, молодой, в спартаковской линялой майке, в кедах и лыжных байковых штанах. Казалось, его не смущает присутствие господина с протезом головы, то есть его же самого, но оскверненного Мсмозовым.

? Я протестую! Где моя гитара?! Где рапира?! Где Хемингуэй"! Пока что я ответственный квартиросъемщик и площадь эта малая - моя!

? Сегодня," медленно и раздельно проговорил Мемозов," сего-дня из всех этих жэковских и кооперативных домов весь научный персонал среднего поколения вынесет на свалку всех своих Хемингуэев. Не смешите меня своим Хемингуэем, хоть он у вас и вышит сингапурским мулине по шведской парусине. Подумайте сами - сколько уж лет он у вас висит"

Прощай, прощай, Хемингуэй! Я встретил тебя однажды в ночном экспрессе, и ты мне рассказал еще со страниц довоенной "Интсрнационалки" нехитрую историю про кошку иод дождем. Прощай, прощай, Хемингуэй, солдат свободы! Прощай, мы больше не встретимся в Памплоне и не будем дуть из меха вино. Прощай! Я прощаюсь не только с тобой, но и с твоим лихим, солдатским, веселым южным алкоголем. Увы, нам уже не въехать на джипе в пустой, покинутый немцами Париж, нам уж не опередить армию, и я забуду твою науку любви, ту лодку, которая уплывет, и науку стрельбы по буйволам, и науку моря, науку зноя и партизанского кастильского мороза.

Прощай, тебе отказано от дома, ты вышел из моды, гидальго XX века, первой половинки Ха-Ха, седобородый Чайльд, прощай!

А ведь я полагал когда-то с ознобом восторга, что мы не расстанемся никогда. Теперь - прощай!

Затем, очень быстро - много ли надо во сне" - камера-обскура превратилась в некое подобие боксерского ринга, на котором человек с протезом головы совершил быструю расправу над молодым Кимчиком, и Кимчик улетел в бездонную пучину черных стен.

? Теперь прощайтесь с Дабль-фью, с вашей шлюхой подзаборной! Прощайтесь, не смешите человечество!

Мемозов, могучий и всевластный, уже не в тоге, а в набедренной повязке, переплетенный тугими мускулами, довольный и грозный, только что пожравший мореплавателей Кука и Магеллана, только что отравивший Моцарта и пристреливший Пушкина, короче - сытый и в белой безжизненной маске с неподвижной широкой улыбкой, открыл нам стену своего сна и левым глазом осветил широкую панораму прощания.

Что я увидел" С чем я прощаюсь навсегда? Я увидел мой город, знакомый до слез... Я увидел темный силуэт города меж двух морей, над светлым морем и под светлым морем, и в верхнем море, в светлейшем юлотом морс моей юности над Иеаакием, над шпилем Адмиралтейства, над Водовзвод-ной башней, над Нотр-Дам и над Вестминстером, над Сююм-

беки и Импайром слезинкой малою светилась моя летящая Звезда.

Я увидел со дна колодца гигантскую плоскость уже по-ночному светящегося стекла и бронзовую толсторукую фигуру ангела, а над ними лоскут моего пьяного полночного неба, и в нем светилась моя летящая звезда.

Я увидел кипень ночной листвы на пустом трамвайном углу и асфальтовые отблески юности, я увидел стук собственных шагов, я увидел свой меланхолический свист про грустного бэби, который забыл, что есть у тучки светлая изнанка, я увидел тихий шум удаляющегося под мигалками автомобиля, и там, в перспективе улиц, в пустом морском небе, я увидел ее смех и щелканье каблучков, и летящую ко мне несравненную невидимую красавицу.

О, Дабль-фью!

А еще прежде была Лилит, рожденная из лунного света!

Итак, я все это увидел, чтобы попрощаться. Прощай, вокзальная шлюха с торчащими грязными бугорками подвздошных костей, с кровоподтеками на бедрах и на чахлых, измятых шпаной в подворотнях грудях" прощай! Прощай, моя Лилит, рожденная из лунного света!

И мы все замерли, когда по мановению спящего тирана панорама прощания стала медленно пропадать и наконец - "слиияла", растворилась в черноте.

Мы не спим, на нас его шарлатанские чары не действуют, но он, проклятый, спит, и мы стали персонажами не нашей повести, а его дурного сна, и сопротивление - бессмысленно.

? Ха-Ха! - вскричал хозяин сна." Только ли сопротивление" Может быть, вы хотите найти смысл - в смирении" Смысла нет - ни в смысле, ни в бессмыслице, есть лишь Бес Смыслие, мой старый знакомый, вышедший в тираж и даже не добравший документов для получения пенсии. Есть я - Мемозов, ваша антиповесть, и вы теперь - в моих руках, а потому - прощайтесь!

Как? Неужели вы отважитесь поднять ваш перст даже на Нее? На нашу Железку? Немыслимо!

? Немыслимо, а потому возможно. Я вас лишу предательских иллюзий, лишу всего мужского и женского - прощайтесь! Объект вашей любви не легче и не тяжелее стула.

Мене! Текел! Фарес!

Разом вспыхнул вокруг нас голубой морозный простор, и мы почувствовали себя на нашем холме над нашей Железкой.

Бурая, окоченевшая от мороза долина лежала под ослепительным небом. Что может быть тоскливее такой картины - бесснежная свирепость, мгновенно окочурившееся лето" Лучшей погоды для надругательства не выберешь.

Наша Железка лежала внизу как неживая, как будто и она была убита мгновенным падением температуры, как будто сразу из нее выпустили ВСЕ: наши споры и смех, и табачный дым, и газ, и электричество, и горячую воду, все наши годы, все наши муки, все наши хохмы, все наши мысли, все наши надежды - всю ее кровь. Мы стояли на твердой глине, на наших замерзших следах пятнадцатилетней давности и молчали, потому что никто друг друга не слышал, и сколько нас было здесь, на холме, неизвестно, потому что никто друг друга не видел. Никто из нас не поручился бы и за собственное присутствие, но все мы были уверены в близости кощунства.

Наконец появился хозяин сна - Мемозов. За ним влеклись его ассистенты - ковылял, как домашний гусь, некогда

гордый гималайский орел, юлила профурсеткой на задних лапках некогда солидная корейская собака, низко распластавшись над землей, летел человек с протезом головы, который некогда был нормальным человеком, организатором досуга. Что касается самого Мемозова, то он двигался величественно, как будто бы плыл, и тога его мгновенно меняла цвет, становясь то черной, то лиловой, то желтой, и всякий раз яркой вспышкой озаряла бурый потрескавшийся колер древней картины сна.

Затем лицо Мемозова закрыло весь брейгелевский пейзаж и вновь надулось кровью, как у тяжелоатлета во время взятия рекордного веса. Увеличение продолжалось. Какой ноздреватой, кочкообразной кожей, напоминающей торфяное поле, оказывается, обладает наш рекордсмен. Крыло носа вздыбилось над мрамором ноздри, как бетонная арка. Вращаясь, бурля,, кипя, закручиваясь, словно котел с шоколадной магмой, приближался, закрывая весь белый свет, глаз Мемозова. О ужасы, о страсти, о катаклизмы самоутверждения!

И вот процесс закончился: вращение магмы в зрачке приостановилось. Возникла прозрачнейшая бездонность, и там отчетливо и безусловно мы увидели страшное: наша родная Железка оторвалась от земли и всем своим комплексом висела теперь в воздухе.

В воздухе или в его проклятом сне... важно то, что она висела над поверхностью земли, и низ ее был гладок, словно и не было никогда никаких корней.

Тогда включился звук. Мы остались немы, но услышали дыхание друг друга и увидели себя на горе, под горой и по всей округе, все увидели друг друга, но Мемозов, сделав ужасное, замаскировался в пространстве. Наглый, хитрый и могущественный, он "слинял", как будто и не имел никакого отношения к ледяной коричневой прозрачности своего ЗРАКА. Лишь голос его хулиганской едкой синицей порхал над нашей толпой.

? Некоторые еще сомневаются в возможности телекине^ за!

Происходило кОщунство, как мыслил осознавший себя Великий-Салазкин.

Зеркально гладкий поддон Железки висел над покинутым котлованом, отражал оборванные недоброй силой корни и энергетические коммуникации. Медлительно, но неумолимо котлован затягивала желтая ряска, неизвестно откуда взявшаяся на этом космическом морозе.

Мы все, киты и бронтозавры, потрясенные кОщунством, обнявшись, пели песню без слов.

О если бы небеса вернули нам искусство слова! Быть может, хоть что-нибудь нам удалось бы спасти!

И тут она взметнулась, как оскорбленная девушка или испуганная птица. Она стремительно ушла в высоту, в неподвижное и бездонное голубое небо, которое мы все еще видели как бы сквозь задымленное Мемозовское стекло. Она ушла так высоко, что казалась нам теперь огромной бабочкой, приколотой на голубой поверхности неба.

Прошел, ледяным ветром проплыл над нами миг, и бабочка из огромной стала просто большой.

Прошел, смрадом продышал над нами еще один миг, и бабочка из большой превратилась в маленькую. .

Прошел, черными вороньими хлопьями прокаркал над нами еще один миг, и маленькая бабочка с красными пятнышками и терракотовыми прожилками стала еле видимым пятнышком в бескрайнем голубом небе.

Голубое, голубое... голубое до черноты...

? Она покидает нас! Она улетает! - запели мы хором. Слово вернулось к нам, но - увы - слишком поздно. Она, подхваченная горькой обидой, улетала...

Она улетает! И долго ли" Протянется? Тяжкий сои" Шарлатана? Она улетает!

И вернется ли когда-либо, никогда ли не вернется ли, когда ли вернется ли, не ли либо ли" Хитроумными извилинами сослагательного наклонения мы пытались бежать своего горя.

Она улетела, и хватит хитрить. Теперь выходи на широкий простор горя и пой!

Горе было огромной чашей с хвойными краями, с волнистым диким горизонтом. Таежная зеленая губка с рваными порами заполняла все блюдо нашего горя, а в центре горя, там, где еще три мига назад теплела наша Железка, теперь пылало желчным огнем ледяное болотное злосчастие.

И пой!

Третье письмо к Прометею

О Прометей, я знаю, как труден твой путь на Олимп и как плечи твои отягощены плодами Колхиды! В те дни проколы в шинах и псрссосы в карбюраторе вконец извели нас, и жгли ссадины, и кровь сочилась сквозь слишком тонкую для титанов кожу, но ты, привыкший к истязаниям орлов в ущелье, генацвалс, ты шел вперед, таща, кроме венца тернового, еще венец лавровый и две покрышки на своих плечах, и утешал нас всех надеждой на краткий отдых там, где сейчас большой мотель, там, в Македонии на перевале!

Какой пример являл ты нам, кацо, когда мы вдруг увидели за перевалом ожившую картину Анри Руссо "Война": разброд телесный, вывернутые ноги, и черные листья, и черные санитары войны - вороны, в том мире страшном, где как будто бы забыли, что в силу теоремы Гаусса в сочетании с "Диалогами" Платона мы испокон веков имели

°°<Ю иУГ^ ^7 °. "wi

И и клочьях дыма рыжего ты нас. Аиоллинариевичей, вел сквозь всю картину, чтоб мы еще смогли увидеть в холодном синем небе родную улетевшую Железку, и потому, Промс-тей-батоно. в благодарность за вечное мужество мы преподносим тебе на шампуре вечного логоса дымящийся приз - вот этот шашлычок:

-xyz-yxz-zyx-

всего лини, три кусочка, батоно, но извини - сейчас не до мясного... адью... пиши... я жду...

ни. Ты лыбишься? Значит, еще жив. Вставай, чего лежишь - простудишься!

...Я покупаю за рубль музей фарфора плюс кружку пива в комплекте. Теперь я хожу с кружкой пива, ищу любителя, потому что мне нужна путевка в санаторий - устал. Пиво расплескал, продал музей фарфора, купил путевку в комплекте со шпулькой ниток. Теперь живу на всем готовом, ничего не покупаю, а нитки подарил искателю ниток. Гори все огнем - я не заколдованный!

...На поле битвы лег туман, а снизу просочилась влага. Я все еще лежал и улыбался за порогом боли, и за порогом страха, и на пороге сизой смерти.

Вот что-то зашлепало, мерно и медлительно, но с неожиданными замираниями, с неожиданным глупеньким смущением, с подгибанием нелепой ножки, с робким покачиванием. Падали капли с клюва на падаль... миг" тишина... еще один осторожный шаг, тишайший разворот крыла, как будто пальцы, сведенные уже страстью, но еще стыдящиеся, тянут длинную молнию на спине.

Призыв памяти

Не забывай, не забывай, не шбывай ярко-синего моря и всего, что связано с ним. не шбывай ярко-черного рояля и всего, что связано с ним, не забывай ярко-белого Эльбруса и всего, что связано с ним, не забывай ярко-желтой яичницы и всего, что связано с ней, не забывай ярко-зеленого поля и всего, что связано с ним, не забывай ярко-красной, леденящей и пьянящей рябины и всего, что связано с ней, не забывай ничего голубого.

ПРИЗЫВ БЛАГОРОДНОЙ ДУШИ БЕЗВРЕМЕННО УСОПШЕГО ПУДЕЛЯ АВГУСТИНА

Безвременно не усыпайте, безвременно не усыхайте, безвременно не икайте, не рыгайте, безвременно не проклинайте, безвременно не искушайте, не жирейте, не пьянейте, не старейте, безвременно не молодейте, потому что и я уеоп не безвременно, а просто пришло мне время погонять по райским лугам за той мухой, которую я не обидел.

Призыв Дабль-фью

О, муж мой сраженный, вставай и ной в ряду первых рыцарей, люби и жди!

О, муж мой сраженный, вставай и рычи своими рычагами, лети своими летунами, коли своими колунами, вечи своими везунами, плыви своими плывунами, люби и жди!

...Война промчалась, бешеная девка в обрывках комбинации на черной лошади по трупам, размахивая жандармской селедкой над головой, и стук ее копыт, и идиотский хохот, и свист меча в конце концов затихли в каких-то отдаленных налестинах, а я очнулся.

Я потрогал свой лоб, ощутил под кожей лба лобную кость, я потрогал нос и ощутил под пальцами кость и хрящ, я потрогал низ своего лица и вспомнил, что нижняя челюсть в юности называлась mandibula, и я возил сс в трамвае на урок, на коллоквиум, на зачет, на морозное крахмальное судилище госэкзамсна, и она погромыхивала в портфеле вместе с фибулой и тибиа и лямина криброза и еще с десятком других человеческих костей. О, как прост в те дни был мир, а я еще не имел ни малейшего понятия о рибонуклеиновой кислоте!

Вся наша огромная толпа стояла на холмах и в низине и смотрела в небо, где ие было вначале ничего, а потом появилось нечто, и, палая с удивительным сверканием и трепетом, подобно листочку фольги, нечто - весьма маленький предмет - упало к ногам Великого-Салазкина.

Это была новенькая чистенькая металлиночка, похожая на консервный ножик, почти такая же, как та пятнадцатилетней давности, что была шброшена академиком в глубь болот.

? Протестую! - 1акричал вдру| из какого-то бочага невидимый Мемозов. Мой сон затянулся. Рафик, клюнь меня в щеку! Нюра, прогавкай мне в ухо! Мик, нашатырного спирту! Тинктуру саксаула!

...Рибонуклеиновая кислота? Ерунда! Мне сс вливали. Зачем? Для профилактики. Каков состав" Пожалуйста - шампанского сто граммчиков, тридцать граммчиков водочки, облениховый ликерчик, лимонного сочку пару ложечек, портвейну таврического энное количество - таково "карузо", ярмарочное колесо, коктейль, сиянье молодежной жиз-

? Халтур-ра! - прокаркал в вентиляцию чей-то добрый старческий голое.

Орел удалялся в бескрайний простр к своим заоблачным миражам, неся в когтях косматую подругу но рабству.

Человек с протезом головы сорвал очки, оброс свалявшейся шевелюрой, в которой вполне могли бы спрятаться маленькие симпатичные рожки, и, глянув исподлобья сатирическим взглядом, обернулся вечно юным стариком Ким-чиком Морзицером. В руках у него была лопата.

У всех в руках уже были лопаты, у всей нашей толпы, у всех героев этой повести, у Эрика Морковникова и у его жены Луизы, у Самсика Саблера и у Слона, и у Натальи, и у их главного сына Кучки, и у Вадима Китоусова, и у таинственной Маргариты, и у Крафаиловых, и у благородного Августина, у Телескопова, у Серафимы и у Борщова, у вылечившегося Агафона, у великана Селиванова и у гостей доброй воли Эразма Громсона, Велковески, Ухары, Бутар-ага и Кроллинга, у всех докторов, кандидатов, аспирантов, техников, студентов и даже у вахтера Петролобова, а главная лопата была у Великого-Салазкина.

? Начнем по новой, киты," смущенно прокашлял старик и зашвырнул консервную металлиночку на желчный болотный лед, где она сделала пью-пью-пью и остановилась.

? Начнем по новой наш сюжет! - крикнул академик и вонзил лопату в мерзлый грунт пятнадцатилетней давности.

И все мы вслед за мной вонзили в наш грунт наши лопаты, и на этом сон Мемозова кончился - прорвались!

Разом в Пихтах зазвонили все телефоны, загудели все селекторы, забормотали все уоки-токи, затрубили все трубы. Так бывало всегда, когда в Железке совершалось важное открытие.

Кто-то из нас порвал локтем черные стены, и мы увидели в сверкающей снежной перспективе аллеи Дабль-фью улепетывающего Мемозова. Он мчался по снегу на велосипеде без шин, на смятых в восьмерки ободах, работал задком, клубился гривой и тогой, а над ним летел четырехсотлетний ворон Эрнест и подгонял бедолагу крикаром ?Хал-тур-ра".,

? Хал-турр-рра!

Так я отпускаю своего соперника Мемозова восвояси, ибо великодушие свойственно мне, как и всем моим товарищам по перу. А ведь что можно было с ним сделать! Подумать страшно...

Доверительности ради сообщаю читателям, что встретил своего антиавтора в Зимоярском аэропорту возле туалетной залы Смиренным слезящимся тоном он попросил у меня трояк: не хватает, дескать, на билет. Как будто ничего и не было между нами! Что ж, подумал я, пусть летит подальше - для хорошей повести и трех рублей не жалко.

Иткол"Москва"Нида"Москва

РЭГТАЙМ В СТИЛЕ АКСЕНОВА

В этой повести с "преувеличениями и воспоминаниими" самое лучшее все-таки ие преувеличения, а воспоминания.

"Я вспомнил, как однажды в потоке машин поворачивал с улицы Горького иа бульвар и проехал мимо дома, где ранее жил умерший товарищ. Именно это чувство всегда присутствовало во мие: ои отпал, бедный мой друг, а мы ушли вперед. Не так ли" И вдруг при виде дома с широкими окнами, с толстым стеклом, витой решеткой балкона и кафельной плиткой меня пронзило совершенно ноаое ощущение - а вдруг это ои нас всех опередил, он ушел вперед, а мы - иа месте??

Обжигающая душу метафизика, внезапно пронзающая необязательный, еще молодой быт; ощущение надвигающегося одиночества, детдомовский комплекс коллективного братства" всё это Василий Аксенов, его,тема, неизменно прорывающаяся сквозь лихие гротески и уже несколько усталые фантазии.

Ностальгическая "Золотая наша Железка" есть не что иное, как меланхолическая импровизация иа тему "золотые наши шестидесятые". Рэгтайм в стиле Аксенова, где к читателю возвращаются песни военных лет и популярные джазовые мелодии нашей юности, "г,игантские шаги" пионерского детства и трамваи сорок третьего года, переполненные стадионы послевоенных сороковых н высотные московские дома пятидесятых - сталинская "г,отика" в идиллическом освещении.

Молодые отечественные джазмены тех лет перечислены в повести поименно. Потому и "р,эгтайм", что ретро-ритм задает движение этой вещи. Не случаен в биографии Аксенова и удачный перевод иа русский известного романа американца Э. Доктороу под тем же названием - "Рэгтайм". "Золотая наша Железка" в культурном контексте невольно рифмуется с "золотым веком джаза".,

Аксенов воспитал в себе западника иазло всякого рода идеологическим и эстетическим табу. Но это был очень русский, даже провинциально русский и иринципиальио советский вариант заиадиичества. Раскаленная от гнева литературная печать ие раз указывала иа позорную зависимость "звездных мальчиков" Аксенова от героев Сэлинджера. Продолжалось классовое сражение, и про общечеловеческое думалось редко.

Именно в начале шестидесятых к Аксенову пришла иа-стоищая популярность. Со страниц его первых повестей н романов шагнули подростки и юноши из городских современных кварталов и заговорили иа своем взъерошенном языке, шокируй тех, кто давно привык к пережеванной литературной пище. Экзотический, дразииший стиль нового автора отрицал ложную патетику, хамелеонство в слове и поступке, которое окружало его молодых персонажей.

В повести "Коллеги" одни из героев говорит другому: "Ух, как мие это надоело! Вся эта трепология, все эти высокие словеса. Их произносит великое множество идеалистов вроде тебя, ио и тысячи мерзавцев тоже... Давай обойдемся без трепотни. Я люблю свою страну, свой народ и не задумываясь отдам за это руку? йогу, жизнь, ио и в ответе только перед своей совестью, а ие перед какими-то словесными фетишами. Они только мешают видеть реальную жнэиь. Поиитио"?

Как бы ии относиться сегодня к ранним ироизведениим Аксенова - "Коллегам", "Звездному билету", "Апельсинам из Марокко", "Пора, мой друг, нора..."," нельзя ие признать, что это были талантливые, живые книги. Официальная критика долго ие могла простить прозаику эпатирующие ее слух вольности, с порога отвергай и жизненную правду, которая пульсировала в аксеновских повестях и романах. Позднее в путевых заметках "Под знойным небом Аргентины" писатель спародирует свои взаимоотношении с литературной печатью. В роли критика выступает красавец таможенник из Буэнос-Айреса:

?? Ну, а это что такое" - спросил старший красавец, вынимая из моего чемодана повесть "Апельсины из Марокко".,

? Беллетристика," поклонился и,

Красавец взялся листать мою злополучную повестушку, потом унес ее к себе, в маленькую комнатушку, видимо, увлекся. Вернулся нахмуренный. Усы стояли косо на лице, а брови сошлись и торчали вверх, как редакторская птичка.

? Где вы видели таких молодых людей" - сурово спросил он.

? В жизни," скромно ответил я.

" Много пьют в этой вашей книжке," сказал он.

? С получки," пояснил я.

? А апельсины - это что, символ"

? Вроде бы так," сказал я.

? Выходит - символизм? Символический намек, вроде бы так?

? Да что вы," испугался я." Никаких намеков. Простая история. Простая жизнь. Любовь..."

Литературные таможенники постоянно трясли багаж писателя, держали его на подозрении, не пускали в печать. Ну, скажите, что "крамольного" можно было обнаружить в этой несчастной, буколической "железке?? Или в "Стальной птице" - другой аксеновской повести со столь же печальной судьбой"

Сейчас, перечитывая книги Аксенова, видишь в них немало наивного, художественно небезупречного, но обаяния своего они ие нотерили до сих пор. В них много иронии и озорного юмора, которых так не хватает нашей жизни и литературе.

Аксенов работал и работает во многих жанрах. Ои пишет романы, повести, киносценарии, пьесы, ио лучшее, что ои создал, принадлежит, на мой взглид, жанру рассказа. "На полпути к Луне", "Дикой", "Маленький Кит, лакировщик действительности", "Лебяжье озеро", "Жаль, что вас ие было с нами" - каждое из этих произведений может войти в антологию. Есть у него и подражательные вещи" известный рассказ "Победа", к примеру, создан под прямым влиянием Вл. Набокова. Рассказы Аксенова сочетают в себе довольно редкие в нашей литературе качества - юмор и нежность, они артистичны и чуть-чуть печальны, даже тогда, когда щегольство формы, казалось бы, переливается в них через край. Они часто написаны ие в "форме самой жизни" - с фантастическими преувеличениями, гротеском, сатирическим остраиеиием.

Аксенов, как правило, ие бывает скучным, пресным. Он один из тех, кто привнес в современную русскую прозу "игровое", свободное начало, освежил ее палитру. Наша литература настрадалась от описательного натурализма, от безъязычии. В шестидесятые годы с разных сторон "г,орожане? В. Аксенов и А. Битов и "д,еревенщики" В. Белов и В. Распутин возвращали в русскую прозу литературно-поэтический изык, художественный стиль.

Аксенов создал целую галерею запоминающихся героев. Добрый малый, нескладный, как собственная кличка, трагически погибающий Кьянукук из романа "Пора, мой друг, пора..."; работяга Кнрпичеико из рассказа "На полпути к Луне", вознесенный силой любви иа небеса в примем и переносном смысле слова; бывший футболист, отец маленькой девочки из рассказа "Папа, сложи!"; скульптор Яцек из рассказа "жаль, что вас ие было с нами"; артист оригинального жвира Павел Дуров, тоскующий о чуде любви и красоты ("Поиски жанра?); лихой шоферюга Володя Телескопов - сквозной герой нескольких произведений, в том числе повестей "Затоввреииаи бочкотара" и "Золотая наша Железка".,

И все же главным персонажем аксеиовского творчества является ои сам, или, как говорит литературоведы, образ автора, иногда явно, иногда незримо присутствующий в каждой клеточке письма. Это наш современник, родом из военного и детдомовского детства, потом врач, потом профессиональный литератор, небезгрешный, спотыкающийся о камни собственного уснеха, пришедший в нрозу со своим, иеэа-емиым литературным жестом, умеющий видеть в жизни ие только смешное и недостойное человека, ио и доброе, достойное пафоса нежности.

Вериемси, однако, к "Золотой нашей Железке". Она, в сущности, ие о физиках, в о лириках. Повесть понравилась академику Роальду Свгдееву, который прочел ее по просьбе ?Юности" питиадцвть лет тому назад. Академик хорошо поиимвл, что читатели и критики у иве бывают разные, и поэтому специально доходчиво растолковывал в своем кратком отзыве, что "ие следует свизывать предмет научных исследований героев с какими-то конкретными физическими явлеииими, изучаемыми в каких бы то ни было реально существующих лабораториях". Академик призывал также не искать физического смысла в формулах, которые встречаются в рукописи. Сейчас это выглядит забавно, а тогда необходим был авторитет физика Сагдеева, чтобы спасти и напечатать повесть.

8 те времена то и дело приходилось всерьез отстаивать права художественной условности. Большой скандал разгорелся после публикации аксеновской "Затоваренной бочкотары" (?Юность", 1968, - 3). Редакция специально попросила меня написать небольшое послесловие, разъясняющее стиль и смысл повести. Хитроумная эта затея лишь подлила масла в огонь. Критики Гр. Бровман и Гр. Оганов возглавили погромный поход против повести, обвинив ее в модернизме и искажении советской действительности. Заодно досталось и мие. Потом дело дошло до партийных указаний. Краснопресненский райком партии, проверявший работу парторганизации журнала ?Юность", специально отметил в своем постановлении порочность как повести, так и послесловия. Помнится, спокойно оценил "Затоваренную бочкотару" один Ст. Рассадин в "Вопросах литературы". Остальные отклики были дружно недоброжелательны.

9 апреля нынешнего года я был приглашен в театр-студию Олега Табакова на просмотр "Затоваренной бочкотары". Кто бы мог подумать! Молодые, красивые актеры, по возрасту наши дети, самозабвенно и весело играют блестящий аксеиовский текст. А ведь "Бочкотара" даже из книг Аксенова выбрасывалась и существует у нас только в журнальном варианте.

Олег Павлович Табаков, мой добрый товарищ, когда-то замечательно исполнял женскую (!) роль в аксеновской комедии "Всегда в продаже!" на сцеие театра "Современник". И вот теперь его воспитанники поставили и играют "Затоваренную бочкотару? (режиссер и автор инсценировки Евгений Камеиькович), спектакль, о котором сам Табаков мечтал давно.

Жаль, что автора ие было с нами!

Десять лет тому назад Аксенов уехал на Запад, потому что не верил в демократические перемены у себя на Родине. Ускорила отъезд история с альманахом "Метрополь". До сих пор думаю, что со стороны его главных организаторов, и прежде всего Аксенова, не все было этически безупречно. Тем ие менее должен сказать следующее: я искренне сожалею, что выступил тогда в хоре осуждения "Метрополя", Вся эта история еще ждет своего объективного рассмотрения.

Я думаю, что не надо так уж намертво связывать политику с художественной литературой. Некоторые высказывания Аксенова во французской и американской печати вызывают мое несогласие. У нас не совпадают политические взгляды; мие ие могут нравиться его выпады в адрес отдельных советских писателей, бывших его друзей, и т. п. Но все это ни в коей мере ие заслоняет от мени той очевидной истины, что Василий Аксенов - талантливый русский прозаик и его книги должны быть доступны советским читателям.

Аксенов отторгнул Родину, или Родина отторгнула Аксенова - сложный и спорный вопрос, и здесь не место его решать. Ои был лишен советского гражданства, ио за какие преступления? Писатель увез с собой рукопись романа "Ожог", где окончательно рассчиталси с романтическими иллюзиями молодости и взглянул на прошлое, в том числе и иа шестидеситые годы, трезвыми, беспощадными глазами. В романе есть сильные страницы о судьбе родителей героя, безвинно репрессированных большевиков.

Конечно, это автобиографические мотивы. Мать Василия Аксенова - Евгении Семеновна Гинзбург, сама писательница, автор знаменитой книги "Крутой маршрут". Отца - председатели Казанского горисполкома - арестовали прямо в приемной М. И. Калинина, куда ои был специально вызван всесоюзным старостой. Говорят, Калинин провожал П. Аксенова со слезами иа глазах. Даже если ие так, "слезы" стоило выдумать, настолько хороша, пластична картина этого христианского прощания

Повторю еще раз: воспоминания у Аксенова стилистически продуктивней, чем преувеличения. Вот и нам надо больше вспоминать и меньше преувеличивать. А для начала переиздать лучшие рассказы и повести Василии Аксенова, вернуть их в отечественную литературу. Включая, конечно, "Затоваренную бочкотару", которая, как выяснилось за эти долгие годы, так и не затоварилась окончательно, ие звтюри-лась и ие зацвела желтым цветком.

Евгений СИДОРОВ 45

Метроном

earn вдруг за смещеиьем двойным и тройным

новым зреньем почти марсианским зрачком

ты увидишь себя и огием нутряным

опалишь метроном или ляжешь ничком

на текучее время на рваную гладь

чтобы было коросту легко отдирать

если вдруг индульгенции выданы зря

и на всех не хватает белил и чернил

это значит что вечером ты без царя

в голове обезумевшей все сочинил

или в черные маги тебя произвел

на краиленой бумаге сплошной произвол

вол истории вышит как бы по канве

по траве-мураве по больной голове

н в почти неживые воловьи глаза

демиургом вмонтированы образа

я смотрю на тебя и не вижу Христа

в цеитробежиости этой смурной и чумной

вырастает пространство за гранью холста

и ползет как гадюка но свету за мной

изо всех невозможных на свете музык

выбираю я зык и язык тороплю

и срывается иебо больное иа крик

приближая пространство земное к нулю

я люблю этот темп этот нимб этот плач

ты незряч но у злачного мака в груди

отдыхаешь завернут в пурпуровый плащ

а палач с метрономом еше впереди

Ликбез

генетический страх на кострах возведен на кастратах

па утратах пирах колосках из карманов изъятых

дух тощал обещал отторжеиье крушение крах

дух прощал и вещал завещал генетический страх

ои в коленках дрожал он рожал ощущение дня

небесам угрожал поражал средостенье огня

н в пробитые молью прошитые болью слова

он входил как в подполье ЧК где как будто жива

эта высшая мера Гомера слепая строка

неподъемная вера усопшего черновика

он стоял ои сиял ои лучился в безумных глазах

в отвердевших слезах на тяжелых крестьянских возах

он пылал в середине отравленной болью души

он шептал по ночам расскажи расскажи расскажи

он вчера был похож иа объятого злобой слоиа

на матрешку сегодня а завтра мие кажется на

красногрудый кирпич из парящей иад миром стеиы

и отлитую в сиич обороноспособность страны

сиичку гасят не сразу когда собираются сжечь

словно противогазом закрытую страхами речь

если сказано "а" а затем недосказано "б?

то свободны слова как Неглиика в вонючей трубе

по тебе не рыдает расплющенный сном каземат

если слезы глотают любой кто готов изымать на ликбезовских курсах на неиодцензурных иирах растворенный во вкусах слепой генетический страх прах развеян по ветру рассыпай зарыт в лагерях растворенный как вера как свет защемленный в дверях ах какие же саваны нужно набросить на страх тыщи прях недостаточно тысячи парок и прях

Гербарий

i

Ты сам себе палач и сам себе Спаситель

и в тысяче зеркал увы отражено

не то чтобы души испорченный смеситель

не то чтобы лица увечное окно

а все что сметено и смято и в смятенье

заброшено навек и взято на излом

и первородный грех в гербарии к растеньям

отправлен и иришит засушенным крылом

на слом идет душа дыша и холодея

идея в антраша застыла над толпой

и эллинская блажь оплакав иудея

очнулась в голытьбе разрухою слепой

ты глаз не закрывал когда гремели хоры

и хором по слогам слагали небеса

не то чтобы псалмы российского позора

не то чтобы холмы объемы и леса

где пряталась гроза от выдоха до вдоха

единая как нить отправленная всиять

от рваного клубка больного как эиоха

способная распять и выморочио спать

раз пять к тебе взову и более не буду

покуда трижды три ие прокричит петух

покуда жду трамвай чтоб задушить Иуду

и Гефсиманский сад по TV ие потух

II

Уличать тебя больше не буду и сама расскажу как в бреду что совсем не тебя а Иуду я ждала в Гефсимаиском саду это киижиая выморочь скажешь насмотрелась дешевых кино и холодную полость пейзажа отодвинешь со мной заодно но на дио лепрозория века опускаясь как лебедь больной ты еше пожалеешь что в Мекку в Парк культуры ходил не со мной мой протест против ига неслышим а про тест я тебе не скажу как живем той ami так и иишем два в уме если по куражу

Стоматолог дождя

и когда ты уже ие работник ие плотник

устроитель церковнославянских лесов

подлой плоти и духа щемящего сводник

греховодник закрытый иа ржавый засов

и когда ты во сие появляешься длинном

без разбора в метафоры века входя

дышит жадно луна за глухим кринолином

обращенного в маииу худого дождя

если нет у теби перфокарты вселенной

и зуб мудрости вырваи еще до того

как рождеи ты был в этой тяжелой и пленной

дерматиновой люльке окна твоего

если ты занавесял ползучую ревность

и надежду зажал в шестиналый кулак

бирюлевских окраин и вынес как древность

на окраину мира ощиианиый флаг

это значит конец переходит в начало

и терновый веиец обращается в ноль

и как гуси летят куиола одичало

развевая по ветру небес канифоль

и в фольгу заиеленуто сердце тугое

и больничных длнниоз тяжелит иростыия

среди гипсовых масок отца и изгоя

в глубине бесконечного русского дня

112 века

как корова иа льду

иа подмостках второй половины

(или в семидесятом году)

я еще неповинна

в том что время назад

шли ио августу тучные танки

сквозь растерииный взглид

ие страны а слепой маркитантки

бездна истин без дна

и покрышки слепая эпоха

в перископ ие видиа

то ли "б" это то ли Солоха

целомудренна ложь

а у правды короткие йоги

длинноногая дрожь

умирает в возвышенном слоге

как корова иа льду иа подмостках второй иоловииы (или в восьмидесятом году) я слеиа и повнииа

в том что вечность назад шли по августу тучные тайки сквозь расплавленный взгляд и разверстое чрево Лубянки

танки и рубай

амфибрахии или хореи

вы стыдобы мои

в рубль сорок слепые трофеи

не меняла ие вор

злое сердце в изиошеииом теле

поколения взор

вы слепым его видеть хотели

зря бормочет заря словаря исковерканы мерки словно мухи внутри янтаря мы застыли в своем фейерверке.

Обращение на "Вы"

i

Я Вас давно люблю, Россия,

Об этом вслух ие говори:

Она меии всегда бесила,

Глухая бедность словари.

Как объяснишь наплывы страсти,

С какими,

Презирая суд,

Фанатики,

Как иа причастье,

На преступление идут.

И, обезумев,

Нелюдимы,

Ни жестом ие переча ей, К порогу женщины любимой Приносят в жертву Матерей.

...А я смотрю на Вас, Россия,? Сравнить подобное дерзну,? Как предок, лапотный и сирый, На неприступную кияжну. '

Не подходя к черте запретной,

Ои прячет чувство, одержим,

И упивается своим,

Не помышляя об ответном,

Неразговорчив и печален,

Лицом пригож,

А ие женат,

Ои ходит, сгорбившись,

Ночами

У белокаменных палат. И если он пустые бредни Не смог впервые удержать - Не прикажите из передней Его за это В шею гнать.

II

Таким зело мудреным слогом Я выражал свой юный пыл, Когда с Россией, Словно с богом, Баском нетвердым Говорил.

(Не потому, что мудрым был.)

Поиачитавшись всяких книжек,

Я распалял себя до слез.

Нет, нет, она не стала ниже,

Наверно, я чуток подрос.

Ну, что ж!

Изридней стали силы,

Определеннее черты,

И в обращении к России

Я перешел давно на "ты".,

Как с речкой детства небогатой,

Где я плескался, оголец.

Как с милой матерью когда-то,

Как с добрым другом, наконец.

Не выхлопатываю визу,

Чтоб сбыть подпольно образа,

И не заглядываю снизу,

Коль надлежит глидеть в глаза.

У нас одни и те же дали,

И жар, и сдержанность в крови.

А доля трезвости

Едва ли

Помеха

Истинной любви.

И разговор наш будет длиться

Дотоле, надо полагать,

Покуда сердце

Сможет биться,

И реки течь,

И Русь стоить.

ft-ft-ft

Прозреваю, слава богу. И, приветствуя зарю, На себя перед дорогой Зорко в зеркало смотрю. Больше сивый, чем красивый, 'Чаще в стуже, чем в тепле, По случайности счастливой Проживаю на земле. Разгребая волны мрака, Утверждая трезвый быт, Мысль, как шустрая собака, Впереди меня бежит. И, за нею поспешая, Осознав с людьми родство, Никому ие помешаю, Не обижу никого. Сам давно несу под сердцем То ли горе, то ль печаль. Но сквозь слезы погорельца Все ж гляжу с надеждой вдаль. Заживет в душе болячка. И поправятся дела. Только б верная собачка Невзначай не подвела...

г. Вологда

После публикации начальных глав книги П. Я. Мандельштам "Воспоминании" (?Юность" М 8, 1988 г.) мы получили много писем с просьбой продолжить их печатание. Поскольку главы, посвященные воронежскому периоду, вышли в журнале "Подъем? (тут есть своя справедливость: в городе, куда был сослан Мандельштам, спустя 55 лет печатаются воспоминания его вдовы, добровольно разделившей с ним ссылку...), то в этом и последующих номерах ?Юность" знакомит читателя с заключительными главами первой книги.

Полностью "Воспоминания" выходят в издательстве "Книга". В основу публикации положена авторизованная машинопись. Учтены пометы, сделанные П. Я. Мандельштам в 70-е годы на экземпляре первого зарубежного издания (Издательство им. Чехова, Нью-Йорк, 1970), и, в частности, подстраничные авторские примечании. Места, отмеченные цифрами, кратко комментируютсн - конце. Ряд инициалов раскрывается в угловых скобках (в период работы над книгой они не расшифровывались автором). По странному совпадению "Воспоминании" впервые издаются на родине их автора в гоОы юбилейные дли главных персонажей: в этом году - столетие Ахматовой, в следующем - Пастернака, еще через год - Мандельштама. Надежде Яковлевне в октябре 1989 года исполнилось бы 90 лет. Наверное, она предпочла бы, чтоб издавали не ее, а самого Мандельштама, и ждала, да так и не дождалась сколько-нибудь полного издания у нас произведений Осипа Эмильевича, а мы ждем до сих пор, но, видимо, это время уже настало. Хочется думать: что-то изменилось в нас и вокруг, и все то страшное, гибельное, растлевающее, чем до последних лет была полна наша жизнь и что так резко и пронзительно передано в "Воспоминаниях", более не повторится. Публикация этой книги стоит в ряду событий, вселяющих в нас такую надежду.

Надежда МАНДЕЛЬШТАМ

ВОСПОМИНАНИЯ

(Заключительные главы)

Н. Я. Мандельштам.

1979 год.

Фото Г. П'инхисови.

Социальная архитектура

В самом начале тридцатых годов О. М. как-то мне сказал: "Знаешь, если когда-нибудь был золотой век, это - девятнадцатый. Только мы не знали".,

Мы действительно многого не знали и не понимали, и знание далось нам дорогой ценой. Почему за поиски совершенных форм социальной жизни люди всегда так жестоко расплачиваются? Недавно я услышала: "Известно, что все, кто хотел дать людям счастье, приносили им величайшие несчастья".,.. Это сказал юноша, который сейчас не хочет перемен, лишь бы не навлечь на себя и на других новых несчастий. Таких, как он, сейчас - толпы, разумеется, среди более или менее зажиточных кругов. Это - молодые специалисты, представители точных наук, чей труд нужен государству. Они живут в наследственных квартирах в две, а то и три-четыре комнаты или ждут ордера от своего института. Деятельностью своих отцов они напуганы, но еще больше боятся перемен. Их идеал - тихо просидеть всю жизнь за своими вычислительными машинами, не думая о том, зачем нужны их вычисления и к чему они приведут, а досуг посвящать кто чему - литературе, женщинам, музыке или поездкам на юг. Недаром старый остряк Шкловский, получив ордер на новую квартиру, сказал, обращаясь к другим счастливцам, въезжавшим в тот же дом: "Теперь надо молить Бога, чтобы не было революции".,.. Виктор Борисович попал в точку: предел личного счастья достигнут. Только бы

им насладиться... Только бы покой... Чуточку покоя... Нам его всегда не хватало.

Формула молодых специалистов, не желающих перемен, найдена превосходно: ведь действительно погоня за совершенством приводит черт знает к чему. Недавно человек другой судьбы, пожилой и много испытавший, активно боровшийся за "новое" - но не у нас - и потому сохранивший чувство ответственности за свершившееся, признался: "Раз в жизни мы захотели осчастливить народ, и никогда себе этого не простим". Впрочем, думаю, что он себе все простит и постарается взять от жизни все, что ему следует за заслуги... А там, внизу, те самые массы, про которых наговорили столько чепухи - музыка, не тронутые цивилизацией, механизированные и все прочее," ломают голову, откуда бы добавить к зарплате, чтобы тоже мирно прожить. Кое-кто тащит в дом, что может, и на дело - укрепить венцы или купить обувку; а другие больше насчет четвертинки. Откуда достают они деньги, чтобы глушить себя водкой" Жил рядом со мной в Пскове маляр, бывший партизан, пожилой человек, еще и сейчас сталинец чистой воды. В дни получки он матом кроет обманувшего его бригадира, а к вечеру шумит в коридоре коммунальной квартиры: "Смотрите, как живет Григорий Семенович: все у него есть! Все ему Сталин обеспечил".,.. Жена уволакивает его в комнату, где они живут вчетвером, и там похвальба продолжается: "Квартиру дал, орден дал, жизнь дал, почет и уважение дал... А кто дал, сами знаете... Цены снижал..." Семейные праздники в этом семействе проходят чинно - собираются сестры жены с мужьями, вспоминают раскулачиванье - им удалось сбежать с родительского хутора сначала в прислуги, а потом на государственную службу. Жена маляра самая бойкая - во время финской войны она служила в столовой МГБ в прифронтовой полосе и помнит, что "финны злые". Они пьют за Сталина и утверждают, что раньше, в его, сталинское, время, у них все было, а теперь одни недостатки... Искалеченные зятья и пожилые женщины с маленькими детьми, рожденными после войны... Жена маляра прислуживала мне всю зиму, а весной донесла по привычке на свою соседку, сдававшую мне комнату, что у нее живет непрописанная. Потом она горько плакала, просила у меня прощения и ходила в церковь замаливать грех. Это могучее прошлое, которое постепенно сходит на нет. Эти если и хотят перемен, то только возвращения молодости, которая кажется им сейчас радужной, и того, кто научил их простейшим формулам: "спасибо за счастливую жизнь".,.. И музыка у них есть - телевизор, предмет первейшей необходимости. Нас, конечно, осчастливили, но никто в этом не раскаивается.

В начале двадцатого века возникло, как я понимаю это сейчас, убеждение, что уже пора создать такие совершенные, вернее, идеальные формы социальной жизни, которые должны, обязаны, не посмеют не обеспечить всеобщего благоденствия и счастья. Эта идея была порождена гуманизмом и демократическими тенденциями девятнадцатого века, но именно они-то оказались препятствием к осуществлению царства социальной справедливости: ведь девятнадцатый век был разоблачен как век высоких слов и компромиссных действий, лавирования и общей неустойчивости. По контрасту двадцатый искал спасения и свершения своих идей в прямолинейности, железном социальном порядке и дисциплине, основанной на повиновении авторитету. Все строилось наперекор прошлому. Жажда органического строя и одной идеи, которая лежала бы в основе миропонимания и всей деятельности, терзала людей в конце прошлого и в начале этого века. Любимое детище гуманизма - свободная мысль - расшатывала авторитеты и была принесена в жертву новым идеалам. Рационалистическая программа социальных преобразований требовала слепой веры и подчинения авторитету. Так был восстановлен авторитет и возникла идея диктатуры. Энтузиазм - не пустое слово. Он реально существовал. Диктатор силен только тогда, когда располагает кадрами слепо верующих исполнителей. Купить их нельзя - это было бы слишком просто, а вот когда они уже есть, можно добавить и прикупить - особенно если некуда податься. Но всякая идея имеет начало, кульминацию и спад. Когда наступает спад, остается инерция: юноши, которые боятся перемен, опустошенные люди, жаждущие покоя, кучки стариков, напуганных делом рук своих, и мельчайшие исполнители, которые механически повторяют внушенные им в молодости слова.

О. М. никогда не отказывался от гуманизма и его ценностей, но и ему пришлось пройти большой путь, чтобы назвать девятнадцатый век - золотым. Подобно всем своим современникам он пересмотрел наследство девятнадцатого века и предъявил ему свой счет. Думаю, что в формировании идей О. М. огромную роль играл личный опыт, опыт художника, столь же сильно определяющий миропонимание, как и мистический опыт. Поэтому в социальной жизни он тоже искал гармонии и соответствия частей в их подчинении целому. Недаром он понимал культуру как идею, дающую строй и архитектонику историческому процессу... Он говорил об архитектуре личности и об архитектуре социально-правовых и экономических форм. Девятнадцатый век отталкивал его бедностью, даже убожеством социальной архитектуры, и где-то он говорит об этом в статьях. В демократиях Запада, высмеянных еще Герценом, О. М. не находил гармонии и величия, к которым стремился. Ему хотелось отчетливого построения общества, "лестницы Иакова", как он выразился в статье о Чаадаеве и в "Шуме времени". Эту "лестницу Иакова" он почувствовал в организации католической церкви и в марксизме, которыми увлекался одновременно еще школьником. Об этом он писал и в "Шуме времени", и в письме к своему школьному учителю В. В. Гиппиусу из Парижа, куда уехал учиться по окончании Тенишевского училища. И в католичестве, и в марксизме он почуял организационную идею, связывающую в целое всю постройку. В Киеве в девятнадцатом году он как-то сказал мне, что лучшее социальное устройство мерещится ему чем-то вроде теократии. Именно поэтому его не отпугивала идея авторитета, обернувшаяся диктаторской властью. Смущала его в те годы, пожалуй, только организация партии. "Партия" это перевернутая церковь".,.. Это значило, что партия строится, как церковь с се подчинением авторитету, только без Бога... Сравнение с иезуитским орденом тогда еще не напрашивалось.

Новые формы государственности начали впервые ощущаться после гражданской войны. Энгельс правильно заметил, что "смертоубийственная промышленность" всегда самая передовая. Об этом свидетельствует история пороха, а в наше время - расщепление атома. Точно так самыми "передовыми", то есть наиболее характерными и лучше всего выражающими идею государства, являются те учреждения, которые занимаются человекоубийственным промыслом во славу "социальной архитектуры".,.. Первая встреча О. М. с новым государством - это посещение Дзержинского и следователя, когда он хлопотал в 22-м году об арестованном брате. Эта встреча заставила его крепко задуматься над сравнительной ценностью "социальной архитектуры" и человеческой личности. "Архитектура" тогда только намечалась, но уже обещала быть неслыханно величественной, почище египетских пирамид. И ей нельзя было отказать в единстве замысла. Юношеская мечта О. М. как будто начала осуществляться, но, как всякий художник, О. М. никогда не терял ощущения действительности, поэтому величие государственных форм социализма его не ослепило, а скорее испугало. К этому времени относится стихотворение "Век", где он возвращается к прошлому и спрашивает, как связать "д,вух столетий позвонки", и статья "Гуманизм и современность". В этой статье говорится, что мера социальной архитектуры - человек, но что бывают эпохи, которые строят не для человека: "Они говорят, что им нет дела до человека, но что его нужно использовать, как кирпич, как цемент, что из него надо строить, а не для него". Как пример враждебной человеку социальной архитектуры он приводит Ассирию и древний Египет: "Ассирийские пленники копошатся, как цыплята, под ногами огромного царя; воины, олицетворяющие враждебную человеку мощь государства, длинными копьями убивают связанных пигмеев, и египтяне и египетские строители обращаются с человеческой массой, как с материалом, которого должно хватить, который должен быть достаален в любом количестве".,.. Современность напомнила О. М. Египет и Ассирию, но он еще надеялся, что будущие монументальные формы надвигающейся государственности будут смягчены гуманизмом.

Сохранились две фотографии О. М. На одной - еще молодой человек в свитере, у него озабоченный вид и серьезное лицо. Этот снимок сделан в 22-м году, когда он впервые открыл ассирийскую природу нашей государственности. На втором снимке - старик с бородой. Между этими двумя фотографиями прошло только десять лет, но в 32-м году О. М. уже знал, чем обернулись его юношеские мечты о красивой "социальной архитектуре", авторитете и преодолении наследства девятнадцатого века. К этому времени он уже успел сказать про ассирийского царя: "Он взял мой воздух себе. Ассириец держит мое сердце? '," и написать

4. "Юность" J* 7

49

стихи: "Мы живем, под собою не чуя страны". Одним из первых он вернулся к девятнадцатому веку, назвав его "золотым", хотя знал, что наши идеи разрослись из одного из семян, выращенных в девятнадцатом веке.

Под самый конец жизни О. М. успел еще раз вспомнить о пресловутой "социальной архитектуре" и посмеяться над самим собой: "Украшался отборной собачиной египтян государственный стыд, мертвецов наделял всякой всячиной и торчит пустячком пирамид. Ладил с готикой, жил озорую-чи и плевал на паучьи права мудрый школьник и ангел ворующий, несравненный Виллон Франсуа".,..

А может, мы в самом деле ассирийцы и потому относимся с таким равнодушием к массовому избиению рабов и пленных, заложников и ослушников" Услыхав об очередном избиении, мы говорим друг другу: "Ведь это массовое явление... Что тут поделаешь!.." Мы уважаем массовые кампании, мероприятия, начертания, решения и распоряжения. Ассирийские цари тоже бывали добрые и злые, но кто остановит руку царя, когда он подает знак к истреблению пленных или разрешает архитектору строить себе дворец?

А не были ли эти избиваемые пленные той самой массой, которою мы сейчас пугаем друг друга? Всюду, где есть железный порядок, там появляется "масса", но на производстве люди живут своей жизнью и остаются людьми. Я всегда замечала, что больнипа, завод, театр - эти замкнутые учреждения - живут своей особой, вполне человече-"ской жизнью, которая их вовсе не механизирует, не делает "массой".,..

Не треба

"Мы, оказывается, живем в надстройке"," сообщил мие О. М. в 22-м году вскоре после возвращения из Грузии. Еще недавно О. М. писал об отделении культуры от государства, но гражданская война кончилась, и молодые строители нового государства начали, пока теоретически, распределять места всем явлениям жизни. Тут-то культура и попала в надстройку над базисом, и последствия не замедлили сказаться. Клычков 2, дикий человек кротчайшего нрава, цыган с ярко-синими глазами, растерянно говорил О. М. про Во-ронского 3: "Уперся, и не сдвинешь. Говорит - нам этого не надо". Воронский, как и все другие, отказывался печатать О. М." ведь надстройка должна укреплять базис, а стихи О. М. для этого не годились.

Формула "нам этого не надо" еще смешнее прозвучала по-украински. В 23-м году О. М. пришел в Киеве в отдел искусств за разрешением на свой вечер. Чиновник в вышитой украинской рубахе отказал. Почему? "Не треба"," равнодушно ответил он. Это изречение стало у нас поговоркой, а вышитые рубахи вошли в моду, сменив косоворотку, с середины двадцатых годов и стали чем-то вроде формы у ответственных работников ЦК и комиссариатов.

Полный порядок в надстройке был наведен в тридцатом году, когда в "Большевике" появилось письмо Сталина, призывающее не печатать ничего, что бы отклонялось от государственной точки зрения. Этим, в сущности, цензура лишилась всякого значения. Цензура, которую столько проклинали, является на самом деле признаком относительной свободы печати - она запрещает печатать антигосударственные вещи. Даже будучи дурой, как ей полагается, она все-таки не может уничтожить литературу. Сталинский редакторский аппарат действовал гораздо более целесообразно: он выбрасывал все, что не отвечало прямому государственному заказу. В редакции ЗКП 4, где я работала в момент появления сталинской статьи, начался лихорадочный пересмотр рукописей - мы крошили и резали груды материалов. Это называлось "перестраиваться в свете указаний товарища Сталина". Я притащила номер "Большевика" со сталинским письмом и показала его О. М. Он прочел и сказал: "Опять "не треба", но на этот раз окончательное". Он был прав. Это письмо ознаменовало переломный момент в строительстве надстройки. Его и сейчас не забыли хранители сталинских традиций, которые защищают советскую печать от Мандельштамов, заболоцких, ахматовых, Пастернаков и Цветаевых. Довод "не треба" не перестает жужжать в наших ушах и по сей день.

А Сергей Клычков долгие годы был нашим соседом и по дому Герцена, и на Фурмановом переулке, и мы всегда дружили с ним. Ему посвящена третья часть "Стихов о русской поэзии": "Полюбил я лес прекрасный..." Случилось это так - он прочел "Там без выгоды уроды режутся в девятый вал" и сказал: "Это про нас с вами, Осип Эмильевич".,..

В карты ни тот, ни другой не играл - у них был другой "д,евятый вал" и ставка крупнее всякой карточной.

Клычкова очень рано отстранили от редакционной работы, потому что по своей мужицкой природе он не мог стать чиновником и хлопотать о чистоте надстройки. Жил он переводом какого-то бесконечного эпоса, а по вечерам надевал очки с отломанной лапкой - он привязывал вместо нее веревочку - и читал энциклопедию, как ученый сапожник - Библию. Мне он сказал самое лестное, что может услышать о себе женщина: "Вы, Наденька, очень умная женщина и очень глупая девчонка".,.. Это было сказано по поводу того, что я прочла Лупполу 5 эпиграмму О. М. на него .

О. М. ценил "волчий", отщепенский цикл Клычкова и часто, окая по-клычковски, читал оттуда кусочки. Эти стихи отобрали при обыске, и они пропали, потому что Клычков не догадался их вовремя спрятать. Они исчезли, как все, что попадало на Лубянку. Исчез и сам Сергей Антонович. Жене сказали, что он получил десять лет без права переписки. Мы не сразу узнали, что это означает расстрел. Говорят, что он смело и независимо держался со следователем. По-моему, такие глаза, как у него, должны приводить следователей в неистовство. Следователи тогда твердо знали, что если они нашли человека виновным, значит, он виновен, поэтому в суде большой надобности нет. Им случалось пристреливать людей при допросе, и про Клычкова говорят, что он погиб именно так.

После смерти Клычкова люди в Москве стали как-то мельче и менее выразительны. Клычков дружил с Павлом Васильевым и называл его своим злым гением, потому что Павел таскал его к бабам и спаивал. Однажды в "Красной нови" редакционные девки нечаянно напечатали стихи Клычкова под фамилией Мандельштама. Им пришлось пойти вдвоем в редакцию, чтобы отругать девок и перевести гонорар на имя Клычкова. Оба они были умные мужики и очень глупые мальчишки: им и в голову не пришло, что когда-нибудь встанет вопрос об авторстве этих стихов. Девкам не хотелось давать исправления - по ошибке, мол, напечатали "Мандельштам" вместо Клычкова... Они, то есть девки, испугались, что им достанется от начальства за небрежность, а то, чего доброго, их выгонят со службы. Вот О. М. и Клычков и не стали настаивать на исправлении, а теперь эти стихи заканчивают американское издание О. М. Хотелось бы предупредить редакторов следующего издания об этой ошибке, да до них ие дотянешься...

В те дни, когда решалась участь Клычкова и Васильева, мы с О. М. ожидая поезда на станции Савелово, случайно достали газету и прочли, что смертная казнь отменяется, но сроки заключения увеличиваются до двадцати лет. О. М. сначала обрадовался - казни всегда вызывали у него ужас," а потом сообразил, в чем дело: "Как они, вероятно, там убивают, если им понадобилось отменять смертную казнь!" - сказал он. В 37-м году нам стало ясно, что людей отбирают для уничтожения по принципу "треба" или "не треба".,..

Земля и земное

Женщина, вернувшаяся после многолетних скитаний по лагерям, рассказывала, что она со своими товарками по беде искала утешения в стихах, которые, на свое счастье, помнила наизусть, и особенно в юношеских строчках О, М.: "Но люблю эту бедную землю, оттого, что другой не видал..." я

Наша жизнь не располагала к отрыву от земли и к поискам трансцендентных истин. "Всегда успеешь," говорил мне О. М. на мои разговоры о самоубийстве," всюду один конец, а у нас еще помогут".,.. Смерть была настолько реальнее и проще жизни, что каждый невольно стремился хоть на миг продлить свое существование - а вдруг завтрашний день принесет облегчение! На войне, в лагерях и в периоды террора люди гораздо меньше думают о смерти, а тем более о самоубийстве, чем в мирной жизни. Когда на земле образуются сгустки смертельного страха и груды абсолютно неразрешимых проблем, общие вопросы бытия отступают на задний план. Стоило ли нам бояться сил природы и вечных законов естества, если страх принимал у нас вполне осязаемую социальную форму? Как это ни странно, но в этом не только ужас, но и богатство нашей жизни. Кто знает, что такое счастье. Полнота и насыщенность жизни, пожалуй, более конкретное понятие, чем пресловутое счастье. Может, в том, как мы цеплялись за жизнь, было нечто более глубокое, чем в том, к чему обычно стремятся люди... Я не знаю, как это назвать" жизненной силой, что ли... Но я всегда вспоминаю свой разговор с Сонькой Вишнсвецкои вдовой Вишневского. Мы как бы подытожили с ней все, что с нами произошло. "Вот мы и прожили жнзнь," сказала Соня,? я - счастливую, ты - несчастную..." Бедная, глупая Сонька! Не глупая, впрочем, а просто идиотка... У ее мужа был призрак власти в руках - к нему ходили на поклон писатели, потому что он распоряжался какими-то деньгами и сообщал своим "приверженцам" новые приказы правительства. Его пускали в ЦК, и несколько раз ему случалось быть на приеме у Сталина. Он пил не меньше Фадеева, жадно втягивал ноздрями государственный воздух и позволял себе фронду-минимум: требовал, чтобы напечатали Джойса, и посылал деньги сначала какому-то ссыльному морскому офицеру в Ташкент, а потом через моего брата 4 - в Воронеж. У него была машина, квартира и дача, которую подло отобрали у Соньки после его смерти. Соня до смерти осталась верна тому, кто дал ей эту роскошь, и гневалась на Хрущева за то, что наследникам стали платить половину гонорара, который весь, по се мнению, принадлежал ей. Про Соню рассказывали груду анекдотов, но она все же была славная баба, и никто не сердился, когда она во весь голос кричала, что вредители убили ее мужа в Кремлевской больнице. А на самом деле ей очень повезло, что он вовремя умер, не успев передать свое наследство какой-нибудь Сони-ной конкурентке. Соне многие завидовали и пытались выбить кусок из се рук. Это действительно называлось удачей и счастьем, в этом она была права.

Мне тоже хотелось если не "счастья", то хоть благополучия: "Осколько раз ей милее уключин скрип, лоном широкая палуба, гурт овец? '", мирная жизнь с ее простым отчаянием, мыслями о неизбежности смерти и тщете всего земного... Нам это было не дано, и, может, именно это имел в виду О. М. когда сказал следователю, что потерял с революцией страх...

Акмеизм для О. М. был не только "тоской по мировой культуре", но и утверждением земного и общественного начала. Как у всякого человека целостного мировоззрения, в каждом его суждении видна связь с общим пониманием вещей. Разумеется, это не л род у манная и разработанная система взглядов, а скорее то, что он назвал в одной из своих статей "мироощущением художника"11. "Я понял," сказал мне Т<ышлер>, прекрасный художник," сидит себе человек и режет ножиком кусок дерева, а вышел Бог..." И он же про Пастернака: "Зачем ему нужно было менять религию? Зачем ему посредники" Ведь у него было свое искусство". Подобно тому, как мистический опыт определяет религиоз-. ное мировоззрение, так и рабочий опыт художника открывает ему мир вещей и духа. Не этим ли опытом художника объясняется то, что взгляды О. М. на поэзию, на роль поэта в обществе и на "слияние умственного и нравственного начала" в целостной культуре и у отдельного человека не потерпели за всю жизнь существенных изменений и ему не пришлось отказываться от своих ранних, печатавшихся еще в "Аполлоне" статей" В основном он пронес через жизнь единство взглядов и мироощущения. В стихах, несмотря на отчетливое деление на периоды, сохраняется то же единство, и они нередко перекликаются с прозой даже более ранних периодов. Поэтому-то проза и может служить комментарием к стихам.

Верность земле и земному сохранилась у О. М. до последних дней, и воздаяния он ждал "только здесь на земле, а не на небе"12, хотя и боялся не дожить до этого. "Хорошо, если мы доживем"," сказал он мне. В одном из последних стихотворений, уже готовясь к смерти, он вспомнил, что "под временным небом чистилища забываем мы часто о том, что счастливое небохранилище - раздвижной и прижизненный дом"13.

Читая "Самопознание? Бердяева, одного из лучших наших современников, я не могла не обратить внимания, насколько разно относились эти два человека к жизни и к земному. Быть может, это происходило потому, что один - художник, а другой жил отвлечённой мыслью; кроме, того, Бердяев внутренне связан с символистами и, хотя у него уже намечаются разногласия с ними и некоторое в них разочарование, он все же не порвал с их "р,одовым лоном"14, а для О. М. бунт против символизма определял всю сущность его жизни и искусства.

Для Бердяева ?жизнь - это обыденность, состоящая из забот", он "был устремлен к поэзии жизни и красоте, но в жизни преобладала проза и уродство" (56 и 141 стр.).

Понятие красоты Бердяева прямо противоположно тому, которое я видела у всех художников и поэтов, оторвавшихся от символизма. Ни для живописца, ни для поэта нет презренной обыденности; именно в ней он видит красоту - впрочем, это слово почти не употреблялось в моем поколении. Символисты - Вячеслав Иванов, Брюсов - в значительной степени присвоили себе жреческое отношение к жизни, и потому обыденность не совпадала у них с красотой. Возвращение на землю следующих поколений значительно расширило их мир, и он уже больше не делился на уродливую прозу и возвышенную поэзию. Я вспоминаю Ахматову, которая знает, "из какого сора растут стихи, не ведая стыда"15, и Пастернака с его горячей защитой обыденного в романе. Мандельштаму вся эта дилемма была бесконечно чужда. Он не искал выхода из земного, обычного, пространственного и временного в сферу чистого духа, как Бердяев и символисты, и постарался в своей первой попытке дать нечто вроде поэтики, обосновать привязанность к земле с сс тремя измерениями. Он говорит, что земля для него "не обуза, отнюдь не несчастная случайность, а Богом данный дворец". Далее следует полемический выпад против тех, кто, подобно Бердяеву, рвался отсюда в лучший мир и считал жизнь на земле признаком Оогооставлснности. В том же "манифесте" - "Утро акмеизма" - О. М. пишет: "Что вы скажете о несчастном госте, который живет за счет хозяина, пользуется его гостеприимством, а между тем в душе презирает его и только и думает, как бы его перехитрить..." "Перехитрить" значит здесь" уйти из времени и трехмерного пространства. Мандельштаму, или, как он себя называет, акмеисту, трехмерное пространство-жизнь нужно, потому что он чувствует свой долг перед хозяином - он здесь, чтобы строить, а строят только в трехмерности. Отсюда его отношение и к миру вещей. Этот мир не враждебен художнику, или, как он говорит, строителю, потому что вещи даны для того, чтобы из них строить. Строительный материал - камень. Он "как бы возжаждал иного бытия" и просится в "крестовый свод" - участвовать в радостном взаимодействии себе подобных. О. М. слова "творчество" не употреблял, такого понятия у него не было. Он с юности ощущал себя "строителем" - "из тяжести недоброй и я когда-нибудь прекрасное создам"16. Отсюда не отталкивание от материи, а ощущение ее тяжести, ее предназначенности участвовать в строительстве. Бердяев неоднократно говорит о высшем назначении человека на этой земле - о его творчестве, но не раскрывает, в чем творчество заключается. Это, вероятно, потому, что у него нет опыта художника: ощущения тяжести вещей и слова. Его опыт мистический, который уводит его к концу вещного мира. Близкий к мистическому опыт художника раскрывает ему Творца через его творение, Бога через человека. Мне кажется, этот путь оправдан учением В. Соловьева и Бердяева о Богочеловече-стве. И не потому ли всякому подлинному художнику свойственно то чувство правоты, о котором говорил О. М."

У Бердяева, как он с этим ни борется, сеть презрение к "массовому человеку". Это тоже сближает его с символистами. Уж не идет ли это от Ницше, который на символистов имел такое огромное влияние? Бердяев жалуется, что "мы живем в век мещанства, и он неблагоприятен появлению сильных личностей" (65). Бердяев "любил стушевываться". Ему было "противно давать понять о своей значительности и умственном превосходстве". Читая это, я вспомнила пушкинские слова - "и средь детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он"17," которые были совершенно неправильно поняты всей вересаевской сволочью. Ведь в них выражено простейшее чувство единения с людьми - такой же, как все, ничуть не лучше, плоть от плоти, кость от кости, разве что не такой ладный, как другие... Мне кажется, что это чувство единения с людьми, своей одинаковости с ними и, пожалуй, даже некоторой зависти к тому, что все они очень уж складные - неотъемлемый признак поэта. В юношеской статье "Особеседнике? О. М. говорит о разнице между литературой и поэзией: "Литератор всегда обращается к конкретному слушателю, живому представителю эпохи... Содержание литературы переливается в современника на основании физического закона о неравных уровнях. Следовательно, литератор обязан быть "выше", "превосходнее" общества. Поучение" нерв литературы... Другое дело поэзия. Поэт связан только с провиденциальным собеседником. Быть лучше своей эпохи, лучше своего общества для него не обязательно".,.. И О. М. искренно чувствовал себя равным людям, таким же, как все люди, а может, и хуже других людей: "Я с мужиками бородатыми иду, прохожий человек..." Позиция символистов была учительской - ив этом их культурная миссия. Отсюда их стояние над толпой, их тяга к сильным личностям. Даже Блок не избежал сознания своей исключительности, которое перемежалось, правда, у него с естественным для поэта ощущением связи с улицей, толпой, людьми. Для Бердяева, как для философа, а не художника, естественно сознание своего превосходства, но тяга к аристократизму и сильной личности - дань времени.

О. М. не любил и не позволял себе никаких выпадов против "мещанства". Мещан-бюргеров он скорее уважал и не случайно назвал Герцена, клеймившего их, барином19. Но особенно его удивляли наши нападения на мещан и мещанство... "Чего они хотят от мещан" - сказал он как-то." Ведь это самый устойчивый слой - на нем все держится". В сущности, у него было прямое отталкивание только от одной категории людей - это от литературных дам, державших салоны, и от их итээровских сестер. Этих он не переносил за их претенциозность, и они ему отвечали тем же... В "Путешествии в Армению" есть место, которое могло бы показаться выпадом против мещанства. Речь идет о соседях по Замоскворечью... Но это не мещанство с его устойчивым бытом и привычками, а косная мрачная толпа безрадостных людей, которая добровольно и охотно пошла в новое рабство. Здесь он солидарен с Бердяевым, который заметил, что "после первой мировой войны народилось поколение, которое возненавидело свободу и возлюбило авторитет и насилие? (64). Но Бердяев считает, что это результат "д,емократического века", и в этом он не прав. Вся наша история последних десятилетий была предельно антидемократична, и эти процессы особенно четко выразились именно у нас. Ведь весь "вождизм", которым болела первая половина двадцатого века," это отказ от демократии. Издали он не заметил, как затоптали простого человека, и не видел развития того, что мы называли "г,епеушным презрением к людям". Ведь вождь был не один, а всякий, у кого в руках была хоть какая-нибудь власть: любой следователь и любой управдом... Мы не понимали, что такое искушение властью. Кто захочет быть Наполеоном, скажем? Но в том-то и дело, что какой-нибудь директор института стремится вовсе не наверх, а дико цепляется за свое директорство и из него извлекает все наслаждение властью. Крошечные диктаторы развелись повсюду. Ими кишела и еще кишит наша земля, но они все же исчезают, потому что люди уже насладились этой игрой, ее время прошло.

Бердяев, подобно символистам, не признает "г,рупповой морали" и "р,одового начала", потому что оно противоположно свободе (103). Здесь его свобода приближается к тому своеволию, которое расшатывало дореволюционную интеллигенцию. Ведь культура - это не только верхний слой общества, но и то, что передастся из поколения в поколение, та самая преемственность, без которой рушится жизнь. "Родовое" часто невыносимо и приобретает застывшую форму, видно, в целом оно не так уж страшно, раз род человеческий все-таки устоял и существует. А угроза этому человеческому роду намечается не от родовой морали, а от чрезмерной изобретательности его подвижных слоев. О. М. называет поэта "колсбатслем смысла"2", но это не бунт против устоев и преемственности, а скорее отказ от застывшего образа, от омертвевшей фразы, которая, застыв, искажает смысл. Это тот же, призыв к жизни, к живому наблюдению, к регистрации событий - против омертвения. Не в этом ли смысле он говорит о "культуре-приличии"? В искусстве это, очевидно, повторение того, что уже было и кончилось, но что с радостью принимается людьми, потому что они предпочитают быть подальше от "колсбатслей смысла".,

Главная проблема Бердяева ? свобода, за которую он боролся всю жизнь, но этот вопрос для О. М. не существовал. Вероятно, кик всякий художник, он не представлял себе, что сеть люди, лишенные внутренней свободы; вероятно, он считал свободу неотделимой от человека, как такового. А в социальной области Бердяев стремился к примату личности над обществом (135); для О. М. вероятно, вопрос стоял о личности в обществе, подобно тому, как он боролся за положение в обществе поэзии и поэта. Это значит, что общество он признавал данностью и высшей организационной формой.

Смешно сказать, но и в таких мелочах, как отношение к женщине, или, вернее, отношения с женщинами, Бердяев и О. М. соотносятся, как символист и акмеист. У символистов были "Прекрасные дамы" в поэзии, жрицы и то, что мы с Анной Андреевной называли "мироносицами". Они еще во множестве водились в моей юности и были невероятно претенциозны, потому что сознавали величие своего "служения". Чепуху они несли неслыханную, вроде примечаний Е. Р. к "Автобиографии" Бердяева, где у змеи почему-то появляются когти, у женщин змеиные лица, а у мужчин чудятся плащи и мечи... Все эти женщины необыкновенные, и отношения с ними тоже необыкновенные. У нас дело было попроще.

Бердяеву чужды радости. Хотя Мандельштам не искал счастья, все ценное в своей жизни он называл весельем, игрой: "Вся наша двухтысячелетняя культура, благодаря чудесной милости христианства, есть отпущение мира на свободу для игры, для духовного веселья, для свободного подражания Христу"21. И еще: "Слово чистое веселье, исце-ленье от тоски"22.

Я хотела бы сказать, как понимал О. М. слово, но мне это не по силам. Думаю только, что он знал, что такое "внутренняя форма слова", и разницу между словом-знаком и символом. Он холодно отнесся к знаменитым стихам Гумилева о слове23, но не объяснил почему. И число понимал, вероятно, иначе, чем Гумилев. Между прочим, О. М. всегда учитывал число строк и строф в стихотворении и число глав в прозе. "Разве это важно"" - удивлялась я. Он сердился - для него мое непонимание было нигилизмом и невежеством: ведь не случайно же у людей есть священные числа - три, например, или семь... Число тоже было культурой и получено, как преемственный дар, от людей.

В Воронеже у О. М. начали появляться стихи в девять, семь, десять и одиннадцать строк. Семи- и девятистрочья часто входили целым элементом в более длинное стихотворение. У него появилось чувство, что к нему приходит какая-то новая форма: "Ты ведь понимаешь, что значат четырнадцать строк ... Что-то должны означать и эти семь и девять... Они все время выскакивают..." Но в этом не было мистики числа, а скорее испытанный способ проверки гармонии.

Все, что я говорила о противопоставленности Бердяева и О. М. относится только к тем особенностям Бердяева, которые он разделял с символистами. Но он совсем не сливается с ними - только наряду с философской мыслью встречаются чисто вкусовые высказывания, напоминающие родимые пятна эпохи. Очевидно, все подвластны своему времени, и хоть Бердяев, как и О. М. говорил, что никогда не был ничьим современником, все же он жил во времени и с ними. Но именно он сказал самое главное о символистах: для них не существовало ни этических, ни социальных проблем. От этого они отказались, и О. М. именно поэтому бунтовал против "всеядности" Брюсова, против зыбкости и случайности ценностей. Бердяев во всем, кроме вкусовых элементов, преодолел символистов, но все же остался под обаянием этих великих душеловцев.

Обидно, что О. М. не достал книг Бердяева, хотя искал их. Он не прочел своего современника, и я не знаю, как бы он принял его учение. К несчастью, в нашей изоляции мы были отрезаны от всякой мысли. Это одно из величайших несчастий, которое может выпасть на долю человека.

Архив и голос

"Мироощущение для художника - орудие и средство, как молоток в руках каменщика, и единственное реальное - это само произведение? ("Утро акмеизма?).

Кое-что из стихов и прозы О. М. пропало, но большая часть сохранилась. Это - история моей борьбы со стихией, с тем, что пробовало слизнуть и меня, и бедные клочки, которые я берегла.

В молодости люди не берегут своих бумаг. Разве может мальчишка представить себе, что тс листки, которые он замарал, когда-нибудь понадобятся? А может, и хорошо, что пропадают молодые стихи, это своеобразный отбор, и его необходимо делать всякому художнику. В Киев О. М. приехал с ручной корзинкой. В ней его мать держала нитки и шитье, и он таскал ее с собой как единственную вещь, уцелевшую от матери. На корзинке висел большой замок. О. М. сказал мне, что в ней письма матери и кое-какие бумаги. Он сам не знал, что он туда сунул. Из Киева О. М. попал со своим братом в Крым. Шура25 играл в карты с солдатами, проигрывая одну за другой рубашки брата. Солдаты в отсутствие О. М. добрались до корзинки, стащили замок, а потом раскурили бумаги. О. М. дорожил письмами матери и сердился на брата. О своих бумагах он не думал - все было в памяти.

В первые годы нашей совместной жизни у О. М. не было ни клочка исписанной бумаги. "Вторую книгу? 26 он собирал по памяти: вспоминал стихотворение, диктовал или записывал, смотрел, некоторые сохранял, другие выбрасывал. До этого он отдал кучку черновиков в "Петрополис", их увезли за границу и напечатали "Тристии" 21. Нам не приходило еще в голову, что человек может умереть, а с ним вместе его память. Кроме того, отдавая стихи в редакции, О. М. верил, что им обеспечено вечное хранение. Он не представлял себе всей халтурности и распущенности наших редакций.

Мать подарила мне очень милые чемоданы и сундучок с наклейками европейских отелей. Чемоданы ушли к сапожникам, которые шили нам сапоги из жесткой чемоданной кожи. По тем временам это было роскошью, и мы одно время щеголяли в светло-желтых чемоданных обувках. А сундук, небольшой и изящный, ни для чего не пригодился: откуда взять вещи, чтобы положить в него" И я начала кидать в него разные бумажки, даже не зная, что это называется писательским архивом.

Заболел отец О. М. и нам пришлось ехать в Ленинград. Из больницы старик не мог вернуться в свою чудовищно запущенную комнату. Мы перевезли его к младшему брату О. М." Евгению Эмильевичу. Собирая вещи, я наткнулась на такой же сундук, как мой, только чуть побольше, и тоже с наклейками и ярлыками. Оказалось, что О. М. купил его где-то в Мюнхене, когда ему захотелось выглядеть элегантным туристом. Эти сундучки были в моде до первой войны. В этот сундук дед свалил свои гроссбухи вперемежку с обесцененными царскими деньгами и керенками. На дне я обнаружила кучку рукописей: клочки ранних стихов и листочки скрябинского доклада... Мы увезли рукописи вместе с сундучком в Москву. Так начался архив. В сундук летели ненужные бумажки: черновики стихов, письма, статьи. О. М. не возражал, и груда росла. В сундук не попадала черная повседневная работа: переводы стихов и прозы, журнальные статьи, рецензии для издательств на получаемые книги и рукописи - преимущественно иностранные. Рецензии все погибли в Леигизе - О. М. верил, что они там сохранятся. Две или три случайно сохранились в сундуке, по недосмотру, так сказать. Журнальные и газетные статьи понадобились, когда О. М. собирал книгу статей 28. Тогда я и брат мой Женя переписывали их в библиотеке, вероятно, с цензурными искажениями. Почему-то не удостоился архива и "Шум времени". Должно быть, сундук появился позже.

Перелом в отношении к бумагам произошел после "Четвертой прозы", вернее, это был первый сигнал, напомнивший о необходимости что-то делать с бумагами. Второй сигнал - арест 34-го года.

Мы уезжали в Армению, и мне не захотелось везти с собой единственный экземпляр "Четвертой". Время хоть и было нежнейшим, но за эту прозу О. М. бы по головке не погладили. Пришлось искать верного человека, чтобы ее оставить. Это была наша первая проба хранения ие дома. Впрочем, не совсем первая. В Крыму в девятнадцатом году О. М. написал два стихотворения, которые не захотел хранить, и они погибли у его друга Лени Л<андсберга>. Этого человека я один раз видела в Москве, и он сказал, что стихи целы. Случилось это году в двадцать втором. А потом и стихи, и Леня пропали. Я помню только строчку или две из этих стихов. Но, видно, они никогда не выплывут . Вот это и научило меня присматривать за всеми местами, где лежат рукописи, и хранить их в множестве копий. "Четвертую прозу" мы никогда не держали дома, а в нескольких местах - и я переписывала ее от руки столько раз, что запомнила наизусть.

Мы вернулись из Армении, стихи пошли густо, и О. М. сразу ощутил свое изгойское положение. Мне запомнился разговор в Ленинграде. На Невском, в конторе "Известий", представитель этой газеты, человек как будто дружественный, прочел "Я вернулся в мой город" и сказал О. М.: "А знаете, что бывает после таких стихов" Трое приходят... В форме..." Мы это знали, но терпеливая Советская власть пока не спешила... Стихи распространялись с невероятной быстротой в довольно узком, правда, кругу. О. М. считал, что это и есть способ хранения: "Люди сохранят". Меня это не удовлетворяло, и время показало, что я была права. Уже тогда я начала делать списки и прятать их. В основном я их рассовывала у себя во всякие щели, но несколько экземпляров всегда отдавала на хранение. Во время обыска

34-го года мы увидели, где ищут, а стихи уже были зашиты в подушку, упрятаны в кастрюлю и в ботинки. Туда не заглянули. К несчастью, во всех этих местах были копии, и притом неполные: не расшивать же подушку ради каждого нового стихотворения... Из подушки, приехав в Воронеж, я вынула стихи об Ариосто.

Воронеж - это новый этап жизни и новое отношение к хранению. Эра идиллических подушек кончилась, а я ведь еще помнила, как летел пух из еврейских подушек во время деникинских погромов в Киеве... Память О. М. с возрастом ослабела, и мы уже знали, что она погибает вместе с человеком, а цена жизни на нашей таинственной бирже падала с каждым днем. Надо было искать людей, готовых хранить рукописи, но их становилось все меньше. У меня появилась профессия: все воронежские три года я переписывала стихи и раздавала их, но серьезного места хранения у меня не было, кроме моего брата Жени, да и то он их дома не держал. Вот тут-то и подвернулся Рудаков.

Сергей Борисович Рудаков 30, генеральский сын, был выслан из Ленинграда с дворянами. В начале революции у него расстреляли отца и старших братьев. Вырастили его сестры, и он провел обычное советско-пионерское детство, был передовиком школы, кончил даже вуз и готовился к вполне пристойной деятельности, когда на него свалилась высылка. Подобно многим детям, оставшимся без родителей, он очень хотел ужиться с временем, и у него даже была своеобразная литературная теория: надо писать только то, что печатают. Сам он писал модные по тому времени изысканные стихи не без влияния Марины 31 и выбрал Воронеж, чтобы быть поближе к О. М. Он появился, когда я торчала в Москве, добывая перевод, и около месяца пробыл без меня с О. М. Когда мы ехали с вокзала с О. М. он мне сказал, что появился новый приятель, не Борис Сергеевич 32, а Сергей Борисович, который собирается писать книгу о поэзии и вообще славный мальчик. После болезни О. М. вероятно, не верил в свои силы и нуждался в дружественном слушателе вновь появившихся стихов. Впрочем, он никогда не мог работать в полной пустоте, и я не думаю, что кто-нибудь способен на это.

Комментарии:

Добавить комментарий