Журнал "Юность" № 3 1989 | Часть I

Фазиль ИСКАНДЕР

МОЛНИЯ-МУЖЧИНА,ИЛИ ЧЕГЕМСКИЙ ПУШКИНИСТ

Рассказ

Фото

Александра Карзаноеа Рисунки Виктора Скрылева

Быстрыми, сноровистыми движениями приторочив два мешка с грецкими орехами к деревянным рогаткам седельца, Чунка слегка приподнял и тряхнул мешки, тихо громыхнувшие орехами. Это он проверял, ладно ли прикреплена поклажа к спине ослика. Он стал отвязывать веревку, на которой ослик был привязан к перилам веранды. Рядом с иим молча стоял Кунта.

? Когда приедешь" - спросила Нуца.

Она стояла на веранде напротив ослика. Чуть подальше от нее в глубине веранды, выражая этим некоторое отчуждение, горестно скрестив на груди руки, стояла большеглазая Лилища, сестра Чунки. Быстрые, праздничные движения брата возбуждали в ней неприятные, смутные подозрения: он опять зайдет к этой ужасной женщине!

? Скорее всего завтра," отвечал Чунка, прикрепляя конец веревки к седельцу.

? Почему завтра, а не сегодня" - удивилась Нуца и, нагнувшись, убрала тазик из-под морды ослика.

В тазике еще оставалась горсть кукурузных зерен, и морда ослика потянулась за ними. Нуца плеснула в сторону зериа из тазика, и сразу же туда, где они посыпались, метнулись куры.

? Я на обратном пути заночую у товарища в Ана-стасовке," сказал Чунка и, шлепнув ослика ладонью по шее, повернул его в сторону ворот.

? Знаю, у какого товарища," бормотнула ему вслед сестра и тяжело вздохнула.

? Знаешь, так молчи," не оборачиваясь, бросил Чунка, следуя за осликом.

Бодро перебирая ногами, ослик пересекал озаренный осенним солнцем двор. Было тепло. В воздухе пахло перезревшим виноградом и прелью высохших кукурузных стеблей еще не убранного приусадебного поля. Рядом с Чункой шагал Кунта. Чунка ехал в Мухус продавать орехи и прихватил с собой Кунту, чтобы тот сопровождал его до Анастасовки, где он сядет на попутку, а Кунта пригонит назад ослика.

Нуца с минуту, пока они переходили двор, смотрела им вслед. Высокий, стройный, как выстрел, Чунка в коричневой фланелевой рубахе и черных шерстяных брюках, идущий покачивающейся походкой, словно уверенный, как он ни ступи на землю, она его все равно будет любить, и Кунта, вдумчиво вышагивающий рядом с ним, маленький, как подросток, с аккуратно выпирающим горбиком под линялой сатиновой рубашкой.

Нуца невольно залюбовалась высокой, гибкой фигурой Чунки и, словно вспомнив о вспышливой силе, заключенной в ней, бросила ему вслед:

? Не задирайся с городскими хулиганами! Подальше от них!

? Авось, ие задирусь," ответил он, не оборачиваясь, и в голосе его Нуца почувствовала горделивую улыбку.

В самом деле на губах Чунки сейчас блуждала задумчивая улыбка. Чунка был слегка горбонос. Гор-боносость была следствием того, что нос его был перебит в одной из драк, и может быть, в этом роковом ударе проявилась несколько запоздалая, но эстетически смелая воля творца, потому что эта удачно дозированная перебитость носа придавала славному лицу Чунки особенную воинственную привлекательность.

Его лицо, обычно выражавшее одновременную готовность к беспредельному добродушию и такой же отваге, сейчас, мимолетно улыбнувшись собственной отваге, задумчиво просветлело.

Да, сестра была права. Чунка и в самом деле думал о соблазнительной Анастасии из Анастасовки. Такое уж было совпадение названия села и имени этой греческой девушки. Чунка, как и его кумир Пушкин, придавал большое значение всем этим знакам и совпадениям.

Анастасия была юной подпольной куртизанкой. Ее красотой исподтишка, хотя об этом все знали, подторговывала ее старая, безобразная мать. Так она помогала двум своим старшим дочкам, вышедшим замуж за неудачливых городских греков и нарожавшим кучу прожорливых детей.

Уважение к целомудрию края выражалось в том, что мать не разрешала принимать у себя в доме людей из самой Анастасовки, но еще ярче выражалось в том, что плата за ласки Анастасии была нешуточная. Так, по расчетам Чунки, продажа пяти пудов орехов должна была уйти на блаженство, последний шестой пуд - на скромные подарки домашним женщинам.

Анастасия Чунке очень нравилась, но он никогда не собирался на ней жениться, чего так боялась его наивная сестра. Он с ней впервые встретился два года назад и с тех пор был у нее около двадцати раз. Порой, не имея денег, он просто заходил поглазеть на нее, что всегда вызывало откровенное негодование ее матери: нет денег, не болтайся, не позорь девушку своими пустыми приходами!

Два великих духовных потрясения испытал Чунка в своей жизни - это Пушкин и тигр.

Пушкин потряс Чунку еще в последнем, седьмом классе чегемской школы и продолжал потрясать до сих пор, а тигр потряс его два года назад в зверинце, приехавшем на сезон в Мухус.

На посиделках с районной золотой молодежью Чунка не уставал рассказывать про тигра и про Пушкина. Так как районная золотая молодежь состояла из представителей разных наций, говорили обычно по-русски. Чунка довольно хорошо знал русский язык. Тому причиной - Пушкин, армця да и природная переимчивость.

? И вот мы стоим перед клеткой," обычно начинал Чунка, постепенно воодушевляясь," а он ходит, ходит, ходит, а на нас" положил с прибором. Кое-кто кричит, кое-кто бублики бросает в клетку, как будто тигр, как нищий, кинется за этим бубликом. Но. он в гробу видел эти бублики. А людям обидно. Хоть бы один раз на них посмотрел. Нет! Не смотрит! Ходит, ходит, ходит. А людям обидно: один раз посмотри, да? Нет, не смотрит. И, наконец, что он делает, ребята? Клянусь покойной мамой, если выдумываю что-нибудь! Он останавливается, поворачивается к нам спиной и, как за столом говорят культурные люди, мочится прямо в нашу сторону. И хотя струя до нас не доходит и даже из клетки не выходит - по смыслу на нас! И при этом по-во-ра-чи-вает голову, как будто говорит: ?Хоть вы меня и посадили в клетку, но я вас презирал, презираю и буду презирать!" - Несмотря на то, что эта столь живо написанная картина явно свидетельствовала в пользу тигрицы, Чунка неизменно добавлял: - Вот это я понимаю - мужчина! И хотя с тех пор я не раз бывал в драках, кое-кого колотил и мне попадало, но я мечтаю, ребята, о другом. Я мечтаю, чтобы мне в руки попался самый подлый мерзавец, чтобы я свалил его ударом, чтобы помочился на него, как тигр, и спокойно ушел. Больше ни о чем в жизни не мечтаю!

" Чунка! - кричали разгоряченные представители районной молодежи." Ты настоящий джигит! Сейчас мы выпьем за тебя и ты прочитаешь куплеты Пушкина!

? Пушкина," соглашался Чунка," в любой час дня и ночи!

Чунка многие стихи Пушкина знал наизусть. Но вершиной, вернее двумя вершинами его творчества по праву считал "Черную шаль" и "Песнь о вещем Олеге".,

Таинство личных отношений с гречанкой чаще всего выводили его на чтение "Черной шали". Ни у слушателей, ни у самого Чунки ни на миг не возникало сомнения, что Пушкин описал случай из собственной жизни.

Угрожающим от вдохновения голосом Чунка начинал:

Гляжу как безумный на черную шаль, И хладную душу терзает печаль.

Когда легковерен и молод я был, Младую гречанку я страстно любил.

Он с такой силой передавал возрастание драматического напряжения происходящего, что, когда произносил:

В нокой отдаленный вхожу я один... Неверную деву лобзал армянин,?

некоторые из слушателей, не выдержав, вскакивали и, если в компании бывал парень армянского происхождения, они бросали иа него угрожающие взгляды.

Описание беспощадной расправы Пушкина с изменницей и ее любовником вызывало у слушателей настоящий катарсис.

" Чунка," восклицали некоторые после чтения," ты настоящий поэт!

? Тогда почему ты сам не пишешь" - нередко спрашивали у него.

? Я мог бы писать по-русски," вразумительно отвечал Чунка," но, во-первых, у русских уже был Пушкин. Во-вторых, это с моей стороны было бы даже нескромно, что я, чегемский парень, нахально лезу в литературу стомиллионного русского народа. Нет, из гостеприимства в лицо мне об этом могут не сказать, но про себя могут подумать. А я не хочу, чтобы и про себя подумали! Теперь вы у меня спросите: почему я не пишу по-абхазски" Потому что эти бюрократы изменили нам алфавит! Не то что писать, я теперь читать не могу по-абхазски!

Слушатели'сочувственно ахали, охали, цокали языками, и как-то никому не приходило в голову спросить, почему бы ему не писать стихи на старом алфавите.

? Ладно," махнув рукой, продолжал Чунка," дело не в том, что я не пишу стихи, а дело в том, что я в стихотворении "Черная шаль" сделал открытие, которое в течение ста лет ни один русский ученый не мог сделать. Когда я об этом открытии рассказал директору атарской средней школы, он чуть с ума не сошел. Вернее сошел, но позже. Он месяца на два куда-то исчез. Я думаю - в психбольнице у доктора Жданова лежал. Тот. наверное, его подлечил, а потом сказал: "Для атарской средней школы достаточно. Езжай домой!?

"Как ты со своей семилеткой," закричал этот директор в первый раз, еще до психбольницы," сделал это открытие, когда я, окончив Краснодарский педагогический институт и преподавая русскую литературу в школе, не догадался??

Немного оскорбляет меня через семилетку, но я тут же даю ему оборотку.

"Для открытия," говорю ему," уважаемый директор, кроме диплома еще кое-что надо иметь..."

? Какое же открытие ты сделал, Чунка" - спрашивали друзья, движением удивленных бровей приводя в готовность свои умственные силы.

? Слушайте, тогда поймете," отвечал Чунка," помните строчки:

Я дал ему злата и проклял его И верного иозвал раба моего.

Я всегда на этом месте спотыкался. Я думал, как это может быть" Пушкин всю жизнь сам боролся с рабством, за это царь его выслал к бессарабцам, где он и встретил спою блядовигую гречанку. И он же содержит раба? Тут что-то не то! Значит, Пушкин вынужден был так написать и и го же время дает намек, что надо понимать эту строчку по-другому. И тогда я еще одну ошибку чаметил и этой строчке. Почему он вместо "потаи" говорит "позвал", как малограмотный эндурец? Опять даст намек, что эту строчку не так надо понимать.

Ведь мы через историю знаем, что Пушкин создал русский, культурный язык. До Пушкина русские люди говорили на деревенском языке. Вроде современных кубанцев. Они не говорили: "Арбуз!? Они говорили: "Кавун!" - как кубанцы говорят. Теперь вы у меня спросите: "Неужели царь и его придворные князья тоже говорили, как современные кубанцы"? Отвечаю. Они вообще по-русски не говорили. Они говорили по-французски. Так было принято тогда.

И вот в одной строчке две грубые ошибки. Пушкин говорит, что содержит раба, и это говорит человек, который крикнул на всю Россию:

Здесь рабство тощее влачится по браздам...

Нет, это не значит, что тогда на крестьянах пахали, как на быках. Но это значит, что народ содержали в унизительном рабском виде. И я понял, что Пушкин, певец свободы, это сделал нарочно, чтобы остановить на этом месте внимание потомков. Я долго, долго ломал голову, и вдруг, как молния, сверкнула отгадка. И сразу все стало ясно.

Строчку надо понимать так:

Я дал ему злата и проклял его И верного брата позвал моего.

Пушкин нарочно, для рифмы слово оставил. Брата - злата - рифма называется. Рифма - это когда слова чокаются, как мы чокаемся стаканами, когда хотим дружно выпить.

У Пушкина был младший брат. Лева звали. Оказывается, младший брат тайно приехал к нему в Бессарабию. Может, Пушкин через кого-то попросил: "Пусть братик приедет, скучаю". Может, брат сам приехал. И Пушкин, когда поскакал мстить гречанке и ее армянскому хахалю, взял с собой младшего брата. Тогда принято было - мужеству учить младшего брата. Но тогда он так написать не мог, чтобы от жандармерии скрыть фактические данные. Главный жандарм России, Бенкендорф звали, вроде нашего Лаврентия, Пушкина ненавидел. И он, прочитав стихотворение "Черная шаль", не мог не попытаться установить, как Пушкин убил гречанку и ее хахаля. Но Пушкин так все замаскировал, что Бенкендорф запутался, концы не. мог найти.

Ищут раба. Нет раба. Люди, близко знающие семью Пушкина, говорят: "У 'них в семье содержать раба вообще не принято! У Пушкина и дядя поэт. А старушку Арину Родионовну он любит больше родной матери".,

Ищут родственников убитой гречанки - не могут найти. Может, она была одинокая. Может, родственники после такого случая тихо снялись и уехали к себе в Грецию. И Бенкендорф ничего не мог сделать. В те времена, чтобы арестовать человека," доказательства требовались. Это вам не тридцать седьмой! Докажи - тогда арестуй!

И вот Пушкин замаскировал строчку так, чтобы современники не поняли, а кто-то из потомков открыл, как в действительности вес происходило. И я это открытие сделал.

? Но, Чунка," удивлялись ошеломленные представители районной молодежи," наверное, в Москве какая-то комиссия есть по таким делам" Может, тебе премия положена? Поедем в Сочи! Прокутим!

? Посмотрим," неопределенно отвечал Чунка," там тоже, знаете, какие бюрократы сидят. Или себе заберут мое открытие, или скажут: "Без диплома не имел права". Надо найти человека, который имел бы хорошую должность и так же любил Пушкина, как я. Через такого надо действовать. Но пока я такого не нашел. Подожду. Если за сто лет никто не мог догадаться, за два-три года не очухаются

Вот каким парнем был Чунка. Теперь, рассказав о его главной страсти, мы догоним его и Кунгу, уже спустившихся с чегемских высот, переплывших на пароме через Кодор и добирающихся до Анастасовки.

В центре села рядом с помещением сельсовета стоял грузовик. Несколько человек с мешками и корзинами разместились в кузове. От них Чунка узнал, что машина идет в Мухус, а шофер часа через два-три должен подойти. Чунка был с ним знаком. Он снял с ослика мешки и перебросил их через борт в кузов.

Кунта погнал ослика назад, а Чунка, любопытствуя, подошел к раскидистой шелковице, росшей вблизи сельсовета, где полукругом стояло около дюжины местных крестьян: мингрелов, греков, армян.

Здесь объезжали вороную кобылицу. Оседланную лошадь с подвязанными к подпругам стременами на длинной веревке, прикрепленной к недоуздку, какой-то парень водил по кругу. Кобылица время от времени взбрыкивала, давала свечу или прыгала вбок, но натянутая веревка никуда ее не пускала. Когда она выбегала из-под тени шелковицы, черная шерсть ее мускулистого крупа лоснилась, словно она окуналась в теплое масло осеннего солнца.

? Бешеная собака, а не лошадь," сказал пожилой крестьянин, стоявший впереди Чунки," два часа себя не дает.

? Почему" - спросил Чунка.

? Увидишь," кивнул крестьянин на лошадь и не спеша достал кожаный портсигар, скрутил цигарку и задымил.

Чуть впереди толпы крестьян стоял молодой парень с камчой в одной руке и уздечкой в другой. Чунка понял, что он и есть объездчик. Парень был одет в голубую атласную рубашку, подпоясанную тонким ремнем. На йогах галифе и мягкие сапоги. Однако вид у него был не такой уж бравый, рубаха была разорвана у горла и большой лоскут ее телепался на плече. Да и галифе были в пыли. Видно, лошадь его уже сбрасывала, подумал Чунка.

На веранде здания сельсовета появился председатель колхоза. Он вышел из дверей правления. Это был крупный мужчина в чесучовом кителе.

? Хо! - громовым голосом выразил он крайнее удивление, взглянув на крестьян, стоявших под шелковицей." Вы еще здесь, дармоеды"! Цурцумия, тюковать табак кто будет" Моя бабушка?! Цурцумия на тюковку табака, остальные на ломку кукурузы! Вы что думаете, такая погода всегла будет" Быстро по рабочим местам!

Он на мгновение замолк и вдруг, взглянув на лошадь, рысящую по кругу, крикнул совсем другим голосом в толпу:

? Зачем лошади стремена подвязали"! Отвяжи сейчас же! Наоборот, она должна привыкать, чтобы стремена били ей в живот!

Парень, державший лошадь за веревку, осторожно по веревке подошел к ней и отвязал стремена, подвязанные к подпругам. Он снова отошел от лошади на расстояние вытянутой веревки и снова пустил ее. Теперь стремена свободно болтались, но лошадь, все так же взбрыкивая, гневной рысцой бежала по кругу.

? Теперь совсем другое дело," сказал председатель, словно за этим и вышел, однако уже у дверей правления снова повернулся и крикнул: - Ас тобой, Цурцумия, особый разговор будет...

Худенький пожилой крестьянин в черной рубашке и полотняной кепке, нервно вздрогнув, вскинул голову в сторону председателя, словно хотел ему что-то ответить, но сдержался.

" Чего он Цурцумия ругает" - спросил Чунка у того, что стоял перед ним.

Тот опять обернул к нему седобровое лицо и с лукавой улыбкой человека, знающего тайные пружины взаимоотношений местных людей, начал старательно пояснять:

? Цурцумия родственник вот этого, который хочет сесть на лошадь. А председатель думает, что Цурцумия собрал людей, чтобы через любование его родственником себе уважение получить. За это зуб на него имеет. А так Цурцумия неплохой человек, только немножко бедный...

Тут он на мгновение задумался и, видимо, решив раз и навсегда исчерпать тему Цурцумия, добавил:

? Но тот Цурцумия, который в городе живет, родственник нашего Цурцумия. Тот лопается, как инжир, такой богатый. А наш Цурцумия бедный, а так человек неплохой... Табак хорошо понимает...

После того как председатель победно покинул веранду и исчез в дверях, побежденные несколько оживились. Лошадь все еще кружилась на веревке. Цурцумия бросил на объездчика взгляд, полный тревожной мольбы.

? Еще раз попробуем," сказал объездчик тому, что держал конец веревки.

Тот, осторожно перебирая ее, подошел к кобылице. Она теперь стояла совершенно неподвижно, едва прядая ушами, и только по черному крупу временами пробегала дрожь, как рябь по воде.

Объездчик вкрадчивой походкой подошел к ней, все еще держа в левой руке уздечку, а в правой камчу. Лошадь, казалось, не обращала на него внимания. Она была неподвижна. Чунка заметил, что Цурцумия от волнения сорвал со своей головы полотняную кепку и прижимал ее к груди, то и дело перебирая жующими пальцами.

? Сейчас бешеную собаку увидишь," сказал крестьянин, стоявший впереди Чунки, и отбросил окурок.

Объездчик передал уздечку тому, что держал теперь лошадь за недоуздок. Тот осторожно сунул ей в рот удила, осторожно пристегнул натечный ремень и так же осторожно подвел поводья к седлу, продолжая другой рукой придерживать лошадь за недоуздок. Объездчик перехватил поводья. Лошадь продолжала стоять совершенно неподвижно, но почему-то именно эта ее неподвижность больше всего подтверждала ее неуклонную нацеленность на взрыв.

Тот, что держал ее за недоуздок, стал пятиться, пропуская веревку в ладони, пока не дошел до конца вытянутой веревки, которую он намотал на кулак, и остановился.

? Давай! - сказал он и ухватился за веревку второй рукой.

Объездчик, придерживая поводья, положил руки на переднюю луку седла. Потом осторожно вдел ногу в стремя и замер в этой позе. Толчок! Парень метнулся к седлу, но не успела его нога перемахнуть через него, как лошадь мгновенно дала свечу, отшвырнула объездчика и со свечи, повернувшись на задних ногах, бросилась на него, оскалив желтозубую пасть. Она едва не схватила его за отбивающийся сапог, но тут натянутая веревка не пустила ее дальше.

? Бешеная собака," радостно закричал крестьянин, стоявший впереди Чунки," человека за человека не считает!

Цурцумия, хлопнув о землю свою шапчонку, бросился подымать объездчика, но тот, оттолкнув Цурцумия, сам вскочил и стал ругать парня, державшего веревку, за то, что тот якобы недостаточно натягивал ее. Потом он вдруг, словно только заметил, схватил ладонью телепавшийся у плеча лоскут рубахи и, вырвав, отбросил.

Подобрав камчу, выпавшую у него из рук, он, скрывая бешенство, подошел к лошади и изо всех сил огрел ее. Лошадь всхрапнула и галопом помчалась по кругу, и тот, что держал ее на веревке, сейчас еле удерживал ее, обеими руками вцепившись в нее и почти запрокинувшись на оттяжке.

? Главное," сказал крестьянин, обернувшись к Чунке," эта лошадь сразу не кусает, как другие. Сперва выбрасывает человека, потом становится на задние ноги, а потом уже кусает. Такую привычку имеет. Видишь, рубашку порвала? В тот раз чуть за горло не схватила.

? А сколько раз он пытался сесть" - спросил Чунка.

? При мне четыре раза! - восторженно пояснил крестьянин." А сколько до меня - аллах знает!

Минут через десять объездчик снова подошел к ней, и Цурцумия снова прижимал к груди свою подобранную шапчонку, и все до смешного повторилось, как в тот раз

Только теперь тот, что держал кобылицу на веревке, и в самом деле не успел натянуть ее и свалившемуся объездчику пришлось несколько метров на заднице отползать от бешеной вытянутой морды кобылицы. И неизвестно, чем бы это кончилось, если б внезапно не выбежал Цурцумия и бесстрашно шапчонкой несколько раз не ударил кобылицу по морде. Кобылица от неожиданности отступилась, а объездчик вскочил и стал ругать того, что плохо натягивал веревку.

Цурцумия, взвинченный всем случившимся, тоже присоединился к ругани своего родственника. При этом он то и дело помахивал своей столь удачно использованной шапчонкой и хотя прямо не ссылался на нее, но явно давал знать, что и гораздо более скромными средствами, чем натянутая веревка, некоторые кое-чего добиваются.

Парень, державший веревку, почти не оправдываясь, молча пустил лошадь по кругу. Всезнающий крестьянин обернулся к Чунке и тут же объяснил причину терпеливости этого парня. Причина была простая - кобылица была его. Заинтересованный в этом объездчике, он своей излишней покорностью как бы пытался уравновесить излишнюю норовистость своей кобылицы.

Снова на веранду вышел председатель колхоза и, выразив на своем лице крайнее изумление, что крестьяне не разошлись по рабочим местам, опять стал ругаться и опять выделил Цурцумия, с немалым упорством добиваясь у него ответа, кто должен тюковать табак, он, Цурцумия, или его, председателя, бабушка?

? С такими негодяями, как вы," зычно закончил он свою речь с веранды," не то что один хороший коммунизм, один хороший феодализм нельзя построить!

После этого он, мгновенно успокоившись, обратил внимание на то, что лошадь теперь рысит по кругу с болтающимися стременами.

? Сейчас совсем другое дело," сказал он," теперь, когда он на нее сядет, она спокойней будет. Вообще не надо привязывать стремя... А с тобой, Цурцумия, особый разговор будет..." С этими словами председатель снова покинул веранду и скрылся в дверях правления.

? Когда он на нее сядет," по-мингрельски горестно передразнил его Цурцумия," в том-то и дело, что сесть не дает... Еще председатель называется...

И тут Чунка не выдержал.

? Я ее объезжу! - крикнул он и пробрался вперед.

Теперь его горбоносое лицо выражало только отвагу. Шальная мысль мелькнула у него в голове. Он не то чтобы был особенно опытным объездчиком, но около десяти лошадей успел объездить. Дело было не в этом.

В мальчишестве у них в Чегеме была такая игра. Они забирались на чинару, стоявшую посреди выгона, куда в полдень табун приходил отдыхать. Осторожно по ветке добираясь до лошади, стоявшей под ней достаточно удобно, ребята свешивались с нее и прыгали на скакуна, одновременно стараясь цапнуть гриву обеими руками.

Даже объезженные лошади от неожиданности шалели, а необъезженные просто устраивали родео. Кто дольше всех удерживался на спине лошади, тот и считался героем. Интересно, что когда кто-нибудь прыгал на одну лошадь, другие не разбегались. Лошади привыкли опасаться человека, приближающегося по земле. А человек, прыгающий на лошадь с дерева, был непонятен остальным лошадям и потому не очень их беспокоил.

Сейчас Чунка решил объездить эту кобылицу именно таким способом. Кроме всего, ему хотелось, чтобы эти анастасовцы раз и навсегда обалдели от его чегем-ской лихости.

? Дай камчу! - сказал он объездчику и протянул руку.

Тот, угрюмо набычившись, сделал вид, что неохотно передает камчу.

? Снимите седло! - приказал Чунка, пошлепывая камчой по брюкам.

Объездчик вопросительно на него посмотрел, но Чунка не удостоил его ответным взглядом. Он уже поймал глазами то место на нижней ветке шелковицы, откуда собирался спрыгнуть. Объездчик подошел к остановленной лошади, отстегнул подпруги, снял седло и поставил его на землю. Кобылица опять замерла и сейчас, когда она была без седла, особенно бросалось в глаза, как волны дрожи, словно рябь по воде, пробегают по черному крупу.

? Сними веревку и надень уздечку! - приказал Чунка хозяину лошади.

Тот, продолжая держать веревку, двинулся к лошади, приподняв валявшуюся на земле уздечку. Он снова сунул ей в рот удила, пристегнул нащечный ремень и, взявшись за поводья, обернулся:

? Но ведь она убежит"

Вот анастасовцы со своими долинными понятиями об объездке!

? Лошадь - для того и лошадь, чтобы бегать," вразумительно сказал Чунка и, подойдя к нему, взял у него поводья.

? Сними недоуздок," кивнул Чунка.

Хозяин лошади снял с нее недоуздок и отбросил его подальше вместе с вильнувшей веревкой. Чунка подвел лошадь к месту под веткой, наиболее удобной для прыжка. Еще никто не понимал, что он собирается делать. Кивком он подозвал хозяина лошади и, перекинув поводья через голову кобылицы, передал ему.

? Вот так стой," приказал он ему," ни на шаг не сдвигайся.

? Зачем" - спросил тот, окончательно сбитый с толку.

? Увидишь," сказал Чунка и, сунув ладонь в кожаную петлю на конце кнутовища, чтобы камча держалась на запястье, подошел к дереву и стал влезать на него.

Тут и анастасовские тугодумы зашумели, поняв, что он собирается делать. Похохатывая, стали вышучивать чегемцев.

? Одного чегемца спросили," громко крикнул кто-то,? "Почему вы коз в кухне доите?? А он: "От загона молоко тащить далековато".,

? Ха! Ха! Ха!

? Козы - ерунда," сказал другой," чегемцы коров на чердак подымают, чтобы солью накормить!

? Ха! Ха! Ха!

? Лошадь, что будет, не знаю," ехидным голосом выкрикнул какой-то мингрел," но для гречанки яичница будет!

? Ха! Ха! Ха!

Чунка не обращал внимания на эти шутки. Он уже сидел на ветке прямо над лошадью. Но вот, обхватив ее руками, он осторожно свесился и теперь висел, слегка покачиваясь и растопырив ноги над крупом лошади.

? Как только схвачу поводья - отбегай! - приказал он хозяину, державшему поводья над шеей лошади и с некоторым испугом следившему за ним.

? Хорошо," быстро согласился тот, явно готовый отбежать даже еще раньше.

Тут Чунка вспомнил о машине и своих орехах. Он знал, что если удержится, лошадь его умчит и неизвестно, когда он вернется.

? Если придет шофер," кивнул он для ясности в сторону машины," скажи, чтоб Чунку подождал.

В те времена шоферы были редкими и потому важными людьми. Похвастаться личным знакомством с шофером тоже было приятно.

В последний раз примерившись покачивающимся телом к спине лошади, он спрыгнул. Чунка успел схватить поводья, хозяин кинулся в сторону, а кобылица, обезумев, дала свечу, пытаясь опрокинуться на спину и подмять всадника. Но Чунка хорошо знал эту повадку лошадей. Он всем телом налег на шею кобылицы и вдобавок кнутовищем камчи хрястнул ее по голове, чтобы она невольно опустила голову и сама опустилась. Кобылица в самом деле опустилась, но тут же снова взмыла свечой и прыгнула вбок, чтобы стряхнуть его со спины. Чунка изо всех сил вжался ногами в живот лошади.

Кобылица грозно всхрапнула и, наконец, вспомнив свой кусачий нрав, вывернула голову, чтобы схватить его за правую ногу.

Чунка успел отдернуть ногу и с размаху трахнул ее по башке кнутовищем камчи.

Лошадь рванулась за его левой ногой и, как собака, взбешенная укусом блохи, завертелась на одном месте, пытаясь поймать его левую ногу и вышвыривая из-под копыт комья дерна, долетавшие до охающих зрителей. Чунка несколько раз промахивался, сеча кнутовищем плещущую гриву. Наконец, так саданул ее по голове, что голова гукнула, как пустой кувшин.

Кобылица всхрапнула и дала свечу. Чунка всей тяжестью перегнулся вперед, но на этот раз она прямо со свечи ударила задними копытами, скозлила, как говорят лошадники. Все это было для Чунки не ново. Новым было то, что она, ударив задом, одновременно со всего маху длинной шеи сунула голову между передних ног. Такой повадки Чунка не знал и чуть было не вывалился вперед. И только намертво клеш-нящая сила ног помогла ему удержаться на лошади.

Кобылица понесла. В ушах гудело. Плотнеющий воздух бил в лицо, как полотнище неведомого знамени. Сейчас держаться было легко, но Чунка знал, что она еще не смирилась и можно ожидать от нее всякого. По деревенской улице она мчалась в сторону Кодера. Собаки не успевали ее облаять, а только лаем перекидывали друг другу весть о мчащемся чудище.

У самой последней усадьбы, где уже кончалась улица и начинался пойменный луг, эту весть приняла маленькая собачонка и, словно считая себя последней надеждой всех остальных собак, с отчаянным лаем выкатилась прямо под ноги кобылице. Кобылица шарахнулась в сторону и очутилась перед плетнем приусадебного кукурузника. Собачонка за ней! Кобы-

лица вдруг взлетела, перемахнула через плетень и понеслась по кукурузе. Высокие кукурузные стебли с оглушительным шорохом хлестали Чунку по лицу, с метелок сыпалась в глаза пыль и труха.

Неожиданно лошадь запуталась в бесчисленных тыквенных плетях, ополоумев, проволокла их за собой, круша ими кукурузные стебли и волоча по земле вместе с плетьми полупудовые тыквы.

Собачонка, все это время заливавшаяся лаем и, видимо, искавшая в плетне дыру, нашла ее и догнала лошадь, когда она, ломая кукурузные стебли, волочила за собой тыквы, пытаясь выпрыгнуть из стреножа-щих плетей. Чужая лошадь, топчущая хозяйскую кукурузу, а главное, уволакивающая за собой родные тыквы, привела ее в такое неистовство, что казалось, от лая она вот-вот вывернется наизнанку.

И тут у кобылицы подломились передние ноги. Чунка сумел удержаться и, сгоряча вырвав кукурузный стебель, огрел ее по голове корневищем, брызнувшим комьями земли. Лошадь рванулась и выпрыгнула из тыквенных плетей.

Через несколько минут она снова перемахнула через выросший перед ней плетень и помчалась по пойменному лугу, приближаясь к шуму Кодора и оставляя за собой угасающий, но все еще победный лай собачонки. Возможно, она думала: тыквы все-таки спасла!

И опять струи затвердевшего воздуха били в лицо, и Чунка, про себя улыбаясь, думал об этой бесстрашной собачонке. Вдруг он почувствовал, что лошадь забирает вправо на большую старую ольху, росшую посреди луга. Он знал эту лошадиную хитрость, и все-таки было страшновато. Он попытался повернуть ей голову, но она не слушалась поводьев. Казалось, не лошадь, а могучее теченье несет его на дерево.

В таких случаях неопытный всадник, думая, что лошадь собирается с размаху грянуться о дерево, теряет самообладание или пытается спрыгнуть на ходу. Точно так же она может мчаться к обрыву

Но Чунка знал, что это игра на нервах. В двух шагах от ствола она внезапно замерла на всем скаку, стала, как врытая, чтобы сошвырнуть его со спины на ствол дерева. Но Чунка за несколько мгновений до этого успел откинуться назад и удержался. Лошадь, словно растерявшись на миг, подчинилась поводьям и снова помчалась по луговой пойме.

Недалеко от переправы она свернула к воде, видимо, решив испугать всадника близостью могучей реки. Разбрызгивая гальку, теперь она бежала вверх по течению.

Она пронеслась мимо людей, ожидавших парома, где стоял Кунта вместе со своим осликом. Кунта долго из-под руки глядел вслед промчавшемуся всаднику, стараясь понять, настоящая лошадь промчалась с призраком Чунки или оба они призраки - всадник и его лошадь.

Через некоторое время, видимо, от боли, которую причиняла прибрежная галька ее неподкованным копытам, она свернула на луг и домчалась до зеленого всхолмия. Чунка пустил ее вверх по тропе. Минут через двадцать она хрипло задышала и остановилась. Чунка повернул вниз. Теперь лошадь признавала всадника.

Когда они съехали на пойму, лошадь пошла ровным, послушным шагом в сторону центра села. Но Чунка снова стеганул ее несколько раз камчой, чтобы выжать из нее остатки строптивости, если они еще были в ней. Лошадь рванулась, но минут через десять сама перешла на шаг. Чунка ее больше не понукал.

Под одобрительный гул анастасовцев Чунка въехал под сень шелковицы, спрыгнул с лошади, поцеловал ее горячую, замученную морду, кинул камчу объездчику, как кидают выпитый на спор бокал, и, не говоря ни слова, пошел в сторону машины.

Он старался идти небрежной походкой, хотя едва передвигал окаменевшими от перенапряжения ногами чувствуя огненную боль в натертом межножье. Главное - никакого внимания восторженным возгласам: для чегемца это обычное дело!

Оказывается, когда он отходил от лошади, она на него обернулась или просто случайно повернула голову в его сторону. Но окружающие увидели в этом особый знак

? Лошадь, как женщина, первого любит," важно заметил по этому поводу один из анастасовцев.

Все одобрительно зацокали и закивали головами, некоторым образом вкладывая в свое киванье и цоканье далеко идущий личный опыт, извлеченный из глубин памяти.

? Слушай, парень," обратился председатель к Чунке. Он опять стоял на веранде, и, видно, ему уже рассказали, каким способом Чунка сел на лошадь." Если ты вот так спрыгнешь с дерева или, еще лучше, с крыши сельсовета и объездишь нашего Цурцумия, клянусь партией, колхоз тебе подарит патефон!

Тут, наконец, Цурцумия взбунтовался. Возможно, невольное торжество Чунки, вырвавшего у его родственника столь важную для Цурцумия победу над кобылицей, окончательно надорвало его терпение.

" Что такой! - закричал он, нервно тряся руками перед собой." Всегда Цурцумия! Цурцумия! Убей Цурцумия и построй Коммуния!

? Язык, Цурцумия! - крикнул председатель и уже ко всем: - По рабочим местам! Три часа бездельничали, а теперь три часа будут ляй-ляй конференция, как чегемский парень их лошадь объездил!

Крестьяне толпой покинули сень шелковицы и двинулись в одну сторону, на ходу обсуждая подробности случившегося. Одинокий Цурцумия шел в другую сторону.

? А ты куда, Цурцумия?! - крикнул председатель.

? Как куда?! - резко обернулся Цурцумия." В табачный сарай! Куда еще может пойти Цурцумия?!

? А-а-а, правильно," примирительно сказал председатель," иди! Ты меня, Цурцумия, совсем с ума свел!

С этими словами он повернулся и вошел в двери "правления. Владелец лошади, оседлав ее и, видимо, пока не решаясь сесть, повел ее домой, держа за поводья. Объездчик, голубея неоправданно-праздничной рубахой, понуро уходил куда-то. Под сенью шелковицы на зеленой траве, изрытой копытами кобылицы, телепался на ветерке лоскуток его рубахи, как раненая бабочка, пытающаяся взлететь.

В кузове машины и возле нее уже собралось человек десять пассажиров. Шофера все еще не было. Чунка снял рубаху и промокшую от пота майку. Он вытряхнул из них труху кукурузных метелок, протер мускулистое, худое тело большим носовым платком, счищая и сбивая с него растительный мусор. Снова оделся.

? Я схожу в одно место и приду," сказал Чунка собравшимся," если шофер придет раньше, скажите, чтобы Чунку подождал!

Собравшиеся охотно закивали. Почти все они видели, как он объездил лошадь. Чунка отправился к Анастасии. Она жила в десяти минутах ходьбы от сельсовета. И как всегда, чем ближе Чунка подходил к ее дому, тем сильнее он чувствовал волнение ревности, переходящее в сдержанное бешенство.

И хотя он точно знал, что ее время от времени покупают какие-то люди и он давно с этим смирился и знал, что ни о какой женитьбе не может быть и речи, но, несмотря на все это, каждый раз, подходя к ее дому, он начинал трепетать от уязвленного мужского достоинства. Он знал, что не удержится и изобьет любого мужчину, нет, конечно, не какого-нибудь случайного соседа, а именно такого, что пришел по этому делу. Он был абсолютно уверен, что мгновенно почувствует такого, но, как назло, ни разу не случалось, чтобы он кого-нибудь там застал.

То, что он не мог застать ни одного мужчину в доме Анастасии, только усиливало его ревность и уверенность в необыкновенном коварстве, нет, не добродушной Анастасии, но ее матери, старой ведьмы. Они жили вдвоем, Анастасия и ее мать.

Открыв воротца, он вошел в зеленый дворик и сразу же увидел свою возлюбленную. Возле кухни, пригнувшись над лоханью, она мыла голову, а мать ее стояла рядом и поливала ей воду из большой кружки. Белые, голые руки, озаренные солнцем, мелькали над мокрыми каштановыми волосами, длинными, как лошадиный хвост.

И хотя ясно было, что раз она моет голову, в доме никого нет, Чунка, пользуясь тем, что мать ее пока еще его не заметила, проходя мимо домика, успел быстрым, хищным взглядом вглядеться в низкие окна и убедиться, что обе комнаты пусты. Мягко и уже спокойно, ступая по курчавой траве, он подошел к женщинам.

? Калимера, мамаша," сказал он с ироническим добродушием.

? Калимера," сухо ответила та и стала сосредоточенно поливать дочке голову, показывая, что не намерена тратить на него время.

Она недолюбливала Чунку, чувствуя, что дочка радуется его приходу гораздо больше того, чем стоят деньги этого парня. Старуха боялась, что дочка, если за нею недоглядеть, может связаться с Чункой и вовсе бесплатно, что, по ее мнению, уже было бы настоящим, позорным развратом.

" Чунка, это ты" - узнав его по голосу, спросила Анастасия и, сдвинув голой рукой "г, она была в безрукавной кофточке - набок чадру мокрых волос, посмотрела на него исподлобья темными, промытыми глазами, улыбнулась ему ярким ртом и сверкнувшими, словно тоже промытыми, зубами. И Чунка в который раз подивился: как такую красавицу могла родить такая уродина!

? Я сейчас кончу! - радостно сказала она и занавесилась опущенными волосами.

Старуха набрала полную кружку воды и стала поливать ей голову, что-то быстро и недоброжелательно лопоча по-гречески. Старая скупердяйка, подумал Чунка, ей жалко, что я даром смотрю на голые руки ее дочки.

? Я еду в город продавать орехи," сказал он и, усилив голос, добавил: - Вечером приеду! Жди!

Он усилил голос, потому что, как только он начал говорить, старуха, до этого осторожно поливавшая голову дочке, сразу же опрокинула огромную кружку, бессознательно пытаясь сделать волосы дочки звуконепроницаемыми для слов Чунки.

? Я буду ждать тебя, Чунка! - крикнула Анастасия сквозь шум льющейся воды, показывая, что поняла его и сама может перекричать искусственный ливеУ1> матери.

? Путана! Путана! - заквакала старуха. Так народы Средиземноморья для удобства взаимопонимания именуют женщин древнейшей профессии.

Чунка повернулся и вышел со двора. У ворот он с раздраженной проницательностью оглядел деревенскую улочку, стараясь угадать, не идет ли какой-нибудь мужчина в сторону Анастасии. Но улочка была пустой, и Чунка, как всегда, отходя от дома Анастасии, все меньше и меньше ее ревновал, а у машины уже и вовсе о ней не думал.

Он залез в кузов, где расположились все, кто собирался в город. Чунка уселся на один из своих мешков. В кузове в новенькой форме стоял могучего сложения красноармеец. По обличию его Чунка понял, что он грузин, но не из местных, потому что такого богатыря он обязательно приметил бы раньше. Чунка залюбовался им.

Ему нравились такие парни, в которых чувствовалась заматерелая мощь. А ведь этот парень еще служил, значит, он был года на два-три моложе его. Чунка хоть и был сильным и необыкновенно цепким парнем, но вот такой заматерелой мощи в нем не было. А он о ней мечтал. Красноармеец, заметив, что Чунка любуется его сложением, улыбнулся ему в знак того, что ценит одобрение его могущества.

? Вес" - спросил Чунка,

? Девяносто," скромно пригашая впечатление, ответил красноармеец и в знак вежливости сам спросил у Чунки: - А твой"

Гордость не дала Чунке соврать.

? Семьдесят," сказал он не без некоторой сокрушенности.

? Тоже неплохо," примирительно заметил красноармеец.

? Не знаю," пожал плечами Чунка," аппетит, как у волка, а вес почему-то не растет.

? Это от породы идет," пояснил красноармеец," у меня отец тоже такой.

? Садись," сказал Чунка и кивнул на второй мешок.

Красноармеец сел, и Чунка с удовольствием услышал, как орехи под ним хрястнули. Они познакомились. Красноармейца звали Зураб. Оказывается, он житель Мухуса. Сейчас он прибыл из России на побывку домой и на денек заскочил сюда к дяде.

Тут появился шофер и стал быстро собирать с пассажиров по три рубля. Он слегка кивнул Чунке, как бы по рассеянности недоузнавая его, чтобы как бы по той же рассеянности взять и с него три рубля. Это Чунку слегка огорчило. Он бы и так ему обязательно дал деньги, но что поделаешь, шоферы - люди капризные, избалованные.

Грузовик запылил в город. По дороге Зураб и Чунка, разговаривая о том о сем, естественно, вышли на героические случаи из своей жизни.

? В прошлом году," сказал Зураб," у меня был такой случай. Я сам в городе Брянске служу. И у меня там была девушка. Зоя звали. Она жила на окраине. И вот однажды вечером мы с ней сидим на скамейке и к нам подходит местный парень. Немного выпивший. И начинает приставать. Мол, отбиваешь наших девушек, мол, кто ты такой, тем более кавказец. А я шучу, потому что Зоя знает мою силу и самолюбие не задевает. А он не отстает. Еще больше злится на мои шутки, тем более в темноте мое телосложение не очень понимает. И он горячится.

? Отойдем на пару слов! - говорит.

И не один раз. Много раз говорит. Ну, драться с ним с моей стороны было бы даже не честно. Я перворазрядник по штанге, но откуда он знает. Тем более в темноте телосложение незаметно. И тем более мы сидим, а он стоит. И тем более он немного выпивший. И чем больше я отшучиваюсь, тем больше он горячится, думает, что я мандражирую.

Наконец, мне надоело. А Зоя ему не говорит, какой я из себя, потому что тамошние девушки вообще любят, чтобы за них дрались. И он мне надоел, наконец. И я вот что придумал.

Напротив скамейки, где мы сидели, был дом. И был жаркий, как сейчас помню, августовский вечер. В России тоже бывают жаркие вечера. И в этом доме окна были открыты, и там семья сидела за столом и ела арбуз. Муж, жена, ребенок и какая-то старуха, похожая на тещу. И они ели большой астраханский арбуз. Долго ели. А мы с Зоей шутили над этим арбузом. Она мне сказала, что если ты меня любишь, попроси ломтик арбуза, потому что жарко, пить хочется. Она знала, что я у незнакомых людей не буду просить арбуз, но она так шутила, одновременно проверяя, на что я способен ради нее.

И вот как раз в этот момент этот парень подошел и начал приставать. И мне он, наконец, надоел.

? Ну, хорошо," говорю," отойдем, поговорим, если ты так хочешь.

И когда я встал со скамейки и он увидел мое телосложение, ему, конечно, это сильно не понравилось. Но он, между прочим, не смандражировал.

? Пойдем," говорит.

И вот мы через тротуар отходим к этому домику, где были раскрыты окна и семья ела большой арбуз и никак не могла его съесть, потому что арбуз был большой, астраханский. Но и семья была настойчивая, и старуха не отставала от молодых. И мы с Зоей это все видели и потому смеялись. А там перед окнами был заборчик и цветы. Палисадничек называется. И мы теперь стоим перед этим заборчиком.

? Парень," говорю," ты слишком разгорячился. Тебе надо скушать арбуз и ты успокоишься.

А он ничего не понимает и злится при виде моего телосложения, как будто я от него скрывал свое телосложение.

? При чем арбуз?! - говорит. Но не отступает.

? А вот," говорю," при чем!

Хватаю его обеими руками за поясницу, кладу, как тренировочный вес, на грудь и кидаю через палисадничек прямо в окно. Окно невысокое - там так принято на окраинах. А мы были на окраине, потому что там Зоя жила.

Он влетает в окно. Шум, крик, визг! Я сразу же возвращаюсь и сажусь на скамейку. Зоя умирает от хохота. Через несколько секунд опять через это же окно выскакивает этот же парень и бежит.

? Держи его! - кричит хозяин, высовываясь из окна.

? Кого держать," говорю," в чем дело"

? Пьяный вор," говорит," сейчас залез в окно, но при виде меня упал, вскочил и выскочил в окно.

И теперь мне тоже смешно слышать его слова, потому что он фактически в майке и мускулатуры фактически нет и его никто не мог испугаться. И мне смешно, но правду не могу сказать.

? Не знаю," говорю," какой-то шум был, но мы ничего не поняли.

А Зоя умирает от хохота, и он это замечает. И он чувствует, что мы как-то связаны с этим парнем. И он правильно чувствует, но доказать не может.

" Мне," говорит," очень даже странно, что вы ничего не заметили. Тем более ваша подружка хохочет, когда ничего смешного не происходит.

И тут он с женой и мальчиком выходят на улицу и осматривают свой налисадничек, чтобы по вытоптанным цветам определить вора.

А у Зои глаз был - не дай бог! И она, конечно, заметила, что когда все вышли из дому, старуха, пользуясь случаем, налегла на арбуз. И она меня толкает в бок и совсем умирает от хохота. И тогда этот мужчина в майке подходит к нам и спрашивает:

" Чем объясняется веселье девушки"

Я ему показываю на окно и делаю вид, что раньше тоже Зоя смеялась над аппетитом этой старушки. И ему эта наблюдательность Зои очень понравилась. И он быстро успокоился и начал тихо, чтобы жена не слышала, рассказывать, как он всю жизнь страдает от аппетита тещи- Рассказывает и одним глазом смотрит в окно, где теща уже добивает арбуз. Но тут жена его, видно, догадалась, о чем он гоаорит, и строгим голосом позвала его. И он пошел, делая вид, что не успел рассказать, а на самом деле все успел. И они ушли, а мы с Зоей от души смеялись весь вечер.

Чунка с удовольствием выслушал рассказ Зураба и в ответ подобрал случай из своей жизни, тоже связанный с беготней. Однажды у выхода из базара его окружили четыре городских хулигана. Одного из них он в прошлый приезд избил за то, что тот пытался стащить круг сыра у старой крестьянки, продававшей его.

И в следующий его приезд в город, когда он продавал фасоль, тот хулиган его приметил, собрал своих дружков и вместе с ними хотел его избить. Чунка понял, что он один с четырьмя не справится, что вместе они его изобьют, и пошел на военную хитрость.

Он неожиданно опять вмазал тому, которого избил в прошлый раз за подлое дело. Тот рухнул, а Чунка побежал. Он хорошо бегал и мог сбежать от них. Но он сбежать не хотел, он хотел растянуть преследователей. Через два квартала он заметил, что один из них вырвался вперед. Чунка сбавил ход и дал ему догнать себя. Чунка и ему врезал изо всей силы, и тот упал. Чунка побежал снова. Те двое, видя, что Чунка бежит, и считая, что он их боится, продолжали преследование. И третьему он дал догнать себя и третьему врубил от души, а четвертый, догадавшись, наконец, что д?)ло плохо, повернул на ходу и сбежал,

Так, болтая о том о сем, они приехали в город, и красноармеец первым спрыгнул за борт, и Чунка с удовольствием услышал увесистый чмок его ботинок об асфальт. Чунка подал ему мешки, и тот помог донести их до базара, где они расстались довольные друг другом.

* * *

Чунка быстро продавал свои орехи. С шутками-прибаутками, демонстрируя домохозяйкам полноцен-ность и тонкоскорлупость чегемских орехов, он"гребанув из мешка, тут же с хрустом раздавливал в большом кулаке один-два ореха и, протягивая лоснящуюся маслом ладонь, давал убедиться в полноценности раздавленного ядра.

? Не орех - голубиное яйцо! - кричал он.

От покупательниц не было отбоя. Рядом с ним торговал орехами цебельдинский армянин, с которым Чунка переговаривался по-турецки, потому что тот плохо знал русский язык. У того товар шел медленнее, он не мог в одной ладони раздавить орех об орех. Далековато цебельдинскому ореху до чегемского, далековато!

Когда сосед спросил у Чунки, откуда он родом, Чунка, верный своему обычаю в городе никогда не называть свое село, ответил:

? Я из верхних.

В городе всякое может случиться. Не надо, чтобы лишние люди знали, откуда ты родом. Он уже приканчивал свои орехи, когда в ряду, отведенном под продажу орехов, фасоли, кукурузной муки, появился комсомольский патруль. Он проверял у крестьян справки, что колхоз разрешил им выехать в город продавать свой товар. Таким образом в те времена поддерживали в колхозах трудовую дисциплину. Если справки не оказывалось, колхозник должен был прекратить торговлю и ехать домой.

У Чунки такой справки не было. Конечно, он мог ее получить в правлении колхоза, но ему было лень туда идти за три километра. Да и проверяли редко. Так что он надеялся - пронесет. Но сейчас патруль приближался неумолимо.

Когда патрульные, всего их было трое, были от него за несколько продавцов, Чунка, раздраженный приближающейся неприятностью, бросил своему соседу по-турецки:

? Партия - это сила, а вот этот комсомол... чего подскакивает"

На беду один из патрульных, оказывается, знал турецкий язык и, услышав слова Чунки, очень нехорошо посмотрел на него. Он стал переговариваться со своими товарищами, все так же нехорошо посматривая на Чунку. Было ясно, что он переводит на русский язык его слова.

Чунке стало неприятно. Он почувствовал, что невольно забрел в область того городского безумия, над которым легко смеяться в Чегеме, а здесь это может плохо кончиться. Неприятное чувство усилилось, когда после переговоров со своими товарищами этот парень одного из них куда-то услал. За милицией - кольнула догадка.

Теперь двое продолжали проверку справок, и Чунке очень не понравилось, что, когда очередь дошла до него, они пропустили его и сразу же приступили к следующему. Вернее, приступил один из них, а тот, что понял его слова, остался стоять возле него, положив на прилавок аккуратненькую ладошку с чернильными пятнами на указательном пальце. При этом он не смотрел на Чунку, а смотрел в ту сторону, куда ушел один из его товарищей за милицией.

? А чего у меня не спрашиваете" - дерзко бросил Чунка, понимая, что этот теперь от него не отступится.

? У тебя в другом месте спросят," сказал патрульный, почти не разжимая губ и продолжая смотреть туда, куда он смотрел.

? Ну и что будет" - презрительно спросил Чунка, стараясь перешибить собственную унизительную тревогу.

? Увидишь," кратко ответил тот, словно уже решив его судьбу и не удостаивая взглядом того, чью судьбу он решил.

? Вот что будет, змея! - сказал Чунка, взорвавшись и сжав правую руку в кулак, и, перехватив ее у локтевого сгиба левой рукой, выразительно потряс ею у самого лица этого парня. Тот, не шелохнувшись, продолжал смотреть вперед.

Но Чунка уже знал - что-то будет. Минут через пятнадцать пришел пожилой милиционер с патрульным комсомольцем, и тот, что стерег Чунку, отошел с милиционером на несколько шагов.

? ...Партия - это сила," донеслись до Чунки его же слова," а вот этот комсомол... чего подскакивает.

Не врет, сволочь, подумал Чунка, удивляясь, что его же слова, почти шутливые, сейчас каким-то образом наполняются грозным смыслом бессмысленного безумия политики.

Милиционер что-то отвечал этому парню, и Чунка сразу же по выговору определил, что тот абхазец. Блеснула надежда. Сейчас, подумал он, главное - не выдать, что я тоже абхазец.

? ...Потом придем и подпишем," донеслись до Чунки последние слова патрульного комсомольца, и тот пошел догонять своих товарищей, даже не взглянув на Чунку.

Подошел милиционер.

? Пшли, пжалста," сказал он с непреклонной вежливостью и сильным абхазским акцентом.

? Дай продать орехи, потом пойдем," сказал ему Чунка по-русски, стараясь внушить ему, что сам не придает своим словам никакого значения и призывает его к тому же.

? Не пойдешь - силой возьмем," ответил милиционер, отсекая такую возможность.

Патрульные были еще слишком близко, и Чунка решил, что не здесь, а по дороге откроет ему, что он абхазец.

? Ты присмотри," кивнул он цебельдинцу на свои орехи,? я быстро приду.

? Хорошо," сумрачно согласился тот.

Когда они с милиционером покинули базар, Чунка сказал ему по-абхазски:

? Неужто ты, абхазец, меня, абхазца, отдашь им в руки"

Милиционер на несколько секунд опешил и остановился.

? Ты абхазец?! - сердито спросил он у него по-абхазски, хотя это уже ясно было и так.

? А кто ж еще," ответил Чунка.

? Откуда ты" - спросил милиционер.

? Из верхних," сказал Чунка." Неужто ты меня за какие-то чепуховые слова отдашь им в руки"

" Чепуховые слова," сердито повторил милиционер," вы, верхние, до сих пор не понимаете время, в котором стоим.

? Я же благодетельницу не тронул," вразумительно сказал Чунка, уже почувствовав туповатость милиционера,? я же только про этих недомерков...

? Ты совсем дикий! - взгорячился милиционер." Партия" это... это... это вроде хорошей, породистой кобылицы, а комсомол ее жеребенок. Неужто хорошая кобылица даст в обиду своего жеребенка?!

? Ну, ладно, я ошибся," сказал Чунка, преодолевая отвращение к себе,? я на базар не вернусь... Скажи, что ои сбежал по дороге... Не мог же ты стрелять в человека за то, что он чего-то ляпнул невпопад?

? Это политика! - вскричал милиционер." Меня проверят! Даже не заикайся, что ты такое предлагал мне!

Чунка понял, что с этим служакой не договоришься, и озлился иа себя за самую попытку договориться.

? Заткнись! - оборвал он его, намеренно выказывая неуважение к его возрасту." Делай свое предательское дело.

Теперь они молча шли по главной улице города.

Чунка был так разъярен предательством этого милиционера, что даже не хотел сбежать. Будь милиционер не абхазцем, он непременно сбежал бы. При его легконогости догнать его было бы непросто. Но сейчас он был так уязвлен в самую сердцевину своего родового чувства, что даже хотел, чтобы предательство этого отступника проявилось во всей позорной полноте.

Пройдя центр города, они вошли в дежурное помещение городской милиции. Милиционер стал подобострастно докладывать дежурному капитану о происшествии на базаре, и опять прозвучали слова:

? ...Партия" это сила, а вот этот комсомол... чего подскакивает...

Чунка, все больше удивляясь, чувствовал, что чем чаще повторяются эти случайные слова, тем они делаются грозней, неотвратимей и, главное, наполняются каким-то дополнительным смыслом, который он явно не чувствовал, когда говорил, а сейчас оказывалось, что этот смысл в них все-таки был.

Дежурный, пока милиционер ему докладывал,' бросил несколько взглядов на Чунку. Чунке показалось, что в глубине этих взглядов таилась тень жалости к нему. Это усилило его тревогу.

? Отведи его к следователю," сказал дежурный и, назвав фамилию следователя, добавил: - Он сейчас свободный...

? Пошли," сказал милиционер, и они вышли из дежурки и стали по лестнице подниматься на второй этаж.

? Только кайся," сказал ему в спину милиционер, когда они поднимались по лестнице," скажи: по дурости сболтнул... Больше ничего не говори!

? Заткнись и делай свое предательское дело! - ответил Чунка, не оборачиваясь.

Теперь они шли по длинному коридору второго этажа, освещенному электрическими лампочками. Милиционер остановился перед одной из дверей и, явно набираясь решительности, приосанился. Потом он осторожно приоткрыл ее и, не входя, спросил:

? Разрешите?

? Входи! - раздался уверенный бас.

Тот вошел, и Чунка остался один возле дверей. Двое молоденьких милиционеров, бодро стуча сапогами, словно спеша на какой-то праздник, проходили по коридору. Один из них, метнув взгляд на Чунку, стоявшего у дверей, кивнул другому:

? Не завидую!

? Уж не позавидуешь! - согласился второй, и оба, почему-то рассмеявшись по этому поводу прошли дальше, спеша на свой праздник.

Чунке стало тоскливо. Он удивился, что о нем уже все знают. Неужто его слова были такими важными"

На самом деле эти милиционеры о нем ничего не знали. Они просто видели, у каких дверей он стоит, и понимали, какой там следователь. А следователь был такой, что уже имел два строгача за грубое обращение с подследственными и рукоприкладство. Выговоры были строгими по форме и дружескими по содержанию.

Иначе и не могло быть. Ведь нельзя объявить пьянство великим источником национального оптимизма и в то же время всерьез преследовать пьяных дебоширов

И точно так же торжество права силы над силой права на практике приводило к вакханалии грубости и нарушению собственных инструкций со стороны носителей власти. Ибо, если сама идея права силы узаконена, то она уже несет в себе пафос полноты самовыражения, то и дело выхлестывающего за рамки инструктированного приличия.

И хотя эти выхлестывания формально не поощрялись и кое-кто иногда получал за это выговоры, однако люди, облеченные властью, чувствовали, что Эти перехлесты, хотя и не совсем желательная инерция, но инерция, в конечном итоге подтверждающая действия в желательном направлении.

...Милиционер вышел, и, жестом приглашая его в приоткрытую дверь, шепнул по-абхазски:

? Кайся, говори, что по глупости сболтнул...

? Заткнись, предатель," процедил Чунка и вошел. Он решил быть как можно более осторожным

и в то же время боялся, как бы из-за своей осторожности не прозевать оскорбления. Поэтому горбоносое лицо его одновременно выражало сдержанность и отвагу, как бы контролирующую эту сдержанность.

А лицо и фигура сидевшего за столом человека выражали силу, уже слегка расползающуюся от отсутствия хотя бы тренировочной дозы сопротивления этой силе. Покуривая, он с минуту молча рассматривал Чунку

? Вон ты какой," сказал он не без любопытства и жестом указал на стул," садись, не бойся.

? А чего мне бояться," ответил Чунка и своей покачивающейся походкой пересек комнату и сел напротив следователя.

Следователь милиции, по существу дела, имел право тут же позвонить в НКВД. Он мог позвонить и передать его туда. Но он также имел право и допросить его. Учитывая, что после допроса его все равно надо было переправить смежникам, так в милиции называли чекистов, в самом допросе не было никакого нарушения правил.

Поэтому, но и не только поэтому, следователь решил его допросить. Видеть, как человек на глазах постепенно сплющивается от страха, доставляло его душе сладостное удовольствие. И то, что на лице этого парня он сейчас не замечал ни страха, ни униженности, его не только не беспокоило, но, наоборот, оживляло его творческую энергию. Слишком многие люди в его кабинет входили уже готовенькими и это как-то ослабляло ощущение, что он сам своими руками перелепил человека.

? Значит, "партия - это сила, а этот комсомол... чего подскакивает"? Такая у нас установка на сегодняшний день" - спросил следователь и, выдыхая дым, выразительно посмотрел на Чунку.

Чунка пожал плечами и ничего не ответил. Он вдруг обратил внимание, что на столе следователя стоит не канцелярская, а школьная чернильница-непроливайка.

А дело было в том, что от темпераментного кулака следователя часто страдал неповинный стол, на который выливалась опрокинутая канцелярская чернильница. Вот он и пошел на это смелое упрощение убранства стола, и скромная чернильница выглядела на ней, как проституточка, напялившая школьную форму. Кстати, этот следователь не спешил с писаниной: тише едешь - дальше будешь.

? Откуда ты приехал" - спросил он у Чунки, как бы выпуская его из когтей лобового вопроса.

? Я из верхних," с достоинством ответил Чунка. Следователь почувствовал легкое раздражение.

? Из верхних," усмехнувшись, повторил он," горец, что ли"

? Да," сказал Чунка. Раздражение почему-то нарастало.

? Я вижу, ты гордишься тем, что горец" - не без ехидства спросил он у него.

? А почему бы не гордиться," сдержанно отпарировал Чунка.

? Значит, у нас теперь такая установка," снова повторил следователь, показывая, что возвращает Чунку с мифических высот к грозной реальности низины,?? "партия - это сила, а этот комсомол... подскакивает"?

? Это же шутка," снова пожал плечами Чунка, но невольно в голосе его прозвучало брезгливое: до чего прилипчивые!

Эта нотка не осталась незамеченной следователем.

? Далеко заведут тебя твои шуточки," сказал он уверенно и неожиданно даже для самого себя повернул колесо," но, по-моему, ты простой деревенский парень. Эту отработанную формулу тебе кто-то подсказал. Я тебе даю честное слово, что если ты назовешь человека, от которого ты ее услышал, я сделаю все, чтобы тебе помочь...

Следователь почувствовал прилив творческой радости. Как это он сразу не догадался. Конечно, такую формулу этот парень от кого-то услышал! Он ее и повторил, может быть, сам до конца не понимая, что является рупором враждебной пропаганды.

Творческая радость нарастала. Одно дело передать смежникам деревенщину, сболтнувшего что-то, а другое дело самому нащупать следы антисоветской группки!

Хорошо, что не поленился поговорить с этим джигитом!

? Ха! - усмехнулся Чунка, услышав знакомый оборот разговора, и сам забылся на несколько мгновений." Вот у нас и новый председатель сельсовета такой! Чуть что: "Кто тебя научил"? Да вы что думаете -" у нас своей головы нет" Да у нас почище ваших есть головы... Взять хотя бы дядю Кязыма...

Чунка осекся, почувствовав, что сказал лишнее, нельзя было называть дядю Кязыма. Впрочем, мало ли абхазцев с таким именем...

Как только Чунка заговорил, следователь ощутил тоскливое угасание творческой радости: партнер не только не включился в игру, а просто-напросто издевался над ним под видом деревенского простачка.

И хотя до этого мысль о существовании какой-то подпольной группировки подследственный ему внушил именно тем, что он сам, как деревенщина, не мог придумать такую формулу, теперь следователь решил, что этот парень - птица гораздо более высокого полета, и он мог сам сочинить такую формулировку.

Однако этот новый поворот мысли не отсекал желанной, первоначальной догадки, что группировка существует. Да, группировка существует! Только этот парень занимает в ней гораздо более видное место! И сразу же, как только он это подумал, всплыл неопровержимый аргумент, и он, сдерживая гневное торжество, спросил у Чунки:

? А что ,это ты, горец, так складно по-русски говоришь"

Чунка пожал плечами.

? Пушкин, армия," сказал он и, подумав, добавил: - Ну, и базар, конечно.

В те времена имя Пушкина в мещанских кругах почему-то имело шутливо-презрительное хождение: Пушкин знает, Пушкин за тебя сделает, и так далее.

В этом смысле следователь сейчас и воспринял имя Пушкина как чудовищное, наглое и хитрое издевательство. Хитрость состояла в том, что этот парень к имени Пушкина приплел армию и базар, которые и в самом деле могли быть источником знания русского языка.

? Значит, Пушкин" - спросил следователь, еле сдерживаясь и в то же время показывая, что понял издевательство и нарочно отсекает его о г маскировочных слов.

? Да," сказал Чунка гордо,? Пушкин, Александр Сергеевич.

Это было новое издевательство: делать вид, что следователь еще не понял его издевательства и тем самым продолжать издеваться!

? Значит, Пушкин" - повторил следователь и почувствовал острую боль в конце спинного хребта,

точную, неостановимую предшественницу яростной вспышки

? Конечно, Пушкин," сказал Чунка," а кто же еще?

? Я твою мать-неремать! - заорал следователь и грохнул кулаком по столу, так что пепельница перевернулась и окурки рассыпались." Я тебя сгною в Сибири, кулацкое отродье, я тебя...

Но Чунка уже не слышал ни грохочущего кулака, ни грохочущих слов следователя. Опасное дело - оскорблять родительницу горца и четырежды опасное, если она в могиле!

Месть, святая месть! Огненный смерч, пыхнувший в голове, мгновенно выжег в ней мусор жизнезащит-ных рефлексов! И голова, очищенная от этого мусора, с ясной хищной прозорливостью стала искать самый верный способ сотворения мести.

Прыгнуть через стол" Закричит, и прибегут другие. Да и пистолет, наверное, в столе. Надо заставить его закрыть дверь и тогда расправиться с ним. Пока взломают дверь и ворвутся, он успеет сделать свое дело!

И вдруг лицо Чунки на глазах следователя увяло, плечи опустились, и он пригнул повинную голову. Такой быстрой ломки даже этот матерый следователь не ожидал. Тяжело дыша, он замолчал и прислушивался к боли в позвоночнике - боль исчезла. Так бывало всегда.

? Понял, дубина, с кем шутишь" - сказал он и стал сгребать окурки в пепельницу.

? Да," сказал Чунка понуро.

? Так скажешь, кто тебя научил установке?

? Да," почти шепотом ответил Чунка, испуганно озираясь," только закрой дверь.

? Зачем?

? Это большой человек... Очень большой человек... Его люди везде... Даже здесь они...

? Здесь у нас?! - переспросил тот, чувствуя, как от мертвящего восторга шевельнулись волосы на затылке.

? Да," почти шепотом выдохнул Чунка и отчаянно кивнул на дверь в том смысле, что крайне опасно говорить об этом, пока дверь не заперта.

Следователь почувствовал, как мертвящий восторг, двигаясь от затылка, дошел до кончиков пальцев, холодя их. Смрадно-сладостная музыка еще недавних процессов зазвучала в голове. О, мудрость вождя, уничтожившего сотни тысяч врагов! А кое-кто сомневался в нужности. Мало, мало уничтожали! И вдруг мысль пронзительной точности просверкнула в голове: из самого факта, что было так много разоблаченных врагов, неопровержимо следует, что их было еще больше! Как же это до сих пор никому в голову не пришло"!

Мысли одна плодотворней другой лихорадочно мелькали в голове. Продолжая думать о великих последствиях того, что он узнает сейчас, следователь вытащил ключ из ящика стола, стараясь не шуметь, подошел к дверям, даже выглянул в коридор, потом аккуратно затворил дверь, волнуясь, сунул ключ в скважину, и, когда щелкнул повернутый ключ, что-то вдруг обрушилось на него и поток мыслей оборвался. Это Чунка неимоверной силы ударом кулака по затылку, как ударом кукурузной колотушки, оглушил его.

Грохот обрушившегося на пол тяжелого тела был услышан в коридоре одним из проходивших работников милиции. И он, зная повадки этого следователя и возмущенный тем, что тот переходит всякие границы, толкнулся в дверь, но она была заперта.

? Открой сейчас же! - крикнул он и стал трясти дверь.

Молчание.

? Зверюга, что ты там делаешь"! Открой! Молчание.

Мгновенность сотворенного возмездия опьянила Чунку, но как-то не утолила его до конца. Он брезгливо ткнул ногой неподвижное тело, явно призывая его к жизни, чтобы со всей полнотой лишить его жизни. Но тело оставалось неподвижным и он остановился. Он не знал сейчас - следователь жив или мертв, но в конце концов это теперь не имело значения. Главное - возмездие сотворено. Он, Чунка, стоит над поверженным мерзавцем. Да. негодяй, оскорбивший память его матери, лучшей из матерей, как падаль, лежит на полу, а он. Чунка, стоит над ним!

Но ему хотелось еще что-нибудь сделать. Но что" И вдруг он вспомнил свою тигриную мечту. Настал ее час! В дверь уже стучало несколько кулаков, в нее толкали плечами. Там. в коридоре, поняли, что случилось нечто другое, не то, что предполагал работник милиции, услышавший грохот свалившегося тела. Надо было торопиться! И Чунка заторопился, но вдруг ощутил, что не может. То ли от волнения, то ли от подсознательного генетического ужаса горца перед возможным осквернением трупа он почувствовал, что тигриная мечта не сотворяется.

Однако через несколько секунд он сообразил, что тигриную мечту можно заменить ее шакальим вариантом -" чернилами. Он схватил со стола многозначную чернильницу и стал, как перечницу, трясти ее над мясистым лицом следователя.

Равномерно орябив чернилами все его лицо, он отбросил чернильницу и уселся за стол, решив вынуть из его ящика пистолет и отстреливаться до последнего патрона. Рванул ящик стола, но тот оказался пуст.

Дверь трещала, и кто-то кричал: "Где завхоз?! Достаньте лом у завхоза!" Чунка на мгновение растерялся, не зная, чем защищаться, и посмотрел по сторонам. И вдруг он мельком увидел за окном ветку шелковицы, трепещущую на ветерке. Он вспомнил утреннюю шелковицу, вспомнил мокрое, улыбающееся ему исподлобья лицо Анастасии, и внезапно его озарило: он отомстил и уже имеет право на жизнь!

Чунка вскочил и распахнул окно. Шелковица росла в трех метрах от окна. Милицейский двор был пуст. Рывком на подоконник, прицелился телом к ближайшей ветке, мелькнуло с веселым отчаянием: вторая шелковица - поймают - на третьей повесят! - и прыгнул.

Через минуту он уже стоял на земле и быстрыми шагами пересекал милицейский двор. Именно в этом не было особенного везения. В ту минуту, когда он прыгал на шелковицу и слезал с нее, никто его не видел, а по двору милиции мало ли проходит разных людей. Он вышел на улицу, повернул на углу и пошел по дороге, ведущей в сторону Чернявской горы. Через несколько минут не выдержал и припустил до самой горы.

Из города вниз к Гаграм и вверх к Очамчирам вела вдоль моря одна шоссейка. Он знал, что ехать или идти по ней смертельно опасно; вскоре ее обязательно перекроют в нескольких местах. Перемахнув через Чернявскую гору и дальше с холма на холм, ни разу не спустившись на шоссе, он шел в сторону Анастасовки. Он шел остаток дня и большую часть ночи и только перед самым рассветом вышел к Анастасовке. Месть и свобода его так возбудили, что он за всю ночь ни разу не остановился, потому что не чувствовал усталости.

* * 4

А в это время в городской милиции чрезвычайное происшествие приняло неожиданно крутой оборот. Когда взломали дверь и увидели следователя, лежащего на полу с лицом, обрызганным чернилами, некоторые не могли сдержать злорадного хохота. Тем более что следователь быстро пришел в себя. Собственно говоря, он еще раньше пришел в себя, но от страха делал вид, что все еще без сознания. Он не знал, что Чунка выпрыгнул в окно.

Когда о случившемся доложили начальнику милиции, он приказал всем видевшим преступника, а их оказалось шесть человек, перекрыть в нескольких местах шоссейную дорогу и проверять всех пешеходов, фаэтоны и машины, идущие из города.

В самом факте побега этого деревенского болтуна ничего особенного не было. Но для личной судьбы начальника городской- милиции дело осложнялось тогдашней общей политической обстановкой в Абхазии. В сущности, начальник милиции был единственным человеком абхазского происхождения, оставленным к этому предвоенному году на реальной руководящей должности. Двух-трех абхазцев, не имевших никакой практической власти, однако, как некие чучела автономии, выставленных на высоких должностях, нельзя было принимать всерьез

Полная грузинизация Абхазии была суровой политической реальностью того времени. Разумеется, это было дело бериевской администрации, и грузинский народ не имеет к этому никакого отношения. Однако это временно омрачило братство наших народов. Временно, а не навсегда, как я надеюсь.

Только рассказав всю правду о том, что было, мы можем оторвать глаза от этой правды, оставить ее позади и честно смотреть друг на друга. Иначе она, эта правда, будет еще долго гнить в наших душах.

Центростремительная тенденция к сокращению всякой дроби человеческих и национальных отношений лежит в самой сущности диктатуры.

В Грузии это сокращение дроби проходило, как и во всей стране, но принимало дополнительную уродливую форму опьянения от самого факта, что Сталин - грузин. Таинственные слухи о Пржевальском тогда еще не циркулировали, и мы не будем касаться этой темы, тем более что и без лошади Пржевальского в этой главе достаточно много говорится о лошадях.

Вернемся к начальнику милиции. Итак, в этой суровой реальности он, абхазец, оставался начальником городской милиции Мухуса. И потому у многих местных руководителей он вызывал раздражение, как некая неприятная шероховатость на гладко отполированной поверхности национальной политики.

Как он мог оставаться? Во-первых, хотя политика эта исходила из Тбилиси, но именно в Тбилиси его непосредственное руководство ценило его как опытнейшего оперативника. Он двадцать лет работал в милиции и каждый уголок Абхазии со всеми особенностями его местных завитков знал великолепно. Он знал не только абхазский и русский, но совершенно чисто говорил на грузинском и мингрельском языках. Это последнее обстоятельство работало на него, может быть, больше, чем качества опытного оперативника. Кроме того, он неплохо знал турецкий и греческий языки.

Он был храбр, во многих опасных операциях (преступники, абреки) принимал личное участие, обстоятелен, хитер, искренне любил Сталина и был абсолютно предан его политике.

Однако, несмотря на все эти качества и поддержку непосредственного руководства из Тбилиси, говоря языком вождя, постоянно действующий фактор оказался сильней. Два года назад его все-таки сняли с должности начальника городской милиции и он несколько месяцев ходил без работы. Конечно, его устроили бы на работу, но на гораздо более низкой должности. Однако он вскоре был восстановлен на своей прежней должности. Помог необычайный случай.

В тот день, возвращаясь с охоты, он проходил неподалеку от военного объекта, который был возведен здесь за последнее время. Ввиду особой важности этого объекта жители небольшого поселка, расположенного рядом с ним, были выселены и расквартированы в городе. Поселок заняли люди, непосредственно работавшие на объекте.

И вот вместе со своей охотничьей собакой, проходя мимо этого поселка, он встретил там человека, показавшегося ему подозрительным. Каким-то оперативным чутьем (по-видимому, верхним) он почувствовал, что человек этот не местный. Тогда что он здесь делает" Попросил прикурить, перекинулись несколькими словами. Оказалось, что человек этот действительно приехал из Батуми к родственнику, раньше жившему в этом поселке, а теперь куда-то переселившемуся. Опытному оперативнику показалось странным (для кавказца), что родственник не знает о том, что его родственник уже два года здесь не живет.

Он сказал этому человеку, что знает, где теперь в городе живет его родственник, и может к нему отвести его. Простодушие, с которым последовал за ним этот человек, только усилило его подозрения. Скорее всего это был посыльный, которому поручили узнать, живет ли все еще в поселке нужный кому-то человек.

С перепелками, болтающимися иа поясе, он этого человека, как живую перепелку, доставил чекистам. Все оказалось так, как предполагал начальник милиции. В самом деле в Батуми была шпионская резиденция и она действительно заинтересовалась этим объектом, а этого человека просто за деньги через подставное лицо прислали узнать, живет ли там еще нужный им человек.

Разумеется, посыльному сказали, что речь идет о каких-то личных взаимоотношениях, до времени не позволяющих тому, кто его посылал, приехать прямо. Короче, благодаря бывшему начальнику милиции была раскрыта настоящая, а не липовая шпионская организация.

И вот именно тогда могучая поддержка смежников помогла ему сесть на прежнее место. Однако постоянно действующий фактор продолжал действовать в силу того, что он был, как метко заметил вождь, именно постоянно действующим фактором.

С год назад по течению этого фактора из Зестафона приплыл человек, которого назначили заместителем начальника милиции. За этот год он уже неоднократ-- но подкапывался под своего начальника с явной целью сесть на его место. Он слишком спешил. Было похоже, что в глубине души он не был уверен в постоянстве постоянно действующего фактора.

Начальник несколько раз намекал ему, что знает о его интригах в обкоме, но тот не унимался. Действовал он грубовато, но и не без оглядки, точно зная, что начальника пока что поддерживает его непосредственное руководство из Тбилиси. Был даже случай, и он об этом знал, что его хотели взять на работу в Тбилиси.

Местное руководство тоже все еще колебалось в силу той же поддержки начальника его тбилисским руководством да и для пользы дела считало, что зестафонский кадр должен набраться опыта', подождать. Время и так работало на него, но он пытался опередить скорость постоянно действующего фактора, а это тоже не одобрялось.

Так обстояли дела, когда милиционер вместе с Чун-кой был отправлен дежурным к следователю. Дежурный, как только они вышли, доложил заместителю начальника милиции о происшествии на базаре. Заместитель вошел к начальнику с предложением немедленно отправить преступника в НКВД. Начальник, не придав большого значения этому происшествию, сказал, что торопиться некуда, отправят его туда после допроса.

И вот преступник сбежал, и заместитель начальника, почти не скрывая торжества, вошел к начальнику с напоминанием о своем предложении, которое объективно, как тогда говорили, предупреждало побег, а начальник по меньшей мере проявил головотяпство. И сейчас, выслушав это напоминание, начальник понял, что у зестафонского выскочки никогда раньше не было в руках такого выигрышного козыря. В сущности, он еще не побежал с доносом только для того, чтобы по ответной реакции начальника почувствовать, насколько крепко его все еще поддерживает Тбилиси.

...Еще не побежал, но конечно, очень скоро побежит, соображал начальник, оценивая ситуацию. Разумеется, он не собирался ни от кого скрывать то, что случилось. Скрыть это было невозможно, слишком многие об этом знали. А вот то, что зестафонец предлагал ему переправить преступника смежникам, а он отложил," это сильно работало против него.

Все это прокрутилось в его голове за несколько секунд, пока заместитель, почти не скрывая победы, вглядывался в его лицо, ища на нем признаки растерянности. Но не было на лице начальника этих признаков!

? Да," сказал он задумчиво," век живи - век учись... Это тебе будет уроком'на будущее. Но не стоит выносить сор из избы... Мелкий сор... Мне опять звонили из Тбилиси... Предлагают переезжать... Видно, соглашусь... Конечно, будущего на-

-чальника милиции утверждает обком... Но и у меня спросят о кандидатуре и к моему слову прислушаются...

? Вас понял, товарищ начальник," радостно вскочил заместитель," вы опытный оперативник, и наш долг у вас учиться и учиться...

? Да," сказал начальник, глядя ему в глаза," опыт у меня есть...

Когда заместитель бодро выходил из его кабинета, странная догадка мелькнула в голове у начальника: этот зестафонец в последний раз выходит из его кабинета. Предчувствие явно было следствием какой-то причины, которую он еще не знал. И это было так странно - увидеть следствие, не зная причины. И тогда, словно перевернув следствие, он увидел причину и понял, что причина должна быть такой и только такой.

Сказав своей секретарше, что отлучается но делу на один час, он вышел из здания милиции и пошел к берегу моря, где у старой крепости ютился пестрый приморский поселок.

С людьми уголовного мира, тогда еще очень сильного, у него были отношения сложные, но не запутанные. Их кадры он знал не хуже, чем свои. Впрочем, и они его кадры знали не хуже. Иногда ему приходилось закрывать глаза на одни преступления, чтобы лучше видеть другие, более важные.

Имели место и взаимные услуги. Например, догово-' риться через нужных людей, чтобы арестованный преступник взял на себя какое-то нераскрытое дело, когда точно известно, что оно уже не может прибавить ему срок к тому сроку, который ему предстоит получить по суду, было обычным делом.

С другой стороны, за долгую работу в милиции настоящие уголовники привыкли к нему. Уважали его за личную храбрость, за то, что он и в самом деле не брал взяток, и за то, что он их никогда не обманывал и не обещал сделать того, чего он не считал возможным сделать. Точнее сказать - никогда не обманывал, когда обман имел шанс раскрыться.

Сейчас он шел к дому известного вора Тико. который был хотя дважды попадался и сидел, одним из самых дерзких и хитрых людей своей профессии.

Несколько месяцев тому назад в Лечкопе, в нрию-роде Мухуса. был ограблен магазин, и начальник милиции по некоторым малозаметным признакам заподозрил, что это дело рук Тико.

В ту же ночь кинулись за ним, но сестра его сказала, что он с вечера ушел кутить к знакомому греку. Тико жил один с сестрой. В ту же ночь милиция нагрянула к этому греку, но, разумеется, все застоль-цы утверждали, что Тико с вечера никуда не выходил из-за стола. Да и как он мог уйти, товарищи милиционеры, когда его выбрали тамадой! Грек грека никогда не предаст, разумеется, за исключением тех случаев, когда грек работает в милиции тайным осведомителем. Именно такой и притом самый его толковый осведомитель сидел за столом. И он, конечно, ему все рассказал. И все-таки начальник Тико не тронул! И в этом проявился его истинный, тончайший нюх оперативника.

Дело в том, что по составу пирушки и дому, где она происходила, его осведомителя не должны были туда приглашать. Сам он туда не напрашивался. И вдруг напоролся на пирушку, откуда Тико ушел на грабеж и куда он потом вернулся. И тогда начальник вычислил, что его осведомителя кто-то из сидящих на этой пирушке тихо вычисляет. А Тико, сам того не ведая, служит приманкой. Если Тико возьмут, его лучший осведомитель накрылся. Его бедный пиндос так усердно следил за преступниками, что не заметил, как один из них уже сам идет по его следу. И начальник, спасая своего лучшего осведомителя, не тронул Тико, и Тико теперь ему понадобился. Так кто же достоин своего места, он, начальник, или этот зеста-фонский выскочка?

...В передней запах жареной рыбы ударил в ноздри. Худенькая черненькая сестра Тико жарила на мангале хамсу.

? Вы, греки, без хамсы жить не можете," сказал он и, пуская в ход свое обаяние, слегка потрепал некрасивую девушку за ушко," калон карица, Андроник кехо" (Хорошая девушка, а парня нет")

? Парень был бы," по-русски ответила девушка, поддевая ножом и переворачивая в сковородке хамсу," брат строгий.

? Правильно," сказал начальник," вас нужно в строгости держать. А где твой строгий брат"

? Спит," сказала она

? Твой брат, как волк,? шутливо сказал начальник," днем спит, а ночью охотится.

? Э-э-э, начальник," покачала головой девушка, показывая, что и шутливые хитрости не принимает," брат просто лег отдохнуть...

? Разбуди его," сказал начальник и, взяв со сковородки горсть горячей хамсы, дуя на нее, отправил в рот," разговор есть...

Сестра правильно поняла жест начальника как приход с миром. Она вошла в квартиру, через несколько минут вышла оттуда и пригласила его в комнату. Тико уже надел брюки и в знак уважения к начальнику накинул на майку пиджак. Это был светлоглазый курчавый сатир, приходящий в хорошо рассчитанное одиссеевское неистовство при виде ночных замков.

Они быстро договорились, хотя такого рода услугу начальник вообще просил первый раз. Он многое в жизни делал в первый раз и всегда удачно, ибо то, что он делал первый раз, никто, никогда не ожидал. И то, что он делал в первый раз, он никогда не делал второй раз или делал совсем по-другому.

Слова не было сказано, но все было ясно, и Тико знал, что такие услуги даром не просят.

? Хочет сесть на твое место," быстро определил Тико суть дела," нам это тоже не нужно.

? Надо сегодня," сказал начальник," завтра уже будет поздно.

? Хорошо,? Тико кивнул на окно," еще время много... За друга тоже хочу отомстить...

Он явно имел в виду Христо, жившего за городом. Христо целый год был в бегах, но по агентурным сведениям тайно вернулся домой. Ночью за ним пришли, но он стал отстреливаться. Операцию возглавлял заместитель начальника. В перестрелке Христо был убит, кажется, пулей зестафонца. Он был смел, этот зестафонец. Если б не его наглость... Но теперь об этом поздно думать...

? Да," сказал начальник, словно случайно вспоминая об этом," как ты думаешь, Христо на нас не обидится на том свете, если мы лечкопский магазин на него спишем?

? Это твое дело, начальник," сказал Тико," как хочешь, так и делай.

? Все-таки, как ты думаешь, дело же надо закрыть9 - повторил начальник, пытаясь выудить у него заинтересованность.

? Это твое дело, начальник," повторил Тико,? Тико вообще не имеет привычка чужие дела вмешиваться...

У него тоже неплохой оперативный ум, подумал начальник, знает, где надо остановиться

? Хорошо, Тико," сказал начальник, вставая," только чтобы никакой ошибки не было.

? Ошибка не будет," сказал Тико уверенно и добавил: - Но вот что я думаю, начальник. Вы все время говорите: интернационализма, интернационализма, а твою нацию везде прогнали, ты один остался. А среди наших ребят всегда была интернационализма... Тико пуля не боится? Тико уважают. Нацию никто не спрашивает...

? Это временно," остановил его начальник, мрачнея," временно, и не надо об этом болтать.

? Э-э-э, начальник," сказал Тико, воздев палец и становясь философствующим сатиром," учти, что на этом свете все временно! И я временный! И ты временный! И все другие, даже самые большие начальники, тоже временные!

С начальником о таких вещах трудно было разговориться, и они расстались. Хотя все пока шло, как хотел начальник, Тико ему все-таки сумел подпортить настроение. Он вспомнил, как за несколько дней до случайной поимки посыльного из Батуми его товарищи по наркомату привели его к новому наркому, только приехавшему из Тбилиси. Товарищи его, кстати, по национальности грузины, хотели помочь ему устроиться начальником милиции одного из районов.

Новый нарком о нем не знал и, взглянув на его паспорт, удивленно поднял глаза на его товарищей и спросил у них по-грузински:

? Неужели нашего парня не могли найти" Нарком не думал, что он знает по-грузински. Товарищи его смутились.

? А я что, чужой" - не выдержал он и спросил на чистом грузинском языке

Нарком внимательно взглянул ему в глаза и, возвращая паспорт, сказал по-русски:

? Оформляйся.

Тогда последовавшие события вернули его на прежнее место начальника городской милиции, но до чего же неприятно было об этом думать.

...В половине двенадцатого ночи в доме начальника милиции зазвенел звонок, которого он очень ожидал.

? Слушаю," нарочито сонно сказал он в трубку.

? Товарищ начальник," доложил дежурный," покушение на вашего заместителя...

? Ко мне подбираются," сказал начальник, выругавшись." Он жив"

Дежурный, как и вся милиция, знал об интригах заместителя и болел за начальника. Но, разумеется, о подоплеке случившегося не знал.

" Мертвей и Гитлер не придумает," начал он, но начальник его перебил.

? Отставить Гитлера," сказал он." Как было совершено покушение?

? Двадцать минут назад кто-то позвонил в дверь вашего заместителя. Тот ее открыл, и человек в маске выстрелил ему в грудь. А когда он упал, человек в маске выстрелил второй раз ему в ухо и скрылся. Жена видела, когда он стрелял второй раз...

? Немедленно машину! - приказал начальник и положил трубку.

Через пятнадцать минут начальник мухусской милиции спускался к машине, просигналившей у дома. Он мурлыкал модную в те годы застольную песенку: Зестафоно, Зестафоно...

Сейчас он был уверен, что все будет, как надо. А между тем постоянно действующий фактор продолжал действовать еще многие годы, вплоть до смерти вождя и казни его самого верного и одновременно самого коварного помощника.

"Ужасный век! Ужасные сердца!" - хотелось бы нам воскликнуть, как восклицали во все времена, думая, что худшего времени не может быть. Но мы промолчим и с радостным облегчением вернемся к нашему Чунке, ибо во все времена живая душа человека была, есть и будет нашей единственной надеждой.

* * *

В тот предрассветный час Чунка, подходя к дому Анастасии, ничего, конечно, не знал о последствиях своих слов, брошенных на базаре. Чем ближе он подходил к ее дому, тем отчетливей чувствовал знакомый, неотвратимый прилив бешеной ревности. Если она, думал он, не дождавшись меня, приняла кого-то - убью! И ее и его! И как Пушкин в дунайские волны, в кодорские волны их брошу тела.

Он тихо подошел к дому, заглянул в низкое окошко комнаты, где спала Анастасия. Но там ничего невоз-

можно было разглядеть. Был тот самый полумрак, под которым любит скрываться измена. Он тихо постучал. Опять безмолвие. Полумрак за окном был предательски дразнящим: вроде все видно, но ничего нельзя разглядеть. Чунке захотелось ударом кулака проломить оконную раму, чтобы ворваться и поймать прелюбодеев. И все-таки, рискуя разбудить старуху, он еще раз постучал, уже погромче.

Белая тень отделилась от кушетки и двинулась к окну. Ничего не боится, с восторженной яростью подумал Чунка. Тень, слегка прояснев, растворила створки окна.

? Это ты, Чунка" - шепнула девушка и, не дождавшись ответа, прильнула к нему своим наспанным телом

? Ты одна" - тихо спросил Чунка, не давая этому телу закрыть от себя кушетку и как бы идейно сопротивляясь простодушному натиску сонной Анастасии.

? Конечно," сказала она," влезай... Только тихо...

Он влез в окно, ни на мгновение не спуская глаз с кушетки, и только в комнате, окончательно успокоившись, стал быстро раздеваться. Одновременно он тихо и горячо от пережитого азарта рассказал ей о своем городском приключении. Они легли.

? ... Умираю, кушать хочу! - сказал Чунка после близости

Анастасия соскочила с кушетки и, шлепая босыми ногами, пошла на кухню. Через минуту она принесла оттуда чурек и большую кружку молока, но Чунка уже спал беспробудным сном.

Девушка долго сидела на постели рядом с ним, гладила его потную голову и тихо смеялась, вспоминая, что он сделал со следователем. Тут надо сказать, что Чунка слегка подоврал, он сказал, что в прямом смысле исполнил свою тигриную мечту.

...Уже было далеко за полдень, а Чунка все ещ спал, свесив свою длинную жилистую руку с кушетки, что почему-то раздражало старуху, которая несколько раз, громко ворча, входила в комнату, надеясь его разбудить.

С брезгливой целомудренностью трижды она водворяла его свесившуюся руку на кушетку, но та через некоторое время опять вываливалась, словно хозяин ее и во сне продолжал творить и славить свободу. Анастасия, пока он спал, вымыла его туфли, вычистила изжеванные за ночь брюки и тщательно выгладила их. Она деловито вывернула карманы его брюк перед тем, как их выгладить, и вывалила на стол все бумажные деньги и мелочь, которая там лежала.

Выгладив брюки, она сгребла все деньги, бумажные и мелочь, и отнесла матери. Однако двадцатикопеечную монету утаила. С нежностью взглянув на спящего Чунку, она вбросила монету в карман его выглаженных брюк, висевших теперь на стуле возле постели. Это была стоимость переезда на пароме через Кодор. Нет, нельзя было допустить, чтобы такой парень, как Чунка, просил паромщика перевезти его бесплатно.

2. "Юность" - 3.

17

Бесплотный, замкнутый, немой, Как тень, неустранимый, Ты кто, скажи, гонитель мой" - Я сам, я сам гонимый!

X

ч

X

ы

Г)

? Давай порассуждаем О жнзнн трудовой.

? Но все, мой друг, решаем, Увы, не мы с тобой.

? Ну, значит, те, кто выше.

? Увы, н не они.

? Ну, значит, те, кто выше.

? Увы, н не они.

? Так кто же эти маги, Что судьбами вершат"

? А умные бумаги, Что в ящиках лежат.

? Никто их слов не слышит.

? Им дан наказ такой.

? А кто, скажи, их пишет"

? Увы, не мы с тобой.

? Так, значит, те, кто выше.

? Увы, н не они.

? Так, значит, те, кто выше.

? Увы, н не они.

? Так кто же эти маги, Что в мире нх плодят"

? А умные бумаги, Что в ящиках лежат.

? Хочу отринуть страшный сон, Путь тнжких дум, глухих заслонов, Подспудно - скрытых стонов," он Запятнан кровью миллионов.

? Но как отринешь страшный сон, Путь тяжких лет, бездушных звонов, Путь стонов безысходных" Он Оплачен кровью миллионов!

Пустыня

Надо мной день н ночь - неустанный, Как нолет однозвучных минут, Терпеливый, густой, непрестанный, Однозвучный колеблется гуд.

Может, это шумнщие воды Неустанно летят сквозь года? Но прошли бесконечные годы С той норы, как была здесь вода.

Может, это жужжащие пчелы Оглашают пылающий дол" Но ноля здесь безжизненно голы - Нет нн трав, нн цветов здесь, нн пчел.

Тяжкий сон, беспросветный, тягучий, Здесь стоит, как невидимый гнет. И несок терпеливый, текучий, Здесь, как вечное время, течет.

И лучей раскаленные синцы Все горят, все горят белизной. И большие железные нтнцы Все гудят, все гудят надо мной...

Он в бездну лет не угодил, Он не исчез, как пыль, в полете. Он триумфально победил, Он победил в конечном счете.

Но прежде чем взлетел в зенит, Он грязью черной был облит. И в ожиданьях разуверен. И обесславлен, н разбит! И ноказательно расстрелян! И окончательно забыт!

Взгляды

? Свобода - свежесть, разнолнкость, Неуспокоенность, боренье.

? Свобода - это мгла н дикость, Разнузданность, столпотворенье.

? А рабство - это тьма, упадок, Тоскн бездонная пучина.

? А рабство - это строй, порядок, Объеднненность, дисциплина.

? Свобода - это свет н братство, А рабство - черная невзгода.

? Свобода - это гиет н рабство, А рабство - полная свобода!

Холодный ветер

? И знойным летом, п зимой, Как тень, неуловимый, Идущий медленно за мной, Как тепь, неумолимый,

Так долго, горестно грешнлн. И вот одуматься решили.

? Покаемся," сказал поэт. Молчание - ему в ответ.

Один, один лишь тишь встревожил - Свою вину признать был рад.

? А кто же все же? Кто же все же?

? Тот, кто ночти не виноват.

Вблизи избы Ивана Стоял высокий дуб. И стали звать Ивана Иван Высокий Дуб.

Спилил он великана. Остался только пень. И стали звать Ивана Иван Дубовый Пень.

И стал долбить ои рьяио, Кромсать остаток ння. И стали звать Ивана Иван Остаток Пня.

Вблизи избы Ивана

Пустырь. Провал и земле.

И стали звать Ивана

Иван

Провал

В Земле.

?Cf-Cf-Cf

? Но я ж люблю тебя, люблю,? Поведал ей с улыбкой ои."

Не отвергай любовь мою.

? Но мне судьбой - другой суждеи.

? Но я ж люблю тебя, люблю,? Ей повторил со страстью ои." Не отвергай любовь мою.

? Но нерушим судьбы закон.

? Но я ж молю тебя, молю.

? Оставь, оставь мольбу свою.

? Но я ж люблю тебя, люблю! - Сказал ей с ненавистью ои.

Прощай, холодная эпоха, В лихой ушаике набекрень! Где начинался день со вздоха И вздохом завершался день,

Где все одно: что - план, что - пленум, И пусто так - хоть волком вой, И к мыслям, как к военнопленным, Приставлен новенький конвой...

Прощай! Мерцая тусклым лаком, Ты не добилась своего, Хоть отхватила юность с гаком У поколенья моего.

Предатель Бирюков

Предатель Бирюков забавный был старик. Ои в лифте угостил меня конфетой. Предатель Бирюков был старый большевик, Предатель Бирюков был дважды фронтовик. Ои кашлял и похрустывал газетой.

Предатель Бирюков спросил меня: "Ты чья?? И быстро я в ответ залопотала... И вздрогнул ои слегка, и что-то бормоча, Ои вышел на шестом и сплюнул сгоряча, Когда я дверцу лифта закрывала.

Предатель Бирюков вошел к себе домой И с головой залез под одеяло. Ои ие предполвгал, что дед вернется мой, Откуда никогда никто еще живой...

... Видать, того доноса было мало...

Бонапарт

Я - девочка... Я кушаю компот,

предложенный мне школьною программой.

Я - девочка... Я стать мечтаю мамой

И бабушкой, коль очень повезет!

Я сильно н греховно влюблена.

Я - тайная жена Наполеона.

Вздыхаю тяжело н обреченно,

Предчувствуя исход Бородина.

И в горьких размышленьях о судьбе

Решаю уравнение неверно...

... Уйду от Бонапарта я, наверно,

И Федьку нолюблю из класса "Б?!

Посадила дерево, Сыночка родила - Что-то все же сделала... ... А молодость прошла.

Но иглой, мелькающей Сквозь времени канву, Я бегу нока еще, А значит, я живу.

Молодость цветущую Сошью по лоскуткам, Всю себя, бегущую, Увижу но стежкам.

Главное, что верила В каждый свой стежок ... Подрастает дерево. Вырос мой сынок...

"Знай, сынок, что мир жесток. Нет нигде свободных мест. Всяк саерчок - на свой шесток. Всяк петух - па свой насест".,

Сын вращает головой,

Метр девяносто нять:

"Как узнать, который - свой"?

... Боже мой, ну как узнать"!

Дыханье жизни в золотистой чаще Летучих лет становится ровней. Я в глубь себя засматриваюсь чаще, Чем в зеркала... Мне музыка слышней.

Горчащий дух обкошенного луга Ударил в ноздри, ио нрошел испуг. Лишь уберег от праздного досуга И от змеиной нежности подруг.

Прощай же, юность! Ты прекрасна, если Я раньше срока прочь тебя гоню... Но право быть у осени в реестре По красоте ни с чем я не сравню.

Евгений ЛАПУТИН

Евгению Лап>тин* 3U лет. Он хирург, жнвет в Москве.

В будушем гиду выйдет сборник ею рассквмш в издательстве "Советский писатель". Участник VI Московскою совещании молодых литераторов.

дождь

Рассказ

Рисунок

I't'tlfltttH MvphllHKUHtl

Где-то, совсем близко, за тонкой стеной, на которой день и ночь висела фотография остролицего мужчины, невесело скалящегося в овальное окошко паспарту, что-то упало и долго катилось. Катилось бессмысленно долго, с тем дребезжащим надсадным звуком, какой не может не разбудить, и Яков, на всякий случай примерив его к своему тающему сну, понял, что все-таки проснулся.

Проснулся. А жаль, нынче снилось нечто вовсе не обычное, знакомое разве что по рассказам счастливых сновидцев, всегда вызывавших зависть у Якова, который вынужден был огорченно отмалчиваться, когда речь заходила о красочных неправдоподобных снах. Отчего-то и квартирная хозяйка донимала одним и тем же, спрашивая с кокетливым упорством: "Пет, скажите, какие вы сны видите, цветные? По глазам нижу, цветные".,

Да, квартирная хозяйка, Магда Захаровна, вдова с полугодовым стажем Обычно Яков просыпался от ее нения, которое она затевала спозаранок, явно щеголяя своим репертуаром, куда входили томный меланхолический романс, какая-то чахоточная ария из забытой оперы да пара игривых эстрадных вечциц, щедро исторгаемых радио по нескольку раз в день. Яков боялся, что пение предназначается специально для него, н поэтому никак не проявлял своего пробуждения, отчего на Магду Захаровну нападала хандра, и она начинала ругаться через распахнутое окно с почтальоном, который в ответ показывал ей узкий розовый язык. Потом почтальон уходил, и Магда 'Захаровна заводила нудный и глупый разговор но телефону или подглядывала в комнату Якова, о чем он тотчас догадывался но свистящим выдохам, прорывавшимся сквозь замочную скважину.

Да, квартирная хозяйка. Магда Захаровна. "Лучшего места не найдете," заманивала она Якова во врсмя их первой и в общем-то случайной встречи," всегда свежее белье, если пожелаете - горячий зав-трак. Л вид какой из окна - река, набережная, мост Я сама, как мышка, нам работать ни в коем случае не пометаю".,

Яков опрометчиво пожелал горячий завтрак и однажды, проснувшись, довольно неожиданно для себя, уже сидел на маленькой кухоньке, украшенной ради такого случая букетиком лохматых цветов.

- Вы человек ученый," сказала ему тогда Магда Захаровна, одетая в атласный, до пола, халат, где на черном фоне мощно цвели розы мясного цвета," но мой покойный муж тоже был не дурак и всегда говорил, что готовить и ухаживать за столом я умею.

Яков вынужден был склонить голову, давая попять, что заранее согласен с мнением покойного и вполне доверяет его вкусу. Лх. kjik возликовала от лого немою согласии Mai да Захаровна! Она широко заулыбалась, показывая мелкие кроличьи зубки, и по том, широко взмахнув руками, выдернула откуда-то из себя две накрахмаленные до жестяной.) звона салфетки, одной из которых с парикмахерской ловкостью обмотала шею Якову.

Л пот эту на ножкн, на ножеш.кн. сладко пропела она.

Из-под ее xaJiaia тянуло мутрпым теплом, в речь свою она вкрапляла звонкие, как пощечины, междометия, и вот. окончательно осмелев. Магда Захаровна откровенно подморгнула Якову, сразу натужившись после этого, чтобы покраснеть.

Яков затравленно огляделся - кухня была подозрительно тесна для двоих и будто жеманно намекала перейти в другое, более приспособленное для теплых домашних бесед помещение. Га кое имелось - oi ромпая пятиугольная комната Ма1ды Захаровны из-за нагромождения разнородных, не объединенных логикой вещей, из коих, без сомнения, выделялись квадратная кровать, хитри притаившаяся в самим темном углу, и сухое гулкое пианино, которое с упоением педалировала хозяйка во время своих утренних вокальных номеров.

Невдалеке от щеки, на газовой плите, взметнулись четыре сиреневых о!НЯ, сильных и торжественных, как пламя жертвенных костров, из неприступного, словно сейф, холодильника доставалась слегка подмороженная снедь, труп исполинской, с распахнутым глазом рыбы пересек стол.

? Как у вас все ловко получается, сказал Яков, с ужасом видя, как длинный блестящий нож медленно въезжает в рыбье тело; слышался хруст позвонков.

С неприязнью чувствовал Яков, что все больше и больше, с неожиданной для этого неторопливого лета скоростью погружается он в обстановку уютного семейного завтрака ("Ты кушай, кушай, дорогой, а я не стану, что-то опять несварение нынче и изжога такая кислая..."), что правила игры, предложенные хозяйкой, непонятны и неприятны ему самому, на глазах превращая его из простого квартиранта, имеющего одно желание - закончить за месяц или два свой многолетний труд, в самозванца и мошенника.

? Ах, мой бедный покойный муж," сказала Магда Захаровна, усаживаясь напротив (вздрогнули чашки и тарелки, рыба подмигнула глазом)," вы сидите на его месте. Утонул, бедняга, утонул, вы себе представить не можете, что я пережила. У вас с ним удивительно похожи глаза," продолжила она," только он не носил очков. Знаете, я не очень-то жалую очкариков, но вам очки идут, вид сразу такой умный и образованный.

? Да-да," смущенно ответил Яков," да-да," сказал он невпопад.

? Он тоже был весьма образованным человеком, но почему-то боялся высоты," пожаловалась Магда Захаровна," вот вы-то уж не боитесь, сразу видно. Я умею распознать смелого мужчину.

Разговор понемногу становился опасным, Магда Захаровна со своими быстрыми звучными словами и оживленным быстроглазым лицом стала напоминать уличного продавца газет, звонко выкрикивающего бесстыдную редакторскую ложь, втиснутую в липкую передовицу; Яков понимал, что его пытаются заманить в топкие труднопроходимые просторы семейной жизни, миражи которой, видно, не давали покоя Ма-где Захаровне.

Яков знал, чем заканчиваются подобные разрекламированные вояжи, его память хранила рассказы пострадавших - лысых утомленных мужчин, сковыривающих с безымянных пальцев тусклые золотые кольца.

Но завтрак закончился без приключений, последний совместный завтрак, к сожалению Магды Захаровны, которая никак не могла взять в толк, почему это Яков стал ходить в недорогую кофейню на угол соседней улицы.

? Во-первых, уважаемая Магда Захаровна," мягко объяснял Яков своей кормилице,? я веду весьма беспорядочный образ жизни, и вам будет обременительно подстраиваться под мой режим. Во-вторых...

Но она не слушала, нет, не слушала, а уходила, обиженно соня, и запиралась в своей огромной комнате.

Проснулся, надо было открывать глаза. Яков открыл глаза и с печалью увидел, что вчерашний те" лый вечер, неподвижный, придавленный сверху густым малиновым закатом, превратился за ночь в дождливое серое ненастье, наперегонки с настенными часами за окном цокал дождь. Яков прислушался, хозяйка не пела, в квартире стояла вялая, с легким привкусом пыли, тишина. "Заболела, что ли," подумал Яков, натмшвая легкомысленные парусиновые брючки." придется в аптеку идти," продолжал думать он," аспирин это от всех болезней," а правая рука уже прилаживала на запястье левой часы с поцарапанным стеклышком,- а чти если умрет" - глаза беспомощно взирали на расслаивающуюся подошву башмака,- может, ничего и не случилось,--ноги шли к двери. хотелось бы закончить сегодня главу"," пальцы боролись с неповоротливым дверным замком.

Вспомнив о работе, Яков едва не вернулся к с голу, где, присыпанный пеплом, лежал целый ворох бумаг; отложенная отдельно, на стул, нодманиьала к себе чрезвычайно интересная статья в добротном английском журнале, в которой лондонский коллега, отделенный широким материком и узким Ла-Маншем, пытался полемизировать с самим Яковом, изящно переиначивая его фамилию на англоязычный лад. Портить впечатление от статьи ночным нрочитыванием не хотелось, и Яков отложил ее на утро, когда ясно на улице и в мыслях, но теперь, во время дождя, во время странного молчания Магды Захаровны до журнала ли было"

Хотя мог бы он давно привыкнуть, что все его страхи, сомнения, изголодавшееся чувство раскаяния в конце концов оказываются перезрелыми фантазиями усталого мозга, работой буксующего воображения. Вот и сейчас забота о заболевшей Магде Захаровне оказалась преждевременной - как ни в чем не бывало стояла она напротив двери, свежая и целехонькая, и даже курила, выпуская дым через одну нОздрю. Она была пропитана сегодня раствором из нержавеющей стали (если существует такой) и молча смотрела в глаза своему жильцу, позой своей олицетворяя справедливый 1нев, силу и правоту.

Почуяв неладное, Яков робко поздоровался и спросил:

" Что-нибудь случилось, Магда Захаровна?

? От кого от кого, но от вас я этого не ожидала," в папиросу проговорила хозяйка и пошевелила пористой, как кожура апельсина, кожей на лице.

Да, подобные казусы случались с Яковом и раньше" по рассеянности он мог прихватить чужую авторучку или футляр для очков, но, в свою очередь, щедро одаривал горожан мелкими вещами из собственного гардероба. Кто знает, сколько народу в городе пользовались его потерянными калошами, перчатками и зонтами; в одной лишь городской библиотеке скопилась уже порядочная коллекция из его вещей, украшением которой служил почти новый твидовый пиджак, проводивший выходные на плечах у мужа гардеробщицы, человека честного (он ни разу не позволил себе нагрянуть в пиджачные карманы, хотя там что-то соблазнительно звенело и шуршало), но тщеславного (любил туманно намекнуть, что имеет кое-какое отношение к миру науки).

Желая поскорее найти пропажу и попытаться как-то исправить положение, Яков через плечо быстро осмотрел свою комнату; на глаза попались: окно - стеклянный прямоугольник, в котором дождь заметно заспешил, разворошенная постель, подушка с вмятиной посередине, незапертый чемодан, прикусивший дырявый носок, черная пишущая машинка с кокетливо оттопыренным мизинчиком, диск обеденного стола (используемый как письменный), заваленный многослойными бумажными дебрями, стул с английским журналом. Ничего из заповедного имущества Магды Захаровны - ни шелковых чулок, ни розовых кружевных трусиков (в качестве приманки она развешивала их после стирки в самых видных местах), ни серебряных дырявых ложек, ни детективного романа, который она, повизгивая, читала по вечерам," в комнате не было.

? А что, собственно, вы имеете в виду, уважаемая Магда Захаровна" - спросил, успокоившись, Яков." Мне думается, все в порядке. Разве что дождь, но дождь пройдет, к тому же...

" Мой муж никогда бы себе подобного не позволил," прервала его Магда Захаровна.

Яков, кстати, уже кое-что знал о ее муже, том самом человеке из паспаргу. Звали его Модестом Алексеевичем и слыл он большим чудаком; например, вопреки моде на скользкий лоск бритых щек и подбородков он иногда отпускал себе легкую седоватую бороденку, сквозь которую, наверное, просвечивала худая, со скачущим поплавком адамова яблока шея. Брезгливо дергая верхней губой, Магда Захаровна рассказывала, как весь город видел однажды Модеста Алексеевича, присевшего на корточки подле бездомного и безрукого нищего Никитки.

? Но если бы только присел - возмущалась Магда Захаровна," он еще расчесывал Никитке волосы, в которых потрескивали вши!

Что еще о Модесте Алексеевиче? Кажется, вот это: по средам он играл в шахматы с любовником своей жены - капельмейстером местной оперы - и любезно проигрывал, хотя в игре понимал лучше.

Служил он экскурсоводом в городском музее, куда Яков порой заходил, спасаясь от духоты. Музей, населенный весьма неуклюжими гипсовыми копиями знаменитых скульптур, раскрытые рты которых создавали впечатление странной хоровой спевки с могучим солистом, опиравшимся на трезубец, посещался только туристами, скучно трогающими груди дочери Ниобы и спящей Ариадны. В зале живописи, кроме однообразных натюрмортов (кровавые помидоры, лиловые, как синяк, сливы, бородавчатые огурцы, желчные груши, абрикосы, похожие на сомкнутые ягодицы), висело несколько городских пейзажей, среди которых назойливо лез в глаза "Городской мост. Холст, масло", тот самый, видный из окна комнаты Якова.

Что-то связывало мост с гибелью Модеста Алексеевича. Напрягшись, Яков вспомнил, что тот утонул,, сорвавшись по какой-то непонятной случайности именно с этого моста; подробности в свое время пыталась рассказать ему Магда Захаровна, но драматические завывания ее голоса, закатывание глаз, опасное выламывание рук и тяжелые вазелиновые слезы напрочь отбили тогда охоту слушать внимательно.

? А вы не могли бы напомнить, как утонул ваш муж" - вдруг спросил Яков.

Этим вопросом, видно, он сломал пружину, которая хоть как-то обеспечивала неподвижность Магды Захаровны и спокойствие, дающееся ей с видимым трудом, и тут же весь механизм ее недовольства и возмущения пришел в действие, сначала медленно, затем, набирая обороты, все быстрее и быстрее; вот уже ничто не оставалось неподвижным на теле хозяйки, вибрировали руки, пританцовывали ноги, сквозь распахивающиеся полы халата то и дело выглядывали толстенькие коленки, похожие на безносые лица, щелкал рот, брови карабкались по крутому лбу и тут же срывались вниз, рискуя угодить в горящие глаза.

? Как, как вы могли," кричала Магда Захаровна," как вы могли поступить так со мной, что теперь обо мне люди подумают! Да, я всего лишь несчастная вдова, но моя репутация - это единственная драгоценность, и я не позволю, слышите, не позволю! Ну зачем, зачем вы это сделали"

Вот, оказывается, что Яков сделал: одевшись в длинную голубую ночную рубашку, он каким-то образом выбрался ночью из квартиры и почти до рассвета разгуливал по перилам мокрого от дождя моста.

? Я видела, у вас есть .такая," не унималась Магда Захаровна," да, я копалась в ваших вещах, но раз вы такой, мне тоже не стыдно в этом признаться. Как я людям в глаза посмотрю!

? О чем вы, о чем вы" - пробовал остановить ее Яков." Это же нелепица, ночью я спал, я вовсе не умею ходить по перилам, я же не канатоходец.

? Он еще врать будет, у людей спросите, у людей, вас многие видели," нараспев промычала хозяйка.

Ему действительно стало как-то не по себе при упоминании о других людях, с чрезвычайной ясностью представились все они - дородные и худые; квалифицированные остроумцы или, напротив, злобные молчуны, раздраженно жующие потухшую папиросу, мужчины и женщины; вдовцы, ревнивцы, развратники, однолюбы, офицеры и дезертиры, трамвайные кондукторы и горные инженеры, учителя пения и прочие, прочие, объединенные правильным образом жизни и соблюдением распорядка дня, стаканом кефира на ночь, утренней гимнастикой перед зеркалом, любовью к уютной домашней пище и неторопливым разговорам о том о сем в мягкие летние вечера на дачной веранде, уважением к правилам приличия и к седине старейшин. И вот он уже не мог не думать о людях, об этом огромном механизме, называемом человечеством; нет, ничего конкретного, ни одного реального имени или знакомого лица, а просто - о человечестве, которое вдруг, в скучненький июньский денек, шарахнулось в сторону, оставив его, Якова, довольно известного исследователя в своей области, одного, и не на каком-нибудь изумрудном лугу, где трава с легкостью прорастает кристальную линию горизонта, близкое чистое небо, стадо коров, где-то хором мычащее, а в длинном, пахнущем велосипедными шинами коридоре.

Яков не оправдывался и не извинялся, он лишь молчал, онемев от огромного, наступающего со всех сторон одиночества, и хозяйка смягчилась, видя эти близорукие покрасневшие глаза, рот с обвисшими кончиками, тонкие, беспомощные уши, которые по-детски просвечивали.

? Не' притворяйтесь, пожалуйста," подобревшим голосом сказала она, блаженствуя оттого, что Яков так мучительно, почти до слез раскаивается в своей мальчишеской выходке.

Встав на цыпочки, она игриво покусала мочку его прозрачного уха и шепнула:

? Ну ладно уж, ладно, прощаю. Кто, как говорится, старое помянет... Давайте лучше сегодня вместе позавтракаем, у меня есть чудесный чай, исключительный аромат. И вкус, конечно.

? Да, но как же быть...

И что-то замелькало перед глазами, какие-то двери, окна, стены, потолок стал полом, из которого, как фонтан, торчала люстра из фальшивого хрусталя, закачалось все как-то, стало непрочным и удивительно подвижным, и Яков, балансируя, с трудом удерживаясь на ногах, был уверен, что на приглашение ответил согласием, правда, с неуверенностью и сомнением, но все же - согласием, да, согласием... кажется... и поэтому искренне удивился, когда в конце концов оказался за своим круглым столом; пепельница, полная до краев, ответила клубом серой пыли на первый же облегченный выдох - потолок был на месте.

? Не хотите, как хотите," послышался обиженный голос Магды Захаровны за дверью.

"Наверное, все же отказался"," подумал Яков.

Пожалуй, хозяйка сошла с ума, только безумие могло продиктовать это странное обвинение, хотя, если даже она и права, нет, исключено, но все же, если она права, нет, лучше представить, что речь идет о постороннем, незнакомом человеке; да, речь идет о постороннем, незнакомом человеке, который действительно, ночью в одной рубашке ходил по перилам моста," но разве одного этого достаточно, чтобы вызвать такой гнев у энергичной вдовы. Положительно, Магда Захаровна сошла с ума, и Яков почувствовал себя виноватым. "Надо быть повнимательнее к ней"," подумал он.

Что ж, бред Магды Захаровны не опровергал знаний Якова - конечно, весьма поверхностных - о сумасшедших, ведь, наверное, необязательно считать себя Наполеоном или рвать зубами собственную одежду. Яков не знал, как лечатся подобные болезни, с трудом вспомнилось, что умалишенных заворачивают в мокрые простыни.

"Надо где-нибудь раздобыть врача"," подумал Яков и еще раз посочувствовал Магде Захаровне.

О работе не думалось; английский коллега, коверкающий его фамилию, растерял все свое обаяние, и даже подходить к развернутому глянцевому журналу с бликом мутного света, расположившегося как раз на заглавии статьи, теперь не хотелось. Яков почувствовал, как душно в комнате, как неприбранно и неуютно; не понравился круглый стол, сервированный взлохмаченными бумагами и пишущей машинкой, не понравился стул, не понравилась обвисшая, как баскетбольная корзина, паутина в углу. Через окно виднелся мост.

Немного подробнее о нем, все-таки он являлся довольно выразительной декорацией бреда Магды Захаровны.

К архитектурным удачам, конечно, его отнести было нельзя (Яков, знакомый с инженерными тонкостями, не мог не удивляться живучести моста, в котором бросалось в глаза множество технических оплошностей), но, построенный столетие назад, мост многим казался олицетворением прочности и порядка в городе, что в целом находило свое подтверждение - несмотря на свою горбатую высоту, он не привлекал к себе самоубийц; все свадебные кортежи непременно останавливались на нем, и румяные невесты, прыщу-щие соками тщательно скрываемой беременности, бросали с него пятачки - залог своего . будущего счастья.

? Как же так" - вдруг с ужасом подумал Яков." Ведь только что было утро, дождливое, но утро, я поднялся из постели, я оделся и обулся. Отчего же так холодно ногам?

Было холодно босым ногам, ступающим по скользким, будто намазанным салом перилам. Было холодно телу, облепленному мокрой голубой рубашкой до пят. Луна, ненадолго вырываясь из длинных пальцев вязких облаков, освещала диагональные полоски дождя, поверхность реки, мятую, словно пенка какао, его собственную шатающуюся тень. Кто-то шептал на ухо Якову: "С перил на мост прыгать нельзя, только в воду, только в воду, куда невесты бросают пятачки, в воду, в воду..." Он, как ныряльщик, поднял руки, чтобы прыгнуть, но увидел, что прыгать некуда - далеко под ногами проплывал ночной прогулочный корабль, усыпанный разноцветными огоньками. Там пили шампанское и танцевали под громкую музыку. Пьяные голоса закричали: "Смотрите, смотрите, привидение, сейчас на нас прыгнет, ха-ха-ха". Трезвый женский голос ответил: "Не смешно, дураки". Потом корабль проплыл, и прыгать расхотелось. "Потерплю до утра," подумал Яков," утро вечера мудренее"," но босая нога промахнулась мимо опоры, и руки описали круг - движение дирижера, поднимающего музыкантов. И падение, падение...

Будто бы падение и в самом деле осуществилось, перестало хватать воздуха, перед глазами стало темно, промокла спина, и Яков понял, что засыпает стоя, забывая дышать и потея от кошмара приснившегося, и так же, стоя, он проснулся, вздохнул поглубже, вытер пот со лба.

Серый летний день, серый мост, серый дождь - вот что было перед глазами; обезумевшая хозяйка, чудом не вылетая из своего атласного халата, металась по коридору, Яков слышал ее беспорядочные раги.

В дверь осторожно постучали и прокашлялись совсем незнакомо, Магда Захаровна никогда не кашляла так; Яков без удовольствия посмотрел в сторону кашля - открывать никому не хотелось. Знакомых и близких приятелей у него в этом городе не было, а случайные визитеры только мешали своими докучливыми просьбами (до сегодняшнего утра здесь успели побывать: две седые лупоглазые старушки из какой-то анонимной общественной организации с просьбой прочитать лекцию но экологическому вопросу; говорливый страховой агент, предлагавший Якову поскорее умереть или хотя бы заболеть для блага родственников; человек в кожаной кепке, привлеченный с улицы стуком пишущей машинки и пожелавший отремонтировать ее; некая молодая особа, ошибшая-ся адресом; отставной морской капитан с пухом, рвущимся из ушей. Узнав, как зовут Якова, капитан хлопнул его по плечу и сказал: "Такие вот дела, Яша?).

В дверь опять постучали, и опять очень осторожно, словно разбивали яйцо.

? Да дома он, дома, стучите громче! - послышался раздраженный голос Магды Захаровны.

Стучавший оказался мужчиной с приветливым и вежливым лицом. Из-под ноздрей у него торчали две тонкие нити усов, что делало мужчину похожим на хрупкого неопасного насекомого.

? Наслышан. Восхищен," сказал он, слегка поклонившись, и с видимым удовольствием оглядел Якова.

? Не совсем понятно," сказал Яков," чем могу...

? Стучебрюхов," представился человек и навел раскрытую ладонь на живот Якова, предлагая рукопожатие и знакомство," из цирка. Много не говоря, это - высший класс. Без страховки, на такой высоте - высший класс. Браво! У нас в провинции такого высшего класса не увидишь. Но, дорогой вы мой, с вашей стороны это свинство, могли бы и известить заблаговременно, были бы готовы и афишки, и все как полагается.

Широко улыбаясь, демонстрируя изумительные искусственные зубы и розовые пластмассовые десны, Стучебрюхов продолжил:

" Мы понимаем, вы на отдыхе, но пару вечероч-ков могли бы и нам подарить. А, как вы на это смотрите, маэстро"

Увидав пишущую машинку, Стучебрюхов притворно закатил глаза, изображая восторг, и, придя в себя, тут же полез носом Якову в ухо. "Мемуары, мемуарчики," заговорщически зашептал он," и втайне от всех. Но я тоже буду нем, как рыба. Только с одним условием" экземплярчик мне, и с дарственной надписью: "Дорогому Стучебрюхову на память..." и так далее. Чур, я первый на очереди. По рукам??

Это начинало не нравиться; Яков нервно прошелся по комнате, пристраивая руки то в карманы, то на животе, то за спиной; сделал несколько перемен в беспорядке на стуле и столе, щелкнул клавишей машинки, пнул войлочный тапочек и, наконец, сел куда-то, закинув ногу на ногу.

" Что с вами со всеми сегодня" - устало спросил он." Что вам нужно от меня? Объясните, пожалуйста.

Стучебрюхов объяснить мог. Он присел на краешек стола, придавив пухленькой ягодицей что-то из мелочей, и очень подробно рассказал Якову про его ночной подвиг.

? У меня нет слов, без страховки, на такой высоте да еще под дождем. Это высший класс. Я вас сразу узнал. У кого-то я видел журнал с вашим интервью. Гран при в Монако, почетный член шведского акробатического общества. Ну как. полная осведомленность, то-то же, конечно, я вас сразу узнал. Короче говоря, вот мой номер телефона, и наш цирк к вашим услугам. Всего два-три выступления, гарантирую аншлаг, триумф и гонорар. Что нам. сирым, еще нужно" Ну а потом обещаю банкетик с сюрпризом, словом, не пожалеете.

Яков спросил Стучебрюхова, не Магда ли это Захаровна рассказала ему содержание своего бреда, но человек из цирка искренне удивился, поинтересовавшись: "А кто это, собственно, Магда Захаровна??

? При чем здесь она," сказал Стучебрюхов," да вас полгорода видело. Мы от знаменитостей нос не воротим.

Он начал прощаться, поймав ладонь Якова и долго разминая ее; он косился в сторону исписанных листов, шаркал ножкой и все больше превращался в копошащегося жучка, и, наконец, юркнув в щель приоткрытой двери, крикнул напоследок, шевеля усами: "Вы нас очень, очень обяжете, приходите скорей!?

Яков тщательно запер за ним. На сговор это не походило, но разве бывают эпидемии безумия? Нет, эпидемий безумия не бывает, по крайней мере, не должно быть. Но тогда откуда снова этот чудовищный рассказ, в котором опять дождь, мост, голубая рубашка до пят. Наверное, они сходят с ума из-за моста, все-таки он слишком нелеп и угрюм и длительное соседство с ним отравляет людей. Но бывает ли так?

И снова Яков смотрел на мост, и снова чувствовал, что засыпает стоя; не хватало воздуха и света; он видел, как усилиями Стучебрюхова мост сняли с реки (очень легко, как часы с запястья), и река тут же взбодрилась, вздохнула поглубже, и вода, застоявшаяся под гранитными глыбами, плесканулась навстречу свежему ветру и солнцу. Нашлись любопытные и недовольные; первые говорили, что река без моста выглядит непривычно, как человек, сбривший всем надоевшие усы; вторые кричали: "Как, как без моста будем мы" Откуда непорочная невеста бросит пятачок? Каким образом перебраться с берега на берег?? Пустили паром, и паромщик нашелся - добрейший Захарий Владимирович," который в ожидании пассажиров играл на глиняной дудочке.

А мост перенесли в цирк, куда Стучебрюхов втиснул гранитного урода, ставшего лишь реквизитом для ежевечерних выступлений Якова (смертельный номер!), начинавшихся под озноб барабанов. Яков, обтянутый серебристым трико, с черной повязкой на глазах, широко расставив руки, словно держался за края круга света единственного прожектора, следящего за каждым его шагом, тихо шел по перилам моста, опасно балансируя при разворотах; зрители видели грязные подошвы тапочек артиста с прилипшей бумажкой на одной из них. Продолжалась лихорадка у барабанов, пожарные в мерцающих касках держали на всякий случай брандспойты и огнетушители; от гнетущего впечатления принимался плакать чей-то ребенок, зрители дышали в такт с шагами Якова, прикидывая в уме расстояние от моста до арены, куда, в случае ошибки, пришлось бы падать столичной знаменитости; но Яков не ошибался, словно его подошвы были снабжены невидимыми глазами, и лишь замирал, улыбаясь, когда кто-то, убедившись, что здесь все без обмана, и страховки, действительно, нет, и повязка на глазах без потайной дырочки, кричал истошно: ?Хватит, довольно уже!"; крик замолкал, засыпался клекотом барабанов, и снова разворот, и снова середина пути - самое высокое и опасное место, и скоро - аплодисменты, бледные лица зрителей, щурящиеся от зажженных огней, стакан крепкого чая в гримерной, букеты цветов, от которых кружится голова, оказавшаяся почему-то внизу и летящая ^ще дальше вниз, и уже поздно что-то менять, потому как ошибка состоялась, и падение состоялось; исправить ничего нельзя, остается лишь покорно лететь, чувствуя надвигающийся дух влажных опилок, где каждый вечер отплясывают "Барыню" большеголовые слоны, и не страшно вовсе, лишь появляется жгучий интерес - о чем все-таки написал английский коллега" - и вот уже неинтересно, ибо арена под самой рукой, вывернутой долгим падением, под щекой, покрытой потом и жирным гримом, под боком с лопнувшими ребрами и разорванной кожей, и сожалеть, пугаться, мучиться, думать о боли, проявлять интерес - поздно, очень поздно, так как это - все, конец, точка.

? Точка ножей, точка," кричали за окном." Точка ножей, точка.

.За окном было лето, подпорченное, правда, нынешним дождем, но уже завтра ожидалась хорошая погода; в комнате тоже было лето - мебель топталась ножками в клубах пыли и тополиного пуха, скопившимися с последней уборки (ими, кстати, Магда Захаровна не очень баловала своего жильца); дождь припустил, небо куталось в тяжелые, как мокрая вата, облака, под рваным зонтом по улице шествовал нетрезвый точильщик ножей - все оставалось реальным, понятным, объяснимым. Кроме моста, все-таки он не годился в городские достопримечательности, особенно в дождливые дни, когда становился похожим на вынырнувшую из воды скользкую гигантскую рептилию, которая мерзко потягивалась со сна, дугой выгибая каменный свой хребет. Не от того ли сходства так муторно на душе; так тревожно и тоскливо, не от него ли странные сны стоя, когда пугают картины мрачных фантазий, когда не хватает воздуха, когда начинаешь верить не себе, а сумасшедшим посторонним людям?

? Я верю только себе," сказал Яков (Магда Захаровна подслушивала)," ночью я нигде не ходил.

Было тихо; от сопения Магды Захаровны в замочную скважину, от ровного движения дождя, от гудения железной крыши дома становилось еще тише; тихо и неторопливо думалось о чудном каком-то положении, в которое случилось попасть, о причинах негодования хозяйки, и она откликнулась на думы о себе, громко закричав: "К телефону! Эй, как вас там, к телефону!?

Телефонная трубка пахла духами Магды Захаровны и ее напомаженным ртом, уже только это ничего хорошего от разговора не обещало.

Звонили из редакции местной газеты, и Яков, на всякий случай умасливая звонившего, сказал, что газета производит самое благоприятное впечатление.

? Спасибо," ответили ему," с вашей помощью она может стать еще лучше.

Яков уже знал, что скажут ему. Ему скажут (уже говорили): "Вы нам подвернулись очень кстати, лето - мертвый сезон, а читателю-то что, читатель требует сенсаций. И вот, пожалуйста, сенсация, в вашем лице. Нам надо встретиться, потолковать, вы нам расскажете о ваших ощущениях там, наверху? (Яков прямо-таки увидел, как указательный палец газетчика ткнул в направлении потолка).

? Вы ошиблись, поверьте мне, это просто недоразумение, кажется, мне нечего вам рассказать," неуверенно прошептал Яков.

? Вы завтра дома" - не унимался газетчик.

? Нет," сказал Яков.

? Значит, я поймаю вас нынче, все, пока, до вечера." Как круги на воде, расходились короткие гудки в трубке.

? Ошиблись номером," солгал Яков Магде Захаровне и оскалил зубы, полагая, что таким образом удалось беззаботно улыбнуться.

? Бывает," сказала она," трубочку снимите, это, наверное, вам опять. Вы теперь у нас герой.

Телефон и в самом деле звонил, и Яков осторожно, как снимают приманку с мышеловки, поднял трубку.

? Это вы" - спросили больным, задыхающимся голосом.

? Кто" - сказал Яков и был готов снова услышать о своем подвиге.

? Страшно было" - вздохнули в трубке. Рядом от удовольствия Магда Захаровна причмокивала языком, и Яков, чтобы остановить ее, сказал:

" Мне осталось закончить последнюю главу, список иллюстраций - после нее.

? А у меня получится" - спросили в трубке.

? Все будет готово в срок, не волнуйтесь, пожалуйста, всего доброго.

? Вы мой кумир. Я знаю, что вы не лунатик. Яков вернулся в комнату и, тихо затворив за собой

дверь, еще раз сказал: "Я верю только себе? (Магда Захаровна опять подслушивала)," и не очень-то поверил.

Все-таки он был ученым и, значит, умел рассуждать логически, постигать скрытый смысл, опровергать ошибочное, доказывать, умело пользоваться интуицией. Ночью он, конечно, спал и теперь по косвенным признакам хотел доказать себе это.

"Ночью я спал," подумал Яков," но в полночь еще нет, и свидетелем тому был бой часов с городской площади". Яков помнил, как неторопливо, один за другим слетели все двенадцать чугунных ударов, догоняя друг дружку, сталкиваясь под звездным небом, и пришлось даже отложить в сторону ручку, закурить папиросу, дожидаясь, пока часы стихнут, успокоятся. Круглый, превратившийся в письменный, стол, который назойливо упирался в грудь и резво убегал из-под локтей, в полночь громко скрипнул - Яков помнил и это. Небо было в звездах, значит, в полночь дождь еще не начался, и луна запомнилась, луна, размером с ноготь большого пальца

Часы успокоились, папироса докурилась, ручка сплюнула кляксой, и тотчас после этого городские часы ударили еще раз. Подумалось о том, как быстро идет время.

"В час пополуночи я добрался до английского журнала"," радуясь, что все так гладко сходится, подумал Яков.

Он добрался до английского журнала с некоторым снисхождением, так как считал, что у англичан в его области еще довольно много прорех, но позавидовал четкому шрифту и хорошей бумаге, казавшейся золотистой от света настольной лампы. Листая журнал, Яков вдруг увидел свою фамилию, которая, набранная латинским шрифтом, выглядела изящно и даже кокетливо. Вспоминал Якова некий д-р Кук, знакомый и прежде по своим заносчивым статьям с поспешными, не всегда обоснованными выводами. Яков хотел тут же прочитать статью, но первое же слово заглавия отослало его к словарю. "Нет, завтра," сказал он," завтра, завтра, завтра"," а сам раздевался, гасил свет, искал впотьмах ночную рубашку. Лежа в постели, Яков на ощупь завел наручные часы, потрогал качающийся зуб, представил внешность д-ра Кука (получилось весьма схематично, так, торопливый эскиз: толстяк в бриджах, на шее золотой' медальон, рядом длинная, костлявая жена и сын - голенастый юниор с бейсбольной битой в руках; семья Куков собиралась пить чай с молоком, тряпичный мажордом пропищал: ?Файв-о-клок, файв-о-клок!?).

Может, с этого начинался его сон, красочный и неправдоподобный, который тут же забылся, когда Магда Захаровна утром выронила что-то из рук, круглое и полое

"Я заснул между часом и двумя," вспоминал Яков," наверное, в это время начинался дождь, так как из форточки потянуло прохладной влагой. Я действительно был в ночной голубой рубашке, но остальное не сходится".,

Кроме того, без ведома Магды Захаровны выбраться из квартиры было невозможно; начитавшись криминальных историй в газетах и всевозможных детективных романчиков, она панически боялась насильников и поэтому входную дверь запирала на ночь на несколько дополнительных замков (один из них был довольно забавным, в виде обнаженной женщины с поднятыми над головой руками), ключи от которых по-старомодному носила на потеющей шее.

? Береженого бог бережет," приговаривала она по утрам, выпуская Якова, и щелкала, щелкала замками.

? Но грабитель, уважаемая Магда Захаровна,? шутил тогда Яков," может воспользоваться и окном.

Сейчас осенило, ведь окном мог воспользоваться и он, Яков. Необходимо было сейчас же, сию же минуту убедиться в том, что на наружной стене дома, рядом с окном, нет пожарной лестницы - минимального гимнастического приспособления для акробатических трюков.

Яков осторожно выглянул в коридор и, увидев Магду Захаровну, вокруг головы которой было повязано ослепительно красное полотенце (вот до чего вы меня довели!), пальцем показал в сторону входной двери, давая понять, что помнит и уважает стремление попрочнее замыкать на ночь входную дверь, но, мол, сейчас, именно сейчас, досточтимая, очень нужно на улицу, и дело, поверьте, совершенно безотлагательное.

? Открыто," сказала понятливая Магда Захаровна

С козырька подъезда челкой свисали длинные нити дождя, прямо у ступенек плескалась огромная лужа. "Зачем я так тороплюсь" - спросил себя Яков." Пожарной лестницы на стене не окажется, и недоразумение разрешится само собой".,

Он заставил себя вернуться, аккуратно позвонить в квартиру и унять дрожь в пальцах. В дверную щель, пересеченную туго натянутой стальной цепочкой, просунулась голова Магды Захаровны уже без полотенца и страдания в глазах, и Яков вежливо попросил голову дать ему зонт, "если вас, конечно, это не очень затруднит, обещаю, с ним ничего не случится".,

Зонт дали, и Яков, радуясь от нежданной милости, кубарем скатился по лестнице и по-балетному перепрыгнул разинутую лужу.

? Не мое, не мое, не мое," отсчитывал он окна," вот это, кажется, мое," сказал он, заметив сквозь мокрое стекло очертания знакомой люстры.

Пожарной лестницы не было!

? Внимательнее, внимательнее смотрите! - крикнула из соседнего окна Магда Захаровна и покрутила пальцем у виска.

Отчаяние, страх, паника - далеко не полный перечень переживаний Якова; рядом с его окном по стене дома ползла, извиваясь, серая водосточная труба, старая, но еще достаточно крепкая, чтобы выдержать вес одного взрослого мужчины, который ночью, тайком от всех решил выбраться из собственной комнаты и погулять по мокрым перилам моста. Увы, труба была настоящей уликой, к тому же ее ячеистое тело с боков имело неглубокие вмятины, которые вполне могли остаться от босых цепляющихся ног.

Дождь еще больше усилился; водосточная труба гудела, подрагивая, вот из нее вылетел пустой спичечный коробок и, покрутившись на луже, ловко поплыл по быстрой воде. Магда Захаровна через стекло пристально разглядывала Якова, и он, заметив слежку, захотел оправдать свое долгое стояние здесь - засуетился нервно, высморкался, сунул ладонь под дождь, потоптался, репетируя первый шаг," хозяйка ни во что не верила.

? Скоро приду! - крикнул Яков и показал рукой в сторону кофейни. Странно, но хотелось убедить ее, сумасшедшую, что сам он вполне нормален; эх, как бы объяснить ей, что нынче все то же, что и всегда," наступило время завтрака, идет обыкновенный дождь, который к вечеру, вероятно, утихнет, и семицветный флер радуги полукольцом опустится на город.

? Скоро приду," еще раз со слезами в голосе прошептал Яков.

Небо совсем прохудилось, теперь отовсюду лилась вода, все дрожало вокруг - прогнувшийся от тяжести дождя асфальт, промокшие дома с водосточными трубами, деревья с блестящими листьями, мост, оставшийся по левую руку; Яков тоже дрожал. "От холода, это от холода"," уговаривал он себя. Зонт он держал, как флаг, обеими руками перед собой (отвык от зонтов, которые быстро терял; такая же судьба и у калош) и поэтому быстро вымок, но холода, нет, холода не чувствовалось

Все-таки очень некстати приключился дождь, и Яков думал сейчас, что все произошло только из-за дождя, который усиливался и усиливался. Теперь, куда ни посмотри, был лишь один он. По соседней улице, правда, проскользила одна машина с зажженными фарами, разметая в сторону длинные брызги, похожие на искры точильщика ножей, и бесследно исчезла, заставив подумать о себе как о случайном видении.

Кофейня называлась "Колесо", человек за стойкой. тихий грек с "бабочкой", приколотой к острому, подвижному кадыку, терпеливо объяснял каждому интересовавшемуся причину названия.

При входе в "Колесо" Яков сделал так, как положено, чтобы не вызвать ни у кого лишних подозрений," вошел в дверь спиной, оставив зонт на улице, сложил его и сильно раскрыл; лопнула спица, с хрустом разодрав материю. Находившиеся в кофейне люди разом повернулись к двери.

Яков сел за стол, покрытый клетчатой скатертью, на всякий случай лицом к двери, над которой висел бронзовый колокольчик. Колокольчик прозвенел несколько раз подряд, порознь зашло трое или четверо, все спиной (стряхивали воду с зонтов; спицы не ломались), произнося одно и то же, словно пароль: "Господи, ну и погодка нынче". Колокольчик звенел еще, Яков сбился со счета, но выяснилось странное обстоятельство - народу в кофейне не прибавлялось; подумалось о некой потайной дверце, о тайном собрании. Подумалось и забылось.

Яков подождал, пока с него стекут излишки воды, и, стараясь ничем не отличаться от окружающих, подошел к стойке и со второй попытки оседлал высокий, неудобный табурет. Кажется, грек о случившемся не знал, по крайней мере приветливо поклонился Якову, предложил чай или кофе - на выбор, яичницу с сыром, взбитые сливки, шелушащиеся жареные орешки. Можно было наконец перевести дух - никаких пристальных взглядов, расспросов, нареканий. Яков повеселел.

? Вы знаете," сказал он," моя квартирная хозяйка сошла с ума.

? Со всяким может случиться," без обычного акцента сказал грек," вам кофе крепкий"

? Она считает..." начал Яков, но грек прервал его, извинившись, и куда-то позвонил по телефону. Повесив трубку, он повернулся к Якову и спросил, будто доктор:

? Ну, и на что мы жалуемся?

? Она считает, что я сегодня ночью, как канатоходец, ходил по перилам моста," сказал Яков и заискивающе, надеясь на поддержку, улыбнулся.

? Женщины, они многого не понимают, не обращайте внимания.

? Послушайте, вы и в самом деле думаете, что я способен на такое" - забеспокоился Яков.

? Кто из нас знает, на что он способен.

Грек определенно знал что-то и от этого волновался; Яков распознал его волнение по напряженному лицу, по нервным рукам с гибкими пальцами, которые сплетались в сложные узоры, по "бабочке" на кадыке, печально сложившей крылья.

? Да никуда я не ходил," умоляюще зашептал Яков,? я высоты боюсь.

." Ну, знаете, это - личное дело каждого. Я тоже много чего боюсь. Однако - только не говорите моей жене - иногда позволяю себе кое-что. Помню, ходила сюда одна презабавная особа, но, умоляю, это между нами.

? Да нет, я не о том, я занимаюсь научной работой, я не умею ходить по перилам мостов, даже приблизительно не знаю, как это делается, вероятно, меня с кем-то спутали," быстро твердил Яков, понимая, что оправдывается, но нужно, нужно было оправдаться.

? А зачем вы оправдываетесь" - Грек строго посмотрел на Якова." Вы что, убили кого-нибудь" Так и знайте: закон карает виновных!

? Какое еще убийство" - Яков почувствовал, что тонет или даже утонул уже, что где-то далеко, на поверхности водоема, проглотившего его, покачивается фетровая новая шляпа - подарок самому себе на прошлый день рождения," так ни разу и не надетая.

? Убийство бывает преднамеренное и по неосторожности," ответил грек и, одновременно отражаясь в зеркалах, никелированном чайнике и полированной доске стойки, начал заниматься своими делами включал кофемолку, менял пластинку на проигрывателе (грянул романс, столь любимый Магдой Захаровной: "Твои лобзания горячи..."), крутил ручку кассового аппарата, перемигивался со своими отражениями.

? Когда скучно так, когда дождь идет, бывает приятно поболтать о том о сем," попытался Яков исправить положение," дайте газетку свеженькую.

? Он просит газету," послышалось за спиной (или показалось".,.).

Полный человек за стойкой просил газету - таким Яков видел себя со стороны, но отчего все замерли-вдруг, напряженно следя за ним (снова показалось".,.).

Яков, полный человек в очках, сидящий за стойкой, попросил газету и получил ее вместе с чашкой горячего кофе. Хотелось вести себя просто' и естественно, так же, как и прочие посетители кофейни, не подозреваемые в ночных хождениях по перилам мостов, и Яков на секунду задумался: с чего же правильнее начать" Он начал с кофе и, заглянув в полную до краев чашку, увидел свой наполненный страданием глаз. Глаз не тонул, глаз плавал в горячем кофе, но пришлось, преодолевая брезгливость, по глоткам выпить все до дна, как делали это остальные. То, чего Яков боялся, не произошло: глаз в горле не застрял.

Рядом сидел человек с газетой, и Яков попробовал так же, как он, сесть, невозмутимо закурить папиросу, подальше от края отодвинуть пустую чашку, развернуть пахнущий кислым газетный лист. Не получилось, и чтение не получалось также: глаза спотыкались на восклицательных знаках - палочках с отломанными концами," похожих на головастиков запятых, скобках, точках и других знаках препинания.

" Что-нибудь интересненькое пишут, граждане" - спросили за спиной, и Яков, оглянувшись, увидел знакомого страхового агента, который сидел за столиком с мокрыми, расчесанными на прямой пробор волосами, грея руки над стаканом дымящегося чая.

Впрочем, здесь были и остальные знакомые: потряхивая молочными кудряшками, разгадывали кроссворд две лупоглазые общественницы, человек в кожаной кепке читал технический журнальчик для подростков, молодая особа таскала орешки из тарелки отставного капитана, который дремал на стуле, мотая головой. Но мало того, еще чьи-то ноги выглядывали из-под плотной занавески, и даже нетерпеливо переминались, и не выходили, нет, не выходили, ожидая, видно, подходящего момента.

Только Магды Захаровны не хватало тут, но и она не заставила себя ждать, вбежала, запыхавшись, сказала положенное: "Господи, ну и погодка нынче". И внешне она была вполне здорова, никаких признаков безумия на оживленном, помолодевшем лице, никаких нелепостей в одежде, напротив, блестящие резиновые ботики, платье под цвет каштановых волос, в руках черный, как раз для такой непогоды, мужской зонт. Ее приход никого не удивил.

? Странно, странно," бормотал Яков, сползая с одноногого табурета и тихо перебираясь в тень, которой было ровно столько, чтобы вместить его," не удивлюсь, если пожалует Стучебрюхов. Постойте, Стучебрюхов-то уже здесй, он это, он прячется за занавеской, теперь я узнаю его башмаки. Ничего не скажешь, ловкач, недаром в цирке работает.

Там, откуда сбежал Яков, лежал грустный след его - испорченный хозяйский зонт. Только что Яков обратил внимание, что зонт был женским. "А сама пришла с мужским," подумал Яков," странно".,

Магда Захаровна села на крутящийся табурет Якова и, положив руки на блестящую стойку, сразу сделалась похожей на пианистку. Она совершенно не выглядела безумной, она напоминала именно пианистку, избалованную столичную приму; от сумрака в зале, от зеркал, от какого-то смутного движения стойка оказалась расчерченной полосками, напоминавшими клавиатуру.

Яков не хотел никаких ассоциаций, он не хотел ничего сравнивать, находить сходство в заведомо несравнимых вещах, угадывать скрытый смысл в чужих словах; он не хотел гулять ночью по перилам городского моста, не хотел, чтобы другие подозревали его в этом; он не хотел ничего, он устал

Вдруг Яков подумал, что кофейню затопит, и от этой мысли сразу стало легче, мы будем жить под водой, думал он, постепенно превращаясь в рыб, немо раскрывая беззубые рты, шевеля бесцветными жабрами, и никто ни в чем не обвинит меня. Не в этом ли счастье?

Конечно же, другие не думали так; для других в кофейне стояла ароматная, бархатная тишина, о гулкую поверхность которой равнодушно бился дождь, и лишь Яков знал, что не все так спокойно, как может показаться здесь, в пространстве, отгороженном толстыми кирпичными стенами от монолитного июньского ливня. Яков знал, что происшествие уже случилось, и может быть, не достигнув развязки, но все равно УЖЕ случилось, и теперь ничего не изменить. Но только почему именно Якову досталось играть главного виновника происшествия, в котором, наверное, запланирован трагический конец? Не потому ли люди так спокойны, что роли заранее распределены"

Вроде бы беспричинно Яков вспомнил, как много лет назад, заключив дурацкое пари, он вдруг оказался на деревянной вышке, качающейся со скрипом над устьем провинциальной, болотного цвета реки.

? Проспорил, прыгать не стану! - крикнул он вниз и неожиданно прыгнул; тотчас небо и река поменялись местами и были готовы вот-вот сойтись, расплющив между собой незадачливого прыгуна в длинных сатиновых трусах. Прыжок, наивная попытка подражания спортивным знаменитостям тех лет, превратился в обычное неуклюжее падение. Тело расчленилось - отдельно летели руки и ноги, но страх тут же прошел, когда Яков увидел, что забыл снять с запястья часы, которые глупо отстукивали последние секунды жизни своего исправного механизма. Ноги коснулись воды, а Яков изо всех сил тянул вверх левую руку, стараясь продлить жизнь часам. Река .сомкнулась над головой, словно захлопнулась крышка, руки-ноги снова приросли к туловищу, но это не радовало, как не радовало небо, занявшее свое место, берег с пятнистой коровой, выигранное пари. А часы ходили, секундная стрелка как ни в чем не бывало облизывала край циферблата.

Ровно через час он понял, что чудес не бывает: через час секундная стрелка угомонилась (позже выяснилось" навечно).

Это воспоминание было неприятно сейчас, хотя Яков неоднократно пользовался им, желая оживить какую-нибудь скучную застольную беседу," комизм ситуации обычно срабатывал. Ему показалось вдруг, что все присутствующие знают о том давнем прыжке и поэтому не удивляются, читая ходившую по рукам записку с безжалостной надписью: "Этот человек прошлой ночью ходил по нерилам моста".,

Помилуйте, какая записка, не было никакой записки.

"Есть, есть," твердил себе Яков," они скрывают ее от меня, они ждут условленного знака". Будто и в самом деле кофейню затопляло водой - люди шевелились медленно, как глубоководные рыбы, покачивались струйки табачного дыма, словно водоросли, потревоженные рукою ныряльщика, было трудно дышать.

Все ждут условленного знака... Не этого ли - громко прохрустела газета мужчины у стойки," нет, не этого: хруст быстро впитался тишиной, как вода песком. Отвлекая внимание, грек снова поставил пластинку с романсом. "Твои лобзания горячи",? шепнули на ухо Якову.

И вот он - знак! Страховой агент как бы случайно столкнул со стола пепельницу, грохот раздался.

И началось. Из-за занавески вмесго Стучебрюхова выбежал карлик с заплаканным лицом. Выбежал, осмотрел всех, махнул рукой: "Эй, вы!?

? Твои лобзания горячи...

? Я просто своим глазам не поверил..." сказали за спиной, а дальше совсем тихо, так, что и не разобрать.

Ноги уже коснулись воды, левая рука напрасно тянулась вверх, исправить ничего было нельзя, и Яков окончательно понял, что никто не сомневается в том, что именно он, одетый во все голубое, прошлой ночью ходил по перилам моста. Все- собрались здесь только для того, чтобы обсудить причины и возможные последствия для города этого странного поступка. Но они - справедливые судьи - были настолько поглощены размышлениями, что невольно забыли о несчастном Якове, все больше становившемся принадлежностью холодной стены и влажной тянущейся тени.

? Я бы так никогда не сделал," уже другой голос сказал за спиной, а дальше опять очень тихо.

Яков вскочил со своего места, и тень, покрывавшая плечи, лопнула на части. Сбрасывая с себя остатки ее, словно липкую паутину, он выбежал на свет, к стойке, к людям, к зеркалам; люди недоуменно посмотрели на него, скобками выгнулись брови Магды Захаровны: "А, и вы здесь..."

? Я ни в чем не виноват! - истошно закричал Яков." Это сделал не я, я могу доказать!

" Что" - насмешливо удивилась Магда Захаровна.

? Интересно, что он имеет в виду" - спросил кто-то кого-то.

? Преступник".,." изумился старушечий голос.

? Интересно, очень интересно," грянул общий хор

Яков развел руки, будто ловил мячик, и понял, что допущена какая-то ошибка, оплошность - никого из присутствующих здесь он не узнавал. Старухи-обще-ствеиницы превратились в вертлявых школьниц с обесцвеченными волосами, якобы морской капитан неизвестно когда успел переодеться и проснуться и теперь победоносно сверкал лакированным козырьком фуражки железнодорожного служащего, страховой агент оказался женшиной в брюках, с лицом грубым и мужским, мастер по ремонту пишущих машинок - насупленным милицейским, молодая особа - старой девой, которая вместе со всеми удивлялась выходке Якова, близоруко выглядывая сквозь густую вуаль морщин. Карлик всего лишь был сыном грека, злобным, плаксивым мальчиком, виденным и прежде, и теперь кто-то, приручая, кормил его с рук конфетой.

Но все эти превращения ничего не стоили, ими можно было пренебречь, все равно присутствующих и Магду Захаровну объединял общий заговор. Враждебные, нехорошие лица были вокруг. Все были заодно с Магдой Захаровной.

Вдруг Яков увидел еще одного человека, который стоял с бледным, дергающимся лицом, с руками, расставленными как для ловли мячика. Яков не узнал себя в темном, бездонном зеркале и с интересом, ожидая нападения и с этой стороны, следил за собственным отражением. Человек, выдержав паузу и, как видно, очень страдая, громко крикнул. "Ну поверьте же, это сделал не я!" - и Якову показалось, что это он уже слышал когда-то. И не было облегчения от того, что кто-то другой берет вину на себя, хотя никто пришельца не замечал, все глядели на Якова.

? Скажете, что вы валяете дурака" - вдруг строго спросила Магда Захаровна." Не так, не так я думала о вас. Сначала одно, потом другое. Мне приходится краснеть за вас.

Скучно стало от этих слов, скучно невыносимо - ловец мячей оказался собственным отражением. Безразлично стало все.

? Всю честную компанию приглашаю с собой," сказал он.

Метаморфозы продолжались: внезапно, в одно мгновение кончился дождь, словно перекрыли кран; упало еще несколько капель, что-то булькнуло, между облаками просунулся листок голубого неба.

? Я докажу, я докажу," бормотал Яков, а сам бежал но улице,? я докажу, вот прямо сейчас докажу," говорил он тем людям, что вприпрыжку бежали следом; никто не бежал, все остались в "Колесе".,

Он бежал по мокрым улицам и был доволен тем, что придумал доказательство, простое, убедительное, легкое в исполнении.

? Они сразу все поймут,? шептал Яков на бегу," увидят - и поймут.

? За кофе-то не заплатил," задумчиво сказал грек и вытер полотенцем длинный стакан.

? Завтра заплатит," сказала Магда Захаровна," это он от рассеянности. Вы знаете, ночью он ходит по перилам моста, я думала - хулиганит, нет, от рассеянности. Везет же мне на рассеянных.

? А может, он лунатик" - спросил мужчина с газетой.

? Или в цирке служит" - сказал кто-то.

? Нет, он герой! - закричали школьницы.

? А может, сумасшедший" - забеспокоился железнодорожный служащий.

? А мост-то какой высокий," сказал кто-то еще.

? Твои лобзания горячи..." играл проигрыватель.

? Непонятно," сказали все разом.

Яков, видимо, бежал очень быстро и сам не заметил того, как все сопровождавшие его отстали, лишь чье-то дыхание отдавалось в ушах. Достигнув моста, длинного, мокрого и пустого, Яков перешел на шаг и с трудом отдышался. Небо уже наполовину состояло из голубого. Двигаясь совершенно по незнакомому маршруту, мысль внезапно коснулась утонувшего когда-то Модеста Алексеевича, разбудила его. Он, потревоженный, приподнялся на локте, страшный, весь облепленный тиной, и сонным голосом произнес: "Напрасно вы это, ничего никому не докажете, уверяю вас".,

? Не мешайте," твердо сказал Яков.

? Ну, как знаете," ответил Модест Алексеевич и снова улегся спать.

Яков шел по мосту, как во время обычной прогулки; он и раньше бывал на мостах, встречался на них с женщинами ("Ради нашей любви, Яков, вы смогли бы прыгнуть отсюда??), смотрел вниз на проплывающие корабли, думал о страхе перед высотой.

Выглянуло солнце, его свет соскальзывал с мокрого моста, на котором по-прежнему никого, кроме Якова, не было.

Зная заранее, что придется падать, Яков снял часы и повертелся на месте, не зная куда бы пристроить их. Он положил их прямо на асфальт, но часы там выглядели довольно нелепо. Пришлось разуться и спрятать часы в ботинок, как это делают купальщики. В другой ботинок Яков уложил очки со сложенными дужками, туда же, как в копилку, высыпал мелочь из карманов. Он стоял в одних носках па мокром мосту, носки промокли и неприятно холодили ноги. Яков снял и носки; места для них на мосту не нашлось, и он запихал их в карманы.

Яков забыл про авторучку, хороший "Паркер"с золотым пером - еще один подарок самому себе," но было поздно что-либо менять, он уже стоял на ограде. Действительно, Яков не умел ходить по нерилам мостов и поэтому не знал, как сделать хотя бы один шаг. Он сделал один шаг и не упал. Была сильная качка. Яков посмотрел вниз и удивился тому, что иод ногами, кроме узкой холодной полоски, ничего нет: далеко-далеко отодвинулась копошащаяся река, став почти невидимой.

Вдруг повторилось то, что уже было когда-то: небо и река поменялись местами, мост стремительно взмыл вверх, стряхнув с себя пожилого полненького чело вечка. Человечек куда-то летел, комично подрыгивая короткими ручками и босыми ногами, летело его лицо, спокойное и сосредоточенное. Губы на лице, холодные, снежного цвета, пробовали выговорить ничего не значащие слова. "Паркер"обогнал хозяина и вонзился в воду, почти без брызг...

А Яков вдруг лететь перестал; он вдруг остановился, замер, удивленно подумав: а квк же, собственно, так? Но не лететь было хорошо, мягкое тепло поддерживало со всех сторон, обволакивало, гладило щеки, давало собою дышать. Он понял, в чем дело, и, приноравливаясь к своему новому умению - умению легко парить между небом и землей," радостно огляделся по сторонам.

Это он, Яков, блаженно парил; но люди другие, все, кого он знал в этом городе, обезумев от страха, с искаженными лицами и выпученными глазами, набирая скорость, неслись куда-то прочь. Их было много, этих людей, целая толпа или стая,? Яков не знал, как правильнее их назвать," и хотелось как-то помочь им, остановить их, научить так же спокойно и свободно парить. Но мимо, расталкивая костлявыми кулачками соседей, мчалась Магда Захаровна, теперь восхитительно лысая (ее каштановые волосы оказались париком, как же об этом раньше не подума лось!), с серебристым пюпитром под мышкой Увидев Якова, она, перед тем как исчезнуть, злобно осклабившись, крикнула через плечо: "Попробуйте только что-нибудь сказать! И без ваших советов обойдемся! А вам молчать положено, вы же рыба давно, слышите, ры-ба, у вас не кожа, а чешуя!?

Яков пошел куда-то, тихо наступая ногами на зыбящийся воздух. Чья-то ладонь лежала на спине, чей-то голос прошептал на ухо: "Главное, мы-то с вами знаем, в чем дело".,

У Модеста Алексеевича, пожалуй, вполне мог быть такой голос. И такая ладонь.

Олег ВОЛКОВ

ГОРСТКА ПРАХА

Из книги воспоминаний "Погружение во тьму?

?*'?ч tiddler,**,*

Архангельск, тридцатые годы

Их можно было увидеть в любое время суток. Они слонялись по улицам, тянулись куда-то неторопливой цепочкой или шли кучками. Брели поодиночке. Волочащиеся ноги, медленное вышагивание выдавали отсутствие цели, надобности куда-то спешить, поспеть и более других признаков говорили о пришлости этих людей, отделяли их от остальных прохожих - горожан, занятых своим делом и собой. Да и одежда, узелки их, берестяные кошели и полупустые домотканые торбы не позволяли усомниться в принадлежности этой многочисленной праздногуляющей братии, заполнившей улицы Архангельска, деревне. Деревне, еще обряжающейся в овчины, шубные "спинжаки", сшитые домашними портными; заячьи треухи, армяки; обутой в тяжелые яловые сапоги, сооружаемые на долгие годы; толстенные, негнущиеся катанки - изделия шатающихся меж дворов вальщиков; в кожаные необъятные калоши не то в веревочные чуни й даже лапти. Словом, деревне упраздняемой, отчасти принадлежащей прошлому, изгоняемой водворяемыми новыми порядками. Были то потомственные русские мужики...

Были то потомственные русские мужики, преимущественно пожилые или среднего возраста, заросшие бородами, приземистые, широкоплечие, с тяжелыми, праздно висящими темными руками. Немало было и подлинных дедов - с лысым челом, клинышками редких бородок, худых, еле передвигавших непослушные ноги. На немощных плечах обвисли пудовые тулупы до пят; жилистые шеи обмотаны обращенными в шарфы бабьими платками.

Бабы встречались реже. Шли они все почти всегда с уцепившимися за подол детьми, укутанными по-взрослому в шали, не то несли на руках малышей. Женщины эти тоже брели вразвалку, но робко, еще с большей, чем мужики, торопливостью уступали дорогу шедшим навстречу, жались в сторонку. И поражали своей отрешенностью, застывшим взглядом из-под низко повязанного платка.

Будь кому дело до этих пришельцев, досуг за ними понаблюдать, можно было бы заметить, что более всего их на улицах, выводящих к реке неподалеку от центра города. И если бы с проспекта Павлина Виноградова выйти, скажем, по Посольской, к Двине, то оказалось бы, что тут и протиснуться трудно. Всякий свободный промежуток заполнен народом. Особенно густела толпа возле приземистого барака с вывеской Архангельской комендатуры ОГПУ. Люди ждали приема. Ждали сутками, неделями, месяцами. Так что и не всем доводилось дождаться...

Буксиры волокли по Двине караваны барж, паровозы - бесконечные составы товарных вагонов, условно называемых теплушками. Это по воде и по суше, из деревень всех российских губерний, свозили крестьянские семьи. Их выгружали на пристанях, в железнодорожных тупиках - где только выискивалось еще не занятое место. И оставляли под открытым небом. Размещать ссыльных было негде. Все мыслимые емкости в виде бараков, навесов, сараев были заполнены больными и умирающими... Комендатура не справлялась с отправкой "с глаз долой" - в таежное безлюдье. Все деревни области уже были забиты до отказа, и тысячные этапы не рассасывались.

Скапливающиеся орды мужиков обреченно толклись возле окошек комендатуры, ожидая вожделенных талонов, по которым можно было, отстояв бесконечные очереди, получить "пайку" - с фунт непропеченного хлеба, сколько-то соленой рыбы и крупы.

Так что то были толпы не только грязных, завшивевших и изнуренных, но и голодных людей. И тем не менее они he громили комендатуру, не топили в Двине глумливых сытых писарей и учетчиков, не буйствовали и не грабили. Понуро сидели на бревнах и камнях, усеявших берег, не шевелясь, часами, уставившись куда-то в землю, неспособные сопротивляться, противопоставить злой судьбе что-либо, кроме покорного своего долготерпения...

Эти бедные селенья, Эта скудная природа - Край родной долготерпепья, Край ты русского народа!

Но ведь поднимались они когда-то вслед за Разиными и Пугачевыми" Или то разжигал сердца разбойничий посвист - призыв, суливший грабеж?

И я, когда приходилось протискиваться сквозь эту молчаливость и покорность, более страшные, чем угрозы и крики, не задавался подобными вопросами. И лишь всем существом сознавал свою вину, словно и на мне лежала ответственность за безысходную тоску и мытарства этих опустошенных, утративших надежду толп.

Хотя бы из-за того, что у меня-то была крыша над головой, что я не был голоден и в комендатуре подходил к особому окошку, где дважды в месяц отмечались ссыльные, оставленные в городе и отпущенные жить на частные квартиры. Я проталкивался, прижимаясь к армякам и полушубкам с невольной опаской: как бы мне, попарившемуся в городской бане и сменившему белье, не подцепить заразную вошь. Нашлись в Архангельске знакомые, похлопотавшие о моем устройстве на работу, да и есть от кого ждать помощи. Этим же мужикам не от кого и неоткуда нечего ждать. Их выкорчевали из родных гнезд, предварительно ограбив. Теплую обувь и одежду оставляли далеко не всем. Они лишены дома, родной стороны, корней" НАВСЕГДА.

...У забора сидит на земле мужик в крытой поддевке, очень затасканной и рваной. Руками, опертыми о колени, он охватил низко свешенную голову, словно хочет отгородиться от всего света, ничего не видеть и не слышать. Рядом с ним" женщина в развязавшейся шали. Она склонилась над уложенной на рядне, укрытой лоскутным одеялом девочкой с бескровным лицом, синей полоской рта и плотно закрытыми веками в темных, глубоких глазницах. Мать что-то шепчет. Чуть подальше кучка мужиков столпилась над неподвижно лежащим человеком в зипуне и растоптанных лаптях. Он растянулся на голой земле во весь свой немалый рост. У меня на глазах он вдруг весь напрягся, точно хотел потянуться затекшими членами, да так и замер. И сразу окаменело лицо.

Ветхий мужик в полушубке с рваной полой торопливо стянул с плешивой головы треух, перекрестился.

Вокруг ни одного восклицания, ни единого вздоха. Живые стояли молча, как бы безучастно... Их ведь и загнали сюда, на Север, умирать. Жди каждый свой черед.

В поздние сумерки, когда уже вовсе стемнеет и маленькая лампа над крыльцом комендатуры слабо освещает плешинку опустевшего берега, скопища бездомных куда-то рассасываются. Остаются неподняв-шиеся. Это мертвые или вконец ослабевшие, отбившиеся от своих или сосланные поодиночке. Земляки, пусть и бессильные помочь, не покидают своих до последнего часа.

За ночь не всегда успевают убрать трупы, и поутру, в ранний час, натыкаешься у тротуаров и на рельсах трамвая на распростертых мертвых мужиков... Наводнившие Архангельск толпы бездомных, голодных и больных крестьян, загнанных сюда не мором и не вражеским нашествием, не стихийным бедствием, а своей кровной "р,абоче-крестьянской" властью," вот Тот основной фон, на котором отложились мои воспоминания о жизни в этом городе.

...как ни бессильны были помочь наводнившей улицы нужде такие обнищавшие и ослабевшие от недоедания горожане, как мои хозяева, они не могли-от нее бтгородиться. Сострадательная Александра Ивановна что ни день приводила к себе обогреться влачившихся по обледенелым мосткам бездомных бродяг, Особенно пронзивших ее сердце.

В кухню заходили, стуча одеревенело обувью, и рассаживались по лавкам и на полу ссутуленные, заиндевевшие мужики, укутанные в тряпье, с обмороженными лицами и окоченевшими пальцами; бабы с детьми, смахивающими на маленьких покойников: потухшие, неподвижные глаза, обтянутые прозрачной кожей худенькие лица... Иногда их набиралось шесть - восемь человек и они загромождали тесную кухоньку. Темная, бесформенная куча, заполнившая чистенький домик с еще не угасшим, греющим очагом. Глыбы горя и обреченности...

Они оттаивали медленно. Но, и согреваясь, оставались точно придавленными жерновом. Разве кто вдруг отчаянно, непоправимо закашляется. В кухне распространялся сильный запах заношенной, грязной одежды; висело тягостное молчание. Александра Ивановна всех поила кипятком Часто не выдерживала" совала ребенку ломтик сберегаемого на ужин хлебаi И с тревогой поглядывала на стрелки ходиков.

Но и брат ее Семен Иванович оказывался в таких обстоятельствах милостивцем. Он проходил через кухню, еще более хмурый и молчаливый, чем обычно, а рукйй делал неопределенный жест - сидите, мол - и затворял за собой дверь в горницу.

Было мучительно смотреть, как грузно поднимаются с места, нахлобучивают шапки и уходят друг за другой в морозную тьму эти отверженные. И оставить их тут нет возможности, и страшно думать о предстоящих им скитаниях.

? Спаси тебя Бог," хрипло выговаривал на прощание кто-нибудь из гостей, кланяясь Александре Ивановне и крестясь на угол с образами.

И Немудрено, что я сидел в соседней комнате за нетронутой чашкой остывающего чая - каждый глоток кЬрил совесть. Подавленный беззвучным ходом отлаженной государственной машины, планомерно и бездушно обрекшей на смерть и уничтожение неисчислимые тысячи моих земляков, я думал, что не должен быть забыт подвиг милосердия таких безвестных и немощных маленьких людей, как Александра Ивановна, пытавшихся помочь и облегчить участь обездоленных, когда и самим было впору искать путей спасения!.. И если единицам из этих толп обреченных на гибель крестьян или их детям удалось выжить, то спасителями их были как раз рядовые горожане, еще помнившие о христианских добродетелях.

Деды

Их скапливалось так много, этих беспомощных, износившихся на работе заключенных, стариков с переставшими гнуться суставами, скрюченными пальцами, пудовыми грыжами, тронувшихся умом, оглохших и ослепших, что надо было их куда-то сбывать - освобождать скрипучий рабочий организм ГУЛАГа от этого балласта. Поступить, как на далекой Колыме, где ослабевших и больных бросали на глухих приисках, предоставив морозу с ними покончить, в прочих, Менее удаленных и недоступных лагерях было сочтено неполитичным из-за нежелательной огласки. Вот и стали пачками выпроваживать "эту калечь" за зону. Пусть сами себе отыскивают нору, куда заползти, как почуявшие смерть старые собаки, и где дождаться Великой Избавительницы... Я видел, как выпускали за зону этих гулаговских ветеранов труда.

Их стали собирать сразу после утреннего развода. Бойкий табельщик из УРЧ 1 ходил со списком по баракам и выколупывал оттуда дедов, как вытаскивают колоду или грузный камень из засосавшей их болотистой почвы. Все они вросли, словно пустили корни, в свои клопиные логова, угнездились в них, чтобы уже до смерти не покидать. Эти деды, раз водворившись в своем уголке на нарах, уже далеко не отлучались, обрастали тряпьем и томились одной заботой - как бы их отсюда не стронули.

Однако стряслось. На лагпункт приехала комиссия, уполномоченная освобождать из лагеря самых престарелых, самых огрузших, самых разрушившихся. С разбором, понятно. Однако деды, старые древние российские мужички, над чьей горькой долей сокрушались прогрессивно мыслящие россияне в XIX веке и объявленные врагами народа в нынешнем, не подпадали под эти ограничения: считалось безопасным для строя выпустить их за зону.

Дежурный указал первому приведенному деду, где дожидаться - у лавочки возле вахты," и к нему стали лепиться остальные, по мере того, как их доставлял разгоряченный табельщик, подгонявший своих подопечных хлесткими прибаутками вперемежку с веселыми матюгами.

Сняв с плеча перевязанные мешки, деды оглядывались и, постояв немного, нерешительно присаживались, привалившись спиной к лавке, на корточки, не то располагались на земле. Она после снега пообсохла, но еще не прогрелась - шла от нее зимняя стылость. День был, впрочем, теплым, с затянутым легкой пеленой небом

Мы проходили мимо и оглядывали дедов с удивлением, хотя и знали, что накануне их актировали и теперь отправят за зону. Но откуда их столько наползло" В каких щелях они прятались, раз так редко попадались на глаза на пятачке лагпункта?

Решительно все деды - высокие и приземистые, худые и грузные, сивые и пегие, с жиденькой куделью бородки и заросшие до глаз," все они выглядели скроенными на один лад. Так казалось потому, что двигались они все одинаково натужно и с опаской, сидели сутулясь, с обвисшими плечами, что лица у всех были темными, с кожей, задубевшей от грязи, опаленной стужей и у костров. И особенно из-за выражения глаз, смотревших с неприкрытой тревогой, пожалуй, даже ребячьей.

И само собой из-за одежды. Большинство дедов в вытертых донельзя нагольных полушубках с рваными полами, употребленными на рукавицы и стельки, в казенных летних кепках и наушниках из клоков овчины, пришитых грубыми стежками, в расползшихся стеганых чулках, заменявших валенки, в ботах из автомобильных покрышек, с тряпьем вокруг шеи, с тряпьем на ногах, во всем латаном, заношенном, залоснившемся от грязи и пота. Были деды как тумбы: поверх остатков шубы напялен бушлат, надето по двое шаровар. На себе все, что удалось накопить, чтобы оборониться от самого лютого врага лагерника - стужи.

Этих обряженных, как огородное чучело, дедов, торчащих у вахты среди сваленных мешков, перевязанных бечевками и тесемками, сумок и торб, легко принять издали за тюки утиля. Да и вблизи не вдруг распознаешь лицо. Оказывается, здесь не сплошь деревенские деды. Чуть в стороне стоит, прислонившись к стене, Романыч, бессменный счетовод вещстола. Его знает весь лагпункт. У него отекшее бескровное лицо, щетинистый подбородок и вислые пожелтевшие усы. Стекла пенсне в трещинках. Он горбится и не расстается с палкой: какая-то чудовищная двойная грыжа мешает ему ходить. Все привыкли видеть, как он, кряхтя и расставляя ноги, ковыляет по утрам из барака в хозчасть. На нем особенно засаленная, особенно изношенная лагерная сряда - это удружил вор-кладовщик: пусть помнит интеллигент с.ый со своей дерьмовой честностью, за кем последнее слово! Косясь на вахту, прошмыгиваю к Романычу.

? И вас отправляют, Сергей Романович" Можно поздравить"

? Не знаю, поздравлять ли. Еду, сам не знаю - зачем? Близких никого не осталось Наугад выбрал Алма-Ату. Все же юг, там яблоки... Ведь это Верный по-старому: знаменитый вернинский апорт! Да и вузы там...

? Преподавать-то вряд ли разрешат.

? Буду частным образом репетиторствовать: я не тодько математику, могу и немецкому обучать.

У Сергея Романовича, бывшего профессора столичного вуза, даже узелка нет с собой: нести все равно не может - при ходьбе заняты обе руки. Ах, как остарел он, да и на свете один как перст. И его все страшит - дальняя дорога, город, где ни души знакомой...

-? Поди равняйся с ним, с прохфессором," про-стуженно сипит сидящий подле дед. Шея туго обмотана тряпьем, и он с трудом поворачивает голову. Дед беззуб, поэтому шепелявит и шамкает; слов почти нельзя разобрать. Он не очень ветх, но на левой отмороженной руке недостает четырех пальцев." Грамотей, и тут был при должности. А мне куда деваться? Хоть сейчас ляжь да помирай. К кому поеду, кто меня ждет" Где пайку дадут, в баню сводят".,.

В обед к вахте поднесли ящик с хлебом и в мешках - сухой приварок: побелевших от соли твердых щук. На длинной фанере - рассыпанный на кучки влажный сахарный песок. Дедов начинают вызывать по списку. Они суетливо развязывают - негнущимися пальцами, а то и зубами - мешки и сумки, достают кисеты, столь же заношенные, как все остальное, запихивают и ссыпают туда полученные продукты. Они молчат, взволнованы. Остерегаются, как бы не обронить довесок, не просыпать сахар, и наверняка хотели бы, да не смеют, пожаловаться на каптеров, так бессовестно вполовинившихся в их пайки.

Потом дедам принесли в ушатах кипяток, и они пили его из жестяных банок и кружек, помятых и ржавых. Под конец длинного дня явилось начальство. Дедов стали выкликать по одному, тщательно опрашивать, вручали каждому литер на поезд "д,о избранного места жительства", справку об освобождении и сколько-то денег - суточные на дорогу. Все это они, как и хлеб с соленой рыбой, завертывали в тряпки, перевязывали и убирали понадежнее. Потом стали вызывать их снова и подушно выпускать за зону. Деды подхватывали свою ношу и, волоча ноги, спотыкаясь, ковыляли мимо толпящегося у вахты начальства и вахтеров

? А ну, дед, шагай веселей, держись козырем: небось к старухе едешь - то-то радости будет!

Странный пронесся на следующее утро по лагпункту слух: будто бы недалеко от вахты, за зоной, на

Н. МОКИНА, г. Ленинград. Курс этнографии. (Правая часть диптиха.)

ВСЕСОЮЗНАЯ ВЫСТАВКА ПРОИЗВЕДЕНИЙ МОЛОДЫХ ХУДОЖНИКОВ, ПОСВЯЩЕННАЯ 70-летию ВЛКСМ.

Москва. Центральный выставочный зал "Манеж". Ноябрь 1988 i.

(Продолжение. Начало в ffi> 2.) из книги отзывов

"Ухожу с выставки с впечатлением

кошмара. Где же эстетика?

О каком художественном и духовном

воспитании можно юворить"

Даже хорошее тонет в массе

уродства".,

Инженер. Москва.

Н. КОРЧУГАНОВА, г. Москва. На вокзале.

4

4

А. БАЛКИН, г. Киев. Атомная Ева.

В. РАБЧЕНКО, г. Одесса. Устрашение.

ИЗ КНИГИ ОТЗЫВОВ

"Наконец-то в Москве устроена такая великолепная выставка молодых художников. Прекрасно, что наша земля так богата на таланты".,

Е. Киселева. Москва.

ИЗ КНИГИ ОТЗЫВОВ

"Выставка в целом ла.нечателышн. И вижу в этом огромное раскрепощение и взлет. Все это свойственно молодым". Вез подписи.

?Художники, на мой взгляд, очень хотят быть оригинальными, но в большинстве не отличить одного от другого".,

Константинова. Москва.

А. КОЧКИН, г. Киев. Культ насилия. Троцкий и Сталин.

Л. АХАЯН, г. Ереван. Поединок.

ИЗ книги отзывов

"Позор!.'! Покатились Что это"

Неужели в России перевелись

Серовы, Коровины, Репины"

Это же какой-то садизм над

народом, или это так перестраивается

молодежь"?

Художник. Член СХ РСФСР.

к % V.

А. ТЕРТЫЧНЫЙ, г. Киев. Год 1938.

".,..Зрителям же надо проявлять большую терпимость к чужому-мнению и творчеству, иначе мы опять вернемся к сталинизму. Больше свободы, са.човыраженин, больше гуманизма. что останется "в веках" и что '"умрет", рассуОит время -единственный судья".,

{

Б. БАПИШЕВ, г. Алма-Ата. Девочки из детского дома.

из книги отзывов

?Хорошо, что на выставке представлены почти все художественные направления - реализм, экспрессионизм, неопримитивизм, абстракционизм,-это демонстрация подлинного плюра,тзма и свободы творчества в изобразительном искусстве. Пускай расцветают все цветы. Нетерпимость к какому-нибудь направлению ни к чему хорошему никогда не приводит".,

В. Н. Монин. Москва.

Ж. КОЖОКУЛОВ, г. Фрунзе. Без названия.

обочине дороги заночевали и до сих пор стоят табором вчерашние деды. Не все, но более половины, человек сорок. К ним не раз подходил дежурный с вахты, утром побывал сам начальник лагпункта, а они твердят одно: "Некуда нам ехать, деревни наши давно разорены, семьи повымерли, берите обратно в зону. Попривыкли к ей - тут и отмаемся. Нигде нам, кроме как тут, не светит. Не отказываемся, станем делать, что велите - корзины плести, вязать веники..."

Что же это" Свет наизнанку! Люди отказываются покинуть лагерь, просятся в зону! Кормить клопов, перед каждым вертухаем тянуться... Мы ходили смутные и озабоченные. Да что же это за времена настали, коли гиблый лагерь милее той самой расхваленной счастливой жизни, дарованной рабочим и крестьянам?

В чердачное оконце третьего барака через палисады было видно дедов, и мы, прячась от охраны, стали туда пробираться.

К дороге, уходящей на станцию, примыкал клин озимой ржи. На яркой зелени темнели унылые фигуры упраздненных пахарей. Деды держались кучкой, только два-три человека дыбились у самой кромки поля, за придорожной канавой, похожие на нескладные пни-раскоряки. Кое-кто лежал ничком на молоденькой травке.

Они сидели неподвижно на своем барахле. Иной, поднявшись, убредал в сторонку, к кустам... Словно кто выбросил горсть серых и тусклых сонных жуков на ярко блестевшие против солнца зеленя. Так прошел, без всяких перемен, долгий весенний день.

На следующее утро, задолго до подъема, мы забрались на чердак. Деды были по-прежнему на месте, слегка скрытые тающим утренним туманом. Почти все лежали, укрывшись с головой, на своих мешках. Лишь немногие сидели, грузно осев и понурив голову: не то дремали, не то выглядывали что-то на дороге.

В зоне гадали, перешептывались - как будет по-ступлено с ослушниками-дедами" Им велено ехать, а они уперлись: "Не хотим!? И это всем скопом! Ведь это же бунт, почти восстание... Однако местное начальство ничего не предпринимало, дожидаясь указаний.

К середине дня дежурный по лагпункту послал двух рабочих с кухни снести дедам полкотла баланды. Его потом пробирал на вахте начальник: "Они с довольствия сняты или нет" Я спрашиваю: они на списочном составе или нет"?

Солнечному дню на лагпункте втихомолку радовались. Но к вечеру натянула хмарь и должен был неминуемо пойти дождь.

? Хлеб у дедов в мешках размокнет... Пропадут...

Ночью их куда-то увезли на грузовиках. От стоянки и следов не осталось. Да и откуда им быть" Ничего такого лишнего - ни бумаги, ни банок - у дедов не водилось. Да и не такой они народ, чтобы что выбрасывать, не любят, когда что зазря валяется... Ведь они и в лагере не то, чтобы что выбросить, а всякий лоскут, веревочку, если где валяется, подберут - и к себе под тюфяк или изголовье. Скопидомы они...

Впрочем, что-то у самой канавы чернело, но и самые зоркие не могли за далью разглядеть, что именно: кто говорил - развалившаяся калоша, кто - клок овчины или шапка. Грузили ночью, в спешке, тут и самый бережливый дед мог оплошать, обронить что, пока в кузов затаскивали...

Тест на морозоустойчивость

В крохотной камере не больше четырех квадратных метров. От двери к окошку тесный проход и по бо-

3. "Юность" J* 3

кам - высокие двухъярусные нары. Все тут свежевы-строганное, незатоптанное, как оставили столяры. Даже стружка по углам лежит. На вбитых в стену под окошком крюках висит батарея, но трубы к ней не подведены. Металл густо покрыт инеем: это я обнаружил только теперь, когда рассвело.

На дворе ясно, морозно. Свет попадает в карцер через загороженное глухим щитом окошко, но его за ним столько, что отраженное сияние солнца попадает и сюда. Да еще светлеют щели между половицами. Приглядевшись, вижу сквозь них припорошенные снегом щепки и моховые кочки: здание приподнято над землей более чем на метр.

Меня втолкнули сюда накануне вечером. Тогда, в потемках, я ничего этого не увидел, как не заметил и иней на калорифере, только ощутил такой холод, что себе не поверил. Решил, что за отворенной передо мной дежурным дверью не "кандей", а тамбур или даже обшитые тесом сени. Но то была настоящая ?холодная".,.. Хотя все относительно! На лесных лагпунктах, да и на Соловках я видел непокрытые срубы, обращенные в карцер. Зимой в них запирали в одном белье...

Но сейчас мне в пору думать о собственном отчаянном положении. Снега в карцере, правда, нет, но мороз, как на улице, а оборониться от него нечем: на мне летние старые гимнастерка и брюки, куцая - чуть ниже пояса - телогрейка с короткими не по росту рукавами; на ногах, обернутых в бумажные портянки, кирзовые ботинки, на голове - кепка.

Мне надо было, несомненно, осторожно постучать в дверь, униженно повиниться перед дежурным, попросить прощения и милости, выдать подлинных участников драки в камере, зачинщиком которой он, не разобравшись, определил меня, но сделать этого я не мог... Помнится, я бесконечно долго стоял в проходе, прислонившись к двери и смутно ожидая, что за мной придут. Не может быть, неправда, чтобы это было всерьез: припугнули, и все... Но никто не приходил, и я достоял до того, что вовсе окоченел. Сделалось невмоготу шевельнуться. И меня охватил ужас.

Превозмогая стылость во всем теле, я стал карабкаться на верхние нары, чтобы достать до решетки окна. Еще когда дежурный распахнул дверь, в луче света из коридора блеснула висевшая там проволока. Но послужить мне она не могла. Пальцы оказались слишком слабыми, чтобы ее разогнуть и тем более соорудить из нее петлю: проволока была толстой и упругой. В те минуты мне казалось: легче повеситься, чем замерзать дальше.

И все-таки надо было что-то предпринимать. Я вспомнил своих зябких пойнтеров - как они в холод свертываются калачиком и, уткнув морду в брюхо, греются собственным дыханием. Забравшись на верхние нары - все-таки дальше от стылого пола,? я заставил себя окостеневшими пальцами расстегнуть телогрейку и снял ее. Потом встал на колени и согнулся так, что почти достал их головой; телогрейку набросил на спину, растянув полы ее от ступней до затылка. Свисавшими рукавами кое-как ухитрился подоткнуться с боков. Потом лбом оперся о скрещенные руки и засунул пальцы под мышки; в таком положении кровь приливала к голове, и это слегка оглушало. Я затих и стал ждать. Чего"

Я уже плохо помню последующее, даже не могу сказать с уверенностью - в какое время дня меня вывели из карцера: пробыл я в нем несколько более полусуток. Пока был в силах, заставлял себя шевелить пальцами в причинявших боль и окаменелых ботинках. Мерзли руки, колени, несло холодом с боков; иногда казалось, что телогрейка съехала со спины, и всего колотил озноб. Стылый воздух вокруг словно отвердел.

Мерещились открытый огонь, хлынувшие отовсюду волны тепла. Особенно упорно возвращалось одно видение. Чудилось, что я лежу на нарах, окруженных со всех сторон пышущими жаром батареями. Под досками нар тоже проложены трубы отопления, а я никак не могу придумать, как защититься от холода, проникающего сверху, и приспособить калориферы над собой.

Так - то отчетливо сознавая окружающее, то забываясь в видениях или снова думая о проволоке на решетке - я просидел согнутым в три погибели на досках, скрипевших от мороза, всю долгую зимнюю ночь.

Помню проникшие в карцер первые отсветы зари. И четко обозначившиеся в полу щели. Холод страшнее голода.

Пир на весь мир

Что за застолье! Глаза разбегаются... Разве песен не хватает! Опорожненные блюда с жареным и вареным мясом, тарелки из-под холодца - убирают и тотчас заменяют полными. В бутылях желтеет еще теплый - свежей перегонки - первач, стаканы беспрерывно наполняются, а перед главным распорядителем гулянки, моим боссом Борисом Аркадьевичем, стоит бутылка ректификата: из нее он самолично наливает гостям по своему выбору.

За столом около десятка человек: колхозное начальство, какие-то нужные райкомовцы, трое мастеров с буровых - шеф знает, кого позвать, как с кем обойтись, чем закрепить дружбу. Меня он посадил возле себя по правую руку: пусть видят, что я его доверенное лицо - alter ego! Борис Аркадьевич, как и я. не пьет спиртного, и мы чокаемся налитой в наши стаканы водой. Он тем не менее очень искусно разыгрывает приподнятость, компанейское веселье, шутит, откровенничает.

Собрались мы по случаю сдачи-приемки мяса в колхозе, назначенном снабжать экспедицию. Хозяин обширной избы на подклетс - единственный в деревне мужик, не вступивший в колхоз. Экспедиция арендует у него дом - для проезжих сотрудников, под склад, вот для таких оказий. Во двор его дома колхозники навели скота, и хозяин расторопно и со знанием дела распоряжается всей операцией. Телят, овец, бычков взвешивают, туз же режут, обдирают, разделывают туши. И выписывают квитанции. Выполнившие "д,обровольную" сдачу мяса государству бережно их складывают, прячут в карман и уходят, не позаботившись проверить сделанную запись! Знают, тут все равно ничего не докажешь: всегда будет права сторона, за которой власть!

Этот Антон, последний единоличник в деревне," жилистый пожилой мужик с рыжеватыми, неседею-щими волосами, реденькой бородкой и тусклым, ускользающим взглядом. Он говорит тихо, мало, распоряжается и приглядывает за всем как-то незаметно, но все видит, и дело у него спорится. Успевает за взвешиванием проследить, проверить резаков: отнял у кого-то припрятанный за пазухой кусок мяса. Заходит и к нам наверх, в просторную горницу, распорядиться прислуживающими бабами, присесть к столу и медленно, со вкусом выцедить без передышки стакан самогону. Не закусив, снова отправляется вниз - к растущей груде туш, развешиваемым шкурам, к бабам, копошащимся у ведер с внутренностями. Случается, Антон подходит к Борису Аркадьевичу, что-то говорит ему на ухо. Дождется утвердительного знака и снова исчезнет.

Благодать моему шефу с таким приказчиком! Никто не будет обделен при дележе, грамма не пропадет: получат, что полагается, буровики, понесшее труды начальство, сам шеф с детками; и себя не забудет хлопотун-старик. И все сойдется тютелька в тютельку, комар носа не подточит.

На меня этот угрюмый, рыжеватый, вкрадчивый мужик производит неприятное впечатление. Он расчетлив, хитер и, несомненно, не из робких: чего стоит одному из всего "опчества" упереться против коллективизации... А глядеть, как он с ножом подходит к обреченной овце, и вовсе жутко.

Весь наш деревенский двор - с добротной просторной избой на подклети, ладными хозяйственными строениями, толпой в деревенских овчинных шубах и армяках, туго подпоясанных кушаками, в подшитых валенках, а то и в чунях - напоминает картину "д,ореформенного" времени, когда крепостные привозили на усадьбу своему барину оброк. Толпились у приказчичьей избы или возле барской конторы с живностью, куделью, дровнями с хлебом. И, должно быть, так же тоскливо и недоверчиво поглядывали на проворных приемщиков - барских холуев," зная наверняка, что обвешают и обсчитают! И так же ни с чем убирались восвояси. А на поварне уже шипели сковороды, бурлили котлы, и дворня готовилась попировать всласть...

Вот и сейчас местная "элита", пресыщенно тыча вилками в куски сочной, дымящейся баранины, пирует невозбранно, почитая это даровое угощение естественной принадлежностью присвоенных ей должностей. И будет удивлена, если при отъезде не окажется у каждого в санях увесистого гостинца.

Глядя на непринужденно расположившихся за столом гостей, внимая обрывкам несдержанных речей, я понимаю, что народ этот привык бражничать за счет тех, кому по долгу службы обязан что-то сделать. Это самые обыкновенные, традиционные взяточники, возродившиеся гоголевские типы! Пригнанные сюда председателем колхоза женщины старательно и добросовестно стряпают, подают, моют посуду. Этим не обломится ничего - разве что дед Антон позволит унести домой связку бараньих кишок. Но по лицам видно - они не ропщут, покорны, ни одна не осмелится уйти к оставшимся дома без призора ребятишкам. Великий трепет перед властями проник всюду. И нет ему противоядия!..

Мне приходилось останавливаться в этом доме и в тихое время, когда Антон был один. Печь топилась только на кухне, в остальных горницах было холодно и сыро. Наперекор нежилой тишине громко тикали старые ходики, и хозяин, проводивший целые дни на печи, не ленился то и дело подтягивать гирьку. К нему нет-нет заходили односельчане: одолжить подсанки, продольную пилу, бурав, мешок, кадку, возовую веревку... У него находилось все, и он одалживал охотно - не отказывал никому. Себя он содержал крайне скудно, хотя запасено у него всего. Должно быть, и припрятано на черный день достаточно. Живет он, не крестьянствуя. Зарезал корову, продал лошадь, чтобы не попасть под твердое задание.

В один из моих приездов я увидел у Антона женщину - он поселил у себя жилицу. Был он с нею молчалив, даже суров, но прикармливал и определил ей место на печи - самое теплое в доме. Мне никак не объяснил ее появление.

В его отсутствие она сама рассказала о себе - сбивчиво, что-то привирая, о чем-то умалчивая. Была она, по всем признакам, горожанкой, должно быть, брошенной завезшим ее в эти края случайным сожителем. По ее словам, выходило, что она, лишившись работы где-то в районе, пробирается домой - к матери в Москву. Но вот - обокрали в дороге, не оставили ни вещей, ни денег. Даже литер на бесплатный проезд стащили. Но в Сыктывкаре знакомый - влиятельный человек, только бы до него добраться...

Я скоро убедился, что многогрешный Антон обратил странницу в свою наложницу, с чем она, из-за безвыходности положения, должна была мириться, однако сносила эту повинность с трудом. За постылые ласки она не прочь была вознаградить себя со мной, и я был вынужден довольно круто пресечь призванные соблазнить меня маневры. И сейчас помню, что она была хорошо сложена, еще свежа, не лишена известной привлекательности, но признаки беспорядочной жизни были налицо, и элементарная опасли-вость требовала держаться от нее подальше. Я даже стал следить за подаваемой мне к столу посудой, сам ее перемывал.

И вот странствующая одалиска исчезла: собралась тихо, пока мы еще спали, и скрылась. Я вспомнил, что она накануне расспрашивала у меня дорогу в Сыктывкар, но говорить об этом Антону не стал. Он, всегда молчаливый и спокойный, был в это утро возбужден, без толку ходил по избе, что-то без нужды перекладывал с места на место и не давал гирьке часов опуститься ни на вершок. По лицу у него шли красные пятна, и всегда тусклые -зрачки блестели - недобро, мстительно. Однако он сдерживался, даже заводил посторонние разговоры. Вдруг, спохватившись, кошкой бросился в соседнее помещение, там завозился, выдвигая ящики комода, шаря в них... И разразился крикливой бранью. Его душила злоба. Он подвывал, скрежетал зубами...

Не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы угадать: хозяин обнаружил какую-то пропажу. Особа, видимо, решила как-то оплатить себе оказанные услуги и в отсутствие хозяина обыскала его укладки. Чего он хватился, Антон не сказал. Лишь хрипло матерился, чего за ним не водилось, сулил б... нож в сердце, задушить своими руками. Меня он не замечал и метался по избе с перекошенным лицом. И вдруг замер. Какое-то время колебался - должно быть, взвешивал шансы догнать. Затем обулся в легкие ичиги, достал короткую куртку, туго перетянулся кушаком, порылся в хламе в чулане, взял было топор, потом положил на место. И, ни слова не говоря, выскользнул из избы.

Возвратился он ночью вовсе обессиленным: на рухнувшем на лавку старике лица не было. Он так и не осилил разуться.

Я так никогда не узнал, что произошло. Думаю, что он все же беглянку догнал и похищенное у нее отобрал - иначе продолжал бы бесноваться и на следующий день. А вот выполнил ли он свою угрозу - как угадаешь" Мог он, конечно, побить ее, изругать, плюнуть в лицо... А мог и порешить! Такой человек, разгоряченный погоней, чего не натворит.

Новоселье

Среди обязанных снабжать экспедицию деревень, которые подвергались моим наездам, оборачивавшимися мешками картофеля и овса, возами сена, свежей убоинкой," деревень, вид которых говорил о скудости обихода," выделялась одна, выглядевшая, несмотря на поборы, менее опустошенной и пришибленной, поживее, посытее остальных. Десятка два изб недавней постройки, добротные скотные дворы и прочие хозяйственные обзаведения, скирды соломы вокруг гумна, сараи с сеном - все тут свидетельствовало хозяев "справных", как говорили в старину.

Это был вовсе молодой колхоз, основанный не более десятка лет назад ссыльными - раскулаченными русскими мужиками. Председатель - крепкий и напористый, лет сорока, у которого я не раз останавливался," со временем, когда мы сошлись с ним покороче, рассказал, как довелось ему с уцелевшими земляками поселиться здесь, в пропастях тайги, таскать на себе бревна, строить дома. Обживать от века бедный Зырянский край...

...В белых берегах темная вода незамерзшей речки выглядит жуткой. Сплошные стены елей и пихт, подступившие к ней вплотную, четко отражают тарахтение катера. Это единственный звук в литой тишине предзимней тайги. Короткий день гаснет, и еле поднимающийся встречь течения караван сливается в сумерках с тенями леса. Штыки часовых на корме и носу барж поблескивают тускло, как оловянные.

Двигатель смолк. С катера забрасывают в прибрежные кусты якорь. Течение прибивает к берегу и баржи. С катера сходят на берег военные в ремнях поверх белых полушубков. Под их командой начинается выгрузка.

По крутым, упертым в обтаявшие кочки доскам с набитыми поперечинами ступают, балансируя, люди. Мужчины тяжело нагружены мешками, женщины несут узлы полегче. Детей и стариков сводят на берег общими усилиями. Иные оступаются, падают в ямки с талым снегом и тогда, уже не разбирая, куда ставить ногу, спешат напрямик через узкую болотистую пойму на угор, где под соснами сухо

Скоро на берегу скапливается чернеющая в сумерках толпа, а с барж все сходят и сходят люди. Ни разговоров, ни возгласов - все стоят молча, неподвижно. Никто даже не присаживается на вещи: ждут. Вот опорожнят баржи, построят всех в колонну и поведут. Только куда? Не видать нигде дороги, нет даже срубленного дерева. И никаких следов жилья. Со всех сторон обступил дремучий, хмурый лес...

Между тем охранники накидали через борт катера на берег кучу лопат, топоров, пилы.

" Чего встали" - зычно кричит начальник конвоя." Не видите, скоро ночь на дворе!.. Или кто тут будет за вас работать" А ну живее - разбирай стру-мент!

Охранникам приходится снова и снова повторять распоряжение браться за топоры, сооружать навесы и шалаши из хвойных ветвей, зажигать костры и готовить дрова на длинную октябрьскую ночь. Люди, оцепеневшие от долгого пути в баржах - друг на друге, без места, где бы лечь, без обогрева, кипятка," не могут взять в толк, что властью им назначено поселиться именно здесь, в этом диком таежном урочище.

По толпе расхаживает, с руками в карманах полушубка, начальник.

? Лес станете валить, рубить избы," бодро растолковывает он, упруго ступая, онемевшим мужикам." Кирпичу мы вам на первых порах подбросим. А там начнете пни корчевать, хлеб сеять... Заживете! Это ж какую почетную задачу поручил вам наш любимый вождь товарищ Сталин, родная наша партия: сделать цветущим советский Север, где была прежде царская каторга!..

Прогуливается и говорит, говорит и прогуливается, сознавая, как все это выходит у него складно и к месту, округло и убедительно. Несмело, настороженно, еще не вполне веря, что все это не розыгрыш, не очередное издевательство, кое-кто из мужиков отбрел в сторону, прихватив топор, и выглядывает сушину на дрова и жердняк для шалаша. Две-три бабы взяли по лопате и молча сшибают мшистые кочки, расчищают от снега и лесного мусора точки; кто достает из мешков котелки, высыпает из сумок раскрошившиеся сухари на расстеленный грязный ручник. Несколько человек слоняются у реки - отыскивают место, где посуше берег и способнее зачерпнуть воду.

Взялись за дело лишь немногие - те, кто потверже, самые крепкие. И те, кто с детьми, особенно с маленькими. Большинство же так и стоит праздно, не двигаясь с места, все еще не веря, чтобы такое было возможно. Отсюда тесный, сырой трюм баржи с брезентом над головой выглядит уютным пристанищем. Глаза у людей потухли - в них тоска, отчаяние. Смерть...

Но вот загорелся один костер, вспыхнул другой. Огонь бежит по дровам, становится ярче, разрастается, искрит. Сразу непроницаемо сдвигаются вокруг потемки, и дети замирают от страха. Мужики копошатся в темноте, волокут откуда-то жерди, охапки лапника. С катера кричат, чтобы шли за пайками - по одному человеку с мешком на каждые двадцать душ.

К ночи выросло несколько шалашей. В них настлали еловых веток и уложили вповалку сморенных усталостью самых маленьких детей. Кто-то продолжает с отчаянным упорством рыть яму - затеял сразу соорудить землянку. Песок сухой, и работа спорится. Вокруг костров сидят тесно, смотрят в огонь. Все как онемели: привела судьба! Детей пугает настороженное молчание, они боятся плакать громко и жмутся к матерям. Даже не просят есть.

Тишина необъятная. Лишь в кострах трещат дрова да с' катера доносится пение под балалайку. Кто-то фальшивым тенорком все запевает "Тучки над городом встали", произнося "тючки"," сбивается и начинает снова.

И потянулись над диковинным кочевьем долгие ночные часы. Когда забрезжил рассвет, в хвое вершин легонько зашуршал снежок, тихий и пушистый. Он неслышно порошит затоптанный мох и брусничник, шапки и плечи дремлющих у потухших костров новоселов, ложится на борта, рули, палубы барок и берега. Речка выглядит еще чернее и бездоннее.

На утренней перекличке недосчитываются восьми человек. Кто говорит - утопились, кто - в лес убег-ли. Охранники посмеиваются:

? Далеко не убегут, куркули проклятые! Тут вокруг на полета километров тайга да болота... Эти, считай, себя сами в расход вывели...

...Вывели себя в расход не одни беглецы. К весне примерно половина всех новоселов перемерла. Но сама собой сколотилась группка тех, кто поздоровее и крепче духом, кто решил во что бы то ни стало не поддаться, выжить. Сплотились, стали валить лес, рубить поначалу зимовья, потом обращенные в баньки, подбадривали других, не давали опустить руки. Нашлись умевшие ладить с начальством, выколачивать нужное, добиваться продовольствия, материалов, а потом и семян.

Выжила всего, как определял председатель, пятая часть высаженных с барж в тайгу: поумирали дети, смерть косила стариков, гибли беглецы, морозились, мерли от поносов, простуд, разных воспалений - лечить было некому, негде и нечем. А уцелевшие, не растерявшие своих вековых крестьянских навыков, стали прилаживаться к нерожающей зырянской земле, вскапывать грядки, корчевать деревья, расчищать сенокосы. Завели плуги и бороны, коров и лошадей. Понемногу, куриными шагами, начали выбираться из пропасти, куда их загнала власть. И - всем смертям назло - выбрались, выстроили вдоль широкой улицы два порядка домов и обзавелись всяким скарбом, одежонкой, живностью. И уже спешила Власть обложить, их татарской данью, начисто забыв о своем обещании на двадцать лет освободить "новоселов" от всяких податей и пошлин.

? Им иначе никак нельзя," объяснял председатель." Кругом зырянские деревни: сами видели, нищета какая. Пошли разговоры, недовольство: русские как бары зажили, а вы с них не берете, все с нас лупите..." Выходит, скоро и здесь в кулаки запишут. Ну да Бог милостив - война кончится, и нам можно будет отсюда податься. Куда? Нет, что вы, какие "свои деревни".,.. Там теперь для нас пусто, чужая сторона! Да и с землей, видать, пора кончать: не кормилица она нам боле... Времена новые, а мы ведь все по старинке: норовим холить ее да ласкать, приноравливаться к ней. В город, в город будем подаваться" оно безопаснее...

Одна из тропок крестного пути русского крестьянства... Сколько же лихолетий вынесло оно за свою многовековую историю! Вот и нет меры стойкости, мужеству и трудолюбию русского пахаря, того самого, кого окрестили кулаком, выставили к позорному столбу и разорили до тла. Изгнали из деревни, лишив землю ее лучших сынов.

Пианист Яша

В лагерном сангородке имелся театр. На его подмостках выступали профессионалы из заключенных. Подобрать труппу на любые вкусы в те времена было не хитро: певцов, циркачей, балерин, режиссеров, музыкантов, актеров - на выбор. Заводились эти каторжные сцены не только в видах развлечения начальства, хотя его они тешили немало. Иной говорил "мой театр", "мои актеры" точь-в-точь, как в далекие времена душевладельцы, и хвастал ими перед начальниками поплоше. Театры назначались пускать пыль в глаза, подтверждать прогресс и гуманность на советской каторге: тут заботятся- о культуре и развлечениях преступников!.. Теперь только плечами пожмешь, вспомнив, сколько неглупых и даже проницательных людей попалось на эту бутафорию.

...Яша Рубин ?^-пианист Божьей милостью. Его все зовут Яшенькой. Он мой сосед по койке. Тощ, небрит, всегда оживлен; ему двадцать три года. Руки у Яши тонкие и сильные, с длинными пальцами - подлинный клад для пианиста.

Яша почти не выходит из театра: репетирует с кем угодно, разучивает, прослушивает... Он аккомпанирует лагерным примадоннам, сопровождает немые фильмы, иногда выступает с самостоятельной программой. Нечасто, впрочем - сонаты и прелюдии нагоняют на начальство меланхолию.

Было в Яше что-то чрезвычайно милое, непосредственное. Простодушный, даже ребячливый, он словно не подозревал в людях зла. Надуть его мог кто угодно. Лагерь перерабатывает почти всех - там и порядочный человек утрачивает совесть, а не ведающие щепетильности и вовсе распоясываются. Редким Яшиным бескорыстием пользовался всяк, кому не лень. Да еще и называли дураком, высмеивали ими же обобранного музыканта.

Ему поступали посылки, деньги - он без малого все раздавал. Стоило кому-нибудь подойти к нему, потужить, что вот, мол, обносился, как Яша залезал в свой полупустой сидор, вытаскивал оттуда наудачу шарф, носки или кальсоны и торопливо совал просителю, подчас незнакомому, и при этом конфузился. В результате Яша был гол как сокол. Однако житейские невзгоды его не трогали. Он попросту не замечал убожества своего обихода, нехваток, дурной пищи; ходил в заношенной вельветовой куртке, какие в те годы носили люди профессий названных - не в насмешку ли" - "свободными", в дырявой обуви, обросший и... в самом легком настроении. Музыкальный мир образов и звуков отгораживал его от нашего, лагерного.

Когда находилось время, Яша играл для себя. Я слушал его импровизации в пустом, полутемном театре. Фигура Яши сливалась с чернотой рояля. Когда музыка смолкала, было слышно, как грызут дерево крысы.

Яша играл и играл. Звуки - скорбные, тоскливые - обволакивали. Беззаботный Яша играл что-то трагическое, говорившее о безысходности, мрачных предчувствиях, одиночестве... Ближе всего эта музыка была настроениям поздних произведений Рахманинова, которые я услышал много лет спустя. Яша любил бетховенского "Сурка". Наигрывал, приглушенно напевая слова и по многу раз повторяя рефрен: ".,..и мой сурок со мною..." И опаляла жалость: у него и сурка не было!

В бараке койки наши разделял узенький проход. Во сне тонкое, бледно-смуглое лицо Яши строжало, взрослело, и он уже не казался так пугающе, так по-детски беззащитен. Заразительной была его всегдашняя готовность к веселой шутке, доброй улыбке: не прочь был Яша и над собой подшутить. Однажды, благодушно посмеиваясь, он рассказал, как отсоветовал жене некого начальника брать уроки пения.

? Я ей говорю, не тратьте времени, ничего не выйдет. В вашем возрасте - раз уже за сорок! - нет надежды, что слух разовьется. А она говорит: мне слух не нужен!.. Ха-ха... Вы научите меня петь, а остальное - не ваше дело. Я сказал, что мне это не под силу. А в театре, говорит, вы так же капризны"

? Да разве так можно, Яшенька? Тебе это может выйти боком," встревожился кто-то.

? А что тут такого" У нее слуха не больше, чем у этой табуретки.

? Уроки же ей ничего не стоят! Чего же ты щепетильничаешь"

? Ну, знаешь, хоть и бесплатно, а все-таки бесчестно давать уроки пения, когда знаешь, что твоя ученица и кукареку не споет. Лучше сказать прямо.

Яшу предупреждали: так поступать с начальством опасно. Как раз обидится, запомнит...

Из-за полного поглощения музыкой лагерь для Яши был преходящим эпизодом в жизни. Да и срок у него был, кстати сказать, детский - три года. Его Яша заработал шуткой: сочинил - по аналогии с "Марсельезой", слитой у Достоевского с песенкой ?Mein lieber Augustin"," попурри из "Интернационала" с "Чижиком". Кто-то донес. История, в общем, банальная. Рассказывая о следствии, Яшенька недоумевал: "Ну что в этом опасного" Шутка, мальчишество...-А следователь: "Дискредитация идеологии!" Чудак, право!?

Не ты ли, друг Яшенька, сам чудак, причем неизлечимый" А может быть, и лучше, что ты ни в чем не разобрался? Лучше, что тоска и ужас, коснувшиеся тех, кто хоть раз почуял бездну, не задели его сознание" Что не ощутил он себя нагим и беспомощным, во власти Князя Мира? И трудно было верить, что минует его горькая чаша...

...В бухгалтерию лагпункта вбежал растерянный Яша.

" Меня прямо из театра взяли, говорят, на общие работы. Пропуск отобрали... Это наверняка ошибка, ведь правда? Нельзя же прерывать репетицию...

? Не на этап ли берут" - спросил я.

? Нет, говорят, назначили на огороды.

? Вас одного взяли"

? Только меня. Прямо со спевки, только приступили. Недоразумение какое-то,? Яша нервно вздохнул. У него жалко подергивались уголки рта, он то и дело нервно оглядывался на окошко. Я стал его успокаивать, обещал все разузнать: авось удастся уладить.

? Я в жизни не работал на огороде. Не знаю, как там все. Вот научусь... огурцы сажать... На свежем воздухе..." Он пытался пошутить, но улыбка не удавалась: губы вздрагивали и не слушались, в голосе прорывались высокие, напряженные нотки.

? Эй, Рубин, чего застрял" - послышался с улицы голос вахтера.

? Сейчас... ах, да... вы... пожалуйста..."- коротко и беспомощно взглянув на меня, Яша выбежал из конторы.

В помещении сделалось тихо. Мы все понимали: снятие на общие работы - пролог к начатому по чьему-то указанию преследованию.

? "Не работал на огороде",' "огурцы сажать буду на свежем воздухе"," с неожиданной злобой передразнил Яшу холуй начальника лагпункта Васька-Хорек. Он пришел что-то канючить у завхоза и сидел, развалясь на лавке, с прилипшей к губе замусоленной папироской." Там тебе пропишут свежий воздух, жидовская морда! - и швырнул слюнявый окурок на пол.

Яшу оставили жить в нашем бараке. С зарею уводили с работягами и возвращали поздно - огородные работы были не тяжелые, но держали на них по четырнадцать часов. Яша замкнулся, стал избегать разговоров. Вернувшись, торопился к своему месту и тотчас ложился. Мне было видно, как он, поджав ноги, лежит на боку и не мигая смотрит перед собой.

Когда барак бывал пуст, Яша подходил к окну и, выставив руки к свету, подолгу их разглядывал. На коже множились трещинки, ладони грубели, образовались мозоли; от непривычной сырости болели суставы. Вызволить его с общих работ не удавалось. Оскорбленная певица, жена начальника УРЧ, распаленная доведенными до ее сведения рассказами о ее неудаче, пообещала: "Будет знать, как трепаться!?

...Полили дожди, выпал мокрый снег, и грязь сделалась непролазной. На Яшу было страшно смотреть. Шла уборка картофеля. Яша приходил озябший, со сведенными холодом, вымазанными в глине руками: его расползшиеся опорки оставляли на полу грязные следы. Ворчливый, придирчивый дневальный молча брал швабру и вытирал за ним.

И все-таки тщедушный, слабогрудый Яша не слег. Об этом приходилось жалеть: лучше бы он свалился с температурой и попал в стационар. И расположенные к нему врачи опасались положить его в больницу здоровым: из-за затеянной интриги он был на виду.

Яша сделался молчалив, совсем замкнулся и украдкой все разглядывал свои огрубевшие руки. Утрата беглости пальцев - конец карьеры пианиста. Он перестал, как делал раньше, наигрывать по столу или доскам нар - не верил, что руки удастся спасти. И произошло непоправимое.

Утром, как всегда, Яша пошел было на развод, но вдруг, не дойдя до двери, повернул обратно, к нарам. Сел и стал неразборчиво что-то выкрикивать. Я разобрал:

? ...никакого права! Мы бросились к нему:

? Яшенька, не смейте этого делать! Вы себя погубите. Потерпите, устроится...

? Яша, у тебя пятьдесят восьмая. За отказ от работы, знаешь...

? Яшенька, без разговоров расшлепают... Он упрямо и потерянно повторял:

? Они не имеют никакого права... У меня пропали руки - это моя профессия. Я не могу больше, я объясню... Они не понимают...

? Боже мой, Яша, пока не поздно, бегите на звод. Потом попробуем напишем заявление, что-нибудь придумаем... только не это! За отказ ухватятся и погубят! Пришьют саботаж...

Отчаяние сделало Яшу глухим. Он все твердил про свои права и руки музыканта. Больной, взъерошенный воробьенок, вздумавший обороняться...

В дверях появился нарядчик.

? Ты что это, Рубин, от работы отказываешься" - миролюбиво обратился он к нему с порога.

? Они не имеют права... Я требую перевода на другую работу...

? "Права", "права".,.. Чудило ты, парень," снова спокойно ответил нарядчик." Брось-ка лучше эту канитель. Выходи поскорее.

? Не могу. Я... протестую... Требую...

? Тогда пеняй на себя, а я тебе худа не желаю," нарядчик постоял, словно придумывая еще какие-то слова, пожал плечами, повернулся и медленно вышел из барака. Почти тотчас вошли дежурный с вахты и вохровец.

? Который тут Рубин"А ну, собирай барахло," с ходу приказал он Яше, и оба подошли к нему вплотную.

Его увели. Больше никто никогда его не видел.

Падшие ангелы

В растворенные настежь ворота лагпункта с прибитым к перекладине кумачом со слинявшей надписью "Добро пожаловать!" входят быстрым шагом, шеренга за шеренгой, люди с кладью в руках и на спине. Конвоиры с двух сторон громко отсчитывают пятерки. Начальство стоит в сторонке, оценивая пополнение. Вокруг преданно суетятся сотрудники УРЧ из заключенных. Они тоже считают людей, делают перекличку, сличают приметы с установочными данными в формулярах. Происходит предварительная сортировка прибывших по статьям - этих в барак, тех - в землянки, а вот того сразу в шизо, штрафной изолятор," в зависимости от спецуказаний при каждом пакете. Врачи бегло все осматривают и тут же проставляют категорию трудоспособности. Кого-то тут же отправляют в стационар.

Мы стоим в некотором отдалении. Приглядываемся к лицам, вслушиваемся в выкликаемые фамилии. Каждый ожидает - и страшится - встретить родственника, друга, прежнего сослуживца. Хотя расспросы впереди и сейчас разговаривать с новобранцами запрещено, у иных не хватает терпения. Они бросают наугад: "Кто, может, встречал такого-то"? Эти наверняка ждут сведений об арестованных близких.

Большинство в партии - военные в комсоставо-вских длиннополых шинелях, без форменных пуговиц и знаков различия. Много и штатских. Люди самые разные, но у всех - вид растерянный, на лицах "-обида и недоумение. Этапники словно не вполне очнулись после водоворота событий - измотавшего следствия, шока приговора, мытарств пересылок. И, наконец,- последних ритуалов, как бы подытоживающих переходное состояние и открывающих новую лагерную главу жизни: их стригут и рядят в лагерные бушлаты. У некоторых выражение, словно они не вполне осознают происходящее, надеются, что это все им померещилось: они вот-вот очнутся и возвратятся к своим привычным делам - будут командовать воинскими подразделениями, заседать в штабах, руководить, приказывать, выполнять поручения за рубежом," словом, снова вкусят сладости своего положения. Положения лиц, включенных в сословие советских руководителей...

Эта уже в те годы достаточно четко выделившаяся общественная формация успела приобрести черты, которые отличали ее ото всех когда и где-нибудь прежде складывавшихся аппаратов управления и бюрократии.. Чтобы попасть в эту элиту, не требуется знаний, тем более умения самому работать. Пригодность кандидата определяется в первую очередь готовностью беспрекословно выполнять любые указания и требования "вышестоящего" и заставлять подчиненных работать не рассуждая. Само собой исключаются умствования, нравственная брезгливость: все, что на жаргоне советских сановников презрительно отнесено к разряду "эмоций". Зато безоговорочная исполнительность, рвение в стиле аракчеевского девиза "Усердие все превозмогает" и льстивость обеспечивали подчиненным полную безответственность - в смысле ответа за результаты своей деятельности. Тут они всегда могут рассчитывать, что их прикроют, выгородят. Если уж слишком скандальны злоупотребления или провал" тихонько уберут... чтобы так же без рекламы пристроить на другое, одинаково прибыльное место.

Счастливец, попавший в номенклатуру, т. е. зачисленный в некие списки, обеспечивающие до смертного одра жизнь в свое удовольствие за счет государства, паче всего должен уметь вдалбливать своим подчиненным - при помощи вышколенного аппарата и в полном смысле купленных пропагандистов и агитаторов - представление о несравненных достоинствах строя, привилегированном положении советских трудящихся, о непогрешимости партии и т. д. и т. п. и особой заслугой признается умение внушить окружению представление об исключительности "слуг народа", как всерьез себя называют самые разжиревшие тунеядцы, занимающие высокие и высочайшие посты, требующие, само собой, и чрезвычайной обеспеченности.

Эти присвоенные высокому чину привилегии ответственные работники, особенно высшая прослойка, до поры до времени маскировали. Сверхснабжение шло скрытыми каналами, и даже жены и любовницы министров-наркомов не рисковали щеголять драгоценностями и туалетами. Из ряда выходящим случаем были бриллианты, утверждали - из царского алмазного фонда," демонстрируемые со сцены актрисой Розенель, названной смелым карикатуристом "ненаглядным пособием Наркомпроса". Только положение дарителя - наркома просвещения Луначарского - спасало от скандала.

Но после того, как было предписано придерживаться лозунга "жить стало лучше, жить стало веселей", а народ оказался взнузданным до состояния столбняка, фиговые листы были отброшены: лимузины, фешенебельные дачи, царские охоты, заграничные курорты и поездки, больницы-хоромы, дворцовые штаты прислуги, закрытые резиденции и, разумеется, магазины, ломящиеся от заморских товаров и изысканных яств, потому что-что другое, а выпивку и закуску номенклатура, как любые выскочки, ценит: все это сделалось узаконенной принадлежностью быта ответработников. Разумеется, в строгом соответствии с табелью о рангах - важностью занимаемой должности.

Тогда, в конце двадцатых годов, не была еще вполне изжита ненавистная для партийных боссов "уравниловка" - отголосок счастливо канувшего в Лету периода ношения потертых курток, партмаксимума, сидения в голых кабинетах и привития личным примером населению спартанских нравов - и так как регламентация атрибутов власти еще не приобрела нынешние четкие грани стройной системы (поясню: если, например, заведующему отделом полагается всего место в служебном рафике, то начальнику главка дается "Волга" в присутственное время, а заму министра - она же в личное пользование; второстепенному министру выделяется "Волга" в экспортном исполнении, черная, а ведущего ведомства - "Чайка"," и так все выше, вплоть до бронированного персонального лимузина с вмонтированными фирмой "Ролле Ройс" баром, телевизором и прочими дорожными необходимостями... Та же шкала в закрытых распределителях. Кому под праздник приносят с почтением на дом пудовый короб со всякой снедью, а кто сам отправляется на улицу Грановского и получает строго по норме полкило балыка, звенышко осетрины, копченой колбасы, баночку икры - тут опять по чину: кому черной, а кому кетовой. Это вожделенный кремлевский паек!) - то снабжались не по чину, а отчасти стихийно, кто сколько урвет. Но как бы ни было, большинство расходившихся по лагпункту, подгоняемых дневальными, обряжаемых в лагерную сряду приезжих переживали внезапное и крутое ниспровержение, тем более горькое для многих, что этому резкому переходу "из князи в грязи" предшествовало длинное, упорное, стоившее унизительных компромиссов с совестью выкарабкивание из низов.

Но было не только пробуждение у разбитого корыта, а еще и шок, встряска всего существа, вызванные полным крушением нехитрого миропонимания этих людей. Их ниспровержение нельзя назвать нравственным крушением, потому что длительное пребывание у власти, при полной безответственности и безнаказанности, при возможности не считаться с ничьим мнением, критикой, законом, совестью, настолько притупили у "г,осударственных мужей" понимание того, что нравственно, а что безнравственно, понимание границ дозволенного, что они сделались глухи к морали и этическим нормам...

Потрясение, о котором я говорил выше, не было тем ужасом, отчаянием, что охватывает человека, вдруг уразумевшего мерзость и непоправимость совершенных им злых дел. Оно не было началом раскаяния при виде причиненных людям страданий, а лишь возмущением обстоятельствами, швырнувшими их на одни нары с тем бессловесным и безликим "быдлом", что служило им дешевым материалом для безответственных социальных экспериментов и политической игры. Они не только не протянули руку братьям, с которыми их сроднило несчастье, но злобились и обосабливались, всеми способами отгораживались от лагерников прежних наборов. Всякое соприкосновение с ними пятнало, унижало этих безупречных, стопроцентно преданных вождю слуг.

Все это, считали ниспровергнутые советские партийные деятели, происки врагов, агентов капитализма, и этой формулой хотели объяснить причины своего падения.

Именно эти "агенты" пробрались в карательные органы, чтобы расправиться с вернейшими солдатами партии и подорвать веру в непогрешимость ее "г,енеральной линии". Пусть им удалось там, наверху, оклеветать достойнейших - ложь будет неминуемо опровергнута, и тогда Вождь вновь взглянет отеческим оком на своих оговоренных верных холопов, и они станут с удвоенным рвением и преданностью выполнять его предначертания. Партия разберется, партия непогрешима, партия победит! Можно положа руку на сердце возгласить: "Да здравствует ее мозг и сердце, великий вождь Сталин!?

И первой заботой низвергнутых ответственных, вернее, безответственных сановников было установить - чтобы видело и оценило начальство! - четкий водораздел между собой и прочими лагерниками;

в разговоры с нами они не вступали, а если уж приходилось, то был это диалог с парией.

Однако скученность и теснота брали свое. Я приглядывался и прислушивался к заносчивым новичкам, стараясь разобраться: истинные ли вера и убежденность движут этими твердокаменными "партийцами"? Или в их поведении и высказываниях расчет, надежда на то, что дойдет же какими-то путями до Отца и Учителя, как пламенно горят любовью к нему сердца под лагерным бушлатом, как далеки все они от ропота и неколебимы в своей вере в правоту вождя и как ждут, когда он сочтет нужным шевельнуть мизинцем - поманить, и они ринутся наперегонки восхвалять его и славить, служить ему, Великодушному и Справедливому! Чураясь зеков-некоммунистов, "твердокаменные" пытались сомкнуться с начальством, держаться с ним по-свойски, словно их - вчерашних соратников и единомышленников, рука об руку укреплявших престол вождя - разделило всего недоразумение, случайность, которые вот-вот будут устранены. И потом, разве нет больше на крупных постах, даже среди тех, кто на снимках и в газетах удостаивается быть названным "ближайшим учеником", приятелей, с кем рука об руку водили продотряды, раскулачивали, устраивали процессы, работали в органах"

Они заступятся... Лагерное начальство на первых порах растерялось: безопасно ли мордовать тех, перед которыми вчера тянулись" Ввело послабления: отдельные бараки, особый стол, освобождение от общих работ... Дело доходило до полных переворотов.

...Я лежал в центральной больнице лагеря. Однажды с утра наше отделение обошел начальник санчасти со свитой врачей - и началась суматоха. Всех больных стали срочно переводить в другие отделения, а то и выписывать. Оставшихся напихали по-барачному, а освобожденные помещения принялись мыть, скоблить, застилать койки новым бельем. Парадом командовала Роза Соломоновна, врач, ведавшая терапевтическим отделением. Была она из отбывших короткую ссылку по одному из ранних процессов вредителей и в лагере работала вольнонаемной. Больных зеков лечила относительно добросовестно, но держалась неприступно.

Мне не приходилось прежде видеть Розу Соломоновну в таких хлопотах. Она вдохновенно входила во все мелочи, требовала со складов санчасти пружинных кроватей, собственноручно застилала тумбочки крахмальными салфетками.

Еще не все приготовления были завершены, а в освобожденные от нас палаты поступило пополнение: люди в штатском, неотрепанные, все больше средних лет, не растерявшие самоуверенности и нисколько не походившие на ссыльных и больных. Мы вскоре узнали, что то были средней руки аппаратчики партийных органов, которых по чьему-то распоряжению прямо с этапа отправили в Сангородок - отдохнуть и прийти в себя после тюрьмы - до подыскания им подходящих должностей в лагерном управлении.

Розу Соломоновну мы теперь видели редко и мимолетно: обежав наши переполненные коридоры, она исчезала за дверями привилегированного отделения. Мы слушали, как она из своего кабинета обзванивает отдел снабжения, требуя "курочек" и "яичек" для своих будто бы истощенных больных. Заботилась она о них, как о близких.

Однако эта возня с отставными опорами режима длилась недолго. Только было некоторые из них стали примеряться к должностям в следственном отделе, по снабжению или, на худой конец, брезгливо усаживаться в каких-то плановых отделах, как из центра грянули боевые предписания и понаехали комиссии. сЗдних лагерных начальников поснимали с должности, другим дали нахлобучку, а всю "троцкистскую сволочь" распорядились держать исключительно на тяжелых работах, поселить с уголовниками - и вообще относиться к ним, как к злейшим врагам, которые и в лагере продолжают подкапываться под авторитет генсека. Надежды падших ангелов на привилегированное место в аду были грубо похерены...

И пришлось им поневоле вживаться в долю работяг. Они стали искать смычки с уголовниками (против "контры"!), надеясь панибратским отношением обеспечить от раскурочивания свои полновесные сидоры. Воры их, разумеется, обобрали и стали вдобавок презирать. В очень короткие сроки обнаружилось, как нестойки эти внешне решительные и самонадеянные люди - едва им пришлось хлебнуть лагерной житухи. Они становились отчаянными стукачами, кусочника-ми, причем нередко обнаруживали шакалью хватку. Они позорно пасовали перед суровостью условий, как бы обнаживших их нравственное убожество.

Разумеется, встречались среди сосланных оппозиционеров люди вовсе иного склада. Моим соседом по нарам стал бывший военный - начальник дивизии Терехов (Иван Семенович?). В этом тщедушном, небольшого роста человеке таилась недюжинная нервная сила, угадывалось мужество. Он едва ли не один из всех отстоял свою длинную, до земли, шинель с кавалерийским разрезом до пояса и ходил в ней, хотя и сутулясь от донимавшего его судорожного кашля, но с большим пальцем правой руки, засунутым за ее борт. Был он, по-видимому, настолько болен, что его не угнали на лесозаготовки, а оставили на лагпункте конторщиком в хозяйственной части. Сдержанный и молчаливый, Терехов никогда не жаловался, но как-то ночью, измученный кашлем, сказал мне:

? Все внутри отбили: после допросов фельдшер приходил в камеру отхаживать. На мне нет живого места... Протяну недолго. Ах, что за гады там засели!

Терехова вскоре увезли в Сангородок - у него открылась чахотка.

Простились мы с ним по-дружески. Этот бывший начдив вел себя не в пример другим командирам, был справедлив, корректен и не заискивал ни перед начальством, ни перед шпаной. Напоследок Терехов разговорился - и то были речи отчасти прозревшего человека.

Он говорил, что если бы ему пришлось начать снова, он, не задумываясь, как и в восемнадцатом году, удрал бы из гимназии воевать за власть Советов... но не райкомов! Полностью отречься от партии он еще не мог и уверял, что вступил бы в нее опять. Потому что она во всем права, только вот сбились с пути: нельзя было, по его мнению, переносить суровые и жесткие меры военного времени на мирные дни и тем более воспитывать в людях привычку к слепому подчинению. Хватало холопства в старое время, вот и могли любые держиморды командовать.

А ныне раболепства и страха в стране больше, чем когда-либо, и слышен только один голос, ему вторит холуйский хор. Как тут не сбиться с пути, не наделать ошибок? Не забыть об ответственности"

"- Хотите, запомните мои слова, но не повторяйте" это опасно... Ах, свежий воздух, сквозняк нам нужен, задохнулись мы. Прощайте, спасибо за добрые соседские услуги. Буду рад, если доведется встретиться. Но вряд ли...

Нет, честный мой и искренний, но слепой командир, не стану я повторять ваши слова. Не только из осторожности, а потому, что в них - заблуждение: вы прозрели лишь чуть-чуть, только краешек правды увидели. Истина от вас еще закрыта.

Сейчас недоумеваешь, вспомнив про сомнения, какие нет-нет да и возникали в то время: да полноте, думалось, уж вовсе ли без основания, вовсе зря оказались за решеткой вчерашние капитаны жизни" Они, быть может, виновны косвенно, помимо воли, но все же замешаны во вредительстве, в шпионаже и заговорах, пусть в роли марионеток иностранных разведок".,. Теперь эти сомнения выглядят наивными. Но если представить себе, какой оглушительной демагогической декламацией сопровождались массовые репрессии, чудовищные дутые процессы с самооговорами, нетрудно понять, что и самые искушенные люди были не всегда способны увидеть за этой завесой беспринципную борьбу за абсолютную власть - вернее, единовластие - средствами террора и устранения действительных или мнимых конкурентов. Тогда могло выглядеть, что в ряды верных сторонников и слуг пробрались враги.

Стоп-кадр

Такое я вижу впервые. В куче отбросов, сваленных за тесовой будкой уборной, копошатся, зверовато-настороженно оглядываясь, трое в лохмотьях. Они словно готовы в любую секунду юркнуть в нору. Роются они в невообразимых остатках, выбрасываемых сюда из кухни. Что-то острыми, безумными движениями выхватывают, прячут в карман или засовывают в рот. Сторожкие вороны, что, непрестанно вертя головой, кормятся на свалках.

Даже самые опустившиеся, обтерханные обитатели пересылки ими брезгают, им нет места на нарах, они - отверженные, принадлежат всеми презираемой касте. Мне они внове, и я смотрю на них с ужасом. Отвращение вытесняет жалость: человеку ни на какой ступени отчаяния недопустимо превращаться в пожирающую отбросы тварь. Но тут же думаешь, что затяжное, беспросветное голодание способно разрушить в человеке преграды и барьерчики, сдерживающие в нем животное начало.

На босых ногах - развалившиеся опорки; худоба - уже не человеческая - проглядывает во все прорехи истрепанных штанов, засаленной, задубевшей от грязи телогрейки; черные, цепкие руки... Но страшнее всего лица - испитые, с бескровными губами, измазанные, с неуловимым бегающим взглядом. Лица упрямые, мертвые, жесткие. Их не только наказывают, сажают в карцер, но поносят, срамят и бьют свои же заключенные. Однажды утром часовой с вышки пристрелил такого ?шакала", и труп его в сползших штанах и задравшейся телогрейке - белья на нем не было - полдня пролежал на отбросах с уткнувшимся в них лицом. Крупные зеленые мухи ползали по обтянувшей кости коже, желтой, в расчесах...

И уже в тот же день, в сумерках, там снова шмыгали тени...

На вахте

Жарко, как бывает на Севере в начале лета, когда солнце круглые сутки не заходит за небосклон. В окошке вахты - прилепившегося у ворот зоны бревенчатого домика - нудно звенят комары и по стеклу упрямо ползают серые от пыли слепни. Они будут искать выхода, пока не погибнут от жажды.

Дежурному вахтеру они надоели до смерти. Дотянуться, чтобы их передавить, лень, да и новые скоро наберутся. Впрочем, у него есть занятие. Он макает перо в пузырек с чернилами и, отыскав на исчирканных листках потрепанной книжки пропусков свободное место, выводит свою подпись. Пишет старательно, навалившись грудью на стол, сопя и высовывая кончик языка. Пухлые пальцы крепко сжимают тонкую ручку у самого пера, а росчерка, какого хочется, не получается. "С. Хряков... С. Хряков... С. Хряков..."

"С" выходит здорово, не хуже, чем у начфина Семенова, а вот завиток после "в" - никуда, закорючка какая-то, не поймешь, к чему, и всякий раз по-иному!

Хряков отшвыривает книжку, затыкает пузырек бумажной пробкой, с огорчением замечает чернила на указательном и большом пальцах, про себя легонько матерится и уставляется в окошко.

Что там увидишь, чем развлечешься? В зоне Санго-родка и вообще-то народу раз-два да и обчелся, одна калечь, инвалиды, а в выходной день и вовсе пусто. Вызвать, что ли, кого".,. Рассыльный тут" худой бестолковый старикашка в засаленной телогрейке. Он не расстается с ней и в такую жару - торчит вон напротив на лавочке на самом солнцепеке, свесил голову и не шевельнется. Чурка чуркой! Окликни, вскочит как чумовой, зашамкает беззубым ртом, засуетится, а сразу понять, куда посылают, не может. Пуганый какой-то. Забормочет: "Гражданин начальник, гражданин начальник"," словно каша в слюнявом рту... Такому дай раза по кумполу" и дух вон! Какой это рассыльный" Ни расторопности, ни вида - вонь одна...

А Хряков содержит себя в чистоте, любит баню. Белье от прачки принимает дотошно.

? Опять, небось, вместе с вашим вшивым кипятила? Смотри у меня...

Жара размаривает, томит... Сеня, попав в охрану Сангородка после хлопотливой конвойной службы, на диво быстро отъелся и раздобрел. Вот бы в деревню таким заявиться! Кожа на щеках и округлившемся подбородке натянулась и лоснится, что твой сатин; складочки появились на запястьях, как у новорожденного. Зато Сеня стал сильно потеть, под мышками всегда растекаются темные пятна.

Что придумать".,. Пол в дежурке вышаркан и выскоблен - его уже два раза с утра мыли, а еще нет десяти... Двор прибран, выметен; песок граблями изузорен; пройди вдоль и поперек - не подберешь обгоревшей спички, не то что чинарика, можно ручаться! Насчет порядка - народ вышколенный, не придерешься... Даже Жучка, что прижилась у заключенных, и та в зоне ни-ни! У вахты, встанет, хвостом повиливает: ждет, когда кто пройдет в калитку, чтобы прошмыгнуть наружу. И таким же манером обратно в зону: вежливенько в стороне дожидается, пока пустят. Тоже школу прошла, шельма! Голоса никогда не подаст: знает - нельзя. Начальство и так сквозь пальцы смотрит: не положено зекам держать животных. Вот она - улеглась в тени каптерки против проходной, прижалась к завалинке, так что не вдруг заметишь. Тварь, а свое место знает.

Стрелки ходиков еле ползут. Хряков не дает гирьке опуститься, то и дело подтягивает. Потом подолгу, упорно смотрит - как идут часы после подводки. Забастовали они, что ли" Часовая стрелка - туды ее растуды! - на месте стоит. До смены, как ни верти, три часа с гаком.

В распахнутую настежь дверь идет раскаленный воздух, если затворить ее - нечем дышать. В носу, во рту пересохло - прямо наказание! За квасом в вохро-вскую столовую посылать рано. Повар не поглядит, что ты дежурный по лагпункту, и пошлет твоего рассыльного с кувшином подальше: знай время! Можно бы прогнать старикашку на кухню зеков за пробой, да на эту жратву Хрякова не тянет. Ему сейчас кисленьких да солененьких заедочек, жирненького, запить компотцем: если похолоднее, враз бы ведро осадил! Или нет," сперва лучше помыться.

...В предбаннике полутемно, скамья застлана простынями, припасен свежий веник. Примешься не спеша разбираться и на дверь поглядываешь: сейчас принесут белье прямо из-под утюга, чистый таз. В прачечной знают, кого посылать к Хрякову. Там, на воле, и не поглядел бы на такую бабенку, а в лагере сойдет. Да и парить мастерица...

Хрйков вздрогнул от нахлынувших ощущений. Ему, сытому, двадцатисемилетнему, в самом соку, ему ли сидеть тут зазря? Он с досадой потянулся за книжкой, но больше негде пристроить и одну подпись. И откуда эта чертова духота пришла".,. Чем займешься? На беду раздавил карманное зеркальце. Хряков любит, усевшись поудобнее и облокотившись на стол, обследовать свою физиономию - участок за участком. Портрет, ничего не скажешь, правильный. Возьми хоть глаза - острые, так и сверлят, голубенькие; тот же нос - не задранный какой-нибудь, а с горбинкой, небольшой. Верхняя губа тонковата. к зубам прилипла, зато нижняя полная, валиком. И кожа всюду гладкая, чистая, не как у некоторых - в веснушках да угрях! Про зубы и говорить нечего - все до единого целы, ровные, крепкие: недаром их Сеня на днк5 по нескольку раз спичкой прочищает. Только вот брови огорчают - не растут с чего-то и светлые, не видать совсем.

Сеня долго и дотошно осматривает ногти: обкусаны так, что ни единой заусеницы не оставлено, хоть живое мясо грызи! Хряков потянулся, снова взглянул на часы и вышел наружу.

С верхней и единственной ступени крылечка зона - как на ладони. По-прежнему - ни души. Все словно нарочно попрятались по баракам: ни один не выйдет. Боятся, выученные черти: как бы ради выходного не попасть в кандей! И для чего только зекам выходные? Ни на что они им, баловство одно... Приподняв фуражку со звездочкой, Хряков стал обтирать платком обритую голову с плоским затылком и маленькими, мясистыми ушами. Заодно обтер лоснящиеся щеки, подбородок, тоже свежевыбритый. Исайка не зря трудился" намыливал, скоблил, оттягивал тугую кожу, подчищал, тер, парил компрессами и напоследок освежил "ландышем".,

? Только для вас достал, гражданин начальник!

То-то, обрезанный, понимает!

Капельки пота, скопившиеся между лопатками, струйкой потекли по спине. Сеня расстегнул пряжку ремня" авось дунет чуток, пахнет под рубаху...

И Хряков стоит, прислонившись к косяку двери, взмокший и взведенный неопределенной, не находящей выхода досадой, смутной неудовлетворенностью плоти, и слегка пощелкивает сложенным ремнем. Распоясанный, он выглядит еще более плотным, налитым...

Что бы такое сделать, чтобы скорее прошло время до банного блуда, жирного обеда с компотцем" Маета одна...

А этому дохлому рассыльному жара нипочем: все сидит на солнце и не шевелится - задремал, наверное. Да что ему, забота, что ли, какая? Сиди себе день-деньской, жди, когда куда сгоняют, на кухню, к нарядчику или каптеру. Ему, небось, всюду обламывается: повара, каптер, хлеборез не дураки - знают, кто около начальства трется!

Старикашка, впрочем, не спит. К нему подобралась собака, стоит возле, положив голову на колени и еле-еле, деликатно помахивает опущенным хвостом; а он темной, с крючковатыми пальцами рукой водит у нее по спине - вниз по шее и дальше, потом снова и снова. Хряков даже недоумевает: перестанет ли он когда гладить, а дворняга шевелить хвостом? Они, похоже, позабыли обо всем на свете, даже его, дежурного, не замечают, даром, что он стоит тут же, почти навис над ними в пяти шагах. Старику что надо" Рад, дурень, теплой собачьей морде на высохших коленях, а ей, твари, только бы приласкаться к лагерникам! Они ее кормят, балуют, каждый норовит погладить, полакомить. Эта ихняя Жучка зато разжирела, обленилась, будто так положено: живет в холе, сыта по горло, спит, сколько хочет, лебезит перед зеками. Ведь что, стерва, придумала: как подходит время к шабашу, садится возле вахты и ждет. Только начнут работяги из-за зоны возвращаться, к каждому подходит, о ноги трется, хвост так и работает... Ни одного не пропустит!

..." Жучка, подь сюда! Чего, дура, боишься? Ко мне!

Старик вскочил с лавки, как ужаленный, заморгал на солнце. Хвост у Жучки сразу замер. Уши ее с вислыми кончиками насторожились. Хряков сошел со ступени, шагнул к собаке.

? Не тебе, что ли, сказано" подь сюда!.. Дура упрямая... Поучить тебя, что ли"

Ошейника на Жучке нет. Хряков поглядел кругом, вдруг вспомнил про свой ремень. Он пропустил его сквозь пряжку и подошел к собаке вплотную. Жучка стояла неподвижно и следила за ним, поджай хвост. Вахтер, нагнувшись, надел ей на шею петлю и легонько потянул за конец.

? Ну что" И теперь не пойдешь" Уперлась" Сила на силу? Да ты никак укусить вздумала, сволочь"

Собака мотнула головой, норовя освободиться от ремня, уперлась четырьмя лапами: петля сдавила ей шею, и она, испугавшись, метнулась прочь. Потом, замерев, с тоской уставилась на Хрякова. Он начинал входить во вкус

? Так вот ты как, не хочешь" Обленилась" Ну так я научу тебя, краля, будешь вьюном вертеться! Ты у меня, стерва, побегаешь...

Он с силой потащил за собой собаку, она поволоклась по песку, упираясь лапами. Петля затянулась туже, тогда Жучка побежала, стараясь не отстать от своего дрессировщика. Он, забыв о жаре, обливаясь потом, стал бегать взад-вперед, круто меняя направление. Полузадушенная собака сбивалась с ног, висла и тогда волочилась по земле.

? Бегай, сволочь, бегай! - хрипел, запаленно дыша, Хряков. И тут, на крутом вираже, с силой развернутая собака на миг отделилась от земли. Вахтера осенило.

Он остановился, расставил ноги и стал вертеться на месте, все быстрее и быстрее. Жучке уже не удавалось пробежать - она падала, тащилась по песку. Шея у нее неестественно удлинилась, сделалась тонкой. Дергаясь всем туловищем, она сделала несколько судорожных, последних усилий.

? Я те научу, я те сделаю карусель! - свистел Хряков. Говорить он уже не мог. Весь в пене, он бешено вертелся. Лицо его налилось кровью, дьппал он с всхлипами и клокотанием, бормотал что-то косноязычное и страшное. Жучка, с вывалившимся языком и вывернутыми белками, крутилась вокруг него по воздуху, как праща.

Хряков приседал и качался, удерживаясь на месте. Наконец, внезапно ослабев, выпустил ремень. Собака шмякнулась на песок, странно длинная, с вывернутой не по-живому головой.

Вахтер в изнеможении опустился на лавку. Бегавший все время вокруг него старикашка тоненько верещал, давясь слезами:

? Гражданин начальник! Гражданин начальник! Хряков перевел дух:

? Ремень, падла, подай!

Последняя Калмычка

Далеко не весь подневольный люд, пригоняемый на Енисей, умел приспособиться и выжить: Север встречал сурово. Многие не выстаивали. И не непременно южане: на приезжих влияла вся совокупность условий - начиная с непривычного климата и пищи до пережитого потрясения.

В конце двадцатых годов в Соловецкий лагерь привезли партию якутов - человек триста. Эти крепкие смуглые люди в меховых доспехах были нагружены вышитыми сумками и торбасами, ходили в легких пыжиковых парках и унтах, словно только что вышли из тундры. И эти-то жители высоких широт, привычные к лютым стужам, не выдержали зимовки на острове: их пригнали в августе, а к весне не осталось в живых ни одного якута - всех скосили легочные заболевания. Поумирали они не только из-за непривычной пищи: их погубил влажный морской воздух. Сравнительно мягкая беломорская зима с постоянными оттепелями и сырыми ветрами оказалась для них роковой.

Странно и жутко было видеть этих выросших у полюса холода людей, одетых с ног до головы в меха, чахнущих и пропадающих среди снежной зимы, почти на той же параллели, что Якутск, на острове, освещаемом теми же сполохами, что их стылая лиственничная тайга.

На Енисее та же участь постигла калмыков.

Я не знаю, какова была численность этого народа, но из приастраханских степей вывезли всех калмыков, до единого - от мала до велика. Их целыми семьями грузили в теплушки и отправляли на восток. Массовая эта операция была произведена, если не ошибаюсь, в 44-м году, под гром салютов в честь Сталинградской победы.

Часть калмыков была отправлена на Енисей - их расселяли по реке вплоть до Туруханска и ниже. Несколько сот человек попало в Ярцево. Трудоспособных угоняли на лесозаготовки, отдавали в колхозы, преимущественно на работы, связанные с конями. Калмыки умели с ними обращаться, но во всем остальном оказались трагически неспособными примениться к новым условиям, пище, климату, укладу жизни...

Бойкими смуглыми бесенятами носились первоначально отчаянные калмыцкие мальчуганы на неоседланных и необратанных мохнатых лошаденках, пригоняя их с пастбища и водопоя: со свистом, гортанными степными криками, так что только дивились и завидовали местные подростки, сами убежденные, лихие конники.

А вовсе маленькие калмычата с живыми черными, как у куликов, глазами и плоскими лицами выжидательно смотрели на матерей - когда они пойдут доить кобылиц и принесут пенистого, с острым запахом молока. Однако, не дождались...

Кто скажет, отчего стали чахнуть и помирать в приенисейских селах калмыцкие дети" Или и впрямь им нельзя было обойтись без привычного кумыса? Или не хватало им по весне свежих цветущих лощин в тюльпанах, жаркого душистого лета, напоенного пряным ароматом высушенных солнцем степных трав".,. Все больше детей, а потом и взрослых калмыков стало попадать в больницу. Ни внимательные русские врачи, ни ласковые сестры в белых косынках, сами заброшенные на чужбину, а потому старавшиеся помочь от сердца, ничего не могли сделать. Калмыки лежали на больничных койках тихие, ужасно далекие со своим малоподвижным лицом и чужим языком, горели в сильном жару и помирали. Одного за другим их всех - детей и подростков, девушек, женщин и мужчин в расцвете лет, стариков - попереносили на голые сибирские кладбища, позакапывали в землю, так и не признавшую их за своих сынов.

Когда меня в 1951 году привезли на Енисей, трагедия калмыков подходила к концу. В селе их оставалось наперечет. Да и по другим деревням перемерли все степняки. И настал день' когда в нашем Ярцеве уцелела всего одна женщина - Последняя Калмычка. Все ее знали, жалели, но помочь ей уже было нельзя.

Одно время мы с ней вместе караулили на берегу плоты, она - от рыбкоопа, я - от другой организации. Калмычка приходила на дежурства с опозданием, неряшливая, разгоряченная и недружественная. Мы были одни меж бревен, устилавших прибрежный песок, против пустынной реки и чуть видных за гребнем яра коньков крыш села. Она меня словно не замечала, усаживалась где-нибудь на плоту и понуро сидела с засунутыми в рукава телогрейки руками; потом задремывала, свесив голову, повязанную платком не по-нашему. Так было под утро. С вечера же она обыкновенно скороговоркой непрерывно бормотала что-то на своем языке. Наш она совсем не знала, выучила всего несколько слов. Калмычка иногда негромко и на одной заунывной ноте пела тонким голосом. Пела долго и тоскливо, песнь ее походила на безответную жадобу.

Напарница моя много курила, свертывала себе нескладные цигарки из газетной бумаги, просыпая при этом махорку, глубоко, не по-женски затягивалась. А если кончался табак, подходила ко мне и хрипло выговаривала: "Курить дай".,

Говорили, что прежде она никогда не пила и исправно ухаживала за овцами на скотном дворе. Поначалу будто и не очень тревожилась, когда умирали ее соплеменники, редко навещала больных и тем более не ходила на кладбище. Ее привезли в Ярцево со стариками - родителями убитого на войне мужа. Из замкнутой отчужденности - в деревне все известно, а потому знали, что она безутешна после потери мужа - вывела, однако, вдову не утрата родных, а болезнь чужого мальчика, матери которого она помогала за ним ходить. Носила ему парное овечье молоко, доставала, что могла, в лавке. Мальчуган помер. И тогда Последняя Калмычка, по наущению сердобольных соседок, давно зарившихся на ее сундук с пуховыми шалями и шелковыми одеялами, впервые прибегла к спирту, забросила работу и с каким-то ожесточением стала прогуливать все, что только попадало под руку. За короткое время она спустила все свое добро.

И в рыбкоопе Последняя Калмычка продержалась недолго - кому нужна сторожиха, постоянно пропускавшая дежурства и уходившая с них, когда вздумается? У нее ничего не осталось, она обносилась, бедствовала. Хозяйки неохотно пускали ее к себе жить...

Мне пришлось увидеть, как на мгновение вырвалось у Последней Калмычки наружу сильное чувство, страстная тоска, на миг поборовшая всегдашнюю угрюмую замкнутость. Это случилось на восходе, когда должно было вот-вот показаться из-за лесов правобережья солнце. Перезябшая за ночь калмычка забралась на угор повыше, в полгоры, и караулила первые лучи. Когда они наконец хлынули, яркие и ласковые, она внезапно оживилась, стала подставлять им, не зажмуриваясь, лицо, запрокидывая голову, словно устремляясь навстречу теплу и свету.

Я стоял внизу, на песке, в тени.

? Иди, иди! - поманила меня к себе Последняя Калмычка и быстро-быстро залопотала на своем языке, с живостью показывая на солнце и куда-то вверх по Енисею. Не понимая слов, я знал, что она рассказывает о своем Юге, о своем жарком, щедром солнце, прокалившем душистый простор ее степей и дававшем жизнь ее народу. Глаза калмычки блестели, на смуглом бескровном лице скупо разлилась краска.

-? Это плохо, плохо! - вдруг с отчаянием, горько, по-русски сказала она и сразу потускнела. Глаза ее угасли и резко обозначились ранние морщины на облитом утренним солнцем лице.

Последняя Калмычка внезапно покинула Ярцечо. Говорили, что ей разрешили переехать в Енисейск, где еще были живы несколько ее земляков. Ничего достоверного о ее судьбе так и не узналось.

Горстка праха

Облитые ярким лунным светом нескончаемые ельники, бросающие густую тень на окаменевшие от мороза сугробы, и тишина, взрываемая нещадным скрипом полозьев. До ближайшей деревни не менее пятнадцати верст. Конь мой, весь закуржавевший, неторопливо трусит, но чаще переходит на спорый шаг. Я не очень понукаю - позади уже с десяток верст, надо поберечь лошадку, да и соскакивать приходится то и дело и идти рядом, держась за оглоблю. На мне тулуп, валенки, ватные штаны, но стужа пробирает, и если время от времени не разогреваться, не выдержишь дороги. Накануне в городе термометр упал до "38°, а тут ночью застывший лес и воздух - словно железный. И так пустынно, так все недвижно, что из-за этого одного хочется двигаться, подтвердить себе, что ты живой в этом мертвом, стыло мерцающем царстве.

За два с лишним часа дороги не было встречных, никого не пришлось обогнать. И так будет всю ночь: во всей промерзшей насквозь - до еле мигающих звезд - вселенной попряталось все живое, затаилось и пережидает... И только моя упряжка с хрипящим коньком и подневольным седоком движется крохотной живой точкой по едва наезженному твердому снегу: ничтожный и беспомощный очажок жизни. Страшны эти заковывающие Север стойкие стужи, беспощадные для ослабевших, плохо укрытых, бездомных...

Я остановился, чтобы очистить ноздри у лошади от закупоривших их льдинок. Яростный скрип саней смолк, и особенно глубокой и полной сделалась всеобъемлющая тишина тайги. Белое безмолвие! Такое же, как по Клондайку," и тут на десятки верст кругом нет ни живой души, ни жилья.

Вдруг явственно донесся скрип. Сразу сделалось тревожно. Добра не жди, если это один из тех патрулей, что разъезжают по деревням, разыскивая лагерных беглецов! Эти охранники опасны: они приучены охотиться за людьми и получают премии с представленной "г,оловы". Вдобавок, я везу два ящика со сливочным маслом, связку одеял, еще что-то - приз богатый...

Я вскочил в сани, высвободил из-под сена топор, потом круто натянул вожжи, хлестнул ими задремавшего конька ?" на всякий случай, вдруг придется пуститься вскачь... Снова послышался настороживший меня скрип. Он раздался ближе, прервался, чтобы снова возобновиться и смолкнуть окончательно. Я тронул лошадь навстречу, вслушиваясь и вглядываясь. Мелькнула догадка: раз не слышно матюгов, вряд ли это охранники. А потом на фоне заиндевевших, ослепительно белых, искрящихся придорожных кустов зачернела человеческая фигура.

Синий свет месяца в большие морозы настолько силен, что позволяет на близком расстоянии видеть, как днем, только выглядит все неживым, вернее, непривычным и таинственным, как в старинных балладах. Я сразу различил лицо старой, грузной женщины с побелевшими щеками и блестящими неподвижными глазами. Она была закутана в тряпье, голова обернута в обрывки шали или пледа, туловище неимоверно утолщал заплатанный просторный бушлат, надетый поверх пальто; ноги-тумбы были обуты в огромные разношенные армейские ботинки. В плечо ей врезалась лямка от веревочных постромок, привязанных к деревянным подсанкам -" довольно длинным, но не настолько, чтобы уместились ноги лежавшего на них навзничь мужчины. Они деревянно вытянулись, оставаясь на весу, носки расшнурованных ботинок, неподвижные и жуткие своей оцепенелостью, торчали кверху.

Я успел разглядеть лагерные штаны, что-то вроде ватного одеяла, каким был накрыт лежавший... очевидно, мертвец, подумал я.

Увидев лошадь, женщина замахала руками, стала, хрипло и торопливо что-то выкрикивать. Я подошел к ней. Сблизи мне показалось, что она смотрит на меня, не вполне сознавая мое присутствие. Не все я мог разобрать в ее непрерывной скороговорке, тем более, что она продрогла до косноязычия, губы и язык ей плохо повиновались. К русским словам примешивались украинские, немецкие; акцент выдавал еврейку из какого-нибудь белорусского селения.

И все же по бессвязным фразам - она то обращалась к лежащему на санях мужу, пеняла ему за то, что он не хочет встать и ей помочь, то доказывала кому-то, что нужное лекарство легко достать в соседней аптеке, или просила помощи, жаловалась, в каком отчаянном положении ее оставили," из всего этого я понял, что она повезла заболевшего мужа в больницу и не сознает, что он мертв и окоченел. Догадался я и о том, что она помешалась от нужды и лишений, а в пути у нее окончательно помутился разум. Что было делать"

Старуха, случалось, впопад отвечала на мои вопросы, и это помогло принять решение: везти ее в деревню, куда ехал сам и откуда она отправилась в свой безумный путь.

Они с мужем жили там на отшибе, никому не нужные чужаки - ссыльные, дряхлые и беспомощные. Голодали и мерзли в развалившейся избе. И когда заболел муж, начал в жару бредить, плохо соображавшая старуха не стала ни к кому обращаться - да и не к кому было, скорее всего! - решив, что сама отвезет его в больницу, как возила из леса на санках валежины на дрова. По ее словам выходило, что она еще засветло пустилась в путь, не зная толком ни расстояния, ни названия деревни с больницей," по уводившей куда-то первой попавшейся дороге.

Муж ее замерз уже давно - на его лице с синими втянутыми губами и плотно закрытыми ввалившимися глазами блестел иней. В женщине огонек жизни еще тлел, помутненное сознание побуждало непрерывно что-то бормотать и двигаться, куда-то стремиться.

Она не сразу поняла, что я собираюсь с ней делать. Когда я снял с нее лямку и повел к своей подводе, она запротестовала, пробовала упираться. Но силы ее были на исходе: она еле держалась на нога^, и мне пришлось ее - грузную и неповоротливую - приподнять, чтобы погрузить в сани. Свою пассажирку я укутал чуть ли не всей дюжиной одеял, обложил сеном. Много труднее пришлось с покойником - он никак не умещался в возок, а подогнуть затвердевшие ноги было нельзя. Я уже собирался оставить его на дороге, как вдруг нашел выход: уложил покойника головой в передок, так что туловище легло наискось вдоль роспусков, а ноги торчали наружу. И сам кое-как втиснулся между старухой и ее мужем.

Я с места погнал лошадь крупной рысью, понимая, что если еще и можно спасти несчастную путешественницу, то только доставив ее как можно быстрее в теплую избу. Сани подбрасывало на ухабах, и мне пришлось остановиться, чтобы привязать мертвого. Потом я стал мерзнуть, так как сильно взмок, пока устраивал своих седоков. Но слезть с саней и согреться бегом я не мог: лошади нельзя было давать сбавить ход. И сквозь толщу одеял я чувствовал, как старуху, начавшую стонать, колотит озноб.

До деревни было недалеко, и мы скоро доехали. Я бывал в ней прежде и сразу направился к знакомому хозяину. Он помог мне внести в избу еще живую старуху. Покойника мы побоялись оставить на дворе из-за собак и заперли его в чулане. Оказалось, что в деревне уже знали об исчезновении стариков-ссыльных. Сообщили об этом в сельсовет, оттуда ответили: "Ладно, отыщутся, далеко не убегут"," чем деятельность властей и ограничилась.

Звонок в сельсовет, чтобы объявить о происшествии и вызвать фельдшера, пришлось отложить до утра: ночного дежурного на телефоне не оказалось. Старуха перестала бормотать, прерывисто и мелко дышала. Хозяин уверял, что ей до утра не дотянуть. Дав лошади отдохнуть, я поехал дальше.

Она и в самом деле скончалась вскоре после моего отъезда. Колхозники, наряженные закопать одного ссыльного, уложили в яму двоих. Ходившая прибрать избу покойников соседка даже не нашла, что бы взять на память: так называемого имущества вообще не было. Ни-че-го! Наверное, и во всем свете не было живой души, которая бы знала эту чету, помнила о ней, интересовалась. Не люди, а горстка праха, вьющегося за колесницей революции...

Остров живых

Я помнил о вас.

Уходя из далекого порта

С желтым огнем на корме,

Слушая шепот чувств,

Неразличимый в зарослях мыслей,

Так же беззвучно, одними жабрами,

Сброшенными за горизонтом,

Я говорю: "Помнил о вас".,

Каждые сто тысяч лет возвращаясь,

Прежде чем выйти из тьмы, говорю:

"Все это время помнил о вас".,

Каждое утро сгорая линзой росы,

Произношу нро себя: "Помнил о вас".,

У дороги жестом ветвей молчаливым

Показываю и зову тех, кто вытоптал корни мои:

"Помнил о вас".,

Из пространств, став безмолвной золой На серебряном поле умершей иланеты, Окаменевшее сердце бросаю сквозь Космос - И в нем - "Помнил..." "Помнил о вас..." Метеоритом мелькает во мпе, обжигая, Голос чьей-то ушедшей души,

Краткое аремя без сна пронзая навылет: "Помнил о вас". Уезжая в ночное на лошади белой Из полупрозрачных нервов и жил, Я играю в оглохшую дудку,

В девять отверстий пустых выдыхая: "Помнил о вас". Обращаюсь к цветам, окаменевшим на шее моей: "Помнил о вас".,

Отвечаю деревьям, которые станут людьми носле менн: "Помнил о вас".,

Каждой аолной успеваю оставить след на песке...

Но отчего-то а зеленом вагоне,

Видя, что в окнах мелькают

Прибитые к небу названья вещей,

Никому из нопутчиков между двух станций

Не успеваю сказать:

"Помнил о вас",

Прежде чем ноезд, ставший бесшумным и темным,

В белом тумане меня не оставит,

Освободив от движения вновь.

"Помнил о вас", "Помнил"," пузырится крик

Сквозь густое ничто,

Когда высоко надо мной проплывает остров живых.

Довоенные фильмы

хесный мир - он живет без лица, Что забыто когда-то, Как изнанка сплошного кольца Из зубовного красного злата.

Он нв время остался ничей,

Словно дом после страшной болезни.

Натаскали с него кирпичей

Да вещей пожелезней,

Он боится, что будет гроза,

Ждет, квк баба, чьего-то поступка*.

У него голубые глаза

И бетонная серая юбка.

В нем одна профессура живет

Да немытые урки.

Он играет, как плоский урод,

Две руки по-степному сложив на живот,

В каменистые жмурки.

Кто не тыкал кота в молоко,

Кто не чистил затвор автомата,

Не поймет, что одно нроннкает в другое легко,

Без конвоя и мата.

А теперь вся во шрамах земля, а не в шрамах окопов...

Так скажи мне, чего же ты для, бородатая мамка Европа?

И не танки идут на восток, не солдатские фуры,

Разбегается новый ноток - ох, поход за культурой.

Рвется явная, крепкая связь

Лет, энох, поколений.

Что ж ты, матушка, ищешь, склонясь

Прямо а грязь на колени"

Что номстилось, что там те шумит,

Перед зорями рано"

Жизнь - гудит, ровно таой мессершмитт, налетает с экрана.

Ты не бойся ее, говорю, она мертвая очень.

Я спокойно в глаза ей смотрю," с простыни не соскочат.

Это просто продажных актрис ненрнстойная поза!

Ты гляди на нее - не бонсь, как дакарь - паровоза!

Ведь она нарисована вся, вся, от вснышки до звука.

Не наедет она, колеся," неживая, гадюка!

Не продуман ни выдох, ни вдох

В этом пошлом снектакле.

Архитектор Великий бы сдох

Без стамески н пакли.

Все не пригнано, все - кувырком,

Все впотьмах н заочно.

В этой жизни один лишь райком

Был зачат непорочно.

Остальными не грех пренебречь,

Ведь они заслужили:

То ли слушали нудную речь,

То ли песню такую сложили.

Ну, не то чтобы жизнь уж совсем...

Неполадки, накладки...

Кое-что из компьютерных схем,

А меха - от трехрядки.

Без гвоздя она вся, без царя

В голове н пониже,

Ведь сивухой и спиртом не зря

Разбавляли пожиже.

Настоящее в ней - лишь мороз

Да зима но колено.

Остальное, увы, не всерьез,

Все - фанера да нена.

Рисовали ее не с натур - из газет накромсали, Из некрологов, карикатур, из отходов сннсали... Ты не ставь ей все это в вину: Осерчает" наньется!

Жизнь как жизнь. Тут ни дашь, ни возьмешь,

Как пошло от Батыя.

Захребетная серая вошь.

Купола золотые.

Разобраться б - да все недосуг.

Не до них, не до жиру...

Впопыхах все берем на испуг,

Курам на смех н миру.

Занавесить, зарыть, затоптать,

Сжечь - и валенок а стремя!

Сам себе н разбойник, и тать,

А ие смутное время. .

Поднялась не бубновая масть,

Не трефоаые страсти ?

Над собой ощущать жаждут власть,

Дань отдавши без власти.

Расшумелся не ангельский хор, не восьмая соната: Ветер гнет человеческий бор, валит брата на брата... Ой аы гой, извините, есн... с нами крестная сила! Вообще-то v нас на Русв и не так еще было!

В. РОПШИН (Б. САВИНКОВ)

КОНЬ ВОРОНОЙ

Повесть

* - , >? .... ' Ь>

Предисловие к русскому изданию

Повесть эта была написана мной за границей, в 1923 году. Я описывал либо то, что пережил сам. либо то, что мне рассказывали другие. Эта повесть не биография, но она и не измышление. Первоначально я хотел ее озаглавить ?Федя", потому что Федя, мне кажется, является главным ее героем. Федя, не разумеющий, почему он борется против большевиков, и в то же время ненавидящий их, был везде, на всех фронтах, во всех "белых" армиях, во всех "зеленых" отрядах и в каждой тайной организации. В нем воплотились его же слова: "Неизвестно, за что воюем..." Это "неизвестно, за что воюем" владеет и Жоржем, владеет и Вреде. "За Россию".,.. Но за какую Россию? "Ведь те и другие - мы".,.. Только один Егоров твердо знает, за что проливает кровь. Но Егоров весь в прошлом. Ему чужда новая, рождающаяся в России жизнь.

Субъективно, конечно, все правы. Правы "красные", правы "белые", правы "зеленые". Поэтому я и назвал повесть не ?Федя", а "Конь вороной": "И вот конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей". Меру, то есть непоколебленные весы. Ибо чаши весов не колеблются оттого, что Жорж, или Вреде, или Федя не ведают, что творят.

Но объективно правы либо те, либо другие - либо "красные", либо противники их. На этот вопрос моя повесть не дает прямого ответа. Но он ясен. Народ, миллионы крестьян и рабочих," не с Жоржем, даже не с Грушей.

И субъективно не поколебленные весы объективно склоняются одной своей чашей, той, на которой "последняя и решительная" борьба за жизнь и благоденствие трудового народа. То есть, не чашею Жоржа.

Б. Савинков (В. Ропшин)

Сентябрь 1924. Внутренняя тюрьма.

С0" (V

Потом сел на

".,..И вот, конь вороной, и иа нем всадннк, имеющий меру а руке своей".,

Откр. VI, 5.

".,..Кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, н не знает, куда идет, нбо тьма ослепила ему глаза".,

Иоанн. 11, 11.

I.

/ ноября.

Очень хотелось спать, но я сделал над собою усилие и приказал привести Назаренку. Он вошел, высокий, в желтой кубанке, и стал на пороге во фронт.

? Садись.

? Постою, господин полковник.

? Садись, вот здесь, напротив меня. Он для приличия потоптался у дверн.

краешек стула.

? Ты рабочий Путиловского завода?

? Так точно.

? Я взял тебя на бронепоезде "Ленин"?

? Так точно.

" Что я сказал тогда? Повтори. Он задумался и поднял глаза.

? Вы сказали, что каждый может служить; кто не хочет, того расстреляют...

? Нет. Я сказал: кто хочет, служи, а кто изменит, того повешу... Так?

? Так точно.

? А теперь я знаю, что ты коммунист. Он вздрогнул.

? Сознавайся, кто еще в комячейке?

? Не могу знать, господин полковник.

? А что с тобой будет, знаешь"

? Воля ваша.

? Хорошо. Ординарцы!..

Он хотел что-то сказать и даже привстал со стула. Но вошли Егоров и Федя.

? Ординарцы! Полтораста плетей!

Когда его увели, я, не раздеваясь, лег на кровать. И сейчас же в темном тумане потонули и Назаренко, и длинный переход на морозе, и сосновый, запорошенный инеем бор. и багрово-желтая дубовая роща, и скрип седел, и гнедая кобылка Голубка. Но за стеною свистнуло и упало что-то, и сильно и равномерно стал содрогаться воздух.

? Господин полковник!

"Сорок два... Сорок три... Сорок четыре".,.. Сон прошел. Стало душно лежать здесь, в жаркой комнате, в чужом доме, у незнакомого и перепуганного попа. В сенях грубый голос сказал: "Ишь, ворочается... На голову, Федя, садись".,.. Это "р,аботал" Егоров.

2 ноября.

Егоров - седобородый крестьянин, пскович. Он старовер, не курит, ест из своей посуды и строго соблюдает закон. Лет пятнадцать назад он из ревности убил брата. Но это - "бабье дело", а в бабьем деле закона нет. Когда он поступил добровольцем, я спросил у него:

? За что ты их ненавидишь"

? Кого"

? Коммунистов.

? Бесбв-то" А за что их любить" Дом сожгли и сына убили... Даже пес жалеет своих щенят... На кострах жарить их надо

? Да ведь белые за помещиков.

? Так чего" Мы помещикам головы-то открутим.

? Когда?

? А вот время придет.

Он дослужился до вахмистра и очень горд своим званием. И когда Федя, смеясь, говорит, что он в прихвостнях у дворян, он сердито трясет седой бородою:

? Язва. Отстань. Я не за бар"за Рассею.

За Россию... До войны ои, наверное, говорил: "мы - скобари", и знать не хотел "калуцких" А теперь на коне и с винтовкой изгоняет из России "бесбв".,

3 ноября.

Городишко, где мы стоим, убог и неряшлив. Он утонул в сыпучем песке. Песок в лесу, песок на дороге, песок на улицах, песок на подушке. Точно мы в Аравийской пустыне. Но в пустыне горячее солнце, а здесь меркнет свинцовый день, вьется липкий осенний снег, и по утрам мороз щиплет пальцы. Мы в летних шинелях. У нас нет валенок. Нет рукавиц. Кто-то, мудрый, ворует в тылу.

На городской площади изгнившие тротуары, конский навоз и пыль. Бабы в белых платках, крестьяне в белых тулупах. Евреев почти не видно. Евреи ушли в леса, со стариками, женами и детьми, с коровами и домашним скарбом. Мы не освободители в их глазах, а погромщики и убийцы. На их месте я бы тоже ушел.

Погромы, грабежи и насилия запрещены строжайшим приказом. За нарушение - смертная казнь. Но я знаю, что вчера во втором эскадроне играли в карты на часы и на кольца; что ротмистр Жгун разгромил еврейскую лавку; что у улан завелась валюта - американские долларй" что в лесу нашли истерзанный женский труп. Расстреливать" Двоих я уже расстрелял. Но ведь нельзя расстрелять половину полка.

Я пишу, а в столовой хрипит граммофон. Он хрипит, захлебывается и снова хрипит, точно жалуется на свою машинную немощь. Я слышу, как Федя долго возится, починяя его, и, наконец, с ожесточением плюет. Потом начинает негромко:

Полюбили сгоряча Русские рабочие Троцкого и Ильича, И все такое прочее...

4 ноября.

Федя - художник. В свободное от "занятий" время он рисует "картинки". Одну из таких "картинок" он принес мне сегодня. Он написал свой портрет. Те же волосы огненно-рыжего цвета, тот же сплюснутый нос, те же смущающие глаза: один мертвый, выбитый пулей, другой прищуренный, веселый и быстрый. Он не в нашей, а в английской шинели, но с кубиками и с пятиконечной звездой. Подписано: "Комиссар Федор Федоров, товарищ Мошенкин".,

Он залюбовался своим искусством. Он не в силах оторвать восхищенного взгляда. Если бы он знал историю, он бы вообразил себя Неем или Даву. На самом деле он бывший бакалейный торговец, владимирский мещанин. Налюбовавшись, он говорит:

? Граммо-граммо-граммофон... Пате-пате-патефон... А нельзя ли на выставку, господин полковник, послать"

5 ноября.

Я приказал оседлать Голубку и выехал в поле. Застоявшаяся кобыла весело бежала размашистой рысью, звонко цокая по дождевым лужам. День был ненастный и теплый. Со свистом носился ветер. Разорванные черно-лиловые облака низко опускались на землю.

Я люблю простор широких полей. Я люблю синеву далекого леса, оттепель и болотный туман. Здесь, в полях, я знаю, знаю всем сердцем, что я русский, потомок пахарей и бродяг, сын черноземной, напоенной потом земли. Здесь нет и не нужно Европы - скупого разума, скудной крови и измеренных, исхоженных до конца дорог. Здесь - "не белы снеги", безрассудство, буйство и бунт.

Я остановился на берегу Березины и пешком пошел вдоль реки. Она струилась спокойная и глубокая. Ее пустынные воды сверкали инеем ломкого льда. Слезился ржавый кустарник, нога скользила в мокрой траве, и Голубка, мягко ступая, тыкалась мне мордой в плечо. Я слышал ее дыхание, и мне казалось, что и она, и нависшее небо, и Березина, и шуршащий тростник, и я - одно неразделимое целое, единый, замкнутый и непознаваемый мир... И мне вспомнилась Ольга. Она вспомнилась мне такой, какой я видел ее когда-то, в Москве," в белом платье и соломенной шляпе. Где Ольга" Что с нею?

6 ноября.

Россия - Ольга, Ольга - Россия. Если не будет Ольги, моя влюбленность в Россию потеряет свою глубину. Если нс будет России, моя любовь к Ольге утратит всеобъемлющий смысл. Жить в России без Ольги все равно что влачиться с Ольгой в изгнании - влачиться на "поломанных крыльях", дрожа и "прижавшись к праху?

7 ноября.

Вчера у меня в саду повесили Назаренку. Он не сознался. Он, как зверь, отлеживался на кухне. Верил ли он, что умрет"

Был восьмой час утра. Всходило холодное солнце. За ночь выпал пушистый снег и замел песок на дорожках. Назаренко вышел с Егоровым на крыльцо. Потом, поеживаясь и жмурясь, стал под березу. На березе, на догола обнаженном суку, верхом сидел Федя. На улице молча толпились уланы.

? Начинай.

Назаренко глубоко вздохнул. Он был без шапки, в короткой, белой, расстегнутой на шее рубахе. Егоров толкнул его в бок.

? Лоб-то... Лоб-то перекрести, сукин сын.

Я видел, как быстро, быстро задвигались пальцы и зашевелились синие губы. И я скорее почувствовал, чем услышал'

? Господин... Господин полковник!.. Но Егоров угрюмо сказал:

? Даже помереть не умеешь. На что крестишься".,. Крестись на восход.

Федя накинул веревку. Подогнулись худые колени, и голова опустилась вниз. Повисло длинное, бессильное тело. Федя спрыгнул, дернул за ноги и закричал на улан:

" Чего не видели" Расходись!..

8 ноября.

Поручик Вреде, гусар, провел всю войну на фронте, ходил на проволоку в конном строю, был ранен и заслужил Георгиевский крест. Коммунисты посадили его в тюрьму. Из тюрьмы он бежал. Он командует вторым эскадроном.

Каждый вечер он приходит ко мне, садится на турецкий диван и курит. Он совсем еще мальчик, белокурый, с розовыми щеками и детским пухом вместо усов.

? Юрий Николаевич, почему мы стоим в этой дыре?

? Приказано.

?? А скоро пойдем вперед?

? Когда прикажут.

Он хмурит тонкие брови.

? Надоело.

? Идите один.

? Вы всегда надо мной смеетесь.

? Смеюсь" Бог с вами, Вреде... Если бы мне надоело, я бы ушел

? Куда?

? В лес.

Скудеет день, загорелись первые звезды. За окном морозная ночь. Вреде ходит из угла в угол.

? Нас было три сестры и два брата, и отец, генерал. Мать скончалась давно. Было у нас имение, усадьба под Ригой. Отца расстреляли, старший брат убит на Кавказе, а о сестрах я ничего не знаю. Имение разгромили, конечно... Ну, вот... Отца и брата я им простить не могу...

? У Назаренки тоже, наверное, есть брат.

? У Назаренки".,. Так ведь он коммунист.

? А вы белый"

? Да, белый. Я за Россию. Я улыбаюсь:

? И за усадьбу?

? За усадьбу? Нет... Черт с нею, с усадьбой. Я не горюю: пусть разживаются мужики.

Федя вносит зажженную лампу. Погасли звезды в окне, запахло махоркой и керосином. Федя прикручивает фитиль и говорит, вытирая жирные пальцы о скатерть.

? И разживутся, и попользуются, господин поручик... Уж такой, стало быть, вороватый народ...

9 ноября.

У Егорова сожгли дом и убили сына. У Вреде убили отца. У Феди убили мать. Я понимаю, за что они ненавидят. Но за что ненавижу я?

У меня нет дома и нет семьи. У меня нет утрат, потому что нет достояния. И я ко многому равнодушен. Мне все равно, кто именно ездит к Яру - пьяный великий князь или пьяный матрос с серьгой: ведь дело не в Яре. Мне все равно, кто именно "обогащается", то есть ворует," царский чиновник или "сознательный коммунист": ведь не единым хлебом жив человек. Мне все равно, чья именно власть владеет страной - Лубянки или Охранного Отделения: ведь кто сеет плохо, плохо и жнет... Что изменилось" Изменились только слова. Разве для суеты поднимают меч".,.

Но я ненавижу их. Враспояску, с папиросой в зубах, предали они Россию на фронте. Враспояску, с папиросой в зубах, они оскверняют ее теперь. Оскверняют быт. Оскверняют язык. Оскверняют самое имя: русский. Они кичатся тем, что не помнят родства. Для них родина - предрассудок. Во имя своего копеечного благополучия они торгуют чужим наследием - не их, а наших отцов. И эти твари хозяйничают в Москве...

Если вошь в твоей рубашке Крикнет тебе, что ты блоха, Выйди иа улицу - И убей!

10 ноября.

Москва... Москва" начало и конец моей жизни. Без Москвы, без ее кривых переулков, Христа Спасителя, Арбата и Кремлевских ворот, без ее богатства, славы, унижения и нищеты, нет родины, а значит, нет и меня. "Горят кресты на церквах, скрипят по снегу полозья. По утрам мороз, узоры на окнах, и у Страстного монастыря звонят к обедне. Я люблю Москву. Она мне родная?

Верю ли я в.победу? В тылу тупоумие, взятки и воровство - слепорожденные мыши. На фронте тупоумие, доблесть, разбой - не воины в белых одеждах, а двойники своих же врагов. Я боюсь, что настанет день, и мы, как стадо овец, метнемся обратно. Метнемся, потому что корыстно любим Москву.

11 ноября.

Слава богу, мы выступаем. Из штаба армии получено приказание идти на Грабово и Бобруйск. Я велел отслужить молебен. Гололедица. Сеет дождь. Снег растаял на мостовой и смешался с желтым песком. Бурая грязь налипает на сапоги, липнет в руках кубанка. Священник вяло бормочет: "Омире всего мира и о спасении душ наших господу помолимся...", и Федя в -мокрой шинели тянет вместо дьячка: "Господи помилуй, господи помилуй, господи поми-луй..." Уланы крестятся. Многие стоят на коленях. Один Егоров остался дома. Он согрешит, если будет молиться с нами: мы "нехристи" и "еретики".,

12 ноября

Входит Вреде. Он взволнован. Голос его дрожит:

? Юрий Николаевич, что же это такое? Я больше так не могу. Что мы, погромщики, в самом деле".,. Вы знаете, что случилось"

" Что"

? Жгун застрелил еврея.

? Из-за чего"

? Из-за денег.

Ротмистр Жгун - храбрый и исполнительный офицер Но он грабитель. Он не говорит: "ограбил" или "украл", а говорит "покупил" шубу, "покупил" кольцо, "покупил" сапоги. Это же слово повторяют за ним и уланы. Пока не было крови, я закрывал поневоле глаза. Но сегодня дело другое. Я выхожу на крыльцо.

? По кбням!

Федя подает мне Голубку. Я трогаю ее шагом к первому эскадрону. Впереди, на высоком, сером в яблоках, жеребце, ротмистр Жгун. Я узнаю высокого жеребца: он взят в бою у красного офицера.

? Ротмистр Жгун!

? Я.

У него добродушное, красное, с рыжими усами лицо. Ему лет 40. Он из вахмистров царской службы.

? Вы убили еврея?

? Так точно.

? За что"

? Да ведь жид, господин полковник.

? Я спрашиваю: за что"

Он побагровел, но не произносит ни слова. Я говорю трубачу:

? Трубач, за что ротмистр Жгун застрелил еврея? Трубач потупился: боится начальства. Но я настаиваю:

? Я приказываю тебе. Отвечай.

? За часы, господин полковник.

? Вы слышали, ротмистр Жгун"

Он молчит. Он "ест" меня по-солдатски глазами... Тогда я говорю:

? Расстрелять.

Я поворачиваю Голубку. И я не вижу, но знаю, что Егоров и Федя уже стаскивают его с седла и ставят тут же, у поповского дома, к стене. Я жду. Я жду недолго. Трещат два выстрела. Я командую:

? Справа по три. За мной! Шагом... ма-арш!

13 ноября.

Я помню: я познакомился с Ольгой случайно, я шел по Петровскому парку. Был один из тех хромоногих дней, когда тревожит ненужная память и не смываются "печальные строки". Я встретил девушку. Она спросила дорогу. Мы долго шли рядом. Я молчал. Я молчал, потому что мне было жутко," жутко моей сердечной тоски. А потом... Потом я наклонился к ней и взял ее руку. Но она посмотрела мне прямо в глаза так доверчиво и так ясно, что я смутился. И в смущении зародилась любовь.

14 ноября.

Просека. Лесная дорога. Кругом густой и частый, дремучий бор. Не скрипнет ель, не дрогнет подгнивший сучок, не хрустнет, падая, ветка. Пофыркивают негромко кони, и гулко и ровно постукивают сотни копыт. Изредка Федя, закуривая, чиркает спичкой. Изредка я вполголоса говорю: "Под ноги налево... Под ноги направо".,.. и взводные повторяют мою команду. Так мы идем с утра, 1-й Уланский полк. Идем к Березине.

Расступились темно-зеленые ели, и потянулось проржавленное болото. Кое-где, среди колючей травы, еще алеет брусника. На болоте пасется стадо. Мычат коровы. Пастух в дырявом тулупе тупо смотрит нам вслед.

? Откуда?

? Из Бухчи.

? Есть в Бухче красные?

? А может, и есть...

" Много"

? А может, и много...

Он снял картуз и лениво скребет в затылке. Ему все равно - белые или красные, царь, или мы, или коммунисты. Для него все чужие, все незваные гости. Он родился в лесу, в лесу и умрет. Федя, шутя, замахивается нагайкой:

? Пошел вон, лесовик!..

15 ноября.

В Бухче не было красных. Я приказал созвать сход. У церкви собралось человек пятьдесят мужиков, много баб и еще больше мальчишек. Я старался им объяснить, кто мы и во имя чего воюем. Они слушали внимательно, но угрюмо. Я чувствовал, что они мне не верят: в их глазах я был барин. И когда я заговорил о земле, меня сразу прервало несколько голосов:

? А почему у вас генералы"

? А почему с вами паны"

? А почему не платите за подводы"

Что мог я ответить" Да, в тылу у иас царские генералы. Да, помещики тянутся, как пиявки, за нами. Да, в армии идет воровство...

Меня выручил из беды Егоров. Он протискался сквозь толпу - огромный, седобородый, похожий на раскольничьего попа, загремел, показывая корявый палец:

? Это что, огурец или палец? Палец... А я кто" Барин или мужик" Мужик... Так чего зубы-то заговаривать" Бери, ребята, винтовки! Бей их! бесов! Бей бесов окаянных, комиссаров и бар!.. Довольно поцарствовали над нами!.. Правильно ли я говорю".,.

? Перекрестись, что против панов.

Егоров снял кубанку и перекрестился на церковь.

? Бумагу написать можешь"

" Могу.

? А печатку приложить можешь"

4. "Юность" J* 3

" Могу.

Толпа зашумела. Особенно горячились оабы. Я не дождался конца и вернулся в халупу. А вечером Федя мне доложил, что деревня дает семь человек добровольцев. Доложив, он остановился в дверях.

? Нестоящее это дело, господин полковник

? Почему?

? Да убегут мужичонки эти. Разве им возможно не убежать" Ведь Егоров наврал: неизвестно, за что воюем.

17 ноября.

В лесу и в поле, вечером, ночью и днем меня не покидает острая мысль, мысль об Ольге. Позвякивает стремя о стремя, Голубка просит поводьев, оступается и снова мягко шагает, а передо мной встает Ольга. Блестят голубые глаза, рассыпались русые косы. Она, смеясь, играет в горелки. Горелки... Какое наивное, навеки забытое слово... Где Ольга? В тюрьме? В подвалах Лубянки" В руках у пьяного комиссара".,. Я не могу, я не смею думать. Огонь обжигает лицо и мутится буйно в глазах.

18 ноября.

Березина оледенела. Сверкает звонкий, голубоватый лед. Выше, вверх по течению, широкая полынья - говорливые и резвые струи. Садясь на задние ноги, ощупью спускается с крутизны Голубка. У реки она нюхает воздух и пятится в испуге назад. Но я поднимаю хлыст. Она храпит и делает быстрый скачок.

Выехав на луговой берег, я обернулся. Веселою вереницей переправляется полк Уланы в желтых кубанках, в серых шинелях до шпор и с винтовками за плечами осторожно ведут некованых лошадей. Впереди трубач Барабошка, тот самый, которого я спросил о Жгуне. Его лошадь скользит и падает на колени. Она беспомощно бьется на льду, а Барабошка хохочет, как сумасшедший. Смеюсь и я. Я не знаю, чему я смеюсь. Но так беспорочно раннее утро, так прозрачен морозный воздух, так разноголоса пробудившаяся река, так бодры кони и так приветливы люди, что я, как мальчик, радуюсь жизни. Жить" не думать, не знать, не помнить...

Полк собирается на лугу. Я выстраиваю его походной колонной. Раздается беззаботная песня. Уланы поют "Олега".,

19 ноября.

Федя подает мне бинокль.

? Вот они, господин полковник.

Я вижу: в сизой мгле колышутся тени. Их много. Они двигаются по Бобруйскому тракту. Это красные. Неужели они принимают нас за своих"

? В атаку! В карьер!-? Засвистел и резнул лицо воздух, напряглась и выбросилась вперед Голубка. Низко наклоняясь к луке, я обнажил саблю. Справа и слева быстрый топот копыт, короткие вскрики и выстрелы," не щелканье ли бичей" Как во сне промелькнул Егоров. Взвизгнуло острое лезвие, что-то охнуло и что-то упало... Я пришел в себя, когда окончился бой. И когда я пришел в себя, я заметил, что к далекому лесу, по вспаханной и мерзлой земле, спотыкаясь бежит человек. Он бежал без винтовки, закрывая руками затылок. За ним тяжелым галопом скакал один из наших улан. Я узнал взводного Жеребцова. Я опять пустил Голубку в карьер.

Я догнал их уже- на опушке. Блеснула сабля, очертила звенящий круг. Красноармеец, пригнувшись, бросился в ельник. Я взглянул на него, на этого русского, в шлеме с красной звездой, мужика и мною овладело незнакомое чувство. Я крикнул:

? Опусти руку!

Жеребцов злобно, всем телом повернулся ко мне.

? Опусти! А ты... А ты,садовая голова, иди за мною... Красноармеец сперва не понял. Потом поднял испуганные

глаза. Потом, крестясь, и путаясь, и снова крестясь, забормотал невнятной скороговоркой:

? Вот спасибо... Вот так спасибо... Вот так уж на самом деле спасибо...

20 ноября.

<г.л

"Не убий!".,.. Когда-то эти слова пронзили меня копьем. Теперь... Теперь они мне кажутся ложью. "Не убий", ио все

49

убивают вокруг. Льется "клюквенный сок", затопляет даже до узд конских. Человек живет и дышит убийством, бродит в кровавой тьме и в кровавой тьме умирает. Хищный зверь убьет, когда голод измучит его, человек - от усталости, от лени, от скуки. Такова жизнь. Таково первозданное, не нами созданное, не нашей волей уничтожаемое. К чему же тогда покаяние? Для того, чтобы люди, которые никогда не посмеют убить и трепещут перед собственной смертью, празднословили о заповедях завета".,. Какой кощунственный балаган!

21 ноября.

Мы с боями идем вперед. Вчера мы два раза ходили в атаку. Ранен командир первого эскадрона, ранено человек десять улан, и убит трубач Барабошка. Он был тоже "скобарь", земляк Егорова, заклятый враг коммунистов Он всегда был доволен, даже когда нечего было есть; даже когда люди от усталости засыпали на седлах. "Тяжело, Барабошка??? "Никак нет, нам, скопским, кап што".,.. В деревне у него остался отец, суровый и благочестивый крестьянин. Отец и приказал ему идти в добровольцы.

Мы похоронили Барабошку в лесу. Уланы наскоро пропе-тш "вечную память" и поставили березовый крест. Когда стукнул последний ком глины, Федя, нахмурясь, сказал:

? Жил грешно и умер смешно.

? Почему смешно, Федя?

? Да ведь не от чужой, а от русской пули.

22 ноября.

Ночью меня разбудил Федя.

? Вставайте, господин полковник, вставайте!

? В чем дело"

? Уже "ура" кричат, господин полковник...

Я мало верю в ночные атаки. Но делать нечего: я нехотя одеваюсь. На улице тьма. Ни зги. Настойчиво стучат у околицы пулеметы. Больше ни звука. Я спрашиваю:

? Кто же кричит "ура??

? Виноват, господин полковник.

Федя не трус, но не лучше труса. У него испорченное воображение. Ему мерещится то, чего нет. Замечает ли он то, что есть".,. Ему стыдно. Он говорит:

? Ведь так и лезут с одиннадцати часов...

Пусть "лезут".,.. Я захожу посмотреть Голубку. Она почувствовала меня и обернулась в темном сарае - сверкнула скошенным глазом. Я ласкаю ее упругую грудь, ее гибкую шею. Она просит сахара - ищет горячими губами ладонь. Но сахара нет. Все еще стучат пулеметы. За моей спиной покорно вздыхает Федя.

24 ноября.

Разве это война? Красные сдаются почти без боя. Вчера мы взяли батарею - четыре орудия, сегодня два пехотных полка. Федя хвалится: "Так и ставку ихнюю голыми руками возьмем". Егоров останавливает его: "Не мели. Воля божья... О себе пекись. Как бы не забрали тебя..." Но я спокоен: Федю не заберут.

Холодно. Свищет ветер. Воет и разыгрывается метель. Вреде выстроил пленных в поле. Он командует:

? Смирно!

Восемьсот одетых в военную форму крестьян впивается мне в лицо. У всех один и тот же, напряженный и недоверчивый взгляд. Они озябли, держат руки по швам и готовятся к смерти. Федя спрашивает:

? Прикажете тачанки подать".,.

Тачанки... Нет, я не расстрелял никого. Я предложил желающим вернуться в Бобруйск, желающим записаться к нам. И я сказал, что каждый волен идти домой.

Они не поняли. Кружилась снежная пыль, таяла и забивалась за воротник. Я ушел. Они все еще ждали. Ждали чего" Тачанок".,.

25 ноября.

К пленным я послал Егорова и "мужичонков" из Бухчи. Я не знаю, о чем они говорили. Вероятно, опять о панах, о земле, о подводах, о генералах. Но к вечеру у нас составился новый добровольческий полк - 1-й Партизанский, пехотный. И теперь во мне живет звериное чувство: я хочу драться. Драться, даже если нельзя победить.

26 ноября.

Я люблю Ольгу. Любит ли Ольга меня? Я впервые задаю себе этот вопрос. Там, в Москве, я знал, что она не может меня не любить. Какая женщина устоит против любвн"Какая женщина не истомится и не взволнуется страстью" Чье сердце выдержит самоубийственный поединок".,. Но ведь теперь между нами даже не бездна, а колодец ее. Колодец бедствий, тревог, несчастий и поражений. Не тюрьма и не Лубянка страшны. Я сожгу тюрьму и взорву Лубянку... Страшна неразделенная жизнь.

27 ноября.

Я написал на клочке бумаги: "Начальнику Бобруйского гарнизона. Приказываю вам сдать немедленно город. В случае неисполнения сего приказания я вас повешу. Деревня Микашевичи. Подпись. Эту записку я передаю перебежчику. Молодой солдат в шлеме улыбается и прячет ее за рукав.

? Ничего больше, товарищ?

? Ничего.

? Счастливо оставаться, товарищ.

Для него я "товарищ", а не "г,осподин полковник? й уж, конечно, не "его благородие". Вреде не признает этих "коммунистических новшеств". Он не может понять, что он давно не его величества лейб-гусар, а такой же' доброволец, как Федя. "Товарищ" звучит для него оскорблением. Мне все равно: лишь бы сдался Бобруйск, лишь бы сделать еще один, пусть обманчивый, шаг к Москве... Мне приказано ждать. Тем хуже. Завтра я наступаю.

28 ноября.

Целый день длился бой. Грохотали орудия, разрывались, взметая землю, гранаты, звенела и таяла в голубых небесах шрапнель. Я смотрел в бинокль, как на окрестных холмах перебегали за березами люди и падали под нашим огнем. Не люди, а игрушечные солдаты. Игрушечная шашка, как спичка; игрушечная винтовка, как карандаш; игрушечный разрыв, как дым папиросы. А когда мы взяли холмы, на истоптанной прошлогодней траве валялись шапки, сумки, шинели. Федя поднял одну, офицерскую, подбитую мехом. Она испачкана кровью. Он счистил ножиком кровь и надел шинель в рукава. Уланы мерзнут и завидуют Феде: "ординарцам всегда везет". Но сегодня везет и им: люди сыты, и у лошадей есть овес.

29 ноября.

Мы вошли в Бобруйск на вечерней заре. Садится круглое, багровое солнце. На гулких улицах ни души. Чернеют заколоченные дома, и четко, иглами, торчат фабричные трубы. На главной площади, на канате, два источенных дождями портрета: Ленин и Троцкий. Егоров саблей разрубает канат.

Мы победили. Но во мне нет радости, знакомого опьянения: русские победили русских. На стене белеется прокламация. Я срываю ее. В ней говорится о нас? "р,азбойниках" и "бандитах". И я спрашиваю себя: брат на брата или клоп на клопа?

30 ноября.

Взводный Жеребцов делает мне доклад

? Так что взяли нас, господин полковник, под Микашеви-чами, в разъезде,? Кучеряева, Карягина и меня. Привезли в Бобруйск, потащили в Че-ку. В Че-ке не комиссар, а толстая баба, содком. Во френче и в галифах. В руке у нее наган. Взглянула на Кучеряева, говорит: "Ползи на коленях". Кучеряев пополз. Она трах из нагана. Потом Каряги-ну: "А теперь ползи ты". Карягин туда-сюда, а в дверях чекисты стоят, смеются. Нечего делать. Пополз. Они снова трах. Уволокли чекисты обоих, а она ко мне повернулась и ласково так говорит: "Как тебя звать, товарищ" - "Василий".,? "Ну что ж, покури, товарищ Василий".,.. и папиросу дает. Взял я папиросу, курю. А она меня подозвала к себе и руки на плечи положила: "Ты ведь все мне расскажешь, товарищ Василий".,. Сколько у вас коней, орудий, винтовок".,.. Я ей было пушку залить хотел, а она как закричит на меня: "Врешь! Правду говори, сукин сын!.."? "Не могу знать"," говорю." "А, так ты так".,. Всыпать ему пятьдесят!.." Всыпали." "Ну".,." Я молчу. Она встала со стула и раз меня хлыстом по щеке. Искровенила все лицо. "Увести его. Всыпать еще полсотни, а потом на сосиски..." Увели меня в паку, есть и пить не дают, измываются только: "Ты," говорят,? Иуда, продался господам".,.. А тут вы подошли и, слава богу, освободили... Она, с комиссаром, сказывают, до сих пор укрывается здесь. Тетерины их фамилия.

/ декабря.

Егоров отыскал комиссара, но жены его не нашел. Тете-рин прятался в еврейской семье, под периной. В наказание Егоров выпустил из перины пух, разбил окна и изломал грошовую мебель - "побаловался немного". Тетерина повесили утром. Вешал, конечно, Федя. Он нарочно долго возился с петлей, мылил веревку, уходил и не торопился возвращаться обратно. Теперь Федя выпил водки и пообедал. Он в сенях бренчит на гитаре:

Расстреляли сгоряча Русские рабочие Троцкого и Ильича И все такое нрочее...

2 декабря.

Я сказал: неразделенная жизнь... Я иду своею дорогой, Ольга - своим, неведомым мне, путем. Над нами разное небо, под нами не одна и та же земля. Она дышит Москвой, я - моей любовью к Москве. Она живет настоящим, я - будущим, если не прошлым. Может быть, я стал ей чужим, потому что далеким. Может быть, на ее суровые дни уже легла иная, темная тень... Но я верю: "Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее, ибо любовь крепка, как смерть".,

3 декабря.

Из штаба армии приехал полковник Мейер. Блестят серебряные погоны, улыбается выхоленное лицо. Он курит сигару и говорит о штабных новостях. Я только и слышу: "Его превосходительство... Его высокопревосходительство... Господин министр... Барон... Камергер".,.. И потом: "Блок... Соглашение... Левые... Правые... Париж... Япония... Америка..." Он доволен, что в "курсе событий" и что находится близко к ?центру". Докурив, он озабоченно наклоняется через стол:

? Как же так, дорогой".,. Вы ведь, кажется, без приказа перешли в наступление?

? Да, без приказа.

? Ай, ай, ай... Разве можно" Вы знаете, командарм недоволен... Я-то понимаю, все понимаю и высоко ценю, но, однако, по диспозиции. .

? Какой диспозиции"

? Как какой".,." Он надевает пенсне и с недоумением разглядывает меня: - По диспозиции вы должны были ждать в Микашевичах.

? Ждать кого"

? Его превосходительство командарма.

Мне надоело его пенсне, надоел его приторный голос. Мне надоели штабы, министры и генералы. Но я сдерживаю себя. Могу ли я подать пример ослушания? И я, как ученик, говорю:

? Виноват, господин полковник.

4 декабря.

Вреде обиделся за меня. Он долго ходит из угла в угол. Потом садится. Потом закуривает и, наконец, говорит:

? Юрий Николаевич, гоните их в шею.

? Кого"

? Да штабных этих... Только мешают. Если бы не они; мы бы были уже в Москве.

? Вы против армии"

Он сконфузился и молчит.

? Против армии, но за его высочество великого князя?

? За царя? Кто вам сказал, что я за царя? Я ни за кого. Я не занимаюсь политикой. Я солдат. Я никогда не признаю "похабного" мира и никогда не сниму погон. А на остальное мне наплевать.

Он горячится. Он чувствует, что в чем-то не прав, но не может осмыслить ошибки. Я улыбаюсь:

? Ах, Вреде, Вреде... Хорошо быть гусарским корнетом, звенеть шпорами, ужинать у Кюба и ухаживать за дамами в Павловске. Хорошо также рубить в атаке венгерскую кавалерию... Но плохо быть даже не белым, а просто "бан дитом", воевать в медвежьих углах, рядом с Федей, против Тетериных, под начальством какого-то Мснсра... Этим и исчерпана революция? Да?

Он сердится и уходит. Честный и храбрый мальчик. За что он отдает свою жизнь"

5 декабря.

Сегодня трескучий мороз. Стынет дым, цепенеет дыхание. Галки, замерзая, падают на лету. . Я живу у мадам Минько-вич. В низкой "зале" тепло и пахнет жареным луком. Мебель в серых чехлах, в углу запыленная пальма и под зеркалом на столе большой фамильный альбом. В альбоме местечковые "коммерсанты" немолодые люди американского типа - племянники из Нью-Йорка. Мадам Минькович боится погрома. Она произвела меня в генералы, кормит Федю фар тированной щукой и по вечерам, чтобы я "не скучал", усердно играет Шопена. Мне странно слышать любимые-вальсы здесь, почти в гостинице, почти на вокзале. Олыа играла их... Увижу ли я ее? Или так. в одиноких скитаниях, и окончится моя жизнь"

6 декабря.

Егоров рыскает по городу. Он не ест и не спит. Он обыскал еврейские лавки, перерыл дворы, подвалы и чердаки и даже заглянул на кладбище и в собор. Он мрачс и говорит угрюмо:

? Кто ее знает, бесовку... Им, бесам, кабы что... Крест i на них нет. Ну, да я ее разыщу. Я ее из-под земли откопаю. Я ей кузькину мать покажу. Где это видано, чтобы баба сама из нагана стреляла" Мало ли на это у них холуев".,. Вот оно, в Писании-то сказано: "И се жена".,.. Только не жена ведь она ему, а тьфу, содком, и ничего больше...

" Что же ты сделаешь с ней"

" Что сделаю? А уж мы с Федей придумаем что. Уж мы обмозгуем. Ведь такую и сжечь не грех.

Он стоит у дверей, прямой, седобородый и строгий. Я знаю: позволить ему - и сожжет.

7 декабря.

Мадам Минькович почти права... По улицам ходят патрули. Они следят за порядком. Но порядка нет - много пьяных. Пьяные, трезвые, солдаты и офицеры грабят. По всему городу идет беспросветное воровство, неприкрытый дневной грабеж. Вчера ко мне пришел врач, у которого "покупили" аптеку. Он жалуется. Он говорит, что при коммунистах жилось не хуже: "Конечно, таскали в Че-ка... Ну, а теперь, при вашей свободе, не волокут в контрразведку".,.. В контрразведке Егоров. Чем Егоров отличается от ?чекиста?" Чем я отличаюсь от комиссара" Мы верим в разное, но по делам нашим нас не познать. Мы мазаны одним мирром. Мы деремся между собой, а обыватель нас одинаково проклинает, нас. белых и красных: "у хлопцев чубы трещат". Но почему эти ?хлопцы" терпят нас, как рабы"

8 декабря.

Я раскрываю Евангелие: "И слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины".,.. Где наше воплощенное слово" Где наша истина, наша божья благодать" Егоров наврал, неизвестно, за что воюем. Я знаю, почему я вешаю их, но я не знаю, зачем. В тылу фабрикуется царь, даже не царь, а царек, доморощенный и карикатурный Наполеон. В нем спасение России".,. Спасение генералов и бар. Спасение, тех, кого с кровью выплюнул русский народ. Москва... Москва поругана и растоптана каблуком. Что мы дадим взамен"Иное, худшее поругание и такой же солдатский каблук? Или, может быть, сентиментальные фразы, бледную немочь новоявленных Мирабо".,. Черт меня дернул родиться русским.

9 декабря.

Да, "черт меня дернул родиться русским". "Народ-богоносец" надул. "Народ-богоносец" либо раболепствует, либо бунтует; либо кается, либо хлещет беременную бабу по животу; либо решает "мировые" вопросы, либо разводит кур в ворованных фортепьяно. "Мы подлы, злы, неблагодарны, мы сердцем хладные скопцы". В особенности скопцы. За родину умирает горсть, за свободу борются единицы. А Ми-рабо произносят речи. Их послушать - все изучено, расчислено и предсказано. Их увидеть - все опрятно, чинно, благопристойно. Но поверить им, их маниловскому народо-любию," потонуть в туманном болоте, как белорусский крестьянин тонет в "окне". Где же выход? "Сосиски" или нагайка? Нагайка или пустые слова?

10 декабря.

Мадам Минькович стучится ко мне:

? К вам пришли, господин генерал.

Я оборачиваюсь. На пороге молодая женщина в белой папахе. У нее серые, навыкат, глаза и круглое, нарумяненное лицо. Она нерешительно подходит ко мне.

? Вы удивляетесь" Я Тетерина.

Я не удивляюсь. Она не могла не прийти: она загнана и окружена, как волчица. Я подвигаю ей стул:

? Садитесь.

Она вынимает платок и плачет. Я молчу. В дверях бесшумно вырастают Егоров и Федя. Они жадно, в упор, разглядывают ее.

? Я пришла... Я пришла предложить вам свои услуги...

? Какие услуги"

? Я хочу служить белым.

? Вы были агентом Че-ка? Она говорит сквозь слезы.

? Заставили... Поневоле...

? Ваш муж повешен"

? Он мне не муж...

Горячий обруч сжимает мне горло... Она своею рукой расстреливала наших солдат. Она перед смертью издевалась над ними. Мы повесили ее мужа. А теперь она предает своих.

? На службу я вас не приму. Она с улыбкой опускает глаза.

? Напрасно... Я готова на все...

? На все".,. Послушайте, вот что. Предлагаю на выбор. Либо я вас отдам вот им, либо... либо вы застрелитесь сами. Решайте.

Егоров и Федя понемногу придвигаются к ней. Она не верит. Она говорит:

? Вы шутите?

? Нет!

? Не может этого быть...

? Ординарцы!

Она встала. Она поняла, наконец. Она не плачет и не улыбается больше. И вдруг, с размаху, падает на пол. Бьется полное, обессиленное внезапно тело. Я говорю:

? Уберите ее.

Егоров подходит и толкает ее сапогом.

? Вставай, бесовка... Пора

А Федя подмигивает единственным глазом:

? Пожалуйста, мадам, бриться.

11 декабря.

"Соль - добрая вещь. Но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите? Имейте в себе соль". Так сказано в Евангелии от Луки. Соли у нас не занимать стать. Крепкой, соленой соли. Довольно ее и у них, у наших непримиримых врагов. С точки зрения спокойного кресла, чистых комнат и уравновешенной жизни, мы такие же разбойники, как они. Я уже сказал: "Мы мазаны одним мирром". Пусть гак. Но и спрашиваю: что лучше, олагоденственное, то еегь, в сущности, подлое, житие или наша греховность" Кто ближе к истине, святой Касьян или святой Николай" Касьян в ризах, в благочестии и в молитве. Николай в рубище, в грязи и в крови. Но ведь Николая празднуют девять раз в один год. Что мы знаем? Разве нам дано знать" "Я взглянул, и вот конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей".,

Федя на кухне ухаживает за судомойкой. Судомойка толста и стара, но Федя не очень разборчив. Он сегодня принарядился, смазал маслом пробор и вымылся "березовым кремом" - "д,ля красоты", как он говорит. Он томно перебирает струны гитары, а судомойка хихикает визгливым смешком. У Феди душа спокойна.

12 декабря.

Красные перешли в наступление. Я иду к мосту. Его защищают взятые нами красноармейцы. Имн командует

Вреде. На другом берегу реки обнаженный кустарник, низкая и густая заросль. В этой заросли стрелковые цепи. Красные постреливают лениво, точно нехотя, точно не зная, зачем. На мосту пулеметы. Один из пулеметчиков, высокий рыжий детина в обмотках, узнает меня и весело говорит:

? Здравия желаю, господин полковник.

? Как живете?

? Живем.

? У кого лучше?

? У нас.

У кого "у нас?? У нас или у них" Ведь и те, и другие - мы. Я спрашиваю:

? Почему лучше?

Он ухмыляется во весь рот.

? Как же можно" Знаем, по крайней мере, за что воюем.

? За что"

? За Рассею.

За Россию. Точь-в-точь как Егоров. Значит, Россия не праздное слово, не безжизненное, на школьных картах название. Значит, не я один кровно привязан к ней. Значит, голос ее звучит и в этих простых сердцах. Россия... Ей, матери нашей, наша жизнь и наша действенная любовь.

13 декабря.

Красные атакуют. Снова рвутся гранаты. Снова повизгивает шрапнель. Голубка насторожилась и повернула морду к реке. Я успокаиваю ее и медленно еду на батарею. Но вот близко, над головой, заскрежетало, кружась, колесо. Сверкнул огонь. Пахнуло горячим дымом. Я откидываюсь невольно назад и опускаю поводья. Голубка взвивается на дыбы... Меня догоняет Вреде.

? Юрий Николаевич, мы держаться не можем. Кровь бросается мне в лицо.

? Почему?

Но он отвечает спокойно:

? Не верите? Посмотрите сами.

Я посмотрел. Наши красноармейцы дерутся храбро, не хуже улан. Они не могут не драться: красные победят - расстреляют. Но много ли их осталось" Но цепи уже на мосту. Но уже за горкой, на батарее, раздается "ура!".,..

14 декабря.

Итак, совершилось. Мы уходим. Чего я достиг".,. Позади - родимая глушь, впереди - чужая граница. Где Москва? Где мечты о Москве?

Вот опять запорошенный инеем бор, звон удил и ровный топот копыт. Вот опять пофыркивает Голубка, и поскрипывает кожей седло. Вот опять привычное, нет, новое, столетнее утомление. Уланы не поют больше... Я обернулся на их немногочисленные ряды. Вреде едет понуро, нахохлившись, в летней шинели. Так же понуро едет Егоров. Один Федя не теряет бодрости духа. Он поднял меховой воротник. Ему тепло. Он мурлычет себе под нос:

Как были мы на бале. На бале, на бале, И с бала нас нрогналн, Прогнали по шеям...

Я командую:

? Рысью... ма-арш!..

II.

3 июля.

Груша сидит на траве. Она в розовой кофте. Вечереет. В теплом воздухе комариный звон.

? Груша, узнала?

? Узнала

? Сколько их"

? Да трое всего. Стоят в четвертом дворе, направо. С утра самогонку пьют.

? Городские?

? Городские, из Ржева. Один рыжий, фабричный. Другой лохматый, будто из духовного звания. А третий вроде как писарек.

? Из исполкома'

? Да, гады... С бумагой, и винтовки при них. Сказывают: утят считать будут.

Она смеется - скалит белые зубы. И, рассмеявшись, закрывает локтем лицо.

? Груша, не страшно"

" Чего страшно-то".,. Я их и сама придушу. Ночью подкрадусь и придушу. Всем троим цена три копейки.

? А расстреляют"

? Не расстреляют небось... Я в лес убегу. К тебе.

Я сажусь рядом с ней. Она потупилась. Потом несмело отстраняет меня рукой:

? Барин... Голубчик... Увидят...

4 июля.

Мы четвертую неделю в лесу У меня двадцать шесть человек - ?шайка бандитов". О нас сложилась легенда. Говорят, что нас две дивизии, что мы взяли Калугу, что мы идем на Москву. Стоустой молвой разносится слух, что пришла наконец своя, мужицкая, власть и карает "бесов". Вся округа нам верит. Я бы мог поднять и Столбцы, и Можары, и Зубово, и Сычевку. Но я не знаю времен и сроков.

Я сегодня встал на заре и пошел без дороги. Под ногами папоротник и мох, над головою прозрачное, омытое ночным дождем небо. Еще утро, еще солнце не греет, а уже гудят над дикой малиной пчелы. Я слежу за ними прилежным' глазом. Они живут короткое лето, мы - короткую жизнь. Они трудятся, мы - воюем. Они оставят медовые соты, мы... Что мы оставим".,.

Я "зеленый". Я скрываюсь в зеленом лесу. Я счастлив. Я счастлив, потому что слуга России.

5 июля.

Поздним вечером, огородами, мы подходим к Столбцам: я, Егоров и Федя. Сильно пахнет укропом и коноплей. Сияет луна. В лунном свете высокая тень - Груша в белом платке. Она шепчет:

? Сюда идите... Сюда.

Она проводит нас прямиком, задами. У четвертой избы, направо, я осторожно стучусь в окно.

? Кто там?

? Выдь на минутку, хозяин.

Щелкнул засов, из-за двери просунулась голова. Я узнал "лохматого из духовного звания". Он огляделся вокруг и почесал поясницу.

? Товарищ из Ржева?

? Да... А ты кто такой"

Я не ответил. Я поднял руку и, не целясь, нажал курок. Блеснуло желтое пламя, по крыльцу пополз дым... Я не вошел. Вошли Егоров и Федя. Все так же сияет луна... На пустынной улице, у ворот, стоит Груша. Ее губы полураскрыты. Она дышит часто и тяжело. Но она не уходит. Я говорю:

? Иди домой, Груша. Она вздрагивает:

? Нет... Чего уж".,. Я обожду...

6 июля.

Егоров мне говорит:

" Мы вошли, а он как бросится на меня... Руку прокусил, рыжий черт... Ну, этого Федя живо вывел в расход. А другой, паршивец, на полати залез, трясется: "Простите, православные, Христа ради..." Я говорю: "Конец твой пришел, богу молись, сукин сын..." А он свое: "Верой и правдой буду служить, книжки буду для вас печатать..." У него морда в крови, и глаз на нитке висит, а он про книжки толкует. Смехота!.. Тоже сочинитель нашелся...

Полдень. Парит. В лагере пусто. Кто на часах, кто в разведке, кто спит. В тени, под широким кленом, "бандиты" играют в "акульку". Заправила, разумеется, Федя. Он посмеивается, подмигивает и жулит. Он никогда не остается "акулькой": "уж такой, значит, фарт".,.. Егоров угрюмо смотрит. Смотрит он долго, потом с негодованием плюет:

? Тьфу! Табачищем воняют, картами дьявола тешат. Нехристи... Ужо погодите: будете в вечном огне гореть. Не простит господь грехов ваших!..

8 июля.

Иван Лукич - бывший советский "р,аботник". Вчера он заседал в "Исполкоме", зубрил для "экзаменов" Маркса и беспрекословно повиновался ВЦИКу Сегодня он с нами в лесу. Он невысокого роста, но широк и крепок в плечах - ладно скроен, неладно шит. Он сын дьячка, выгнанный за "неблагонадежность" семинарист. Он пришел ко мне один, без оружия, миновав сторожевые посты, и начал с того, что заявил мрачновато:

? Я должен предупредить, что я большевик. Я с любопытством взглянул на него.

? Хочу стать зеленым.

? Большевик и - зеленый"

? Да. Довольно побаловались. Хорошего понемножку... Ведь рано или поздно все равно ваша возьмет.

" Чья "наша??

? Да мужиков...

Мне понравилась его откровенность. Я дал ему браунинг и винтовку и, платя его же монетой, сказал:

? Вы знаете, мы не только вешаем, но и грабим.

? Коммунистов".,. Так им и надо.

? Почему надо" Он нахмурился.

? Я поверил им, как дурак... А они все наврали. Подлецы. Никому жить не дают. В свой карман норовят - и только

9 июля.

Груша приходит ночью," босыми ногами пробирается по тропинкам. Меня волнует блеск ее глаз. Меня волнует ее молодое тело. В ней избыток неистраченных сил, неутолимая, почти звериная жажда. Покоем дышит земля. Тихо светится Млечный путь. Спят, как дети, "бандиты". А в нас - палящий огонь.

Но Груша чужая. Мне чужд ее наивный язык: "Касатик... Соколик..." Я вспоминаю Ольгу. И мне кажется, что это не Груша, а Ольга ищет моего поцелуя. Ольга... Где дно колодца, разделившего нас?

10 июля.

"И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение. Такое землетрясение! Такое великое..." Но гармоники "наяривают" малиновым звоном, и парни горланят разухабистые частушки; но у околицы дерутся беловолосые, конечно, вшивые мальчуганы; но курится самогонка; но потрескивает и каплет смолой лучина; но матерная ругань висит топором. Те же расковырянные поля, те же неезженые проселки. А главное, там же "зимуют раки". Над этими "р,аками" я бьюсь давно и бесплодно... Где "молнии, громы и голоса?? Их нет. Есть вседержавная, всемужицкая, всероссийская порка, та самая, какая была при царе. И из-за этого пролились моря крови".,.

Отец Груши, Степан Егорович, "середняк" - прежде зажиточный, а теперь полуразоренный крестьянин. Я спросил его, почему деревня не поддержала "белых". Он задумался:

" Многоуважаемый, как бы это тебе получше растолковать" Тут не только в баловстве дело. Ты вот что пойми. Я гол как сокол, и у меня паутина над образами. Зато сам себе барин. А придут генералы, может быть, и я разживусь, да не хозяином в своей хате, а холуем на барском дворе. Вот то-то оно и есть.

? Но ведь тебя по-прежнему порют"

? Порют. Да кто порет-то" Ведь свои. Свой брат, фабричный или мужик... Мы их, гадов, небось одолеем. А бар, пожалуй, не одолеть...

Не в помещичьей ли усадьбе зимуют раки"?

// июля.

Иван Лукич ходил к Духовщине. Он докладывает:

? Я вошел и говорю: "Товарищи, руки вверх!".,.. Мужики попадали на колени, а заведующий ключи мне сует: "Вот ключи, господин атаман..." Я приказал выбрасывать товар за окно: ситец, гвозди, кожу, подошвы. Потом говорю мужикам: "Бери, ребята... Все ваше". Они не верят: боятся. Я одному дал по шее: "Бери, дубина... Дарю". Стали расхватывать, подводы грузить. А заведующий, партийный работник, стоял-стоял да как бросит шапку на пол: "Эх, елки зеленые, чем я хуже других"? И тоже стал подводу грузить Коммунисты".,. Знаю я их. Все они таковы.

Он принес миллиард советских рублей. Я положил их в денежный ящик. У ящика часовой. Я опасаюсь "бандитов". Недоглядишь, у своих украдут. Я мог бы тоже сказать: "Зеленые? Знаю я их... Все они таковы".,

12 июля.

Груша мне говорит:

? А когда Ржев будешь брать"

? Ржев"

? Ну да. Ведь не век же на печи прохлаждаться...

? На печи" Она смеется.

" Чем не печь" Живете, как в раю у Христа. Все у вас есть: и лошади, и коровы, и овцы, и самогонка. Кушаете, как баре, на скатертях. Отдыхаете, как купчихи, на шубах... Ишь как этот одноглазый отъелся...

? Федя?

? Ну да, который вешатель твой.

? А тебе, Груша, завидно"

? Не завидно, а православные ждут.

? Ждут чего"

? Когда на Москву пойдешь.

Я смотрю на нее. Вот она рядом со мной, босоногая, в розовой кофте. В черных глазах ни тени смущения: надо идти на Москву.

? А почему мужики не идут"

? Силы у них нету.

? Ну и у нас ее нет.

? У тебя".,. У тебя силы нет".,.

Она хочет и не умеет сказать. Она верит: для нее со мной все возможно. Ведь судьба "назначила меня к бою".,

13 июля.

Я к вечеру возвращаюсь в лагерь. Садится солнце, в лесу сгущается мрак. Издали доносятся голоса. На поляне, под "акулькиным" кленом, костер. Толпятся "бандиты". Полыхают красные языки.

? Егоров!

Он подбрасывает поленьев в огонь. Потом, не торопясь, подходит ко мне.

? В чем дело, Егоров"

? Товарища провокатора жгем.

" Что".,.

Я взглянул. Я только теперь заметил, что у клена стоит человек. Он привязан. Я узнаю Синицына, крестьянина из Можар. Сквозь дым белеются голые плечи. Торчит взлохмаченная, черная, закинутая вверх борода.

" Мерзавцы!..

? Никак нет, господин полковник. Что же с ним, с окаянным, делать" Запороть, так время уйдет. Повесить, так людям зазорно будет... Вот и жгем помаленьку.

Я отвернулся. Я ушел без оглядки в поле. Уходя, я услышал:

? Бороду, Федя, бороду ему подпали.

14 июля.

Федя любит животных. Он с любовью ухаживает за лошадьми, с любовью доит коров. "Бессловесная тварь" ему друг. Он подобрал в деревне щенка, Каштанку, и за пазухой отнес его в лагерь. Щенок крохотный, белый, с желтыми подпалинами и брюхом. Он неуклюже ползает по траве и тычется носом в Федин сапог. Федя, как нянька, берет его на колени. Он вычесывает блох своим гребешком и, вычесав, с мылом моет его. Тихо и знойно. Федя поет по-лесному, по-псковски:

Как на горке, на горы,

Там дяруцця комары,

Два дяруцця,

Два смяюцця

Два убитый ляжаць...

15 июля.

Меня разбудил летний дождь. Светает. По лесу идет тихий шорох. Все влажно. Все хмуро. Я встаю. У палатки спит часовой. Спят вповалку и остальные "бандиты". Им "кап што".,.. Они давно не знают тревог. Я вдыхаю запах дождя. Я радуюсь его невнятному шуму. Я пью густой и прохладный воздух. В забытье впадает душа. И вот опять" нет лагеря, нет меня, нет "бандитов", нет леса. Есть вечная и единая, благословенная жизнь. И где-то есть Ольга.

16 июля.

Груша закрыла руками лицо и хохочет. Трясутся плечи, волнуется высокая грудь. Я спрашиваю:

? Груша, чего"

Она захлебывается от смеха.

? Вот уморушка... Вот так умора... Вешатель-то твой, Федя Мошенкин этот...

? Ну?

? Кандибобером ходит... Аграфеной Степановной величает, ленту мне давеча подарил... А сегодня пристал, серебряный целковый сует. А я его раз по щекам... Так и покатился, сердечный.

? Груша, зачем?

Она перестала смеяться и строго смотрит мне прямо в глаза.

? Зачем".,. Разве я гулящая девка".,. А что с тобой гуляю, так не моя в том вина...

? А чья же?

Она молчит. Вот и соперник у меня: Федя.

17 июля.

Вреде ходил за Калугу и под Алексином взорвал комиссарский поезд. Он вернулся с добычей: много денег, много бриллиантов и три трофея," пулемет, печать "Губ-чека" и орден Красного Знамени. Федя доволен: "Была манишка и записная книжка, а теперь и попросить на чаек не грех". Я послал его в Москау за валютою. Валюту я раздам окрестным крестьянам. Они, конечно, зароют ее в лесу.

У палатки Иван Лукич спорит с Вреде. Он курит и говорит:

? Вы вот думаете, что вы поручик. А поручиков давно уже нет. Были и быльем поросли.

Вреде сердится:

? А вы большевик.

? Ну так что же, что большевик".,. У вас труха в голове: честь, Россия, народ... А мне плевать на ваши идеи. Я беру жизнь, как она есть, без прикрас.

? Россия - прикраса?

? Да, и Россия прикраса. Вы не думайте о ней вовсе, а делайте свое дело. Муравейник велик. Мы, муравьи, каждый свою соломинку тащим.

? Вы какую?

? Пока ту же, что вы. А время придет, порознь пойдем. Вреде насмешливо замечает:

? Вы, разумеется, в Коминтерн"

? Не в Коминтерн. Коминтерн лавочка. В Коминтерне канальи... Я хутор куплю. А вы... Вы из бывших людей. Слопают вас.

? Кто слопает"

? Да такие, как я.

Вреде обиделся и уходит. В знойном воздухе предчувствуется гроза. Жалобно, скучая без Федн, повизгивает Каштан-ка.

18 июля.

Иван Лукич опять спорит с Вреде. Я слышу его семинарский бас

? Белые просто дрянь. И пора вам, ваше благородие, это понять.

Вреде, как всегда, горячится:

? Белые дрянь" Превосходно... Но почему? Потому, что грабили, расстреливали, пороли" А зеленые? Разве не грабят".,. Вот я ограбил поезд. Не порют".,. Вот вы выпороли вчера Каплюгу. За что".,. За пьянство Разве за пьянство можно пороть".,. Не расстреливают".,. Да. конечно, потому что жгут на кострах... Почему же вы ругаете белых"

? Я не ругаю. Я говорю, что они мертвецы, что от них трупом воняет: его высочествами да золотопогонными генералами. А зеленые дело другое. Зеленые строят новую жизнь.

? Совдепскую?

? Нет, свою. Ну, а если даже совдепскую" Чем совдеп хуже земской управы".,.

Длится нудный, нескончаемый спор. О чем они спорят".,. Белые мертвецы, но и зеленые не ангелы божий, но и красные повапленные гроба. Новая жизнь".,. Она строится где-то. Но где? Но кем? Но какая".,. Где всадник с мерою в руке".,.

19 июля.

Я сегодня не мог уснуть. Затрепетал в орешнике ветер. Задрожала и заколыхалась палатка. Загудел вершиною клен. Потом все умолкло. Но вот разверзлись, как уголь, черные небеса. Бледным пламенем опоясался лес, и еще темнее стало в чаще. И сейчас же грозно загрохотали раскаты и сильно и мягко застучал теплый дождь. Из темноты вышел Егоров:

? Илья-пророк, батюшка, колесницей грохочет. За Иудой гоняется в облаках.

? Почему за Иудой"

? А как же? Знать, Иуда снова из ада бежал. Вот господь за ним и посылает Илью. Уж Илья ему спуску не даст.

Он крестится двуперстным крестом и долго молчит. Потом зевает.

? Дождик-то, дождик... Эка, прости господи, благодать! Я говорю:

? А Синицын"

" Что ж Синицын".,. Синицын без покаяния помер. Теперь с Иудой, в аду.

20 июля.

Мокеич - старый "бандит", четыре года скрывающийся в лесу. Я послал его на разведку. Он был в Ржеве и в Вязьме. В Вязьме его поймали, но он бежал из "Че-ка". У него "карточка" в синяках, на спине фиолетовые рубцы и один из пальцев отрублен. Его "выспрашивали", как он говорит. Он докладывает, что красные готовятся к наступлению. Вот уж поистине стрелять из пушек по воробьям. Нас двадцать семь человек. Правда, нас завтра может быть несколько тысяч. Но несколько тысяч крестьян не войско. Но из нашей, тлеющей, искры не возгорится бурное пламя, не разольется всероссийский пожар. "Старики" находят, что следует "по-кедова что" обождать. Я ждать не хочу, но против рожна не попрешь.

Мокеича лечит Егоров. Он поит его самогонкой и растирает рубцы ?целебной травой". Мокеич охает. Он клянется, что отрубит не один, а сто один палец... Он принес московскую прокламацию. В ней сказано: "В Ржевском уезде бесчинствует шайка бандитов, наемников Антанты и белогвардейцев. Товарищи, Республика в опасности! Товарищи, все на борьбу с бандитизмом! Да здравствует РСФСР!.." Я читаю вслух это воззвание. Егоров слушает и плюет:

? И не выговоришь: Ресефесер... Чего таиться? Говорили бы, дьяволы, прямо: Антихрист.

21 июля.

Груша нашла портрет Ольги. Ольга в белом кружевном платье стоит под зонтиком на дорожке. Я люблю этот домашний, такой простой и такой похожий портрет. Это - Сокольники. Это - невозвратимые дни.

? Она кто же будет тебе? Сестра?

? Нет, Груша, у меня нет сестры

? Значит, невеста".,.

Она вспыхнула. По лицу пробежала тень.

? Невеста иль не невеста, а что барыня, так видать... Куда уж мне, коровнице, с ней тягаться".,.

? Груша...

? Верно, в хоромах живет, золотые наряды носит, серебряными каблучками стучит...

? Груша, молчи...

? Знаю я... Любиться со мной, с мужичкой, а в жены взять барыню, ровню... Эх, барин, ведь так".,.

Что могу я ответить" Я молчу. Она разгадала мое молчание:

? Стало быть, скучаешь о ней... И вдруг говорит очень тихо:

? Ну что ж... Уж такая, видно, моя судьба...

22 июля.

Груша запыхалась," бегом бежала от самых Столбцов:

? Каратели пришли... С пулеметами... Человек полтораста...

" ЧОН?

? Да... Старика Кузьму - помнишь, у которого те трое стояли," сейчас к Иисусу, разложили, стали плетьми пороть. Порют, а он "Отче наш" читает... Начальник ихний как заорет на него: "Чего молишься, старый хрыч".,. Сознавайся..." Отпороли. Кузьма дотащился домой, на полати залег и сына позвал, Мишутку. "Мишутка," говорит," это ничего, что выпороли меня, пущай и совсем запорют, а ты винтовку бери, бей их, бесбв. Убьют тебя. Серега пойдет". А каратели - шасть по дворам, коров, овец, лошадей, даже собак считают, оружия ищут, все Допытываются, кто тех гадов убил. Стон на деревне стоит. Сказывают, всех стариков пороть будут, а молодых так в Сибирь ушлют... Господи, неужто погибнем, как мухн".,.

Ее глаза горят сухим блеском Губы сжаты. Она с тревогой ждет моего ответа... Она знает его заранее.

? Груша, жди меня ночью у Салопихинского ключа. Она поняла. Она обрадовалась и шепчет:

? Бей их. Бей... Чтобы ни одни живым не ушел, чтобы поколеть им всем, окаянным. .

23 июля.

Я отобрал пятнадцать самых надежных "бандитов" и разделил их на два отряда. Одним командую я, другим Вреде Я пройду в Столбцы от Салопихинского ключа, Вреде - с большой дороги. В два часа ночи мы выступаем.

Я оставил своих людей во ржи и один, межою, нду в деревню. Ярко, перед рассветом, сверкают звезды. У околицы часовой.

? Кто идет"

? Не видишь, ворона?

Я в шлеме и красноармейской шинели. На рукаве кубики - командный состав

? Где штаб полка?

? Направо, у церкви, товарищ.

Не деревня, а сонное царство. Спят "каратели", спят и крестьяне - готовятся к поголовной порке. Мне вспоминается отец Груши: "Да кто порет-то" Ведь свои... Свой брат фабричный или мужнк..." На завалинке, у церковного дома, огонек папиросы. Я вынимаю наган.

? Здесь штаб полка?

? Здесь. А ты кто такой"

? Товарищ.

? Товарищ".,. Документы есть"

Звякнули шпоры," он встал. Тогда я говорю:

? Руки вверх!

Я увидел, как он схватился за шашку. Но я выстрелил в грудь, в упор. Выстрелив, я вхожу в сени. Скрипнула дубовая дверь, желтым светом ослепило глаза. На кроватях - "товарищи-командиры". Их трое. На столе самогонка. Я опять говорю:

? Руки вверх!

Я стреляю на выбор, слева, по очереди и в лоб. Я целюсь медленно, внимательно, долго. Но уже на улице шум. Это Вреде. Это Егоров. "Ура!.. Ура!.. Ура!.." Я выхожу на крыльцо. По деревне мечутся люди, без винтовок, в одном белье. Во все горло поют петухи.

24 июля.

Вреде арестовал "военкома" и привел его в лагерь. "Военком", молодой человек в пенсне, из бывших студентов. Он бос: сапоги снял Мокеич. Он вздрагивает и озирается исподлобья. Я спрашиваю:

? Ты член коммунистической партии"

Он опускает глаза - не смеет признаться. Я смотрю на худое, йссиня-бледное, перекошенное испугом лицо.

? Я повешу тебя.

Он падает в пыль, на колени. Он на коленях подползает ко мне.

? Товарищ!.. Товарищ полковник!.. Пощадите!.. Ведь я еще молодой...

? Из молодых да ранний..." перебивает его Егоров." Вставай!.. Нечего зря болтать языком.

? Я молодой... Дайте мне послужить...

? Кому послужить"

? Народу...

? Народу хочешь служить" - говорит Егоров." Бес. Сукин сын.

"Бандиты" смеются. Они рады: "военком", да еще студент... Свалилось с длинного носа пенсне, заморгали опущенные ресницы, и из глаз покатились слезы:

? Товарищ полковник!.. Товарищ полковник!..

Я вернулся в палатку. И из палатки услышал визг. Так не кричит человек. Так визжит подстреленный заяц.

25 июля.

За лагерем бежит речка, приток Днепра, Взмостя. Держась рукой за лозняк, я спускаюсь к заводи," к тихой воде. Осока царапает мне лицо, нога скользит по затонувшей коряге. Я плыву по течению. Наперерез плывет уж. Он поднял желтую, с раздвоенным жалом, головку и ныряет в поднятых мною волнах. Я смотрю на него. Я смотрю на высокое солнце, на серебряный, струящийся луч, на зеленый, поросший ольхою берег и не верю, не могу поверить себе. Неужели завтра то же, что и сегодня? Неужели завтра снова "клюквенный сок??

26 июля.

У меня две-три книжки, чтобы не одичать в дремучем лесу. Евангелие, рассказы Пушкина, стихи Баратынского. Сегодня я раскрыл наудачу:

...Но ненастье заревет,

И до облак свод небесный,

Омрачившись, вознесет

Прах земной и лист древесный.

Бедный дух! Ничтожный дух!

Дуновенье роковое

Вьет, кружит меня, как пух,

Мчит иод небо громовое.

Не о нас ли сказаны эти слова? Не "пух" ли мы" Не "пух" ли повешенный "военком", сожженный Синицын, запоротый до полусмерти Кузьма? Не "пух" ли Федя, Егоров, Мокеич, мы все, зеленые, красные, белые," навоз и семя России".,.

В тучу кроюсь я, и в ней Мчуся, чужд земного края, Страшный глас людских скорбей Гласом бури заглушая.

27 июля.

Приехал из Москвы Федя. На нем новый, синего цвета, "псдзяк" и щеголеватые бриджи в клетку. В этом наряде он похож на берейтора из провинциального цирка. Он доволен собой. Он то и дело вынимает зеркальце из кармана и приглаживает пробор: "кандибобером ходит".,.. Я спрашиваю его:

? Разменял"

? Разменял, господин полковник.

? Сколько"

? Две тысячи пятьсот фунтов.

Он рассказывает про привольную московскую жизнь. "Бандиты" окружили его. Они слушают с упоением. На вершинах дерев золото вечернего солнца. Внизу сумерки. Хороводами жужжат комары.

? Люди как люди и живут по-людски. В рулетку играют, ликеры заграничные пьют, девиц на "р,оль-ройсах" возят. Одним словом. Кузнецкий мост. Выйдешь, часика этак в четыре," дым коромыслом: рысаки, содкомы, нэпманы, комиссары... Ни дать ни взять, как до войны, как при царе. Вот она, рабочая власть... Коммуной-то и не пахнет. В гору холуй пошел. Жи-ивут!.. А мы, сиволапые, рыжики в лесу собираем... Эх!..

Егоров морщит седые брови:

? Помалкивал бы в тряпичку, Федя. Соблазн.

? А что".,. В Москву захотелось"

? Язва, отстань... Бесом стал. Бесбв тешишь.

Федя смеется. Смеется и беспалый Мокеич, и выпоротый недавно Каплюга, и Титов, и Сенька, и Хведощеня, и вся лесная, зеленая братия. Всем весело. Всем завидно. Завидно, что где-то, за тридевять земель, в далекой Москве, "в гору холуй пошел" и "люди живут по-людски".,

"По-людски": "д,евиц на "р,оль-ройсах" возят".,.. Я спрашиваю себя: семя мы или только навоз?

28 июля.

Иван Лукич - казначей. Он пересчитал сегодня фуиты и говорит мрачно:

? Вот мерзавцы... Украли.

" Много"

? Триста пятьдесят фунтов.

Домашний вор - худший вор. Я приказываю выстроить ?шайку". "Бандиты" построились в три ряда, на поляне, у "акулькина" клена, там, где жгли Синицына на костре. Моросит мелкий дождь.

? Смирно1

Они по-солдатски повернули глаза направо и замерли в ожидании. Я говорю:

? Ночью украли деньги. Кто украл, выходи.

В заднем ряду поднимается шум. Я слышу, как Каплюга вполголоса говорит:

" Чьи деньги-то" Разве не наши".,. Как в набег, так "за мной", а делиться, так и врозь табачок... Правильно, товарищи, или нет"

Каплюга - бывший матрос. Но он не "г,ордость и краса революции", а пьяница, разбойник и вор. Я взял его в плен в Бобруйске.

? Каплюга.

Он медленно, нехотя, выходит из строя. Руки в карманы, шапка сдвинута на затылок. Он покачивается. Он пьян.

? Шапку долой!

? Зачем? И так постою. Не в божьей церкви, небось!.. Я сильно, с размаху, ударил его в лицо.

" Молчать! Ты украл"

Он вытирает кровь рукавом и бормочет:

? Украл".,. И не украл даже вовсе... Просто взял... Свое взял, господин полковник.

? Свое?

? Так точно, свое...

? Повесить.

Егоров и Федя подходят к нему. По-прежнему моросит надоедливый дождь.

29 июля.

Меня гложет лесная тоска. Я в тюрьме. Не ветви, а узорчатая решетка. Не шелест листьев, а звон кандальных цепей. Не лагерь, а четыре голых стены. Нет, не выйти из мелового круга: Федя, Егоров, Вреде. Нет, не разорвать сомкнувшегося кольца: плети, виселицы, расстрел... "Поношение сокрушило сердце мое, и я изнемог: ждал сострадания, но нет его," утешителей, но не нахожу..." Где Ольга" Что с нею?

30 июля.

Собирайтесь, девки, все, Я нашел трубу в овсе... Труба лыса, без волос, Обсосала весь овес...

Федя полулежит на траве и пробует гармонику-тальянку. Он в бриджах и хромовых сапогах.

? Федя.

Он вскакивает.

? Слушаю, господин полковник.

? Успокоились"

? А то как же".,. Вот выпороть бы еще Титова да Хведо-щеню, так и совсем бы за ум взялись...

? Они воровали тоже?

? Никак нет... А все-таки... На всякий пожарный случай. Он гладит Каштанку. Каштанка, играя, старается укусить

ему палец. Федя смеется:

? У, беззубая... У, животина... А с нашим братом, господин полковник, иначе нельзя. Учить нас надо. Малахольный мы, господин полковник, народ... Только о себе и мечтаем.

31 июля.

Вреде и Иван Лукич помирились. Они больше не спорят: каждый думает, что он прав. Но Иван Лукич ?шутильник", по выражению Феди. За обедом он говорит:

? Значит, ваше благородие, вы теперь спец?

? Я спец".,. По какой это части"

? По дамской. Вреде краснеет.

" Что вы хотите этим сказать"

? А вот, Грушенька эта... В розовой кофте... Жанна д'Арк из Столбцов... "Узнаю коней ретивых".,.. Как сказал господин поэт, Александр Пушкин.

Вреде опускает глаза в тарелку. Мне жаль его. Я заметил: ему нравится Груша. Но он застенчив. Он не смеет к ней подойти. Он не знает, что и как ей сказать. Он барин... Может быть, она действительно кажется ему Жанной д'Арк?

Федя подает на подносе чай. Поднос старинный, серебряный, с чернью. Его "покупил" в одном из "совхозов" покойный Каплюга. Иван Лукич продолжает:

? А вы бы конфеток ей поднесли, сладких, дворянских, от Абрикосова или Сиу. Или вот, духов от Брокара... И вообразили бы, что она не мужичка, а вдруг княгиня или, по крайней мере, генеральская дочь...

? Аграфена Степановна" - щурит Федя единственный глаз." Да если ее нарядить, так ведь она всех княгинь за пояс заткнет, так ведь она первой красавицей будет... Не девка, а настоящий бутон, господин поручик.

Аграфена Степановна... Груша... Я ее не люблю. Но делиться ею не буду ни с кем.

1 августа.

Груша ночью прокралась ко мне. Она обнимает меня и шепчет:

? Слава богу, погубил ты их, проклятых бесбв. Только боязно: вернутся обратно...

Да, вернутся обратно. Да, сожгут Столбцы и не оставят камня на камне. "Каратели" усмиряют повсюду. Уже киргизы хозяйничают под Духовщиной. Уже китайцы расстреливают в Можарах. Уже "р,аботает" в Сычевке "Че-ка". Что делать"

? Возьми ты меня христа ради с собою...

? Куда?

? Куда хочешь... В Москву.

Опять Москва. Опять ни тени смущения. Опять нерассу-ждающая уверенность в своих - в моих - силах. Но вот лицо ее потемнело:

? А та... А барыня... Где живет"

? В Москве.

? В Москве...

Она плачет. Льются женские, обильные слезы. Мне скучно. Я говорю:

? Груша, а Вреде?

? Офицерик-то, баринок-то этот".,. Мало их, что ли" Липнут, точно мухи на мед. Для баловства они это, стоялые жеребцы...

Я знаю: она целиком со мною. Но что я могу? Ведь, может быть, завтра не будет Груши, не будет меня... Я целую ее. От нее пахнет сеном.

2 августа.

Иван Лукич - фабричное производство. Таких, как он, Россия ежедневно штампует десятки. Но он не нашего штампа. Мы выросли в парниках, в тюрьме или в "вишневом саду". Для нас книга была откровением. Мы знали Ницше, но не умели отличить озимых от яровых; "спасали" народ, но судили о нем по московским "Ванькам"; "г,отовили" революцию, но брезгливо отворачивались от крови. Мы были барами, народолюбцами из дворян. Нас сменили новые люди. Они "мечтают" единственно о себе.

Вечер. Теплится восковая свеча. Иван Лукич ночует сегодня в палатке. Он зевает, потом говорит:

? Хутор куплю, заведу голландских коров, лен посею... И женюсь на богатой.

? Да ведь вас сперва на "сосиски".,..

? Не беспокойтесь. Я их рыбье слово знаю... Почему я от них ушел" Очень просто. Мне все равно: Совнарком, Советы, Учредительное собрание или даже пусть черт собачий... Но я работать хочу. Понимаете, для себя хочу, а не для барских затей или для социализации дурацкой. Ну, а при коммуне разве это возможно" Зубри книжонки, пой "это будет последний" да "товарищам" взятки давай. Вот когда мужик одолеет, то будет порядок. Мне нужен порядок: я за собственность. А где собственность, там должен быть и закон.

? А вы собственник?

? Нет. Но буду... Покойной ночи. Приятного сна.

Он тушит свечу и отворачивается к стене - к брезенту. Ему нужен порядок. Поэтому он "бандит". Он за собственность. Поэтому он был коммунистом... А Россия? Россия - "прикраса".,.. Не счастливее, не богаче ли я его"

3 августа.

Я иду проселком, между полями. Еще не скошена рожь, еще алеют красные маки, и в янтарных колосьях прячутся синие звездочки, васильки. Полдень. Сладкой горечью пахнет полынь.

У Можар я сворачиваю на большую дорогу. На дороге знакомый хутор. Здесь живет "р,езидент", мой старый приятель, купец Илья Кораблев.

Пусто на огородах. Пусто в конюшне. Пусто на просторном, чисто выметенном дворе. Только в пруду полощутся и брызжут водою утки. На заборе - десятилетний мальчишка Он болтает голыми, черными от загара ногами.

? Здравствуй... Не узнаешь, что ли. Володька?

? Проходи.

Проходи... Я люблю детей, люблю и Володьку. Он всегда выбегал мне навстречу. Он рассказывал про свои мальчишеские дела. Про голавлей, про кукушкины гнезда, про крыс, про жеребую кобылу Феклушу. Но сегодня он мрачен. Он глядит исподлобья, волчонком.

? Тятька дома?

Он нахмурился и молчит.

? Где тятька?

? Нету тятьки... Убили. Приехали и убили.

? Кто убил"

? Да чего стоишь-то" Сказано: проходи...

? А мамка?

Дрогнули румяные губы. Он машет худой, тоже загорелой ручонкой.

" Мамка".,. Мамку с собой... увезли... ": Что же ты, Володька, один"

? Я да Жучка остались... Да проходи ты. бестолковый какой... Не ровен час, убьют и меня.

Я медленно возвращаюсь в лагерь.

4 августа.

Иван Лукич был в разведке. Он докладывает:

? Иду. а у Салопихинского ключа городской, милицейский. Подошел. Покурили, поговорили. То да се, да кто, да откуда. Я говорю: - "коммунист" и документ ему показал. Он и пошел: "Я тоже," говорит,? "коммунист". Сколько я этих белых на своем веку в расход вывел... На сибирском фронте, у Омска... А теперь вот зеленых ловлю. Шайка тут бандитская завелась. Ну, да мы ее живо поймаем. Попляшут они, родненькие, в Че-ка".,.. Я слушал, слушал и говорю: "Молодец, нечего сказать, молодец".,.. А потом наган вынул и приставил к виску. Он не верит: "Полно шутить, товарищ".,.." "Какие шутки".,.. Руки, родненький, вверх".,.. Так у него даже волосы под шапкой зашевелились. Вот часы и партийный билет.

Федя вертит часы в руках. Часы золотые, со звоном. Федя ставит стрелку на "звон":

? Три, четыре, пять, шесть... Шесть часов. Вот так ловко... Самоварчик разве поставить".,. Эх, верчу, переверчу, самоварчик вскипячу да Ивану Лукичу... С находкой вас, господин корнет.

5 августа.

"Не убий".,.. Мне снова вспоминаются эти слова. Кто сказал их" Зачем".,. Зачем неисполнимые, непосильные для немощных душ заветы" Мы живем "в злобе и зависти, мы гнусны и ненавидим друг друга". Но ведь не мы раскрыли книгу, написанную "внутри и отвне". Но ведь не мы сказали: "Иди и смотри".,.. Одни конь - белый, н всаднику даны лук и венец. Другой конь - рыжий, и у всадника меч. Третий конь - бледный, и всаднику имя смерть. А четвертый конь" вороной, и у всадника мера в руке. Я слышу, и многие слышат: "Доколе, владыка святой и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу??

6 августа.

Цветут липы. Земля обрызгана бледно-желтыми, душистыми лепестками. Зноем томится лес, дышит земляникой и медом. Неторопливо высвистывает свою песню удод, неторопливо скребутся поползни в сосновой коре, и звонко, в тающих облаках, кричит невидимый ястреб. Днем - бестревожная жизнь, ночью - смерть. Ночью незаметно шелохнется трава и зашуршит листьями орешник. Что-то жалостно пискнет... Жалкий то, предсмертный, писк. Я знаю: в лесу опять совершилось убийство.

7 августа.

Вреде мне говорит:

? Не то, Юрий Николаевич, не то...

? О чем вы, Вреде?

? О нас, о зеленых... Ну, пусть белые дрянь. Так ведь я от белых ушел... Я думал, что здесь, в лесу, лучше...

? В лесу действительно лучше.

? Лучше".,. А зеленая, а мужицкая тьма".,. "Педзяки", Антихристы, Ильи-пророки, костры... И, в сущности, всеобщее "вышибай днище".,..

" Что же, Вреде, вы за красных теперь".,. Он вспыхивает.

? За красных".,. Как вы можете так говорить" Я хочу честной жизни, я хочу открытого боя. Я офицер. Я не бандит, не разбойник... Ну, хорошо. Мы победим, мужики победят... Что дальше" Мужицкое царство"

? Да, мужицкое царство.

? А мы"

Я улыбаюсь:

" Чего вы хотите. Вреде?

Он задумался. Потом медленно говорит:

" Чего я хочу".,. Я хочу, чтобы Мокеичам не рубили пальцев и чтобы Володьки не оставались одни. Я хочу, чтобы не воровали Каплюги. Я хочу, чтобы не было ни "р,ыжих", ни "лохматых", ни военкомов, ни провокаторов, ни Че-ка... Я хочу...

Я перебиваю его:

? Вы хотите земного рая...

В лесу лицо его огрубело. Но он все еще хрупкий, похожий на девушку, мальчик. Он не может примириться со "злом". Он не знает, что четвертый конь" конь вороной... Он в волнении спрашивает меня:

? За что мы боремся? Объясните. И я говорю:

? За Россию.

8 августа.

Степан Егсрыч, Грушин отец, ночью пробрался в лагерь. Я с трудом узнаю его: у него клочьями вырвана борода, один глаз распух и из другого сочится кровь. Федя смотрит, потом говорит: "Так-с. Стало быть, били в морду, как в бубен... И что это, в самом деле, за люди" И что это за мерзавцы такие? Ей-богу, креста на них нет".,..

Степан Егорыч вздыхает:

? Ох, многоуважаемый, всех забрали, а нас, стариков, пороть... Говорят: "Деревню сожгем, чтобы и память о ней забылась, а вы, старики, как хотите. Поколеете, туда и дорога".,.. Груша не хотела идти. Схватила топор: "Убью".,.. Ну, да где уж".,. Скрутили ее, повезли. Ох, заступись, заступись... Что делать-то" Ох, владычица богородица, пресвятая великомученица Варвара...

Я понял одно,? я понял, что арестована Груша. Я спрашиваю:

? Куда повезли" В Ржев"

? В Ржев, многоуважаемый, в Ржев... Через Зубово и Сычевку...

Я говорю Феде:

? Седлай.

Он бросился к стреноженным лошадям. Я жду. Мне холодно. У меня дрожат руки.

9 августа.

Я вброд переправился через Взмостю и, не разбирая пути, поскакал к Сычевскому тракту. Я скакал по лесным тропинкам, по оврагам и сжатым полям. Ветви обжигали лицо, шумели листья в ушах. Взмыленный конь храпел,? я вспомнил Голубку. Я бил его до изнеможения нагайкой, я рвал шпорами исхлестанные бока. Он шатался, когда вдали показалась Сычевка. Поздно. В Сычевке не было Груши.

10 августа.

Федя ходил в Ржев. Он узнал, что Груша сидит в "Че-ка". Ее допрашивали," она не вымолвила ни слова. Ей грозят "пробками" и Москвой. Я знаю, что значат "пробки". Стены, пол, потолок" обшиты пробковыми щитами. Нет воздуха, нечем дышать. Человек понемногу теряет разум, теряет силы, теряет волю... У китайцев есть пытка крысой. Живую крысу сажают в кастрюлю. Кастрюлю ставят заключенному на живот. Крыса ищет исхода," перегрызает сначала кожу, потом кншки, потом спину, пока не выйдет наружу, пока не изгрызет, не источит до смерти человека... Не детская ли забава костер?

Я ^е сплю. Трещат кузнечики в соснах. Их треск, сухой и горячий, не дает мне покоя. Я вижу Грушу, ее высокую и белую грудь. Пахнет сеном... Егоров скосил поляну, и у палатки свежие, окропленные росой, копны. "Господи, неужто погибнем".,.. Нет, она не погибнет. Погибнут те, кто скрутил ее. Погибнут гады. Погибнут бесы... Вреде окликает меня в темноте:

? Юрий Николаевич, что делать"

? Как что делать".,. Пойдем в Ржев.

? Но ведь нас всего три десятка...

? Если страшно, оставайтесь. Вреде, в лесу.

Он молчит. Зачем я обидел его" Я ведь знаю: он для Груши первый войдет в Ржев.

// августа.

Нет Груши... Вечером я не слышу ее шагов, утром не вижу ее улыбки. Я не в тюрьме, я в пустыне. Никто не скажет: "Касатик... Соколик".,.. Никто не рассмеется веселым смехом. Никто не заплачет. Кругом глухая и хмурая ночь - "зверь стоокий"

12 августа.

? Ты, Федя, взорвешь мост на Гжати. Вы. Вреде, войдете во Ржев с востока, по московской дороге. Я войду от Сычевки, с юга. Мое дело Че-ка, ваше - Уисполком. Сбор у комендантской команды. Гарнизон небольшой: красные ушли на Калугу, ищут нас под Мещовском. Иван Лукич и Егоров пойдут со мною. Время - три часа ночи.

Вот моя диспозиция. Не диспозиция, а безрассудство. Так сказал бы полковник Мейер. Так, конечно, думает Вреде. Я говорю: гарнизон небольшой, но "небольшой" означает человек триста. Мне все равно, потому что нет Груши, и еще потому, что "преследуйте врагов и настигайте их, и не возвращайтесь, доколе не истребите их".,

13 августа.

Мы взяли Ржев. Мы взяли его на рассвете, когда всходило румяное солнце и в пригородной церкви Николы на Кузнецах звонили к ранней обедне. Убит Мокеич, убит Титов, убит Хведощеня, и ранено двенадцать "бандитов" Но город в наших руках. Мы - калифы на час. Где Груша?

14 августа.

Груши нет... Я не нашел ее ни в "Че-ка", ни в уездной тюрьме, ни в казарме. Груши нет... Зачем же я жертвовал ?шайкой"? Зачем же мы брали Ржев"

Вреде докладывает, что красные наступают. Из Москвы идут три дивизии... Три дивизии. Хорошо. Мы уйдем. Хорошо. Мы уйдем без Груши. Я зову Федю:

? Федя, сколько на площади фонарей"

? Не считал, господин полковник.

? Сосчитай. И на каждый фонарь повесь. Понял"

? Понял. Так точно.

15 августа.

Я сказал: "Спасайся, кто может", и уже нет "бандитов" и ?шайки". Нет никого. Есть отдельные невооруженные люди Они рассеялись по окрестным лесам. С кем же красные будут драться?

Я верхом ухожу из Ржева. Чего я достиг".,. Вот опять знакомое, столетнее, утомление. Нет, хуже. Позади - опустелый лагерь, впереди... На что надеяться впереди" Запылали деревни вокруг, свищет плеть, трещат пулеметы. Нет конца самоубийственной бойне. Изошла слезами Россия, и исчах великий народ.

Вечереет. Красным заревом разгорелась заря и погасла. На прозрачном, бледно-зеленом небе девять черных столбов. Девять повисших тел. Все без шапок, в нижнем белье. Все с открытыми, слепыми глазами. И все качаются на ветру.

За Москву. За Столбцы. За Грушу

III.

3 февраля.

Я подхожу к телефону. 170-03...

? Алло! 170-03? Попросите товарища Ковалева.

? Алло! Это ты, Федя?

? Я, господин полковник.

? Осторожнее. Какой я теперь полковник? Я слышу, как он смеется.

? Бог не выдаст, свинья не съест... Плевать я на них хочу...

? Ну что"

? В Кунцеве. На третьем запасном пути.

? Так... Ну, а ты как живешь"

? Я-то" Скоро за усердие в комиссары произведут... Вчера обыск делал. Саботажника одного из белогвардейцев ловил. Только убежал проклятущий...

Я вешаю трубку. Итак, поезд в Кунцеве. Мы тоже "саботажники" и "белогвардейцы". Мы взорвем его на этой неделе.

4 февраля.

Федя - не Мошенкин, а Ковалев. Он состоит сотрудником "Ве-че-ка". Егоров - не Егоров, а Ларионов. Он служит сторожем в Наркомздраве. Вреде - не Вреде, а Лазо. Он в красной армии, командует эскадроном. У всех троих фальшивые, точнее, "мертвые" документы - документы убитых. Все трое в партии - "убежденные коммунисты". Иван Лукич - "спекулянт", живет под своей фамилией и держит связь с "Комитетом". Я - без имени, невидимкой, скрываюсь у разных людей. Эти люди, конечно, рискуют жизнью.

Я в Москве. Невозможное стало возможным...

Я могу сказать про себя: "Я день и ночь пробыл в глубине морской, был много раз в путешествиях, в опасностях от разбойников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в труде и в изнурении, часто в бдении, часто в посте, на стуже и в наготе".,

Где я теперь" Не снова ли в "г,лубине морской"?

5 февраля

Как часто в горестной разлуке, В моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе...

А сегодня... Сегодня я не нахожу любимой Москвы. Сегодня мне все чужое. На площадях - казенные "монументы". На вывесках - оскорбительные для русского уха слова. Памятник Марксу. Господи, Марксу!.. И тут же Наркомздрав... Пролеткульт... Москвотоп... Наркомпрод... Я иду по Арбату. Сияет зимнее солнце, хрустит под ногами снег. Те же тополи, те же березы, те же задумчивые особняки. Тот же уездный, московский, быт. Но вот загудела, задымила нефтью "машина". Грохот и нахальный свисток. Проносятся "владыки мира сего". "В гору холуй пошел".,.. Я опускаю глаза. Я не хочу, я не могу видеть их.

Ольга жила на Цветном бульваре. Я вошел на широкий двор и поднялся в четвертый этаж. Мне открыл скуластый, в кожаной куртке "товарищ": "Нет такой... Не живет".,.. Когда захлопнулась дверь, я долго стоял на площадке. Темнело. Внизу, в "д,омкоме"," в швейцарской - ругались громкие голоса.

6 февраля:

В моей комнате голые стены и накрытый грязной скатертью стол. На столе нечищеный самовар. За самоваром Егоров. Он пьет чай. Он пьет его по-крестьянски - с блюдечка, и вприкуску, и, разумеется, из своей посуды. Он носит ее в кармане.

? Как же ты пьешь в Наркомздраве? Ведь религия - "опиум для народа".,..

? Как пью? По закону... Один бес пытался было подъехать ко мне: "Какой, мол, ты коммунист" Какой, мол, ты бессознательный пролетарий" Бога нет. Бога выдумали попы".,.. Ну, я его поучил маленько: "Коммуна коммуной, а о боге не смей. Не то голову отвинчу".,.. Ох, господин полковник, не пристало мне ползать ужом. Да и толку нет, пока что... А грех-то, грех-то какой...

? В чем грех, Егоров"

? Как в чем? Цельный день промежду бесовами. Бесовские речи слышишь. Бесам угождаешь. Того и гляди, и сам в бесы угодишь...

Хозяйка, Пелагея Петровна, выносит выпитый самовар. У нее истощенное, с зеленоватым оттенком лицо. Ее муж. механик, работает на заводе,? "не на заводе, а на каторге царской", как она говорит. Егоров косится исподлобья:

? Тоже бесовка?

? Нет, своя... Слушай, Егоров...

? Я, господин полковник.

? В Кунцеве, на третьем запасном пути, стоит поезд. В нем снаряды для московского гарнизона. Завтра у тебя службы нет. Ты взорвешь его во время обеда.

Он кивает длинною бородой: "Вот и толк, слава богу". Потом говорит отчетливо, как в строю:

? Слушаюсь, господин полковник.

7 февраля.

Кунцево. Морозное утро. Снежный блеск ослепляет глаза. Направо парк, пушистые треугольники елей,? "пивные бутылки", сказал бы ?художник? Федя. Налево станция," рельсы. Третий запасный путь.

Без пяти минут час. Я жду... Я вижу: в четвертом вагоне от паровоза блеснула искра. Она блеснула, потом погасла. Потом вдруг вспыхнуло пламя. Раздался гул, глухой и короткий. И сейчас же, взметая щепки, из вагона вырвался смерч. Он фонтаном взвился до небес и расплылся продолговатым, огненно-желтым, огромным кольцом. Это кольцо застыло. Оно повисло над лесом," грозный и всевидящий глаз.

Засвистели осколки... Я не пытался уйти. Ноги вросли в холодную землю. Я ждал конца. Я ждал последнего взрыва. Зачем? Я не знаю... Я хочу и не умею сказать.

8 февраля.

Мое окно выходит во двор. Пейзаж - мусорная яма и сосульки на водосточной трубе. Полумрак даже в полдень. Зловоние даже в мороз. И это Москва?

Издали, в лесу и в походе, Москва сияла путеводной звездой. Ну вот, я в Москве. Светлый праздник? Нет, будни. Будни - утренний самовар, будни - серая Пелагея Петровна, будни - Пречистенка и Арбат. Трудно жить без "возвышающего обмана". Еще труднее бороться. Груша боролась за жизнь. За что я борюсь"

Я не верю в "программы", и разумеется, не верю "вождям". Я тоже борюсь за жизнь, за право жить на земле. Борюсь, как зверь, когтями, зубами, кровью... Я сказал: ".,..на земле". Неправда. Не на земле, а в России, только в России. Пусть будни. Пусть мусорная яма. Пусть полумрак. Но это свое и родное. Как своя и родная Ольга.

9 февраля.

Мы сидим на Страстном бульваре. Сумерки. В переулках - ветер. Зажигаются фонари. Федя сплевывает:

? А я, господин полковник, "товарища" вывел в расход.

" Что ты, Федя? В Москве".,.

? Так точно. В Москве. Начальник мой, Соболь ему фамилия.

? Когда?

? Да ночью сегодня. Узнал я, что он на Девичьем поле живет. Вот и поджидаю в воротах, вроде будто грабитель. Никого. Хоть шаром покати. Вдруг, гляжу: семенит, разбойник, ногами. Ну, я вышел, шапку с него сорвал, да наганом хвать по затылку. Он и сел. Я с него шубу снимаю, а он вытаращил глаза и бормочет: "Ковалев... Ковалев..." Это, стало быть, я. Ну, я его, понятно, пришнл.

? И ограбил"

? Неужели, по-вашему, добру пропадать".,. А утром на службе скандал: "Товарищ Соболь убит... в видах ограбления". Я заикнулся: "Товарищи, а может быть, белогвардейцы"? Какой там... Ведь неприятность, если белогвардейцы: недоглядели. А тут еще этот взрыв... Хлопот полон рот. Насилу освободился. Не пускали. Хотели, чтобы я убийцу ловил.

Он ухмыляется. Он и здесь играет в "акульку", без проигрыша, конечно. Вот уж поистине безоблачная душа.

10 февраля.

Сегодня день моего рождения. Я, конечно, забыл о нем. Но Федя вспомнил и поднес мне "картинку". На "картинке" красками нарисован букет. Цветы перевязаны розовой лентой. На ленте стишок:

"Поздравляют вас бандиты И желают счастья вам, Вы отец наш знаменитый На страх гадам и бесам".,

Под "стишком" каллиграфически написанный адрес Ольги: Молчановский переулок, десять. Федя узнал его в Вэе-ка... Я нашел Ольгу. Я счастлив.

? Спасибо, Федя... Но почему же "отец", да еще "знаменитый"?

? Знаменитый, потому что прославились в Бобруйске и Ржеве, а отец...

Он сморкается в шелковый, "покупленный", конечно, платок. Потом говорит, моргая единственным глазом:

? А отец, потому, что... потому что не погнушались нами...

11 февраля.

Она вскрикнула и отступила назад. И, не садясь и не предлагая мне сесть, сказала:

? Жорж, ты бандит"

Я взглянул на нее. Вот черное, закрытое доверху платье. Вот узкая, без колец рука. Она острижена. В ней что-то чуждое мне. Монашенка? Или... или... Нет, не может этого быть.

? А ты" Кто ты такая? Она отвечает твердо:

? Я коммунистка.

Я сел. Я только теперь заметил, что в комнате нет ничего: стол, кровать и два стула. На стене портрет Маркса.

? Ты бандит"

? Да, я "бандит".,

? Белогвардеец?

? Белогвардеец

? Наемник Антанты'

Зачем казенные, заученные слова? Я холодно говорю:

" Меня нельзя купить, Ольга.

? Так для чего".,. Почему".,.

Она всплеснула руками. Она силится и не может понять... Я тоже.

12 февраля.

Ольга взволнованно говорит:

? Жорж... Ведь ты боролся для революции Скажи правду, разве вы совершили ее? Ведь мы низвергли царя. Ведь мы завоевали свободу...

? Ольга, не говори о свободе.

? Ведь мы восстановили Россию.

? Не говори о России.

? Почему?

? Потому что свободы нет. Потому что России нет.

? Свободы нет".,. А вы" Не вешаете? Не расстреливаете? Не жжете? России нет" А вы" Не ходите по чужим передним?

? Ольга, молчи.

Она встала. Ее глаза потемнели. Она рукой стучит по столу

" Что для вас народные слезы и кровь" Что для вас справедливость" Вы Родину любите для себя. Вы свободу цените только вашу... И вы не видите, что рушится старый мир... Нет... Вы предали революцию... Вы изменили России... Вы враги... Слышишь, Жорж, ты мой враг .

Я тожу встаю.

" Что же, Ольга? Донеси на меня.

" Что ты" Господи, что ты, Жорж".,.

Она закрыла лицо и плачет. Кто это" Ольга".,. И где я? В келье? В скиту? И зачем этот образ," в золоченой раме портрет".,. Я слышу," она говорит сквозь слезы:

? Жорж... Жорж... Зачем ты пришел"

13 февраля.

Зачем я пришел".,. "Тебе дам власть над всеми царствами и славу их, ибо она предана мне, и я кому хочу, даю ее: итак, если ты поклонишься мне, то все будет твое". Искушавший говорил почти правду. Царства принадлежали ему, камень иногда становился хлебом, и можно броситься вниз и не преткнуться ногой. В этом "почти" - весь соблазн. Что есть истина" Мы не знаем ее. Не знают ее и они. Пройдет мгновение - и не будет виселиц и расстрелов. Не будет Феди. Не будет Чека. Настанет "благополучие".,

Не колодец разверзся. Тьма ослепила глаза. Ольга, и - самодовольный, в тупом величии, портрет. Ольга, и - проповедь искушения. Ольга, и - неистовый гнев. Вечер. В комнате пусто. За стеною храпит хозяин. Мне холодно. Я не зажигаю огня.

14 февраля.

Федя вбегает ко мне. Он бледен. Его рыжие волосы в беспорядке. Я только однажды видел его таким: во время ночной атаки.

? Едва добежал, господин полковник... Приготовьтесь. Дом окружен.

Я не верю. Я не верю, чтобы в "Че-ка" узнали мой адрес. Он известен только своим. А между нами предателей нет.

? Федя, вздор говоришь.

? Взгляните в окно.

Я взглянул. Да, во дворе стоит часовой. Что это" Нелепый случай".,. Федя вынимает револьвер. Я вижу, как у него трясется рука.

Что делать" Мы в мышеловке... Я тоже ставлю браунинг на "огонь".,

? Федя, у тебя с собой партийный билет"

? Так точно.

? И удостоверение "Че-ка??

? Так точно.

? Ну, так иди вперед.

Он понял. Лицо его просветлело. Мы проходим через столовую в кухню. В столовой возятся дети. В кухне пахнет мокрым бельем. Пелагея Петровна шепчет: "Не ходите ради Христа: убьют".,.. Но Федя быстро шагает к воротам.

Вот и улица. На улице грузовик. Он пыхтит," дребезжат оконные стекла. Гололедица. Капает с крыш. Блестит на солнце Христос Спаситель, Федя крестится:

? Бог пронес, господин полковник... Не потопила богородица наш город Пскев...

15 февраля.

Меня приютил мой старый знакомый, профессор. Он читает биологию, зоологию, минералогию,? я не знаю, какую именно "логию". Он с утра уходит на службу, и я остаюсь один.

Не дом, а каменная коробка, не квартира, а научный музей. Микроскопы, колбы, реторты, графики и раскрашенные таблицы. Над камином стенные часы-кукушка. Оиа кукует каждые полчаса.'Медленно ползет время," догорает ненужный день.

Я когда-то сказал: "Я не хочу быть рабом, даже рабом свободным. Вся моя жизнь - борьба. Я пью вино цельное". Я пью его сейчас. "Не' убий".,.. "Не убий", когда убивают твою жену? "Не убий", когда убивают твоих детей" "Не убий"," и оправдано малодушие, возвеличена слабость, и бессилие возведено в добродетель... Да, убийцы "умрут от язв". Но "боязливых, и неверных, и скверных," участь в озере, кипящем огнем".,

16 февраля.

Долго ли продлится мой карантин"Федя волнуется. Он советует выходить. Я один, с глазу на глаз с кукушкой. Тихо. Тихо так, как бывает в комнатах глубокой зимой.

Тьма ослепила глаза... Разве это прежняя Ольга? Где косы" Где белое платье? Где радостный и беспечный смех" Где Сокольники" Где невозвратимые дни".,. Велик и тяжек соблазн. Темный Егоров чувствует его сердцем. Его не понимают ни Федя, ни Вреде, ни, конечно, Иван Лукич. Для них все ясно и просто. Россия и "Коминтерн". Мужик и рабочий. Они за мужика и Россию. Я тоже за мужика и Россию. Но я знаю, я помню, что сказано было в ответ. А Ольга".,.

17 февраля.

Слава богу, нарушено мое "табу". Федя мне позвонил: в Чека получено донесение, что я выехал из Москвы. Меня ищут в Киеве и Одессе. По вечерам приходит Иван Лукич. Иван Лукич располнел и обрился. На нем модный, стянутый в талии пиджак и золотая цепочка. Не часы ли "со звоном".,. Он говорит от имени "Комитета".,

? Комитет недоволен взрывом.

? Почему?

" Мешаете работе

Может быть, он и прав. Мы отравлены кровью. Мы без крови не понимаем борьбы. А "комитетчики" грызут "Совнарком", как мыши: тихо, настойчиво, осторожно. Их жизнь тяжелее нашей. У них бессменные будни, неблагодарный и кропотливый труд. Сначала труд, потом, конечно, тюрьма. А "перчатки"? А "сосиски"? А "пробки"?

? Комитет предлагает другое.

" Что именно"

? Начальника "Ве-че-ка".,

Начальника "Ве-че-ка".,.. Я колеблюсь. Ведь он, как царь," за семью печатями и замками. Но "взялся за гуж, не говори, что не дюж?

? Хорошо.

? Так я передам.

? Передайте. Ну, а вы" Что у вас?

Иван Лукич вынимает туго набитый бумажник. В бумажнике доллары и фунты.

? Видите Вот. Табаком торговал.

Он торгует. Он "спекулянт". "Каждый муравей свою соломинку тащит".,.. Да, он, наверное, купит хутор, он, наверное, разведет голландских коров. Но ведь и коммунисты "в свой карман норовят," и только".,

18 февраля.

Я призвал к себе Вреде и Федю. Вреде - "коммунистический комсостав". Звенит сабля, звякают шпоры. Не хватает только погон.

? Ну что, Вреде, сняли погоны" Он краснеет.

? И не жалею. Надо правду сказать. Ведь мы ничего не знали. Какой это сброд? Это армия, настоящая армия... Пусть красная, а все-таки наша.

Федя насмешливо замечает:

? Правильно, господин поручик. По морде хлещут за милую душу. Хлещут, да еще с прибауткой: "Это тебе не Временное правительство. Это тебе не старый режим. Как стоишь, сукин сын"".,.. Ей-богу.

Вреде сердится:

? Это неправда.

Неправда".,. Вот где сила и власть вещей. Вреде снова чувствует себя офицером. Она на коне, в строю, впереди эскадрона. Он почти забыл, что он белый. Я нерешительно говорю:

" Что вы думаете о начальнике "Ве-че-ка?? Но он отвечает без колебания:

? Я, Юрий Николаевич, всегда готов.

? А ты, Федя?

Федя молчит. Потом качает задумчиво головой:

? Прикажут - надо идти. А только трудное это дело. Где уж нам ежей давить, господин полковник.

19 февраля.

Да, зачем я пришел".,. Меня снова гложет тоска - тоска по вольной жизни, по лесу. Мне тесно, меня давят камни в Москве. И я не смею думать об Ольге. Она всплеснула руками. Она не в силах понять. Но ведь я сказал: "И я тоже".,.. Вот вчера я шел с Егоровым по Ильинке. У торговых рядов, у стены, стоял татарин в рваном халате. Он протягивал шапку. На шапке была приколота надпись: "Товарищи, подайте на гроб". Егоров остановился. Он посмотрел на засаленные бумажки и плюнул

? Жалеют... Чего тут жалеть" Околевает, а все еще терпит бесов, товарищами зовет. Вот господь и прогневался па него

На той стороне "бесы". Что на этой" Разве Егоров выстроит новую жизнь" Разве Федя посеет здоровое семя? Разве Вреде не взбунтовавшийся барин"Разве Иван Лукич не кулак" Что приносим мы с собою России".,. Но ведь "г,осподь прогневался" не на нас. "Господь прогневался" на того, кто не борется, кто, и умирая, покорен "бесам". А Ольга".,.

20 февраля.

Я говорю Ольге:

? Значит, можно грабить награбленное?

? А ты не грабишь"

? Значит, можно убивать невинных людей"

? А ты не убиваешь"

? Значит, можно расстреливать за молитву?

? А ты веруешь"

? Значит, можно предавать, как Иуда, Россию?

? А ты не предаешь"

? Хорошо. Пусть. Я граблю, убиваю, не верую, предаю. Но я спрашиваю, можно ли это"

Она твердо говорит:

" Можно.

? Во имя чего"

? Во имя братства, равенства и свободы... Во имя нового мира

Я смеюсь

? Братство, равенство и свобода... Эти слова написаны на участках. Ты веришь в ннх"

? Верю

? В равенство Пушкина и белорусского мужика?

? Да.

? В братство Смердякова и Карамазова?

? Да.

? В вашу свободу?

? Да.

? И ты думаешь, что вы перестроите мир?

? Перестроим.

? Какой ценой"

? Все равно...

Она чужая. Мне душно с ней, как в тюрьме.

21 февраля.

? Итак, довольно прочитать десять книг, чтобы истина стала понятной"

? Смотря каких книг.

? Евангелие?

? Нет, Евангелие для детей.

? Итак, довольно крикнуть с балкона "р,ежь", чтобы поднять за собою стадо"

? Не стадо, а русский народ.

? Народ-богоносец?

? Нет, свободный народ.

? Итак, довольно поверить какому-то Марксу, чтобы отречься от родины, от родного гнезда?

? Ты мучаешь меня, Жорж...

" Чтобы исковеркать язык, растоптать отцовскую веру, разорить голодных н нищих и расстреливать беременных баб?

? Жорж...

" Чтобы унизить русское имя и служить проходимцам, для их корысти, их лжи9

? Жорж...

? Ты помнишь, Ольга: "Если Ты поклонишься, то все будет Твое..." Иди, и поклонись. Нет, ты уже поклонилась... Теперь все твое. Тебе, вам, дана власть.

Она упала грудью на стол. Она рыдает навзрыд. Меня ждет Федя. Я ухожу.

22 февраля.

Федя докладывает:

? Убили вас, господин полковник, ей-богу, убили... Вчс ра донесение: вернулся, мол. из Одессы в Москву. Сегодня утром другое: приедет в восемь часов в Петровский парк, на "машине". Батюшки мои!.. Захлопотали, засуетились. Сейчас роту к Тверской заставе. Ну и я, многогрешный, тут. Верно: слышим" стучит "машина".,? "Стой!.. Вылезай!.. Документы!".,.. Вылезает так себе, господин." "Я," говорит,? Алексюк, на службе в Госбанке".,? "Алексюк".,. На службе в Госбанке".,. Знаем. За нами!.." Тот" туды-сюды и уже побледнел: караул! Прошел шагов пять, да со страху в кусты. Раз-раз... Из всех винтовок стали палить. Я наклонился, а в нем и дыхания нет. Тогда старший говорит: "Собаке собачья и смерть".,.. Это то есть про вас... Вот так и убили.

? Федя, ты донесения писал'

? Никак нет. Что вы" Разве бы я посмел"

Я знаю: он врет. Он опять играл и выиграл, конечно, в "акульку": "уж такой, значит, фарт".,

23 ферваля.

Арестовали Вреде. Его арестовали в манеже, после учения, и на грузовике отвезли в "Ве-че-ка? Он не сопротивлился. Федя просит меня оставаться дома. Довольно: мне надоел карантин. Ольга... Ольга чужая, но ведь чужая только потому, что своя. Вреде тоже был свой," свой и чужой, конечно. В каждом из нас есть частица правды. Только частица, только ничтожная доля ее. Кто посмеет ска1ать, что познал се целиком?

24 февраля.

Неужели начальник "Ве-че-ка" не будет убит" Федя клянется, что Вреде арестован случайно. Но случайно окружили меня, случайно арестовали Вреде... "Революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг". Мы не дремлем. Не дремлют, разумеется, и они. Волк за тридцать верст чувствует человека. Так и они нас. Так и мы их. Я ощущаю опасность. Я угадываю, что она бродит вокруг. Егоров стал мрачен. Он вспоминает Синицына и жалеет, что н Москве нет костров. "Но кого жечь, Егоров"".,.. "Кого".,. Небось, знаешь сам..." Я не знаю. Ведь не Федя же? Не Иван же Лукич?

25 февраля.

Вреде расстрелян сегодня, на Лубянке, в подвале. Перед смертью он написал мне письмо. Письмо принес Федя. "Я знаю, что скоро умру, но не жалею о жизни Моя совесть чиста: я исполнил свои долг. Я служил, как умел, России. Пусть я сделал немного, другие сделают больше. Верю в Россию, в ее славу, ее свободу, ее величие. Верю в русский народ и за него умираю".,

Счастливый Вреде. Хорошо умереть с непоколебимой верой в душе, с сознанием своей непререкаемой правоты. Хорошо в последний, в предсмертный час заглянуть в свою совесть и помолиться: "Господи, я исполнил свой долг". Хорошо отдать жизнь "за други своя".,.. Так умер и Наза-ренко.

26 февраля.

...Так идут державным шагом - Позади - голодный нес, Впереди - с кровавым флагом, И за вьюгой невидим, И от нули невредим, Нежиой постуиью надвьюжион, Снежиой россынью жемчужной, В белом венчике из роз - Впереди - Исус Христос.

? Жорж, ты помнишь эти стихи"

? Помню. Но ведь, по-твоему, Христос для детей...

? Да, для детей, а вот слушай. Мы начали с Брест-Литовска и кончили защитой России. Вы начали с наступлении и кончили на чужих хлебах. Правда это"

? Да, правда.

Слушай еще. Мы начали с пулеметов и кончим свободой. Вы начали со свободы и кончили карикатурным царем. Правда это"

? Пусть правда...

? Так почему же ты против нас?

Она сидит строгая, с бледным лицом, в том же черном, без украшений платье. Я смотрю на нее. Я ищу следы прежней Ольги. Вот любимые голубые глаза. Но и они как будто не те. Где их власть надо мною".,. Нет, опять не праздник.* а будни... Я говорю тихо:

? А почему ты не с нами" Ведь вы давно отреклись от себя. Где ваш "Коммунистический манифест"".,. Подумай. Вы обещали "мир хижинам и войну дворцам", и жжете хижины, и пьянствуете во дворцах. Вы обещали братство, и одни просят милостыню "на гроб", а другие им подают. Вы обещали равенство, и одни унижаются перед королями, а другие терпеливо ждут порки. Вы обещали свободу, и одни приказывают, а другие повинуются, как рабы. Все, как прежде, как при парс. И нет никакой коммуны... Обман, и тонкие фразы, да поголовное воровство. Правда это" Скажи.

Она молчит. Она не смеет ответить.

? Скажи.

? Да. правда.

27 февраля.

Разве можно убедить Ольгу? А если можно, то я спрашиваю" зачем".,. Она плачет. Но и знаю: она плачет не о своих ошибках и даже не обо мне. Она плачет о нашей любви... Мы оба блуждаем в тумане. В нас нет невинности Феди, огня Егорова, чистоты Вреде, того, что успокаивает сердца. Мы знаем, что виноваты. По-разному, но все-таки виноваты. Или не виноват, не может быть виноват, никто. Все правы. Все "прах земной", и все "пух".,.. Где всадник с мерой в руке?

28 февраля.

Между нами сказано все. Все ли, однако"

? Жорж...

" Что, Ольга?

? Ты меня ненавидишь. Жорж?

? Нет, Ольга.

? Но ты и не любишь меня".,. Ты любишь другую? Другую".,. Я вспоминаю внезапно Столбцы, лунный свет

и белый платок. Я вспоминаю звезды, и лес, и запах свежего сена. Я слышу: "Любиться со мной, с мужичкой, а в жены взять барыню, ровню..." Любил ли я Грушу? Не знаю. Тогда мне казалось, что не люблю.

? Ответь.

Комментарии:

Добавить комментарий