Журнал "Юность" № 2 1989 | Часть II

? С воли.

." Ну, посидите несколько минут молча, придите в себя. Теперь уже все позади, вам почти ничего больше не угрожает. Главное, теперь вы можете больше не бояться, что вас арестуют...

Онуфриев был мужественным и добрым человеком, полным достоинства. Он много сделал, чтобы жители нашей камеры не оказались растерянными перед неведомым и наверняка страшным будущим. Он прямо из нашей камеры ушел на Военную коллегию.

Но он ошибся. Когда тебя увозят от твоих близких, из твоего дома в тюрьму, то действительно кажется, что второй раз тебя арестовать не могут, как не могут второй раз убить. Но в декабре тридцать восьмого года, когда меня с головного лагпункта отправляли на 3-ю командировку и мы с Асы плакали, расставаясь друг с другом, он мне сказал:

? Вот и еще раз они нас арестовали. И если мы хотим жить и дальше, то должны быть готовыми к тому, что нас много раз будут арестовывать...

Конечно, Асы это знал. Каждый этап, по существу, и означает новый арест. Рвутся установленные связи дружбы, взаимная помощь. Тебя уводят в неизвестность, к неизвестным. Я уже в своей жизни испытал множество арестов. И понимал, что сейчас будет еще один.

Нашу камеру расформировали и направили в этап в течение одного дня. С утра начались вызовы. По одному, по два-три... Помогаем поднести сидоры к двери, быстро обнимаемся и прощаемся навсегда. Сколько бы ни было в жизни таких арестов, к ним привыкнуть нельзя. И каждый раз отваливается немалый кусок души.

"Старайтесь жить и быть здоровым"," сказал мне почему-то добрый начальник этой тюрьмы. Я уходил в этап, еще раз узнав, что те, кто делает тюремщиков, сталкиваются с одной существенной для них трудностью: тюремщиков приходится делать из людей...

Костя Шульга

Незнакомый женский голос, захлебываясь, торопливо рассказывал мне по телефону: она сестра Константина Шуль-ги, в записной книжке брата нашла мой телефон и, зная, как он ко мне относился, решилась мне позвонить и сказать, что Костя в мае умер, умер внезапно от инфаркта, он очень переживал, что его жена на него написала в ОБХСС, Костя начал нервничать, курил все время и не спал, ходил по комнате и ходил, ни с кем не разговаривал, а восемнадцатого мая она к нему пришла, а Костя лежит мертвый на полу... Женщина прервала рассказ, заплакала и повесила трубку.

...Умер, значит. Костя!.. Как странно, что даже он не выдержал. Было что-то успокаивающее в его невероятиой устойчивости, жизненном оптимизме, абсолютной уверенности, что всегда можно приспособиться, вывернуться, адаптироваться, выскользнуть, договориться, переждать, начать сызнова... Умер он, кажется, сорока шести лет и почти до конца жил, будто ванька-встанька: как его ни старались уложить - тут же подымался. Костя и внешне чем-то напоминал эту милую игрушку: круглое доброе лицо, большие умные глаза, почти всегда улыбающийся рот.

Когда наш этап пришел на Усть-Сурмог - первый из лагпунктов моего нового срока,? Костя, подождав, пока я разложусь и устроюсь на нарах, подошел ко мне, улыбаясь, назвал себя, сказал, что работает счетоводом продсто-ла, и очень естественно и просто предложил - до моего устройства - сахар, махорку, хлеб и банку мясных консервов. Я внимательно посмотрел на Костю: на его хитром лице не было и тени благостыни или милосердия.

? Вы, Шульга, всем новоэтапиикам предлагаете харчи и табак?

? Ну, зачем вы такое говорите" Мы же не в камере! Нет, я как будущему товарищу по работе. Я был на приемке этапа и знаю, что вы нормировщик.

? Пока что я на общих...

? Все равно будете нормировщиком!

Костя был битый арестант, отлично понимал, что к чему. Действительно, через какое-то время я стал нормировщиком. Я нс согласился на Костино предложение войти в привилегированное сообщество "вместе кушаем", состоявшее из него, прораба строительства и старшего контрольного десятника. Нормировщику нельзя входить в такие компании, нс утрачивая своей самостоятельности. Но с Шульгой я работал рядом и с интересом следил за ним. В нем нс было наглости и неистребимого налета хищничества, характерных для людей, которые занимали этот чрезвычайно важный в лагере пост. Костя, кс 1ечно, комбинировал, ловчил, обильно кормил себя и свою компанию - словом, действовал, как все. Но он никого не прижимал, ни у кого ничего не отнимал и старался всем помочь. Не могу сказать, что он это делал по природной и бескорыстной доброте, хотя, несомненно, был добрым человеком. Доброжелательство входило в жизненную философию Кости, оно вырабатывалось в нем многими годами беспризорничества, войны, тюрем и лагерей. Костя Шульга был убежден, что добро не пропадает. Оказывая кому-нибудь услугу, он знал, что создает некий резерв помощи, в которой, может, сам будет нуждаться. Шульга был хитрым, смекалистым и очень оборотистым парнем, с золотыми руками лекальщика высшего разряда. В нем ощущалось непоколебимое физическое и душевное здоровье, полная уверенность, что он способен всех перехитрить, обвести, пережить.

Конечно, как и следовало ожидать, Костя множество раз "г,орел", попадал на страшные штрафняки. но нигде нс пропал, вывертывался и снова жил веселым, улыбающимся привилегированным арестантом.

Было бы неверно определять наши отношения как дружбу. Во время моего второго лагеря я оказался довольно уставшим, отчужденным человеком, мало подходящим для дружбы с веселым парнем намного меня моложе. Но Костя относился ко мне с какой-то почтительной нежностью, что ли. В этом не было ни подобострастия, ни чего-то другого унизительного. Он верил мне, а я верил ему. Поэтому я довольно полно знал историю его жизни. Костя был одной из миллионных жертв самой странной юстиции, которая когда-либо существовала.

Так и нс пойму, зачем надобно было иметь такие законы, такой суд! Мне казалось, что наша юстиция могла быть, подобно нашей Конституции, самой лучшей, самой прогрессивной в мире. И это считалось бы вполне в духе ее создателя. Сталин почти никогда нс писал или нс говорил ничего, что противоречило бы справедливости, гуманности, закону. Просто, говоря одно, он делал совершенно противоположное. И если он с трибуны съезда вещал: "Мы не дадим вам крови нашего Бухарина, любимца и вождя партии"," то ясно было, что участь Бухарина уже предрешена. И сели Сталин как лозунг провозглашал, что "самый ценный капитал - это люди", то, значит, уже целые предприятия переведены на изготовление колючей проволоки для лагерей; сказав почти дрогнувшим голосом, что дети за отцов не отвечают, он тут же отдавал распоряжение, чтобы нс только дети, но и все родственники уничтожаемых партийно-государственных чиновников были незамедлительно арестованы и отправлены в лагеря и ссылку.

Во времена Сталина суд и Уголовный кодекс составляли лишь ничтожную часть механизма репрессий. "Внесудебный порядок" был легальным и общеизвестным установлением. Каждый, кто засекречивался, давал подписку о неразглаше-

нии, уезжал за границу или же совершал еще что-либо противоестественное жизни нормального советского человека, расписывался в том, что за всякое нарушение, известное или неизвестное, он "будет отвечать во внесудебном порядке". Никогда еще русское слово "порядок" не приобретало такого смысла! Если верить Далю, то "порядок" означает "правильное устройство", "соблюдение стройности", оно имеет синонимы "основательно, дельно, обдуманно, не зря. не как-ни-нопало".,.. "Порядок", который у нас назывался "внесудебным", давал возможность одному или нескольким людям заочно присуждать арестованных к любому сроку заключения вплоть до двадцати пяти лет, к каторжным работам, к пожизненной ссылке, к расстрелу. Употребленное мной слово "присуждать" звучит здесь весьма неточно, но мне трудно подыскать другое. Какое уж там "присуждать"! Составляли список и убивали. Или же сначала убивали, а потом составляли список. Или же убивали и никакого списка не составляли. Высокопоставленные любители, вроде Багирова. тогдашнего руководителя Азербайджана, убивали тут же в кабинете самолично.

Палачество - приведение в исполнение казней - утратило в наше время всю вековую зловещность этой профессии. Пушкин усматривал падение общественных нравов в том, что образованные люди позволяют себе издавать и читать записки парижского палача. Но больше чем через сто лет после Пушкина Андрей Свердлов показал мне рукопись сделанной им литературной записи воспоминаний коменданта Московского Кремля Малькова. В этих грубых и нс самых правдивых воспоминаниях несколько страниц было посвящено подробнейшему описанию того, как сам Мальков расстреливал Каплан; как с помощью присутствовавшего при этом Демьяна Бедного он тащил се труп в Кремлевский сад, как они этот труп облили керосином и сожгли. Я сказал полуавтору воспоминаний, что хвастливое описание казни женщины отвратительно и несомненно будет издательством вычеркнуто... И точно. Вычеркнули. В таком виде книга вышла уже несколькими изданиями и, наверное, будет переиздаваться и дальше. В одном из старых фельетонов Михаил Кольцов писал, что мы в установлении правопорядка бесконечно далеко ушли от того времени, когда полуграмотный матрос, ставший председателем ЧК, писал на куске оберточной бумаги: "Расстрелять купца Кутспаткина как гидру мировой буржуазии, а вместе с ним еще двадцать девять человек в его камере".,.. Нам никогда не станет известным, вспоминал ли этот фельетон Михаил Кольцов в месяцы и недели перед тем, как его убили. Но нам-то уж совершенно очевидно, что судьба купца Кутспаткина и его сотоварищей по камере была завидной по сравнению с Кольцовым, с теми, кто стал объектом нашего современного "правопорядка".,

Ну, нс ясно ли, что при неограниченных возможностях внесудебных репрессий, расправ, црсдунрсдительно-нрссека-тсльных "изоляций", "ликвидации" и пр. и пр. у нас была возможность ту малую часть дел. которые передавались в суд, обставлять самым наилучшим образом: с абсолютной гласностью суда, чопорными судьями в париках, придирчивыми и настырными адвокатами в мантиях, присяжными - словом, со всеми онёрами респектабельного и благопристойного правосудия!

Ничего подобного! И гласные законы, и суд, призванный их осуществлять, носили столь же откровенно разбойничий характер, как и "внесудебный порядок". Начать с того, что сами эти законы были нс только беспредельно жестоки, но и необыкновенно гибки, растяжимы, как теперешние "безразмерные" носки из эластика: их можно было применять к любому человеку, за любой проступок и давать такие сроки, какие судье хотелось, или же какие ему указывались негласными инструкциями, директивами, или же попросту телефонным звонком из любого учреждения, командовавшего судами.

В мировой литературе существует классический святочный рассказ про голодного мальчишку, укравшего булку. Попробуем представить себе эту трогательно-драматическую ситуацию, происходящую в ту самую милую зиму 37/38 года, когда советским детям уже была наконец возвращена елка и веселый праздник вокруг нес. Значит, голодный мальчик, которому -только что исполнилось четырнадцать лет, ворует бывшую "французскую", а ныне "г,ородскую" булку стоимостью в три копейки. Если мальчишка немного поднаторел в юстиции и правосознание в нем развито достаточно сильно, то он подождет в магазине, пока гражданин или гражданка не купят эту булку, а уж затем у них ее сопрет. Попавшись на месте преступления, он в этом случае получит один год тюрьмы по указу о мелких кражах. Но если молодой преступник не имеет юридического опыта и, движимый нетипичным для нашего общества голодом, эту будку свистнет с прилавка магазина, то уже преступление по-другому называется и карается по-другому. Теперь оно является ?хищением социалистической государственной или кооперативной собственности". И как бы судья ни жалел неразумного мальчика, он ему меньше трех лет заключения дать не может. Это при "смягчающих" обстоятельствах. А вообще-то ему за булку положено семь лет. И не приведи Бог, чтобы мальчиков было двое! Тогда это "сообщество", "коллективное хищение", и десять лет наказания за булку - вовсе не предел. Был у нас на лагпункте один молодой человек. Демобилизовавшись, он поступил работать на стекольный завод "Дагестанские огни" возле Махачкалы.-Электричества в общежитии не было, жгли керосиновые лампы, и он со своим товарищем по комнате выбрал из огромной кучи стеклянного боя и брака два еще годных ламповых стекла. На проходной их задержали. Каждый получил по пятнадцати лет. Ну ладно, они ведь взрослые, а булку-то украл ребенок! Но, создавая современную модель рождественского рассказа, я сознательно написал, что герою исполнилось четырнадцать лет. Ибо, начиная с этого возраста, в применении и отбывании наказаний ребенок был полностью уравнен со взрослыми.

Нет, мне не удастся выдержать эту "отстраненную" интонацию в рассказе о детях, попавших под колеса тюремно-лагерной машины. Из всех жестокостей жестокость к детям самая страшная, самая противоестественная в своей античеловечности.

Мне было семнадцать лет. Я делал первые неуверенно-самоуверенные шаги в журналистике, когда "Комсомолка" дала задание написать очерк о тюрьме для детей. Несколько дней я провел за кирпичной оградой бывшего Даниловского монастыря. Потом написал очерк, который я назвал так, как называлась тюремная стенгазета: ?Фабрика сознательного гражданина". Все, о чем писалось в очерке, было правдой. Весь очерк был предельно лжив. Да, в этой тюрьме не страдали от голода и холода, там висели стенгазеты, и имелись кружки, и кино, и почти чистые простыни на железных койках. Но я ни слова не написал о том, как вздрагивают дети от окрика надзирателя; о том, как старшие избивают младших; о тюремной иерархии, в которой чем ты меньше и слабее, тем тебе хуже. Я не написал о том, что малые дети становятся наложниками старших полубандитов, с чьей помощью тюремная администрация держит в подчинении население тюрьмы. О многом я не написал, и всю последующую жизнь чувствую свою ответственность за эту ложь.

Но все же это специальные тюрьмы для детей. Теперь мне пришлось увидеть и другое, самое страшное - детей в общих тюрьмах и лагерях.

"Малолетки" - так назывались малолетние арестанты. Они были разные: малолетние городские проститутки и крестьянские девочки, попавшие в лагерь за "колоски", подобранные на плохо убранном поле; профессиональные воры и подростки, сбежавшие из "спецдомов", куда собирали детей арестованных "ответственных". Они вступали в тюрьму и лагерь разными по происхождению и по разным причинам. Но вскоре становились одинаковыми. Одинаково отпетыми и дикими в своей мстительной жестокости, разнузданности и безответственности. Все-таки даже в общем лагере, находясь "на общих основаниях", малолетки пользовались какими-то неписаными привилегиями. Надзиратели и конвой их не убивали. Малолетки это знали. Впрочем, они бы не боялись, даже если бы их и убивали.

Они никого и ничего не боялись. Жили они в отдельных бараках, куда ие решались лишний раз заходить надзиратели и начальники. В этих бараках происходило самое омерзительное, циничное, жестокое из всего, что могло быть в таком месте, как лагерь. Если паханы кого-нибудь проигрывали и надобно было убить, это делали за пайку хлеба или же из ?чистого интереса" мальчики-малолетки. И девочки-малолетки похвалялись тем, что могут пропустить через себя целую бригаду лесорубов. Ничего человеческого не оставалось в этих детях, и невозможно было себе представить, что они могут вернуться в нормальный мир и стать нормальными людьми.

...В сорок втором году в лагерь начали поступать целые партии детей. Все они были осуждены на пять лет за нарушение закона военного времени - самовольный уход с работы на предприятиях военной промышленности. Это были те самые "д,орогие мои мальчишки" и девчонки 14"15 лет, которые заменили у станков отцов и братьев, ушедших на фронт. Про этих детей, работавших по десять часов, стоя на ящиках - они не доставали до станка," написано много трогательного и умиленного. И все написанное было правдой.

Не написали только о том, что происходило, когда - в силу обстоятельств военного времени - предприятие куда-нибудь эвакуировалось. Конечно, вместе с "р,абсилой". Хорошо еще, если на этом же заводе работала мать, сестра, кто-нибудь из родных. Ну, а если мать была ткачихой, а ее девочка точила снаряды" На новом месте было холодно, голодно, неустроенно. Многие дети и подростки не выдерживали этого и, поддавшись естественному инстинкту, сбегали "к маме". И тогда их арестовывали, сажали в тюрьму, судили, давали пять лет и отправляли в лагерь.

Пройдя через оглушающий конвейер ареста, обыска, тюрьмы, следствия, суда, этапа эти мальчики и девочки прибывали в наши места уже утратившими от голода, от ужаса, с ними происшедшего, всякую сопротивляемость. Они попали в ад и в этом аду жались к тем. кто им казался более сильным. Такими сильными были, конечно, блатари и блатарки.

На "свеженьких" накидывалась вся лагерная кодла. Бандитки продавали девочек шоферам, нарядчикам, комендантам. За пайку, за банку консервов, а то и за самое ценное - за глоток водки. А перед тем, как продать девочку, ощупывали ее, как куру: за девственниц можно было брать больше. Мальчики становились ?шестерками" у паханов, у наиболее сильных, более обеспеченных. Они были слугами, бессловесными рабами, холуями, шутами, наложниками, всем кем угодно. Любой блатарь, приобретя за пайку такого мальчишку, мог его бить, морить голодом, отнимать все, что хочет, просто вымещать на нем беды своей неудачливой жизни.

Мы - "пятьдесят восьмая" - ничего с этом не могли сделать. В глазах детей и подростков мы были лагерными придурками, не имеющими никакой власти, никакой силы, никакой привлекательности, которые давали презрение к законам и начальникам. Никто из нас не мог на разводе перед тысячной колонной арестантов сказать начальнику лагпункта: "Мотал я твою работу, твою веру и тебя - на общих основаниях"," и спокойно пойти в сторону карцера...

Я был уже "вольным", когда однажды летом пришел на командировку, где врачом был Александр Кузьмич Зотов, успевший освободиться, получить новый срок и снова попасть на одну из командировок нашего лагпункта.

Кузьмич был на приеме, натренированный санитар принес мне в кабинку санчасти сытный больничный обед. Есть я не хотел, но и обед было бы глупо отсылать назад на кухню. Опустелый лагерный двор подметала какая-то белокурая девчушка, совсем юная. Было что-то деревенски-уютное в этой девочке, в ее нехитрой работе.

Я позвал ее. Спросил, что она делает на командировке. Ответила: на ошкуровке занозила палец, он распух, его резали, она уже несколько дней освобождена... Я сказал ей:

? Садись к столу и ешь.

Ела она тихо и аккуратно, было в ней еще много ощутимо-домашнего, воспитанного семьей. И была она привлекательна этой домашней тихостью, чистотой выцветшего, застиранного платьица из лагерной бумазеи. Мне почему-то казалось, что моя Наташка должна быть такой, хотя эта лагерная девочка была совсем светленькая, а моя дочь имела каштановые волосы уже десяти дней от роду.

Девочка поела, аккуратно сложила иа деревянный поднос посуду. Потом подняла платье, стянула с себя трусы и, держа их в руке, повернула ко мне неулыбчивое свое лицо.

" Мне лечь или как" - спросила она.

А потом, не поняв, а затем испугавшись того, что со мной происходит, так же, без улыбки, оправдываясь, сказала:

" Меня ведь без этого не кормят...

И убежала. Конечно, истерика, которая случилась со мной, была отпугивающим зрелищем, и теперь, через тридцать с лишним лет, я начинаю плакать каждый раз, когда вспоминаю эту девочку, ее нахмуренное лицо, усталые и покорные глаза.

...И вот это я должен забыть" Как это говорится и пишется: "Не ворошить то, что стало прошлым". А если это не стало для меня прошлым и никогда не станет, как быть" Я должен о" этом молчать, придерживаясь мудрой пословицы, что в доме повешенного ие следует говорить о веревке. Но я давно услышал страшное и точное обоснование подобной мудрости: в доме повешенного не следует говорить о веревке, потому что в этом доме поселился палач.

Я должен забыть, ибо забвение и прощение почти одно и то же. Но я не забуду. И не прощу. И пусть я буду проклят, и пусть будут прокляты все, кого я люблю, если я это забуду, если я это прощу.

Обо всем могу вспоминать. Без всяких усилий. Обо всем, кроме этого. Но я должен был, обязан был сделать это усилие. А теперь продолжу свой рассказ о том. что тогда называлось "законами" или еще как...

Каждый новый закон составлялся так, чтобы была возможность его ужесточения.

У нас на Первом была женщина, осужденная за нарушение закона об абортах. Я эту женщину запомнил потому, что муж ее - капитан, обвешанный множеством орденов, во время войны по разрешению своего командования приезжал в лагерь на свидание с женой. А история этой женщины была такая: в награду за воинские подвиги офицеру-летчику разрешили недельный отпуск домой. Затем он уехал в свою часть, а жена его, оказалось, забеременела. У них уже было двое детей, шел сорок второй год, конца войне не видно. И женщина уговорила свою близкую приятельницу-медсестру сделать ей аборт. Операция получилась неудачной, официальная медицина быстро установила, что имело место нарушение закона, и неутомимая юстиция, засучив рукава, быстренько взялась за свое правое дело. По закону женщина, сделавшая аборт, уголовному наказанию не подлежит. Наказываются только две категории преступников: те, которые аборт делали, и те, которые укрывали первых. Короче, бедной женщине нужно было назвать свою приятельницу, которая, рискуя свободой, пошла на противозаконное деяние. Вероятно, судью очень разозлило упорное нежелание героини моего рассказа назвать преступника. И он послал в тюрьму эту женщину "за укрывательство аборта". На пять лет. Командование воинской части засыпало все юридические инстанции ходатайствами, посылало летчика в Москву и в лагерь; все было напрасно. Женщину освободили только по амнистии 1945 года.

Суд - любой суд! - имел совершенно неограниченные возможности для произвола. Некоторые ухищрения нашей юстиции были таковы, что я никогда бы нс поверил в это, не прочитав документы, в которых все было написано черным по белому.

Знаменитая "послесталинская" амнистия не распространялась па осужденных за "крупные хищения социалистической собственности". "Крупные" - это от пятидесяти тысяч и выше. Пришел ко мне один малознакомый пожилой зек и. почти плача, просил написать ему заявление: "Ну, чтобы хоть они поняли, что ли!". Почему-то считалось, что у меня легкая рука, и таких заявлений мне приходилось писать немало. Я взял обстоятельный, на нескольких страницах (не то что мой!) приговор и погрузился в изучение дела, поразившего даже мое. ко всему привычное воображение.

Пострадавший, придя с войны, стал председателем колхоза. И, очевидно, был неплохим председателем. В голодную весну сорок седьмого года он быстро и хорошо провел посевную. Семена у него хранились настолько тщательно, что ни один килограмм нс попал в отходы. А возможность отхода предусматривалась при закладке семян. И осталось после сева в колхозе восемь центнеров пшеницы. Так как полевые работы еще не кончились, а трактористы падали в обморок от голода, председатель колхоза провел через правление постановление о том, чтобы эти восемь центнеров раздать трактористам за трудодни. Но... Но среди всяческих постановлений, которые тогда считались единственным двигателем экономики, было и весьма свежее постановление об усилении ответственности за разбазаривание семенного материала. Естественно, доброхоты стукнули, и председателя посадили. То, что он эту пшеницу нс взял себе, а раздал за трудодни, нс имело, конечно, значения. Он "р,асхитил". Но сколько" Государство платило колхозу по восемь рублей за центнер. Это по таблице умножения значило шестьдесят четыре рубля, что юстицию не устраивало. Можно было бы перевести пшеницу на цену, но которой мука продавалась в магазине, если бы она продавалась. Но и это нс устраивало

жрецов правосудия. Они придумали интереснее. Сначала они высчитали, сколько могло бы получиться хлеба, если бы эти восемь центнеров дали максимальный для данных мест урожай. Предполагаемый урожай они предполагаемо продали на черном рынке по предполагаемой наивысшей цене. Теперь предполагаемая сумма выручки достигла пятидесяти трех тысяч рублей. И эта сумма ?хищений" - уже не как предполагаемая, а как совершенно реальная - была, записана моему председателю в приговор, каравший его заключением сроком на пятнадцать лет. Ну, не талантливо ли"! Но "р,ука" моя на этот раз действительно оказалась "легкой". По написанному мною заявлению Москва распространила амнистию на неудачливого председателя. Конечно, ие отменила приговор, а амнистировала после того, как он уже отсидел треть срока.

"Внесудебный порядок" и "судебный порядок" ие существовали изолированно друг от друга. Они сплетались, расплетались, сходились и расходились, они - как любят говорить критики о литературе - "взаимно обогащали друг друга". От следователя зависело, по какому из этих видов "порядка" пустить дело. Практического результата для арестованного это не имело, так как даже срок, назначенный судом, фактически решался тем же следователем. У меня была возможность в этом убедиться на своем личном опыте.

Во "внесудебном порядке" существовало определение "социально вредный элемент". Вопрос о "вредности" решал неизвестный человек в известном доме. Естественно, что никто у него не мог спросить, почему он пришел к печальному выводу о том, что его подследственный "социально вредный". Вредный и вредный! Получи, голубчик, свои семь лет и благодари Бога, что у тебя бытовая статья, а не та самая!

В гласных законах всегда были аналоги негласного "внесудебного порядка". Например, знаменитая статья ?7-35". Она карала сроком до семи лет людей "без определенного места жительства и без определенных занятий". Знаменитый английский "закон о бродяжничестве", считающийся в истории беспримерным по своей жестокости," трогательная детская забава но сравнению с нашим, родным ?7-35?! По нему уходили в лагерь нс только проститутки, нищенки, нс пристроенные и нс оформленные надлежащим образом инвалиды. По нему мог пропасть почти любой человек. Имеет жительство, но суд почитает жительство это не совсем определенным; имеет занятие, но занятие это также лишено каких-то определенных свойств. Впрочем, мне нет надобности здесь подробно растолковывать этот закон. Ибо он один из тех законов, которые пережили Сталина. И сейчас существует закон "о тунеядцах", свежа еще память о том, как при либеральном Хрущеве арестовали и осудили как "тунеядца" прекрасного поэта Иосифа Бродского.

В любом из "порядков" нашей юстиции одна статья могла заменяться другой, исходя из самых разных соображений. Иногда это означало несомненные удобства и для арестанта. Наверное, мне стоит именно в этой связи рассказать историю Фридриха Платтсна. Тем более что ее невозможно найти ни в энциклопедических справках, ни в книге, написанной о нем каким-то чиновником от истории. Речь идет о том Платтсне. который был лидером левых швейцарских социал-демократов и организовал в 1917 году перевозку Ленина и других большевиков в "пломбированном" вагоне через Германию из Швейцарии в Россию. Платтен еще известен тем, что в январе 1918 года, когда автомобиль, в котором ехали Ленин, М. И. Ульянова и Платтен, обстреляли бандиты, он заслонил собой Ленина и был ранен. Ленин крайне возмущался, что ни шофер, ни один из пассажиров не имели при себе оружия. Крупская тогда подарила Платтеиу маленький браунинг, на рукоятке которого велела выгравировать: "Спасителю нашего Ильича". Прошу читателя обратить внимание на этот пистолет. По законам драмы, как писал Чехов, он должен в конце действия обязательно выстрелить.

"Конец действия", естественно, произошел в тридцать седьмом. Учитывая, что Платтен был работником Коминтерна и родной его язык - немецкий, молодой, начинающий следователь выбивал из него признание, что он, Платтен, сызмальства работал в немецкой разведке. Подследственному было уже под шестьдесят, он не мог сопротивляться служебному энтузиазму молодого и здорового парня с железными кулаками и отсутствием совести. Но Платтен со слезами уговаривал своего палача приписать ему службу в любой разведке: английской, французской, бразильской.

ватиканской - любой, кроме немецкой. Потому что если он подпишет такое "признание", то останется документ, подтверждающий обвинение Алексинского, будто переезд Ленина в Россию организован ра!всдкой Германского генерального штаба. Как ни тун и невежествен был молодой разбойник, ведший "д,ело" Платтсна, но и он смутился от упорства и просьб старика. Он перестал его бить и отпустил в камеру, дабы доложить начальству о странном арестанте. Платтен очень долго сидел в камере без допросов, пока решался вопрос о его судьбе. Конечно, для Вышинского было соблазнительно документальное подтверждение его заявлений о том, что Ленин прислан немецкой разведкой (а он это писал не только в 1917 году, но даже в начале 1918 года, когда редактировал в Москве правоменьшевистскую газету), но от этого пришлось отказаться...

И тогда "выстрелил" тот самый пистолет. Его нашли при обыске, Платтен бережно хранил подарок Крупской. Фридрих Платтен получил восемь лет по совершенно банальной, почти бытовой статье "незаконное хранение огнестрельного оружия". Получил, поехал в лагерь, где и умер от дистрофии в первые годы войны.

Кажется, первой статьей многотомного царского "Свода >аконов" было: "Никто не может отговариваться незнанием закона". И тот, кого юстиция втягивала в свои вонючие, удушающие внутренности, это понимал в совершенстве. Ну, а другие? Большинство граждан и не подозревало о множестве юридических дамокловых мечей. висящих на весьма непрочных веревочках над их легкомысленными и необразованными головами. Даже узнав, они были не в состоянии в это поверить.

Рике. как и многим сотням тысяч людей, сосланных "навечно" в ссылку, давали расписаться под извещением, что самовольный уход из деревни, где жил ссыльный, считается побегом, который во "внесудебном порядке" карается двадцатью пятью годами каторги. Да-да, не какого-нибудь обычного, вшивого лагеря, а каторжного: без фамилий, с 12-часовым днем на действительно каторжных, смертельно тяжелых работах. Ссыльные спокойно расписывались. Они не только не собирались бежать, но в их сознание и не входила реальность такой неправдоподобно страшной участи.

Но зимою 1951 года в Георгиевской пересылке я встретил подростка, почти еще мальчика, у которого на шапке, спине и рукаве бушлата, на коленях ватных штанов был нашит каторжный номер. История молодого каторжанина следующая: отец его был дезертиром. Просто-напросто в начале войны, когда был призван в армию, удрал. Всю войну скрывался не то в Сибири, не то где-то еще дальше. По одному из неопубликованных законов семья дезертира подлежала аресту и ссылке. Жену дезертира с малолетним сыном арестовали и из Черкесска выслали куда-то в Казахстан, где они перебивались с хлеба на воду. В 1945 году была объявлена амнистия всем дезертирам. Отец моего соседа по пересылке приехал в родной город, явился куда надо, получил официальное прощение и законный паспорт. Естественно, что он был "аки наг, аки благ", да и привык, наверное, к безответственной жизни скрывающегося человека. Семью он не торопился выписывать. И так тянулось несколько лет, пока его ссыльная жена не умерла и растроганный папаша не написал сыну, чтобы тот приехал к нему в Черкесск. Мальчишка рванулся. Дальше начинается совершенный кошмар. С мальчика-то, оказывается, никто еще не снимал "вечную" ссылку. Юридическое образование как его отца, так и его самого было ещё далеко не законченным. Из Казахстана комендант, наблюдающий за ссыльными, сообщил, что мальчик удрал. В Черкесске его арестовали и "во внесудебном порядке" дали двадцать пять лет каторги. Куда ошарашенный пацаненок и следовал через краевую пересылку в Геор-гиевске.

Но что спрашивать с этого мальчика! О том, что происходит в области, именуемой ?юстицией", не имели представления и люди намного более грамотные, нежели он. В Ялте осенью 1971 года я сцепился в яростном и злобном споре с Вадимом Собко. Среди украинских письмеиников ои почему-то слывет либералом и свободомыслящим. Спор шел о крымских татарах. Либеральный писатель Собко утверждал, что незаконно были высланы все другие национальности, кроме крымских татар. Вот они-то и были настоящими пособниками и союзниками гитлеровцев, и народ этот наказали правильно- Моим словам, что дети и женщины ие были пособниками врагу, Собко противопоставлял железный довод: крымских татар-то не реабилитировали, не амнистировали. Все другие народы-бедолаги возвращены в родные места, их поэты давно уже поют и славят, а про татар - ни гу-гу!..

Просматривая очередной том "Литературной энциклопедии", я наткнулся на статью о татарско-крымской литературе. И там был такой абзац: "В мае 1944 в результате нарушения социалистической законности татары, жившие в Крыму, были переселены в Среднюю Азию, Поволжье и на Урал; 5 IX 1967 Указом Президиума Верховного Совета СССР были отменены огульные обвинения по отношению ко всему татарскому населению Крыма (см. "Ведомости Верховного Совета СССР", 1967 год, - 36, стр. 531-32)". Ну, что я не засматривал на 531-ю страницу тридцать шестого номера "Ведомостей", можно еще понять. Но Собко, который так часто ездил за границу, был каким-то общественным деятелем, выдающимся нашим пропагандистом за рубежом, даже и он не знал, что крымские татары четыре года назад уже прощены, реабилитированы и пр.

Моего брата, маститого профессора, занимающегося советским периодом, я как-то спросил: знает ли он, что во время Сталина труд в сельском хозяйстве был у нас официально принудительным? Брат промямлил, что практически, конечно, "имелись элементы", но насчет "официально".,.. Я с интересом спросил профессора: знает ли он об Указе Президиума Верховного Совета от какого-то (не помню какого) июня 1947 года? Профессор ответил, что о таком Указе слыхом не слыхал.

А я слыхал. Больше того, будучи в командировке по районам Ставрополья в качестве методиста краевого кабинета культпросветработы, я присутствовал на собраниях в колхозах, когда крестьянам зачитывали этот Указ. В газетах он не был опубликован, но колхозников о нем добросовестно известили. Действительно, их это, как говорится, "касалось". По Указу труд в колхозе объявлялся обязательным для всех проживающих в сельской местности и не работающих на производстве или же не служащих в советских учреждениях. Все мужчины, женщины, юноши, девушки, подростки обязаны были работать в колхозе. И вырабатывать определенную норму трудодней. Кажется, для Ставропольского края минимум трудодней был установлен в 176. Так вот: каждый, кто уклонялся от труда в колхозе и не вырабатывал за год установленного минимума трудодней, постановлением сельского Совета (Да-да-да! Не суда, не даже какой-нибудь такой-сякой "тройки", а просто сельсовета!) вместе со всей нетрудоспособной частью семьи высылался на пять лет в "отдаленные места Советского Союза", где уже обязан был работать на положении ссыльного. Я много встречал таких ссыльных на пересылках, в тайге на Верхней Каме. Дело не в том, что жители сельской местности не обосменс-ны юридическими гарантиями... Я рассказываю эту историю, чтобы объяснить, какова была степень всеобщего незнания того, что происходило на обильной ниве советской юстиции. Что говорить о прочих жителях городов, когда об этом Указе не имел представления профессор, занимающийся историей нашего общества!

Но безусловным украшением "судебного порядка" стали два параграфа Уголовного кодекса, составлявшие некую вершину отечественной юридической мысли. Это были параграфы 16 и 17. 17-й параграф УК являлся порождением юридического гения Вышинского и показывал, как мы далеко ушли от того наивного времени, когда двадцать девять человек расстреливались только потому, что они оказались в одной камере с "г,идрой мировой буржуазии" купцом Куте-паткиным. Теперь происходило, собственно, то же самое, но облачалось оно в пышные одежды высокотеоретической науки "Осоучастии". Именно так называлось сочинение господина Вышинского. За "учение о соучастии" он был удостоен каких-то наград и возведен в сан академика. Я этого произведения не читал, но удивляюсь тому, что можно выстроить целую теорию о том же самом, о чем в свое время написал всего лишь несколько слов на куске оберточной бумаги председатель уездного ЧК...

В самых общих чертах смысл параграфа 17-го заключался в том, что каждый член преступного сообщества (а участие в сообществе выражается и в знании о его существовании и недоиесеиии о том) несет ответственность не только за свои личные преступные деяния, а за деяния сообщества в целом, а также каждого его члена в отдельности, невзирая на то, что конкретный обвиняемый мог и не знать других членов сообщества, не знать о том, что они делают, как и не

знать о том. что сообщество, в котором он состоит, делает вообще. Хотя "учение о соучастии" должно было облегчить изнурительный труд палачей, оно, несомненно, облегчало и участь арестованных. Теперь следственная техника значительно упрощалась. Объединяли группу в несколько десятков человек и наиболее слабого били до смерти, пока он не признавался в шпионаже, вредительстве, диверсии и, конечно, покушении на жизнь "одного из руководителей партии и правительства". Всех остальных уже били только до полусмерти, требуя сознаться лишь, что они знакомы с тем, кто уже написал на себя "на всю катушку". После чего эта "катушка" автоматически переходила к ним. Через параграф 17. Как это выглядело иа судебном заседании, я могу передать со слов одного моего лагерного знакомого.

Ефим Соломонович Шаталов был весьма крупным хозяйственником. Много лет он проработал начальником Главце-мента. Почему надобно было его сажать - одному Богу известно! К политике он не имел никакого отношения, да и иметь не мог, поскольку готов был служить и служил верой и правдой любому непосредственному начальнику и истово молился на главного начальника. Кроме того, он был невероятно цепок, обставлял каждый свой шаг целой системой предохранительных мероприятий. Когда его тривиально обвинили во вредительстве, он на суде вел себя так агрессивно, что растерявшийся суд отложил слушание дела. Спустя некоторое время Шаталову вручили очередное обвинительное заключение и через час вызвали на новое заседание Военной коллегии. На этот раз председательствовал сам Ульрих. Вася Ульрих был старым, милым и добрым знакомым подсудимого. Много лет подряд в "Соснах" сидели за одним столом, вместе ходили гулять, умеренно выпивали и рассказывали друг другу мужские анекдоты. Председатель Военной коллегии Верховного суда провел заседание, очевидно, руководствуясь старым принципом, что суд должен быть скорым, правым и милостивым. Вот почти полная стенографическая запись судебного заседания, изложенная Ефимом Соломоновичем.

УЛЬРИХ (быстрым, тихим, скучающим голосом). Подсудимый! Вы прочитали обвинительное заключение? Признаете ли себя виновным?

ШАТАЛОВ (со всей силой преданности и любви к суду). Нет, нет! Я ни в чем нс виноват!

УЛЬРИХ. Знали ли вы о существовании в Наркомтяжпромс контрреволюционной правотроцкистской организации" ШАТАЛОВ (всплескивая руками). Понятия ие имел! Не подозревал об этом вражеском клубке вредителей и террористов!

УЛЬРИХ (внимательно-ласково рассматривая своего недавнего собутыльника). Во время последнего процесса право-троцкистского центра вы были на воле? ШАТАЛОВ. Да. УЛЬРИХ. Газеты читали"

ШАТАЛОВ (медленно, стараясь понять причину столь странного вопроса). Читал...

УЛЬРИХ. Стало быть, вы читали показания Пятакова о существовании в Наркомтяжпроме контрреволюционной организации"

ШАТАЛОВ (неуверенно). Конечно, конечно, прочел... УЛЬРИХ (торжествующе). Ну, вот и договорились! Значит, знали о существовании в Наркомтяжпроме организации! (Обращаясь к секретарю суда.) Запишите: "Подсудимый признается, что знал о существовании пятаковской организации".,

ШАТАЛОВ (исступленно кричит, икая от ужаса). Я же из газет, из газет узнал о том, что там была организация! УЛЬРИХ (спокойно-удовлетворенно). А суду неинтересно, откуда вы узнали. Значит, знали! (Поспешно, как поп на малооплачиваемой панихиде.) Есть вопросы" Вопросов нет. Вы хотите сказать последнее слово" Не надо повторять! Суду все это известно. (Качнувшись влево и вправо к заседателям.) Оглашаю приговор! Тр... Тр... пятнадцать лет...

Конечно, я нс буду настаивать на том, что этот суд строго соответствовал понятию "правый". Но он был по сравнению с другими милостивым, он оставил Шаталова в живых. И безусловно, был скорым. Очевидно, скорость была типической. На вечере памяти Косарева в Музее Революции зав. административным отделом ЦК рассказывал, как он по поручению Хрущева знакомился с делом Косарева. В протоколе судебного заседания было указано: "Начало заседания? 11 часов 00 минут. Конец заседания? 11 часов 10 минут".,..

Но все, о чем я выше рассказывал, относится к параграфу

17 УК. К Косте Шульге это отношения не имело. Костя был втянут в машину правосудия при помощи параграфа 16-го. Дело в том, что параграф 16-й давал право суду назначать срок "по аналогии". Если судье казалось, что рассматриваемое преступление не подходит ни к одной статье наказания, то он применял другую статью Уголовного кодекса "по аналогии" - через параграф 16 УК.

Теперь можно приступить к истории жизни и преступления Кости. Жил он в Краснодаре в семье, которую быстро раскинул ветер начавшейся войны. Костя остался один, но это его не смущало, ибо он был мальчишкой сильным и сообразительным. Насколько я понимаю, вел он довольно свободный и предосудительный образ жизни. В частности, нс брезговал и тем, чтобы отворачивать головы чужим курам и варить их в старом ведре. На одной такой курице он и попался. Или кура была ответственной, или же судья был чем-то раздражен, но он не пожелал применить к Косте закон "о мелких кражах", по которому можно дать только один год тюрьмы. Он применил к Косте через параграф 16 УК статью кодекса, карающую за конокрадство. Так сказать, посчитал курицу за лошадь. Костя в качестве конокрада получил пять лет и отправился в местный лагерь. В лагере пожилой рецидивист, имевший опыт и какие-то виды на Костю, уговорил его бежать. Во время побега бандит убил охранника. Беглецов быстро поймали, убийцу расстреляли, а Косте как сообщнику, нс достигшему совершеннолетия, дали десять лет по статье 59-3 - бандитизм.

Лагерь, где Костя отбывал новый срок, находился неподалеку от Сталинграда. И было это летом 1942 года. Фронт так быстро приближался к лагерю, что начальство не могло думать о том, чтобы эвакуировать заключенных. Лагерное начальство понемногу разбегалось, разбегались и неленивые заключенные. Убежал, даже нс убежал, а, не торопясь, ушел и Костя Шульга. Он добрался до Сталинграда, который уже стал прифронтовым городом, явился в военкомат, назвал свою настоящую фамилию, прибавил себе полтора года и попросился на фронт, сказав, что паспорт и прочие бумаги он потерял. Военкому некогда было проверять, да и нс к чему. Перед ним стоял рослый, здоровый парень, которому можно дать и много больше восемнадцати.

Костя ушел на фронт. Он побыл в пехоте и в артиллерии, попал на бронепоезд (после небольшого ранения и госпиталя), на котором и провоевал до конца войны. Стал он старшиною роты, и я хорошо представляю себе, каким всеобщим любимцем он был: расторопный, распорядительный, бесстрашный, улыбчивый. Он аккуратно получал свои медали и ордена, любовь к нему дошла до того, что в сорок четвертом году, уже в Восточной Пруссии, Косте предложили вступить в партию. И тут уж Косте некуда было податься! Кроме как в СМЕРШ. Куда он принес покаяние и историю своей предфронтовой жизни. У Кости отняли оружие, ремень и посадили под арест. Так он сидел, пока начальство проверяло его слова и решало его участь. Через некоторое время его вызвали, отдали ремень, ордена, оружие и объяснили, что в партию ему еще рано, но воевать он может, поскольку оправдал кровью, заслужил и пр. и пр.

Арестовали Костю Шульгу 9 мая 1945 года, через два часа после окончания войны. Даже погулять и попраздновать нс дали. И не судили. Просто отправили в лагерь досиживать срок, полученный в сорок втором. Отняв, конечно, вес ордена и медали. Многолетняя тяжба Кости Шульги с юстицией, в которой я принимал посильное участие в качестве "легкой руки", сводилась к одному: юстиция годы, проведенные Костей на войне, не засчитывала в "отбытый срок", поскольку они были проведены не в заключении, а на воле. Костя же не мог примириться с такой несправедливостью и засыпал все средние и высокие учреждения заявлениями, в которых настаивал на том, чтобы годы войны посчитали. Надо ли говорить, что все произошло по формуле императора "Священной Римской империи" Фердинанда 1: "Пусть погибнет мир, но свершится правосудие!? Правосудие свершилось. Костя освободился только в пятьдесят четвертом году.

За год до своего освобождения Костя стал пропадать в санчасти, в кабинете зубного врача и техника.

? Я и здесь выдержал и на воле выдержу," сказал он мне спокойно и уверенно," научусь зубопротезному делу, женюсь. Построю дом. буду жить, как человек! Что же я на семьсот рублей жалованья должен существовать, что ли" Голова и руки у меня есть, я свое всегда заработаю. В нашей жизни самое главное - приспособиться. Я это умею, я приспособлюсь...

То, что Костя Шульга называл "самым главным", по сути, было главной проблемой, которая вставала перед каждым арестантом. Совершенно очевидно, что и перед каждым иеарестантом. Как выжить" Как приспособиться? С наименьшими, потерями для здоровья, достоинства, самой жизни. Это приходилось решать иногда мгновенно, иногда в долгие бессонные иочи, ио приходилось обязательно. Как себя вести"

Рика с неприязнью рассказывала мне об одной женщине, с которой сидела вместе во внутренней тюрьме. Эта женщина категорически протестовала в камере против "комбедов" и других форм тюремной самопомощи. Она считала, что в советской тюрьме обязательно добросовестное выполнение всех без исключения правил; что арестанты должны делать все, что от них хотят следователи; подписывать любые показания на любого человека, ибо все это делается в интересах Советской власти, следовательно, интересов более высоких, нежели судьба отдельного человека. Может быть, она так поступала из страха? Такого обычного, оправданного пытками, угрозой смерти... Но я был немного

аком с этой женщиной, еще больше знал о ней понаслышке. Это была Соколовская - интеллигентный и бесстрашный человек, знаменитая руководительница "иностранной коллегии" в Одессе во время интервенции; та самая красивая и обаятельная женщина, которая под фамилией Орловской выведена Славиным в его знаменитой пьесе. Она была замужем за любимцем Сталина Яковлевым, находившимся одно время на посту секретаря ЦК, а затем заведовавшим сельскохозяйственным отделом ЦК. Соколовская была намного умнее и талантливее своего мужа.

Что же ее заставило участвовать в лживом и безнравственном спектакле? Ведь не найдется ни одного арестанта, которому бы не предложили - открыто, не стесняясь - участвовать в этом представлении. Участвовать без всякой гарантии оплаты.

О, если бы такая гарантия была! Если бы с этими людьми можно было договориться! Пусть это договоренность между бандитами и их жертвой; даже в этом случае уже появляется подобие нормы. Все же какие-то правила игры!

Но не было никаких правил и никаких гарантий, что будет компенсирована любая жертва, любой компромисс с совестью, правдой и прочими эфемерными в глазах тюремщиков нещами. Ибо, хотя они нисколько и не нуждались в теоретических обоснованиях, существовала авторитетная формула: нравственно только то. что идет на пользу. А уж кому на пользу - это они решали сами.

И имело шачение. кто решал. Конечно, "д,ирективные" инстанции могли приказывать энкавэдэшникам. Но давно итсстно. что палачи очень неохотно расстаются со своими жертвами, даже получив высочайшее распоряжение. Так чго высочайшее или же полувысочайшее приказание также не давало никаких гарантий Иллюстрацией к этому является история моего лагерного знакомого Павла Феликсовича Здродовского.

Да, академик, лауреат всех премий. Герой Социалистического Труда и прочих лшпии носитель. Познакомились мы и лагере, хотя и в долагерные времена знали друг о друге: у пас был общий шакомый - Шура Вишневский, ныне также всех звании н орденов кавалер. Происходило это осенью 1941 года. К нам на Первый пришел очередной этан, н принимавший этап наш врач Александр Македонович Стефанов, запыхавшись, подошел ко мне и сказал:

? С этаном пришел шаменитый иммунолог, профессор Здродовский. Он в стационаре. Идите скорей...

Я побежал. Неужели гот. о котором мне много рассказывал Шура? Вес было так. Действительно, он. Формуляр пет оказался собачий. Перекрещен, что означало "склонен к побегу" и lanpci на расконвоирование. А кроме того, была в формуляре почти смертельная отметка: "использовать только на общих подконвойных работах".,

Но это был все же не тридцать восьмой, а сорок первый, когда такая зловещая отметка могла носить и чисто художественный характер. Ио всяком случае, в нашем лагере никакая сила не могла вставить погнать профессора медицины па общие работы. Здродовский. конечно, немедленно был "ачислен больным в стационар. И мог находиться в нем неопределенно долго. Времени у него было достаточно, чтобы но вечерам, когда я приходил и) конторы, неторопливо рассказывать мне свою иыразитсльную и поучительную историю.

Здродовский к тридцать седьмому году был крупнейшим в нашей стране иммунологом, имевшим мировое имя как самый крупный специалист по борьбе с инфекциями, в особенности с бруцеллезом. По разработанным им методам в стране работали десятки противобруцеллезных станций, так и называвшихся: "Станции Здродовского". Неудивительно, что. когда в тридцать седьмом году на Украине началась массовая эпизоотия среди лошадей, во главе специальной комиссии, иаправлеииой для борьбы с ней, был поставлен Павел Феликсович. После нескольких месяцев работы он докладывал о необходимых мерах на каком-то высоком заседании не то ЦК, не то Совнаркома. Председательствовал на заседании Хрущев, недавно назначенный в управители.

Здродовский академически-спокойно объяснял, что эпидемия лошадей вызывается вирусом. Время от времени волнами она прокатывается по Европе и Азии. Теперешняя эпидемия идет с Востока. Для борьбы с ней надо делать то-то и то-то... Профессорский доклад прервала нетерпеливая реплика Хрущева:

" Что вы нам, профессор, толкуете об эпидемиях " Падеж лошадей был вызван вредительством. Лошадей гранили порошками! Вот они, эти порошки, лежат передо мною... Виновные во вредительстве признались в своих преступлениях, понесли заслуженное наказание. А вы тут нам толкуете про всякую там эпизоотию!..

Здродовский протянул руку, взял со стола вредительским порошок, высыпал его себе на язык, проглотил. И потом столь же академически объяснил Хрущеву, что его совершенно не касается ни вредительство, ни признания вредителей и прочес - это компетенция юристов. Что же касается лошадей и порошков, то порошками этими никого травить нельзя, поскольку состоят они главным образом из питьевой соды; что его, Здродовского, дело доложить, как быстрее ликвидировать эпидемию. Чем он и занимается.

Арестовали его после этого довольно скоро. С ним особенно не чинились" некогда было!" всунупи через ОСО десять лет. Но зато отправили в абсолютно гибельный лагерь, откуда почти никто возвратиться не мог. Лагерь этот находился в Ухтпсчлаге, он строил дорогу Чибья? Крутая. Строительство было несколько затянувшейся формой убийства. Бездонное болото, куда заключенные кидали тачки с песком. Люди за тачками менялись быстро, больше двух месяцев никто не выдерживал. Здродовский пережил уже многих, но себя не обманывал и знал, что ему долго не протянуть.

И вот тут происходит то неизвестное, роковое, гиблое или спасительное, что всегда, ежечасно ожидает всякий арестант. Здродовского отрывают от тачки, кормят, моют, стригут, одевают в первый срок, то есть во вес новое, и везут в Управление лагеря. Там со всей осторожностью и почтением спецконвой доставляет его на аэродром и сажает в специальный самолет. И летит арестант Здродовский куда-то в неизведанное, аж за тридевять земель, на различных аэродромах пересаживаясь с самолета на самолет... Только потом, через весьма продолжительное время, узнал Здродовский. как это все происходило, что находилось в основе его необыкновенного спасения.

В Казахстане началась неслыханная эпидемия бруцеллеза, захватившая крупный рогатый скот, а главное - овец. Погибали миллионы животных, катастрофа приняла такой серьезный характер, что вопрос о ней был поставлен на заседании Политбюро. Во время заседания происходит сцена, прямо-таки взятая из многочисленных фильмов. Расхаживавший вдоль стола Сталин остановился, вынул то рта трубку и сказал:

? А что же делают в таких исключительных случаях станции Здродовского" (У этого кровопийцы была потрясающая намять! Он знал невероятное количество всего на свете!) И, кстати, что делает для ликвидации эпидемии сам Здродовский" Где он, в Москве".,.

И, взглянув в лицо человека, который должен был знать, кто где. сразу понял, где он. и добавил:

? Если жив, найти и направить!..

Здродовского успели найти и его отправили. В Казахстане знатного арестанта, присланного лично Сталиным, приняли как наместника. Ему отвели особняк со слугами, которые одновременно были и телохранителями-охранителями. Прямые провода соединяли Здродовского с ЦК, Совнаркомом Казахстана, с областями и министерствами. В его распоряжении были самолеты, автомобили, десятки и сотни сотрудников. Каждое приказание невиданного диктатора носило характер закона, iviib пославшего его витала над ним.

и приезжавшие в особняк высшие начальники разговаривали с ним почтительно, заискивающе улыбаясь.

И Здродовскому удалось совершить почти что подвиг. В какие-то считанные месяцы, в неслыханные для истории медицины сроки эпидемия бруцеллеза в Казахстане была ликвидирована. Полностью исчезла опасность, что она переползет в европейскую часть страны. Высокие казахстанские начальники чуть ли не плакали от умиления и чувства благодарности. Они отправляли Здродовского в Москву - за заслуженной наградой. Все правительство провожало его на вокзале, усаживало в купе международного вагона. Он ехал домой вольным, один, совсем как некогда... Наркомвну-дел Казахстана на вокзале отвел Здродовского в сторону:

? Павел Феликсович! Вот вам пакет. Советую прямо с вокзала заехать в наркомат, сдать этот пакет и получить необходимую справку. Формально вы же арестант, вас дворник домой не пустит, побежит докладывать в милицию. Вы получите сначала справку, а потом уже и соответствующие документы. Заранее поздравляю вас с высокими наградами и прошу не забывать в Москве и нас...

Ах, с каким наслаждением описывал Павел Феликсович долгий путь от Алма-Аты до Москвы! Уют международного вагона, крахмальные салфетки ресторана, где можно сидеть за накрытым столом, неторопливо пить дорогой коньяк и смотреть, как за зеркальными окнами бежит земля. В Москве на вокзале его встречали предупрежденные телеграммой родственники, друзья, ученики... Цветы, объятия, слезы... По дороге, сидя в машине, Павел Феликсович вспомнил:

? Давайте на минутку остановимся у Лубянской площади. Я зайду в наркомат, сдам пакет и получу справку, это займет всего несколько минут, вы меня подождите в машине...

Уже новой, вольной и уверенной походкой Здродовский вошел в подъезд, сдал вежливому дежурному пакет. Появился какой-то капитан, предупредительно попросивший его пройти с ним. Здродовский шел по бесконечным коридорам, проходам и этажам, пока запутанная география этих закоулков ие становилась все более и более узнаваемой. Затем провожатый открыл мучительно-знакомую дверь и услужливым жестом пропустил его вперед. На двери была вывесочка: "Прием арестованных". А дальше пошла хорошо известная процедура: "Разденьтесь, снимите белье, поднимите руки, расставьте ноги, нагнитесь, раздвиньте задний проход..." Обрезанье металлических пряжек и пуговиц, выдергивание шнурков... Через час вновь обработанный арестант уже сидел в одиночной камере внутряики и нетерпеливо ждал, когда его вызовут. Он ждал день, неделю, месяц, полгода. Никто его не вызывал, никто его не беспокоил, только тревожили таинственные ночные гулы. Через восемь месяцев его вызвали с вещами, запихали в "воронок", привезли в Лефортово. В тот же день представили на Военную коллегию и через десять минут всунули опять десять лет, только уже - честь по чести! - по статье Уголовного кодекса. И по этой статье, дополненной словами "военного времени", Здродовский догадался, что, пока он сидел в камере, началась война...

Этап занес его в Устьвымлаг, на Первый... Александр Максдонович долго держал Здродовского в больнице. С большим трудом Управление лагеря разрешило отправить профессора на самую дальнюю командировку для работы фельдшером. Долго фельдшерствовать профессору не дали. Осенью сорок второго года у него начался новый цикл: опять за ним приехали из Управления, опять его одели-побрили, опять в самолет. Уезжая, Здродовский вздохнул и сказал, что с военным сыпняком справиться будет труднее, нежели с бруцеллезом.

И долго, долго я о нем ничего нс знал. В Москве в конце сорок пятого мне сказали, что Здродовский на воле, возглавляет институт. А в шестидесятых годах увидел его по телевизору: он выступал в связи с присуждением ему Ленинской премии. Был старый, но еще очень бодрый, очень усердный, очень довольный. Хвалил, нс нарадовался и благодарил. Такой он был благополучный и преуспевающий, что мне нс захотелось с ним встречаться. Мне показалось, что в его величественном процветании он мог бы испытать некое душевное неудобство от неизбежных воспоминаний о прошлом. А я задыхался от отвращения к тем, кто не хотел вспоминать, кто желал как можно прочнее забыть... Может быть, я был нс прав, и Здродовский вовсе нс принадлежал к числу старающихся забыть" Рассказывали мне, что Королев и в самом зените своей славы любил собирать у себя, на своей огромной даче, за богатейшими разносолами обильного стола старых товарищей по тюряге, по туполе-вской ?шарашке". Он угощал их, вспоминал былое и признавался: "Прохожу мимо охраны, они вытягиваются в струнку, на лице почтение. Но все равно каждую ночь я думаю, что они сейчас могут ворваться ко мне в спальню и крикнуть: "Собирайся, падла!?

Может, и академик Здродовский также не приобрел чувства устойчивости гарантий" Но я никогда не пытался это проверить.

Множество арестантов, если не большинство, так или иначе давали свое согласие. Я, конечно, ие говорю о тех, чье согласие было вынуждено пытками, переходящими границу человеческих возможностей. Да, соглашались участвовать. Но делали это по очень разным побуждениям.

В нашей двадцать девятой камере находился один из ближайших помощников Туполева, Тимофей Петрович Сапрыкин. Это был пожилой, желчный, озлобленный и мрачный человек, нелюдим, ни с кем почти в камере не разговаривавший. Однажды его привели с допроса ночью, когда вся камера уже спала и только я, томимый тоской и бессонницей, сидел на нарах и курил. У Сапрыкина было лицо совершенно ошарашенного человека. При всем этом он был целехонек, без каких-либо признаков следовательского усердия. Потребность у Сапрыкина поделиться пережитым была, очевидно, настолько сильной, что с него слетела свойственная ему молчаливость. И он обрадовался даже такому малознакомому собеседнику, как я.

Отвечая на мой вопросительный взгляд, он затянулся папиросой, выпустил клуб дыма и вместе с ним выдохнул:

? Я сейчас был на очной ставке... _ 9

? С Андреем Николаевичем...

? И как?

" Можно сойти с ума! Приводят, а у следовательского стола сидит Андрей Николаевич. Спокойный, выглядит прилично, нетронутый. Следователь - сволочь, конечно, лютая - начинает эту церемонию: знакомы, имеете ли личные счеты и прочая муть. Потом спрашивает у меня: "Подтверждаете ли показание арестованного Туполева о том, что он вас завербовал в свою контрреволюционную вредительско-шпионскую организацию?? Я кричу: "Вранье! Этого быть не может! Андрей Николаевич, как вы могли"!? А Туполев спокойно, как на планерке в ЦАГИ, говорит мне: "Вы мне верите?? Я отвечаю: "Всегда и во всем верил, Андрей Николаевич!? "Ну так вот: вы сейчас подпишете показания о том, что такого-то числа я вас вызвал к себе в кабинет и предложил вступить в руководимую мною шпионско-вреди-тельскую организацию..." "Что вы такое говорите, Андрей Николаевич?!? "Вы меня всегда слушались"? "Слушался!? "Слушайтесь и сейчас. Делайте то, что я вам говорю! Подтвердите все показания, которые я давал и которые я сейчас подтвержу на очной ставке. Подпишите все показания, которые вам продиктует следователь. Считайте, что я по-прежнему являюсь вашим начальником, и делайте все. что я вам приказываю!.."

Сапрыкин курил папиросу за папиросой, мычал что-то, разводил руками. Согласно тюремной этике я у него нс спрашивал, выполнил ли он приказ своего бывшего начальника. Конечно, выполнил. Через некоторое время его от нас забрали, а во время войны я встретил его фамилию среди награжденных за строительство самолетов: Сапрыкин получил орден Ленина.

Рика, сидевшая в это же самое время во внутренней тюрьме, дружила со своей соседкой Юлией Николаевной Туполевой, женой Андрея Николаевича. Однажды Юлия Николаевна пришла с допроса притихшая, огорченная и рассказала Рике, что она очень смущена необыкновенной любезностью следователя и его похвалами мужу. "У меня впечатление, что Андрей пошел на какую-то подлость..." - призналась она Рике.

Но можно ли это назвать так категорически подлостью? Согласившись участвовать в предложенном ему спектакле. Туполев сохранил жизнь нс только себе и жене, но и множеству людей, многим замечательным ученым, в том числе Некрасову, Петлякову, Королеву. Можно ли обвинять Туполева в безнравственности за то, что он ради сохранения жизни согласился на участие в спектакле, когда огромное количество безукоризненно интеллигентных и, в общем, вполне порядочных людей принимает участие в спектакле всю жизнь, рискуя в случае своего отказа потерять не жизнь, а только карьеру, только высокооплачиваемую работу, поездки за границ) и прочие ценности, далеко не сравнимые с жизнью?

Но ведь мой рассказ не о Туполеве, а о Шульге. Если бы с ним дело обстояло так же просто, как с Туполевым, то Костя и в лагере, и на воле отлично бы жил, не перегружая свою совесть излишними терзаниями. Но все дело в том, что Косте никто и ие предлагал участвовать в хорошо оплачиваемом спектакле. Оплачивался лишь тот, кто был нужен. Самоотверженное и абсолютно искреннее участие Соколовской в спектакле окончилось тем. что ей пустили пулю в затылок: она не была нужна, самолетов она строить не умела. В той странной жизни, какую вел Костя Шульга на воле, в лагере, на войне, снова в лагере, снова на воле, не существовало никаких четких ориентиров, по которым можно было следовать по жизни, никаких твердых правил.

Но Костю все сначала устраивало. Ему казалось, что он в этой игре без правил обыграет своего банкомета, что ои здоровее его, хитрее, что "я от бабушки ушел, я от дедушки ушел...". Как кипуче, захлебываясь, жил Костя на воле! Странно, но во всех своих метаниях он никогда не порывал связи со мной. Освободившись, он уехал в Краснодар, я от него получал письма, даже посылку. Но жить в Краснодаре со справкой рецидивиста, отбывшего срок за бандитское убийство, он не мог. Уехал в Соликамск и там очень скоро проявил себя как один из лучших протезистов. Он поступил в какую-то поликлинику, а у себя на квартире оборудовал маленькую мастерскую, в которой выколачивал большие деньги. Соликамск для этого подходящий город. Его не мог миновать ни один человек, освобождающийся из Усольлага или Нарыблага. Почти у всех у них были беззубые рты. И сильнейшее желание вернуться к своим с зубами - пусть стальными, но все же зубами.

Приезжавшие из Соликамска рассказывали, что живет Костя шикарно, с какой-то недавно освободившейся красоткой, ходит в коверкоте, радуется корешам, хлебосолен и щедр с ними. Впоследствии Костя уверял меня, что никаких законов он не нарушал, с золотом не работал, вот только патент у него был на другого человека, потому что Костя не имел диплома. А Костя считался у него - у дипломированного - подручным. По правилам вроде бы и верно! Но все же кончилось это гсм. что Костю арестовали, судили по какой-то статье и дали два года. В близкой к городу колонии Костя отбухал половину срока, освободился за хорошее поведение и рванул с негостеприимного Севера.

Дальнейшие этапы Костиной жизни отмечены внезапными его появлениями у меня в Москве. Сначала он несколько лет жил в Краснодаре. Утратив свою уверенность объехать судьбу, он решил дальше поступать только по правилам. Прописался под Краснодаром, поступил на какие-то курсы протезистов, быстро получил диплом, оформился на работе, женился, родил ребенка. Зарабатывал большие деньги в далеких от города хуторах, где лихо мастырил нуждающимся челюсти. Построил дом. Кончилось это тем, что однажды он появился у меня в Москве: встрепанный, утративший на какое-то время свою обычную уверенность.

? Не пойму никак, чем я им мешаю" - говорил он мне." Делаю все по закону! На хутора уезжаю только на выходные, ни у кого не отнимаю куска хлеба. Протезистов там нет, на меня люди молятся, никого не граблю, беру почти по таксе, зарабатываю свой хлеб честно, без обмана. За что же меня травят, как бешеную собаку?! Вызвали в милицию, хотели описать дом. Ну, я его, конечно, на маму записал, пришлось -быстро уволиться и рвать когти - ведь опять решетка маячит!

? Куда же ты теперь"

? На Алтай. Со своим ремеслом покончил! Ну его, за свой же труд, никому ничего ие делая, снова попаду в лапы к вертухаям. Нет, у меня теперь будет все по-другому! У моей жены отец живет на Алтае, в глухой деревне. И он знаменитый, опытный пчеловод. Буду тоже разводить пчел. Тут тебе ии патента, ни диплома, ни инструмента. Ульи мои, а цветы - божьи, всеобщие. Сколько иакачаю меду - мой ои, и имею полное право продавать его на рынке по закону.

В первые годы своей новой полусвятой жизни Костя изредка появлялся в Москве. Покупал в Москве вощину, инструментарий, литературу. Всегда привозил байку какого-то невероятно вкусного и душистого меда. Дело свое Костя поставил широко, со свойственными ему деловитостью и умением. Он доставал какие-то машины для перевозки пчел на самые урожайные куски леса и луга, изобрел улей очень удобной конструкции, за хорошие комиссионные охочие до базара женщины продавали Костин мед там, где он оказывался наиболее дефицитен.

Теперь Костя был веселый, довольный. Он начал строить в Краснодаре новый большой дом для себя, рассчитывал когда-нибудь поселиться на любимом юге. С наслаждением расписывал, какой это будет замечательный дом и при нем сад, а в саду всего несколько ульев: только для себя, только для избранных гостей - таких, как я и Рика, которые обязательно будут навещать его каждое лето.

В один из своих приездов Костя сидел передо мною серый, осунувшийся, с трудом переводя дыхание. Лопнула, разлезлась по швам вся его новая, так старательно собранная жизнь. Пока он ложился костьми на этом проклятом Алтае, добывая деньги на светлое будущее, его жена в Краснодаре вела веселую жизнь, как последняя лагерная шалашовка. Ему дали знать, он сейчас же туда, застукал курву на месте, на горячем, а она выгнала его. Но дом-то, сад - все на ее имя! Уехал на Алтай, а этот, святой-то старичок, навернул его. Формально у Кости ничего нет - пасека числится за старичком. Все деньги вбухал в пасеку, в новый дом, на руках ничего не осталось. Стал качать права - старик пригрозил милицией. Кто-дс ты такой" Дармоед и приживала! Поехал к матери в Краснодар, ночью пришла милиция: где прописка, чем занимаешься, почему жене угрожаешь"

Да, это уже был не тот ослепительно белозубый, молодой и уверенный счетовод продстола, с которым я познакомился на Усть-Сурмогс. Появилось в этом человеке что-то необратимо надорванное, неуверенное.

Потом он надолго исчез, и я ничего о нем не знал. Однажды неожиданно позвонил по телефону. Голос был спокойный, удовлетворенный:

? Стал теперь вашим земляком - москвич... Работаю в военной организации, женился... Разрешите мне приехать, хочу познакомить со своей женой, -повидать вас, Рику Ефремовну...

Костя нанес нам семейный визит. Был парадный, в хорошем костюме, при галстуке. Красивый. Только посеревший, с опущенными уголками рта, без обычного для него блеска энергии и предприимчивости в глазах. Жена его - полупышная дамочка с востреньким носиком и властными манерами - зорко следила за тем. чтобы визит проходил по всем правилам и Костя себя вел тоже но правилам. Костю почему-то называла Константином Порфирьевпчем. а о себе говорила в третьем лице.

Пока дамы на кухне обсуждали проблемы ведения хозяйства в Москве, Костя в кабинете торопливо, шепотом рассказывал мис про свою новую жизнь.

? Я с ней в поезде познакомился... Ну, таких самостоятельных еще ие встречал! Член партии, начальник кадров на одном маленьком заводике... Устроила меня в военной поликлинике, работаю протезистом, передовик, на доске выставили. Прописан за городом, живу у нес - квартира отдельная, однокомнатная, все удобства, все есть, очень авторитетная, начальство к ней в гости запросто... С милицией живет вась-вась... Ну, сами понимаете, кадры!

? Так вот иа свою зарплату и живешь"

? Ну, что вы! Разве иа нее можно" Живу, как все. Врач пришлет клиента, на работе сниму мерку, дома сделаю, на работе примерю и надену... Половину" врачу. Ну, как все работают, так и я. Только с тем врачом, что она мне сказала. И вообще без нее ничего! Я при ней как шестерка. Любит, чтобы глазом только повести," и на цырлах.

? И нравится так?

? Нравится - не нравится, надо же жить! Не могу больше скитаться, всего бояться. Черт с ними! Буду жить по правилам! Оиа обещает добиться московской прописки, тогда зарегистрируемся, стану жить, как все, по силе-возможности... Не вышло в Соликамске, в Краснодаре, на Алтае - вдруг в Москве повезет! Сколько же можно"

Грешен - на визит мы ие ответили. И не только потому, что кадровичка не понравилась, ио и потому, что было жалко и непривычно видеть Костю таким: шестеркой на цырлах... Он и сам не уговаривал навестить его новый дом. Потом он изредка звонил, иа мои вопросы и приглашения прийти отвечал уклончиво. Мне казалось, что вдвоем ему приходить не хотелось, а одному не разрешали. Потом вышло так, что почти полгода нас не было в Москве. И вот осенью - этот телефонный звонок, прерывающийся голос его сестры...

Я где-то уже говорил, что тюрьма - один из самых консервативных и устойчивых институтов. Во всяком случае, у нас в России. О лагерях этого сказать нельзя. Оии - неотъемлемая часть нашего общества, на них почти мгновенно сказываются все происходящие изменения - социальные, политические, экономические. Поэтому тот лагерь, куда я попал в 1951 году, был очень отличен от того, который я оставил в 1946-м.

Среди многих изменений одно из наиболее разительных - характер уголовного мира. Послевоенные уголовники отличались от прежних своим крайним экстремизмом. Куда девались старые добрые уголовные профессии: жулики, мошенники, аферисты, карманники" Послевоенную формацию составляли холодные убийцы, зверские насильники, организованные грабители. Но не только это отличало новую уголовную генерацию. Теперь оии все были поделены на касты, на сообщества с железной дисциплиной, со множеством правил и установлений, нарушение которых жестоко каралось: в лучшем случае - полным изгнанием из уголовного сообщества, а часто и смертью. Наиболее распространенной формой уголовного сообщества в лагере были "законники". Пребывать "в законе" означало: на работу выходить, но не работать, а только создавать видимость работы; не находиться в обслуге лагеря на любой должности, включая даже такие безобидные, как повар или санитар; не вступать ни в какие отношения и смертельно враждовать с "ссучившимися" - теми, кто "вышел из закона" и стал работать в обслуге; быть в полном и безотчетном подчинении у "паханов" и беспрекословно выполнять их приказы...

Жизнь "законников" в лагере была обставлена правилами поведения, которые соблюдались с истовостью почти религиозной. Для блатаря, находящегося "в законе" и этот "закон"нарушившего, нс было другого выхода, как "бежать на. запрстку". "Запретка" - это распаханная, разровненная граблями полоса земли между высоким забором и низенькой оградой из колючей проволоки. Каждый заключенный, очутившийся на "запреткс", должен немедленно лечь ничком на землю, в противном случае его убивал без предупреждения охранник с вышки. На "запрстку" бежали "ссучившиеся", преследуемые своими бывшими товарищами. Надзиратели их выводили со спасительного куска земли и отправляли в карцер. Через некоторое время их этапировали на другой лагпункт: здесь уже оставаться они нс могли, поскольку были объявлены вне закона.

Из того, что я рассказываю, не следует предполагать, что "законники" жили суровой, почти аскетической жизнью. Они нс работали, но им приписывали полную выработку; оии облагали денежной данью всех "мужиков" - работающих; они половииили посылки, покупки в ларьке; бесцеремонно курочили новые этапы, забирая у новичков лучшую одежду. Словом, оии были рэкетирами, гангстерами, членами маленькой мафии, и вес "бытовики" - а их было большинство - ненавидели "законников" лютой ненавистью. После Сталина, когда повеяло либеральным ветерком, по лагерям прошли кровавые восстания "мужиков" против "законников".,

В Чепсцком отделении, где я содержался с пятьдесят четвертого года, главным паханом среди местных "законников" считался Ваия-Фраицуз. Ничего французского не было в этом лысом, очень тихом и спокойном человеке. Ему перевалило за пятьдесят, и большую часть своей жизни он провел в тюрьмах и лагерях, потому что вором стал с мвло-летства и больше ничем не занимался. Он был очень неглуп, уравновешен, неограниченной властью над своими подданными пользовался, не впадая в крайности и соблюдая даже некоторый такт. Со мною" как и с другими нужными людьми - Ваия-Фраицуз был предупредителен, безукоризненно вежлив и разумен. Однажды вечером мы с ним разговорились в конторе.

? Иван! - сказал я ему." Давно хочу тебя спросить: почему ты - умный, немолодой человек - до сих пор ведешь эту жизнь" Сколько времени ты пробыл иа воле: ноль целых".,. Неужто такая жизнь тебя устраивает" И тебе не хочется пожить по-людски: с семьей, детишками, не боясь легавых, сук, ночного стука в дверь" У тебя хорошая голова, хорошие руки. На любом месте, иа любой работе тебя оценят. Ну, ие будет у тебя столько монет, так оии же интересны молодому, а не таким уже, как мы с тобой!

? Эх, Мануилыч," ответил мне, немного подумав, Иван." Хоть спасибо тебе, что разглядел меня, старика... От хорошего, что ли, я себе такую старость выбрал" И разве хочется мне околевать в лагере то ли от колуна, то ли у лепилы в околотке? Вижу, хочешь меня спросить: почему не завязываешь" Завязывал. И не один раз. На канале Волга - Москва досрочно освободили, почетным значком наградили, грамоту дали. На воле взяли иа работу, старался, как мужик, честно упирался рогами. Забрали под изоляцию - дали срок ни за хрен собачий... Отбыл пятак, вышел, огляделся - ко мне везде, как к бешеной собаке. На работу не берут, жить в городах не разрешают, а тайга мне обрыдла - вот! Пососал лапу с месяц-второй, ну и пошел по новой. Отсидел трояк, списался с одной заочницей, приехал к ней, показались друг другу, тут бы и начать житуху... А меня ночью с постели мент поднимает: какое у тебя право без прописки с бабой спать" Скрипнул зубами да и пошел к старой кодлс. Когда этот усатый благодетель откинул копыта, выпустили по амнистии, доехали до первого города, а нас" как перепелов! - сетками ловят... Ничего не говорят, дрюкают срока, и все! Там кто-то бабу прижал, там ларек взяли, а они - всех подряд, не разбирая кто, что... И понял я, Мануилыч, что мне с ними играть невозможно! Для игры должны быть правила! Я их блюду - пусть их блюдет и кто банк держит! А то получается, что у меня на руках двадцать одно, а он мне вдруг говорит: "Сегодня выигрывает тот, у кого двадцать два..." У меня двадцать два, а он мне: "Сегодня выигрыш при девятнадцати!? Он не блюдет правил, и мне с ним играть невозможно! Банк у них всегда на руках, и они мне никогда не оставят на отмазку... Вот и должен я до конца жизни быть в законе...

? Знаешь, Иван, странно как-то видеть такого пахана, как ты, выполняющего все эти правила. Они же, как игра. Ну, молодым свойственно выдумывать всякое. Раньше этого ие было у блатных...

? Не было. Потому что в жизни еще были какие ни на есть, а правила. А теперь на воле никаких правил нет! А жить без них невозможно! Пусть у нас, блатных, и дурацкие законы, а зато мы их блюдем! Без дураков! До конца! Какими бы они ни были!..

...Я видел конец Вани-Француза. Весной пятьдесят пятого года на Чепсцком лагпункте началось восстание "мужиков" против "законников". О том, что такое восстание готовится, знали почти все. Во всяком случае, почти все заключенные. И "мужики", и "законники", невзирая на тщательные обыски на вахте, проносили в зону оружие: железные прутья, самодельные ножи, топоры. Начальство, конечно, тоже знало о готовящемся. На вышках были установлены пулеметы, надзиратели озабоченно бегали по всей зоне. Вероятно, они следили за Иваном. Он при всем своем опыте проглядел это. Когда стороны с диким ожесточением кинулись друг на друга, когда с вышки - пока в воздух - затрещали пулеметные очереди, два надзирателя подстерегли Ивана возле "запрстки", схватили его и мгновенно перекинули через проволоку. Иван упал на проклятую землю "запретки", хотел приподняться, но над ним засвистели пули, и он, видимо, понял, что все кончено...

Происходило это у самой конторы, мы стояли у окна и видели драматический конец вождя "законников". Надзиратели подскочили к Ивану и подняли его с земли. Он как бы внезапно ослепшими глазами посмотрел вокруг и начал кланяться на все четыре стороны - будто стрелец перед плахой на Красной площади. Ивана увели за зону, в карцер, а восстание продолжалось, хотя было уже совершенно ясно, что "законники" потерпят поражение. Через два часа они сдались, и лагпункт стал ?чистым", все в нем были рассортированы. Мертвых и раненых унесли в стационар, "законников" вывели за зону - им предстоял этап иа другой лагпункт, где были только такие, как они. Ивана ждала совершенно другая, непонятная еще для него жизнь. Теперь его отправят на лагпункт, где собраны "суки", и самому Ивану придется дальше вести позорную и непривычную жизнь "ссучившегося".,..

Я вспомнил невеселую историю старого вора в тот вечер, когда Костина сестра сказала мне о его смерти. Они были совершенно разные люди: Ваня-Француз и Костя Шульга. Но оба они погибли из-за того, что участвовали в игре без правил. Очевидно, нс только они, а каждый из нас стоит перед этой альтернативой: или примириться с тем, что ты всегда в проигрыше, или же тем или иным способом стараться обойти неумолимого банкомета. Но даже Косте это не удалось. Почему-то среди огромного списка жертв "игры без правил", который я держу в памяти, Костю мне особенно жалко. Поэтому я о нем и написал.

Владимир ВОЙНОВИЧ

ЖИЗНЬ И

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ СОЛДАТА ИВАНА ЧОНКИНА

Роман-анекдот

Рисунки Г. Новожилова

Окончание. Начало см. в - 12 за 1988 г. и - 1 за 1989 г.

Штаб полка расположился в одном из пустых амбаров за огородами. Амбар этот был разделен на две части. В первой части находились караульные, дежурный по штабу, писарь и еще несколько личностей из тех, которые предпочитают всегда отираться возле начальства. В углу на подстилке из соломы сидел телефонист и вполголоса бормотал в трубку:

? Ласточка, ласточка, мать твою так, я - орленок, какого хрена не отвечаешь"

В другой половине, отделенной бревенчатой перегородкой и освещенной стоявшим на ящичке керосиновым фонарем, находились командир полка полковник Лалшин и его адъютант младший лейтенант Букашев,

Полковник собирался на оперативное совещание к командиру дивизии, когда разведчики Сырых и Фи-люков принесли на своих плечах и свалили в углу на подстилку из прелой соломы что-то длинное, грязное, похожее на бревно.

" Что это" - полюбопытствовал полковник.

? Языка взяли, товарищ полковник," вытянулся младший сержант Сырых. Правая щека его была залеплена глиной.

Полковник подошел ближе к тому, что лежало на соломе, поморщился.

? Это, пожалуй, не язык," сказал он, подумав." Это труп.

. - Это все Филюков, товарищ полковник," сказал Сырых, с той развязностью, которую позволяют себе только разведчики." Я ему говорю: "Бери осторожней"," а он со всего маху прикладом - бац!

" Что же это ты, Филюков" - перевел полковник взгляд на другого разведчика.

? Спужался, товарищ полковник," искренне сказал Филюков. И стал рассказывать, тоже с некоторой развязностью. Но развязность у него была другого рода, чем у Сырых. Это была развязность еще не пуганного деревенского человека, которому кажется, что в армии все такие, как он, и полковник - это что-то вроде колхозного бригадира." Оно ведь как получилось, товарищ полковник. Подползли мы с младшим сержантом к какому-то забору. Такой это невысокий забор из жердев, из березовых. Залегли. Час лежим, два лежим. Никого нет, темно, дождь идет." Филюков грязными руками схватил себя за ролову и покачал ею, изображая ужас." Мы хоча и в плащ-палатках, сверху оно текет - ничего, а снизу уже все брюхо мокрое. Во, поглядите." Он развернул плащ-палатку и показал живот, который был действительно мокрый и грязный.

? Зачем ты мне все это рассказываешь" - удивился полковник.

? А вы погодите. Дайте докурить." Не дожидаясь, он почти вырвал окурок из рук полковника. Жадно потянул несколько раз, бросил под ноги и раздавил каблуком." Значит, мы лежим, я говорю младшему сержанту: "Давай уходить". А ён говорит: "Подождем". И тут слышим, открывается дверь. И кто-то там за забором ходит, чавкает по грязюке. И женский голос чегой-то спрашивает, а мужеский отвечает: "Карасину, мол, нету". А потом ён ушел, и обратно никого нету. Я думаю: "Ну, ушел". И только я так подумал, тут ён как вылезет..." Филюков присел и, округлив глаза, придал своему лицу выражение крайнего ужаса..." и прямо на нас. И тады я хватаю винтовку и..." Филюков распрямился, сорвал с плеча винтовку и замахнулся на полковника.

Полковник отскочил.

? Ты что, ты что" - сказал он, подозрительно следя за Филюковым.

? Так я ж показываю," надевая винтовку на

плечо, сказал Филюков." Да вы не сомневайтесь, голову даю наотрез - ён живой. Я, товарищ полковник, сам с Волги. У нас немцев было вагон и маленькая тележка. И вот за других не скажу, а за немцев скажу. Очень живучий народ. Другого человека так ударишь - убьешь. Кошку убьешь. А немец живой останется. А почему так" - Филюков не ответил, только развел в стороны руки и втянул голову в плечи, изображая крайнюю степень недоумения перед такой загадкой природы.

? Но этого ты все-таки убил," строго сказал полковник.

? Да вы что," сказал Филюков с полным неверием в свои силы." Я вам говорю - ён живой. Ён дышит." Он подошел к распростертому телу и стал слегка нажимать ногой на живот. Грудь лежавшего стала, и правда, слегка вздыматься, но от того, что лежавший дышал, или от того, что его накачивал Филюков, понять было трудно.

? Дышит на ладан," возразил полковник." Оставь его, Филюков." Можете оба идти.

Разведчики ушли.

Полковник стоял, разглядывая пленного.

? Это ж надо было его так вывозить в грязи, что не разберешь ни формы, ни знаков различия," пробормотал он как бы про себя. И поднял голову: - Младший лейтенант!

? Я! - отозвался Букашев.

? Вы в школе какой язык изучали"

? Немецкий, товарищ полковник.

? Если пленный очнется, сможете допросить"

Букашев заколебался. Вообще-то он немецкий, конечно, учил, но как? С этого предмета чаще всего срывался в кино. Конечно, кое-что помнил. "Анна унд Марта Баден"и ?Хойте ист дас вассер варм". Еще несколько слов отдельно.

? Постараюсь, товарищ полковник.

? Постарайтесь. Все равно переводчика нет. Полковник натянул на фуражку капюшон плащ-палатки и .вышел.

34

Хотя ликвидация банды Чонкина была поручена одному полку, общее руководство всей операцией ввиду ее важности взял на себя лично командир дивизии генерал Дрынов.

Этот генерал за короткий срок сделал головокружительную карьеру, потому что четыре года назад он носил еще одну шпалу и командовал ротой. Но однажды ему крупно повезло. Командир батальона в доверительной беседе сказал ему, что про Троцкого можно говорить все, что угодно, но во время гражданской войны главкомом был все-таки он. Может, памятливого командира и без высказывания замели бы своим чередом, но тогда трудно сказать, как это отразилось бы на судьбе будущего генерала. Здесь же все совпало наилучшим образом, Дрынов доложил Кому Надо и занял место комбата. С тех пор дела его шли как по маслу. Два года спустя уже с тремя шпалами попал он на войну с белофиннами.

Здесь со нсей яркостью проявились его командирские способности. Дрынов отличался тем, что свободно и быстро ориентировался в любой, самой сложной ситуации, правда, из всех возможных решений выбирая самое глупое. Это не помешало ему выйти сухим из воды, и по окончании финской кампании он уже с четырьмя шпалами в петлицах явился в Москву, где сам дедушка Калинин в Георгиевском зале Кремля тряс его твердую руку двумя своими и сказал несколько слов, вручая орден Красного Знамени. Генерала же получил он совсем недавно за выдающееся достижение в области военной науки, а именно: на учениях приказал обстреливать личный состав своей части настоящими осколочными снарядами, максимально приближая обстановку к боевой. Дрынов утверждал, что при таком обучении погибают только плохие бойцы, которые не умеют окапываться. А в человеке, который не умеет окапываться. Дрынов вообще не видел никакого проку. Сам он любил окапываться.

Пока полк занимал исходные позиции, бойцы отдельного саперного батальона раскатали на бревна чью-то баню и возвели блиндаж в три наката. В этот блиндаж и явился полковник Лапшин. Предъявив часовому у входа пропуск, полковник спустился по четырем деревянным ступеням и рванул на себя сырую дверь. В блиндаже было сильно накурено и дым клубился, как во время пожара. Посреди блиндажа стояло цинковое корыто, вероятно, из той самой бани, которую разобрали, и в него падали с потолка тяжелые грязные капли.

Несколько человек в плащ-палатках сгрудились вокруг сколоченного из неструганых досок стола, и над всеми головами колыхалась дрыновская папаха.

? Разрешите присутствовать, товарищ генерал," спокойно, с той вольностью, которую себе позволяют только близкие по чину, полковник небрежно кинул руку к козырьку.

? А, это ты Лапшин," сквозь волны дыма разглядел генерал." Присутствуй, присутствуй. А то подчиненные собрались, а командира все нет.

Подойдя ближе, Лапшин, кроме хозяина блиндажа, увидел всех своих трех комбатов, начальника штаба, командира артдивизиона и начальника СМЕРШа, маленького, невзрачного человека. Склонившись над столом, они обсуждали боевую задачу и изучали схему, пояснения к которой негромким голосом давал незнакомый Лапшину человек в брезентовом плаще с откинутым капюшоном и хромовых сапогах, до самых колен перемазанных глиной. По одежде своей он мало отличался от собравшихся командиров, только мятая кепка на голове выдавала в нем штатского.

? Познакомься," кивком указал на штатского генерал." Секретарь здешнего райкома.

? Ревкин," сказал секретарь, подавая Лапшину холодную руку.

? Лапшин," отозвался полковник.

? Ну что, Лапшин," сказал генерал," какие новости"

? Сержант Сырых и рядовой Филюков только что вернулись из разведки," вяло доложил полковник.

? Ну и что"

? Принесли языка.

? И что он говорит" - оживился генерал.

? Он ничего не говорит, товарищ генерал.

? Как не говорит" - возмутился генерал." Заставить!

? Трудно заставить, товарищ генерал," улыбнулся Лапшин." Он без сознания. Разведчики при взятии слишком сильно ударили его прикладом.

? Вот тебе на! - ударил кулаком по столу генерал. Он начинал сердиться." В то время, как нам вот так нужны разведданные, они ценного языка глушат прикладом. Кто ходил в разведку?

? Сырых и Филюков, товарищ генерал.

? Сырых расстрелять!

? Но ударил Филюков. товарищ генерал.

? Расстрелять Филюкова.

? Товарищ генерал," попытался заступиться за своего разведчика полковник." У Филюкова двое детей.

Генерал выпрямился. Глаза его гневно сверкнули.

? А я, товарищ полковник, по-моему, приказываю расстрелять Филюкова, а не его детей.

Начальник СМЕРШа улыбнулся. Он ценил добрый юмор. Полковник в атом юморе тоже слегка разбирался. Он приложил руку к козырьку и послушно скачал:

? Есть, товарищ генерал, расстрелять Филюкова.

? Ну вот, наконсц-то договорились," опять-таки с юмором, довольно скачал генерал. Юмор его исходил из того, что полковник сразу должен был ответить "есть!" по-военному, а не торговаться с генералом, как базарная баба." Подвигайся ближе к столу," сказал он уже спокойно.

Командиры раздвинулись, освобождая место полковнику.

На большом ватманском листе, лежавшем поверх двухверстки, был карандашом изображен примерный план деревни Красное и прилегающей местности. Дома изображались квадратиками. Два квадрата посредине были отмечены крестиками.

? Вот смотри. Он говорит," генерал показал на Ревкина," что здесь," ткнул карандашом в один из крестиков," и здесь," ткнул в другой," находятся правление колхоза и школа. Думается, что именно в этих помещениях, как самых просторных, и располагаются основные силы противника. Значит, первый батальон отсюда наносит удар сюда." Генерал начертил широкую изогнутую стрелу, которая острием своим уткнулась в квадратик, изображавший колхозную контору." Второй батальон бьет отсюда." Вторая стрела протянулась к школе." И третий батальон...

"Ладно," глядя на стрелы, думал полковник Лапшин," с Филюковым авось обойдется. Главное - вовремя сказать "сеть!", а там можно не выполнять".,

35

Очнувшись, капитан Миляга долго не мог открыть глаза. Голова раскалывалась от боли, капитан пытался и не мог вспомнить, где это и с кем он так сильно надрался. Он помотал головой, открыл глаза, но тут же закрыл их снова, увидев нечто такое, чего увидеть вовсе не ожидал. Увидел он, что находится в каком-то не то сарае, не то амбаре. В дальнем углу на снаряд-пом ящике сидел белобрысый, лет двенадцати, парнишка в плащ-палатке и что-то писал, положив на колено планшет и бумагу. В другом углу возле полуоткрытых дверей спиной к капитану сидел еще один человек с винтовкой. Капитан стал поглядывать туда и сюда, не понимая, в чем дело. Потом откуда-то из глубины мозга стало выплывать сознание, что он будто куда-то ехал и не доехал. Какой-то красноармеец с какой-то женщиной... Ах, да, Чонкин. Теперь капитан вспомнил вес, кроме самых последних минут. Вспомнил, как он попросился в уборную, как перерезал веревки и привязал вместо себя кабана. Потом он полз по огороду, шел дождь, и была грязь. Была грязь... Капитан ощупал себя. Действительно, гимнастерка и брюки, все было в грязи, которая, правда, стала уже подсыхать. Но что же было потом? И как он сюда попал" И кто эти люди" Капитан стал рассматривать белобрысого паренька. Видимо, военный. Судя по обстановке, какая-то полевая часть. Но откуда может быть полевая, если до фронта далеко, а он еще недавно только полз по огороду, даже грязь не успела подсохнуть" На самолете, что ли, его сюда доставили" Капитан стал из-под полуприкрытых век наблюдать за белобрысым. Белобрысый оторвался от бумаги, глянул на капитана. Взгляды их встретились. Белобрысый усмехнулся.

? Гутен морген," произнес он неожиданно.

Капитан снова опустил веки и стал неспешно соображать. Что сказал этот белобрысый" Какие-то странные нерусские слова. Гутен морген. Кажется, это по-немецки. Из тумана выплыло воспоминание. Восемнадцатый год, украинская мазанка, и какой-то рыжий немец в очках, который стоит на постое у них в этой мазанке, по утрам, выходя из смежной комнаты в нижней рубахе, говорит матери:

? Гутен морген, фрау Мил лег," произнося фамилию на немецкий манер.

Рыжий был немец, значит, он говорил по-немецки. Этот тоже говорит по-немецки. Раз он говорит по-немецки, значит, он немец. (За время службы в органах капитан Миляга научился логически мыслить.) Значит, он, капитан Миляга, каким-то образом попал в плен к немцам. Хотелось бы, чтоб это было не так, но правде надо смотреть в глаза. (Глаза его были в это время закрыты.) Из печати капитан Миляга знал, что работников Учреждения и коммунистов немцы не щадят. В данном случае Миляга был и то и другое. И партбилет, как назло, в кармане. Правда, членские взносы не плачены с апреля, но кто станет разбираться в тонкостях"

Капитан снова открыл глаза и улыбнулся белобрысому, как приятному собеседнику.

? Гутен морген, херр," вспомнил он еще одно' слово, хотя и не был убежден, что оно вполне прилично.

Тем временем младший лейтенант Букашев, тоже мучительно припоминая немецкие слова, сложил из них простейшую фразу:

? Коммен зи херр.

"Наверное, он хочет, чтобы я к нему подошел"," сообразил капитан, отметив про себя, что слово ?херр"должно быть вполне употребительным, раз белобрысый его произносит.

Капитан встал, превозмог головокружение и продвинулся к столу, приветливо улыбаясь белобрысому. Тот на улыбку не ответил и хмуро предложил:

? Зитцен зи.

Капитан понял, что его приглашают садиться, но, оглядевшись вокруг себя и не увидев ничего похожего на стул или табуретку, вежливо поблагодарил кивком головы и приложением ладони к тому месту, где у нормального человека подразумевается сердце. Следующий вопрос "Намен"" не был капитану понятен, однако он прикинул в уме, какой первый вопрос могут задать на допросе, понял, что вопрос этот может быть о фамилии допрашиваемого, и задумался. Скрыть свою принадлежность к органам или к партии невозможно, о первом говорит форма, второе выяснится при первом поверхностном обыске. И он вспомнил свою фразу, с которой начинал все допросы: "Чистосердечное признание может облегчить вашу участь". Из практики он знал, что чистосердечное признание ничьей участи еще не облегчило, но других надежд не было, а это была хоть какая. Была еще слабая надежда на то, что немцы народ культурный, может, у них все не так.

? Намен" - нетерпеливо повторил младший лейтенант, не будучи уверен, что правильно произносит слово." Ду намен"Зи намен"

Надо отвечать, чтобы не рассердить белобрысого.

? Их бин капитан Миляга," заторопился он." Миллег, Миллег. Ферштейн" - Все же несколько немецких слов он знал.

"Капитан Миллег"," записал лейтенант в протоколе допроса первые сведения. И поднял глаза на пленника, не зная, как спросить о роде войск, в котором тот служит.

Но тот предупредил его и спешил давать показания:

? Их бин ист арбайтен... арбайтен, ферштейн".,." Капитан изобразил руками некую работу, не то копание огорода, не то пиление напильником." Их бин ист арбайтен..." Он задумался, как обозначить свое Учреждение, и вдруг нашел неожиданный эквивалент: - Их бин арбайтен ин руссиш гестапо.

? Гестапо" - нахмурился белобрысый, поняв

слова допрашиваемого по-своему." Ду коммунистен стрелирт, паф-паф?

? Я, я," охотно подтвердил капитан." Унд коммунистен, унд беспартийнен всех расстрелирт, паф-паф," изображая пистолетную стрельбу, капитан размахивал правой рукой. Затем он хотел сообщить допрашивающему, что у него большой опыт борьбы с коммунистами и он, капитан Миляга, мог бы принести известную пользу немецкому Учреждению, но не знал, как выразить столь сложную мысль.

Младший лейтенант тем временем записывал в протоколе допроса:

"Капитан Миллег во время, службы в гестапо расстреливал коммунистов и беспартийных..."

Он чувствовал, как ненависть к этому гестаповцу растет в его груди. "Сейчас я его пристрелю"," думал Букашев. Рука уже потянулась к кобуре, но тут же младший лейтенант вспомнил, что надо вести допрос, надо держать себя в руках. Он сдержался и задал следующий вопрос:

? Во ист ваш фербанд дислоцирт"

Капитан смотрел на белобрысого, улыбался, силясь понять, но ничего не понимал. Он понял только, что речь идет о какой-то, видимо, банде.

? Вас" - спросил он.

Младший лейтенант повторил вопрос. Он не был уверен, что правильно строит фразу, и начинал терять терпение.

Капитан снова не понял, но, видя, что белобрысый сердится, решил заявить о своей лояльности.

? Ее лебе геноссе Гитлер! - вставил он новое слово в знакомое сочетание." Хайль Гитлер! Сталин капут!

Младший лейтенант вздохнул. Этот фашист - явный фанатик. Однако нельзя отказать ему в храбрости. Идя на верную смерть, он славит своего вождя. Букашев хотел бы, попав в плен, держаться так же. Сколько раз представлял он себе картину, как его будут пытать, загонять иголки под ногти, жечь огнем, вырезать на спине пятиконечную звезду, а он ничего не скажет, он только будет выкрикивать: "Да здравствует Сталин!? Но он не всегда был уверен, что найдет в себе для этого достаточно мужества, и мечтал погибнуть с тем же возгласом на поле боя.

Младший лейтенант не стал реагировать на бессмысленные выкрики немца и продолжал допрос. Он задавал вопросы на ломаном русско-немецком языке. К счастью, и пленный немножко кумекал по-русски. И кое-что из него удалось все-таки выжать.

Капитан сообразил, что, очевидно, фербандой белобрысый называет Учреждение, в котором состоял он, Миляга.

? Там," сказал он, охотно показывая рукой неизвестно куда," ист хауз, нах хауз ист Чонкин. Фер-штейн"

? Ферштейн," сказал младший лейтенант, не подавая виду, что именно Чонкин его особенно интересует.

Пленный, морщась от головной боли и напряжения, продолжал давать показания, с трудом подбирая чужие слова.

? Ист Чонкин унд айн, цвей, драй... семь... зибен руссиш гестапо... связанные штриппе, веревкен... Ферштейн" - Капитан попытался жестами изобразить связанных между собой людей." Унд айн флюг, самолетен." И он замахал руками, как крыльями.

? Ласточка, ласточка! - донеслось из соседнего помещения." Что же ты, мать твою, не отвечаешь"

Капитан Миляга удивился. Он и не подозревал, что в немецком языке так много общего с русским. Или...

Но мысль свою он недодумал. Голова раскалывалась, и к горлу подступала легкая тошнота. Капитан сглотнул слюну и сказал белобрысому:

? Их бин болен. Ферштейн"Голова, майн копф бум-бум." Он слегка постукал себя кулаком по темени, а потом положил щеку на ладонь." Их бин хочен бай-бай." Не дожидаясь разрешения, он неуверенной походкой, шатаясь от слабости, прошел к своей подстилке, лег и вновь потерял сознание.

36

Тем временем совещание у командира дивизии продолжалось. Был только небольшой перерыв, когда командиры батальонов уходили, чтобы переместить свои подразделения на намеченные исходные позиции. Отдав указания окопаться на новых местах, командиры вернулись в блиндаж.

Теперь обсуждалась проблема оружия и боеприпасов. Выяснилось, что в полку имеется только одно сорокапятимиллиметровое орудие и к нему три снаряда, один пулемет системы "максим" без лент, два батальонных миномета без мин, по две винтовки с ограниченным запасом патронов на каждое отделение и по одной бутылке с горючей жидкостью на три человека.

? Все ясно," сказал генерал." Оружия и боеприпасов мало. Максимально использовать фактор внезапности. Патроны экономить.

Открылась дверь, в блиндаже появился какой-то красноармеец в промокшей шинели.

? Товарищ генерал," закричал он, приложив руку к пилотке," разрешите обратиться к товарищу полковнику?

? Разрешаю," сказал генерал.

Боец повернулся к полковнику. От его шинели шел пар.

? Товарищ полковник, разрешите обратиться?

? Ну что там у тебя" - спросил полковник. Боец вручил ему пакет и, попросив разрешения,

вышел.

Полковник, разорвав пакет, прочел донесение и молча протянул генералу. В донесении было написано:

Командиру полка полковнику Лапшину от младшего лейтенанта Букашева

ДОНЕСЕНИЕ

Настоящим сообщаю, что мною, младшим лейтенантом Букашевым, был допрошен военнослужащий германской армии, взятый в плен разведчиками Сырых и Филюковым.

При допросе пленный показал, что он является офицером гестапо Миллегом. За время службы в гестапо отличался жестокостью и беспощадностью и лично участвовал в массовых расстрелах коммунистов и беспартийных советских граждан.

Одновременно с этим он показал, что штаб так называемого Чонкина находится в крайней избе, принадлежавшей до оккупации почтальону Беляшовой, и охраняется усиленным отрядом гестаповцев, связанных между собой самыми тесными узами. Рядом имеется посадочная площадка и один самолет, по-видимому, для связи с регулярными частями гитлеровской армии.

От более подробных показаний вышеозначенный Миллег уклонился. При допросе вел себя вызывающе, с фанатизмом. Неоднократно выкрикивал фашистские лозунги (в частности. "Хайль Гитлер!?), позволял возмутительные заявления относительно общественного и политического устройства нашей страны. Несколько кощунственных выпадов касались личности тов. И. В. Сталина.

Младший лейтенант Букашев.

? Ну что ж," сказал генерал." Сведения очень ценные. Младшего лейтенанта Букашева представить к награде. Исходные позиции изменить в соответствии с новыми данными. Чтобы не распыляться, сосредо-

5. "Юность" Ш 2

65

точить все силы для атаки на штаб так называемого Чонкина." Он придвинул к себе план, зачеркнул прямоугольники, изображавшие места дислокации батальонов, и передвинул их на другие места. Зачеркнул стрелы й провел новые. Теперь все три стрелы сходились на избе Нюры Беляшовой.

37

Допросив пленного, лейтенант Букашев составил донесение и с одним из свободных караульных отправил к командиру полка. Теперь можно было бы немного и вздремнуть, но спать не хотелось, и он решил написать письмо матери. Он положил перед собой раскрытый блокнот, придвинул коптилку и своим еще не установившимся школьным почерком начал быстро писать:

"Моя милая, славная, дорогая мамулька!

Когда ты получишь это письмо, твоего сына, возможно, уже не будет в живых. Сегодня на рассвете по сигналу зеленой ракеты я уйду в бой. Это будет первый бой в моей жизни. Если он окажется и последним, я прошу тебя: не горюй. Пусть тебя утешает мысль, что сын твой, младший лейтенант Букашев, отдал свою молодую жизнь за Родину, за партию, за великого Сталина.

Верь мне, я буду счастлив погибнуть, если моя смерть хоть в какой-то степени смоет пятно позора, которое положил на нас твой бывший муж и мой бывший отец..."

Написав слово "отец", Букашев задумался. И та ночь во всех подробностях встала перед его глазами, как будто это было только вчера. Он тогда кончал восьмой класс.

Когда они пришли и стали колотить в дверь прикладами и все в квартире переполошились, отец спокойно сказал матери:

? Подожди, я открою, это за мной.

Потом эти слова стали для Леши самой тяжелой уликой против отца. "Это за мной"," сказал он. Значит, он знал, что за ним могут прийти, значит, знал, что виноват, потому что у невиновного такого ощущения быть не могло.

Их было четыре человека: один с пистолетом, двое с винтовками и четвертый очкарик с нижнего этажа, взятый в качестве понятого. Этот очкарик трясся от страха и, как выяснилось впоследствии, не напрасно, через некоторое время его тоже арестовали по делу отца.

Они вспороли все перины и подушки (пух потом летал три дня по всему двору), разломали мебель и переколотили посуду. Тот, который был с пистолетом, брал по очереди горшки с цветами, поднимал над головой и разбивал прямо посреди комнаты, наворотив кучу черепков и земли.

Потом они ушли и увели с собой отца.

Первое время Леша еще на что-то надеялся. Ему трудно было свыкнуться с мыслью, что его отец, герой гражданской войны, орденоносец, получивший от ВЦИК именное оружие (саблю с золотым эфесом), а потом директор одного из крупнейших металлургических заводов, оказался простым шпионом, сотрудничавшим с польской дефензивой. Но, к сожалению, вскоре" все подтвердилось. Под давлением улик отец дал показания, что хотел вывести из строя одну из последних мартеновских печей. Не верить этому было нельзя. Отец сам подтвердил это в своих показаниях. Но одно только никак не укладывалось у Леши в голове - зачем отцу нужно было выводить из строя эту самую печь" Неужели он думал, что вместе с этой печью рухнет все Советское государство" Если он так долго и искусно скрывал свою сущность от партии, от народа, наконец, от своей семьи, значит, он не был так глуп. И у него для вредительства были гораздо большие возможности. Нет, Леша решительно не мог понять ничего, и именно это больше всего мучило. Букашев встал, прошелся по амбару. Было тихо. Пленный лежал на соломе с закрытыми глазами, и лицо его было бледно. Пахло сеном, и где-то трещал сверчок. Он сел на место, вздохнул и послюнил химический карандаш.

".,..Мамочка дорогая, может быть, ты меня осудишь за то, что я, поступая в командирскую школу, скрыл правду об отце. Я знаю, я смалодушничал, но я не видел другого выхода, я хотел защищать Родину вместе со своим народом и боялся, что мне этого не позволят..."

Младший лейтенант отложил карандаш, подумал. Надо было бы сделать какие-нибудь распоряжения на случай смерти, но он не знал, какие именно. Раньше люди писали завещания. Ему завещать было нечего. Но все же он написал: "Мамочка, если увидишь Лену Синельникову, передай ей, что я освобождаю ее от данного мне обещания (она знает), а костюм мой продай, не береги. Деньги, которые ты за него получишь, тебе пригодятся.

На этом письмо свое заканчиваю, до сигнала атаки осталось меньше часа. Прощай, моя дорогая мамуля! Твой, любящий тебя сын, Леша".,

После этого он поставил число и время: 4 часа 07 минут.

Письмо это младший лейтенант Букашев сложил треугольником, надписал адрес и положил в левый карман к документам. Если останется жив, он письмо уничтожит, если погибнет, отправят и без него.

Время близилось к рассвету, надо было спешить. Младший лейтенант вырвал еще один лист из блокнота и написал заявление в партийную организацию своей части. Он не стал мотивировать свою просьбу. Он написал просто и скромно: "Если погибну, прошу считать коммунистом". И расписался. И поставил число. И, оставив заявление, чтобы просохло, вышел размяться наружу. Было еще темно, но вдали уже различались очертания каких-то предметов и где-то внизу, над речкой, белела полоса тумана. Часовой, стоявший на посту у входа в амбар, курил, прикрывая цигарку ладонью. Младший лейтенант хотел сделать ему замечание, но передумал.

"Какое моральное право имею я делать замечав... этому человеку, который в два раза старше меня" - подумал он и вернулся в амбар.

Вернувшись, посмотрел он на то место, где лежало заявление. Блокнот был, заявления не было. "Что за черт"" - подумал младший лейтенант и стал рыться в карманах. Служебное удостоверение нашел. Письмо матери нашел. Нашел, наконец, фотографию Лены Синельниковой. Заявления в партию не было.

Букашев подозрительно посмотрел на пленного, но тот по-прежнему спал в своем углу, правда, не такой бледный, как раньше. Вряд ли стал бы он красть заявление, которое ему ни к чему совершенно. Младший лейтенант взял фонарь и стал обшаривать ближайшее пространство. Он заглядывал во все углы, ползал на коленях, переворачивал ящики - заявления не было.

Поиски младшего лейтенанта были прерваны каким-то наружным шумом. Он поспешил на этот шум и увидел у входа в амбар командира дивизии, который тыкал часового пистолетом в живот и произносил речь, состоявшую сплошь из мата. Позади генерала в предрассветной полутьме угадывались полковник Лапшин, начальник СМЕРШа и еще несколько темных фигур. Часовой, сжимая винтовку, таращил на генерала обезумевшие глаза. Младший лейтенант застыл по стойке "смирно". Его появление отвлекло генерала от часового, и он закричал:

? А ты кто такой"

" Младший лейтенант Букашев," отрапортовал он испуганно.

" Мой адъютант," пояснил Лапшин.

" Что ж ты, младшой, так твою мать, не смотришь, что у тебя этот раздолбай курит на посту, туда его в душу?

? Виноват, товарищ генерал армии! - наконец опомнился часовой, сразу повысив Дрынова на три чина.

Это было грубой лестью, но и Дрынов был тоже грубый. Он слегка смягчился и проворчал:

? Виноват, так твою мать. Кровью своей искупать будешь вину. Тут вот секретарь райкома товарищ Ревкин приехал," показал он на кого-то, стоявшего за начальником СМЕРШа," посмотрит он и скажет: "Ну и порядки у этих военных". Один такой вахлак сможет устроить демаскировку и погубить целую дивизию. Ну как, младшой, все спокойно"

? Спокойно, товарищ генерал!

? Ну, хорошо, пройдем внутрь.

38

Капитан Миляга проснулся от какого-то шума, значение которого было ему непонятно. Приподнялся на локте. В амбаре никого не было. Тот, белобрысый, который сидел за столом, куда-то смылся. Может, и ему, Миляге, можно смыться? Он огляделся. Увидел под потолком маленькое окошечко. Там, в хлеву Нюры Беляшовой, тоже было окошечко под потолком. Если составить все эти ящики один на другой...

В амбар вошли пятеро. Первый, большой и грузный, с кирпичным лицом, за ним, чуть приотстав, худощавый, потом еще один, в высоких сапогах, за ним маленький, невзрачного вида, как показалось капитану, очень симпатичный, и последним шел белобрысый. Тот, что был в высоких сапогах, сразу заинтересовал капитана. Уж больно лицо его было знакомо. Конечно же, секретарь Ревкин. Наверное, эти немцы не знают, кто он такой, иначе они бы не так с ним обращались. И тут капитан понял, где путь к спасению. Сейчас он окажет немцам большую услугу, после которой они, может быть, и не станут его-расстре-ливать. Он вскочил и направился прямо к Ревкину. Ревкин в недоумении остановился. Белобрысый схватился за кобуру.

? Афанасий Петрович" - наконец неуверенно проговорил Ревкин." Товарищ Миляга?

? Волк тебе товарищ," улыбнулся Миляга и повернулся к высокому, который, как он понял, был здесь самым главным." Прошу битте, учесть мой показаний, этот швайн ист секретарь райкома Ревкин, районен фюрер. Ферштейн"

? Афанасий Петрович," еще пуще удивился Ревкин," что с тобой, милый, опомнись"

? Вот они тебе сейчас опомнятся. Они тебе сейчас дадут," пообещал Миляга.

Ревкин растерянно посмотрел на генерала, тот развел руками и помотал головой.

" Что за так твою мать" - удивился он. Услыхав опять знакомое словосочетание, Миляга

растерялся. Он смотрел на военных, переводя взгляд с одного на другого, и ничего не мог понять. Да и в голове еще немного потрескивало. Но тут в помещение вошли несколько человек с автоматами. На их касках блестели от дождя крупные звезды. Догадка забрезжила в помутненном сознании капитана.

? Кто это" - на чистом русском языке спросил высокий.

? Пленный, товарищ генерал," выступил вперед Букашев." Капитан гестапо.

? Тот самый" - генерал вспомнил донесение.

? При чем здесь гестапо" - заспорил Ревкин и дал краткие разъяснения по поводу личности капитана.

? Но я же его допрашивал," растерялся Букашев." Он сказал, что расстреливал коммунистов и беспартийных.

? Ни хрена понять не могу," запутался вконец Дрынов." Может, он тогда скажет" Ты кто есть" - спросил он непосредственно у Миляги.

Миляга был растерян, ошеломлен, раздавлен. Кто-кто, а уж он-то совершенно ничего не мог понять. Кто эти люди" И кто он сам?

? Их бин...

? Ну вот, видишь," повернулся генерал к Ревкину,? я же говорю, что он немец.

? Наин, найн! - приходя в ужас, закричал Миляга, перепутав все известные ему слова из всех языков." Я нет немец, я никс немец. Русский я, товарищ генерал.

? Какой же ты русский, так твою мать, когда ты слова по-русски- сказать не можешь.

? Я могу," приложив руку к груди, стал горячо уверять Миляга." Я могу. Я очень даже могу." Для того, чтобы убедить генерала, он выкрикнул: - Да здравствует товарищ Гитлер!

Конечно, он хотел назвать другую фамилию. Это была просто ошибка. Трагическая ошибка. Но то тяжелое состояние, в котором он находился с момента пленения, перемешало в его стукнутой голове все, что в ней было. Выкрикнув последнюю фразу, капитан схватился двумя руками за эту голову, упал и стал кататься по земле, понимая, что его уже ни за что не простят, да и сам бы он не простил.

? Расстрелять! - сказал генерал и сделал характерное отмахивающее движение рукой.

Двое бойцов из его охраны подхватили капитана под мышки и поволокли к выходу. Капитан упирался, выкрикивал какие-то слова, русские вперемешку с немецкими (оказалось, что он слишком хорошо знает этот иностранный язык), и носки его хромовых грязных сапог чертили по перемешанной с полбвой земле две извилистые борозды.

И у многих из тех, кто глядел на него, сжалось сердце от жалости. Сжалось оно и у младшего лейтенанта Букашева, хотя умом он понимал, что капитан сам заслужил свою участь. А начальник СМЕРШа, провожая взглядом своего коллегу в последний путь, думал: "Дурак ты, капитан! Ох и дурак!?

И в самом деле, погиб капитан Миляга, недавний гроза района, как дурак, по чистейшему недоразумению. Ведь если бы он, попав на допрос, разобрался в обстановке и понял, что это свои, разве стал бы он говорить про русское гестапо" Разве стал бы он выкрикивать ?Хайль Гитлер!", "Сталин капут!" и прочие антисоветские лозунги. Да ни за что в жизни. И по-прежнему считался бы первосортным патриотом. И вполне возможно, дослужившись до генерала, получал бы сейчас хорошую пенсию. И проводил бы заслуженный отдых, забивая с друзьями-пенсионерами "козла". И выступал бы в жилищных конторах с лекциями, уча молодежь патриотизму, культуре поведения в быту и нетерпимому отношению ко всем проявлениям чуждой идеологии.

39

Чонкин не знал, какая над ним нависла опасность, но неприятности в связи с побегом капитана Миляги предчувствовал.

Поэтому незадолго до рассвета, пользуясь тем, что и пленные, и Нюра спали крепким предутренним сном, он раскрыл свой вещмешок, переодел чистое белье, и стал рыться, перебирая свое имущество.

В случае чего он хотел оставить Нюре что-нибудь на память.

Имущества было негусто. Кроме белья, смена байковых зимних портянок, иголка с нитками, огрызок химического карандаша и завернутые в газету шесть фотокарточек, где он снят был вполроста. Его товарищи по службе фотографировались, чтобы порадовать карточками родных или знакомых девушек, Чон-кину радовать было некого. Поэтому все шесть карточек у него сохранились. Он вынул из пачки верхнюю и поднес к лампе. Вглядевшись в свое изображение,

Чонкин остался им, в общем, доволен. Каптенармус Трофимович, подрабатывавший фотографированием, изобразил Чонкина при помощи специальной рамки на фоне идущих внизу танков и летящих поверху самолетов. А над самой головой Чонкина вилась ореолом надпись: "Привет из Красной Армии".,

Примостившись на краешке стола, он долго слюнил карандаш и обдумывал текст. Потом вспомнив надпись, которую рекомендовал ему в свое время тот же Трофимович, и высунув от напряжения язык, вывел неровными, почти что печатными буквами:

"Пусть нежный взор твоих очей Коснется копни моей. И, может быть, в твоем уме Возникнет память обо мне".,

Подумал и дописал:

"Нюре Б. от Вани Ч. в дни совместной жизни".,

Карандаш спрятал в карман, а карточку положил на подоконник.

За окном светало, и дождь, кажется, перестал. Пора было будить Нюру, а самому подремать хоть немного, потому что скоро надо пленных выводить на работу и там, в чистом поле, следить в оба, чтобы не разбежались, подобно своему начальнику.

Будить Нюру было жалко. И вообще жалко. Сколько они вместе живут, сколько она из-за него терпит, сколько сплетен вокруг, а ведь никогда не пожалуется. Был, правда, случай, намекнула робко, что не мешало бы оформить отношения, да он отговорился, что красноармейцу без разрешения командира жениться нельзя. Это, конечно, так, но, если по-честному, дело не в разрешении, а в том, что он сам не решался, обдумывая положение...

Иван нодошел^к Нюре и тихо тронул ее за плечо.

? Нюрк, а, Нюрк," сказал ласково.

? А" Что" - Нюра, вздрогнув, проснулась и смотрела на него бессмысленными со сна глазами.

? Сменила б, слышь, меня на маленько," попросил он." Спать хочется, мочи нет!

Нюра послушно слезла с кровати, всунула ноги в сапоги, взяла винтовку и села возле двери.

Иван, не раздеваясь, лег на освобожденное место. Подушка была теплая после Нюры. Он закрыл глаза, и только сознание его начало путаться между сном и действительностью, как послышался какой-то странный, с прихлебами, звук, что-то ахнуло где-то - и зазвенели оконные стекла. Иван сразу пришел в себя и сел на кровати. Проснулись Свинцов и Едрен-ков, Нюра сидела на прежнем месте, но лицо ее выражало беспокойство.

? Нюрка,? шепотом позвал Иван.

? А" - шепотом отозвалась она.

" Чего там такое?

? Кажись, стреляют.

И вдруг снова бабахнуло, теперь вроде с другой стороны, Чонкин вздрогнул.

? Господи, твоя воля! - шепотом выдохнула Нюра.

Проснулись и другие пленники. Только лейтенант Филиппов чмокал губами во сне. Свинцов приподнялся на локте и переводил взгляд с Нюры на Чонкина и обратно

? Нюрка," сказал Иван, торопливо зашнуровывая ботинки." Дай мне винтовку, а себе возьми из кошелки левольвер какой побольше.

И, не надевая обмоток, вышел во двор. Во дворе было тихо, грязно, но дождь перестал. Еще не совсем рассвело, но видимость была уже неплохая. Самолет, расставив свои нелепые крылья, стоял на месте.

Чонкин огляделся, и странное зрелище поразило его. Метрах в двухстах за огородами клубились белые сугробы.

"Что за хрен" - удивился Чонкин." В такую теплынь откуда же снег??

Он заметил, что сугробы эти шевелятся и передвигаются в его сторону. Чонкин еще больше удивился и вгляделся внимательней. И тут только он понял, что это вовсе не сугробы, а некая масса людей, которые ползут по направлению к нему, Чонкину. Он не знал, что это ударный взвод, которому было поручено забросать противника бутылками с горючей жидкостью как продолжение артподготовки. Когда их обмундировывали, на складе не хватило шинелей и бойцам выдали зимние маскхалаты, которые были использованы по причине плохой погоды. "Немцы!" - подумал Чонкин. В ту же секунду ахнул винтовочный выстрел и пуля взыкнула под самым ухом Ивана. Он упал. Подполз к правой стойке шасси и укрепил винтовку между стойкой и колесом

? Эй, сдавайтесь! - крикнул кто-то оттуда, от белых халатов.

"Русские не сдаются!" - хотел крикнуть Чонкин, но постеснялся. Вместо ответа он приложился к прикладу и выстрелил, не целясь. И тут началось. Со стороны неприятеля захлопали беспорядочно выстрелы, и пули засвистели над Чонкиным. Ббльшая часть пролетела мимо, но некоторые задевали самолет, распарывали обшивку и со звоном плющились о стальные детали мотора. Чонкин уткнулся лицом в землю и время от времени, экономя патроны, стрелял неизвестно куда. Извел первую обойму, заправил вторую. Пули продолжали свистеть, некоторые из них - совсем близко. "Кабы старшина выдал мне каску"," с тоской подумал Иван, но продолжить свою мысль не успел. Что-то мягкое плюхнулось рядом с ним. Он вздрогнул. Потом слегка повернул голову и открыл один глаз. Рядом с ним лежала Нюра и так же, как он, прижавшись к земле, палила в воздух сразу из двух пистолетов. Кошелка с остальными пистолетами лежала рядом про запас.

? Нюрк," толкнул Чонкин подругу.

? Ась"

? Ты почто их-то бросила?

? Не бойсь," сказала Нюра, нажимая сразу на два спусковых крючка." Я их в подпол загнала и гвоздями забила. Ой, погляди!

Иван приподнял голову. Теперь белые продвигались вперед короткими перебежками.

? Этак, Нюрка, мы с ими не справимся," сказал Чонкин.

? А ты из пулемета умеешь" - спросила Нюра.

? А где ж его взять"

? А в кабинке.

? Ой, как же это я забыл! - Чонкин вскочил и ударился головой о крыло. Прячась за фюзеляжем, оборвал тесемки брезента, залез на крыло, и не успели' белые отреагировать, он был уже в задней кабине. Здесь действительно находились турельная установка и пулемет с полным боекомплектом. Чонкин схватился за ручки. Но пулемет был неподвижен. Турель от долгого бездействия и дождей заржавела.

Начал он плечом расшатывать пулемет, но он не поддавался.

Тут что-то тяжелое без выстрела упало на верхнее крыло. Потом еще и еще. И застучало вокруг и по крыльям, зазвенело разбитое стекло, и остро запахло чем-то, похожим на керосин. Чонкин высунул голову и увидел, что из-за ограды летит на него туча бутылок, наполненных желтой жидкостью. Большая часть бутылок плюхалась в грязь, но некоторые попадали по самолету, катились по крыльям и разбивались об мотор. (Впоследствии оказалось - бойцов ударного взвода забыли предупредить, что бутылки с горючей жидкостью надо сперва поджигать, и они швыряли их просто так.)

Сбоку на крыле появилась Нюра.

? Нюрка, не высувайся," крикнул Иван," пришибут!

? А на кой они бросают бутылки" - прокричала ему в ухо Нюра, паля одной рукой в воздух из пистолета.

? Не боись, Нюрка, опосля сдадим! - нашел в себе силы для шутки Чонкин. И приказал:

? Вот что, Нюрка, хватай самолет за хвост и крути в разные стороны! Поняла?

? Поняла! - прокричала Нюра, сползая с плоскости на животе.

40

В это время генерал Дрынов сидел в блиндаже под тремя накатами и следил за происходящим сквозь перископ. Не то чтобы он был так труслив (храбрость свою он неоднократно уже показывал), просто он считал, что генералу по чину положено сидеть в блиндаже и передвигаться исключительно на бронетранспортере. В перископ он видел, как его войска сперва ползком, а потом короткими перебежками двигались по направлению к крайней избе. Оттуда тоже вели огонь, но не очень плотный. Генерал приказал телефонисту соединить его с командиром атакующего батальона и передал приказ начинать атаку.

? Есть, товарищ первый! - ответил в трубку командир батальона.

Вскоре в цепи атакующих заметно стало усиленное шевеление. Бойцы ударного взвода в белых халатах подползли вплотную к забору. Генерал видел, как они, поочередно приподнимаясь, взмахивают руками. "Бросают бутылки"," догадался генерал.

Но почему же нет пламени"

Генерал снова соединился с комбатом.

? Почему не горят бутылки"

? Сам не понимаю, товарищ первый.

? А спичками их поджигали" - повысил голос генерал.

Было слышно, как шумно дышит в трубку командир батальона.

? Я тебя спрашиваю," не дождался ответа Дрынов," поджигали бутылки или нет"

? Нет, товарищ генерал.

? Почему?

? Я не знал, товарищ первый," помолчав, признался комбат.

? В трибунале узнаешь," пообещал генерал." Кто есть рядом с тобой из комсостава?

" Младщий лейтенант Букашев.

? Передай ему командование батальоном и отправляйся под арест.

? Есть, товарищ первый," упавшим голосом ответила трубка.

В это время застучал пулемет. Генерал удивился и, бросив трубку, кинулся к перископу.

Он увидел, что цепи атакующих залегли, а бойцы ударного взвода, вжавшись в землю, ползут обратно. Халаты на них были уже не совсем белые или, точнее сказать, совсем не белые, теперь вполне пригодные для маскировки. Передвинув трубку перископа чуть левее, генерал увидел, что пулеметный огонь идет из самолета, который, движимый непонятной силой, вращается на месте.

" Что за едрит твою мать! - удивился генерал, но, отрегулировав резкость, удивился еще больше. Некто явно женского пола в цветастом платье, расстегнутой телогрейке и сбившемся на плечи полушалке, таскает этот самолет за хвост. Вот самолет повернулся боком, и на хвосте его генерал отчетливо разглядел звезду. "Неужто - наш" - мелькнуло в генеральском мозгу. Нет, не может быть. Обыкновенная вражеская уловка. Для этого эта баба его и крутит, чтоб обмануть. Он опять вернулся к телефону. Вызвал командира полка.

? Слушай, второй," сказал он ему," это говорит первый! У нас в орудии сколько снарядов осталось"

? Один, товарищ первый.

? Очень хорошо," сказал первый." Прикажи подтащить орудие к уборной, на которой что-то написано иностранными буквами, и пускай вдарят прямой наводкой в упор.

? Так пулемет же, товарищ первый.

" Что пулемет"

? Не дает подойти. Стреляет. Люди погибнут.

? Погибнут! - загремел генерал." Гуманист тоже нашелся. На то и война, чтоб гибли. Подтащить орудие, я приказываю!

? Есть, товарищ первый.

В это время пулемет умолк.

Отбив атаку, Чонкин снял пальцы с гашетки. И сразу наступила тишина до звона в ушах. Со стороны неприятеля тоже никто не стрелял.

? Нюрка! - обернулся Иван.

" Чего" - Нюра стояла, привалившись к хвосту, тяжело дышала, и лицо ее было красным и мокрым, как после бани.

? Живая," улыбнулся ей Чонкин." Ну отдохни маленько.

Было уже совсем светло, и он хорошо видел и тех, в грязных халатах, которые швыряли бутылки, и других в серых шинелях, которых было гораздо больше. Но все они лежали, не проявляя никаких признаков жизни, и даже ощущение опасности стало как будто бы проходить. Где-то громко закричал петух: ему отозвался другой, потом третий...

"Ишь как голосисто кричат"," думал Чонкин, не замечая, что артиллеристы подтягивают свою сорокопятку, прикрываясь уборной Гладышева, на которой было написано "water closet".

? Нюрка," сказал Иван ласково," отдохнула маленько"

? А чего" - Нюра утирала лицо концом полушалка.

? Принесла бы водицы. Попить охота. Только бегом, а то ишо подстрелят.

Нюра, пригнувшись, кинулась к избе. Ахнул запоздалый выстрел, но Нюра была-уже за углом.

Вбежав в избу, она первым делом обратила внимание на крышку подпола, но в этом смысле все было в порядке, пленники сидели внизу и никак не проявляли себя. Нюра зачерпнула из ведра воды, и в это время раздался такой оглушительной силы взрыв, что пол под ней перевернулся, и, падая, она слышала, как летели со звоном стекла.

41

Выстрел был очень удачным. Единственный снаряд угодил точно в цель. Бойцы по-прежнему лежали, прижавшись к земле и ожидая ответа со стороны противника. Ответа не было.

И тогда временно исполняющий обязанности командира первого батальона младший лейтенант Букашев поднялся на четвереньки

? За Родину! - прокричал он хриплым от волнения голосом." За Сталина! Ура-а!

Вскочил на ноги и побежал но мокрой траве, размахивая пистолетом.

На какой-то миг замерло сердце, показалось, что он один и за ним никого. Но уже в следующее мгновение услышал он за спиной мощное "ура" и топот десятков ног. Тут же заметил он и второй батальон, который тоже с криком "ура" бежал рассеянной цепью но улице, третий батальон, обойдя деревню понизу, приближался со стороны реки.

Младший лейтенант Букашев со своими орлами первым перемахнул через ограду и ворвался на огород. То, что он увидел, показалось ему невероятным. Не увидел он горы вражеских трупов, не увидел сдающихся в панике солдат противника. Он увидел разбитый самолет, у которого правая верхняя плоскость была срезана осколком и висела на тонких тросиках, а хвост вообще валялся в стороне.

Недалеко от самолета на развороченной земле лежал красноармеец с голубыми петлицами, а над ним безутешно рыдала женщина в расстегнутой телогрейке и с растрепанными волосами.

Букашев остановился. Остановились и подбежавшие за ним бойцы. Задние привставали на цыпочки, чтобы рассмотреть, что происходит впереди. Младший лейтенант, смущенно потоптавшись, стащил с головы каску. Бойцы последовали его примеру.

Подошел и полковник Лапшин. Тоже снял каску.

? Как фамилия этого красноармейца" - спросил он у женщины.

" Чонкин это Ваня, муж мой," сказала Нюра, заливаясь слезами.

С грохотом подъехал бронетранспортер. Из него выскочили автоматчики и стали теснить красноармейцев, расчищая путь тяжело вылезавшему генералу. Разобрали часть изгороди, чтобы комдиву не пришлось задирать ноги. Заложив руки за спину, генерал не спеша прошел к самолету. Увидев лежавшего на земле Чонкина, медленно стянул с головы папаху.

Подбежал полковник Лапшин.

? Товарищ генерал," доложил он." задание по ликвидации банды Чонкина выполнено.

? Это и есть Чонкин" - спросил Дрынов.

? Да, товарищ генерал, это Чонкин.

? А где же банда?

Полковник растерянно закрутил головой. В это время дверь избы отворилась, и несколько вооруженных красноармейцев вывели связанных людей в серых мундирах.

? Вот она, банда," сказал сзади кто-то из красноармейцев.

? Какая же это банда" - появился откуда-то Ревкин." Это наши товарищи.

? Кто сказал про них "банда" - спросил генерал и вгляделся в напиравших друг на друга красноармейцев.

В рядах произошло некоторое замешательство. Бойцы попятились. Каждый старался спрятаться за спиной другого.

? Развязать их! - приказал генерал полковнику Лапшину.

? Развязать! - приказал полковник младшему лейтенанту Букашеву.

? Развязать! - приказал Букашев бойцам.

? Где же все-таки банда" - спросил генерал, всем корпусом поворачиваясь к стоявшему сзади Ревкину.

? А это надо у него спросить," сказал Ревкин и показал на подъезжавшего в двуколке председателя Голубева." Иван Тимофеевич! Где же банда?

Голубев привязал лошадь к забору и подошел.

? Какая банда" - спросил он, с жалостью глядя на вчерашнего своего собутыльника.

? Ну как же," заволновался Ревкин." Помнишь, я тебе звонил по телефону, спрашивал насчет вот товарищей, кто их арестовал" А ты мне сказал: "Чонкин со своей бандой".,

? Я не говорил с "бандой"," нахмурился Голубев." Я сказал "с бабой". С ней вот, с Нюрой.

Услыхав свое имя, Нюра зарыдала еще пуще. Горючая слеза упала на лицо Чонкина. Чонкин вздрогнул и открыл глаза, потому что был не убит, а только слегка контужен.

? Жив! Жив! - прошелестело среди бойцов.

? Ванечка! - закричала Нюра." Живой! И стала покрывать лицо его поцелуями. Чонкин потер висок.

" Что-то я долго спал," сказал он неуверенно и вдруг увидел над собой много любопытных лиц. Чонкин нахмурился и остановил взгляд на одном из стоявших над ним людей, а именно на человеке, который держал в руке папаху.

? Кто это" - спросил он у Нюры.

? А бес его знает," сказала Нюра." Какой-то начальник, я в их чинах не разбираюсь.

? Так это ж генерал, Нюрка," подумав, сказал Иван.

? Да, я генерал, сынок," ласково сказал человек с папахой.

Чонкин смотрел на него недоверчиво.

? Нюрк," спросил он взволнованно," а я, случаем, не сплю?

"- Нет. Ваня, ты не спишь.

Чонкин ей не очень поверил, но подумал, что генерал есть генерал и к нему надо относиться соответственно даже во сне. Он пошарил по земле рукой и, найдя лежавшую рядом пилотку, напялил ее на уши. Поднялся на нетвердые ноги и, чувствуя легкое головокружение и тошноту, приложил растопыренные пальцы к виску.

? Товарищ генерал," доложил он, глотая слюну," за время вашего отсутствия никакого присутствия..." Не зная, что говорить дальше, он замолчал и, часто хлопая ресницами, уставился на генерала.

? Послушай, сынок." сказал генерал, надевая папаху," неужели ты один сражался с целым полком?

? Не один, товарищ генерал! - Чонкин подтянул живот и выпятил грудь.

? Значит, все-таки не один" - обрадовался генерал." А с кем же?

? С Нюркой, товарищ генерал! - приходя в себя, рявкнул Чонкин.

Среди красноармейцев раздался смех.

? Кто там смеется?! - генерал разгневанно стрельнул глазами по толпе. Смех сразу стих." Смеяться нечего, мать вашу так! - продолжал генерал, постепенно припоминая все известные ему выражения." Раздолбай трах-тарарах... целым полком не могли справиться с одним говенным солдатом. А ты. Чонкин, я тебе прямо скажу," герой, хотя на вид обыкновенный лопух. От имени командования, так твою мать, объявляю тебе благодарность и награждаю орденом.

Генерал сунул руку под плащ-палатку, снял с себя орден и прикрутил его к гимнастерке Чонкина. Вытянувшись по стойке "смирно", Чонкин покосился на орден и перевел взгляд на Нюру. Он подумал, что хорошо бы сфотографироваться, а то ведь потом никто не поверит, что сам генерал вручал ему этот орден. Он вспомнил Семушкина, старшину Пескова, каптенармуса Трофимовича. Вот перед ними сейчас показаться!..

? Товарищ генерал, разрешите обратиться! - лейтенант Филиппов молодцевато кинул руку к виску.

Генерал вздрогнул и посмотрел на лейтенанта без особой приязни. Не успели развязать, а он уже лезет.

? Ну говори," сказал генерал неохотно.

? Прошу ознакомиться с этим документом! - Лейтенант развернул лист бумаги с дыркой в правом нижнем углу. Генерал взял бумагу и медленно стал читать. Чем больше читал, тем больше хмурился. Это был ордер. Ордер на арест изменника Родины Чонкина Ивана Васильевича.

? А где же печать" - спросил генерал, надеясь, что ордер не оформлен законным образом.

? Печать прострелена в бою," с достоинством сказал лейтенант и потупился.

? Ну что ж," сказал генерал смущенно," ну что же... Если так, то конечно... У меня нет оснований не верить. Поступайте согласно ордеру." Он отступил назад, освобождая путь лейтенанту. Лейтенант шагнул к Чонкину и двумя пальцами, как гвоздодером, вцепился в только что полученный орден. Чонкин инстинктивно попятился, но было поздно. Лейтенант дернул рукой и выдрал с орденом клок гимнастерки.

? Свинцов! Хабибуллин! - последовала команда." Взять арестованного!

Чонкина схватили под локотки. По рядам красноармейцев прошел шум. Никто ничего не понимал.

Помня о роли командира как воспитателя, генерал Дрынов повернулся к личному составу и объявил:

? Товарищи, мой приказ о награждении рядового Чонкина отменяется. Рядовой Чонкин оказался изменником Родины. Героем он притворялся, чтобы втереться в доверие. Ясно"

? Ясно! - прокричали бойцы не очень уверенно.

? Полковник Лапшин," сказал генерал," постройте полк и ведите на погрузку в эшелон.

? Есть, товарищ генерал!

Полковник Лапшин выбежал на дорогу и, встав спиной к деревне, вытянул руки по швам.

? Полк! - закричал он, дав сильного "петуха".,? Побатальонно, в колонну по четыре, становись!

Пока полк выстраивался на дороге, генерал вместе с Ревкиным сел в бронетранспортер и уехал. Уехал от греха подальше и Голубев.

Наконец полк построился и занял всю дорогу от одной околицы до другой.

? Полк, равняйсь! - скомандовал полковник."

Смиррно! С места с песней шагом..." полковник выдержал паузу..." марш!

Грохнули сапоги о влажную дорогу. Из середины строя взмыл высокий голос запевалы:

Скакал казак через долину, Через кавказские края...

И сотни голосов подхватили:

Скакал казак через долину, Через кавказские края!

Мальчишки со всей деревни бежали вдоль строя и пытались подобрать ногу. Бабы махали платочками и утирали слезы.

Позади полка хромая кляча тащила пушку-сорока-пятку, а за пушкой ехал на колесиках инвалид гражданской войны Илья Жикин в буденовке. Проехав до середины деревни, он махнул рукой и повернул обратно.

Вскоре после ухода полка жители Красного увидели выезжавшую со двора Чонкина полуторку.

Лейтенант сидел в кабине рядом с шофером. Остальные четверо держали за руки стоявшего в кузове Чонкина, который, впрочем, не вырывался.

За машиной, рыдая и спотыкаясь, бежала Нюра. Косынка сбилась на плечи волосы растрепались.

? Ваня! - кричала Нюра, давясь от рыданий." Ванечка! - и на бегу тянула руки к машине.

Чтобы прекратить это безобразие, лейтенант приказал шоферу ехать быстрее. Шофер прибавил газу. Нюра не выдержала соревнования с машиной и, споткнувшись напоследок, упала. Но и лежа, продолжала тянуть руку в сторону быстро удалявшейся машины... Сердце Чонкина заныло от жалости к Нюре. Он рванулся, но не тут-то было, его крепко держали.

? Нюрка! - закричал он, отчаянно мотая головой." Не плачь, Нюрка! Я еще вернусь!

42

На закате того же дня кладовщик Гладышев вышел из дому, имея своей целью осмотр места недавнего сражения. И, проходя скошенным полем, за бугром, километрах в полутора от деревни, нашел он убитую шальной пулей лошадь. Гладышев сперва подумал, что это чужая лошадь, но, подойдя ближе, узнал Осоавиахима. Видимо, мерин был убит наповал - возле уха чернела рваная рана, от которой к губам тянулась струйка застывшей крови. Стоя над мертвым мерином, Гладышев усмехнулся. Что греха таить, было такое - поверил он своему странному сну. Не то чтобы совсем, но в какой-то степени все же поверил. Уж так все совпало, что трудно было не пошатнуться в своих лишенных мистики убеждениях. Ведь это ж, кому рассказать, стыд и смех, стыд и...

Гладышев вдруг заметил, что на переднем копыте мерина нет подковы.

? Этого еще не хватало," пробормотал он и, наклонившись, сделал второе открытие. Под копытом, примятый к земле, лежал клок бумаги. Охваченный предчувствием необычайного, Гладышев схватил бумагу, приблизил к глазам и остолбенел.

Несмотря на густевшие сумерки и не очень-то острое зрение, селекционер-самородок разобрал написанные крупным неустановившимся почерком проступившие сквозь засохшие пятна грязи и крови слова: "Если погибну, прошу считать коммунистом".,

? Господи! - вскрикнул Гладышев и впервые за много лет перекрестился.

1963"1970

Послесловие

Рассквзывая недавно нашим читателям о себе, о своей работе, о своей писательской судьбе, Владимир Войнович счел нужным сделать такую оговорку: "надо иметь в виду, что я сатирик. Сатирик отличается от писателей, работающих в иных жанрах, тем, что ои концентрирует свое внимание иа теневых сторонах жизни и негативных тенденциях. Ои больше других заостряет существующие проблемы и даже доходит до крайностей. Без этого никакой сатиры быть ие может" (?Юность" - 10, 1988 г.).

Эта мысль кажется настолько очевидной, само собой разумеющейся, что невольно возникает даже некоторое недоумение: "Полно! Да стоит ли ломиться в открытую дверь, доказывая, что дважды два - четыре??

К сожалению, однако, доказывать приходится. Потому что эта самая "д,верь" у иас долгие годы была заколочена наглухо. И в самой потребности писателя В. Войиовича сделать такую оговорку отразился горький опыт художника, с которым природа сыграла особенно злую шутку, наградив его сатирическим даром.

В краткой автобиографии, предваряющей одну из его книг, Войнович вспоминает свои первые шаги в литературе, реакцию критики иа его раннюю повесть "Мы здесь живем", напечатанную в "Новом мире" в январе 1961 года: ".,..Наши бдительные критики, которые сразу разглядели во мне начинающего злоумышленника. Один из иих в своей статье "Правда эпохи и мнимая объективность" уже тогда справедливо заметил, что действительность я изображаю приземленную, безрадостную и вообще придерживаюсь ?чуждой нам поэтики изображении жизни, "как оиа есть". Поскольку я и дальше старался изображать жизиь, "как оиа есть", неприятности ие заставили себя ждать. Уже в 1963 году одни из главных идеологов хрущевской "оттепели", Леонид Ильичев, подверг разносу мой рассказ ?Хочу быть честным", после чего в центральных советских газетах ("Известия", "Труд", "Строительная газета?) появились сфабрикованные ими злобные статьи "передовиков производства" и Героев Социалистического Труда под заголовками: "Точка и кочка зрения", "Это фальшь!", "Литератор с квачом? (квач - это кисть, которой размазывают деготь).

Даже в сталинские времена иа словах признавалось, что сатира нам нужна, необходима, как воздух. Однажды (в 1952 году) с самой высокой трибуны было провозглашено, что "иам нужны свои Гоголи и Щедрины". Но тогда же родилась и повсеместно повторялась сочиненная кем-то грустная эпиграмма:

Нам. товарищи, нужны Подобрее Щедрины И такие Гоголи. Чтобы нас нс трогали.

Эпиграмма эта очень точно отражала реальное положение дел. Несмотря иа постоянные декларации и призывы к самой острой и беспощадной критике, с писателями-сатириками у нас всегда расправлялись особенно жестоко. Достаточно вспомнить о трагической судьбе самого крупного русского сатирика XX века - Михаила Зощенко. Объясняется это ие только тем, что сатирик сосредоточивает свое внимание иа теневых сторонах жизни и негативных тенденциях.

Эпиграфом к "Ревизору? Гоголь взял старинную русскую пословицу: "На зеркало иеча пенять, коли рожа крива". Однако справедливости ради следует отметить, что природа сатирического произведения во многом определяется и некоторыми особыми свойствами "зеркала", порой весьма причудливо отражающего реальность.

У писатели-сатирика особое устройство глаза. Он видит окружающую его действительность ие такой, какой оиа предстает взору автора психологического романа. Высказывалось даже предположение, что дело тут ие столько в особом свойстве зрения, сколько в особых свойствах души. А кое-кому эти особые свойства предстаалились даже неким душевным изъяном.

Вот, например, какой упрек замечательный русский писатель и мыслитель В. В. Розанов адресовал не кому-нибудь, а самому Гоголю: "Свое главное произведение ои назвал "Мертаые души" и, вие всяких намерений, выразил в этом названии великую тайиу своего творчества и, конечно, себя самого. Ои был гениальный живописец внешних форм и изображению их, к чему одному был способен, придал каким-то волшебством такую жизненность, почти скульптурность, что никто не заметил, как за этими формами ничего в сущности ие скрывается, иет никакой души... Пусть изображаемое им общество было дурно и иизко, пусть оио заслуживало осмеяния, но разве не из люден уже оио состояло".,. Гоголь выводит однажды детей, и эти дети уже такие же безобразные, как и их отцы, также лишь смешные и осмеиваемые, как и они, фигуры..."

И дальше: "На этой картине совершенно иет живых лиц: это крошечные восковые фигурки, ио все они делают так искусно свои гримасы, что мы долго подозревали, уж ие шевелятся ли они. Но они неподвижны... Это за них автор переступает ногами, поворачивается, спрашивает и отвечает, они сами неспособны к этому... Разве человек Плюшкин"Разве это имя можно применить к кому-нибудь из тех, с кем вел свои беседы и дела Чичиков" Они все, как и Плюшкин, произошли каким-то особым способом, ничего общего ие имеющим- с естественным рождением: они сделаны из какой-то восковой массы слов, и тайну этого художественного делания знал одни Гоголь".,

Последнее утверждение вряд ли справедливо. Не хочется соглашаться с мыслью Розанова, будто гоголевские персонажи ие живые люди, а "восковые фигурки", кажущиеся живыми лишь благодаря гению Гоголя и его словесному мастерству.

Но в одном Розанов как будто прав. В самом деле: каким бы дурным ни было изображаемое Гоголем общество, сколь ни заслуживало бы оио осмеииия, ио все-таки ие из одних же Плюшкиных, Маниловых, Коробочек и Собакевичей оио состояло! В описываемую Гоголем эпоху были ведь и другие помещики - высокообразованные, умные, великодушные, щедрые: братья Тургеневы, например, которые хотели отпустить иа волю своих крепостных. И разве ие из той же дворянской, помещичьей среды, из которой вышли все эти Собакевичи и Ноздревы, явились Державин, Кутузов, Пушкин, Грибоедов, Толстой, наконец Пестель, Рылеев, Каховский, Бестужев, Муравьев-Апостол... Так вправе ли был Гоголь нарисовать такую тенденциозную, такую однобокую и уродливую картину современной ему русской жизни"

А Фонвизин"Неужто только из Простаковых и Скотиии-иых состояло сословие, которое было предметом его художественного наблюдения и изображении" А Грибоедов" Одинокий, затравленный Чацкий, окруженный толпой чудовищ, нравственных уродов. Как иначе назвать всех этих Молчалииых, Скалозубов, Репетиловых, Загорецких, князей и княжон Тугоуховских! На их фоне и сам Чацкий часто выглядит смешным, потому что именно перед ними ои рассыпает сокровища своего едкого, язвительного ума. Впрочем, даже в уме его сомневался Пушкин, скептически заметивший, что умный человек не станет метать бисера перед Репетиловыми. А перед кем еще было ему метать этот свой бисер"Репетилов-то ведь еще ие из худших. Так, может, и Грибоедов был несправедлив, так зло, так карикатурно изображая современное ему русское общество"

Нет! Требовать от писателя-сатирика, чтобы ои представил в своих сочинениях объективную картину жизни, где тщательно взвешено и соразмерено положительное и отрицательное, светлое и темное," все равно, что от художника-карикатуриста требовать, чтобы его шаржи были неотличимы от хорошо отретушированных портретов или групповых фотографий.

? Но позвольте! - напрашивается тут естественный вопрос. - Разве фотография ие самое точное, не самое объективное отражение реальности" Недаром же оптический прибор, составляющий главную принадлежность фотоаппарата, так и называется объектив! А коли так, значит, вы сами признаете, что писатель-сатирик не объективно отражает реальность, а искажает ее. Как же в таком случае обстоит дело с утверждением писателя Войиовича, будто ои всегда старался изображать жизнь "как она есть"? Разве иет тут непримиримого противоречия?

Нет, никакого противоречия тут иет. Потому что сочинения Фонвизина, Грибоедова, Гоголя, Щедрина - такое же правдивое отображение современной этим писателям российской действительности, как "Герой нашего времени" Лермонтова, "Отцы и дети" Тургенева, "Война и мир"и "Анна Каренина? Льва Толстого.

Писатель-сатирик действительно искажает, деформирует изображаемую им реальность. Но делает ои это с той же целью, какую ставит перед собою автор психологических повестей и романов: чтобы как можно резче и выразительней запечатлеть в создаваемых им художественных образах понятую и увиденную им правду.

Бенедикт САРНОВ

ТРАГЕДИЯ

Борис

ЧИЧИБАБИН

Третий псалом Армении

У самого неба, в краю, чей окраинный свет любовь мою к миру священно венчает и множит, есть памятник горю - и странный его силуэт раздумье сулит и нигде повториться ие может.

Подъем к нему долог, как приготовленье души, им шествуют тени, что были безвинно убиты, в их тихой молитве умолкли ума мятежи и чувством вины уничтожено чувство обиды.

Не в праздничном блеске и ие в суете площадной является взорам, забывшим про казни да войны, тот памятник людям, убитым за то лишь одно, что были армяне - и этого было довольно.

Из братских молчаний и в скорби склоненных камней, из огиища веры и реквиема Комитаса ои сложен народом, в ком сердце рассудка умней, чьи тонкие свечи в обугленном храме дымятся.

Есть памятник горю в излюбленной Богом стране,

где зреют гранаты и кроткие овцы пасутся,?

ои дорог народу, и тем ои дороже втройне,

что многих святынь ие дано ни узреть, ни коснуться.

Во славу гордыни я сроду стихов ие писал, для вещего слова мучений своих маловато," ио сердце-то знает о том, как горька небесам земная разлука Армении и Арарата.

О, век мой подсудный, в лицо мое кровью плесни! Зернистая тяжесть нагнулась под злом стародавним и плачет над жертвами той беззаветной резни .поющее пламя, колеблемое сострвдаиьем.

Какая судьба, что ие здесь и родился! А то б и мне в этот час, ослепленному вестью печальной, как древнему Ною почудился новый потоп и белые чайки над высью ковчега причальной.

г. Харьков

1984 г.

Каждый из нас - и кто работает, и кто публикуется в ?Юности" - с болью воспринял трагедию, постигшую братьев-армян. Сегодня, когда мы наконец осознали, что нельзя безнаказанно попирать природу - и собственную, человеческую!" и готовы всем миром спасать попавших в беду, мы обретаем спасение и от равнодушия, отчужденности, нетерпимости. На многострадальной армянской земле родилось братство спасателей.

И БОЛЬ АРМЕНИИ

Фотографии

Вадима Парадна ("Правда"). Владимира Сварцевича ("Известия?), Александра Гущина, Анатолия Хрупова ("Советский Союз?).

жить

БЕЗ КАВЫЧЕК

В нашем кинематографе лидируют сегодня, решительно формируя общественное мнение, художественно-публицистические фильмы. "Юность" уже представляла такие фильмы, как "Легко ли быть молодым" и "Риск".,

Но далеко не каждый столь злободневный фильм сразу пробивается - да, и здесь борьба! - к зрителю. В этом номере мы даем слово белорусскому режиссеру и сценаристу Сергею Лукьянчикову" создателю фильма "Воль". Эта публикация - как бы премьера

нового

художественно-публицистического фильма на страницах нашего журнала.

...Скоро Белорусский вокзал. Уже Москва-река! Загрохотало, как в пустоту...

"Построю мост длинный, мост длинный, чугунный на тысячу верст..." любимая песня моей бабушки." "Мост рухнул, невеста утопла... в день свадьбы своей..."

И вдруг отчаянно захотелось, чтобы этот мост, по которому мчался наш скорый М 2, рухнул. Это странное, болезненное желание появилось впервые. Потом возникло ощущение страха, и одна мысль надолго застряла: "Ну, что, сломали тебя, парень"?

...Фильм "закончен производством" весною восемьдесят восьмого, а меня все вызывают, таскают по разным инстанциям. Разговоры, как обычно, беспредметные, пустые, но. прощаясь, властители кабинетов как бы невзначай, вдогонку, бросают: ?Хорошо бы, если бы вы сами вернули фильм на доработку... Фильм вызывает у многих "наверху" раздражение".,..

Гэворим о новой жизни, а формы борьбы с художниками старые. Или политические дрессировщики (даже на самом "низу?) уверовали, что мост, выстроенный на страхе, крови, боли народной по проекту "г,ениального архитектора? И. В. Сталина, простоит тысячу лет" Анализирую - и получается: а почему бы и нет"! Ведь и я, сорокатрехлетний гражданин, за многое в ответе. Какую-то из миллиарда гаечек закручивал я, а заклепщиками работали многие из моих друзей. Одному из них сказали после просмотра фильма, прямо из зала: "Не верим в ваше духовное, нравственное возрождение!?

Легче было моему отцу, который работал помощником Цанавы - белорусского Берия: "Всех, всех надо было к стенке!? Напившись, вечером на кухне (размером с мою сегодняшнюю трехкомнатную квартиру) любил он так разглагольствовать. И только через много лет я понял, что это была своеобразная форма выживания: пусть вокруг пустыня, но я еще жив.

Страшно"

А построенный ими мост уже действовал, работал, пусть даже и не по высшим меркам технологии. Зачем технология, когда есть кулак? Технология Кулака... Похоже, она и сегодня в силе. Проще, но дешевле ли" Дубинки, брандспойты покупаем за валюту. И вот уже выступления общественных организаций Белоруссии - "Талаки", "Мартиролога" - напоминают кинохронику, ту, которой нас пичкали в середине шестидесятых: полицейские в бронежилетах, струи воды, сбивающие беззащитных демонстрантов с ног...

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ. Голос САШИ (звуковое письмо):

"Рыжик, милый, дорогой мой, здравствуй! Вот, пользуясь возможностью, передаю тебе пленку. Когда будет очень

тоскливо - хоть сможешь услышать мой голос. У нас все хорошо. Жив и здоров. Служба, конечно, тут тяжелая, но служить надо, и служим, только тоже очень не хватает тебя, Рыжик... Дорогая, мы не можем ничего изменить. Но я надеюсь, что ты будешь у меня молодцом. И переставай плакать по ночам. Пора уже привыкать. Не сможешь же ты плакать все время, пока я буду здесь. Бросай плакать, начинай учиться. Будет больше забот с работой и учебой. Будет меньше времени тосковать, и, надеюсь, когда я приеду, ты уже будешь студенткой. И помни, чему я тебя учил, родная. Всегда держи хвост пистолетом. Ну вот, пожалуй, и все. Много хотел сказать, ничего толком не получается!

Лучше слушай афганские песни, они в какой-то степени расскажут о нашей жизни. До скорого свидания. До встречи, милая! Люблю, целую тебя".,

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ. Твтьяна ДУСЬ (РЫЖИК):

"Мы очень хорошо жили, любили друг друга... В течение двух лет. двух тех лет. что он там пробыл, я действительно... как у Симонова... Я ждала так, чтоб действительно человек вернулся... Я делала все, вплоть до того, что в день я могла написать по три, по четыре письма и ему отправить. Вчера достала письма. У меня шестьдесят штук их. Я, правда, за эти пять лет... первый раз вчера достала письма. Я не могла просто к ним прикасаться. И во всех письмах он сообщал, что "мне в часть приносили больше всех, Таня, писем, мне пачками они приходили". А когда приезжал, всегда говорил так: ".,..Я, наверное, самый счастливый, который там был.. потому что мои друзья... всегда поражались, что, Саша, сколько тебе приходит писем!?

...Привезли нам его 29 февраля 83-го года. Погиб он восемнадцатого февраля. Людей было, конечно... (на похоронах." С. Л.). Я даже вам сказать не4 могу, сколько было людей, потому что к дому нельзя было ни подойти, ни подъехать. А цветов было еще больше. И когда гроб поставили в комнате, вся квартира была в цветах. И я зашла и сказала,, что... Саша, у нас на свадьбе столько не было цветов, сколько у тебя на похоронах!..

...Я очень люблю девочек, а Саша любит ребят. Ну, он говорил: какая разница, кто будет. Лишь бы был здоровый, нормальный ребенок... Но, но... не успели... Не полу-чилося...

...Когда привезли, гроб был цинковый. Есть партия гробов с окошком, есть без окошек. Когда Саша оттуда приезжал, он говорил так, что у нас там, как кладовая: уже партии гробов стоят, уже вещи висят... Потому что знают, что... каждый день, все равно... Нету такого, чтобы не было ребят убитых... А если действительно бывали такие случаи, что нечего даже принести, чтобы матери привезти," тогда мы набивали, говорит, гроб землей, и его личные вещи, что было, то и клали.

Вы знаете, если бы я вот этого не знала... может, я как-то бы чуть-чуть по-другому отнеслась; но когда привезли его и не было окошка, я не могла поверить, я вбила себе в голову, что там действительно ничего нету. Хотя он объяснял, что, Таня, партия гробов" какая будет, но... Я долго настаивала, чтобы открыли гроб цинковый, чтобы я убедилася".,..

(На этих словах оператор выронил камеру." С. Л.)

Думаю, не раздражение, а страх вызывает фильм "Боль" у военачальников и политиков белорусской "Вандеи" (выражение А. Адамовича). Ведь недаром в прокат не пускают, желающим посмотреть отказывают. А на дачи по субботам увозят. И не только в Белоруссии. В Свердловске, на фестивале, тоже возили фильм "на дачу".,..

..Лет пятнадцать назад присутствовал на одном солидном худсовете в Ленинграде. Народные и заслуженные мастера кино часа три драли глотки "за" и "против" нового фильма молодого режиссера. Кто-то "принимал" картину. Кто-то ругал за "формальные поиски" - бывает... У нас в Белоруссии витебского художника Шагала до сих пор, даже в академических кругах, считают апологетом буржуазного искусства. Так вот, возвращаясь к тому худсовету. Директору студии (молодому, симпатичному) надоело слушать. Он вынул изо рта трубку - аромат его голландского табака и в безветренную погоду, наверное, достигал через открытые окна соседнего Мариинского театра - и произнес: "Вот вы тут из-за какой-то двадцатиминутной ленты перегрызлись, а я обкомовский паек потерял. И ничего - молчу. Терпимо". Спросите, многих ли "творческих работников" шокировал такой поворот разговора? Нет, конечно. И "народные", и "заслуженные" жили тем же законом уже лет двадцать...

Общество прозрело быстрее, чем ожидали подобные "начальники". Как я убедился, в сравнении с ними общественное мнение шагает лет на пять впереди. Но на сколько же лет вперед должен уйти Художник? На двадцать" На пятьдесят"

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ. Майя БАБУК, мать:

"Вы же видите, единственную дочь такую потерять - так это просто жить нельзя на этом свете... Я и теперь тешу себя все время, я думаю, что она...

Вот, симпатичная такая была, высокая, красивая такая, стройная... Какая она добрая была! Она всю жизнь вот так улыбалась... Смеялась всегда, веселая такая была. Друзей море было, понимаете? И я вот все время думаю: а может быть...

Понимаете, она быстро сходилась с людьми... Вот рассказывали девчата, что там у нее тоже много было очень друзей... Так, я думаю, может, ее украли" Может, у нее семья есть".,. Может быть, она где живет, да не может мне весточку подать" Но я все равно рада, где бы она ни была, хотя бы она только была жива. Понимаете, я так думаю, мне так этого хочется, очень хочется! И вот мне приснился сон... Вот пришла Светлана в квартиру, взяла стул вот с той комнаты, села здесь так. знаете... Волос длинный у нее, очень красивый... Она его так отбросила и с таким злом на меня: что, мол, мама, ну, что ты меня все зовешь и зовешь, ты же знаешь, что я прийти к тебе не могу. У меня есть муж и двое детей. У меня семья...

И я во 'сне... сразу вспомнила, думают вот! - когда похоронили Светочку, прошел, наверное, месяц, и я сразу думала, что ее кто-то украл... Как... симпатичную такую... взяли... Мне никто тогда не верил; думаю, вот, значит, моя мысль правильная, значит, она живет.

.Я вам хочу сказать, я очень любила свою работу, потому я и Светланочку тоже определила в медицину. Я сама медик, и я считала просто - это святая профессия такая. А теперь... я проклинаю себя за то, что я ей дала эту профессию... Потому что она б тогда была, конечно, дома и была бы жива. Это точно, это точно... Так вот получилось... потеряла я... Вот остались вдвоем с мужем. Понимаете, как трудно, пусто, ужасно пусто... Ужасно! Вот вечером садимся, вот смотрим телевизор... Мы за вечер иногда не произнесем ни слова вдвоем. Только когда начинает кто-то петь.. то я заплачу, муж застонет" и пойдет..."

Знал ли я. на что иду, начиная работу над фильмом? Знал и готовился. Потому и позвал в эту трудную дорогу крепких, сильных. Соавтором сценария - Олега Белоусова, оператором - Феликса Кучара. Мы сделали вместе несколько фильмов, среди них и такие, что получали неоднократно главные призы на всесоюзных и международных фестивалях, и такие, что по милости начальства так и не увидели "большой свет".,.. Я никогда не боялся потерять работу - в прямом смысле, но часто меня заставляли, пугая голодным будущим моих детей, отрекаться от готового фильма. Когда не удавалось, ставили е "неоплачиваемый простой". Это на ?хронике", где и так зарплата нищенская! Но страшно другое: и сейчас, сегодня нами "управляют" те же, не сменив даже одежды, и долго еще, боюсь, просидят.

...Многие сейчас пытаются отречься от сделанного собственными руками. Поколение сорокалетних - поколение Соучастников тех, кто продолжал строить Мост страха...

...Красивые, тщательно отобранные пейзажи Белоруссии; длинношеие манекенщицы, отмытые перед поездкой в Париж; самодовольные олимпийские чемпионы. И музыка, музыка: Ша буда буда... Ша... И это все" режиссер Лукьянчиков. Что же мешало закричать с экрана, пусть даже за кадром, но во весь голос: "Дорогие кинозрители! Все, что вы сейчас увидите," ложь, туфта, дешевая покупка во имя ложной идеи. Идеи, которой нет. Давно нет".,

Минский режиссер И. Вейнерович до сих пор козыряет Сталинской премией. Неужели его никогда не смущало одно обстоятельство: тогда - это было сразу после войны - он состряпал для киножурнала туфту. Показал, как хорошо зарабатывают колхозники. Счастливые, улыбающиеся, они выгружают из телеги мешки с зерном, якобы заработанные на трудодни. И зритель верил. Он не знал, что после съемки мешки отбирались и клались в ту же телегу.

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ. Александр КОСТАКОВ, инвалид:

"Ну, как это так вот" - я живу в своей стране, вот кто-то приходит ко мне и говорит: "Ну, вот сейчас вот... Ты неправильно жил. Мы сейчас тебя научим... Мы с оружием пришли. Давай сюда, мы тут будем коммунизм строить".,? "Ребята, вы меня извините, я здесь живу. Дайте я сам разберусь".,? "Мы сами разберемся!?

Так вот тоже, когда пришли туда... Одна женщина показывает вот (проводит по горлу): "Вот - мои горы, во, что вам там будет!? Когда по Кабулу едешь, камни в тебя летят. Всё! Думай - кто мы такие там... Я спрашиваю... у торговца: "Как," говорю," тебе... что мы здесь"?? "А что," говорит," вы" Я," говорит,".,..до революции торговал, я и сейчас торгую..." Дети, которые к нам ходили, они говорят: "Ну, когда уже ты там домой поедешь, ну, когда".,."

...Я не знаю, это сейчас настолько запутано... Об этом даже сейчас не хочется думать. Я не хочу думать о том, что я там был просто так, не за какие-то там цели... Вот мы между собой говорим, что началась эта полемика в газетах, что все это авантюра, что это ошибка. А мне страшно думать об этом, что это - ошибка. Я не хочу так ошибаться, понимаешь" Не хочу. Я не хочу даже, чтобы это было ошибкой. Как потом... дальше? Иногда вот подумаешь... Все, да? Ошибка? А ради чего тогда? И смотришь - кто я теперь" Герой или кто" Ошиблись... Нормально... Живите дальше...

...Бороться за что-то... За что бороться? С кем бороться? Кому все это сказать" Что, начнут всё по-другому делать" Воевали - воевали. Ну и нормально! А может, и за дело воевали" Сейчас начнут газеты писать, что все нормально. А с другой стороны, уже начинают писать, при ребятах... Кому верить" Я не знаю. Я никому не верю уже. Газеты" Их я не читаю. Я не выписываю их даже. Телевизор я... смотрю, потому что нечего делать... Сегодня мы одно говорим, завтра другое. Послезавтра мы третье начнем говорить, я уже в этом уверен. Вот уверен! А где правда? Я не знаю. И кто нам должен говорить эту правду, я уже тоже не знаю... Вот есть друзья... Вот я им верю... Одному - двум - трем - верю. Могу стопроцентно положиться. А больше - никому. Потому что на каждом шагу обманывают, на каждом шагу - ерунда. Я уже пять лет здесь, я вижу это все. Никому не нужен! Все нормально, парень!.."

Я ездил по картам будущего БАМа. Начинали строить его еще до войны "политические". Там есть речка Мурты-гит, что значит "поток крови". Так прозвали речку буряты осенью тридцать восьмого года. Недалеко от лагеря нашли труп изнасилованной дочери начальника лагеря. Начальник построил зеков и потребовал признаний в содеянном. Все молчали. Тогда он достал пистолет и начал расстреливать в упор сначала каждого десятого, потом седьмого, потом пятого... Несколько дней и ночей подряд длилась расправа, пока за начальником лагеря не приехали из НКВД... Метрах в ста от железнодорожного моста стоит скромный серый обелиск: "Любимой дочке Танечке, погибшей от рук классового врага". Потом выяснилось, что изнасиловали и убили девочку охранники...

Несколько раз я проехал всю страну от Бреста до Сахалина, машинами и поездами. Одних мостов через реки, речки и ручейки не сосчитать на моем пути. А уж лиц, а городов и деревушек! Что же зацепило больше всего" Обилие памятников 19"20-летним парням. "Умер...", "погиб...", "при исполнении...", "выполняя служебный долг...". Рядовой, младший сержант, старший... Или - генерал, которому было только тридцать семь. Но больше всего меня поразили люди, стоящие у могил, матери и отцы. Очень многие - мои ровесники...

Вот "аллея афганцев" на одном из белорусских кладбищ. Вот 23-летний директор без руки - кстати, тот самый Александр Костаков. Под чьим-то памятником лежит апельсин, зовя кричать о нелепости происходящего. А мимо идут новые процессии.

А мороз под тридцать градусов. Мой соавтор приехал на съемку без шапки и с осенней куртке, ему почему-то всегда жарко в этой жизни," и матери погибших бросились кутать его в свои шали, платки, косынки. Они жалели и любили его, как сына. Я знаю: как бы тяжело им ни было наедине с собой, но когда они рядом с нами - они живут во имя нас.

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ. Отец ВИКТОР (РАДОМЫСЛЬ-СКИЙ):

"Если в смерти и есть что-то противоестественное, так это тогда, когда родители переживают своих детей. Мы сейчас ведь немножко живем так, как если бы смерти не было. Мы на нее вообще не оглядываемся. А ведь это основа христианской религии, потому что смерть, по учению церкви, это третье рождение человека, это его обновление в жизнь вечную. И наши предки уделяли смерти очень большую роль. Она была как бы незаметной темой, но она проходила через всю жизнь наших предков... Узелок, в который должны были потом обрядить усопшего, он хранился у каждого русского человека. Афганская война... поставила перед нами целый ряд... нравственных вопросов, и один из них - это отношение к памяти усопших. Ведь вина-то общая. Грех - общий... Есть такое "интеллигентное": вот кто-то эту войну затеял, кто-то... Нет, если я не ощущаю своей вины и перед этими ребятами, и перед тем седым опытом, который они вынесли с полей Афганистана, я перестаю быть христианином...

В библейские времена... было великим поношением бесплодие, бесчадие. Евангелие говорит: "Истинно глаголю вам - если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то едино в нем пребывает, если же умрет..." - то есть разорвет свою оболочку, принесет себя в жертву грядущему колосу,? ".,..то много плода сотворит". Мы должны очень хорошо себе представлять, понимать, что эта жертва нашими потомками может быть оценена как бесплодная.

...Они (афганцы." С. Л.) испили из очень тяжелой чаши. Ну, представьте себе: из этой опереточной жизни, с очень таким колеблющимся нравственным идеалом, они попадают на подмостки, где разыгрывается высокая трагедия и где они не просто посторонние свидетели, а прежде всего участники. И это откладывает определенный отпечаток: они возвращаются рано постаревшими мальчиками, причем это они пронесут через всю свою жизнь...

...Когда мы совершаем память от века усопших православных - отцов, братьев, сродников, ближних дома своего," мы держим в левой руке свечу, ибо свеча - это образ горения души человеческой к божеству и это память об ушедшем. И после окончания панихиды православные люди огарочки этих свечей ставят на могилах своих сродников, то есть там, на кладбищенском погосте, они продолжают эту, очень интимную, церковную молитву... Вот, мне кажется, что было бы очень важно, если бы сегодня каждый русский человек в своей душе затеплил маленький огарочек свечи... в память о тех, кто уже никогда не вернется и никогда не продолжит какое-то внутреннее большое дело..."

Когда умер Сталин, родители меня отлупили по-настоящему. ТОЛЬКО за то, что фотографию вождя наклеил на школьную тетрадку криво. А сегодня Василю Быкову, Алесю Адамовичу, Светлане Алексиевич постоянно угрожают, и не только по телефону...

Тридцатиметровую фигуру Сталина в Минске, на площади, растаскивали ночью. Я помню ясно стальной трос, намотанный вокруг шеи, гудящий от напряжения: у-у-у... И бравый майор: "Голову сюда, ботинки туда, пиджак пока останется здесь!.." Где-то в подвалах Дома правительства хранится на всякий случай голова. Пиджак и ботинки - отдельно. И мой отец, который после ареста Берия на ночь взводил "ТТ", клал под подушку и ждал, достучат ли кованые сапоги до нашего, восьмого этажа, и учил стрелять меня, восьмилетнего," не узнаёт, встретив на улице, моих детей. Или они не хотят узнавать его, бывшего помощника товарища Цанивы.

Жизнь без кавычек - возможна ли она" Мои уже взрослые, самостоятельные jdemu отвечают отрицательно. Билеты на самолет, талоны на сахар или подписку, палка сухой колбасы... Это уже болезнь, и боюсь, что наследственная.

До сих пор живы многие свидетели былых преступлений. Но роли расписаны. Ты машинист, а ты - кочегар, а ты - часовой в будке на левом берегу с карабином образца такого-то года.

Как найти в себе силы признать ошибку7 В своем фильме мы показали нашу боль от утраты иллюзий. А кто сможет оценить, с точки зрения нравственной, жертвы афганской стороны" Убежден, что именно это сработает против нас лет через десять - пятнадцать. И пусть военные не тешат себя - мол, "мы ушли оттуда с минимальными (?!) потерями".,..

по-моему, не в этом... Вьетнам показал, вот сейчас - ирано-иракская война, события на Ближнем Востоке... Мы вес больше убеждаемся в той истине, к которой все еще не готовы, что любая война, и малая война, сегодня не только не обещает никому победы, но... они бесконечны, эти войны. Бесконечны. Это напоминает какое-то заболевание организма, из которого выйти невозможно. Это тридцать семь и три, тридцать семь и два. Это страшнее, чем сорок...

...Когда-то Твардовский написал: "На той войне незнаменитой...", имея в виду войну финскую. Почему она незнаменитая? Не потому, что масштабы ее были малыми, масштабы были достаточно суровые и грозные... Незнаменита она потому, что в памяти народа она осталась... войной, к народу вроде не имеющей отношения. Это народ всегда очень точно чувствует. Никакими словами, никакой литературой, никакой публицистикой ты его не убедишь, если война не его...

...Вот возвращаются эти парни.. Вот онн спросят еще с нас: "Мы воевали, а вы" А вы пытались осмыслить и найти другие пути" А вы пытались задуматься, как нам здесь" А вы писали об этом? А вы делали фильмы вчера об этом".,.. И мы спешим" мы ведь чувствуем перед ними вину - мы спешим убедить их, что все хорошо, все было правильно, все будет правильно, и мы настолько вас ценим, уважаем...

...Я думаю, что ребятам, которые возвращаются из Афганистана, можно все-таки сказать одну утешительную мысль. Передать, что... Да, вы" солдаты последней войны!.. Принципиально последней!.. И вы, вернувшись оттуда, познав настоящую войну, познав ее беспощадную жестокость, вы должны передать это ощущение, эту мысль - что этого не должно быть, ни в Афганистане, ни в какой другой стране, ни для нашего народа, ни для какого другого народа. Вот, мне кажется, миссия, святая миссия этих ребят, перед которыми мы должны склониться и за нашу вину..."

...Скоро Белорусский вокзал... Уже Москва-река. Мост. Всегда он был символом дружбы и соединения. Для меня - иначе.

"Мост рухнул, невеста утопла в день свадьбы своей..." Я хочу, чтобы мой мост рухнул.

Детей нам уже не переделать. Вот во имя внуков, пожалуй, стоит разрушать. Только не все!

В финале фильма звучат такие слова из Екзапостила-рия:

"Плотию уснув, яко мертв,. Царю и Господи, тридневец воскреси ecu, Адама воздвиг от тли, и упразднив смерть: пасха нетления, мира спасение".,

Пожелаю всем, кто трудится на этом пути, счастья и здоровья... Скоро начинаю работу над новым фильмом "Стыд". Это продолжение афганской темы, но не только... Почему мы стали такими равнодушными, почему с легким сердцем, запросто говорим: бросил детей (работу, дом)?

Кто мы" Начнем ли мы, наконец, жить без кавычек - свободно, храня достоинство"

МОНТАЖНЫЙ ЛИСТ. Алесь АДАМОВИЧ:

"Я думаю, в обществе в результате афганских событий должна... создаться... и возобладать мысль о недопустимости уже и малых войн, недопустимости военного решения любых... сложнейших политических ситуаций... Общество должно понять, что опыт Афганистана говорит о том, что это невозможно, недопустимо, что это грозит не только многолетней безнадежной... ситуацией в самой такой войне, но и...в моральной, и в общественной жизни самого народа... Не надо думать, как сейчас многие объясняют, что Афганистан - это особая страна, особый народ... Тут и ислам, тут и уровень культуры, тут и племенные структуры... Но дело,

Николай ЯКИМЧУК

Хроника событий (в обратном порядке):

1У87 год? И. Бродский" нобелевский лауреат; 1472 год? И. Бродский покидает СССР; 1464 год" суд над поэтом;

1УбЗ год - фельетон "Окололитературный трутень" в газете Ксчериий Ленинград", обличающий Бродского как тунеядца:

1461 год - Указ Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая "Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни".,

"Я РАБОТАЛ - Я ПИСАЛ СТИХИ?

Дело Иосифа Бродского

На снимке: 'зал суда - допрос Иосифа Бродского. (Наш автор расскажет, как он добыл этот снимок.)

Мое поколение формировалось или - точнее - деформировалось, а может быть, и деформировалось в семидесятые годы. Я и мои друзья пытались пробовать себя в литературе. Надо сказать, что в поэзии у нас были хорошие учителя: Давид Самойлов, Арсений Тарковский, Борис Слуцкий, Олег Чухонцев, Юрий Левитанский, Игорь Шкляревский. Другим полюсом притяжения была самизда-товская поэзия, в которой лидировал Иосиф Бродский.

Я читал стенограмму суда над поэтом, сделанную Фридой Вигдоровой. Но все перипетии этого процесса, все узлы, обстоятельства открылись только тогда, когда я начал собирать материал для этой публикации. Судили человека 23-х лет за то, что он выбрал делом своей жизни поэзию. Печатали его скупо. А ведь на его месте мог оказаться любой талантливый или просто способный юноша, избравший трудную стезю служения музам. Не только тогда, но и теперь молодым приходится непросто. Кто возьмет на себя роль третейского судьи, выносящего приговор: поэт - не поэт, художник - не художник" Может быть, художник заглянул в будущее, не понятен современникам, не признан ими, так что же - судить его"

Владимир УФЛЯНД, поэт:

? Вспоминая время суда над Бродским, я думаю: как же это вес произошло" Время то было очень неустойчивым и жестким. Периодически каких-то людей, имевших отношение к литературе, на всякий случай арестовывали. Был такой Миша Красильников. "футурист" 50-х. О нем была статья, чуть ли не в "Ленинградской правде",? "Трое с гусиными перьями". Он и его друзья организовали футуристическую демонстрацию на филфаке Ленинградского университета. Любопытная такая была демонстрация: футуристиче-ско-славянофильская. Они ходили в каких-то косоворотках, демонстративно хлебали тюрю и распевали стихи Каменского на народные мотивы...

А на Иосифа выбор пал, на мой взгляд, потому еще, что он был самой заметной фигурой на молодежно-литературной карте города.

Наталья ГРУДИНИНА, поэт, руководитель молодежных литературных объединений:

? Последние годы руководства Хрущева были характерны для Ленинграда одной особенностью: партийные органы считали, что надо дать большую волю дружинам. Потому, что это ростки общественного самоуправления. И не только районные дружины, но и дружины всевозможных организаций, даже институтов, получили большие права, и эти права они использовали далеко не всегда так, как надо. Там были и очень молодые люди. Они иногда даже несколько теат-рализовывали свою деятельность, занимались слежкой за людьми, переодевались, наклеивали бороды. Что касается 12-й дружины Дзержинского района, то она вообще вела себя отвратительно. Там подвизались сомнительные люди, но они обзавелись удостоверениями: участковый уполномоченный, общественный инспектор ГАИ, общественный следователь, общественный обвинитель - и козыряли ими. Одним из таких людей был Яков Михайлович Лернер, завхоз института "Гипрошахт".,

Надо сказать, что дело Бродского не первое дело Лернера. Он занимался ловлей фарцовщиков. С ним конфликтовал мой двоюродный брат, который в свое время был главой комсомольского патруля города, Олег Грудинин. Он подозревал Лернера в жульничестве. То, что тот отбирал у фарцовщиков, не всегда попадало в милицию... Лернер был очень расторопный человек и, я бы сказала, "криминальный талант". Вид имел весьма респектабельный, у него был доверительный бархатный голос, проникновенный, искренний взгляд. Комната, в которой жил Лернер, была сплошь увешана портретами известных людей с дарственными надписями, ошеломлявшими наивного гостя. Там был даже портрет Жукова с надписью "Дорогому Яше от Жукова". И я видела киножурнал, в котором Лернер выставлялся воспитателем молодежи и читалось письмо какого-то раскаявшегося фарцовщика - спасибо, дескать, научили меня уму-разуму...

Насытившись ловлей фарцовщиков, он решил заняться молодыми поэтами, в среде которых, как он утверждал, процветали "антисоветские настроения".,.. Так, в Технологическом институте имени Ленсовета он высмотрел трех молодых поэтов - Бобышева, Рейна, Наймана," которым учинил большие неприятности.

Лернер организовал общественный суд на "Электросиле" и над молодым преподавателем, ушедшим из института имени Герцена. Парень этот никакого отношения к заводу не имел. И тем не менее Лернер при поддержке Дзержинского райкома комсомола организовал общественный суд над этим преподавателем как над тунеядцем. И того приговорили к высылке из Ленинграда. Но этот преподаватель поехал в Москву, в ЦК комсомола, там весь этот суд высмеяли и сказали: поезжайте домой и устраивайтесь на работу.

После этого Лернер принялся за Бродского, который еще мало печатался. Но его знала уже и ценила Ахматова. Лернер показал секретарю Дзержинского райкома Косаревой какие-то порнографические фотографии, на которых Бродского не было, но сказал, что вот в этой компании он как раз и видел Бродского.

Лернер представлялся внештатным сотрудником "Вечернего Ленинграда" - у него действительно был там свой закуток, его держал при себе сотрудник редакции Берман, которому он поставлял материал. Но пройдет несколько лет, и выяснится, что именно в редакции Лернер назначал встречи людям, которым за хорошую сумму обещал помочь с приобретением машин и кооперативных квартир. Это выяснится на суде - уже над Лернером! - и гонитель Бродского получит срок за мошенничество.

В общем, когда нет гласности, когда нет свободы мнений, хотя бы даже и о стихах, когда все администрировано, то молодой поэт может запросто попасться на зуб вот к такому проходимцу, который хочет сделать политическую карьеру.

Кончилось же все тем, что дело о "р,астленном тунеядце? Бродском дошло до секретаря обкома Толстикова. Но на "Электросиле", где Лернер пытался устроить общественный суд над Бродским, на этот раз он не нашел поддержки. Тогда он обратился в Союз писателей. Пришел на заседание секретариата. А Прокофьев, который возглавлял тогда нашу Ленинградскую писательскую организацию, был уже настроен, имел команду сверху, что Бродского надо судить, что он разлагает молодежь. Прокофьев лично не знал Бродского, но был слух, что Прокофьеву подсунули какую-то эпиграмму, написанную на него Бродским (эпиграмма такая действительно была, но, как выяснилось еще до суда над Бродским, ее автором был другой - достаточно известный - поэт).

Указ против тунеядцев был знамением времени. Наше общество находилось в плену иллюзий: через двадцать лет был обещан коммунизм. Это обещание прозвучало с самой высокой трибуны. Указ, как представляется, был одним из звеньев цепочки, приближающей нас к заветной цели: используя его, хотели одним махом избавиться от разного рода спекулянтов, фарцовщиков, тунеядцев. Но в неправовом государстве власть имущие могли трактовать этот указ очень вольно. И дело Бродского - самый яркий пример тому.

Суду предшествовал фельетон в "Вечернем Ленинграде", называвшийся "Окололитературный трутень" и сочиненный тем же Лернером в соавторстве с Иониным и Медведевым (псевдоним Бермана). Тон сего пасквиля был ужасающ: "Этот пигмей, самоуверенно карабкающийся на Парнас, не так уж безобиден". Вывод авторов: "Надо перестать нянчиться с окололитературным тунеядцем. Такому, как Бродский, не место в Ленинграде".,

Из неопубликованной статьи Лидии ЧУКОВСКОЙ, отправленной в "Литературную газету":

"Когда я прочла первую статью о нем (Бродском.^? Н. Я.), опубликованную в газете "Вечерний Ленинград? 29 ноября 1963 года, мне показалось, что меня каким-то чудом перенесли из 63-го обратно в 37-й. Или, скажем, в 49-й.

То же воинствующее невежество, та же безудержная ложь в этой статье, что и в тогдашних клеветнических выступлениях, та же нескрываемая ненависть к интеллиген ции, то же намерение запачкать как можно больше имен н - показалось мне - даже написана он* геми чернилами, о ко торых Герцен сто лет назад проницательно заметил: т г чернила слишком близки к крови.. ?

Из письма Иосифа БРОДСКОГО i данному редактору "Вечернего Ленинграда? Б. Маркову: "Уважаемый товарищ редактор.

в номере Вашей газеты за двадцать девятое ноября 1963 г. я прочел статью трех авторов - Бермана, Лернера и Ионина под названием "Окололитературный трутень". Оставляя в стороне ее литературные качества, я хочу остановиться почти на всех фактах, которые в ней изложены, комментируя их с точки зрения действительности, которую можно удостоверить чисто документальным путем. Письмо мое, таким образом, будет короче статьи, но прочтя его. Вы убедитесь, что статья могла быть много короче письма...

...Говорится об ущербности его (Бродского) мировоззрения, о его невежестве, бескультурье и проч. В частности: "Да и какие могут быть знания у недоучки, у человека, не окончившего даже среднюю школу?

Я получил среднее образование в школе рабочей молодежи и с пятнадцати лет пошел работать на завод. Я имею соответствующий документ - который готов предъявить в любую минуту. К тому же в Ленинграде есть достаточно возможностей каждому пополнить свои знания, посещая лектории, университеты культуры и занимаясь самообразованием.

...Далее идут подряд три цитаты: "От простудного продувания...", "Накормите голодное ухо...". "Я шел по переулку". Две из этих цитат не принадлежат мне. Третья, действительно, взята из моих стихов, но она настолько искажена авторами статьи, и думаю, искажена сознательно, что я нс могу признать ее своей. Чтобы не возвращаться к этому вопросу, скажу, что из всех стихотворных строк, приписанных мне авторами статьи, мне принадлежит только вышеупомянутая и еще исковерканная до неузнаваемости строка "Люблю я родину чужую". Строчка эта взята из финала лирического стихотворения "Москва белокаменная", имеющего вполне реального русского адресата. Однако авторы позволяют делать вывод, что он и в самом деле не любит своей отчизны и даже "вынашивал план измены Родины...". Прочих строк, цитируемых в статье, я не писал. Соответственно и обвинений, построенных на этих цитатах, не могу принять на свой счет...

...За пять дней до появления статьи я был вызван по телефону Я. М. Лернером в помещение 12-й народной дружины, где состоялся пятнадцатиминутный разговор, целью которого было, как мне казалось, установить: работаю я или нет" К концу разговора Лернер сказал: "Только вы потом не говорите, что с вами не вели воспитательной работы..."

...Мне двадцать три года. В паспорте сказано, что я родился 24 мая 1940 года... Я работаю с пятнадцати лет. Я имею профессии фрезеровщика, техника-геофизика, кочегара. Я работал в геологических партиях в Якутии, на Беломорском побережье, на Тянь-Шане, в Казахстане. Иногда из-за тяжелого недуга я временно не работал, но, как только восстанавливалось здоровье, принимался за работу вновь. Все это зафиксировано в моей трудовой книжке. Одновременно я занимался литературой. Осенью прошлого года я уволился с последнего места работы и стал заниматься литературным трудом. Я заключил с различными редакциями и издательствами долгосрочные договоры, которые должны были вполне обеспечить мое существование.

Кроме неточностей, переросших в статье в заведомую ложь, авторы не остановились и перед иными методами. Один из них (Лернер) поехал в Москву и оклеветал меня перед директором Гослитиздата, имеющего со мной длительный договор, с которым я, не подозревая ничего дурного, ознакомил Лернера при нашей беседе. Однако Лернер потребовал расторжения этого договора.

Таким образом авторы статьи действительно постарались оставить меня без работы, лишить заработка, чтоб затем на страницах газеты громить уже плоды собственной деятельности.

Товарищ редактор, я всегда уважал и уважаю газету. Я родился и вырос в семье журналистов, я знаю, что все материалы, публикуемые в газете, всегда тщательно проверяются, что старые события никогда не подаются как

Ь. "Юность" .4 2

81

последние новости. Я знаю, что язык газеты - это праада, и я знаю, наконец, что Вы непримиримы к ошибкам и неточностям, появляющимся в газете.

Возможно, Вы будете последовательны и на сей раз".,

Мне удалось встретиться с одним из авторов фельетона "Окололитературный трутень". Я не раз звонил ему, и, наконец, попросив меня не называть его фамилию, он назначил встречу в редакции "Вечернего Ленинграда". Раньше было такое время, такая ситуация, говорил мой собеседник - пожилой уже человек," теперь другая ситуация. Теперь он понимает, что появление фельетона было ошибкой. И не только его, но и редакции. Он выполнял всего лишь задание, которое было спущено сверху. Тогда он не мог отказаться, тогда было ВРЕМЯ ТАКОЕ. Сейчас время ДРУГОЕ, сегодня он этот фельетон не стал бы печатать, ставить свою подпись. Перемены, происходящие в стране, приветствует, но многое ему трудно принять. Стихи Бродского прочитал недавно. Они ему не очень близки. Слишком много философии, нет прозрачности, они трудны для восприятия. Но это его личное мнение. Ему более по душе другая поэзия. Северянин, например. А в прозе его привлекают яркие произведения тридцатых годов, полные оптимизма. То же и в музыке - прекрасны мелодии Дунаевского. Нельзя чернить те годы. Вес разом, чохом. Репрессии" Были. Но мы их почти не замечали. Вот говорят: по ночам не спали, прислушивались к шагам на лестнице. А он это не помнит. Забирали, конечно. Забирали. Примерно так - один к десяти. На миллионы посчитать" Конечно, много получится...

Но сейчас чернят многое незаслуженно. А тон этих обличений каков! Тон статьи "Окололитературный трутень"? Хм-м... Проверяли ли мы факты, изложенные в статье? Да, проверяли. Нет, он не слышал о том, что некоторые стихи, приписываемые в этом фельетоне Бродскому, на самом деле ему не принадлежат. И о письме, которое написал в ответ на фельетон Бродский, тоже не слышал. Оно до него не дошло. Кстати, после того фельетона "Вечерка" напечатала отклики читателей. И должен вам заметить - не все чернили и поносили Бродского: было и одно письмо в его защиту. И мы его напечатали!

О том, что Лернер ездил с фельетоном к Косолапову в Гослит и там расторгли договоры с Бродским, не слышал... Но слышал, конечно, знает, что уже после суда над Бродским Лернер был осужден за мошенничество. Кто мог подумать, что такой человек, которому верили и большие, знаете, люди, окажется заурядным мошенником..

Да. признаю, напечатание фельетона было ошибкой, но раскаяния, угрызений совести нет. ТОГДА Я ТАК СЧИТАЛ. Теперь считаю по-другому. Что ж мне теперь - выходить на площадь, каяться, голову пеплом посыпать"

Наталья ГРУДИНИНА:

? А знаете, как я занялась делом Бродского" Я ведь не знала до фельетона ни его стихов, ни переводов. Но в фельетоне была помянута и моя бывшая ученица из Дворца пионеров, и ко мне приехала в слезах ее мать и сказала, что теперь ее Марианну из-за этого прорабатывают в университете.

Я обозлилась и позвонила в "Вечерний Ленинград". Один из авторов статьи - Берман,. штатный сотрудник редакции, что-то пробурчал в ответ. А на следующий день меня вызвал Прокофьев и стал кричать: мол, как я смею делать замечания газете горкома партии. Я ответила, что говорю то, что умаю. После чего меня вызвали на секретариат...

Прокофьев был неплохим руководителем, но в последние годы был зачастую нетерпим ко многим молодым. Он напрочь не признавал Евтушенко, например, Вознесенского... Прокофьев был поэтом абсолютно другого направления и не завидовал, а просто не принимал их систему стихослржения. Помню, после обсуждения у нас в Союзе поэзии Евтушенко тот. прижавшись лбом к холодной колонне, стоял и плакал. Я подошла- к нему: "женя, что с тобой"? А он ответил: "Пусть кто угодно кроет меня, но почему Прокофьев" Ведь он же талантливый поэт". Да н Бродский на одной из публичных лекций в США дал достаточно высокую оценку поэзии Прокофьева...

И вот когда мы с Прокофьевым уже окончательно разругались по поводу этой статьи в "Вечерке", мне стали звонить. Позвонила Наташа Долинина, позвонил Эткинд, кто-то еще. В общем, звонило достаточно много людей: "Что ты там одна воюешь" Давай объединяться". И Наташа Долинина принесла мне переводы Галчинского, сделанные Бродским. Я разинула рот, потому что это было сделано на уровне лучших переводов Лозинского, Чуковского. Я поняла, что если человек может вот так делать переводы такого поэта, как Галчинский, то, значит, и сам он поэт настоящий. И я решила выступить на суде. Тунеядцев в ту пору судили обычно судом общественным, но, когда Лернер не смог организовать такой суд, было дано указание - кем" - передать дело в народный суд.

Зоя ТОПОРОВА, адвокат:

? В один из дней 1964 года мне позвонил адвокат Киселев, ныне умерший, и сказал: "Зоя Николаевна, надо защищать поэта. Поэта, которого будут судить за тунеядство. Фамилия его Бродский". Как только он назвал фамилию, я сразу вспомнила фельетон в "Вечернем Ленинграде", который поразил меня своей озлобленностью и агрессивностью, хотя стихов Бродского я не знала и масштаба его, как поэта, конечно, не представляла. Меня поразило вот что: поэта судят за тунеядство!

Дело это должно было буквально через день рассматриваться в народном суде Дзержинского района. Когда я пришла накануне слушания дела в канцелярию суда, чтобы ознакомиться с ним и узнать, каким образом я смогу встретиться с Бродским, то судья Савельева дела мне не дала, сказав, что завтра все сведется к тому, что Бродский будет отправлен на судебно-медицинскую экспертизу, а сейчас он в отделении милиции, и завтра я его увижу.

На следующий день у здания суда толпилось много молодежи. Все были взволнованы. Постепенно эта молодежь заполнила зал заседаний. Вышедшая Савельева удивилась: "Я не понимаю, что за шум, почему столько людей"? И в этот момент появился Бродский в сопровождении милиционера. Я увидела невысокого рыжеватого юношу с приятным лицом...

Из стенограммы Фриды ВИГДОРОВОЙ (заседание народного суда Дзержинского района г. Ленинграда 18 февраля 1964 года):

"СУДЬЯ. Чем вы занимаетесь"

БРОДСКИЙ. Пишу стихи. Перевожу. Я полагаю...

СУДЬЯ. Никаких "я полагаю". Стойте как следует! Не прислоняйтесь к стене! Смотрите на суд! Отвечайте суду как следует! (Мне.) Сейчас же прекратите записывать! А то выведу из зала! (Бродскому.) У вас есть постоянная работа?

БРОДСКИЙ. Я думал, что это постоянная работа

СУДЬЯ. Отвечайте точно!

БРОДСКИЙ. Я писал стихи. Я думал, что они будут напечатаны. Я полагаю...

СУДЬЯ. Нас не интересует "я полагаю". Отвечайте: почему вы не работали"

БРОДСКИЙ. Я работал - я писал стихи.

СУДЬЯ. Нас это не интересует. Нас интересует, с каким учреждением вы были связаны.

БРОДСКИЙ. У меня были договоры с издательством.

СУДЬЯ. Так и отвечайте. У вас договоров достаточно, чтобы прокормиться? Перечислите: какие, от какого числа, на какую сумму?

БРОДСКИЙ. Точно не помню. Все договоры у моего адвоката.

СУДЬЯ. Я спрашиваю вас.

БРОДСКИЙ. В Москве вышли две книги с моими переводами... (Перечисляет.)

СУДЬЯ. Ваш трудовой стаж?

БРОДСКИЙ. Примерно...

СУДЬЯ. Нас не интересует "примерно"!

БРОДСКИЙ. Пять лет.

СУДЬЯ. Где вы работали"

БРОДСКИЙ. На заводе. В геологических партиях СУДЬЯ. Сколько вы работали на заводе? БРОДСКИЙ. Год. СУДЬЯ. Кем?

БРОДСКИЙ. Фрезеровщиком. СУДЬЯ. А вообще какая ваша специальность" БРОДСКИЙ. Поэт. Поэт-переводчик. СУДЬЯ. А кто это признал, что вы поэт" Кто причислил вас к поэтам?

БРОДСКИЙ Никто. (Без вызова.) А кто причислил меня к роду человеческому?

СУДЬЯ. А вы учились этому? БРОДСКИЙ. Чему?

СУДЬЯ. Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят... где учат...

БРОДСКИЙ. Я не думал... я не думал, что это дается образованием.

СУДЬЯ. А чем же?

БРОДСКИЙ. Я думаю, это (растерянно)... от бога...

ЗАЩИТНИК. Прошу суд приобщить к делу характеристику бюро секции переводчиков... Список опубликованных стихотворений... Копии договоров... Телеграмму: "Просим ускорить подписание договора..." (Перечисляет.) И я прошу направить гражданина Бродского на медицинское освидетельствование для заключения о состоянии здоровья и о том, препятствовало ли оно регулярной работе. Кроме того, прошу немедленно освободить гражданина Бродского из-под стражи. Считаю, что он не совершил никаких преступлений и что его содержание под стражей незаконно. Он имеет постоянное место жительства и в любое время может явиться по вызову суда.

Суд удаляется на совещание. А потом возвращается, и судья зачитывает постановление: "Направить на судебно-психиатрическую экспертизу, перед которой поставить вопрос, страдает ли Бродский каким-нибудь психическим заболеванием и препятствует ли это заболевание направлению Бродского в отдаленные местности для принудительного труда. Вернуть материал в милицию для дополнительной проверки его заработка. Учитывая, что из истории болезни видно, что Бродский уклонялся от госпитализации, предложить отделению милиции JA 18 доставить его для прохождения судебно-психиатрической экспертизы".,

СУДЬЯ. Есть у вас вопросы"

БРОДСКИЙ. У меня просьба - дать мне в камеру бумагу и перо.

СУДЬЯ. Это вы просите у начальника милиции. БРОДСКИЙ. Я просил, он отказал. Я прошу бумагу и перо.

СУДЬЯ (смягчаясь). Хорошо, я передам. БРОДСКИЙ. Спасибо.

Когда мы вышли из зала суда, то в коридорах и на лестницах увидели огромное количество людей, особенно молодежи.

СУДЬЯ. Сколько народу! Я не думала, что соберется столько народу! ИЗ ТОЛПЫ. Не каждый день судят поэта! СУДЬЯ. А нам все равно - поэт или не поэт!?

Зоя ТОПОРОВА:

? Я обратилась к судье с просьбой о встрече с подсудимым. Мне в этом было отказано. И Иосифа тут же увели Ко мне подошли его родители. В тот же день я получила разрешение ознакомиться с делом, которое начиналось с фельетона в "Вечерке". Примечательна была характеристика жэка: "И. А. Бродский нигде не работает, не учится. Сообщаем также (со слов жильцов), что он периодически исчезает из дома на 2"3 недели".,

Через 8 или 10 дней меня оповестили, что дело слушается в помещении клуба строителей на Фонтанке, 22. Я приехала заранее и получила возможность встретиться с Бродским. Он мне сказал, что не признает себя виновным, а занимался он тем, чем ему надлежит заниматься," поэзией.

Надо сказать, что еще до слушания дела в нем стали принимать участие многие видные писатели. Одним из первых ко мне пришло письмо от К. И. Чуковского и С. Я. Маршака, в котором они блестяще характеризовали Бродского как переводчика. Были и звонки по телефону. Вот тогда я и составила представление о масштабе его дарования. Очень горячее участие в судьбе поэта принимали писательницы Фрида Вигдорова и Наталья Грудинина.

В день повторного слушания дела, когда я подошла к клубу, я была еще более удивлена, чем в первый раз. Около входа роится народ, тут же милиция. Аудитория вся разбивалась на два лагеря: с одной стороны, дружинники и, кажется, сезонные рабочие, привезенные на суд, крайне агрессивно настроенные, а с другой - молодые поэты, люди искусства, интеллигенция. Еще до процесса мне сообщили, что несколько писателей хотят быть свидетелями по этому делу. Я подала заявление, и они были вызваны в качестве свидетелей.

Иосифа привели милиционеры. Был он очень спокоен. Держался хорошо, с большим достоинством, не чувствовалось, что подавлен. Зал к этому времени был полон. В первых рядах сидели дружинники, записывающие все на магнитофон. И тут же находилась Фрида Вигдорова, которая стенографировала ход процесса. Это та стенограмма, которая сохранилась до настоящего времени. Она абсолютно подлинная. Я свидетельствую как участник.

Из стенограммы Фриды ВИГДОРОВОЙ (судебное заседание 13 марта 1964 года):

"Заключение экспертизы гласит: в наличии психопатические черты характера, но трудоспособен. Поэтому могут быть применены меры административного порядка.

Идущих на суд встречает объявление: СУД НАД ТУНЕЯДЦЕМ БРОДСКИМ. Большой зал клуба строителей полон народа.

? Встать! Суд идет!

Судья Савельева спрашивает у Бродского, какие у него есть ходатайства к суду. Выясняется, что ни перед первым судом, ни сейчас он не был ознакомлен с делом. Судья объявляет перерыв. Бродского уводят для того, чтобы он смог ознакомиться с делом. Через некоторое время его приводят, и он говорит, что стихи на страницах 141, 143, 155, 200, 234 (перечисляет) ему не принадлежат. Кроме того, просит не приобщать к делу дневник, который он вел в 1956 году, то есть тогда, когда ему было 16 лет. Защитница присоединяется к этой просьбе.

СУДЬЯ. В части так называемых его стихов учтем, а в части его личной тетради - изымать ее нет надобности. Гражданин Бродский, с 1956 года вы переменили 13 мест работы. Вы работали на заводе год, а потом полгода не работали. Летом были в геологической партии, а потом 4 месяца не работали... (Перечисляет места работы и следовавшие затем перерывы.) Объясните суду, почему вы в перерывах не работали и вели паразитический образ жизни"

БРОДСКИЙ. Я в перерывах работал Я занимался тем, чем занимаюсь и сейчас: я писал стихи

СУДЬЯ. Значит, вы писали свои так называемые стихи" А что полезного в том. что вы часто меняли место работы"

БРОДСКИЙ. Я начал работать в 15 лет. Мне все было интересно. Я менял работу потому, что хотел как можно больше знать о жизни и людях

СУДЬЯ. А что вы сделали полезного для Родины"

БРОДСКИЙ. Я писал стихи - это моя работа. Я убежден... я верю, что то, что я написал, сослужит людям службу, и не только сейчас, но и будущим поколениям.

ГОЛОС ИЗ ПУБЛИКИ. Подумаешь! Воображает!

ДРУГОЙ ГОЛОС. Он поэт. Он должен так думать.

СУДЬЯ. Значит, вы думаете, что ваши так называемые стихи приносят людям пользу?

БРОДСКИЙ. А почему вы говорите про стихи "так называемые??

СУДЬЯ. Мы называем ваши стихн "так называемые" потому, что иного понятия о них у нас нет.

СОРОКИН (общественный обвинитель). Вы говорите про будущие, поколения. Вы что, считаете, что вас сейчас не понимают"

БРОДСКИЙ. Я этого не сказал. Просто мои стихн еще не опубликованы, и люди их еще не знают.

СОРОКИН. Вы считаете, что если бы их знали, то признали бы"

БРОДСКИЙ. Да.

СОРОКИН. Вы говорите, что у вас сильно развита любознательность. Почему же вы не захотели служить в Советской Армии" _

БРОДСКИЙ. Я не буду отвечать на такие вопросы.

СУДЬЯ. Отвечайте!

БРОДСКИЙ. Я был освобожден от военной службы. Не "не захотел", а был освобожден. Это разные вещи. Меня освобождали дважды. В первый раз потому, что болел отец, во второй раз из-за моей болезни.

СОРОКИН. Можно ли жнть на те суммы, что вы зарабатываете?

БРОДСКИЙ. Можно. Находясь в тюрьме, я каждый раз расписывался в том, что на меня израсходовано в день 40 копеек. А я зарабатывал больше, чем по 40 копеек в день.

СОРОКИН; Но надо же обуваться, одеваться.

БРОДСКИЙ. У меня один костюм - старый, но уж какой есть. И другого мне не надо.

АДВОКАТ. Оценивали ли ваши стихи специалисты"

БРОДСКИЙ. Да. Чуковский и Маршак очень хорошо говорили о моих переводах. Лучше, чем я заслуживаю.

АДВОКАТ. Была ли у вас связь с секцией переводов Союза писателей"

БРОДСКИЙ. Да. Я выступал в альманахе, который называстся "Впервые на русском языке", и читал переводы с польского.

СУДЬЯ (защитнице). Вы должны спрашивать его о полезной работе, а вы спрашиваете о выступлениях.

АДВОКАТ. Его переводы и есть его полезная работа.

СУДЬЯ. Лучше, Бродский, объясните суду, почему вы в перерывах между работами не трудились.

БРОДСКИЙ. Я работал. Я писал стихи.

СУДЬЯ. Но это не мешало вам трудиться.

БРОДСКИЙ. Я трудился. Я писал стихи.

СУДЬЯ. Но ведь есть люди, которые работают на заводе и пишут стихи. Что вам мешало так поступать'5

БРОДСКИЙ. Но ведь люди не похожи друг на друга. Даже цветом волос, выражением лица..

СУДЬЯ. Это не ваше открытие. Это всем известно. А лучше объясните, как расценить ваше участие в нашем великом поступательном движении к коммунизму?

БРОДСКИЙ. Строительство коммунизма - это не только стояние у станка и пахота земли. Это и интеллигентный труд, который...

СУДЬЯ. Оставьте высокие фразы! Лучше ответьте, как вы думаете строить свою трудовую деятельность на будущее.

БРОДСКИЙ. Я хотел писать стнхн и переводить. Но если это противоречит каким-то общепринятым нормам, я поступлю на постоянную работу и все равно буду писать стихи.

СОРОКИН. Как вы могли самостоятельно, не используя чужой труд, сделать перевод с сербского"

БРОДСКИЙ. Вы задаете вопрос невежественно. Договор иногда предполагает подстрочник. Я знаю польский, сербский знаю меньше, но это родственные языки, и с помощью подстрочника я смог сделать свой перевод".,

Стенограмма, которую самоотверженно вела на суде Фрида Вигдорова (она делала это открыто, на глазах v судьи, и та нервничала, требовала, чтобы она прекратила записывать - "Я не знаю, что вы там записываете"," а кто-то из зала крикнул даже, что записи надо отнять), стала бесценным свидетельством этой постыдной судебной инсценировки. И недаром те. кто читал и распространял стенограмму Вигдоровой. подвергались в те годы преследованиям. Приведу лишь одну историю.

Галина ГЛУШАНОК, филолог:

? Сразу должна сказать: я не была знакома с Иосифом Александровичем Бродским и даже никогда его не видела. Я - другое, младшее поколение. В 1964 году я училась в 9-м классе. На моем столе лежали томики Пушкина, только что воплотившаяся в книгу Цветаева и машинопись стихов Бродского: "Пилигримы", "Стансы".,..

Ни страны, ни иогоста Не хочу выбирать. На Васильевский остров Я приду умирать...

Эти строки для меня сейчас не столько ранний Бродский, сколько моя юность. Я училась в вечерней школе, а днем работала лаборанткой в школе Дома офицеров (в этом здании проходило "ленинградское дело", а дом Мурузи, где жил Бродский, был тут же, рядом, но все это я узнала позже). Вскоре мне стало известно, что поэт, чьи стихи мы переписывали, обвинен в тунеядстве и выслан из города. По городу ходила стенограмма этого нелепого процесса в записи Фриды Вигдоровой. Стенограмма ошеломила настолько, что, придя на работу, я прочитала ее всем сидящим в комнате и тут же перепечатала.

Вечером того же дня мне позвонила одна из сотрудниц. Она предупредила - на меня донесли, я буду вызвана. И первый раз в жизни я испытала чувство не просто страха, а особого страха, мне до тех пор незнакомого. (Сколько раз потом этот страх повторится! В 1974 году вызывали друзей, слушавших у меня песни Галича. В 1984 году мне был предъявлен криминальный список книг: Оруэлл, Солженицын, Набоков, Надежда Мандельштам, стихи Бродского. "В 37-м году мы бы ее давно расстреляли," сказали в КГБ обо мне моей подруге," а сейчас с ней еще возимся..."

Вызванная на следующий день в кабинет директора школы, я должна была в присутствии нескольких незнакомых лиц дать объяснение по поводу своего "антисоветского поступка" - кто дал мне стенограмму, кому (перепечатав на служебной машинке!) эти экземпляры раздала" имена, фамилии, адреса... В тот же день я была уволена "по собственному желанию". На следующий день в школу была вызвана моя мать. Видимо, учитывая мой незрелый возраст, со мной обошлись довольно "г,уманно" Шли 60-е годы. Впоследствии все было уже не так мягко...

Прошло двадцать лет. Стихи Бродского прорывались к нам: "Письма римскому другу", "Часть речи". Как-то вечером ко мне пришел американский студент и" с порога - стал читать Баратынского, Вяземского, Блока. У меня сидели гости. Все онемели. Удивительно было слышать знакомые строки, читавшиеся с легким иностранным акцентом. У гостя было почему-то русское имя - Андрей И оказалось, что он занимается у Иосифа Бродского в семинаре русской поэзии двадцатого века. Андрей рассказал, как на какой-то литературоведческой конференции Бродский делал доклад о пушкинском "Вновь я посетил...". Начал читать эти пушкинские строки по-русски и не смог - дрогнул голос, сжалось сердце, прошедшее через два инфаркта...

Я вспомнила о том. что 19 октября 1836 года Пушкин не смог дочитать свои стихи к двадцатипятилетию основания лицея - стихи о своем поколении и о своем веке...

В каком же одичании еще пребывало наше общество в начале шестидесятых годов, сколь робкой была хрущевская оттепель, если не в какой-нибудь Тмутаракани, а в моем городе - в Ленинграде! - был затеян процесс, на котором свидетели защиты тщетно доказывали, что нельзя топтать художника, который не стремится к обогащению, а занят лишь самовыражением. После того, как профессор института имени Герцена, литературовед и переводчик Владимир Адмони сказал, что указ, по которому привлечен к ответственности Бродский, направлен против тех, кто мало работает, а не против тех, кто мало зарабатывает, заседатель Тяглый задал ему "коварный" вопрос: где и на каких иностранных языках Бродский читал свои переводы" Профессор не смог сдержать улыбки: заседатель, как выяснилось, не понимал, что Бродский переводит с иностранных языков на русский... Но многоопытная судья поспешила "поставить на место" свидетеля. Цитирую стенограмму - полюбуйтесь, как это было сделано:

"СУДЬЯ. Если вас спрашивает простой человек, вы должны ему объяснить, а не улыбаться.

АДМОНИ. Я и объясняю, что переводит он с польского и сербского на русский.

СУДЬЯ. Говорите суду, а не публике.

АДМОНИ. Прошу простить меня. Это профессиональная привычка - говорить, обращаясь к аудитории".,

И другой известный литературовед и переводчик, также преподававший в институте имени Герцена, Ефим Эткинд, говорил на суде, что при высочайшей стихотворной технике Бродского тому ничто не мешало бы халтурить и зарабатывать много денег, если бы он был менее требователен к себе. А Наталья Грудинина предложила - к неудовольствию судьи - такую формулировку: "Разница между тунеядцем и молодым поэтом в том, что тунеядец не работает и ест, а молодой поэт работает, но не всегда ест". Тут вновь отличился уже упомянутый заседатель:

ТЯГЛЫЙ. Вы сами когда-нибудь лично видели, как он трудится над стихами, или он пользовался чужим трудом?

ГРУДИНИНА. Я не видела, как Бродский сидит и пишет. Но я не видела и как Шолохов сидит за письменным столом и пишет. Однако это не значит, что...

СУДЬЯ. Неудобно сравнивать Бродского и Шолохова..."

В тот день - в зале судебного заседания(?!) - были впервые сопряжены эти два имени которые соседствуют ныне в списке нобелевских лауреатов. Провиденье Натальи Грудининой"

Телеграмма Дмитрия ШОСТАКОВИЧА, посланная в адрес суда, но не оглашенная на процессе:

"Я очень прошу суд при разборе дела поэта Бродского учесть следующее обстоятельство: Бродский обладает огромным талантом. Творческой судьбой Бродского, его воспитанием обязан заняться Союз (писателей." Н. Я.). Думается, что суд должен вынести именно такое решение".,

Каждый из свидетелей обвинения начинал с того, что с Бродским он незнаком, впервые увидел его здесь, в зале суда, но тем не менее...

Я разыскал одного из этих свидетелей - бывшего заместителя директора Эрмитажа по хозяйственной части Ф. О. Логунова, ныне пенсионера Он не одобряет тот суд.

на котором - и он несколько раз это подчеркивал - он ничего плохого о Бродском не говорил (стенограмма свидетельствует, что Логунов действительно не очень клеймил Бродского, настойчиво советовал ему брать пример с Олега Шестинского - ив учебе, и в труде). Как на суде оказался? Вызвали в Дзержинский райком партии, сказали, что Бродский одно время работал в хозчасти Эрмитажа, и он не смог отказаться... Я рад написать, Федор Осипович, что вы стыдитесь сегодня своего малодушия.

А члена Союза писателей Воеводина, который называл Бродского автором "полупохабных эпиграмм? (я поминал уже, что без всяких на то оснований Бродскому приписывалась хлесткая эпиграмма на Прокофьева) и который самозванно выступал на суде от имени комиссии по работе с молодыми авторами, уже нет в живых. Но сразу после суда он проговорился Грудининой, что получил указание Прокофьева выступить от имени комиссии. "Мне сказали, и я сделал," говорил он." Я - солдат".,

Тем же манером, надо думать, были подобраны и остальные свидетели обвинения. Трубоукладчик Денисов говорил от имени рабочих, что никто не знает поэта Бродского - прочитав "Вечерний Ленинград", он ходил по библиотекам, но книг Бродского не нашел... Начальник Дома обороны Смирнов клеймил Бродского за то, что он не накапливает материальные ценности, и выражал опасение, что нам долго еще не построить коммунизм, если все граждане последуют примеру Бродского - не захотят "накапливать".,.. Настаивал, чтобы подсудимый изменил "многие свои мысли". Бродский спросил этого свидетеля, что дает ему право так говорить о нем.

"СМИРНОВ. Я познакомился с вашим личным дневником.

БРОДСКИЙ. На каком основании" СУДЬЯ. Я снимаю этот вопрос".,

Другой свидетель, пенсионер Николаев, утверждал, что его сын, начитавшись Бродского, тоже не хочет работать, что стихи Бродского "позорные и антисоветские". Но судья не дала развенчать и этого свидетеля:

"БРОДСКИЙ (Николаеву). Назовите мои антисоветские стихи. Скажите хоть строчку из них.

СУДЬЯ. Цитировать не позволю".,

Ужасными, развращающими молодежь называла стихи Бродского и Ромашова преподавательница марксизма-ленинизма в училище имени Мухиной. Столь "ужасными", что, отвечая на вопрос адвоката, она воскликнула: "Не считаю возможным их повторить!?

Этот фарс завершился тем, что общественный обвинитель Сорокин, не стесняясь в выражениях (его первая фраза: "Бродского защищают прощелыги, тунеядцы, мокрицы и жучки!", потребовал выселить поэта из города-героя. Это было предрешено, и суд лишь для проформы выслушал речь адвоката...

Игорь ИНОВ, поэт, переводчик:

? Не помню всех, кто, тревожась и негодуя, расположился тогда вместе со мной на откидных сиденьях в зале суда на Фонтанке, там, где некогда помещалось сыскное ведомство российского предберия Бенкендорфа (сомнительная преемственность - иет чтобы устроить в этих желтых строениях, к примеру, музей декабризма!), но там были и покойная ныие Н. Долинина, и Е. Эткинд, впоследствии "р,азоблаченный" хранитель рукописей А. Солженицына, знаток европейских литератур, блестящий стилист и оратор, переводчик, волею "застойных" обстоятельств ставший профессором Сорбонны *...

Перед нами разыгрывался трагический фарс из числа тех, фииал которых нетрудно угадать в самом начале. Тягостное, унизительное сознание этой предрешенности, зряшности каких бы то ни было разумных доводов, беспомощности как самого обвиняемого, так и тех, кто был убежден в несостоятельности предъявленного ему обвинения, усугубляло мою взбудораженность, мое глухое возмущение тенденциозной напраслиной, возводимой на того, кто, как и я, как десятки других молодых тогда писателей, живописцев, музыкантов, барахтался в тине всевозможных запретов и регламентации, в том числе эстетических...

Зоя ТОПОРОВА:

? Бродский замечательно сказал свое последнее слово. Там было: "Я не только не тунеядец, а поэт, который прославит свою Родину". В этот момент судья, заседатели, все почти - загоготали. Надо сказать, что весь процесс шел бурно. С одной стороны - реплики этих молодчиков, которых привели в суд (кстати, они гоготали и шумели в самых неподходящих местах, например, когда Бродский сказал, что переводит по подстрочнику - это почему-то вызвало необыкновенное оживление среди них), а также были выкрики и сочувствующих, причем нескольких из них вывели из зала. В частности, вывели из зала тетку Бродского, актрису. Нескольких человек увезли на ?черном вороне".,

Но Бродский держался очень хорошо. Он ии разу не вышел из себя, с большим достоинством говорил -о том, что он поэт.

Был уже, наверное, поздний вечер, когда был вынесен этот страшный приговор - пять лет ссылки. Часть зала аплодировала, другие громко возмущались. Тут же началась потасовка, а дальнейшее помню смутно, поскольку была подавлена случившимся. Но все же я подошла к Бродскому и сказала: "Иосиф Александрович, этот приговор в силе не останется, он будет отменен"(мне впоследствии ставили это в вину, я имела неприятности). Он мне ответил: "Я тоже на это надеюсь". Я сказала: "Мы все сделаем, будем писать, и приговор таким не останется, будьте уверены". И его увели. Вот так завершилось это позорное судилище.

И начались хлопоты. С Александром Ивановичем Бродским, отцом Иосифа (он был фотокорреспондентом, его уже нет в живых), мы обратились к председателю городского суда. Но тот сказал Александру Ивановичу: "Поезжайте в Москву, может быть, там вы добьетесь справедливости". То есть даже председатель был связан по рукам и ногам, видимо, настолько жесткой была установка обкома. Даже он ничего не мог поделать.

Из письма Корнея ЧУКОВСКОГО Генеральному прокурору СССР:

"Дело, глубоко встревожившее интеллигенцию нашу, надеюсь, будет решено справедливо. Я, как человек, общавшийся с Западом, не ногу нс скорбеть о том, какой огромный ущерб в глазах наших зарубежных друзей нанесло "д,ело Бродского" престижу советского правосудия".,

Из письма Е. ЭТКИНДА - А. ПРОКОФЬЕВУ: "На другой день после суда, 14 марта, в газете "Вечерний Ленинград" было сказано, что я - в числе других товарищей - "с пеной у рта" защищал тунеядца, а в "Смене" от 15 марта было написано, что я, как и другие свидетели, пытался "всячески обелить Бродского, представить его как невинно страдающего непризнанного гения". После этих строк в "Смене" следует фраза: "На какие только измышления не пускались они!? Заявляю со всей категоричностью, что эта характеристика моего выступления ложна. Я не пускался ни на какие измышления - если бы это было так, меня следовало бы призвать к уголовной ответственности по статье 181 У. К. за дачу ложных показаний суду... Считаю, что заметки "Вечернего Ленинграда" и в особенности "Смены" содержат тенденциозную характеристику моих показаний и дезинформируют общественное мнение..." Наталья ГРУДИНИНА:

? В адрес писателей, свидетелей защиты, суд вынес частное определение. Публично оно не оглашалось. Это было сделано за нашей спиной. На секретариате Прокофьев зачитал явные фальшивки - наши показания на суде, кем-то основательно передернутые," и нам вынесли выговоры, а меня освободили от руководства молодыми на заводе "Светлана", в клубе "Дерзание" во Дворце пионеров.

Но Ахматова в это время написала письмо в ЦК партии, а Гранин, как председатель комиссии по работе с молодыми, направил письмо Генеральному прокурору СССР, в котором сообщил, что никакого отношения к осуждающим оценкам личности и творчества Бродского комиссия не имеет.

Фрида Вигдорова разослала свою стенограмму в редакции всех литературных журналов, но опубликовать ее никому в ту пору не удалось. Или, скажем так, никто не решился на это.

Прокофьев как-то приехал к Расулу Гамзатову, где застал и Твардовского, и стал жаловаться, что из-за такого "тунеядца" у него неприятности, писатели настроены против него (демарш по делу Бродского предпринял даже' Жан Поль

Сартр). Твардовский ему ответил: "Ты предал цех поэтов". Это со слов Якова Козловского.

Бродский уже год находился в ссылке, а Генеральный прокурор, затребовав дело, продолжал держать его у себя. Тут я поехала в Москву и зашла к Николаю Грибачеву, который посоветовал мне обратиться с письмом к заведующему отделом административных органов ЦК партии Миронову. Я взбеленилась. Говорю, что в городской прокуратуре Ленинграда слышала о том, что Миронов сказал: мол, мало дали, пусть радуется, что пять лет, а не десять...

И письмо Миронову я начала очень дерзко: "Поскольку высказанное вами мнение по делу Бродского перекрыло все нормальные пути прокурорского надзора, то вы можете считать себя виновным в том, что молодежь Ленинграда несет тяжелые идеологические потери". И далее изложила кратко суть дела и уехала в Ленинград, честно сказать, безо всякой надежды. И вдруг в моей квартире раздался звонок из ЦК: "С вами будет говорить товарищ Миронов".,.. Господи, как он на меня орал: "То есть как это вы пишете, что я во всем виноват! Не знаю я этого дела толком! У вас есть Толстиков, у вас есть Попов, почему вы к ним не обращаетесь, а ко мне?? Я говорю: "Потому, что они не принимают по этому делу". Миронов орет: "И почему вы считаете, что вы одна правы! Было следствие, был прокурор. Они, значит, все не правы, а вы правы"!? Я сказала: "Знаете, вас кто-то дезинформировал. Ведь ои судился не по статье, а по Указу. Следствия этот Указ ие предусматривает. Прокурора тоже ие предусматривает. Вот потому, что ничего этого не было, и имела место клевета". Знаете, тут ои захлебнулся: "То есть как по Указу" Мне доложили, что по статье!?

Через несколько дней после разговора с Мироновым позвонил Маляров (заместитель Генерального прокурора). Ои назначил мне встречу. Я приехала в Москву. Он спросил меня: "Скажите, как по-вашему: стихи Бродского советские или антисоветские?? Я говорю, что ни то, ни другое. Они ад-мирные "Вот и мне так кажется," говорит," многие из иих мне нравятся". Я говорю, что надо положить этому мерзкому делу конец. Если такое допустить с молодым поэтом, то где гарантия, что скоро всех писателей ие пересажают за тунеядство" Он пропускает все мои сеитеиции и говорит: пускай вот несколько человек писателей напншут письмо вроде поручительства, что Бродского будут воспитывать, что правонарушений никаких с его стороны не будет. И мы его отпустим.

Я говорю: как же так? Ведь это компромисс. Я сказала, что мне нужно посоветоваться, и поехала к Лидии Кориеев-не Чуковской, а от нее мы поехали к Кориею Ивановичу. Чуковский подписал это письмо и послал к Паустовскому. Всего письмо подписало около двадцати человек: Ахматова, Копелев, Семенов, Гранин, Маршак - как и Вигдорова, он умер, не дождавшись освобождения Бродского...

Ну вот, мы написали это письмо и стали ждать: чем это все кончится? В это время гибнет в авиакатастрофе Миронов. Однако спустя две недели в Ленинград приехала комиссия из трех человек - от союзной прокуратуры, от Верховного суда СССР, от союзного КГБ. И после этого пришло долгожданное решение: Бродского освободить, ограничившись отбытым.

Зоя ТОПОРОВА:

? Иосиф мне потом рассказывал, что на месте поселения его не очень утруждали физической работой, и он много писал. Как ии парадоксально, эти годы были для него очень и очень плодотворными. Да и суд способствовал тому, что его имя пошло вширь. Даже его родители, как мие кажется, до суда смотрели на него как на неудачника. А когда они увидели, как за него вступились писатели, поняли, что представляет собой их сын. К Иосифу ездили в ссылку друзья, ему писали. Через год и два месяца был вынесен протест Генеральным прокурором, суть его такова: мол, он еще молод, работал, но, конечно, недостаточно. Приговор является чрезмерно суровым, поэтому следует ограничиться отбытым. Такой вот половинчатый протест. Отпустить, но без реабилитации

Наталья ГРУДИНИНА

? А не отменили приговор вот почему - тогда в глупом положении было бы партийное руководство Ленинграда с Толстиковым во главе. Ведь Толстиков даже на партактиве позволял себе черт зиает что говорить о Бродском...

Уже после своего освобождения Бродский как-то приехал ко мне почитать стихи. Он приезжал в любое время: просто почитать стихи. А у меня лежала дочь с невыявлснным диагнозом и высокой температурой. Я готовилась к тому, что мне назавтра ее нужно везти в больницу. Оська посмотрел на нее и говорит: "Я ухожу, ухожу, не до стихов, не до стихов". И ушел. А потом мне всю ночь звонили какие-то профессора. Оська ночью будил людей и говорил: "Я - Бродский (а Бродского уже все зиали), нужно помочь одной женщине. У иее дочь больна". И тут же приехала специалист-фтизиатр, обнаружила скрытую форму крупозного воспаления легких и дала сразу очень сильный антибиотик. Еще чуть-чуть, и я могла бы потерять дочь. Вот какой человек Оська Бродский.

Удалось ли мне выяснить, кем и с какой целью была затеяна расправа над поэтом? Вроде бы да. Но чем дальше я вел свое частное расследование, тем яснее сознавал, что только сам Лернер смог бы "д,ать показания", чего ради он преследовал Бродского. Но жив ли Лернер, которому должно было быть уже не меньше семидесяти" Горсправка дала ответ: Яков Михайлович Лернер в Ленинграде не проживает. Мой давний знакомый, работник милиции, нашел, правда, в служебной картотеке (картотеке судимьос) семидесятилетнего Якова Моисеевича Лернера. А вдруг тот" Я записал адрес и поехал к этому Лернеру. Дверь открыла немолодая женщина.

? Простите, Якова Михайловича можно увидеть" Нимало не удивившись тому, что я "перепутал" отчество, она ответила:

? Его сейчас нет, он дежурит в дружине.

Было неправдоподобно, фантастично, что и спустя четверть века Лернер по-прежнему пребывал, как говорится, на страже порядка...

На крыльце кооперативного дома я увидел респектабельного вида мужчину, вся грудь которого была в орденах.

? Яков Михайлович" - спросил я, уже точно зная, что не ошибся.

? Прошу вас, пройдемте,? широким жестом он указал на входную дверь.

Ей-богу, в тот момент у меня возникло ощущение, что все эти годы он ждал моего визита... Яков Михайлович тем временем тщательно проверял мое удостоверение...

Да, он готов много чего порассказать о том деле. Более того, у него существуют почти все документы... А то, что Бродскому дали Нобелевскую премию, это еще ничего не значит, это еще будущее покажет. Вот везде пишут: русский поэт. Да ведь он ненавидел Родину! И свидетельства на этот счет имеются: копии дневников Бродского, выписки из его писем. И еще кое-какие материалы... И хоть к стенке ставьте - все равно скажу: Бродский вел себя в те годы антисоветски. Вот его и судили за это, а не за стихи. А ведь сколько дружина и он лично возились с Бродским. Сколько его воспитывали, а он все равно с компанией дружков выходил на улицы, на площадь перед Русским музеем, выкрикивал антисоветские лозунги. А что он про того же Карла Маркса говорил... Я не перебивал, не опровергал Лернера (мне было известно, что даже за рубежом Бродский отказывался мазать свою Родину дегтем) - пусть выскажется до конца.

Лернер показал мне три объемистых папки. "Документы"," сказал он. Показывая какие-то стихи, вклеенные в "д,осье", утверждает, что они принадлежат Бродскому. Читаю их и недоумеваю: какой графоман мог написать такое? Но мой собеседник настаивает: "Это творение Иосифа". Среди прочих материалов подклеена и недавняя статья из "Вечернего Ленинграда", рассказывающая правду о деле Бродского. Вся она испещрена пометками Лернера.

Ведь автор статьи Мазо, смотрите, пишет (Лернер кипятится), что когда боролись за освобождение Бродского, так ездили друг к другу писатели, письма составляли. Чуковский и все остальные. А на самом деле... это мы, 12-я дружина, добились освобождения Бродского. Вот, пожалуйста, наше ходатайство от 12 июня 1965 года на имя прокурора города. Это мы поднимаем вопрос о его досрочном освобождении. Поздновато" Да нет, в самый раз. А добивались мы этого потому, что надеялись - Бродский исправился. Кстати, там же мы просим "проверить материалы, связанные с распространением лживой стенограммы". И сейчас утверждаю: стенограмма Вигдоровой лживая. У меня все записано на пленку. Сейчас у меня ее нет - я ее весной... отослал в Верховный Совет Громыко. Вот уведомление о получении. Так что еще разберутся!

Теперь меня хотят сделать гонителем поэта, а я вам документы покажу: вот, пожалуйста - Представление прокурора Дзержинского района от 20 мая 1963 года в адрес суда общественности Союза писателей СССР. При чем тут Лернер"Вот оно - "Представление о выселении из Ленинграда уклоняющегося от общественно-полезного труда гражданина Бродского И. А.". Ведь там делается четкий вывод: "учитывая антиобщественный характер поведения Бродского, выселить на спецпоселение". Вот вам отношение заведующего отделом комсомольского оперотряда Ленинграда Г. Иванова в мой адрес с просьбой "подготовить материалы и провести общественный суд над Бродским". Этот документ датирован 23 октября 1963 года. А вот и протокол заседания секретариата Союза писателей, где председательствовал Прокофьев. Первое: зачитали представление прокурора Дзержинского района. Второе: Я. Лернер дал характеристику Бродскому. Третье: Я. Лернер просит выделить 4?6 писателей для участия в суде. Постановили: согласиться с мнением прокурора, выделить и т. д. Вот так было. А то сейчас все хотят свалить на Лернера.

Я не знаю, что там за океаном Бродский пишет, с этим еще разберутся. А тогда... Тогда ведь он языков не знал! Как мог переводить"!. А я скажу, как... Платил кое-кому... Ему и переводили... Деньги откуда? Да у него их было - ого1 Однажды, уже незадолго до суда, предложил мне Бродский... 20 тысяч, лишь бы я от него отстал. Надо было взять, а потом к прокурору. Отпустил, пожалел мальчишку. Я с ним много возился, воспитывал. А теперь все на меня хотят свалить, дескать, такой мерзавец. Мы вообще всегда вежливо с ним обращались, а он часто нас посылал куда подальше. Даже на суде повторял все любимое свое выражение: плевать я на вас хотел! Нет этого в стенограмме? Я же и говорю, что она фальшивая! Многие ее подтверждают" Адвокат и другие участники" Ничего, у меня-то пленка есть, и я тоже людей могу выставить!

Несколько раз во время нашего разговора Якову Михайловичу кто-то звонил. Вешая трубку, Лернер мне сообщал: это из редакции, замредактора. Или: это генерал меня беспокоил. Все это попахивало дешевой театральщиной.

В досье Лернера я обнаружил уникальные фотографии: кто-то из его окружения запечатлел ход суда над поэтом. И Яков Михайлович... дал мне эти фото переснять. Просил, если буду публиковать, непременно отметить: фотографии сделаны Я. Лернером. Увы, Яков Михайлович, выполнить вашу просьбу не могу. Вы тоже запечатлены на одном из снимков: ну не сами же вы себя снимали! Но за снимки - спасибо.

На прощание Я. М. сообщил, что сейчас у него в Москве "идет" книга. А вообще он сам хочет написать всю правду о Бродском. И напишет - ответит всем, кто пытается его очернить. На этом мы расстались. Дверь с табличкой "Председатель Совета ветеранов войны и труда микрорайона Я. Лернер"захлопнулась.

Лернер сообщил мне, что жива и судья Савельева, которую я тщетно искал все это время. Более того, он пообещал устроить встречу с Савельевой, недавно он разговаривал с ее сестрой...

Но, провисев весь следующий день на телефоне, я сам добрался до сестры Савельевой. Еще через неделю мне удалось наконец услышать голос Екатерины Александровны. От встречи она уклонилась - беседовали по телефону. Савельева, ныне уже пенсионерка, сразу же заявила.что процесс был абсолютно законным. Давления на нее и на суд никто не оказывал. В деле были документы, доказывающие, что Бродский не мог существовать на те деньги, которые периодически зарабатывал. Имелись и протоколы приводов в дружину "Гипрошахта". Считает, что этот суд пошел ему на пользу, благотворно сказался на его поэтическом развитии. И сейчас он даже получил Нобелевскую премию - что ж, честь ему и хвала!

Столь же "плодотворно" побеседовал я с адвокатом С. Е. Соловьевым, с 1963 по 1982 год возглавлявшим прокуратуру Ленинграда. Он убеждал меня, что не помнит дела Бродского, никогда не встречал даже такой фамилии...

Не сразу вспомнил об этом процессе и тогдашний секретарь обкома Василий Сергеевич Толстиков. Мой визит его не обрадовал, но минут десять - через порог - мы поговорили. Он не удержался все же от того, чтобы прокомментировать Нобелевскую премию Бродского.

? Как же - знаю, слышал! А вы скажите мне - кому дают эти премии" Вот Солженицын получил - так ведь он изменник, сдался в плен немцам. Вот кому эти премии дают! Стихи Бродского того времени читал. Ну, разве это стихи! Высоко оценивали Маршак, Чуковский, Шостакович? А как оценивали-то... Подошли к тому же Шостаковичу - мол, подпишите, надо выручать юное дарование. Он и подмахнул. Вот Горбовский писал хорошие стихи! Ко мне пришли тогда Гранин. Кетлинская, еще кто-то. Мы прочитали и поняли, что надо печатать. И" опубликовали! А Бродский сидел на шее у родителей, да и стихи его были мало похожи на стихи...

И лишь Александр Александрович Костаков, бывший прокурор Дзержинского района, не стал сетовать на плохую память.

Он не стал умалчивать, что составил Представление в адрес суда общественности Союза писателей, где рекомендовалось судить Бродского по Указу и выселить из города. На основе каких документов прокурор составил столь суровое Представление? Информация пришла из разных источ никое. Существовали проверки Дзержинского РУВД" по ним выходило, что Бродский длительное время не работал Еще одно обстоятельство, рассказывает Александр Александрович," по тогдашним нравам общественность как бы превалировала над законом. Скажем, дружина Лернера и, в частности, он сам, были вездесущи - запросто заходили в райком, к тому же секретарю райкома Косаревой. У них был набор всевозможных удостоверений - общественного помощника прокурора, следователя и т. д. которые через какое-то время я упразднил. Они были абсолютно незаконными. Кстати, в отношении тех же дружинников Лернера возбуждались уголовные дела. Иногда эти люди выступали в роли грабителей. Но тем не менее Лернер и его команда, заручившись поддержкой райкома, процветали. Вот и приходилось общаться с этими людьми, которые мне не внушали ни симпатии, ни доверия. Лернер как раз и притаскивал мне компромат на Бродского. К тому же, должен сказать определенно: на меня оказывали давление райком, Союз писателей. Комитет госбезопасности и даже прокуратура города в лице тогдашнего заместителя прокурора Ленинграда Караськова. Вся эта "кухня" мне не нравилась, но... Когда уже был назначен день суда, заместитель прокурора города Караськов очень хотел, чтобы я принял участие в нем, поддержал своим авторитетом процесс. Но я сумел уклониться от этого, сославшись на более важные дела... По мнению Костикова, суд над поэтом и то, что его потом "вытряхнули" из нашей страны," звенья одной цепи

Зоя ТОПОРОВА:

? Обстоятельства его отъезда, конечно, очень тяжелые. Уехал он в вельветовых тапочках и с двумя апельсинами в кармане, которые ему дала мать. Он безумно переживал свой отъезд, не хотел уезжать.

Истинный поэт всегда выламывается из системы, не принадлежит ей. Возможен путь компромисса. Бродский этот путь отверг. Замечено: тот, кто следует внутреннему убеждению, не половинит себя - тот осуществляется в полной мере, несмотря на...

Комментарий кандидата юридических наук Александра КИРПИЧНИКОВА:

? Процесс, на котором обвиняли Бродского, назвать судом нельзя. Это расправа иад бескомпромиссным человеком, поэтом, запрограммированный от начала и до конца спектакль. Если бы на дворе был не 1964 год, а скажем, 1948 или 1937, то Бродский исчез бы в лагере. Однако времена были другие - так называемая ?хрущевская оттепель". И хотя сталинисты были по-прежнему сильны и влиятельны, но старыми методами действовать они уже ие могли. Потребовалась организация такого вот суда

А прокуратура свой долг по надзору за законностью ие выполнила. Законности в Ленинграде добиться тогда было невозможно. Лишь позже Верховный суд РСФСР сократил срок высылки - от пяти лет до фактически отбытого (1 год и 5 месяцев). Это решение было половинчатым. И сегодня необходимо вновь пересмотреть дело Бродского с позиций закона. Лауреат Нобелевской премии в подобной реабилитации не нуждается. А наше правосудие".,.

жизнь

ПОД УГРОЗОЙ

"Если в СССР начнется экологическая революция, то центр ее будет в Башкирии"," говорили нам жители Уфы, Стсрлитамака. Салавата.

"Диагноз "отравление воздухом" стал у нас обычным"," утверждали пермяки.

"Мы боимся жить в своем городе"," дошел до нас крик отчаяния читательницы 3. Ивановой из Ангарска.

"Задумываясь над тем, в каком мертвом виде мы оставим своим потомкам природу, не надо забывать, что и самих детей в нашем регионе к тому времени может уже ие быть"," мнение молодых родителей Сердюков из Тюмени.

"Если министерства и ведомства умудрились довести до такого бедственного состояния даже могучую природу Сибири, значит, укрыться от надвинувшейся экологической катастрофы становится негде"," предупреждает И. Кириллов из Красноярска.

Тревожный гул экологического набата слышен по всей стране. Только холодное и пустое сердце не откликается иа него. Но ведь несокрушимый Бюрократ, в котором мы как-то очень уж привычно видим причину всех наших бед, состоит из конкретных, реальных, из плоти и крови бюрократов. А ведь и им хочется жить. Еще как! Не случайно всеми правдами и неправдами стремятся они строить свои дома и дачи подальше от отравленных городов. Чтобы было где глотнуть чистого воздуха и прозрачной воды, продолжая покорять живую природу, преобразуя се в проценты выполнения планов. Но ведь не своими, а нашими руками Бюрократ перекрыл и отравил реки, осушил Арал, испоганил Байкал и Ладогу, истребил бесценные леса, променял иа сегодняшний рубль завтрашние миллиарды, сконцентрировал вредоносные производства в наиболее экологически уязвимых регионах, сделал нас всех заложниками атомной энергетики, привел к тому, что уже сейчас средняя продолжительность жизии в некоторых местах составляет всего 45?50 лет... Поэтому спрос надо начинать с себя. Слишком дорого обошлись и обходятся нам пассивность, отсутствие элементарной экологической культуры, неумение видеть собственное будущее и трезво оценить его печальные перспективы.

ВСЕСОЮЗНАЯ НЕЗАВИСИМАЯ КОМПЛЕКСНАЯ ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ ?ЮНОСТИ?" под таким названием редакция журнала начала долговременную акцию по исследованию наиболее кризисных в экологическом отношении регионов нашей страны. Некоторая тяжеловесность названия оправдывается сложностью и многообразием задач, которые ставят перед собой участники экспедиции. Главная из них - научное прогнозирование - не может быть решена без воссоздания целостной картины процессов и результатов нарушения природной среды практически во всех регионах. Из этого мы исходили, определяя маршруты экспедиции. Первый этап - по городам Восточной и Западной Сибири, Южного Урала: Иркутск, Ангарск, Красноярск, Тюмень, Нижний Тагил, Магнитогорск, Уфа, Стерлитамак, Салават, Пермь.

В ходе подготовки мы часто слышали недоверчивое: "Широко размахнулись, хватит ли силенок?? Хватило. В этом помогла экспедиции ее комплексность. К постоянному составу рабочей группы, состоящей из журналистов и молодых учеиых-экологов, в каждом пункте маршрута подключались подвижники на местах: писатели, публицисты, работники санитарно-эпидемиологических станций, ученые-практики, представители неформальных природоохранных движений. Всем им большая благодарность от редакции журнала ?Юность".,

Предвидим, что некоторых читателей удивит слово "независимая" в названии экспедиции. Редкое пока для нашего социального слуха. Чтобы оио иа деле соответствовало нашим действиям, конечно же, нужна финансовая самостоятельность. К сожалению, сложившаяся система использования прибылей от деятельности средств массовой информации ие позволяет, например, журналу ?Юность", приносящему ежегодно огромный доход, финансировать даже такую скромную инициативу. Остро встал вопрос: где взять те несколько тысяч рублей, которые необходимы для проведения экологической экспедиции" Можно было, конечно, обратиться к "богатым" ведомствам. И, наверное, нужные средства были бы предоставлены, но... в обмен на независимость. "Кто платит, тот и музыку заказывает". И мы задумались: найдутся ли силы, способные финансировать экспедицию и заинтересованные в ее подлинной независимости" Оказалось - есть такие силы! Само время указало нам иа них. Кооператоры. В этом мы убедились, собрав в редакции руководителей ряда кооперативных предприятий общественного питания (выбор пал на них потому, что качество вырабатываемой ими продукции напрямую связано с экологическими проблемами). Беседа завершилась полным одобрением нашей идеи. Однако же оказалось, что от рассуждений об участии в благом начинании и до момента расставания со своими кровными деньгами дистанция не столь уж близка. "Пусть сначала ?Юность" продемонстрирует свою лояльность к кооперативному движению, а уж потом..."," рассудило позднее большинство наших гостей. Но нашлись и искренние, последовательные в своих взглядах попечители начинания редакции. Ими являются коллективы кооперативов "Саят-Нова", "Фархад" и "Белка". Будет, видимо, справедливо указывать их в каждом из готовящихся к печати материалов экспедиции, финансированной ими.

Мы сознательно отдаем предпочтение, к сожалению, основательно подзабытому в нашей действительности, но тем не менее замечательному русскому слову "попечитель". Вместо позаимствованного - "спонсор". Ибо именно попечительство над общественно полезными и нужными инициативами требуется нам сегодня. И, по крайней мере, не в меньшей степени, нежели сотрудничество, основанное на прямой взаимной выгоде, которое как раз и подразумевается в новомодном для нас "спонсоре".,

Первый этап Всесоюзной независимой комплексной экологической экспедиции журнала ?Юность" завершен. В ближайших номерах журнала за 1989 год мы иачием публиковать материалы, подготовленные в ходе ее работы. В мае 1989 года планируется провести второй этап. Его маршрут пройдет по кризисным регионам союзных республик европейской части СССР. В чем же отличие концепции научно-социальной инициативы редакции журнала ?Юность" от подобных инициатив других средств массовой информации" Она четко сформулирована руководителем иедавио созданного неформального Социально-экологического союза Светом Забелиным.

"Профилактика, предотвращение неблагоприятных изменений в природной среде должны стать смыслом нашей деятельности, хотя долго еще придется протестовать и спасать, восстанавливать и залечивать свежие раны. Но система прогноза, реализованная на современной технической основе, позволит нам выступать значительно весомее".,

Приглашаем все другие неформальные и официальные природоохранительные организации к широкому сотрудничеству с редакцией журнала. Название этой статьи "жизиь под угрозой" еще раз напоминает: время работает против нас, многое упущено, многое уже безвозвратно потеряно. Необходимо скорейшее объединение сил, чтобы остановить этот грозный процесс.

Владимир ЛАКШИН

НЕ ПРЯЧА

ГЛАЗ

Недавно я получил письмо из Ленинграда от незнакомого мне читателя. Е. М. Красильщиков пишет, что всегда восхищался поэтом Твардовским и журналом "Новый мир", который он редактировал, но делится одним безотрадным впечатлением, возникшим после чтения записок его брата Ивана Трифоновича: "После чтения мемуаров его брата вырисовывается несколько другой, неожиданный образ А. Т. не помогает даже послесловие Буртина, остается какой-то неприятный осадок. Я работаю в большой организации среди ИТР, те. кто прочел - 3 ?Юности", в большинстве своем судят теперь о Твардовском по меркам сегодняшнего дня, никакие возражения не помогают. "Как он мог выгнать родного отца?? Ситуацию 30-х годов мало кто может себе представить, и осуждать за это людей, наверное, нельзя... Вес мы, чего лукавить, слушаем всякие зарубежные "г,олоса", там читают и отрывки из книги "Бодался теленок с дубом", где есть воспоминания и о Твардовском, в основном о его человеческих слабостях. Недавно слушал по "Би-би-си" чтение последней главы Евгении Гинзбург "Крутой маршрут" - там тоже о Твардовском. Везде он предстает с какой-то неожиданной и не слишком приятной стороны. Поэтому любое свидетельство людей, работавших с ним и лично его знавших, очень нужно сейчас. Вот письмо Марии Илларионовны в "Огоньке" по поводу памятника Василию Теркину - сколько в нем боли! Любого проймет, самого толстокожего".,

Письмо это заставило меня перечитать внимательнее записки Ивана Твардовского, заглянуть и в свои еще не опубликованные записи давних лет. (Я записывал некоторые рассказы А. Т. Твардовского, в том числе о прошлом, о семье.)

Люди, стоящие своим талантом и деятельностью далеко впереди большинства своих современников, нередко по смерти становятся жертвами пристрастного суда. Все недоразумения, обиды, большие и малые счеты, в том числе людей, им некогда близких, выплескиваются на публику, ошарашенную такого рода откровенностью.

Тяжело и горько было мне читать записки Ивана Трифоновича Твардовского - горько в двух отношениях. Во-первых сильнейшее впечатление произвела картина раскулачивания семьи Твардовских, как миллионы других русских крестьянских семей насильственно сорванной со своих родных мест и с малыми детьми и жалкими пожитками брошенной на север, в Зауралье. Читать это было тем тяжелее, что сходная судьба ожидала семью и моего деда - потомственного крестьянина, крепкого, предприимчивого хозяина и тоже сына сельского кузнеца Ивана Тимофеевича Лакшина. Но возникало горькое чувство еще и иного рода. Честно и сильно описывая драматическую судьбу семьи Твардовских, его отца, матери, сестры и братьев. Иван Трифонович вольно или невольно набросил довольно густую тень на образ своего старшего брата - великого поэта и человека незаурядного благородства, бескорыстия и великодушия. Вот уж кому была свойственна величайшая сдержанность, деликатность в отношении к близким, какая-то целомудренная молчаливость в том, что могло бы их ранить!

Для всех находит Иван Трифонович извиняющие обстоятельства: для себя, когда вместе с братом Константином бежит из ссылки, оставляя там семью, а. устроившись на новом месте, нс пишет матери. ("Очень хотелось сообщить матери о себе, но порадовать ее было нечем, нс говоря о тех опасениях, которые нс покидали меня".,) Для отца, когда он также бежит с подростком Павликом, оставив в совсем уж горьком одиночестве в ссыльных бараках мать с малолетними детьми и сестру Анну. Понимает он отца и тогда, когда тот, боясь, что его вернут в ссылку, где еще томится его жена с тремя детьми, уходит тайком из-под стражи, оставив спящего 13-летиего сына в руках преследователей и, значит, бросив мальчишку на произвол судьбы. Что сказать об этом? Жестокое, бесчеловечное время, жестокие судьбы, суровые нравы.

Страшно читать о тех унижениях, бедствиях и муках, какие перенесла семья "спецпереселеицев" Твардовских. Сочувствием полнится сердце ко всем им - и к Трифону Гордеевичу, и к Константину, и к Ивану, не говоря уж о матери с малыми детьми. Но для меня еще и к Александру - чудом избежавшему этой судьбы и хлебнувшему своих невзгод в избытке. "Чудо" - именно это слово употребил Твардовский, впервые рассказывая мне о том, как избежал высылки и ареста.

Вызывает сомнения рассказ Ивана Трифоновича со слов отца, написанный в ?художественной манере" от лица Трифона Гордеевича с живописными подробностями и диалогами, смысл которого в том, что Александр не только не захотел помочь и приютить бежавшего из ссылки отца, но готов был и выдать его преследователям. Убежден, что последнее - напраслина, или. говоря корректнее, "художественное преувеличение" рассказчика.

Что же касается того, что Александр не захотел или нс смог приютить отца - это, по-видимому, правда. Но тому были, и немалые, по-человечески понятные причины, и вовсе не один страх, хотя и за него не надо спешить осудить.

Конфликт "отцов" и "д,етей" - проблема не новая.

Иван Трифонович создал идеализированный портрет Трифона Гордеевича, возможно, потому, что оказался ближе ему и по судьбе, и просто оттого, что был моложе Александра на четыре года. Можно не сомневаться, что А. Т. Твардовский написал бы этот портрет со всем уважением к отцу, личности и впрямь по задаткам незаурядной, но без тени идеализации. Ведь не зря молодой поэт в 17 лет покинул отчий дом, едва простившись с отцом. В предыдущей части своей семейной хроники ("На хуторе Загорье". Жур. "Молодая гвардия", 1980, - 6) Иван Трифонович более откровенно писал о конфликте отца с сыном, начинающим поэтом, стопку стихов которого он обнаружил на чердаке. Он отмечал тогда и "заносчивость и самомнение" отца, и то, что он бывал "строг и жесток". В пору жизни в Загорье не редкостью было слышать от него упрек в "д,армоедстве", "были случаи, когда он упрекал сына", деликатно пишет Иван Трифонович. Надо ли удивляться, что, уходя из дома, "увез сын обиду на него"?

Каковы были действительные отношения отца с сыном, можно судить и по сохранившейся дневниковой записи самого А. Т. Твардовского 1927 года:

"На что только я не согласен, чтобы только выйти из проклятого семейства, в котором природа заставила меня подняться. Набрать запас душевных сил в дальнюю дорогу - жизнь.

Отец... Обычно издеваясь надо мной, развертывая перспективы голодания и пьянства в моей будущности, он одному нашему дыряво-суконному родственнику хвастался:

? Это тысячное дело... Э! Он у меня будет денег стоить. Придет время, скажет только: "Сколько".,."

Мне тяжело это видеть, невыносимо с ним разговаривать" ("Литературное наследство", т. 93, М. 1983, с. 300).

Все это тоже надо учесть, оценивая ту встречу в 1931 году, когда отец с Павликом вдруг объявились в Смоленске, как и то, что как раз в пору высылки семьи двадцатилетний поэт, недавно принятый в Смоленскую ассоциацию пролетарских писателей, был исключен из САПП'а на полгода (а требовали исключить совсем), как "барчук", оторвавшийся от класса".,

Конечно, на первом плане тут была объективная историческая драма, о чем уже хорошо сказал Ю. Буртин. Надо представить себе душевное состояние молодого человека той поры, разошедшегося с отцом-хуторянином и видящего за сабой и своим поколением новую правду. По молодости лет горячий сторонник социальной новизны, комсомолец и селькор, а стало быть, искренне верующий в "зарю новой жизни", в колхозы и мудрость Сталина, юный Твардовский в 'житейском смысле мало отличался от тысяч и тысяч своих сверстников.

В свои двадцать лет ему страстно хотелось учиться, учиться прежде всего, а кроме того, работать в газете, писать стихи и печататься, к чему он уже получил вкус. Непременным же условием всего этого было жестокое и неукоснительное правило: не поддерживать отношения с семьей высланного "кулака". Была ли у него трещина в душе? Любя семью, особенно мать, братьев, все ли он мог объяснить себе "иер'ч ?5ами" в деле "великого перелома" жизии крестьянства" Мучило ли его это и тогда? Да, можно несомненно сказать: и тогда, и во всю последующую жизнь. Потому что можно было искать (и находить) для себя, для своего разума оправдывающие мотивы, но совесть, даже при вере в неизбежность классовых разломов в семьях и в то, что "партия всегда права", заставляла страдать и тем самым растила его личность.

Твардовский как бы принял молчаливый уговор, что должен порвать связи с семьей ("Той жертвы требовали строго: отринь отца, и мать отринь"," вспомнит он в поэме). Но и сам он в 1930-м и ближайших следующих годах, живя в Смоленске и Москве, постоянно бьется в тесном кольце преследования не только за необычно правдивую, искреннюю ноту, различимую в его поэзии, но и за "несмываемую отметку" на челе - клеймо "сына кулака". Сколько обсуждений на собраниях, косых взглядов, враждебных выкриков, требований "р,азоблачить" кулацкого сынка должен был он пережить!

В чаду полуночных собраний Вас не мытарил тот вопрос: Ведь вы отца не выбнралн,? Ответ по-нынешнему прост. Но в те года н пятилетки, Кому с графой не повезло,? Для несмываемой отметки Подставь безропотно чело. Чтоб со стыдом и мукой жгучей Носить ее - закон таков. Быть под рукой всегда - на случай Нехватки классовых врагов.

? Для того, чтобы яснее стало, как не просто было даже людям высокого душевного склада вести себя в тех обстоятельствах иначе, свидетельствует поведение человека совсем иного опыта, среды и традиций, чем Твардовский. "Но разве я не мерюсь пятилеткой..."" писал Борис Пастернак, отбиваясь от упреков в интеллигентской замкнутости, камерности своего творчества. Так вот, оказавшись в 1935 году на конгрессе в Париже, Пастернак не захотел увидеться с отцом - замечательным русским художником, и матерью, чем несказанно удивил жившую иллюзиями о Советской стране Марину Цветаеву. Как напомнил недавно Александр Куш-нср, Пастернак отказался "встретиться во время заграничной командировки со стариками-родителями, приехавшими в Париж из Лондона повидаться с сыном? ("Литературная газета", 31 августа 1988 г.). А ведь, как мы зиаем, Пастернак не принадлежал к людям слабодушным.

По-видимому, иное поведение было бы самоубийственным, и не нам теперь, в 1989 году, людям иной эпохи, обрядившись в тогу строгих моралистов, судить, как должны были они поступить.

Впрочем, за свои иллюзии Твардовский расплачивался сам - и прежде, чем ему на них успели указать другие. Испытывая волнения совести, чувство не столько житейской, сколько высшей, горчайшей вины перед семьей, перед отцом с его трудовыми руками, перед всем задавленным Сталиным русским крестьянством, Твардовский написал поэму "По праву памяти" - свое оправдание и свое покаяние.

Это историческое чувство вины, голос поэтической совести надо бы отделить от семейных счетов и укоризн: первое не унижает человека и поэта, второе пятнает его образ.

Есть правило достойного поведения, которое можно было бы определить так: своей бедой чужую беду не кори. Исток недоразумения понятен: несчастным, бедствующим, оболганным людям - Трифону Гордеевичу и братьям - положение молодого поэта издали казалось куда как завидным: баловень судьбы с большими деньгами, с близостью к властям. Но ие таким было положение Александра Твардовского по меньшей мере до 1938 года. Однако уже в 1936 году ои навестил семью в селении Русский Турек, в вятской глуши, и вывез ее в Смоленск. Много ли нашлось бы людей, которые поступили бы так иа его месте?

Правоту сказанного мною, надеюсь, подтвердят в дальнейшем исследования биографов, публикация документов из архива А. Т. Твардовского. Пока же я хочу предложить читателям ?Юности" мои записи, сделанные со слов Александра Трифоновича в 60-е годы, когда мы вместе работали в "Новом мире". Эти страницы должны были войти в мою статью "Ненаписанная книга? ("Дружба народов", 1973, - 9), но, по понятным причинам, не могли быть тогда-опубликованы.

Пусть, несмотря на все несовершенство этих записей, они послужат выяснению истины, дополнив рассказы И. Т. Твардовского подробностями о тех временах, ио с точки зрения опыта его старшего брата.

Из записей 1961"1966 гг.

"Это только издали кажется, что моя литературная судь ба складывалась благополучно. А если смотреть по тому, как принимали поначалу каждую из моих поэм - да я насквозь запрещенный... Первую мою большую вещь сожгли на железном листке, экземпляры по списку, в присутствии специальной комиссии..."" рассказывал А. Т.

Вспоминал, как всю его семью свезли к Уральскому хребту и среди зимы выбросили из вагонов в снег. "Я случайно туда с ними ие попал... Когда ушел из семьи, вскоре в Москву подался, а оттуда в Смоленск вернулся. Вообще-то жизнь щадила меня. Один мой друг, вернувшийся оттуда (А. В. Македонов" В. Т. Сиводедов" - В. Л.), рассказывал, как на прогулке под конвоем в тюремном дворике, шедший за ним затылок в затылок, руки за спиной, их общий приятель стал повторять еле слышно: "Сашку не называй. Сашку не называй". Речь шла обо мие - их мотали на допросах".,

В нескольких следственных делах фигурировали строки из "Страны Муравии" (они не печатались в 30-е годы и были впервые опубликованы лишь в 1970 году):

Их не бнлн, не вязали,

Не пытали пытками.

Их везли, везли возами

С детьми и пожитками.

А кто сам не шел нэ хаты,

Кто кидался в обмороки,

Милицейские ребята

Выводили под руки.

"Страна Муравия" должна была печататься в "Красной нови" - в Смоленске ее приняли в штыки, но сочувственно обсудили в Москве в Союзе писателей. Хорошо говорили о рукописи поэмы Н. Асеев, Б. Пастернак, В. Инбер. Все нападали на Фадеева - почему не печатают. "Этот вопрос у нас стоит"," защищался Фадеев, смущенно приглаживая свою молодую седину. "Стоит-стоит, а ничего не получается"," парировал, по словам А. Т. критик Святополк-Мир-ский.

Наконец поэму отдали в печать, но цензура остановила ее. Было напечатано 4 главы из 19. Твардовскому устроили свидание с Б. Волиным, начальником Главлита, ие пропускавшим поэму. "Это правдивая вещь," сказал молодому поэту Б. Волин." Но это не та правда, которая нам нужна". "Вот когда еще я получил понятие о двух правдах - большой и малой"," замечал с усмешкой А. Т. имея в виду обычные нападки критики на "Новый мир".,

Твардовский рассказывал о Крониде Малахове, близком ему в 30-е годы человеке. Критик и партработник, он сыграл важную роль в его судьбе. В хорошую минуту ои "иапел" об этой поэме влиятельному А. С. Щербакову как о замечательном достижении молодой советской поэзии. В его присутствии Щербаков сиял телефонную трубку и сказал: "Ну, что там с Твардовским? Почему задержали" Пропустите эту, как ее, "Страну муравья".,.." Возможно, это и анекдот, но анекдот характерный. "А ведь тогда за чтение поэмы в Смоленске давали 8 лет, как за распространение кулацкой поэмы"," замечал А. Т.

В том самом апреле 1936 года, когда впервые появилась "Страна Муравия", Твардовский отправился навестить семью в селение Русский Турек, находившееся где-то под Уржумом, и пробыл там десять дней. Недалеко от поселения, рассказывал А. Т. была река, но мать никогда не умела ее назвать.

...Там текла река другая - Шпре нашего Днепра. В том краю леса темнее, Зимы дольше и лютей.

Даже снег визжал больнее Под полозьями саней,?

вспоминает он в стихах "Памяти матери".,

Мать рассказала, что в ту пору, когда семью грузили в эшелон, отец был на заработках в Донбассе. Когда узнал, что случилось, поехал за семьей, догнал их по дороге и присоединился к ним. А. Т. этих подробностей не знал, потому что жил тогда "на своих хлебах", оттого и судьбы этой не разделил, хотя, как он говорил, "смоленские братья-писатели не прочь были и меня приобщить к семье".,

Выгрузили из вагонов на станции Ляля, наскоро построили бараки в лесу и поселились там. Кругом тайга, ходить можно было свободно, без конвоя. Считалось, что бежать некуда. И вот мать однажды, бродя по лесу, отошла в сторону и вдруг видит такой же, как у них, барак. Двор пуст. Толкнула дверь, а там лежат на нарах и сидят за столом покойники. Видно, охрана ушла, а люди померли от слабости и от холода.

"Мать не могла этого выдумать," говорил Александр Трифонович." Она мне не могла соврать, да и потом - всегда о матери знаешь, где она присочинит, что утаит, что прикрасит. Здесь этого не было"

Отец из ссылки стал бегать через каждые несколько месяцев на заработки, чтобы прокормить своих, иначе бы все погибли. Уезжал тайком за полстраны, кузнецы везде нужны были, и возвращался с пудом муки или мешком сухарей. Тем и выжили.

В наказание за побеги отца сажали в карцер, большую проволочную клетку, и он сидел в ней, по выражению Александра Трифоновича, "как дрозд". Но однажды он увел с собою всю семью.

Шли оии с матерью и детьми голодные, едва что не падали, и обогнал их мужик на санях: "Куда идете? Подвезу". "А черт его знает куда"," отвечал отец горько. Проезжий взял их к себе на сани, по дороге разговорились, и он узнал, что отец кузнечный мастер. Оказался он председателем колхоза и пригласил отца работать к себе - у них как раз кузнеца не было. Перебрались к нему, и жизнь лучше пошла.

Поразил Твардовского и еще один рассказ матери. Жили они семьей в маленькой избушке - тесно, душно. Поздно ночью в окно постучал старичок и попросил пустить на ночлег. Трифон Гордеевич сказал резко: "Самим тесно, куда еще". А мать пристыдила его, пустила странника, накормила, чем Бог послал. Утром проснулись - старика и след простыл. А у младшей дочки за отворотом платья девять смятых рублей. Мать совестила отца: "Вот ты, Трифон, неразумный. Не хотел иа ночлег пустить, а может быть это святой человек к нам приходил".,

Мать Мария Митрофановна была женщина чувствительная, с поэтическим воображением, и ее рассказы сильно действовали на Александра Трифоновича и хорошо запомнились ему.

Тогда же, во время этой поездки в Русский Турек, решено было что Александр попробует выхлопотать семье, жившей как бы на нелегальном положении, возвращение в Смоленск. Летом 1936 года они уже были там.

Когда Твардовский из педагогического института в Смоленске перевелся в Москву в ИФЛИ (Институт философии, литературы и истории) сразу на третий курс, комсомольские активисты посматривали иа него косо: поначалу даже возбудили было дело об исключении из комсомола за "побег из деревни" На нем еще долго было клеймо "сына кулака" - это припоминалось ему не раз на партийных и писательских собраниях вплоть до конца 50-х годов, когда специальным решением порочащая запись была снята из его учетной карточки.

В 1937 году Твардовский приехал из Москвы на каникулы в Смоленск. Пошел к своему давнему другу А. В. Македоно-ву, просидел у него весь день, о многом говорили. Ушел от него и не догадывался, что через десять минут за Македоно-вым пришли с ордером на арест и увели его. На другой день об этом знал весь город. Твардовский понял, что сам он на волоске от гибели, и воспользовался первой же возможностью, чтобы выехать в Москву. Задержись он иа день, не миновать беды. Рассказывали, что некий областной деятель сказал с досадой: "Упорхнул". В Москву, разумеется, пошли бумаги о связях кулацкого сына с врагами народа, но в столице это еще надо было согласовывать...

Приведу теперь выдержки из лежащего передо мною документа - "Протокола общего собрания писателей и писательского актива г. Смоленска 18 сентября 1937 г.". В резолюции по докладу Н. Ры.пенкова отмечалась, в частности, необходимость "быстрейшего разоблачения и ликвидации троцкистско-бухаринской диверсионной деятельности авер-баховского агента Македонова и его приспешников Твардовского, Марьенкова, Муравьева, Тарасенкова, Петрищева и Синельникова". В заключительных пунктах постановления говорилось: ?4) Проверить в кратчайший срок общественно-политическое и творческое лицо пособников врага народа Македонова - Твардовского, Петрищева и Марьенкова. 5) Срочно проверить деятельность критика Тарасеикова, всячески выхваливающего и выгораживающего от критики произведения Твардовского, тесно связанного с врагом народа Македоновым".,

Этот документ хорошо дает понять, каково было положение Твардовского уже и после того, как он стал автором нескольких сборников стихов и поэмы "Страна Муравия".,

Но в 1939 году была награждена большая группа писателей, и Твардовский, к общему изумлению, получил орден Ленина. (Говорили, что Сталину понравилась "Страна Муравия".,) Став орденоносцем. А. Т. решил, что настал час помочь Македонову. Он составил письмо в его защиту, подписал его сам и понес подписывать Исаковскому. Но тут близкие Исаковского напустились на него: "Как вам не стыдно! Зачем втягиваете Михаила Васильевича в такое дело" Что. вы не знаете, что Македонов всегда выступал против линии партии"? Твардовскому пришлось вести дело одному. Ответа на его ходатайство не последовало.

Адвоката, которому по прошению А. Т. передали для составления кассации дело Македонова, он случайно повстречал потом на фронте. "Македонов ни в чем не виноват," доверительно сказал ему адвокат." Его бы, может, и выпустили по вашей просьбе, да беда та, что по этому делу проходит еще человек шесть, и все невиновны, дело высосано из пальца. Да где их теперь найдешь"? (Иные, возможно, были расстреляны.)

Из этих разрозненных записей и фактов, возможно, чуть лучше прояснится положение Александра Твардовского на фоне бедствий его семьи.

Жизнь семьи, как и многих крестьянских семей, в 1931 году потерпела крушение, все тонули, и каждый спасался наудачу. Трифону Гордеевичу и. с его слов, Ивану казалось, что выбившемуся в люди Александру ничего не стоит взять их в свою счастливую лодку. Но его лодка, чего им издали нс было видно, сама имела пробоины и уже черпала бортом воду, вот-вот угрожая пойти ко дну даже без нового груза.

Своей мученической одиссеей Иван Трифонович Твардовский по праву завоевал сочувственное внимание многих читателей. Рассказывает он свою судьбу ярко, безыскусно и выразительно. Но в отношении брата заблуждается, хотя, по-видимому, и вполне искренне. Не хотелось бы только, чтобы вместе с ним заблуждение разделили и молодые его читатели.

В первой части своих записок он откровенно признался, что, по существу, никогда не был близок Александру: "Я робел, стеснялся не только -каких-то встреч, но даже брата и, пожалуй, брата еще больше, чем кого-либо. Об этом, кстати, хочется рассказать больше. Дело в том, что брат Александр имел какое-то особое свойство вводить, или, еще точнее, повергать в смущение. Это чувствовал я с самого детства. И не только я - все наши родные и близкие, если дело касалось беседы или просто обращения к нему, нередко как-то терялись, испытывали некоторую скованность, неловкость". "И мне кажется," продолжает Иван Трифонович, что причиной этому была его прямота, порожденная привычкой слышать о себе много всяческих похвал, которые слышимы были нами даже в Загорье, и тем более позднее, что постепенно, но неизбежно отделяло его от рядовых смертных..."

Думаю, что Иван Трифонович верно отметил прямоту как черту Твардовского, способную многих повергать в смущение, хотя неточно определил ее источник: не привычка слышать похвалы, а, по-видимому, врожденная, а потом и воспитанная в себе верность неуклончивой правде сообщила такую силу его поэзии и его личности. Желанием послужить этой правде продиктованы и эти строки.

Зато и внредь как были - будем, Какая вдруг нн грянь гроза - Людьми нз тех людей, что людям, Не пряча глаз, глядят в глаза.

Наталья

ИВАНОВА

МЕРТВАЯ РОЩА

Сначала был ?Хранитель древностей".,

Имено этот роман, опубликованный в журнале "Новый мир"в 1963 году, познакомил читателя с Георгием Николаевичем Зыбиным - правоведом по образованию, историком, археологом по профессии, философом по складу ума, христианином по убеждениям, интеллигентом по сути своей. Действие ?Хранителя древностей" разворачивалось в 1937 году в Казахстане, где автор книги - Юрий Домбровский - в те же годы отбывал ссылку. Роман был во многом автобиографичным. В "Казахстанской правде" в 1937 году им была опубликована статья, из-за которой и возникло вокруг ?Хранителя древностей" спиралеобразное движение сил доносительства - движение, с закономерностью приведшее его к тюрьме и допросам, что нашло свое отражение уже в новой книге - ?Факультет ненужных вещей". Над ней Домбровский работал в 1964"1975 годах '.

Естественное развитие, органический рост литературы из-за цензурных запретов, редакционного страха, идеологического прессинга были долгое время нарушены, связи порваны, причины и следствия смещены, поэтому будущему (да и "настоящему", теперешнему) историку, исследователю совремеииого литературного процесса будет чрезвычайно сложно восстановить истинную картину развития событий. В частности, в литературе постоянно идет внутренняя полемика, каждое новое произведение вступает в определенный контакт с прошлым, получает от него импульс или, наоборот, отталкивается. Но как, скажите, представить себе реальное взаимодействие литературных сил, если мы только сегодня смогли прочитать романы, написанные двадцать, пятьдесят лет назад?

Кто и как на кого влиял, скажем?

Вот слово-символ прозы Юрия Трифонова, переходящее у него из произведения в произведение: раскоп. Раскоп" термин археологический. Трифонов же пользуется им для обозначения метода работы ученого-историка Сергея Троицкого в "Другой жизни" - историк раскапывает такие документы о царской охранке, которые (как ои шепчет жене ночью) ?чреваты".,.. Да и сам метод писателя Трифонова можно уподобить раскопу - все глубже и глубже, до корней событий опускалась его историческая концепция современности, вехами которой были: 1937-й, 1919-й, 70-е годы прошлого столетия...

Читал ли он ?Факультет ненужных вещей"? Не знаю. Но могу предположить, что идея Домбровского о слоях истории, запечатленная им в ?Хранителе древностей", продолженная и обогащенная художественной мыслью в ?Факультете...", воздействовала на Трифонова глубоко и серьезно.

Герой ?Хранителя древностей", найдя в раскопе деревянную чурку, спешит отмыть се от грязи, дабы исполнить мечту детства - восстановить мир прошлого. Ведь "д,ревесина... является очень точным документом, она свидетель всех земных и небесных сил, проявившихся за период роста дерева... все-все, что пережила земля и увидело небо, все это фиксируется в туго свернутой ленте годового кольца".,

Отпил, может быть, тысячелетней давности оказался в руках ?хранителя древностей".,

Этот отпил для ?хранителя" - свидетельство несомненной связи всего со всем: "Помню, как меня, ученика восьмого класса, поразила эта связь... Я подумал: а может быть, это только начало, и гораздо более тонкие, непрослеживаемые нити соединяют космос и сосиу, куст орешника и созвездие Ориона??

(Отмечаю для себя еще одно трифоновское слово-символ: нить...)

И вот герой, уже обреченный на заклание (и мы, читатели, это чувствуем, да и он сам тоже), раскопав этот отпил, страшным летом 1937 года с чувством счастья, внутреннего подъема отмывает несчастную чурку, которая для других "попросту кусок гнилого бревна, и все!".,

Да, герой Домбровского действительно пытается в своем сознании восстановить историко-культурные нити, "все со всем" соединяющие. Зыбин занимается и историей античной мысли 1 века, следовательно, началом христианства; и историей книгопечатания эпохи Возрождения: и инвентаризацией древних предметов культуры и быта, найденных на территории Казахстана. Постоянно расширяется сфера его сознания, в которой и взаимодействуют различные времена, эпохи, стили," это и есть живая, органическая пульсация культуры в человеке - для других людей.

Зыбин"не творец культуры, не ее создатель, не мастер. Ои ие сочиняет новых произведений. Он - хранитель и интерпретатор. Но без таких, как он, культура существовать не может - ои ее передатчик, провод ее; он сам и есть искомая нить, связь всего со всеми (недаром этот образ захватывает его сознание еще в детстве).

Роман Домбровского многослоен, как спил векового дерева. Охватить проблематику и поэтику романа одной статье не по силам, да и ие по объему. Поэтому я попытаюсь сосредоточить внимание на конфликте, представляющемся мне центральным для концепции романа, конфликте, который служит отправной точкой для понимания его идей и образов," конфликте подлинной культуры, которую олицетворяет Зыбии, и выморочной антикультуры. Конфликте культуры и власти.

На периферии романа обитает художник Калмыков. Человек яркий, самобытно-талантливый, выламывающийся из унифицированного "стиля" официального искусства сталинской эпохи. Калмыков так же, как и Зыбин, ощущает особую связь в мире - всего со всем. Подписывается он так: "Гений I ранга Земли и Галактики". А ведь "г,ением человечества, как известно, в то время на земле числился только одни человек, и таквя шуточка (в 1937 году." Н. И. ) могла выйти очень боком - ведь, черт его зиает, что за этим титулом кроется, может

быть, насмешка или желание поконкурировать". У художника есть своя теория "связи": он считает, что Космос смотрит на нас "миллионами глаз" и Калмыков живет и даже одевается "д,ля галактики": "На голове его лежал плоский и какой-то стремительный берет, на худых плечах висел голубой плащ с финтифлюшками, а из-под него сверкало что-то невероятно яркое и отчаянное - красное-желтое-сиреневое". Калмыков предстааляется и толпе, и власть предержащим существом слабоумным, юродивым. Вокруг него, с наслаждением рисующего восточный базар, "людей серьезных почти нет. Людям серьезным эта петрушка ни к чему!".,

На вид "слегка подвыпивший, но очень культурный дядечка", пытающийся втянуть художника в спор, просто и прямо выкладывает Калмыкову позитивную эстетику наивного реализма, всего лишь три года назад объявленного ведущим (и единственным) методом государственной социалистической культуры: "если рисовали, то хотелось взять, съисть, что яблоко, что арбуз, что окорок," а это что" Это вот я когда день в курятнике нс приберусь, у меня пол там такой же!?

"Культурный дядька" от проповедуемой им эстетики "г,рубо" и откровенно переходит к злому допросу.

"Культурный дядька" вещает на базаре, его мнение - рыночное. Он высказался, КУПИЛ себе клеенку с лебедем да и пошагал домой. Но разве нс еще более "культурными дядьками" была начата "д,искуссия? 1936 года о формализме?

Читатель, особенно молодой, был лишен возможности создать себе точное представление о нашей "близкой" истории, и нс только в области политики, но и в области культуры. Поэтому я попробую "вписать" проблематику романа Домбровского в культурно-исторический контекст изображенного времени.

В январе 1936 года в "Правде" появилась установочная статья "Сумбур вместо музыки", развязавшая широкую кампанию травли музыкантов, художников, литераторов, пытавшихся сохранить независимость. По свидетельствам современников, Шостакович, прямо оскорбляемый в этой статье, всю жизнь носил газетную вырезку с собой. Предупреждающие интонации звучали со страниц "Литературной газеты" и других органов печати, и в обсуждении прозы Б. Пильняка (Н. Асеев: "если он задумается... если ои изменит..."), и при обращении к прозе М. Зощенко. "Правда? У мая 1936 года публикует статью некоего Гурштейна о том, что "Голубая книга" - это "мещанская прогулка по аллеям истории", "копилка исторических анекдотов на потребу обывательской пошлости". Серьезная ?чистка" оружия к последовавшему через десятилетия постановлению.

Откроем "Литературную газету" - 20 за 1936 год. Статья искусствоведа В. Кеменова (недавно скончавшегося в звании вице-президента Академии художеств) - "Опсевдонародности в искусстве". Беззастенчивый погром мирискусников, в частности Добужинского ("г,римасы города?). Погром Дей-неки, Фаворского. О новаторстве замечательного художника-авангардиста А. Шевченко В. Кеменов отзывается пренебрежительно: "пускается в теоретические изыскания новых канонов прекрасного".,

Особенную ненависть у тех, кто заправлял политикой, идеологией, подменившей культуру, вызывали поиски в области формы, органически связанные с движением таланта, с саморазвитием, углублением личности. Эти поиски заранее объявлялись "формалистическими" трюками, выкрутасами, сумбуром и тому подобным.

Общество, объявившее себя "новым" и исповедовавшее "новые" идеи, категорически не принимало ни развития традиций, ни новаторства в культуре, ориентировалось либо на агитационио-лозунговую "д,емьяновщииу", либо на муляжный неоклассицизм. "Из "классики", предлагаемой в качестве предмета или инструмента обучения, вместе с идеологией вычиталась и философичность"," замечает М. Чудако-ва ("Без гнева и пристрастья".,? "Новый мир", 1988, - 9).

Чем же "замещало" государство подлинную культуру?

"В эти самые годы особенно пышно расцветали парки культуры, особенно часто запускались фейерверки, особенно много строилось каруселей, аттракционов и танцплощадок," пишет Домбровский." И никогда в стране столько не танцевали и не пели, как в те годы". Эрзац-культура насаждалась вместо культуры истинной, связи с которой рвались беспощадно.

Но ие следует полагать, что этот глобальный разрыв с крестьянской культурой, о чем писала К. Мяло в статье

"Крестьянская культура и культурная революция? ("Новый мир", 1988, - 8) с так называемой "д,ворянской" культурой - два с лишним миллиона эмигрантов, из которых многие тысячи представляли сливки русской интеллигенции, выехали из страны в первые годы Советской власти), что это резкое разрушение традиционных культур в стране было лишь санкционировано властью. Нет, сами деятели культуры, тяжело пострадавшие в 30?40-е годы, на заре нового общества даже идеологически обосновывали его. Ольга Михайловна Фрейденберг, кузина и конфидент Бориса Пастернака, первая женщина - доктор филологии - у нас в стране, крупнейший специалист по античности, "хранительница?^), как ее потом назовет Пастернак, в 1919 году писала своей учительнице." ".,..сейчас наблюдаю: именно люди сильные и большой культуры упали совершенно... Я часто теперь думаю, что этот режим - ужасный, конечно," все же вскрыл пустоту той культуры, которой так гордились. Она оказалась какой-то сплошной маской, чем-то тем, что сверху донизу заполняло, а когда его вынули, оказалось пусто и совсем сухо"1. Иные, как, например, О. Мандельштам, горячо приветствуя социальную бурю, отчетливо понимали, чем грозит разрыв культуры. В начале 20-х он замечал: "Ясно, что, когда мы вступили в полосу могучих социальных движений, массовых организованных действий, акции личности в истории падают... Дальнейшая судьба романа будет нс чем иным, как историей распыления биографии, как формы личного существования, даже больше чем распыления" катастрофической гибели биографии" (разрядка моя." Н. И.).

Лидия Яковлевна Гинзбург, с бесстрастностью ученого фиксировавшая изменения общественного климата в своих записях 20"30-х годов, отметила в 1931-м: ".,..гуманитарная культура отодвигается на третьи и четвертые места". В 1935-м: "В речи символистической интеллигенции с большой буквы писались и серьезно произносились слова: Бездна, Вечность, Искупление. Это были слова с положительным знаком, выражавшие несомненные идеологические ценности. В речи народнической интеллигенции так же ценностно звучали слова: личность, лучшие порывы, на страже общественных интересов... Обе культуры кончились".,

Но "кончились" не только эти культуры. Разрыв в "культурной революции" шел с культурой как таковой.

Культуру пытались подменить культом - отнюдь не только Сталина.

Критические статьи все больше и больше выполнялись в жанре политического доноса: "Мы построили социалистическое общество, а Пастернак еще раздумывает - признать ему или не признать социалистическое строительство источником поэтического вдохновения". "В "Избранных стихотворениях" Пастернака, изданных в 1936 году, имеется ряд прямо реакционных положений". "Его искусство - антидемократично. Направление поэзии Пастернака - вредно в советской литературе? (О. Войтинская. Враждебные влияния в поэзии." "Литературная газета", 1937, - 29). Идеологическая борьба разворачивалась по законам военного времени. Осада и разгром культуры шли по всем направлениям - поэзия, музыка, живопись... Так, некий искусствовед сообщал с выставки работ московских живописцев: "Натюрморты - жанр, разумеется, вполне законный, даже обязательный, но когда они, а также "лояльные" пейзажи задают тон всей выставке, хочется сказать ее устроителям: "Нельзя же, товарищи, до бесчувствия!.." Величественная эпопея колхозной жизни почти не нашла отражения на выставке"2. В том же номере газеты радостно сообщалось о том, что Н. И. Ежов "за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий награжден орденом Ленина". "Советские писатели приветствуют товарища Н. И. Ежова"," аплодировал орган Союза писателей СССР.

Эти публикации приходятся на время действия романа ?Факультет ненужных вещей". Это документально зафиксированный исторический контекст допросов Георгия Николаевича Зыбина, "хранителя древностей", в алма-атинском "сером доме", аналогичном московской Лубянке.

Зловещую роль сыграло огосударствление культуры. В 30-е годы, когда наконец с кооперативными издательствами, свободными выставками и другими проявлениями вольноду мня было покончено, последними, исчезающими островками живой культуры оставались ?юродивые? (существует леген

1 "Дружба народов", 1988, - 7, с. 203.

да, очень похожая на правду," слова Сталина о Пастернаке: "Не трогайте этого небожителя?). Но и ?юродство" не всегда спасало

Думая о внешнем облике ?юродивых" 30-х годов, нельзя не привести и описание Осипа Мандельштама в записях Л. Я. Гинзбург: "Мандельштам слывет сумасшедшим и действительно кажется сумасшедшим среди людей, привыкших скрывать или подтасовывать свои импульсы. ...Ему не совладать с простейшими аксессуарами нашей цивилизации. Его воротничок и галстук - сами по себе. Что касается штанов, слишком коротких, из тонкой коричневой ткани в полоску, то таких штанов не бывает. Эту штуку жене выдали на платье".,

Домбровский описывает в романе рощу задушенных деревьев - грандиозный образ-символ гибели культуры: "Это была действительно мертвая роща, стояли трупы деревьев. И даже древесина у этих трупов была неживая, мертвенно-сизая, серебристо-зеленая, с обвалившейся корой, и кора тоже лупилась, коробилась и просто отлетала, как отмершая кожа. А по всем мертвым сукам, выгибаясь, ползла гибкая, хваткая, хлесткая змея-повилика. Это ее листики весело зеленели на мертвых сучьях, на всех мучительных развилках их, это ее цветы гроздьями мельчайших присосков и щупалец, удивительно нежные и спокойные, висели на сучьях".,

Но дальновидный Зыбин прекрасно понимает то, чего не понять душителю: что он, душитель, тоже обречен.

?? Страшное дело." сказал Зыбин." Вы понимаете, Кларочка, они же мертвые. Их повилика задушила. ...И она тоже погибнет... только она не знает об этом. Она такая же смертная, как и они. Вот выпьет их до капли и сдохнет".,

Нет, плохим "пророком" оказался Мандельштам. Личность, конечно же, пытались "р,аспылить". Но выжили и человек, и роман. Домбровский написал о сопротивляемости интеллигента, о невозможности сломить его дух - не о том организованном мальчишеском "заговоре? Коммунистической партии молодежи, чему посвящена повесть А. Жигулина "Черные камни" - с зеркальным отражением той же структуры, которой они как бы сопротивлялись," а о стоицизме личности, отстоявшей свою независимость, честь и достоинство в 1937 году. "Недобрый, жаркий и чреватый страшным будущим год" - таковы слова, завершающие роман Домбровского. Один месяц провел Зыбин в стенах алма-атинской "Лубянки" - арестовавшие его "органы", соблазнившиеся идеей развернуть у себя, на периферии, открытый процесс на маиер московских ("Дело-то планируется не малое... Профессор, бывшие ссыльные, писатели, троцкисты, военные, убранные из армии,? шпионаж, террор, диверсия, вредительство на стройках. Приезжал Пятаков," прикидывает варианты следователь," оставил свою агентуру, имелась связь с Японией через Синьцзян. Зыбии и собирался махнуть туда с золотом. Но если его не удастся заставить писать и называть имена, то тогда все может "полететь"), вынуждены будут отступиться. Эта ситуация кажется - при всем том, что мы знаем сегодня о терроре," неправдоподобной. Зыбин выходит "- и его победа символична, это конечная победа культуры в контексте главной идеи романа, хотя и остается трагический вопрос о дальнейшей судьбе героя

Зыбин выживет (и останется совершенно чужим, опасным для системы - таков парадокс романа) потому, что ои с самого начала не принимает никаких ее условий, ие идет ни на какой контакт с нею," в отличие, скажем, от Корнилова, попадающего в ее ловушку. Бухарин, Каменев, Зиновьев и другие - те признавались в несуществующих фантастических преступлениях еще и потому, что были частью этой системы (даже ее инициаторами), а следовательно, ее заложниками.

Правда, после выхода из тюрьмы мы увидим Зыбииа глазами художника Калмыкова человеком раздавленным: "Зыбин сидел, скорчившись, на лавочке, и руки его висели. ...Черная согбенная фигура". На лавочке около тюрьмы рядом с Зыбиным будут сидеть выгнанный (из-за упорства Зыбина) следователь Нейман и осведомитель по кличке Овод - "все, видимо, времена нуждаются в своем Оводе". Так и запечатлеет навечно эту троицу на квадратном кусочке картона художник в огненном берете, синих штанах с лампасами и зеленой маитилье с бантами.

Почему же ничего не вышло у опытного следователя Неймана (и его подручных, главной из которых была племянница Неймана красавица Долидзе)? Почему ни он, ни начальник управления, ни даже прилетевший из Москвы знаменитый Роман Штерн не смогли справиться с ведущим вполне легкомысленный образ жизни, любящим выпить, нравящимся женщинам болтуном, не очень даже и профессионально выученным ?хранителем древностей"? Как его характеризует прокурор: "Говнюк! Пьяница! Трепач!" Что же есть у него за душой такое, что помогает ему выстоять" Выстоять этой "засранной интеллигенции", как ее обзывает директор краеведческого музея? "Бесклассовый", по определению того же директора, гуманизм? Да, гуманизм и его культура. "Зыбии мыслит - следовательно, борется с тиранией," пишет в кратком вступлении к журнальной публикации романа Фазиль Искандер," и потому в высшем смысле, а не в смысле нелепых обвинений он действительно враг машины уничтожения задолго до того, как она его в себя втянула". Зыбиным генетически унаследованы великие гуманистические ценности - то, что другая красотка-лейтенант безапелляционно отторгает как "факультет ненужных вещей". Что же это за "ненужные вещи"? "Вечный студент и вольный слушатель факультета ненужных вещей" определяет их так: "р,азум, совесть, добро, гуманность - все, все, что выковывалось тысячелетиями и считалось целью существования человечества". Это идея демократии, которую хочет окончательно растоптать тот, кто, по словам Зыбина, "вездесущ, как святой дух," в каждом френче и. паре сапог я чувствую вас, вашу личность, ваш стиль, вашу несгибаемость, ваше понимание зла и блага". Факультет "ненужных" для тоталитарного сталинского режима "вещей" - это права человека, и Зыбии, защищая их, конечно же, становится врагом всей системы, основанной на приоритете классовой "морали", для которой не существует абсолюта, "морали" ситуационной и эластичной, а значит, и не морали вовсе.

Надо сказать, что работники НКВД у Домбровского вовсе не просто озверевшие негодяи, потерявшие всякий облик человеческий. Нет, как раз облик-то у них (скорее, личина) очень даже человеческий (ну, за исключением, может быть, грубого майора Хрипушина). Домбровский подчеркивает привлекательность и даже красоту женщин-следо-вательниц. Когда Георгий Николаевич впервые попадает в кабинет к следователю, то Нейман участливо интересуется: "Как вы себя чувствуете", и первый допрос проводит в блестяще одомашненном стиле этакой легкой болтовни. Даже "будильники", практиканты-курсанты высшей юридической школы НКВД (те, кто не дает заключенному несколько дней подряд спать), пытая Зыбина, готовятся к зачетам, следя за пыткой, читают книги... "Хороший мальчик," думает Зыбин о "будильнике"," пожалуй, посидит тут несколько месяцев и поймет все". Но нет, вряд ли поймет "мальчик" - "силен, черт"! Бывшая студентка ГИТИСа, а ныне лейтенант Долидзе ведь даже с увлечением продумывает дома, грызя яблоко, систему допроса. И мысли о заключенном не мешают ей жить с радостным ощущением честно выполняемого долга

Следователь Нейман - в прошлом историк, увлекается нумизматикой; прокурор Мячин - старинный приятель Александра Фадеева и каждое лето приезжает к нему погостить в Переделкино; начальник следственного отдела Штерн известен как писатель, член Союза, автор "Записок следователя". Все они тоже как бы интеллигенты. Квазиинтеллигенты, эрзац-интеллигенты, заместители уничтожаемой ими культуры. Заполняющие собою пустоту, вороику, образующуюся на ее месте.

Оии образуют обширную, разветвленную систему, вовсе не ограничивающуюся серыми бетонными стенами здания на площади.

Для того чтобы плодотворно и планомерно функционировать, система нуждается в постоянной подпитке новыми людьми. В романе раскрыты иезуитские методы, при помощи которых НКВД вербует "новеньких", в частности того, кому дадут издевательскую кличку Овод," археолога Корнилова.

Корнилов - при первом с ним знакомстве - похож на Зыбина. Вроде бы тот же, слегка богемный образ жизни. Так же любит и выпить, и поговорить за рюмкой. Так же неравнодушен к женской красоте. И чуток к культуре. Недаром у него буквально меняются пальцы, когда ои прикасается ими к найденному археологическому золоту - "мертвому золоту", как его называют археологи. И Зыбии, и Корнилов любят вести долгие, типично интеллигентско-русские, задушевные философические разговоры о Христе и Иуде, о спасении, о Понтии Пилате. Мир у них с Зыбиным, казалось бы, общий. И все-таки есть что-то даже в бытовом поведении

Зыбина, что отделяет его от Корнилова невидимой, но прочной гранью.

Зыбин испытал на себе мертвую хватку сталинщины еще в школе: симпатичный председатель школьного учкома Жора Эдинов требовал лишь одного" выдать имена "зачинщиков" безобразий.

Примерно того же (только в чудовищно возросших масштабах) от него требуют и в "сером доме".,

Здесь существуют два пути.

Герои "Крутого маршрута? Евгении Гинзбург тоже ведут себя по-разному: либо начинают выдавать имена участников несуществующего заговора," и тем самым "облегчив" себе тюремное существование, отправляют на каторгу друзей, товарищей, знакомых," либо держатся до конца, чтобы спасти не только других людей, но и свою честь, сохранить чистоту своей совести.

Повествование Е. Гинзбург, кстати, тоже ныне читается и как самостоятельная проза, и как документ, исторически развернутый комментарий. Поражают и точки соприкосновения размышлений - ее и Домбровского - об одних и тех же мучительных проблемах. Размышления о людях, чьими руками осуществлялись акции 37-го года - "Шаг за шагом, выполняя все новые очередные директивы, они спускались по ступенькам, от человека - к зверю. Их лица становились все более неописуемыми. По крайней мере я не могу найти слов, чтобы передать выражение лиц тех, кто стал уже Нечеловеком".," пишет Гинзбург и особенно отмечает "подспудный ужас" в глазах у следователя; то же самое отмечает и Зыбин Домбровского у Неймана на первом же допросе: "В его глазах стоит выражение хорошо устоявшегося ужаса". Размышления о том, почему и зачем сознавались и каялись в несуществующих грехах. Ради спасения идеи, спасения партии" Такова, например, чудовищная логика, реконструированная английским писателем А. Кестлером в романе, посвященном процессам 1937 года, "Слепящая тьма? ("Нева", 1988. NtNs 7?8).

Так вот, ответ Зыбина на все эти дьявольские искушения и соблазны удивительно стоичен, прост: "Я не буду".,

Как ни обрабатывают его на допросах - от лицемерного участия, направленного на расслабление воли подследственного (уютный кабинет, кремовые шторы; "д,авайте знакомиться", "как вы себя чувствуете", "я было уже забеспокоился, вид у вас был неважнецкий") до "метода? Хрипуши-на? "д,а я его, негодяя...", мат, "конвейер", карцер.

Почему же Зыбин для этой системы является "источником повышенной опасности", как формулирует умная, проницательная Лина?

Не только потому, что он болтает то, что не нужно. Не только потому, что он по генетической сути своей - хранитель задушенной культуры, которая вся - включая книги об инквизиции, о Галилее, о Христе," вся враждебна "новой культуре". Он ведет себя как свободный человек. Его поведение, которое может "соблазнить" других," уже "вражеская вылазка" для тех, кто руководствуется в своей деятельности не гуманными ценностями, не правами личности, а "странными чудищами" - порождениями тоталитаризма, как, скажем, постановление ЦИК "Об образовании общесоюзного НКВД", подписанное 10 июля 1934 года Калининым и Енукидзе.

Когда Зыбин "попал в машину, колесо завертелось, загудело, заработало", то милейший Александр Иванович Буддо, лагерник с большим стажем, уговаривает Зыбина "брать" то, что ему инкриминируют: "Берите богему! Берите, пока ее вам предлагает добрый человек. Искренне, искренне советую!? Но Зыбин не может "брать" на себя несуществующую вину - даже спасительную в условиях бесчеловечности. Да, Бухарин признавался, а он, Зыбин, не признается.

Через весь роман проходит образ-символ смерти. Смерти - на фоне тотальной гибели культуры.

В самом начале археологи случайно раскапывают сапное кладбище тысячелетней давности - кости животных. Эта скотская яма - предвестие идеологической чумы и травли, которая обрушивается на героев романа.

Череп мертвой красавицы, погибшей две тысячи лет тому назад," вторая нота в скорбной мелодии романа.

Смерть именуется в романе по-разному и появляется то в облике убитой царевны, то мертвой рощи, то Ивана Павловича (так почтительно называют смерть лагерники), то склепа на крымском кладбище, в котором живет сторож, то прекрасного мраморного памятника девушке, покончившей жизнь самоубийством, то трупа молодой утопленницы (финал романа). Облики смерти могут быть разными. Смерть может быть даже добрее к окружающим, чем жизнь. Как говорит кладбищенский сторож: "Мертвый человек - он самый безвредный!? А в культуре вообще нет смерти. И дух человека бессмертен.

Вся ткань романа прошита мыслью о другой смерти - антидуховной, "мертвой". И сам Зыбин чуть не стал ее пособником, когда посадил пойманного в Черном море краба себе под кровать, чтобы тот сдох поскорее, чтобы увезти его в Москву и подарить девушке. Но краб сопротивлялся смерти до последнего, и когда опамятовавшийся Зыбин отпускает краба в море, то испытывает невиданцое душевное облегчение. Нет, казнить, лишать жизни он не может. Это прерогатива сил, противостоящих.Зыбииу, сил, стерегущих свое ?царство мертвых", свой ад.

Откуда же взялась эта "повилика", душащая рощу, эта нежить, эти мертвые души, отправляющие в концлагеря миллионы душ живых" Откуда взялись Хрипушины и Штерны, Гуляевы и Нейманы, лейтенант Долидзе и "будильник? Игорь, проходящий свою курсантскую практику? Исследователь литературы П. Палиевский, не упускающий случая ответить на этот трагический вопрос, поучающе напоминает слова Григория Мелехова: "Опутали нас ученые люди... Господа опутали! Стреножили жизню и нашими руками вершат свои дела..."Но кто именно эти "г,оспода?" этот вопрос оставляет Палиевский для последующих рассуждений; и, "д,ешифруя" творчество Булгакова, у него находится ответ, что вовсе не Сталин виноват.("стремления списать на Сталина?) - вот и в "Мастере и Маргарите? "бесстрашный Кайфа... разъясняет прокуратору, кого тому придется помиловать, а кого казнить"

Можно, конечно, соблазниться и этим путем, и искать виновников сталинизма, исключив Сталина среди Кайф," однако прямолинейный Палиевский забывает: прокуратор лишь орудие кесаря, а не сам кесарь.

Что ж, полагать народ неким инфантильным существом, безвольным и недалеким, существом, которое могут "соблазнить" любые "умники" (я лично эту точку зрения вовсе не разделяю. Но если, предположим, встать иа позицию Палие-вского, невозможно будет объяснить загадочнейшее явление: прекращение массовых репрессий против народа сразу после смерти тирана, хотя все остальные "силы" продолжали оставаться на своих местах!

Так вот: об умных людях. Андрей Эрнестович, в прошлом - отец Андрей, ведущий долгие философские диспуты с Корниловым о Христе и христианстве, отец Андрей, на которого в конце концов почти невольно, но доносит Корнилов (а тот, в свою очередь, на него - такова "круговая порука" доносительства в стране), вспоминает своего отца - "можно сказать, историю русской общественной мысли". Журналиста, поэта-шестидесятника, который и в "Отечественных записках" выступал, и писал письма Герцену, и к Чернышевскому ездил... И, видимо, пережил крах идеи, зажегшей его в молодости," страшно запил и повесился.

Приоритет идеи - или приоритет живой жизни" Так стоит вопрос. Почему за мучениками, за высокоидейными людьми идут "убийства, сумасшествия, инквизиция?? Почему "после мучеников всегда идут палачи"?

Среди эмблематических символов в романе - бронзовый бюстик Дон Кихота у отца Андрея. Чрезвычайно похожий на знаменитый образ, созданный Доре. Однако этот Дон Кихот "высовывал язык и дразнил... сатанински торжествовал над кем-то. И был он уже не рыцарем печального образа, а чертом, дьяволом, самим сатаной. Это был Дон Кихот, тут же на глазах превращающийся в Мефистофеля".,

Сатанинство сталинщины постоянно акцентируется Дом-бровским. Сам Сталин появляется во сне-кошмаре Зыбина (аналогично черту во сне Ивана Карамазова) и тоже вступает в философский спор. Вся "нежить" так или иначе, но сопровождается вроде бы проходными, но значащими словами - "силен дьявол", "черт его знает"; профессиональные христопродавцы и ловцы душ наделены Домбровским обращениями "к бесу" и т. п. Это, конечно же, не случайно. История Христа является глобальной праметафорой истории с Зыбиным; история Иуды имеет самое непосредственное отношение к Корнилову. Но самое главное: в христианских образах романа аккумулируются те противостоящие бесовству

1 "Литературная газета". 21. 9. 88.

вечные ценности, на которые опирается герои, черпая силы для сопротивления.

Из Дон Кихотов - в подручные Сатаны" (В эпизоде, где появляется и размышляет Сталин, упоминаются сросшиеся на ноге пальцы - "примета Антихриста", как сказал ему кто-то еще в семинарии. И тогда это ему понравилось".,)

Что ж, и такой путь, к сожалению, прошли некоторые представители нашей славной интеллигенции. "Мы самый пишущий наркомат в Союзе! Да нет - в мире! - веселится Штерн." Мы все мастера психологического рисунка! Мы психологи, мать вашу так! У нас и наивысшее начальство сочиняет драмы в пяти актах для МХАТа". Но отнюдь не только таких, как Штерн, я имею в виду. В создании знаменитой книги о Беломорско-Балтийском канале, воспевавшей рабский труд заключенных, участвовали и Горький, и Зощенко, и Шкловский.

"Инженер человеческих душ", по совместительству начальник следственного отдела НКВД Роман Штерн, за которого пьесы сочиняют подследственные, кокетливо-ностальгически размышляет о своей жизни: "Никуда я от того же Чехова и Шекспира не ушел. Все они оказались со мной, в моем кабинете".,".,Одним из козырных аргументов следователей Зыбину являются повторенные вслед за Горьким слова "Если враг не сдается, его уничтожают", произнесенные пролетарским писателем-гуманистом примерно в то же время, когда он вводил в пьесу "Сомов и другие" в качестве "ангелов" (ср. у Домбровского: "Ангелы пришли. Теперь уж в полной ангельской форме. Сидят, пишут и тебя зовут") агентов ГПУ. Нет, недаром ЦПКиО в Москве иезуитски в 1938 году назвали именем Горького...

Кстати, окна "серого дома", кабинетов следователей алма-атинской "Лубянки", выходят именно в один из таких парков. И зек, попадающий в кабинет с кремовыми шторами, слышит уютный скрип карусели, веселые детские голоса, видит трепещущую, свободную зелень деревьев. Вот звуковой фон происходящих в кабинете допросов: "За золотыми и перламутровыми стеклами в парке играл оркестр: труба, саксофон и мелкие-мелкие тарелочки". Даже конвойный, ведущий Зыби на на очередной допрос, чувствует себя неловко. "Праздник там," сказал солдат виновато." Бал с призами". А рядом с этим "балом" - бал Сатаны, с которого людей ведут на расстрел, предварительно унизив и растоптав личность: "Значит, можно заставить человека идти на смерть, как на оправку. Или просто приравнять смерть к оправке". Нет, это почище Шекспира будет. Ему такое и не снилось.

Гнусная шутка о Чехове и Шекспире звучит двусмысленно: в качестве кого оказались бы в кабинете Штерна Чехов и Шекспир - уж нс подследственных ли" Нет. оказывается, Штерн считает их своими союзниками. Он и Достоевского готов взять в напарники: "Достоевский - вот это да! Вот с кем бы мне поработать! Он знал, где таится преступление! В мозгу! Мысль - преступна". Сверхзадача Штерна сводится к железному постулату: задушить мысль в зародыше. От этой сверхзадачи Штерн идет непосредственно к практике: задушить человека, у которого (можно предположить) возникнет мысль. Нс нужно дожидаться и доискиваться до настоящих преступлений - поэтому в штерновском деле необходимы, по его убеждению, не просто ?честные" исполнители, а следователи с воображением, творцы. Сначала создающие театр вымышленных преступлений, а потом уничтожающие героев "спектакля", вдохновителем и главным режиссером которого был кремлевский горец, наблюдавший, по воспоминаниям очевидцев, за спектаклем - судом над Бухариным - из-за занавешенного окошечка.

Это - черное, кровавое псевдоискусство, дьявол, пытавшийся присвоить себе выхолощенную культуру - "но почему убийцы так похожи, так мало отличимы от людей"".,..

..."Я жду, что зажжется Искусством моя нестерпимая быль"," сказал Домбровский. В романе ?Факультет ненужных вещей" нет прямого изображения ада лагерной жизни, через который прошел автор (гораздо более насыщены подробностями ада стихи Домбровского, в прошлом году увидевшие свет в февральской книжке ?Юности"). Эта боль была рождена отнюдь нс только физическими страданиями - это нестерпимые страдания душевные, страдания сознания, которому открылась бездна.

Сегодня в обществе идет трудное восстановление в правах "ненужных" вещей. "Ненужные" вещи, то бишь гуманистические ценности, оказались жизненно необходимыми. И мы вес сегодня - вольно (или невольно) - слушатели этого факультета.

Комментарии:

Добавить комментарий