Журнал "Юность" № 2 1982 | Часть II

РП: Скорость. 423-й!!!

РП: Придержи вертикальную. Вертикальную!.. Глушко ие отвечал: он уже несся над палубой. РП: Тормози! Тормози, 423-й!.. Выключай двигатель!

В том-то и состояла уникальность посадки - не на авианосец, а на противолодочный крейсер, полетная палуба которого отнюдь не посадочная полоса - всего лишь площадка для подъема вертолетов и машин вертикального старта и вертикальной посадки. Никто еще в мире так ие садился. И, безусловно, в историю авиации посадка эта войдет с именем летчика, как н петля Нестерова, как штопор Арцеу-лова...

Потом удивлялись: ."Бели бы он коснулся палубы чуть позже...", "если бы летчик соседней машины ие успел поднять консоли,..". Но все эти случайности, из которых сложился успех. невероятной, посадки, пронизаны одной закономерностью - мастерством экипажа.

В каюте Глушко нисят портрет "отца русской авиации" Жуковского, календарь ?600 лет Куликовской битвы" и рисунок Стасика -"Папа взлетает - корабля". Незадолго до-похода родился второй сын"Ва-силь Василич. В Новый год Людмила подарила (передала заранее- замполиту) театральный бинокль и банку черничного варенья. Смысл первого подарке - что-за- моряк без бинокля, и намек: почаще бы нам в театр выбираться.-Назначение второго"-ешь чернику, -она обостряет зрение, то есть смотри там в оба, будь осторожен.

Глушко совершил памятную посадку в день-своего рождения "14 января. Кто-то сказал* "Родился в рубашке".,

? В тельняшке! - поправил Глушко.

Пока писались эти строки, пришло сообщение: за мужество и хладнокровие, проявленные при посадке в особых условиях, майор Василий Глушко награжден орденОм Красной Звезды.

3. КАК РОЖДАЮТСЯ СТИХИ

Vjfr залпам башен главного калибра крейсер roll^ товился так, как город к предсказанному ^ землетрясению: и кубриках снимались и укладывались на койки плафоны, приборщики кают выставляли за стекла иллюминаторов "броияшки", снимали с переборок зеркала и часы; аквариум в салоне кают-компании переставили иа мягкий диван, а под ножки роялииы, чтобы не расстроилась, подсунули плетеные маты.

Лейтенант Сергей Чернецов снял с башни амбарный замок. Тяжелая плита броневой- двери, откатилась в сторону с маслянистым урчанием.. Полумрак стальной тесноты пахнул свежей краской, маслом, сыростью. Кажется, нет более надежной тверди под ногами, чем бронированный пол башни, но тяжесть тела сама собой, начала вдруг переваливаться с пяток на носки - качало. Стальной пол, вне земли он отделен от нее зыбкой толщей воды.

Сыграли учебную тревогу, и Чернецов иистииктив-"о щелкнул секундомером. Первым прибежал старшина 1-й статьи Иван Федоиюк с ненужным уже ключом от башни, последним - но в пределе норматива - матрос Григорий Зозуля.

Замковые, опоясанные холщевыми патронташами с запалами, разворачивали из чистых тряпиц стреляющие устройства и крепили их к орудийным замкам. Все как обычно, как на тренировках. Только из лючков в полу с легким шумом выскочили и легли на лоток цилиндры зарядов, и от этого в башне стало тревожно и неуютно.

Чернецов уселся перед командирским перископом, протер окуляры замшей - в круглых стеклах зарябило пустынное море. Вглядывайся - ие вглядывайся, а щиты не увидишь, они там, за горизонтом; нх нащупают артиллерийские локаторы и быстро, молча и точно выдадут целеуказание в башни. Хо-

яодиая капля шлепнулась прямо за ворот; кто-то-протирал над головой лейтенанта отпотевший подволок. Матрос В. Драган по-хозяйски обихаживал ветошью отсыревшую сталь левой секции. "А чего особенного" - гонорил он всем своим видом." Всю секцию тру, заодно и над вашей головой; не оставлять же огрех".,

? Принять целеуказание!.. Наводка!.. По щиту!.. Снаряд!-." прогремел в динамике голос управляющего огнем. С мостика сейчас нндио, как стволы носовых, башен врастопырку заходили вверх-вниз. Но вот они выравниваются в линию, круто вскидываются. Башня чуть рыскает на барбете ', не сводя жерл с истинного курса, которым снаряды вот-вот ринутся к цели. Держать этот курс в противовес качке помогают гироскопы: стволы неподвижно уткнулись н горизонт, а огромный крейсер неторопливо переваливается на волне. . Сейчас нет более важных машин иа корабле, чем орудия и потому только они "збавлены от качки.

Огненный взблеск, перебивая солнечные блики, пробегает по надстройкам.

? Р-р-хаф-ф!!!

Спрессованный многажды грохот рванул воздух. Пламя выжгло в каналах стволов смазку, н косматое рыжее облако, сдернутое с дульных срезов ветром, взметнулось выше мачты. В русском языке нет слова, чтобы обозначить этот адский взрыв, ибо нет таких звуков в естественной природе. Будто колотушка, метившая в турецкий барабан, промахнулась и удар пришелся прямо по перепонкам н ушах.

Чернецов сбил иа ватылок пнлотку - вот он, стартовый выстрел! - в крови закипал азарт: одного из четырех командиров башен назовут сегодня первым. И если не его, не Чериецова," судьба допустит вопиющую несправедливость. Кто же, как не он, гонял своих пушкарей до седьмого пота?! Вон как вертятся замковые, вон как напружинились командиры орудий, вон как приросли к своим маховикам наводчики.

Чериецову вдруг захотелось, чтобы домашние и все ленинградские знакомые увидели его сейчас н башне - лихого повелителя могучих механизмов. Он не успел даже пристыдить себя за это пижонское желание - рыкнул динамик:

? Орудия - зарядить!

Замковые метнулись к замкам вставлять запалы. И тут же в приемный стакан элеватора с легким урчанием виыриул увесистый полосатый боевой снаряд.

Механическая пьеса разыгрывалась молниеносно, Почти без участия людей. Сама собой выскочила из-под пола и легла иа лоток "вязанка" из пороховых стержней. Трудно поверить, что вся эта пудовая штука в долю секунды превратится н ничто, в дым, в газы...

Глыба казенника, размером с паровой молот, с неожиданной резвостью поднимается иа угол заряжания. Досылающий Зозуля скоро дергает рукоять и воронке - шипнув сжатым ноздухом, рубчатый кругляш затвора отлетает вверх. Блики солнечного света, проникшего через ствол, слабо дрожат иа стенках зарядной каморы.

Командир орудия лихо заваливает стакан, и черная костистая рука прибойника, выскочившая вдруг откуда-то нз недр заряжающего устройства, суконным кулаком вгоняет снаряд в маслянистую темеиь нарядного зева. "Рука" исчезает с быстротой змеиного языка. МиГ, и вслед за снарядом Зозуля отправляет белый цилиндр, по локоть засовывая руки в ребристую пасть. С жадным шипением опускается ее толстая верхняя "г,уба" - запирающий поршень.

? Первое орудие к бою готово!

В те же секунды все это - мах в мах - повторилось в остальных секциях башни.

? Второе орудие... Третье орудие к бою готово!

? Вторая башня к бою готова! - орет Чернецов так, что телефонисту нет нужды повторять - в ЦАПе, центральном артиллерийском посту, услышали его с места.

? Есть! - отзывается динамик.

Теперь все ждут выстрела. Точнее, команды. Почему ее так долго нет" Может, испортился динамик? Или это наводчики иикак не могут взять цель"

Досылающий Зозуля опасливо поглядывает иа заряженный Казенник: как далеко шарахнется ов назад? Боеными снарядами он стреляет сегодня впервые в жизни. Говорят, надо открывать рот, чтобы не оглохнуть.

Треножный Зозулин взгляд блуждал по белым стенкам башни, перебегая с прихваченных в зажимах огнетушителей на болнанки тренировочных снарядов, с такой нелепой здесь комнатной вешалки для противогазов - иа ящик, куда складывают при входе н башню сигареты, спички, зажигалки...

? Товсь!.. Ревун!..

С коротким лязгом дергается казенник, содрогается под ногами пол. Тухлая вонь сгоревшего пороха... "И все?!" - не верит Зозуля. За глухой бронёй выстрела почти не слышно. Но от залпа главного калибра закачались язык стопудовой рынды и шнурок звонка в адмиральском салоне, подпрыгнули иа пружинах штурманские хронометры и зеленые веера кадочных пальм в кают-компании...

? Заряжай!

Носовые башни бнли беглым на поражение. Неистовствуют заряжающие возле замков. Товсь! Ревун! Залп! Откат... Товсь! Ревун! Залп! Откат... Шип. Лязг. Грохот-Чернецов - комок мольбы н надежды: только бы не выбиться из темпа! Пока ни одного пропуска! Тьфу-тьфу-тьфу!.. Только бы не подвели!.. Зозуля - молодец! Как автомат. В отпуск его! Ну, еще! Еще чуть-чуть... Братишки! Милые вы мои!.. Не запнитесь!

Башня содрогалась в троекратных толчках, и не было для Чериецова ничего сладостнее, чем внимать этой дрожи... А за его спиной стоял круглолицый капитан 2-го ранга и, -поднеся в боевом полумраке башни блокнот к самым очкам, торопливо записывал... И Чернецов, н Федонюк, и все, кто его видел здесь, думали, что это посредник нз штаба. Но офицер - Леонид Климченко - писал вовсе ие заметки к предстоящему разбору:

И снова ночью мне приснится, Больную память опаля, Артиллерийская зарница Над острым штевнем корабля.

1 Основание башни.

Дневник критики

КОНСТАНТИН ЩЕРБАКОВ

БЕССЛЕДНО

Одни мой добрый знакомый, по профессии, как и я, критик, лет пятнадцать назад, будучи в командировке в дальнем сибирском городе, пришел в местный театр на премьеру. Спектакль ставил молодой, недавно назначенный режиссер; от того, как получится, для него зависело многое, а работа шла трудно - столько в ней было неожиданного", странного, даже настораживающего для этого театра, каким его прежде знали. Спектакль н встречен был городской прессой, управлением культуры, если ие в штыки, то, мягко говоря, без всякого энтузиазма. Моему же знакомому спектакль всерьез понравился, и он на одной из официальных встреч сказал об этом прямо н определенно, а потом печатно, в газете, повторил сказанное. В последующие годы встречаться с режиссером ему не приходилось, знал только, что дела у того шли в гору, постепенно завоевывались известность, профессиональный авторитет. И вот совсем недавно, читая статью признанного мастера, а тогда, пятнадцать лет назад, отчаянного дебютанта, ничем, кроме своего таланта не защищенного, мой знакомый критик, по части известности, кстати, преуспевший не слишком, обнаружил в статье этой описание своего давнего визита в сибирский город, исполненное живой человеческой благодарности. Причем описание было детальным, подробным. У него у самого, критика, подробности н детали во многом стерлись из памяти, а вот режиссер помнил все. Помнил.

Я специально начал с совершенно рядового жизненного случая, как будто не заслуживающего упоминания, чтобы сразу задать такой вопрос: ие слишком ли поспешно и категорично мы иной раз решаем, что заслуживает упоминания, а что нет" И решивши - нет, ие заслуживает," не обрекаем ли на бесследиость слишком многое в своей жизни, в жизни окружающих" Вообще в жизни. Впрочем, насчет бесследности - это только кажется. Ибо ничто ие проходит бесследно - ни малый поступок, ни большой, ни дурной, ни хороший, ни событие, замкнувшееся на судьбе одного конкретного человека, ни иное, затронувшее примерно целый народ. Или народы. Но понимать эту иебесследность, извлекать из нее уроки, активно н целенаправленно примеривать иа будущее мы сможем только в том случае, если мы будем помнить. И здесь ие бывает мелочей, пустяков, такого, что, дескать, бросьте, о чем вы, что у нас - ничего поважнее нету? Всякий раз есть что-нибудь поважнее. А потом еще что-то, что куда поважнее важного. Только вот то, что кому-то кажется пустяком, мелочами... Ох, мелочи ли"

В повести Валентина Распутина "Прощание с Матёрой" напряженно и сильно написана сцена, когда старики и старухи буквально нападают иа мужиков, приехавших в соответствии с существующим положением проводить "саиитариую уборку кладбища", отбивают у них еще не окончательно порушенные дорогие могилы. Поступок, с точки зрения исполнителей акции, да и, к примеру, председателя сельсовета Воронцова, абсолютно бессмысленный, который можно объяснить и извинить только темнотой и отсталостью нападавших, их неспособностью понять, что "есть специальное постановление о санитарной очистке всего ложа нодохранилища". Ниже по Ангаре строится большая электростанция, а значит, не только остров Матёра, но и многие другие земли будут затоплены. "Семьдесят точек под переселение, и везде кладбища". И в такой ситуации - упереться при нескольких островных могилах, мешать людям, у которых времени в обрез, делать - кто ж говорит, конечно, малоприятное, но совершенно неизбежное дело"

Рассуждая так, Воронцов, товарищ Жук "из отдела по зоне затопления" ие совершают ни малейшей логической ошибки. Они совершают ошибку душевную, не будучи в силах осознать, что перед ними не просто "объект затопления", но место, где покоятся деды и прадеды жителей деревни. И что работу, обусловленную специальным постановлением, они, конечно, должны были выполнить, ио как-то иначе. Может быть, собрать сначала людей, по-человечески поговорить с ними. Может быть... Словом, как именно, должно подсказать понимание небесследности человеческой жизии, смысла и непрерывности человеческой памяти, если бы оно, это понимание, конечно, было. А коль скоро его не было, люди, подобные Воронцову, оказываются причастиы ие только к тому, что новый поселок, куда переселяют жителей, ставится бестолконо, иа камнях и глине, ио и к тому, что нравственная почва может оказаться здесь неблагодарной, бесплодной. Будет, понятно, построена эта электростанция, как множество других, и правильно, хорошо, что будет. Но как же при этом забыть о том, что в нее вложен труд не только сегодняшних строителей, но н тех, кто дал им

3179

жвзиь, воспитал их, и тех, кто лежит на подлежащих сиосу кладбищах.

Зорок и непримирим писатель к самым разным проявлениям человеческой беспамятности. Не только к слепой и глухой деловитости Воронцова - чего-стоит сцена, когда он призывает матёрницен закончить сенокос по-ударному, сроки затопления поджимают, а на дворе дождь, и все, понятное дело, видят, что дождь, и только "Воронцов, завернутый в плащ-палатку, ничего ие видел и ие слышал, он толковал свое". И не только к никчемности, жалкой и всесторонней бессмысленности Петрухи, готового предназначенный к затоплению родительский дом спалить раньше срока, лишь бы деньги заплатили скорее, чтоб было иа что погулять, а прогуляется - видно будет, еще что-нибудь подвернется.

Но нот, к примеру, Павел, мужик степенный и положительный, держащий дело в руках (ие чета ду-ролому Петрухе), понимающий, как нужна ГЭС,, но ие понимающий, почему новый поселок надо было ставить так несуразно, ие по-людски,? Павел, в мыслях которого личная боль и государственный интерес сплетаются, взаимодействуют: "Надо - значит надо, ио, вспоминая, какая будет затоплена земля, самая лучшая, веками ухоженная и удобренная дедами и прадедами и вскормившая не одно поколение, недоверчиво и тревожно замирало сердце: а ие слишком ли дорогая цена? Не переплатить бы"? Или сын Павла, Андрей," у него связи с Матёрой ослабли, он на строительство электростанции, которая деревню затопит, всей душой рвется, но на впрямую заданный вопрос, неужто ему не жалко деревню, ответить с ходу не может...

Вполне достойные современные люди и к старухе Дарье, матери Павла, бабке Андрея, с уважением относятся... Только могилы свои, родовые, как ии молила Дарья, с острова, которого завтра не будет, не перенесли. Хотели, вправду, хотели, но сначала думали - успеется, а в последние дин столько навалилось дел, которые поважнее... И был еще самый последний день, накануне затопления, когда осталась Дарья на острове в темноте и тумане, с такими же, как она, кто вне Матёры для себя жизии не мыслил, и ни Павла, ни Андрея не случилось рядом в самый, быть может, тяжкий для нее час. И вот этого, похоже, не умеет простить писатель Павлу и Андрею, по всем иным статьям отдавая им должное...

Старуха Дарья - это душа Матёры, нравственный стержень ее. Каждое дерево здесь ее, каждая тропинка малейшим изгибом знакома, с детства исхожена. Упорно и честно жила она свою жнзиь, упорно и честно, но вот подступила старость, "и кажется Дарье: иет ничего несправедливей в свете, когда что-то, будь то дерево или человек, доживает до бесполезности, до того, что становится оно в тягость; что нз многих и многих грехов, отпущенных мнру для измолеиия и искупления, этот грех неподъемен. Дерево еще туда-сюда, оно упадет, сгниет и пойдет земле на удобрение. А человек? Годится Ли он хоть для этого"?

Мысли, продиктованные совестливостью работника, как-то не задумывающегося над тем, что неустанным трудом он уже многократно и навсегда оправдал свое пребывание на этой земле. Кощунственные и бесчеловечные, исходи они, например, от Петрухи, у Дарьи они приобретают смысл философский и величественный в своей самоотреченности.

Словно столетия существования Матёры, сокровенный нх смысл сошлись в характере, личности Дарьи. Деревня жила, каждый день продолжая себя, давая соки для новой жизни. Но завтра всему этому придет конец. Уйдет под воду ?царский листвень", который ие дался поджогщикам и порубщикам, продолжал стоять, когда все вокруг него уже было пусто. В последний раз надсадно и. тоскливо взвоет маленький зверек, Хозяин острова... Исчезновение Матёры под водой - это духовная кончина самой Дарьи. Она, эта духовная кончина, и написана в финале повести - написана с раздирающей аллегорической мощью.

В последней строке повести "д,онесся слабый, едва угадывающийся шум мотора". Заблудившаяся в тумане лодка выйдет к острову, стариков вывезут, разместят в новом поселке... Но у искусства свои законы, и пером Распутина движет потрясениость этой кончиной, этим величественным уходом.

Я ни секунды не сомневаюсь в том, что Валентин Распутин не хуже меня понимает н необходимость строительства электростанций, и неизбежность затопления деревень, подобных Матёре. Но одно дело, наверное, понимать, а другое - сохранить объективность и строгость мышления при виде совершающейся трагедии. Перед лицом ее все безусловные аргументы в пользу строительства, кстати, самим же писателем выдвигаемые, уходят на второй план. А то, например, обстоятельство, что новый поселок поставлен на глине н на камнях, в общем контексте повести приобретает звучание несоразмерное, неточное. Какой-то головотяп так решил, вода стала проступать в подпольях; плохо, конечно, в Матёре сроду такого не было, но замах на некое символическое противостояние жизни от века разумной, правильной и жизни без основы, бестолково-непрочной (а замах этот прочитывается, хотел автор того или нет) представляется явной, не на меру распутий ского таланта натяжкой. А если бы поселок в удобном месте поставили, что, согласитесь, совершенно не исключено"

Кто посмеет, у кого повернется язык бросить Дарье упрек, что все ее мысли, надежды, привязанности, все жизненные силы в конце концов остались там, на гибнущем острове, что не хватает их на электростанцию, на новый поселок? Но мы-то, очнувшись от потрясения, непременно должны задуматься, что если новый жизненный уклад н новом поселке будет нравственно ущербен без благодарной памяти о Матёре, то и она ведь. Матёра, не сама по себе, а связана неразрывными нитями ие только с прошлым своей земли, всей, на островах и на берегах, но н с ее будущим.

Такие вот нити, связующие порою, рвутся в повествовании Валентина Распутина, и, кажется, чувствуя это, он торопится ввести в рассуждения Андрея, Павла вполне разумные, правильные, бесспорные мотивы. Но рассуждения рассуждениями, а едва вы начинаете вспоминать прочитанное, как перед вашим мысленным взором возникают четыре старухи, старик, мальчишка, окруженные непроглядной пеленой тумана, одни на погибающем острове. И так всякий раз, когда вы начинаете вспоминать. В этом - глубокое внутреннее противоречие "Прощания с Матёрой". А, быть может, один из источников ее мучительной подчиняющей силы".,.

Надо полагать, не случайно в романе Чингиза Айтматова "И дольше века длится день", так же, как и в распутинскои повести, тема родового кладбища, подлежащего ликвидации, становится одной нз узловых, важных, выявляющих душевный потенциал героев. Хорошо, что, преобразуя землю, строя электростанции, устремляясь в космос, мы стали больше, серьезней об этом думать.

Долгий путь проделали люди с затерянного в глубине Казахстана разъезда Боранлы-Буранный, чтобы похоронить человека на родовом кладбище, и вдруг оказалось - кладбище в пределах закрытой зоны, сцеплено проволокой, скоро его вообще не будет, потому что это район космодрома, и все здесь подчинено ему. Можно ли сохранить кладбище, нельзя ли - конечно, здесь, у пропускного пункта, этого не решить. И пропустить своей волей в закрытую зону похоронную процессию не может не только солдат-часовой, но и лейтенант, начальник караула. Однако для Айтматова чрезвычайно, быть может, решающе важно, как по-разному реагировали на происходящее разные люди. И если у лейтенанта один разговор: я лицо при исполнении обязанностей, посторонним доступа нет, детали меня не интересуют," то солдатнчасовой. "проникся сочувствием",, и по начальству бегал звонить, и, смущаясь, объяснял, что служба есть служба, ничего не поделаешь... То есть попросту понял, что ие о пустяке, не о мелочи идет речь. Что не блажь и ие каприз привели сюда этих людей, что намерения их, независимо от того, осуществимы они или нет, заслуживают уважения.

Способность к такому пониманию, способность и потребность, желание видеть дальше и глубже, чем требуют того непосредственные служебные обязанности или житейская необходимость," отличительная черта любимых героев Айтматова. Это, как правило, люди, живущие вдалеке от столиц, от политических и культурных событий, делающие рядовое, неприметное дело и не задумывающиеся о высшем, историческом смысле своего дела и всей своей жизни. Однако сам писатель задумывается именно об этом - о высшем историческом смысле достойно прожитой человеческой жизни. Без деклараций и общих слов умеет Айтматов показать достоинство рядового труженика, соизмеримость его личности с понятиями самыми глубокими, важными, общими. И потому книги его, действие которых происходит в маленьких поселках и на дальних лесных кордонах, становятся повестями о нашей жизни вообще, о ее сложностях н закономерностях, нисколько не теряя при этом в конкретности, убедительности подробностей и деталей.

В романе "И дольше века длится день" Айтматов впервые отваживается на сопоставления прямые, открытые. Судьба Едигея, рабочего с разъезда Боранлы-Буранныи, оказывается удивительным и причудливым образом связана с глобальными космическими экспернмеитамн, предпринимаемыми ведущими державами мнра.

А Еднгею и старому его другу Казангапу "времени ие хватало передохнуть, потому что, хочешь не хочешь, приходилось, ни с чем не считаясь, делать по разъезду всю работу, в какой только возникала необходимость. Теперь вслух вспоминать об этом неловко - молодые смеются: старые дураки, жизнь свою гробили. А ради чего" Да, действительно, ради чего" Значит, было ради чего". Работа была тяжкой, неимоверно тяжкой, особенно в годы войны, когда людей не хватало, а поезда с фронта и на фронт шли нескончаемым потоком, н обеспечить во что бы то ни стало его непрерывность было долгом рабочего на разъезде. Но спокойное негромкое сознание, что "быо ради чего", одухотворяло неблагодарную работу. И от того, что на разъезде Боранлы-Буранный живут, делают свое дело такие люди, как Едигей н Казангап, по мнению Айтматова, зависит не меньше, чем от самых важных государственных решений.

В сопоставлении с проблемами международными и космическими жизнь, каждодневность Едигея и Каэангапа отнюдь не теряется, выглядит существенно и достойно. И небесследность Этой жизни, этой каждодневное? опирается на небесследность того, что было на- этой земле, в этих местах прежде, в очень далекие и совсем недавние годы.

...Умер старик Казангап, и людям с разъезда Боранлы-Буранный надо похоронить его. Можно где-нибудь здесь, поблизости, как предлагает сын покойного Сабитжаи, который с трудом вырвался из города и спешит обратно по неотложным делам. А можно - на родовом кладбище, куда долгий и нелегкий путь через степь," на этом настаивает Едигей. Так ли уж велика разница, стоит ли в самом деле тратить столько времени и сил, чтобы добраться до кладбища?

Самая главная, ключевая легенда в романе - это легенда о зловещих жуаиьжуаиах, когда-то в давние-давние времена захвативших здешнюю округу. Жуаньжуаны так изощрились н искусстве уничтожения, что нашли способ уничтожать самое живое и сокровенное нз всего, что есть иа земле," чело-неческую память. Пленных, захваченных в боях, жуаньжуаны превращали в манкуртов, не помнящих ничего из того, что было в их прежней жизни. Полны высокой и скорбной поэзии страницы, где мать юноши, у которого отняли память, взывает к нему, чтобы он вспомнил, кто он, откуда родом, и. падает, насмерть сраженная стрелой сына-манкурта...

И если для Сабитжана нет разницы, где похоронить отца - в степи неподалеку от дома или иа- родовом кладбище," то для Едигея человек начинается именно с понимания этой разницы.

?" Манкурт ты! Самый настоящий манкурт!" прошептал он н сердцах, ненавидя и жалея Сабитжана".,

"Ненавидя и жалея" - заметьте. Едигея хватает еще и на то, чтобы жалеть Сабитжана', который обделен самым важным, самым дорогим в жизни н не понимает этого, суетливо, всеми средствами стремясь к преуспеянию и достатку.

В романе Айтматова люди противостоят манкуртам непримиримо, неуступчиво. У людей, которые не хотят помнить прошлого или хотят вспоминать из него только то, что им в данный момент выгодно, у таких людей нет и ие может быть будущего. А есть будущее у Едигея и подобных ему. И у честного, стойкого Абуталипа Куттыбаева, павшего жертвой необоснованных репрессий, тоже есть будущее. Оно в памяти о ием. В его детях, которые не забудут об отце, постараются быть достойны его. Хотя в будущем этом, как бы счастливо оно ни сложилось, останется горький привкус утраты, которой могло не быть. И пусть останется"это справедливо и правильно. Создать достойное будущее мы сможем только тогда, когда ничего не забудем в своем прошлом"ни хорошего, ни дурного. Ибо ничто не проходит бесследно....

Однажды, находясь по служебным делам в Москве, спасаясь от дождя и коротая время до очередного совещания, Сергей Лосев, председатель горисполкома небольшого города Лыкова, зашел на -художественную выставку. Там его внимание привлекла картина "У реки", привлекла тем, что изображенное на ней поразительно напоминало знакомые лыковские места. Оказалось, что автор картины - известный художник, что он действительно бывал в Лыкове и рисовал с натуры... И нот человек дела и действия, не привыкший откладывать задуманное в долгий ящик, Сергей Лосев разыскинает вдову художника и, пустив в ход обаяние простоты и душевной открытости, о котором знал и которым при необходимости умело пользовался, получает картину в дар городу. Совершая акцию местного патриотизма, герой не подозревал, сколь, значительные перемены в судьбе Лыкова и в его собственной судьбе будут связаны с появлением картины, каким непривычным, не ведомым ему прежде страстям она положит начала О том, что это за перемены, как, почему они стали возможны, рассказывает Даниил Гранин и сноем романе "Картина".,

Лосев нходит в роман опытным, хватким руководителем, многое делающим для города, искренне болеющим за его нужды. Лосев умеет угодить начальству, понравиться н не видит в этом ничего зазорного при условии, чтобы тогда, когда считает нужным, твердо настоять на своем. Одновременно Лосев хорошо знает правила игры, чувствует тот предел, переступив который, он, как председатель горисполкома, окажется вне правил, принятых в его кругу, и ие переступает предела, полагая это нерасчетливым и бессмысленным. В общем, довольно, казалось бы, знакомая фигура, о нодобных с некоторой долей симпатии принято говорить: ие из худших, далеко не из худших," однако писатель с самого начала дает штрихи, этой привычности противостоящие. К примеру, акцентирует ннимание на таких эпизодах жизни героя, когда он, возмущенный пустячной, казалось бы, несправедливостью, готов был нарваться на неприятности, явно с несправедливостью этой несоразмерные. Да и картина... Далась она ему, пристало ли тратить на нее столько времени человеку, у которого иа плечах пусть небольшой, но город, со множеством нерешенных вопросов, неудовлетворенных, хотя абсолютно справедливых потребностей"

И вот, однако, далась! Картина стала толчком для иекоего внутреннего движения в самом Лосеве, и некоторых других героях, иа такое движение способных, помогла выснободить такие возможности души, о которых они или не подозревали, или считали в себе чем-то второстепенным. Картина заставила новыми глазами взглянуть на старый дом у реки, что привлек внимание художника, на саму Жмуркииу заводь, взглянуть и постепенно, трудно прийти к пониманию простой в общем-то вещи (но как часто именно простые вещи понимают ох как непросто): красота эта, коль скоро она дана людям, требует бережного и ответственного к себе отношения. Легче легкого разрушить, забыть обретенное, данное, н радостной уверенности, что многое еще предстоит получить, обрести, только будет это ие что иное, как непростительно-легкомысленная неблагодарность по отношению к жизни, щедроты которой, как убеждаемся мы все чаще, отнюдь небезграничны," неблагодарность, за которую рано или поздно придется платить без поблажек и скидок. И в этом свете вопрос о том, сохранить ли Жмуркииу заводь в неприкосновенности или начать здесь строительство филиала завода вычислительных машин, так нужного городу, предстает вопросом отнюдь не пустяковым и однозначного ответа не имеющим.

Разбуженная духовная потребность ие оставляла, тревожила, давала широту и свободу взгляда, и тогда выходило, что и картина, и дом, и заводь - все это отнюдь не само по себе, что это только звенья одной долгой и бесконечно важной цепи. В доме бывали люди, которые думали, работали, ошибались, страдали, которые ннесли свою лепту в то, что можно назвать культурным слоем города. Слой этот создавался ие только в нынешнем, но и в прошлом веке и раньше, создавался многими и многими, чьи имена и фамилии нужно сегодня помнить н чтить. В давней, дореволюционной истории города было не только дурное, реакционное, но и хорошее, нужное, то, без чего настоящее, будущее окажется ординарнее и тусклее. Вот о чем не задумывался прежде Сергей Лосев, захваченный всяческими неотложными нуждами. В определенном смысле старый дом, Жмуркииа заводь стали для Лосева тем же, чем родовые кладбища для героев Распутина и Айтматова," внятным, не дающим пренебречь собою напоминанием: ничто не рождается в пустоте, не встанет прочно, надолго без фундамента, без корней.

Будучи человеком по натуре' надежным и прочным, Лосев ие бросился из крайности в крайность, не превратился, как случается, в иераосуждающего прущего напролом радетеля старины, не перестал понимать, что н больница, и жилые дома, и филиал завода вычислительных машин - это то, без чего сегодняшним лыковцам жизнь не жизнь. Здесь основа конфликта Лосева и с юным правдоискателем Костиком Анисимовым и со стариком Поливановым. И если Костнк, готовый с кулаками лезть на геодезистов, которые отнюдь не по своей инициативе пришли работать на Жмуркииу заводь, и ие желающий понимать всей бестолковости своих действий, вызывает у Лосева поннманне и сочувствие, не свободное, конечно, от раздражения, то с Поливановым сложнее, гораздо сложнее.

Яростный, решительный, непреклонный, Поливанов был одним нз тех, кто, не щадя сил, утверждал в Лыкове революционную новь, великие надежды преобразования были смыслом его жизни, его работы. Но он же, комиссар Поливанов, сжигал на костре старые иконы, церковные книги, которым нет цены, и еще совершал поступки, которые тогда в его глазах, в глазах многих окружающих не вызывали сомнений, а сегодня представляются ошибками, драматическими издержками исторического процесса. Не в силах об этом забыть, не успокаивая себя мыслью, что полезное, нужное в его жизни преобладало, Поливанов отстаивает сегодня Жмуркииу за-нодь с той же яростной безоглядностью, с какой когда-то бросал в огонь старые рукописи. Этот душевный непокой, конечно, заслуживает уважения, но ОН заслуживал бы уважения куда большего, если бы с годами обрел Поливанов душевную мудрость, способность слушать других людей и понимать их аргументы. При том, что направленность действий Поливанова стала прямо противоположной, сложную и яркую его натуру отличает некая внутренняя остановленность, косность. Глухота к нуждам живой, пульсирующей действительности, многим и разным, может проявляться в обожествлении прошлого столь же успешно, как и в сокрушении его.

Бороться за Жмуркииу заводь до конца Лосев решается только тогда, когда находит новую площадку для филиала, новый, более удачный вариант стройки. Но старый вариант утвержден слишком многими инстанциями, и, значит, слишком многим пришлось бы признаться в недосмотре, ошибке - еще одна разновидность внутренней остановлеино-сти, косности возникла на пути Лосева. Ему предстояло нарушить установленные правила игры, и Лосев, каким мы видим его в конце романа, идет на это, ие колеблясь. Сначала своей властью отменяет работы, которые уже через несколько часов должны были начаться на Жмуркинои заводи, а потом, когда стечение обстоятельств заставило заподозрить его в карьеризме, в личнсн кзрысти, отказывается от предложенного высокою назначения и вовсе уезжает из города. Прин 1ь бы ему эту должность, на которой много хорошего можно было сделать, ведь сам-то Лосев знает, что он не корыстолюбец и не карьерист Но жить, не опровергнув подозрения, неся на себе его груз, он не мог...

Последние страницы романа возвращают нас в Лыков некоторое время спустя. Все здесь так, как хотел Лосев, к чему стремился, преодолевая множество, казалось, непреодолимых препятствий: и музей создан и филиал завода мирно сосуществует с Жмуркииои заводью. Только вот Лосева мало кто помнит: да, вроде был такой, куда-то уехал... Финал прямолинеен, декларативен, но вдумаемся в его смысл.

"Выломившись" нз правил игры, Лосев добился того, что тогда казалось почти нереальным, а сегодня представляется естественным и нормальным. Если бы не тогдашняя отчаянная решимость Лосева, не было бы этой сегодняшней естественности и нормальности. Кто-то должен быть первым, кто сломает устаревшие правила и воочию покажет, что основы, суть нашей действительности дают гораздо больший простор для инициативы и творчества. Но для того, чтобы не начинать думать и понимать с нуля, будто никто до тебя не понимал и ие думал, когда в новых обстоятельствах придут новые проблемы - а они придут, и будут посложнее, чем проблемы Жмуркиной заводи," надо по меньшей мере помнить, что первым, кто встал на защиту этой самой заводи, был председатель горисполкома Сергей Лосев. Помнить. Многих ошибок удастся избежать, если ту истину, что ничто ие проходит бесследно, мы не будем при каждой очередной оказнн открывать для себя заново.

В романе "Выбор", как и в предыдущем, в "Береге", Юрий Бондарев опять-таки сопоставляет, сплетает в тугой, неразвязный узел разные временные пласты, разные эпохи: сегодняшняя мирная жизнь героев и их прошлое, годы войны. Чем больше проходит времеин, тем беспощаднее, драматичнее предстают эти годы в книгах Бондарева. Писатель открывает нам моральные ситуации, захватывающие своей трагической неразрешимостью, когда нет простого, однозначного "илн-или", когда одно фронтовое мгновение обрушивает на человека бессчетное множество этих "или", оставляя его один на один со страшной громадой войны.

Именно в такой ситуации оказались два молодых офицера, Володя Васильев и Илья Рамзин, друзья еще по московской школе. А точнее, она, ситуация эта, дала Васильеву хоть чуть-чуть, хоть немного пощады, не поставила перед необходимостью крайнего выбора, всей своей тяжестью обрушившись иа Рамзина. Когда они, обвиняемые в трусости, не виноватые и все же чувствующие себя виноватыми, приступили к выполнению приказа, почти не дававшего шансов вернуться живыми, Владимир должен был оставаться в прикрытии, а Илья уходил за последнюю черту - туда, в расположение противника, чтобы отбить оставленные орудия, которые по нормальной логике боя отбить было нельзя. И рядом с ним туда же и с той же целью уходил его смертельный враг, уголовник, негодяй и доносчик старшина Лазарев. Тогда, как был уверен Васильев, он видел Рамзина в последний раз. Через много лет оказалось: нет, ие в последний.

В мирной части романа мы застаем Васильева крупным, заслуженно известным художником, переживающим глубокий творческий кризис н не менее глубокий кризис во взаимоотношениях с женой и дочерью, самыми любимыми, самыми дорогими людьми. Появление Ильи, выжившего, все эти годы проведшего за рубежом, обострило душевное состояние Васильева до предела, почти до физического заболевания.

Бондарев пишет драматизм человеческой будничности, , утверждая нас в мысли, что бывают обстоятельства, когда внутренний накал его оказывается не меньшим, чем открытый накал драматизма военной поры. Ничто не переменилось, не списалось со счета за давностью лет, стоило только коснуться, тронуть будто бы отошедшее... Возникновение из небытия Ильи Рамзнна заставляет Васильева ощутить мучительно, наново, что не случайно именно Илья, а ие он оказался тогда первым - перед конечным выбором, у смертной черты. Не случайно, потому что Илья всегда был первым, а Владимир вторым - и н юношеской их дружбе, н в соперничестве за Марию, ставшую после войны женой Васильева, и на фронте, когда незадолго до того последнего боя именно Илье, по праву лучшего, доверили исполнять обязанности командира батареи. И в Марин смятенно и больно отозвалось прошлое; оказалось, она ничего не забыла, и дочь Вика, совсем юной пережившая свою тяжелую драму, ощутила на себе холодное и властное обаяние, которое продолжало исходить от личности Ильи Рамзина. Сокрушительно, грозно вступило прошлое в нынешнюю жизнь Владимира Васильева и его близких.

Делая нас участниками внутреннего спора между Владимиром и Ильей, свидетелями их духовного противостояния, писатель ни на мгновение не поддается соблазну в чем-то облегчить положение героя, которому глубоко симпатизирует, которому, видимо, отдает какие-то из ' собственных сокровенных мыслей. Более того, Бондарев, как мне кажется, несколько даже искусственно создает стечение субъективных обстоятельств, которые в данный конкретный момент лишают Васильева существенных аргументов. Но эта суровость, это почти брезгливое неприятие какого бы то нн было прекраснодушия дают писателю моральное право очертить контуры основного конфликта столь же непреклонно и резко.

Не поставленный тогда у последней черты, Васильев потом много раз... да что много раз," он потом, наверное, каждый день своей жизни делал выбор, делал сам, иногда ошибаясь, и жестоко, но только неизменно в соответствии со своей внутренней правдой, по совести. И это определенно приводит к мысли, что, окажись ои, а не Илья, у последней черты той ночью, выбор Владимира тоже определили бы правда и совесть. Неразрывна связь настоящего с прошлым, н по тому, как поступает человек сегодня, можно с немалым основанием предположить, как бы он поступил вчера в обстоятельствах, которые тогда ие случились, но могли случиться.

А Илья... Сегодняшний Илья, уже решив умереть, рассказывает Владимиру, как перехитрил смерть, выжил. Он убил Лазарева, и - вот где нельзя ие поразиться бесстрашию писателя перед, лицом трагической реальности - вы не осуждаете самый факт убийства, вам представляется, что и вы, сведи вас судьба в таких обстоятельствах с таким Лазаревым, вы бы тоже, тоже... Роковыми для Ильи оказались мотивы, заставившие нажать иа спусковой крючок. Уже решив сдаться в плен и понимая, что Лазарев принял такое же решение, Рамзин понимал и то, что при сложившихся отношениях вместе им в плену не жить. И если не он Лазарева, то Лазарев его, сейчас ли, потом... В момент выбора он, по главному жизненному счету, поставил себя с презираемым им мерзавцем на одну доску, и потом уже не сойти было Илье Рамзину с этой доски.

Почему так произошло" Почему? Да можно ли .исчерпывающе истолковать, как ломается человек, брошенный в самую крайнюю крайность" Но вот

это юношеское безоглядно-упорное, самоуверенное, холодновато-жестокое н честолюбивое первенствова-ние, из-под гипноза которого до сих пор не может освободиться умная, чуткая, совестливая Мария, которое и в Васильеве отзывалось прежде, отозвалось и теперь... Но человеку должно хватать душевной культуры, чтобы чувствовать, что иногда, конечно, стремление отличиться, выделиться несет в себе заряд созидательный, плодотворный, иногда надо потесниться н не быть, или скажем так - не лезть первым. Кажется, в юности Илья никого не толкнул, никого не обидел своей безоглядностью. Но задумался ли хоть раз о том, что может толкнуть н обидеть" И если сегодня Илья так бесцеремонно, безжалостно вламывается в жизнь Васильевых, целиком ли, стопроцентно ли это порождение на чужбине, без родины прожитых лет. Из черт и свойств, оттенков и черточек, складывавших характер юного человека, что-то уступало, что-то перевешивало, но ничто не растворялось в пространстве. И случились обстоятельства непоправимые, жуткие - н то, что уступало, не развилось, попросту не замечалось, вдруг рвануло наружу, тягостной мутью заливая все остальное: я лучший, я первый, кому же, как не мне, жить, жить, жить...

Поступок породил если не философию, то взгляды, .которые Илья внушал окружающим, а прежде всего себе, н согласно которым в этой паршивой жизнн человек лишен возможности самостоятельного выбора," нечто всесильное и страшное, "лохматое, звездное, далекое" нечто совершает этот выбор за него. Был кошмар плена, а потом были долгие, тусклые годы, наполненные внешним преуспеянием там, за рубежом, когда сильный, победительный, рожденный для удачи Илья Рамзин терял, терял, терял себя, и его путь был не жизненным путем, а путем к смерти. И пролег он между той давней ночью, когда Илья должен был умереть достойно, как подобает солдату, и этой ночью в московской гостинице, когда он предпринял последнюю попытку совладать с кричащей, незаживающей совестью. Попытку без надежды н без исхода. Так и не удалось Илье Рамзину убедить себя, что это не он, а нечто "лохматое, звездное, далекое" предало Марию, мать, родину. "Простите! Простите! Простите!" - исступленный крик, многократно повторенный на подвернувшейся под руку газете и в предсмертном письме вскрывшего себе вены Ильи. Простите... Но что сделаешь, если приехавшая иа кладбище мать не нашла в себе сил выйти из машины, чтобы проводить сына в последний путь"

Поймет лн Мария, в которой не умерло чувство к Илье, поймет ли Вика, в которой Илья увидел повторение Марии, поймут ли онн, что его внутренняя уверенность и покой, к которым нх властно потянуло, которых нм так не хватало, были уверенностью отчаяния, безысходности, кладбищенским, смертным покоем? Сумеет лн Васильев разрешить мучающую его творческую неудовлетворенность, воплотить в искусстве боль души, неотделимую от ее поиска, сумеет ли вернуть близость жены и дочери, без душевной слитости с которыми он своей жизни не мыслит"

Нет дня сегодняшнего без дня прошлого. Но как бы ни было болезненно вторжение этого прошлого в души Васильева и его близких, жизнь не может остановиться, кончиться этим вторжением. Оиа, жизнь сегодняшняя, бесценная, ценность сама по себе, она мудра и сильна и ие даст превратить себя только в отблеск того, что было, не окажется от него в роковой, безысходной зависимости. Выбор Владимира Васильева - неустанное, мучительное жизнетворчество. Выбор Ильи Рамзииа - забвение иа тнхом подмосковном кладбище, милосердно принявшем русского чужестранца. "Никакого следа я ие оставил после себя на земле","г,орько признается Илья в предсмертном письме. Все отзывается, ничто не проходит бесследно" Недостойно прожитая жизнь, предавшая себя, свое прошлое, может отозваться забвением.

Вступление в жизнь - это понск себя, он чреват метаниями, ошибками. Нельзя считать их чем-то чрезвычайным, заслуживающим лихорадочного битья в набат. Но н благодушная присказка "кто ие ошибается в молодости"" начинает с годами представляться мне не благодушной, а р гиодушнон. Как бы усыпляющей, увиливающей от сути. И ие потому, что вводит она в заблуждение, будто бы в молодости мало кто ошибается... Да нет, немало. А потому, что каждая ошибка, большая ли, малая, нуждается в исправлениях, в преодолениях этих выковывается личность. Многое, решающе многое зависит от способности сознавать постоянно и неуклонно, что за каждую ошибку, в том числе и разрешившуюся плодотворным накоплением душевного опыта, все равно надо платить, что каждый поступок, даже такой, о котором ты совершенно искренне и думать забыл, все равно скажется, отзовется. Дурной поступок или хороший. Дурно или хорошо, скажется.

Еще принято говорить: ?V молодости все впереди". Но с каждым годом и позади остается что-то, и, значит, впереди уже не все. Так что же осталось там, позади" Хорошо бы, чтобы меньше безответственных решений, легкомысленно убитого времени.

Ведь ничто не проходит бесследно.

1 Произведения, о которых шла речь в статье, вышли в следующих отдельных изданиях:

В Распутин "Прощание с Матёрой" - в книге "Повести" М.. "Молодая гвардия", 1980.

Ч. Айтматов "Буранный полустанок? ("И дольше века длится день") М. "Молодая гвардия". 1981.

Д. Гранин "-Картина? Л-д. "Советский писатель", 1980.

Ю. Бондарев "Выбор"М. "Молодая гвардия", 1981.

К нашей вкладке

АЛЕКСАНДР КАМЕНСКИЙ

Это была одна из самых интересных и спорных выставон последних сезонов. Над экспозицией произведений 23 московских живописцев, скульпторов н графинов, расположившейся е обширных помещениях Дома художников на Крымской набережной Мо-снвы, витал ореол дискуссионное". Причем стилевые проблемы были на этой выставке относительно второстепенными. И это таиже одно из примечательных ее начеств. Стилистика тут подчинялась особенностям нонцепции жизни, своеобразной трантовне проблем истории и современности.

При первом знакомстве с выставкой могло показаться, что представленные на ней произведения очень разных и ярко оригинальных мастеров собраны вместе по чисто внешнему признаку принадлежности авторов и одному поколению, вышедшему на художественную арену в семидесятые годы. А тан - сплошные нонтрасты. Скажем, тонкая лирическая живопись Ирины Старженецкой соседствует с озорными, иногда близиими к лубочной балаганности полотнами Ксении Нечитайло Рядом с хрестоматийно-музейным гладнописцем Вадимом Дементьевым - мечтательный Евгений Струлев, чуть дальше - эксцентричный Борис Кочейшвили. И так далее.

Но, пэоидя п гои по длинным выставочным

анфиладам, зритель на 1нлл ощущать, что какая-то глубинная, не бросающаяся с глаза общность есть у большинства поиазанных здесь вещей.

Прежде всего это драматизм мировосприятия. Нет, не мрачность, ие угнетенность чувства, но постоянное душевное напряжение. Именно драматическая динамика чаще всего оказывалась на выставке ведущим мотивом произведений, и через него осуществлялся сложный путь к позитивным итогам. Это какой-то Стихийно найденный, но по-своему глубоко оправданный строй современной образной психологии. Он с несомненной очевидностью противостоит легковесности "улыбчивых" изображений жизни.

Еще одна хараитерная черта выставни: обострен, ное чувство истории, постоянные и много-вначные диалоги с прошлым. Его образы как бы вплывают в наши дни; иные из современных переживаний и размышлений выражаются историческими коллизиями и аналогиями. Очевидно, что во всем этом отразилось острое развитие историчесиой памяти нашего общества.

Наиокец. выставку буквально захлестывала игровая стихия иносказаний, уподоблений, условных приемов. Зритель втягивался в сотворчество, авторы доверительно обращались к его воображению, фантазии. Пассивность восприятия при этом исключается.

В отличие от обычного живопись не была на выставке единоличным лидером. Пожалуй, даже некоторые тенденции получили наиболее явственное выражение в скульптуре, представленной в экспозиции работами таких талантливых мастеров, нан Л. Баранов, В. Клыиов, И. Саврансиая, В. Соскиев, П. Чусо-витин.

Особое положение на выставке заняла многофигурная иомпозиция Леонида Баранова "Пушкин". Замечательно интересная вещь! Начать с того, что автор создал новый жанр скульптурно-сценического представления. Чтобы охватить его общий вид, зритель должен был встать посреди некоего сложно-простраиствекиого амфитеатра. И тогда его взгляду открывалась скульптурная повесть о пушкинсной эпохе. Витая колонна в центре с ее стремительным, резиим вращением - необходимая пластическая деталь, задающая общую интонацию острого, напряженного душевного беспоиойства. Пушкин предстает на этих историко-художествеиных подмостках четырежды, в различных аспектах образа. Человен своего времени, мыслитель, поэт, жертва мрачной и подлой травли. Точно так же расслаивается образ Натальи Николаевны - возлюбленная, муза поэтических вдохнозений, знатная дама, ослепленная суетой И мишурой "высшего света". Мертвящей деталью входит в композицию тупо-окостеиелая фигура Николая I. Из кеноего далека наблюдают за пушкинсной судьбой взволнованно-самозабвенный Гоголь, смятенный Достоевский, чей лик неожиданно вплетен в орнаментику иапители витой колонны. Такое отступление от классического принципа единства времени и действия создает особого типа хронологический разворот действия, чья эстафета долетает и до наших дней; зритель-современник ощущает себя впрямую сопричастным к изображенной драматической ситуации. Да и общая илассичность сиульптур-ной формы здесь заметно преобразована динамичной лепной многих деталей. Словом, и современности тянутся все внутренние линик композиции. Проблема Пушкина предстает здесь иак нравственная и социальная проблема всей русской общественной и духовной истории.

И у другого участника выставки - снульптора Вячеслава Клыиова - есть своего рода пластиче-сное чувство истории. В его произведениях вся, так сказать, художественная инструментовка, все дыхание сиульптуры меняются в зависимости от исторического содержания образа. Каменная баба с ножом в руне - это воплощение слепой бездуховности, сильной, ио злобмой животной пяоти. И масса скульптуры - грубая, дремотная, грозно эаянцзшая в своей окостенелости. Как решительный контраст н этому мрачному, тнжиому "сну разума" выглядел а эиспозиции портрет композитора И. Ф. Стравинсиого, построенный на легчайших асимметрических сдвигах, играющий множеством переливов светотени, пронизанный отголосками сложных душевных движений. Убедительное портретное сходство сочетается тут с прекрасным воплощением интеллектуализма XX века.

На смене нескольких исторических точек отсчета

2405

79

По залам выставим произведений группы московсиих художников. 1981 год.

А. ВОЛКОВ. Мелодия.

Н. НЕСТЕРОВА. Метро.

Пиросмани.

гостроен и клыковский портрет Владимира Высоцкого. Прежде всего зрителю открывается грубовато-мужественный характер человека с легко ранимой душой, словом, тот психологический облик, ноторый связывается в нашей памяти с ролями и песнями этого артиста, поэта, современного барда.

Но этому образу скульптор придал некий иласси-цизированный оттенок. Поначалу иажется странным, для чего бы Высоцкого, тан плотно и неотрывно связанного с жизнью наших дней, певца, чей хрипловатый, богатый ироничесиими и доверительными интонациями голос и поныне у нас на слуху, приобщать и античности, рядить в какое-то эллинистическое одеяние? Но, очевидно, этот условный прием понадсбился автору для того, чтобы поместить образ на известной дистанции от сегодняшнего дня, связать его и с прошлым и с будущим, возжечь ореол легенды, которым В. Высоцкий и сейчас уже несомненно окружен.

На выставке все было обращено и современности. Но иносказания, притчи, другие формы условно-ассоциативных образов тут преобладали. Иногда художники создают особый мир, ясно связанный с жизнью наших дней, взявший из нее все свои реальные детали, но все-тани метафоричный; современные ситуации, переживания, размышления предстают тут в неожиданном и непривычном свете.

Картины-притчи Евгения Струлева живут фольклорными началами. Но это не стилизации под умилительную патриархально-крестьянскую старину, в которых всегда есть что-то нарочитое, если не поддельное. Живописец стремится к иному: увидеть современность глазами подлинного народно-художественного чувства с его глубинной, философской лириной, с широкими сопоставлениями общего течения жизни и по-' воротов отдельной судьбы, человека и мира. Как важно понять, что народность исторична, что она вовсе не прикована намертво к одним и тем же формам, приемам, мотивам! На мой взгляд, главная привлекательность картин Струлева в том и состоит, что он находит для своих композиций точное и убеждающее соединение традиционной и современной образности.

Пожалуй, зрителям труднее добираться до сути живописных иносказаний Натальи Нестерэвой.

Очень непросто определить их стилистическое происхождение. Вспоминаются самые разнородные источнини - "праздники любви" Антуана Ватто, арлекинады Константина Сомова, произведения "примитивов" нынешнего века. А вместе с тем перед картинами Нестеровой возникают живые аналогии с поэтикой театра иукол, получившего за последние времена огромную популярность. И ведь не случайно: этот жанр способен создавать завершенно-услов-ную модель мира и в его рамнах с обескураживающей простотой трактовать сложнейшие проблемы жизни времени.

Тан и у Нестеровой. Ее причудливые композиции балансируют между сходством и несходством. Изображаются всем известные места - станции метро, улицы городов, сады, террасы иафе; да и сюжеты тут немудреные - пирушки, зрелища, прогулки и т, д. Но видно, что автор "сразу смазал карту буд-нн". Пейзажи и интерьеры в картинах Нестеровой никогда не воспроизводят в точности натуру - веяний раз это свободные импровизации; они лишь намекают на нонкретные мотивы, которые, однако, изменены и перетолкованы, стали зрелищем, ничуть не енрывающим свою артистическую, игровую природу. Персонажи картин - условные типажи, маски, на просцениуме, которым поручено своим присутствием обозначить наное-то действие. Однако же это не манекены, а символичесние носители чувств и мыслей. Чаще всего они милы и трогательны, на свой лад одушевлены - веселятся, печалятся, размышляют. От странных условностей происходит органичный переход и живой и убеждающей поэтичности. Так складываются театрализованно-романти-чесние иносиазанин о жизни наших дней. Они отличаются неподдельной сердечностью и музыкальностью. Если и этому добавить, что у Н. Нестеровой очень тонное иолористическое дарование, что ее полотна отмечены богатой и радостной декоративной нрасотой, то станет ясным, что ее романтизм не только своеобразен, но и обладает увлекающей художественной силой.

Особого рода современный романтизм есть и в картинах Татьяны Насиповой. Но именно "особого рода". Спонойная, мягкая ирония Нестеровой, ее мечтательность, светлые живописные переливы выглядели бы странной музейной архаикой в художественном мире Насиповой. Она чаще всего изображает характерные интерьеры нынешнего времени с их открытыми анилиновыми красками, жесткой графикой линий и форм, с их въевшейся во все поры повседневности техничностью. И вот эту-то сухо-аскетическую синтетику живописец стремится переиначить, одушевить, увидеть поэтическим зрением, чтобы вернуть отчужденным и скучным вещам обаяние человечности. Ради этого Н с попа стремится придать игровой характер комбинациям деталей, ното рые взяты из окружающей нас повседневности. В ходе таной игры эти детали становятся забавными, приветливыми, несущими отсвет людской жизни. -Удастся ли с помощью подобных приемов, отказываясь при этом от традиционной живописности, высечь искру творческого духа из стандартных элементов техническом цивилизации" Путь избран трудный и рискованный, ибо чрезвычайная ограниченность палитры, холодность письма придают "современному романтизму? Насиповой какой-то холодный, скулы сводящий привкус. Но, может быть, даровитый мастер найдет какие-то еще неведомые пути к но вой живописности, получившей опору в предметной сфере нынешних времен"

Вокруг этой проблемы движется искательская мысль и неноторых других участнинов выставки Сложная и острая задача! Ведь наши живопись и графика часто оказываются как бы в молчаливой оппозиции к предметной среде современности. Эту среду либо обходят (о, скольно же их продолжает появляться, пейзажей, жанров, натюрмортов, написанных так, словно их авторы живут столетие тому назад и готовы даже "пар и электричество" считать сомнительным новшеством, чуждым искусству), либо стремятся подчинить стародавним художественным вкусам, заионным в свое время, но сейчас уже неспособным освоить и выразить ритмы, формы и краски времени, его духовный строй... В таких случаях само понятие нрасоты оказывается неприложимым к атомной технике, реактивным двигателям, космическим полетам, и новому облику городов и сел. Но ведь от этого никуда не уйдешь! И можно понять Александра Петрова, когда он в своих иартинах словно бы "наплывом" и с резкой, документальной точностью воссоздаст кадры современной городской жизни. В этом есть оттенок явного вызова. Мол, сколько же можно утыкаться в березки, полянни, избушки - иное мы видим перед собой; вот это, вот так, и не иначе! Смотрите, ие отворачиваясь, без скептического прищура! Еще Маяковский сказал: "Дайте нам новые формы!" - несется вопль по вещам". Новые формы и новые вещи, новая техническая и городская среда давным-давно уж возникли, почему же изобразительное искусство тан упорно их "не видит"?!

Вот и пытаются увидеть. На выставке немало тому примеров. Графики Ольга Гречина, Борис Смер-тин создают причудливые космические фантазии, сложно-ассоциативные построения, в которых впечатления сегодняшней жизни, предметные детали современного мира, воспоминания, мечты, проенцин будущего смешиваются, наслаиваются друг на друга, как обрывки сновидений. Это словно бы срезы духовной жизни человека наших дней.

Вроде бы очень близок Петрову Андрей Волков. Он также резко кадрирует свои композиции, посвященные жизни современного города, также показывает - остро и броско - аскетическую снупость его форм и красок, жесткую чертежность контуров и перспектив. Однако Волков не щеголяет холодной технизированностью как модным фасоном жизнеощущения. Он воспринимает ее как среду повседневного, которая день ото дня онружает обживших е е людей. А живут они напряженно и сложно, и этой мужественной, серьезной драматичностью проникнуты полотна Волкова. Пожалуй, он больше, чем кто-либо из его сотоварищей по выставке, следует известной традиции "сурового стиля".,

Эта традиция связана с именами многих мастеров" знаменосцев творчесиой молодежи 50 - 60-х годов. Среди них - Н. Андронов и Г. Коржев, -П. Никонов и Т. Салахов, А. Васнецов и И. Обросов, В. Иванов и М. Савицкий, В. Попков и Э. Илтнер, М. Аветисян и И. Заринь, братья А. и П. Смолины и Т. Нариманбеков, И. Попов и П. Оссовский... Замечу, что давно уже ставшее привычным и общеупотребительным определение "суровый стиль" (оно, кстати сказать, и прозвучало-то впервые на страницах ?Юности" еще в 1961 году, - 7), нонечно, очень условно и односторонне. В работах названных и неназванных художников - творческих лидеров тех десятилетий - очень широкий диапазон жизненных красой. Героичесиое начало сплетено в произведениях этих мастеров с искренней и тонкой лиричностью, сосредоточенные философские размышления - с темпераментным, DO мантическим переживанием красоты и радости бытия. Эта широта чувств и мыслей служит добрым примером для художников нынешних поколений.

Вот Виктор Калинин. В своей драматической энергии он идет прежде всего не от сюжетных ситуации, а от музыкального переживания жизни. Любая из его композиций - это поле высоного, живописного напряжения, которое своей смятенной экспрессией внушает

6. "Юность" МЬ 2.

81

зрителю чувство взволнованности и душевной страсти. Иногда живописный темперамент как бы захлестывает мастера, и он сбивается на "святое косноязычие" сумбурных всплеснов нрасон. Но ногда Калинину удается достичь пластичесной и смысловой ясности - в таних вещах, нан "Сон", "Старин с доеной", "Александр Блок"," он соединяет общее поэтическое мироощущение с конкретностью идеи и образа; при этом романтический порыв художнина обретает определенность речн.

Сходные размышления вознинают и перед виртуозными графическими листами Кирилла Мамонова. Его работы - это видения потрясенного взора. Простейшие натурные сюжеты преображаются в его композициях, где бушуют канне-то могучие тайные силы, ломая и перенашивая формы, наполняя изображение яростным эмоциональным напором, даже каким-то магнетизмом. Если бы направить весь этот поток чувств в определенное образное русло, дать им внятный "г,лагол"! Тогда искусство Мамонова сможет зазвучать на прорсчесиий лад!

Ах, эта мудрая внятность, эта прозрачно-ясная открытость образа! Как они желанны н как их недостает порой даже самым даровитым мастерам!

Ведь вот, например, эффектные декоративные импровизации Александра Ситнинова захватывают своей живописной выразительностью. Но предметные элементы и фигуры порой почти растворяются в этой бурно плещущей стихии красок. И смысловая определенность еще как-то не сформировалась из туманностей их "млечного пути". Аллегорические структуры - все эти быни, петухи, обрывии фигур, плывущие в зыбком цветном мареве," туманны и расплывчаты, иногда кажутся внешне наложенными на декоративные феерии. Что значат эти аллегории, нанне истины стремятся уразуметь и раскрыть" Машинописные пояснения автора насчет символического противоборства сил прогресса и реакции, пожалуй, остаются в плане декларации: художнику еще предстоит найти убеждающий "модуль перехода" от смутных ассоциаций к завершенной логине образов То же можно сказать и о театрализованных притчах Ольги Булгаковой. Их фантазия богата, чувство душевного напряжения выражено в них остро и причудливо. Несомненно, что художник обладает своеобразным зрелищно-режиссерским талантом. Вереницы реальных и условных персонажей, странных масок, театральных фантазий проходят на арене полотен Булгаковой в мастерски организованном, сценически выразительном действии. Но эти полотна относятся к жанру "писем без адреса" - их сквозная внутренняя тема не ухватывается, быть может, ее просто нет.

бее же и в таних произведениях есть свое большое обаяние. Поэзия зрелищности, таинственная и эксцентричная, способна увлечь сама по себе.

Еще ценнее, ногда она соединяется с глубинным ходом художнической идеи, с реальной сложностью мысли. В таких случаях и новизна подхода нииогда не кажется претенциозной - она имеет свое очевидное основание, закономерно порождая неоднозначность образов. Произведения подобного рода составили костяк выставни 23 московених художников.

Такой неоднозначностью отличаются лучшие из произведений Татьяны Назаренко, включенные в экспозицию выставки. Эти произведения вобрали в се-ия весьма характерные тенденции.

Картина Т. Назаренко "В мастерской" - это размышление об особой роли искусства в наши дни. Перед нами нечто вроде новой вариации древнего мифа о Пигмалионе. Сам-то сиульптор тут почти не привлекает внимания - он недвижен и безгласен в своей глубокой задумчивости. Зато созданные им образы оживают и начинают вести себя как реальные персонажи текущей жизни. Вся композиция построена на сложной игре переходов от замыслов и прототипов и законченному художественному воплощению. Автор стремится уловить в живых моделях черты будущих произведений, а в застылой плоти уже готовых скульптур как бы продолжающуюся жизнь реальной натуры. Эта игра обострена повторенными несколько раз автопортретными мотивами. Вообще рубежи действительного и воображаемого тут размыты; между двумя этими категориями устанавливается тайное и странное взаимодействие. К этому добавляется еще одна настойчивая тема - тени и отзвуки прошлого входят в наше сегодня, становятся его прямыми и непосредственными участниками. Так утверждается некое четвертое измерение нашей духовной жизни - творческая фантазия, которая, вырываясь из ряда очевидного и непосредственно-зримого, становится и фоном и действующей силой повседневности, приобщая ее к миру поэтнчесного преображения, а также к давним эпохам.

С таким концепционным строем связана и историческая живопись Т. Назаренко. Она не сочиняет прилежных иллюстраций к общеизвестным фактам исто- .

рии и* вообще находит возможным смещать времена и связи событий (вспомним о более ранних ее ве щах - "Казнь народовольцев" н "Декабристы"). Не такая-то замкнутая в себе историческая сцена, но в о с п о,м и н а н и е и размышление нашего современника о прошлом - вот ее исходная позиция в трактовне жанра.

Она ясно ощутима и в новом полотне художника - "Пугачев". Сюжетная завнзиа тут заимствована из пушкинской "Истории Пугачева", где, в частности, рассказывается о трм, как А. В. Суворов, получив "высочайшее повеление", сопровождал плененного Пугачева из Янциого городиа в Симбирск. Что говорить, этот исторический фант полон горечи: один народный герой вел другого на смертные муки. Зачем бы теперь и тревожить память об этой трагической иоллизии"

Именно потому, что она трагична и ее уроки содержат свою мудрость. История развивается сложно, и одними лишь черно-белыми сопоставлениями зачастую не раскроешь ее сути. Высокая историческая живопись это всегда чувствовала. Вспомним, например, гениальное "Утро стрелецкой казни" В. И. Сурикова, где в непримиримом конфликте сталкиваются две правды - Петра и стрельцов - и каждая имеет свои глубочайшие жизненные основания.

Назаренко, вспоминая классические примеры, показывает один из таких горьких и мучительных исторических фактов. Автор стремится его понять, как бы беседуя с прошлым.

Перед нами возникает вовсе не "картинка истории", а некие ее фрагменты, сложно и разнопланово сопоставленные в воображении нашего современника.

Шеренги солдат на первом плане - это олицетворение слепой исторической инерции. Они механически шагают, бездумно выполняя чужую волю.

Погруженный в сосредоточенное размышление, Суворов существует как бы отдельно от них. У него своя судьба, свое предназначение. По сути дела, он оказывается вне контекста всей этой ситуации, соприкосновение с которой для него случайно и нелепо.

А для Пугачева с его яростным, мятежным попывой образуется еще одно, совершенно особое временнбе и эмоциональное измерение. Инстинктивно чувствуя боль и страдания угнетенного народа, он пытается взорвать рутину несправедливости. Но он резко опережает возможности времени, его медлительную логику. И потому его порыв не находит отклииа. он переживает трагедию непонятости. Глубина этой трагедии тем и подчеркнута, что в рамиах изображенной эпохи оставалось затуманенным высшее оправдание подвига Пугачева. Оно ясно нам, людям совсем иного исторического горизонта.

Как примечательно, что наше искусство все чаще вносит в жизнь наших дней отсветы и отголосни далекого прошлого, вплетая их в самую животрепещущую актуальность. Вновь вспоминается Пушкин - "и старым бредит новизна".,..

Ведь, собственно, вся выставка 23 московских художников - это "новизна", которая "бредит старым", напряженно ищет живые, органичные соотношения и с далекой классикой, и с внутренней традицией советского искусства, и с духовным опытом всего человечества.

24. февраля 1982 года исполняется 90 лет со дня рождения Константина Федина. По книгам, фильмам, спектаклям и телепостановкам хорошо известны его романы "Города и годы". "Братья", повесть "Трансвааль", историко-революционная трилогия "Первые радости", "Необыкновенное лето", "Костер", книга воспоминаний "Горький среди нас".,..

Перенявший высокую эстафету литературной традиции от мастеров русской классики, Константин Александрович Федин был одним из зачинателей и строителей советской художественной культуры. В течение долгих лет он возглавлял Союз писателей СССР. Исключительно много сделал Константин Александрович для воспитания литературной смены. В Литературном институте имени А. М. Горького до сих пор живут легенды о знаменитом фединском семинаре...

Но как пришел в литературу сам будущий мастер, как начал свою писательскую дорогу? Об этом рассказывает Юрий Оклянский в отрывке из биографической книги в серии ЖЗЛ ?Федин", готовящейся в издательстве "Молодая гвардия".,

К. А. Федин в годы гражданском войны. Фото М. Наппельбаума.

то было трудное время..." вспоминает Федин в последней своей "Автобиографии" о зиме 1918"1919 года," голод давал себя знать слишком сурово. Вскоре мне представилась соблазнительная возможность, работать хотя бы в провинциальной печати, и я поехал в начале 1919

года иа Волгу, в Сызрань. Здесь, при отделе народного образования, мной был основан небольшой литературный журнал, где печаталась местная советская молодежь и некоторые "писатели из народа".,.. Я редактировал газету "Сызраи кии коммунар", работал секретарем городского исполкома..."

В автобиографии 1922 года те же события излагаются со свежестью вчерашних впечатлений:

".,..Я поселился в Сызрани. И здесь протекала моя революция. Я говорил речи (ни раньше, ни теперь ие сказал бы и двух слов) в Пролеткульте, с балкона, в Исполкоме, на площадях, по-русски, по-немецки. Усольским мужикам - о мировой революции, мадьярам и немцам - о принципах трудовой школы, сыз-ранским мукомолам - о спартаковцах и Бела Куне, школьникам - о Советской Баварии и многих других прекрасных вещах. Я основал журнал и из кожи лез, чтобы в нем писали репьевскне, панышшские, соловчихинские мужики. Я редактировал газету, был лектором, учителем, метранпажем, секретарем Городского Исполкома, агитатором. Собирал добровольцев в Красную конницу, сам пошел в кавалеристы... Этот год - лучший мой год. Этот год - мой пафос".,

1919-й был решающим, поворотным моментом гражданской войны. И имеиио он отмечен высшим взлетом революционной активности молодого литератора. Восемь месяцев прошло в Сызрани с весны до октября. И если весь 1919-й, по словам Федина, "лучший мой год", "мой пафос", то лето было воистину необыкновенное... "Необыкновенное лето" - так и будет назван почти через тридцать лет роман-трилогия, сосредоточенный в значительной мере на" этом периоде 1919 года, где художественно отобразятся среди прочего и многие из событий, участником н свидетелем которых был сам автор...

При Сызранском уездном отделе народного образования имелась почти бездействовавшая типография, с опытными наборщиками, запасами бумаги, машинами для многоцветной печати, великолепными шрифтами и красками. Нечего было только издавать. И молодому Федииу предложено было немедленно организовать на этой базе пролетарский печатный орган, журнал. Какой" А это уж ему виднее.

Показывал типографию заведующий уездным иар образом Алексей Колосов ', двадцатидвухлетний паренек, в солдатской гимнастерке, с торчащим хохолком, ходивший вприпрыжку. Хотя держался строго, ио и он вздохнул раз: "Сам бы издавал!.. Но видишь, товарищ Федии, что у нас тут творится... После недавнего бандитского мятежа и партийных мобилизаций иет кадров. Я же редактор уездной газеты, буду еще теперь и председателем горисполкома... Так что давай, товарищ Федин!? Он был человек бывалый, из студентов, иа пять лет младше.

Всю следующую ночь Федии ие спал. Наутро программа журнала была готова. Называться ои должен был "Отклики". С подзаголовком: "Ежемесячный пролетарский журнал литературы, искусства, политики, науки".,

Л. И. Колосов - впоследствии писатель, очеркист, почти три десятилетия работавший специаль ным корреспондентом "Правды". В романе "Города и годы" близко к реальности революционных лет выведен под прозрачным именем - Семен Голосов.

10

Смысл названий пояснялся в заявлении "От редакции": "Товарищи! Наш журнал должен стать откликами вашей жизни, ваших мечтаний н вашей революционной борьбы. Плуг и станок, поле и фабрика - создатели жизни материальной - должны быть творцами жизни духовной..."

Утверждать программу журнала должны были дна постоянных эпиграфа. Один - "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". Другой эпиграф, повторявшийся затем в каждом номере," стихотворный, тайная гордость Нидефака ':

Иди ж, иди, прекрасная Богиня, В жилища бывших пасынков судьбы, Где мрак стоял, где свет струится ныне - Искусство светит миру из избы!

Но безымянная эта строфа, по-видимому, и оказалась последним стихотворным сочинением Нидефака.

Дальше случилось классическое превращение количества в качество. Подобно тому, как из перезргло-го лопнувшего стручка гороха разлетаются горошины, во мпожсстве посыпались на печатные страницы разные литературные имена - Конст. Редин, К. Алякринский, Петр Швед, Конст. Федии..." а сам первоначальный псевдоним, гордый, одинокий Нидефак, перестал существовать навсегда.

"Короткие месяцы работы в Сызрани," пишет Фе-дин в "Автобиографии"," оставили сильный отпечаток на всем моем жизненном пути. Кроме выучки газетчика, которому приходилось писать все - от передовых статей и фельетонов до театральных н книжных рецензий, или вести, наряду с городским репортажем, международный обзор," революционные поволжские события дали мне неиссякаемый материал для писательского труда".,

Журнал "Отклики" имел тираж не более 300 экземпляров и только полсотни подписчиков. За неимением штатных сотрудников львиную долю материалов сочинял редактор, постоянно работавший также в местной газете. Издание прекратилось на седьмом номере. "Но, несмотря на это," как отмечает исследователь 3. Левиисон," сызранский журнал и его молодой редактор получили... известность не только у читателей, но п среди литераторов, главным образом, из рабоче-крестьяиской массы..."

Еще большим, без сомиепия, был внутренний след, оставшийся в душе молодого литератора.

Вскоре после завершения романа "Необыкновенное лето" Федин напечатал даже специальную статью под названием "Сызранский эпизод". Обращаясь мыслью к собственному "необыкновенному лету" поры 1919 года и живописуя редкостный взрыв тогдашней своей журналистской активности, автор статьи пишет:

"Восемь месяцев в сызранской жизни заняли большое место в моей писательской судьбе... Первый Напечатанный рассказ "Счастье? ("Отклики", под псевдонимом К. Алякринский) был первоначальным наброском образа Мари в романе "Города и годы". В Сызрани я написал рассказ "Дядя Кисель", премированный в Москве на конкурсе "РОСТА" в конце 1919 года. Впоследствии "Дядя Кисель" стал одним из персонажей в тех же "Городах и годах". В романе многие черты городка Семидола родились из воспоминаний о Сызрани...

"Дядя Кисель" и статья из "Откликов" - "И на земле мир"были теми вещами, после прочтения которых Горький, в начале 1920 года, пригласил меня к себе - познакомиться...

Отсюда и пошла моя литературная дорога".,

0 ближайших затем событиях 1919 года, которые

1 Ранний литературный псевдоним К. А. Федина.

почти на двадцать лет связали его жизнь с городом на Неве, Федин сообщает в "Автобиографии" так: "Осенью я был мобилизован на фронт н очутился в Петрограде - в самый разгар наступления Юденича. Сначала меня направили в Отдельную башкирскую кавалерийскую дивизию," здесь я заведовал экспедицией, снабжая печатью четыре полка дивизии, сражавшихся на фронте. Потом я был переведен в редакцию газеты 7-й армии "Боевая правда", где н проработал помощником редактора до начала 1921 года... В течение шести лет, с конца 1919 года, я был тесно связан с ленинградской журналистикой, печатал статьи, фельетоны, рассказы, редактировал (1921"1924) критико-бнблиографическин журнал "Книга и революция".,.."

В раннем варианте "Автобиографии" (1939) Федин Подробно характеризует литературно-эстетическое содержание начальной поры жизни в Петрограде: ".,..Полный переворот в моем эстетическом сознании произвел Петроград 1919"21 гг. Вряд лн я, как писатель, испытал нечто более бурное, нежели в эти годы. Требования времени обступили меня со всех сторон. Но, требуя, время давало мне неизмеримо много. Я слушал Александра Блока, я познакомился с Максимом Горьким, я вошел в литературное общество "Серапионовы братья".,..

Главенствующим во всех этих событиях было, конечно, знакомство в 1920 г. с Горьким. Он оказался моим первоначальным советчиком и другом в литературе и жизни - самым расположенным и внимательным..."

".,..1920 год... Февральский, промозглый, совершенно петербургский день. Я иду с Песков на Невский, к Аничкову дворцу, в книгоиздательство Гржебина.

Два дня я провел в необыкновенном волнения: мне сообщили, что Максим Горький приглашает меня прийти познакомиться. Незадолго ему были вручены два моих рассказа и письмо..." Так начинается книга Федина "Горький среди нас".,

"За кадром" тут остался милый, доброжелательный человек, посредник, который тем ие менее обеспечил возможность встречи, вручив Горькому рукописи и письмо.

Что означала эта скромная услуга для неприкаянного, неуверенного в себе, полуголодного, исхудалого, как жерДь, дошедшего уже до отчаяния, безвестного молодого провинциала," говорить нелишне. Он передавал в руки посредника мольбу о решении своей дальнейшей жизненной н литературной судьбы.

Не исключено, конечно, что вручить рукописи и письмо для этого человека было обычной служебной обязанностью. Но, возможно, здесь с самого начала было замешано н чувство. Может, с симпатией и состраданием скользнул по лицу посетителя, по его старой, обвислой шинели улыбчивый взгляд спокойных черных глаз, и встала из-за своего стола ему навстречу эта невысокого роста смуглая женщина. Взяла бумаги, успокоила. Да, да, не волнуйтесь, все будет сделано! И, может, сказала Горькому еще н какие-то добавочные нужные слова...

Человеком этим была двадцатипятилетняя машинистка издательства 3. И. Гржебнна - Дора Сергеевна Алексаидер.

В 1921 году она стала женой К. А. Федина.

Роман "Города и годы" писался уже в той старинной семейной квартире на Литейном проспекте, в доме с "колодцем".,

Так начался творческий путь одного из крупнейших советских писателей.

Юрий ОКЛЯНСКИЙ

Раскроем книгу

ЛЕВ АННИНСКИЙ

РАМПА РЕАЛЬНОСТИ

Решившись на исповедь перед читателем, Вячеслав Спесивцев ("Моей памяти поезд...". М. "Советская Россия", 1980) так и не решился писать "от себя" - он подставил на свое место героя с прозрачным псевдонимом ?Юрий Семенович". Это можно понять: в конце концов психологически не так-то просто выступать с "мемуарами" в 37 лет, хотя в эти 37 лет ты уже и вышел в громкие режиссеры и созданный тобой театр прогремел на всю столицу. Все так, однако у Спеснвцева были основания спрятаться за полувымышленного героя. Слишком много потаенно-душевного выплеснул он в эту первую свою книгу. От себя не все н скажешь. От имени Юрия Семеновича легче...

Но такой уход автора за кулисы опасен. Текст начинает восприниматься как беллетристический. А это значит, что швы н стыки, естественные и даже подкупающие в документальном повествовании, иа чина-ют резать глаз. Стихийная талантливость Вячесласа Спеснвцева, сказавшаяся в его театральных постановках, каким-то краем выявляет себя и на письме: есть подлинность словесного жеста, есть интонационная смелость, есть и искусность в "сцепке" кусков и глав. И все же смесь документа и беллетристики - дело рискованное. Ну, скажем, появляется в документальных мемуарах лнцо с необычной фамилией - вы иа этом не фиксируетесь, но если в б е л л е т р истическом тексте появляется фамилия Шницель, вы невольно ждете какого-то художественного сигнала... а его нет. Зато лезут в глаза романтические штампы вроде "пурги белых цветов"; "карточный домик" вопреки всяким правилам метафорики рассыпается "этаж за этажом? (?), и обороты вроде "сколько начинаний ищет помещения" вопиют о редакторском карандаше. По элементарной обязанности рецензента я предупреждаю обо всем этом читатели, чтобы он, натыкаясь на такие вещи, не застревал на них, а постарался бы почувствовать то самое, что и в спектаклях сиесивцевского театра ощущается иной раз сквозь неровную сценографическую "поверхность": неистовый характер человека, аккумулирующего огромную творческую энергию... но о "сценографии" еще два слова.

Вышедшая под сугубо деловым грифом "В помощь художественной самодеятельности", книжка Спеснвцева тем не менее не дает рецептов для соответствующей культмассовой работы и не может быть пособием для будущих профессионалов сцены. Дело в гом, что тут описаны не спектакли, а та человеческая атмосфера, из которой оии рождались. Это разговор как бы предпрофессиональный. В свое гремя я посмотрел много спектаклей театра-студии ма Красной Пресне, я этот театр полюбил и могу засвидетельствовать, что "предпрофессиоиальные" размышления Спеснвцева и для разгадки секретов его режиссуры дают очень многое. Но поражает простота, с которой объясняются многие его режиссерские решения. Ну, например, четыре пары актеров, ае-дущие от акта к акту роли Ромео и Джульетты... На сцене я воспринял это как виртуозную находку, как концептуальный акт, подобный тому же физическому отсутствию Яго. А объяснение оказалось ошара-шивающе просто. "Ребята, поднимите руки, кто хочет играть Ромео и Джульетту!". Подняли все... пришлось "д,елить" роли... в буквальном смысле.

Спесивцев-режиссер как бы полагается на логику "самой действительности". Это режиссерская концепция, но не только. Она шире, в ней есть жизненный смысл. Вот почему Спесивцев-режиссер лучше всего воспринимается не иа фоне кулис или га-навеса" его видишь среди школьников, которых г и делит на группы, отряды, "подстудии", с которыми ои играет, с которыми он строит пе столько '.еатр, сколько новую версию действительиостп. Огромная энергия нужна для этого. И она в нем есть - в этом парне, росшем близ депо в послевоенном бараке, в этом сыне кузнеца, в этом преснеице, для памяти которого булыжники мостовой - свое, родиое.

Не случайно в книге Спеснвцева театр постоянно граничит с улицей, и какой-нибудь парень оттуда в любой момент может прийти к нему иа сцеиу, где ему найдется дело. Вопрос в переключении этой энергии. А нужным для такого переключения педагогическим талантом Спесивцев обладает в огромной степени. Отсюда его заводной прав, крутость, уЕе-рениость, режиссерский азарт. Отсюда и его успех.

Один фантастически-реальный случай в заключение. По ходу того самого нашумевшего, в электричке идущего спектакля (о Дзержинском) вышла-таки накладка: обрыв провода, непредвиденная стоянка. График полетел, "администраторы", готовившие сцены на станции, не дождавшись, уехали. Очередной эпизод с участием революционеров и жандармов приходится разыгрывать в реальной толпе. Какая-то женщина, увидев револьверы (и не зная, что они бутафорские), вызывает милицию. По линии идет телеграмма: "На дороге орудует баида - срочно блокировать вокзалы". На Курском режиссер вместе с актерами попадает в руки блюстителей порядка.

Думаете, Спесивцев удручен, расстроен, сбит с настроения таким оборотом дела?

Рад без памяти! Театр контачит с реальностью! Напрямую! Наконец-то перед нами не рампа, усмирившая зрителей, а живое событие, в котором зрители, и актеры, и люди со стороны перемешались! И почувствовали, как они родственны! Искра контакта - сброс энергии - переключение реальности в сцену п обратно - прорыв будней - реализация личности в случайном вотоке прохожих...

Чистейший Спесивцев!.. И мы желаем ему успеха.

В мире Прекрасного

РОДИОН ЩЕДРИН

ОПЕРА

Резанов Николай Петрович (1764? 1807) - выдающийся русский путешественник и государственный деятель. Один из учредителей Российско-амери-нанской торговой компании. Происходил из небогатого рода дворян Смоленской губернии. Служил поручиком лей -гвардии Измайловского полка. Позднее занимал должность обер-секретаря гражданского департамента к управляющего главного правления Российско-американской компании. В 1806 году предпринял путешествие в Калифорнию, где содействовал налаживанию торговых связей между Российско-американской компанией и испанскими колонистами. На ооратном пути в носсию умер в Красноярске.

Историческая справка

В ДРАМАТИЧЕСКОМ

ТЕАТРЕ

Заметки о современной опере ?Юнона и Авось", сочиненной поэтом Андреем Вознесенским и композитором Алексеем Рыбниковым и поставленной Марком Захаровым в драматическом Театре имени Ленинского комсомола

тот спектакль непременно надо видеть.

Он свеж и многозначен. Умен и непривычен, броско зрелищен. На иашем театре состоялось произведение, где слово и мысль, музыка и танец, сценические эффекты, рисунок мизансцен, пластика жестов, изящество костюмов слиты в нерасторжимом органичном и естественном единстве.

Прежде всего нужно сказать, конечно, об Андрее Вознесенском. Счастливейшая это была идея: взять за основу его поэму "Авось". Здесь и историческая достоверность, и беспечная моцартовская фантазия, и отсветы приключенческого, я бы сказал, детективного романа. В поэме есть юмор, море лирики, возвышенные пронзительные раздумья. Есть и какая-то ибсеновская грусть по женщинам, всю жизнь - словно Сольвейг - прождавшим своих возлюбленных.

В "Авось" это Кончитта - дочь губернатора Сан-Франциско. Обручившись вопреки всем и всему с графом Николаем Резановым, она ждала его потом тридцать пять лет. С шестнадцати до пятидесяти двух. А потом дала обет молчания... Есть высокие человеческие поступки, которые по красоте своей и значимости остаются в истории, в сознании поколений наравне с великими шедеврами искусства...

Стихи Андрея Вознесенского, подлинная история, опоэтизированная им, есть каркас всего здания спектакля. Каркас могучий по мощи таланта, по силе мысли, по исповедальное" и открытости тона, по способности уразуметь прошлое России и соизмерить его с настоящим. Отыскать в том прошлом красивых, чистых, честных и, увы, невезучих людей и дать им вторую жизнь в дне сегодняшнем. Слог легковесный уже саму идею не вынес бы иа своих плечах. Каждое слово в этой опере - как золото высшей пробы. Каждый глагол бередит душу, жжет и тревожит. Каждая строфа полна прозрений, провидения.

Во всем этом и оценка былого и перекличка с беспокойными поисками нравственности сегодня, поисками внутренних резервов для очищения, для приобщения к высокому, несуетному, непреходящему. Свою поэму "Авось" Андрей Вознесенский дополнил и сдвинул в сторону яркого театрального лицедейства, нигде не поступившись ни словом единым.

Узнаешь удивительную историю графа Николая Петровича Резанова, который сто семьдесят пять лет назад мечтал, "закусив удила, свесть Америку и Россию", "американский расчет и российскую грустную удаль"," историю, которая трагически оборвалась на полдороге, и с благодарностью думаешь о тех, кто взял ее из векового забвения и придал ей такое, современное звучание.

Мои музыкантские симпатии всегда были на стороне музыки классической, музыки серьезной. Чтобы объяснить свое отношение к спектаклю ?Юнона и Авось", мне надо немного рассказать о своих взаимоотношениях с музыкой "третьего направления", куда я отиошу оперу Вознесенского и Рыбникова. Это направление стремится объединить в себе приемы, технологию и эстетику музыки серьезной, классической и современной, с одной стороны, с доступностью, простотой, незатейливостью музыки развлекательной, легкой, еще точнее"коммерческой - с другой.

Раньше я был скептиком и полным отрицателем всего, что не пребывало на материке под названием "музыка серьезная". Может быть, виной тому был аскетизм, пуризм изнурительного долгого консерваторского обучения, да н наша, думаю, оперетта, которая и сегодня представляется мне закостеневшей, неповоротливой, заштампованной, отставшей. Так или иначе, но когда судьба забросила меня иа два с лишним месяца в 1962 году в Америку, любые приглашения моих коллег посмотреть на Бродвее нашумевшие мюзиклы я встречал иронической улыбкой. Лишь высокое доверие к дирижерскому и композиторскому дару, вкусу Леонарда Бернстайна, неожиданно позвавшего меня после репетиции с оркестром Нью-Йоркской филармонии этим же вечером посмотреть на Бродвее его мюзикл "Вестсайдская история", подточило мою цеховую бдительность.

И это было прекрасно. (Теперь знаменитый мюзикл этот у нас хорошо известен. На всех соревнованиях по фигурному катанию половина участников катается под его музыку.) После спектакля, ошеломившего меня, Ленин - как зовут Бернстайна музыканты - повел меня в театральный ресторанчик, где познакомил с балетмейстером Джерри Роббинсом, поставившим это представление. Помню разговор: как явилась идея? Роббинс сказал, что одни драматический режиссер, собравшийся ставить шекспировскую "Ромео и Джульетту", донимал его вопросом: как прочесть эту трагедию сегодня, что в ней затронет зрителя, что созвучно дню сегодняшнему? И Роббинс ответил - все, если полемически сменить приметы внешние: ненависть Монтекки и Капулетти - на два смертельно враждующих клана из предместий Нью-Йорка, поменять имена да поставить на календаре год нынешний. Этот ответ балетмейстера стал для него самого тем толчком - в искусстве это сплошь да рядом," что вызвал к жизни рождение шедевра. Тогда же Роббинс предложил Бернстайну написать музыку будущей "Вестсайдской истории".,

Джерри Роббинс показал мне тогда несколько новых своих созданий. Одно из них - балет без музыки. Оригинальное, полное магии, озадачивающее музыканта зрелище. Целый балет, который сопровождался лишь движением пуантов, тонким скрипом канифоли иа деревянном полу, порывами пируэтов, шагами выходов танцоров на сцену. Никакой музыки не было. Я вспомнил Пастернака: "Тишина, ты лучшее из того, что слышал". Другое шоу называлось замечательно длинно - "О, папа, бедный папа. мама повесила тебя в шкафу, и мне от этого очень грустно". Программка к этому спектаклю была напечатана словно на бумаге для заклеивания окон - длиной не меньше метра и складывалась гармошкой. Помню, как ехали мы с Роббинсом иа эту его постановку во взятом им напрокат "р,оллс-ройсе" и он шутливо кичился, что это единственная в мире машина, куда можно сесть, не снимая с головы цилиндра.

Я немного отдаляюсь от заданной темы, но, может быть, все это небезынтересно, да и жанр заметок, а не рецензии, вроде позволяет.

Роббинс познакомил меня с тогдашним королем бродвейских мюзиклов Джорджем Абботтом. Благодаря Абботту я увидел несколько замечательных представлений: "Смешная вещь приключилась со мной по дороге на форум", "Как достичь успеха в бизнесе, не затрачивая чрезмерных усилий".,.. Тогда в ходу были названия длинные, прозаические. И хотя в тот первый свой приезд в США круг моих интересов, встреч и впечатлений пролегал, естественно, в сфере музыки серьезной, эти мюзиклы впервые внушили мие доверие к жанру. Я понял, что это может быть истинным искусством.

Позже были "Скрипач на крыше", "Волосы", "Иисус Христос - суперзвезда". В последний свой приезд в США, два года назад, я сам уже стремился увидеть новые мюзиклы на Бродвее. В этот раз мие не слишком повезло. Но один шедевр я увидел: ?Chorusline? ("Линия кордебалета?). Это очень горькая и очень печальная, немножко чапли-иовская история про то, как отбирали для такого же мюзикла танцовщиков кордебалета. Добиваются этой работы совершенно разные люди - секс-бомба, пара молодоженов, женщина, отчаянно мечтающая стать примой, гомосексуалист и т. д. Их судьбы просто .хватают за душу. Ком в горле! Два раза я смотрел этот мюзикл. Фантастический спектакль) Великое искусство. Не меньше, чем симфонии Брамса.

Надо сказать, что обычно делают в Америке мюзиклы очень любопытно. Один человек сочиняет только мелодии. Другой - гармонизирует их. Третий - инструментует для оркестра. Кто-то придумывает фабулу, кто-то пишет диалоги. Конвейер! Каждый делает то, что он умеет лучше всего в жизни. Может быть, тот, кто гармонизирует, напишет и неплохую мелодию, но там используют лишь звездные возможности человека. Вот и получаются спектакли на таком высоком уровне профессионализма.

Почему я об этом толкую?

Мы часто говорим о синтезе искусств, о возможном обогащении их открытиями и своеобычием. Когда-то Александр Николаевич Скрябин мечтал создать произведение, в котором наравне с музыкой, словом, движением участвовали бы свет, цветовая гамма, запахи трав, ароматы цветов. Сегодня Скрябину надо было бы пойти в Театр Ленинского комсомола. Там в ладах с лазерами, светомузыкой, пиротехническими запахами и алхимией.

Это, конечно, шутка. Но мне кажется, что спектакль ?Юнона и Авось" во многом сумел приблизиться к материализации этих мечтаний, соединив в себе усилия разных муз.

Музыка Алексея Рыбникова ярко помечена знаком таланта. Это очень одаренный природой человек. Мелодическая броскость ?Юноны и Авось" очевидна с первого же прослушивания. Каждая мелодия оперы - это то, что мы называем шлягер, в добром разумении этого слова. То есть мелодия сидит в вас и после того, как вы выходите из театра; сидит прочно, как бы вы ее ни отгоняли, многократно возникая в вашем слуховом сознании весьма долгое время.

Хочу привести примеры. Нотная грамота ныиче у иас, кажется, в чести. А со времен "Войны и мира" Маяковского нотные строчки совсем забыли дорогу на литературные журнальные страницы. Вот тема песни моряков:

этом тоже декларативность музыкального мышления такого рода.

Алексей Рыбников нашел замечательный финал. Нам рассказали грустную историю Николая Резанова н Марии де ля Кончепчион де Аргуэльо, а потом все участники спектакля выходят иа сцену н поют гимн любви, обращаясь к ?жителям двадцатого столетья". Фннал этот дает нам чувство Театра:

Или мелодия романса, который выстраивает музыкальную форму сочинения, словно бумеранг, возвращаясь ко вниманию слушателя после громогласных разноголосых бешеных эпизодов:

t. fix

И еще очень существенно. Партитура напнеана человеком, по-настоящему профессионально оснащенным.. По-настоящему! Рыбников - ученик Арама. Ильича Хачатуряна. Он много работал в жанрах симфонической, камерной инструментальной музыки. Он знает, как все это делается. За ним подлинная музыкальная культура, эрудиция. Слово "опера", которое он пишет па титульном листе сочинения, обя-зьшает ко многому. Сразу в памяти возникает вереница великих имен законодателей, реформаторов оперного искусства. Кстати, слово "опера" по-итальянски означает буквально: сочинение, произведение; от латинского - труд, изделие. Да, труд тут положен немалый. В сочинении Рыбникова наглядно действуют законы музыкальной драматургии, драматургии слушательского восприятия. Композитор точно и тонко сочленяет громкое и тихое, быстрое н медленное, высокое (регистр) и низкое... Он использует средства гомофонические и полифонические. Мыслит вертикалью и горизонталью. Многократно и уместно возвращаясь к главным музыкальным темам, не просто повторяет их, но трансформирует, развивает, рядит в иные одеяния, используя разные формы вокального и инструментального их исполнения.

Партитура оперы трудна. И то, что. актеры театра драматического сумели ее освоить, свободно и артистично в ней ориентироваться, удивительно. Конечно же, актерам очень помог ансамбль театра "Рок-Ателье" - Александр Садо, Павел Смеян, Александр Белоусов, Камиль Чадаев, Борис Оппен-гейм, Юрий Титов и руководитель Крнс Кельми. Хорошо звучат у них флейта, скрипка, виолончель, ударные, колокола, гитара и бас-гитара в сочетании с четырьмя электронными синтезаторами. Это передает и музыку пространства и ттткие душевные переживания. В музыке "третьего направления" тембром, краской стремятся компенсировать утерянную (или отрицаемую) сложность гармонических структур и рваность современного голосоведения. В

Мы как бы уже с дистанции Времени видим людей, давно ушедших, но столь схожих с нами в своих порывах, страстях, суждениях, муках, радостях и горе...

Современная серьезная музыка бродит вблизи тупика потому, что аудитория ее весьма ограничена. Разрыв между потреблением музыки легкой и музыки современной серьезной удручающе и ускоряюще расширяется. С классикой дела лучше, но тоже не блистательны. Прошли времена, когда, скажем, вся Италия жила тем, что Верди пишет новую оперу, когда заключались пари - иа сколько четвертей будет выходная ария героя, на три или на две, - как теперь держат пари, с каким счетом кончится громкий футбольный матч. Это осталось в золотом веке оперы.

Мы часто произносим привычные ламентации: ах, как люди себя обедняют, не слушая классическую музыку! Конечно, это так и есть. Я исповедую тот взгляд, что человек, который миновал в своей жизни музыку классическую, все равно что прожил без неба, без моря, без солнца. Музыкальное искусство - величайшая сила, одно из самых удивительных созданий человеческого духа. Но ведь подневольно, из-под палки не заставишь человека слушать симфонию Моцарта, фугу Баха или оперу Чайковского. Одних призывов и ламентаций мало.

Я начинаю думать, что пути приобщения людей к серьезной музыке могут пролечь и через музыку "Третьего направления".,

В нашей композиторской Среде зачастую пренебрежительно, я бы даже сказал"априорнЬ-снОбнсг-ски, отрицательно относятся к транскрипциям классики, сделанным для развлекательных вокально-инструментальных ансамблей, для снмфо-джазов и т. Д. А мие думается, что, может быть, и через это придет к молодежи интерес к тем же Баху, Моцарту, Чайковскому. Важно, конечно, чтобы такие транскрипции делали высокие профессионалы, а ие неучи! Скажем, исполняя Баха Swingle Singers'bi не меняли ни одной.его ноты, а только тактично добавляли партию ударных инструментов. Все остальное - это был подлинный Бах. Подлинный! А моторика, музы-

кальное движение у Баха всегда наличествовали, чембало, например, он часто использовал как инструмент ударный. То есть функция у него была та, которую сейчас выполняет гитара.

Шостакович когда-тп говорил, что главные законы легкой музыки и музыки серьезной"одинаковые. И тут и там верхний голос - мелодия, средний голос" гармония, нижний голос - бас. В общем, музыкальная земля стоит на трех этих китах. Будь то материк легкой музыки, будь то материк музыки классической.

По-моему, такая работа, как опера Рыбникова ?Юнона и Авось", созданная иа таком уровне философского осмысления темы, на таком уровне музыкальной эрудиции и таланта, удача и убедительность ее воплощения на сцене помогут аудитории обрести большую степень доверия и интереса к поискам и скитаниям серьезной современной музыки.

Марк Захаров поставил спектакль отменно. За всем здесь его огромный труд, творчество, талант.

Мне кажется, что этот спектакль вообще мог родиться только в театре у Марка Захарова. Актеры его подбирались к этому жанру постепенно, они были подготовлены к нему предыдущими работами. У них был уже опыт общения с Рыбниковым, и они прониклись доверием к его музыкальному мышлению. Поверили, что композитор не злоумышленно завел их в дебри тесситурных сложностей, где рвутся голосовые связки. Поверили, что сложность эта - форма естественного выражения красоты. Но при всем при том музыку они учили долго, спектакль готовился мучительно долго. Об этом обязательно нужно сказать, чтобы легкость, вдохновение, изящество, с каким идет опера, не заслонили громады кропотливого труда. Ведь начинали с того, что хотели все пустить под фонограмму, а пришли к тому, что все исполняется ?живьем": живьем поют солисты, живьем поет хор (хормейстер Василий Шкиль), живьем играют медные инструменты, живьем ансамбль театра "Рок-Ателье".,

Актеры в "Авось" делают все с упоением, с поразительной отдачей. Никто ничего не приберегает "на завтра". Отдает все, что имеет в эту секунду, на что способен его организм, его здоровье, голосовые связки, его мускулы, легкие, сердце, его мениски, ахил-лы. В любом театре есть всегда на сцене несколько человек манкирующих, потому что дома болен ребенок или поссорился с жеиой и так далее. Тут такое впечатление, что ни у кого не болен ребенок, и вообще все в порядке.

Как это удалось Захарову? Думаю, что главная его победа - он заставил всех без исключения работать на сто процентов отдачи.

Марк Захаров сумел свести воедино квалифицированное музицирование актеров, пластическое их движение, работу всех этих лазеров и подъемных механизмов, светомузыку и пиротехнические эффекты... Все в спектакле соотнесено безукоризненно - свет, перемены декораций, ритмы.

На мой взгляд, исполнение музыкального или театрального произведения всегда или почти всегда потеря. Словно вода, которую берешь в ладони, а остается в них полглотка. Немножко позже включили свет, немножко раньше опустили панораму, чуть опоздали с "г,ромом" - и впечатление уже сломалось. Эти известные толстовские ?чуть-чуть"!..

Недавно смотрел я "Анну Каренину" в Большом театре" как ужасающе работала постановочная часть! Абсолютная каша... Следовало бы всех их привести на спектакль Марка Захарова.и показать им, как надо работать! Железная синхронность, слаженность, точность - блистательно, я сидел, завидуя Захарову горькой завистью.

Великолепна, изобретательна сценография молодого художника Олега Шейнциса. Особенно поражает работа его со светом - свет у него поистине материален. Шейицис скуп в деталях, невелеречив, но каждый штрих его дорогого стоит. Эффектно, умело и точно пользуется он контражуром. Художник по костюмам Валентина Комолова обогащает зрелище красочной, щедрой театральностью одежд, их тщательной прорисовкой и дотошной, скрупулезней отделкой.

Вкусный суп сварится только нз первоклассных продуктов. Чудес в кулинарии не бывает. То же иа театре. Приглашение Владимира Васильева (ассистент балетмейстера Валентина Савина) в свою "сборную команду" хореографом "Авось" - удачнейшая идея Захарова. Васильев - человек исключительно одаренный, остро чувствующий, чутко реагирующий на сегодняшний день искусства. Он придал всем пластическим и танцевальным эпизодам ноту некоего излома, изыска, терпкости. Даже танцевальный дуэт поставил! Драматические актеры исполняют красивое балетное любовное адажио. Это тоже идет в копилку спектакля. Превосходно сделана сцена отплытия парусника, бал. Мне, незнакомому с кухней постановки, неизвестно, кому принадлежит мысль - так поставить дуэль: Васильеву ли" Захарову ли" Актерам ли" Так или иначе, но тут несомненный почерк вдохновения!

Когда я смотрю на Николая Караченцова в этом спектакле, охватывает меня чувство изумления. Беззаветность отдачи!

Он редкостно совпадает со своим героем, Николаем Резановым, человеком безудержной страсти, лихости, авантюризма, ума, тоски, таланта. Я не знаю, что это такое - его игра? Быть может, мессианство" Караченцов чувствует себя мессией, который несет идею своего героя!

Всегда настороженно относился я к поющему драматическому актеру. Сейчас это модно - все поют. Но Караченцов делает это по-своему, и делает замечательно. Где-то в сути у меня даже возникла параллель с Владимиром Высоцким. Когда отсутствие поставленного певческого голоса возмещается напряженным нервным током, исходящим из всего существа актера, нутром, чувством... А ведь партия его непроста, и Караченцов ее с блеском воплощает. Даже не могу сказать - поет. Музыка рождается у него, словно не Рыбников, а он сам, Караченцов, се создал.

Очень обаятельна Елена Шанина - Кончптта. Она хорошо и легко двигается, танцует. Она неутомима и тренированна.

Хорош Александр Абдулов. Он многолик и разнообразен, выступая в ролях Пылающего еретика. Человека от Театра, Кончиттиного жениха Фернандо Ло-песа, находя в этой последней краску простодушного наива, которая тоже нужна в этой истории.

Каждый актер, каждый участник спектакля чувствует свою прикосновенность к правому, святому, высокому делу Искусства. И это рождает ответную реакцию зала, какое-то храмовое чувство. Публика тоже играет в этом уникальном спектакле свою роль, отдавая свои токи актерам. Идет обмен высокими мыслями н высокими чувствами. Есть ощущение единения сцены и зала, какого-то всеучастия.

От спектакля гипнотически веет чувством поразительной духовности жизни в нашей стране, беззаветной российской духовностью. Сила эта всегда жила в России. Она для нас?жизнь.

ВЛАДИМИР АНДРЕЕВ

Уже весна подтачивает силы Холодных дней, февральских, ветровых. Асфальт дымится, словно лошадь в мыле. Шуга шумит в колодцах ливневых.

Час пик идет привычным распорядком, И я с работы еду, как и все. Угрюмый дизель сладко жрет солярку. Лохматый дым рокочет по шоссе.

А мы в прибой зеленый светофора Рвакем с тобой по шумному шоссе И вскрикнет ветка синего простора В разбухшей почке - мощном колесе!

И вспыхнет свет и заживет в квартире, Как каша встреча в этом феврале. Как лист березы в грозном этом мире На очень хрупкой розовой заре...

Березы весной

Трезвонят, смеются капели. Светлеют стволы у берез,? Деревья иа этой неделе Сосут синеву, как касос.

И годы, как небо, прозрачны. Подняли свои паруса. Березы, мечтая, как мачты. Уходят легко в небеса.

Довольно и грусти и хмури! Слетайте морщины со лба! И счастья нетленной лазури Ты дай зачерпнуть мне, судьба!

Выпускает из рук апрель Соловья молодую трель. Принимайте, мои края. Нежность дерзкую соловья.

Где до времени до поры Подрастает мальчишка "Май, От невинной его игры Чувства ломятся через край.

Потому - ни добра, ни зла, И - ни встреч еще, ки разлук,

Только туго натянут лук. Только пески стрела светла.

Пролетает в тени ветвей. Достигает души без помех. Для себя поет соловей. Значит, песня его - для всех.

Плотина

Экскаваторщик, черт чумазый. Рыжий чуб, как отвал, косит. И сквозь кряжистый гул КамАЗов Он покрикивает, голосист.

Белозубый, могучий детина, Ои с лукавинкой, с гонорком. Для какой-то уж точно клином Свет сошелся вот на таком.

Мерно движется экскаватор, Он изящен в ходу весьма, И прямая его лопата Крестит гулкие кузова.

Всякий знает свое искусство, И в надежных земля руках. И вздыхает над новым руслом Грунт в КамАЗовских кузовах.

Саксофонист

Я играю на саксофоне. На изогнутой хитро дуде. Раскрываются звуков бутоны, Как кувшинки на темной воде.

Бархатистую мглу за спиною Контрабас и гитара соткут. И мелодии лунной тропою Мои думы, светлея, пойдут.

И вскипят серебристые трубы, Как метели в степной стороне; Сквозь метели шагается трудно. Но легко вспоминается мне.

Пробегают по клапанам пальцы Дружелюбно-послушной гурьбой. Вижу: девушка тонкая в танце, С нею парень, такой молодой!

Только я со своим саксофоном Поднимаюсь и соло даю. Изгибая, веду в полутоке Угрызений сердечных змею...

Ходят-ноют невольники-пальцы. Трости дрожь отдает хрипотцой. Небылицы раздольные танца! Мотыльки с межпланетной пыльцой!

И плывет саксофон, словно лебедь... Только небо, лука, забытье... И мелодии медленный стебель Прорастает сквозь имя твое...

Публицистика

ЕВГЕНИЙ БОГАТ

УХОД

Расследование одного события: официальные документы, показания, письма, версии

".,..Утром 25 июня с. г. на территории лодочной станции комбината "Искра", на левом берегу реки Волги, ребятами, ловившими рыбу с лодки, был обнаружен труп неизвестного молодого мужчины, одетого в светло-коричневые брюки, трикотажную синюю кофту, серый пиджак и коричневые полуботинки.

...в тот же день в морге студентка медицинского института Завьялова опознала в обнаруженном трупе однокурсника Варышева В. И. Затем он был опознан и родственниками.

...Установлено, что за пять дней до этого Барышев ушел с квартиры, оставив записку хозяйке и три письма: одно - родителям, живущим в городе О. второе - товарищу по институту Адамовичу, третье - девушке Туровской. Во всех письмах сообщалось о решении уйти из жизни.

...в дальнейшем расследовании будет участвовать психолог М. Н. Сидорова..."

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Странный автопортрет

Илья ОГНЕВ (комсорг курса). "Наши девочки нам говорили: старайтесь быть похожими на него, вы еще вроде бы ребятишки, а он взрослый человек. А за последнее время Валерий и внешне возмужал, усы стал носить: он будто бы в отличие от нас успел повидать жизнь и многое испытать, хотя и были мы ровесниками - всем нам теперь по двадцать..."

Наталия ЗАВЬЯЛОВА, сокурсница. "Это был настолько удивительный человек... В двадцать лет он уже многое умел и мог. Он, наверное, и минуты одной не тратил попусту. Он резал по дереву, он рисовал. И хорошо рисовал. Он писал стихи. При его жизни нам были известны только его шуточные стихи, но после трагедии мы узнали, что он писал и нешуточные..."

Андрей АДАМОВИЧ. "Как-то был у нас разговор, и он сказал, что его родители сильно хотели, чтобы он стал врачом, а у него таких склонностей никогда не было. Он мечтал когда-то быть архитектором, потом - изучать иностранные языки... В институте нашем он избрал хирургию, но ее не любил, а потом записался на радиологию. Что я помню о нем? С ним было весело и интересно, он много читал, сочинял песни, играл на гитаре, любил музыку. Он был душой всех наших вечеров. Помню, поручили нашему курсу организацию вечера о вреде курения. Он на эту тему так переиначил пушкинского "Вещего Олега", что весь институт потом несколько дней смеялся. А вообще он был чем-то на нас не похож. Чем? Я думаю, что, несмотря на песни, и шутки, и выдумки, он был серьезнее нас. Большая в нем была серьезность. Он задумывался над целью жизни, искал ее смысл - для себя. И он острее чувствовал все бугры. Там, где для нас были обычные обстоятельства, для него - необычные, которые больно ранят..."

Александр РОМАШОВ. "Мы с ним сошлись на третьем курсе, готовили вместе вечер, посвященный Окуджаве. Он хорошо пел вместе с одной девушкой: "Давайте восклицать, друг другом восхищаться, высокопарных слов не стоит опасаться..." Он с таким чувством пел эту песню, будто бы сам ее сочинил. И мы всегда думали, что у него хорошо на душе..."

С. И. РЯБОВА (квартирная хозяйка Валерия Бары-шева, бывший торговый работник, ныне пенсионерка). "Он из дома всегда возвращался с сумками, в них и вкусная еда и чистое белье. Родители у него чулесные, не какие-нибудь ханыги. Обычно родные студентам мало помогают, молодежь жиБет на одну стипендию. Эти нет: и дома у него отдельная комната, книги, и у нас в городе жил не в общежитии, как все, а на квартире, у меня, что тоже говорит о заботе родителей..."

Б. Л. КУДРЯШ (зам. декана лечебного факультета мединститута). "Барышев - обычный студент: способности устойчиво-средние, с уклоном в хорошие... Интересовался литературой, искусством, меньше - медициной. Несколько слов вообще о тех, кто к нам поступает. Иногда молодые люди идут из романтических соображений и не видят тяжелой и кропотливой работы медика, не понимают, как страшно трудно учиться в нашем институте. Стоит только у этих вчерашних школьников или у их родителей перед глазами, что быть врачом красиво, благородно и это выделяет как-то из толпы. Тут перемешаны и романтика и престиж. Есть ли у нас люди, которые уходят из института? Есть, это бывает на первом курсе, после первого семестра. А на третьем курсе? Я работаю восемнадцать лет и не помню, чтобы кто-нибудь ушел с третьего курса. Третий курс - самый тяжелый, и уж если ты его одолел, то на восемьдесят процентов институт окончен. Может, кто-нибудь и хочет уйти, но, наверное, думает, сколько уже потеряно сил, энергии, самое тяжелое позади, дотянуть надо. И, конечно, никто не ушел так страшно, как Валерий Барышев".,

С. И. РЯБОВА. ".,..Человек он был чудесный. Мальчик скромный, благородный, и я никак не могу его без слез вспоминать. Если за квартиру задержит немножко, всегда говорит: извините, тетя Сима. А я говорю: да что ты, сынок. Если позвонит в дверь, когда после двенадцати, тысячу раз извинится. Но вечерами уходил редко, все больше дома сидел, читал. Про себя рассказывал мало, только пойду туда-то и туда-то... Я и про любовь-то его эту, роковую, узнала, когда он ушел навсегда, хотя могла бы и раньше о ней догадаться. С какого-то времени - почту я обычно сама вынимала - он письмами стал особенно интересоваться. Но письма он и раньше получал - нз дома, от родных," и поэтому я не поразилась. А однажды я захожу к нему, он сидит пишет, а лицо сияет. Это он, наверное - сейчас уж понимаю," письмо ей писал..."

Илья ОГНЕВ. ".,..Остроумие и энергия так и били из него. У нас учится на втором курсе малый, его зовут "г,реком", у него отец, кажется, грек, и вот был у него день рождения, и Валерий для него написал... Что бы вы думали"г,реквием! Ну, понимаете, похоже на "р,еквием". Я наизусть запомнил. Вот.- "Поднимем нежные бокалы, за счастье выпьем в день такой, пусть' лапа русского нахала сольется с греческой рукой. Будь счастлив ты, о сын Афины и мудрых греческих богов..." Дальше запамятовал. Если надо, восстановлю, это многие у нас запомнили".,

Александр РОМАШОВ. ".,..Был день рождения одной девушки, Капитоновой Любы, она не только будущий медик, но и певица, у нее голос хороший. И вот Валерий написал для нее стихи. "Тебе на сцене в блеске славы, тебе перед толпой стоять, но ты должна не для забавы фонендоскоп в руках держать. И стены вовсе не больницы должны твой голос отражать, и вовсе не такие лица тебя должны бы окружать..." Дальше забыл. Помню только две смешные строки: "Ты даже в шуме тренья плевры услышишь музыку стихов".,

Наталия ЗАВЬЯЛОВА. ".,..После этой трагедии мы решили собрать все его стихи. Некоторые остались в черновиках у него дома, что-то мы помним сами, что-то он дарил. Я бы разделила его стихи на три категории, что ли. Первая - чисто шуточная или по какому-нибудь поводу, вроде вечера о вреде курения. Вторая категория - серьезные, но написанные не для одного себя. А третья - только для себя, он их никому не читал, мы их нашли уже потом".,

Илья ОГНЕВ. ".,..А вот еще шуточные стихн. Были мы осенью на картошке, 30 сентября, а это, как известно, день Веры, Надежды и Любови. И были там Любовь и Надежда, наши студентки, а Веры не бьь-ло. Валерий написал стихи и читал их. Стихи о том,' как тяжело без Веры. Там был рефрен, шуточный! "Без Веры, без Веры, без Веры живем". И он утешал нас: "Не надо тому огорчаться нимало - Любовь и Надежда заменят ее".,

Наталия ЗАВЬЯЛОВА. ".,..А вот из стихов, написанных для себя. "Судьба, зачем ты так крута" Мой друг уходит навсегда... Судьба, зачем ты так крута"-Красивых женщин красота коварством на судьбу похожа. Зачем всегда уходит та, та, без которой жить не можешь"?

Андрей АДАМОВИЧ. ".,..Вот он с девушкой познакомился. И тут он был не как все - он сам готов был пожертвовать собой и, наверное, от нее ждал такой же самоотдачи. Он мне рассказывал про нее; она старше его, много повидала, пережила. Она его поразила. Он восхищался ею. Он однажды читал мне стихи о том, как вечером вошел в комнату и увидел в стакане воды, который оставил днем на окошке, все ночное небо..."

М. Н. СИДОРОВА (психолог). "Заметно, что "стихи для себя" у Валерия Барышева гораздо более печальны, чем стихи "д,ля всех". Он словно жил в двух ипостасях: одной, повернутой ко всем, и в ней он был даже веселым, компанейским, он был человеком, которого любили, он мог написать про себя, как "про русского нахала". Он обычный студент, остроумный, беззаботный, общительный, находчивый и даже будто бы бездумный. Но во второй, внутренней, он пишет: "Судьба, зачем ты так крута?" Меня его товарищи познакомили и с остальными стихами "д,ля себя". В них такие строки: "Наша жизнь коротка, как дорога домой, все на этой планете не вечно". В них он пишет о несовершенстве человеческих отношений, и мне кажется, что это не тривиальный юношеский пессимизм - чувствуется живая боль.

Товарищи нашли в его бумагах и автопортрет, ведь он рисовал. Интересный, странный рисунок. Две половинки человеческого лица соединены воедино. Одна - "д,невная", бодрая, с распахнутым оком, вторая - "ночная", невидящая, темная.

Когда же он был подлинным, самим собой" Мне кажется, что обе ипостаси подлинны. Это безусловно цельная личность, обладающая сложной структурой. Это личность, в которой цельность взаимосвязана с неоднозначностью. И этим же определяется ее неординарность. Наивно думать, конечно, что наедине с собой он был "ночным", а на людях "д,невным". Он был, повторяю, натурой цельной, как кажется мне, поэтому и сквозило независимо от его желания "ночное" существование ь "д,невном". И это сообщало ему некую загадочность. Он тщательно скрывал "болевое начало", но не мог и не хотел скрывать острый интерес к людям, жизни, сострадание, участие, которые обычно сопряжены с "болевым началом" в личности, с большой ранимостью н незащищенностью.

В сущности, у него было мироощущение человека искусства, во многом романтическое. Не случайно же, конечно, он когда-то мечтал быть архитектором. Он был человеком разносторонне одаренным и в то же время ни в одном из этих дарований не был уверен. Поэтому, наверное, и пошел по настоянию родителей в медицинский институт. Но все говорит о том, что он все больше не находил себя в медицине. "И стены вовсе не больницы должны твой голос отражать" - это ведь не только про поющую сокурсницу Любу, но, думаю, про себя.

Трудно винить родителей Валерия, у них была непростая и нелегкая судьба: отец - рабочий-грузчик, мать - медсестра. Всю жизнь для нее врачи были существами высшего порядка. И она страстно мечтала о том, чтобы подобным существом стал и ее сын. Родители Валерия честные, хорошие люди, совершенно искренне и самоотверженно ?жили для него". Они хотели для него только хорошего, но хотели - ПО СОБСТВЕННОМУ РАЗУМЕНИЮ. Для сына они хотели того, чего не было у них н о чем они мечтали - солидности. "Он будет врачом", - говорила мать. Для нее это. было вершиной... И Валерий, выдержав большой конкурс, поступает в медицинский, и достигает третьего курса, и задается, судя по стихам и воспоминаниям товарищей, вопросом "зачем я живу" и ищет ответа.

В сущности, у него со всеми хорошие отношения, начиная с хозяйки, у которой он снимает комнату, и кончая деканом. Его любят товарищи. Они чувствуют в нем романтика. И им, натурам более земным, это импонирует. Более того, оии чувствуют в нем - физически крепком - хрупкого романтика, и это вызывает нежность. А между тем, несмотря на всю хрупкость, он был натурой не только цельной, но и сильной. Об этом, в частности, говорит и его последнее письмо Ирине Туровской, женщине, которую он любил..."

Андрей АДАМОВИЧ. ".,..Он познакомился с ней за два с половиной или три месяца до трагедии, и это было самое яркое время в его жизни. Он был человеком скрытным, но мне однажды сказал, что теперь он понимает: чувство благоговения не выдумано поэтами и фантазерами. Оно существует реально. Он испытывает его к ней..."

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Из переписки Ирины Туровской с писательницей Мариной Валентиновной Д.*

"Уважаемая Марина Валентиновна, я убила человека. Человека, которому было только двадцать лет и который был теплом н радостью в моей жизни. Это был, поверьте мне, удивительный человек. Он любил жизиь н умел жить, зажигая всех окружающих.

Родители, товарищи ищут виновных, а у меня не хватает ии сил, ни мужества открыть им истину. Почему я пишу именно вам, незнакомому мие человеку, писателю" Мы с Валерием читали вместе одну из ваших книг. Его поразил ваш рассказ о том, как вы поспешили на помощь женщине, которая была в беде. Валерий тогда сказал: "Как хорошо быть писателем, как хорошо понимать человеческие души, человеческие отношения и помогать людям, это великая честь".,

С каждым днем мне все труднее жить. Сознание вины тянет в бездну. Я понимаю, что это мое письмо нелепо, но я в отчаянии, помогите мие, на вас последняя надежда. Я работаю в С, в районном центре, в редакции газеты, недалеко от областного города, где учился Валерий и где мы познакомились с ним. Дайте мне телеграмму, я через три часа буду в областном городе, в гостинице, где вы остановитесь.

Ирина Туровская".,

"Милая Ирина) Рассказ, который вы читали с Валерием, написан мною около тридцати лет назад. Я была молода - относительно - н сесть в поезд или самолет в ответ иа тревожное письмо для меня было естественно, как дышать. Сегодня я с трудом выхожу из дома, а в эти дни даже лежу. Я теперь, увы, старая и больная. И мука моя в том, что письма, получаемые от читателей, ранят меня ие меньше, а больше, чем тридцать лет назад, а поехать немедленно, помочь живым участием или живым делом не могу.

Что стряслось с вашей жизнью? У меня в областном центре, где вы задумали нашу встречу в гостинице, немало читателей и, рискну утверждать, почитателей, в том числе и на высоких должностях. Если вам угрожает непосредственная реальная неприятность, я обращусь к ним, чтобы онн отнеслись к вам с пониманием.

Но, милая, вы никого не убили! Мой опыт не может меня обмануть. Люди, на чьей совести убийство, ие пишут письма, подобные вашему. Видимо, вы не спасли, и это мучит вас. Я ошибаюсь"

Как было бы хорошо, если бы вам удалось выбраться ко мне в Москву. Вы бы все рассказали, я бы постаралась понять, а когда кто-то понимает, уже легче жить. Остановитесь у меня, поживете, отойдете душой. Я не рискую вас ни о чем спрашивать. Может быть, вы даже уже пожалели, что послали мне отчаянное письмо, и не ответите на это. Я повторяю, ни о чем не расспрашиваю, и, может быть, не стоит вам в новом письме бередить рану. Расскажите, если хочется, о себе, не касаясь беды..."

"Дорогая Марина Валентиновка! Ваше письмо успокоило меня немного, хотя чувство вины за эти дни стало острее, может быть, потому, что я перечитала письма Валерия, которые он посылал мие в город... во время последней и, в сущности, первой нашей разлуки. Больше я его ие видела.

Но лучше, действительно, не касаясь беды, рассказать вам о себе, иначе вы, наверное, даже при вашей мудрости чего-то в этой истории не поймете.

Мне двадцать семь лет. Я уже была замужем, но это неважно и неинтересно.

Я родилась неподалеку от города А. в семье было пятеро детей, я младшая. Отец умер, когда мне было три года. Он был рабочим, мать - домохозяйка. Когда мы остались без отца, старшие, закончив восемь классов, шли работать. Из двух моих сестер и моих братьев выучился и закончил институт только один любимый брат. Ои теперь ииженер-строитель.

Мама растила нас в твердой убежденности, что если ребенок сыт и одет, то все - больше ему ничего и не надо. В этом нельзя ее винить: ее родители умерли рано, жили оии трудно, у нее были старшие братья, и когда кто-то из них гостил у нас или гостит теперь, то непременно возникают ссоры.

Маму нельзя винить, ио мы совершенно чужие люди. Теперь ее вещи интересуют гораздо больше, чем детн. Но, может быть, и мы, ее дети, в этом виноваты. Не только от иее к нам, но и от нас к ней было мало добра, теплоты и участия.

В классе восьмом я начала писать стихи. Мама нашла тетрадь и возмутилась. Чем заниматься такой еруидой, говорила она, шла бы лучше работать. Оиа читала эти стихи вслух и буквально глумилась над каждой строчкой. Я заплакала и умоляла отдать мие тетрадь, но она не отдала. А там были н мои дневники, это душа моя там была. Я писала и про детскую первую любовь (он, конечно, никогда не узнал об этом чувстве, человек, которого я тогда любила). Мать собрала родственников и устроила настоящий домашний суд. "Вы посмотрите," говорила она им," что оиа пишет, это в шестнадцать-то лет!? Я потеряла сознание в первый и последний раз в жизни. Упала в обморок, как барышня из старого романа. Тогда мама не на шутку перепугалась - она ведь все-таки любила меня - и назавтра потащила к врачу. Я потом все это сожгла - и стихи и дневники.

Я стала с того времени скрытной и, пожалуй, жесткой. Не только человеку, даже бумаге ничего не доверяла: все время стояла передо мной мама, и я слышала, как она смеется.

Марина Валентиновна! Это первое письмо, в котором я исповедуюсь.

Когда я окончила школу, я ушла из дому. Я стала работать в районной газете корректором и изредка пописывала. Один добрый человек посоветовал мие поступить на факультет журналистики, я неожиданно для себя поступила, иа заочный. Мать не одобрила моего выбора, она хотела, чтобы я поступила иа медицинский (вот пишу вам и вдруг первый раз подумала о странном совпадении: ведь и родители Валерия ЗАСТАВИЛИ его пойти на медицинский).

Потом я работала в рекламе, получала семьдесят рублей зарплаты, из них двадцать пять отдавала за комнату, всю зиму ходила в старых летних туфлях, но к матери за помощью не обратилась.

Потом я работала в многотиражке, на заводе тяжелого машиностроения литсотрудником. Это были лучшие годы в моей жизни. Я познакомилась с интересными, увлекающимися людьми, но все время хотелось чего-то нового: людей, встреч, мест. Все время мие казалось, что можно жить разнообразнее и плодотворнее, чем я живу. Тянуло в дорогу, к новым местам. Мне почему-то казалось, что перемена места изменит всю мою жизнь к лучшему. Я в это верила так же наивно, как в то, что высшее образование изменит мою судьбу. Я узнала, читая "журналист", что есть вакансия в районной газете, в маленьком городе на Севере, в той области, где я сейчас живу. Мне ответили. И вот около двух лет я работаю зав. сельхозотделом в местной районной газете. Работаю иногда с четырех утра до двенадцати ночи. Живу у одной доброй бабуси, в избе за перегородкой.

Можно, я расскажу теперь, как познакомилась с Валерием. Я сидела с ребятами в баре при гостинице в областном городе. А жила я тогда в этом городе долго, потому что занимаюсь еще в университете марксизма-ленинизма н была у нас сессия. Ко мне отнеслись хорошо, дали мне место в гостинице обкома, чтобы я работала над дипломом. Было это совсем недавно, в марте. Мы болтали, дурачились, настроение было хорошее. Я Валерия не заметила, но кто-то из ребят показал на него. Вот, мол, уже полчаса не отрываясь, изучает тебя. Вижу: действительно, сидит, смотрит, не отрываясь, без улыбки, строго и как-то торжественно. Ребята говорят: позовем его к иам. Позвали, он подошел, так мы и познакомились. И тут опять пошел общий разговор, . бессвязный, бестолковый, а в конце разговора он вдруг меня спросил:- можно с вами посоветоваться, у нас вечер в институте готовится о вреде курения, вы, как журналист, не подскажете что-иибудь" Я согласилась.

А сам он курил, пока ие узнал, что у меня аллергия на табачный дым. Мы были, я помню, за городом, жгли старые листья в апреле, тлели костры, хорошо пахло дымом, он подошел к одному костру и с комичной торжественностью, чтобы развеселить меня," ему все время хотелось, чтобы мне было весело," кинул в огонь пачку сигарет с забавной клятвой не курить до тех пор, пока у меня не появится аллергия на отсутствие табачного дыма...

Валерий радовался мие, как ребенок. Он идеализировал меня, он не видел моих пороков. Он окружал каким-то романтическим ореолом некоторые мои качества: общительность, коммуникабельность, веселость, известную неординарность. Видимо, оии совпадали с моделью женщины, которую он создал когда-то в воображении. И вот ему показалось, что он действительно встретил ту единственную, необыкновенную, удивительную, неповторимую. Я же давала ему понять, что в любую минуту расстанусь с ним легко и безболезненно, я не говорила об этом вслух, но всем "независимым", решительным и жестоким видом не оставляла сомнения, что он не первый и ие последний.

Смутно, еще не определив для себя точно почему, я уже тогда догадывалась, что не в силах дать Валерию то, чего он хотел, что ему нужно. Он мечтал о маках среди зимы, а мне вполне достаточно веточки умершего бессмертника. Слушая Моцарта, ои сам становился Моцартом. А я улавливаю перемены внутри себя, но умолкает музыка, и что-то из души уходит. Во всем, во всем Валера стремился к совершенству. Меня же если не вполне устраивает жизнь, то по крайней мере я с ней лажу: не получился рисунок - в печку, тривиальный стишец - в печку, и на душе легко: слава богу, никто не видел, не читал.

Мне все казалось, что я "воспитываю? Валеру, опускаю с небес на землю, учу разумной трезвости. Но - понимаю теперь - он воспитывал меня. С каждым днем мое сердце становилось больше и добрее, н душа, сжавшаяся в комочек от бесчисленных микропотрясений, расправлялась и открывалась людям - она теперь готова была вобрать в себя чужие несчастья. В такой хороший час мы читали с ним вашу книгу...

Марина Валентиновна! Вот-вот в районе начнется уборочная, н отлучиться иа два-три дня для меня совершенно невозможно. В трн утра за мной заезжает машина, я весь день мотаюсь по колхозам, а вечером пишу в номер. Те полтора месяца, когда я жила в областном центре н готовилась к экзаменам в университете марксизма-ленинизма н последующие два месяца, когда я защищала диплом в университете, мне порой ставят в вину как бесконечную курортную жизнь. Я не сержусь за это на моих товарищей. Их можно понять: в редакции всего несколько человек, а газету каждое утро подавай новую. Когда выбывает надолго один, всем остающимся жить ощутимо тяжелее.

Посылаю вам фотографию Валерия. Мне хочется, чтобы вы увидели его и чтобы он увидел вас.

Я ни с кем в жизии не была так откровенна, как с вами. Наверное потому, что тот ваш рассказ - последнее, что мы с Валерием читали. Ваша книга была для него открытием.

Надо кончать письмо, а я не могу остановиться.

Он был одинок в своем восприятии, понимании мира. И эти мои авансы: читать будем вместе, слушать вместе, все-все вместе - вселили в него надежду, что внутреннее одиночество кончится. Вот почему чувство вины обостряется во мне все больше. Спасибо вам, до свидания".,

"Ирина! Чем ответить на вашу исповедь" За доверие можно заплатить лишь доверием, как за любовь любовью, иной цены в человеческом мире не существует. Писатели - скрытный народ, они редко рассказывают о замыслах (может быть, суеверие, что не осуществится). Мне захотелось рассказать вам об одном замысле. Он давний, но упорно живущий во мне по сей день. Лет двадцать назад, когда я была, как говорится, в расцвете сил, моей самой большой радостью были путешествия. Я немало поколесила, поплавала, полетала, была даже в Австралии. И там, в заповеднике, видела кенгуру, они уже тогда исчезали, их осталось совсем немного, и, как все исчезающее, они вызывали острое ощущение беззащитности и бесценности. У кенгуру, которое доверчиво повернуло голову, учуяв мои шаги, была совершенно очаровательная морда, ну, человеческое лицо. Мы постояли, всматриваясь друг в друга, потом это существо (их осталось на земиом шаре меньше ста) убежало. Наверное, в те минуты и родился замысел.

Двадцать лет назад вы были еще ребенком и,- конечно, не помните, что то было время бесчисленных дискуссий о возможном и невозможном в кибернетике, о фантастическом господстве "мыслящих машин", то было время, когда главенствующим жанром в литературе вдруг стала фантастика. И вот я задумала рассказ, местом действия которого должен был стать заповедник. Но живут в заповеднике не кен-ГУРУ, не зубры, не страусы, а... люди. Их мудро и милосердно сберегают новые хозяева планеты - некогда людьми же созданные мыслящие машины, конечно же, на машины в сегодняшнем понимании непохожие. Их сохраняет искусственная жизнь, достигшая той степени интеллектуальной мощи, о которой человеку и не мечталось. Почему же она сохраняет их, зачем ей нужны эти странные, беспомощные, умственно ограниченные существа - то есть люди" Может быть, ради экзотики" Дли демонстрации инопланетным путешественникам, если они появятся? Ведь, как утверждают фантасты и даже трезво мыслящие ученые, мудрым машинам ничто человеческое чуждо не будет. Нет - ив этом соль фантастического, задуманного мной рассказа," они оберегают их не ради экзотики и по мотивам не чудаческим, а строго рациональным - они оберегают их потому, что без человеческого, "слишком человеческого", как иронически писал философ Ницше, самая в интеллектуальном отношении мощная жизнь теряет высоту, идет на убыль. В этом таинственная сила человечности. Ее хорошо понимал один старый мудрец, утверждавший: "Великие мысли рождаются в сердце". Новые хозяева ощутили, что по мере исчезновения людей, чья мысль немощна в сопоставлении с их идеями, почему-то начинают меркнуть их идеи. Нарушается какие-то высшее - не экологическое уже, а космическое равновесие. А ведь и... мыслящая машина, как и человек," микрокосм. Воздух, которым мы дышим сегодня, насыщен человечностью, мы не ощущаем ее и не думаем о ней, потому что дыхание - это дыхание. Нет ничего естественней. Но я отвлеклась от сюжета рассказа, а точнее, даже не начала его излагать. В этом заповеднике развиваются отношения между двумя любящими существами: да, он и она. И вдруг оказывается, что. это самое важное в смысле судеб новой цивилизации, что по каким-то таинственным космическим законам будущее новой мощной интеллектуально-искусственной цивилизации зависит именно от неудачи или удачи этой любви.

Культура, как известно, не умерла, когда умерли Ромео и Джульетта. Потому что, несмотря на всю уникальность трагедии, разыгравшейся в то время в Вероне, сами по себе отношения уникальными не были. Но вообразите - фантастика," что это последняя любовь на Земле, где отныне царит ниая структура бытия!

А, может быть, даже если исчезнут только австралийские кенгуру, что-то изменится в нашем внутреннем мире и мире вообще" Что-то уйдет не только из заповедника, но из сердца, из культуры".,. Более того, это загадочным образом отразится на будущем человечества ?

Я фантазирую не для того, чтобы отвлечь вас от печальных воспоминаний, мыслей, хотя, наверное, бессознательно и для этого.

Понимаете, один старый писатель, ныне уже умерший, любил повторять: каждый рассказ, каждую повесть надо писать так, будто бы они последние у тебя. Наверное, и любить надо так. Это соображение - плод поздней мудрости, мудрости, недоступной ни в двадцать, ни в двадцать семь, ни даже в сорок. Но порой в виде редчайшего исключения она доступна двадцатилетнему. Валерий этим исключением и был. Я долго всматривалась в его лицо на фотографии. Одновременно и мужчина и ребенок. Что-то от молодого Маяковского. Неистовый максимализм в сжатых губах. Не подумайте только, что я вас сейчас в чем-то виню. У жеищии, даже когда они старше мужчин, это отношение к любви, как к последней, бывает гораздо реже (а у женщин писательниц отношение к книге, как к последней, реже, чем у писателей-мужчин). Может быть, потому, что у жеящнны с ее чувством материнства сильнее развито сознание бессмертия, для нее вообще меньше последних вещей в мире, чем для мужчин. Для нее даже последнее одновременно и первое.

Нет! Вы не убили, я почти в этом убеждена. Ваша вина тоньше и, возможно (я ие хочу сейчас вам делать больно, а если н делаю, то на одну минуту), н глубже. Это та глубина, которую легче увидеть и понять со стороны: дело в том, милая девочка, что иногда неполное понимание раиит смертельнее, чем полное непонимание. Рождается огромная, неслыханная надежда и... рушится, а с нею рушится целый мнр. При полном же непонимании надежда с самого начала полупарализована".,

"Дорогая Марина Валентиновна! Постараюсь, чтобы письмо это было более строгим и четким, было более трезвым, чем первые два. Познакомились мы с Валерием в начале марта. О родителях Валерий почти никогда не говорил. Лишь однажды, когда я в минуту откровенности сказала ему, что мне не хо чется ехать к маме, он мие неожиданно ответил: и у меня совершенно такая же нсторня. Он страшно завидовал тем людям, которые любят дело, которое делают. Завидовал мие, говорил: как замечательно быть журналистом, с людьми встречаться, переживать их жизнь.

Однажды Ольга (моя подруга по университету марксизма-ленинизма), когда мы сндели в общежитии обкома в нашей комнате, познакомила нас с шутливым тестом на определение характера и мировоззрения. Там наряду с малосерьезными вопросами был н такой: нравится лн вам ваша работа? Он четко и сухо ответил: нет. А мы, дуры, начали издеваться над ним, называли хамелеоном в белом халате и тому, подобными дурацкими словами. Я еще не понимала тогда, как ему это больно. Потом ои совершенно откровенно объяснил мне, что институт не любит и пошел туда лишь потому, что в их семье был форменный культ работы врача, мама, медсестра, говорила "д,октор", как говорят "бог".,

Я Валерку пачала понимать по-настоящему, только когда побывала у его родителей. На похоронах. Вошла в дом - ковры, хрусталь, похоже на мою маму, и нигде ни рисунка Валерия, ни резьбы его по дереву. Оказалось, они в шкафу их держат. Когда он нарисовал Паганини, мать огорчилась - "какую страхолюдину нарисовал". Это он мне говорил.

И при этом они любили его без меры. Ничего для него не жалелн, все лучшее для него. Обо мне никогда так не заботились, поэтому я так остро и поняла это.

Ну вот, познакомились мы с ним в начале марта. А двадцатого апреля я Валерия почти насильно отправила домой, в город Орехов, к родителям. Ему не хотелось, а я говорила ему, что он давно там не был, и что если съездит сейчас, то отбудет "сыновью повинность", н у нас появится возможность на майские дни уехать в деревню.

Он согласился со мной. А когда он уехал, я получила тотчас же письмо из университета о том, что в городе А. начинаются установочные лекции перед государственными экзаменами и мне надо уезжать. Я ему позвонила в Орехов, толком ничего ие растолковала, только сообщила, что улетаю в город А. вернусь - объвсню. Потом я трэе суток сидела в аэропорту в Домодедове, а он в тот же день, когда я позвонила, был в областном городе - искал меня.

Папа его после рассказывал, что после разговора со мной он тут же стал собираться. Родители уговаривали его не ездить, а он им ответил: и не хочу ее потерять навсегда. Одно нз самых страшных для меня воспоминаний - это воспоминание последнего нашего разговора по телефону. Я позвонила ему веселым голоском: "Валера, я уезжаю. Я тебе напищу, если будет время".,

Вен эта легкость, вся эта деланная веселость от моего давнего убеждения, что основное - работа, что работе и ученью не должна мешать такая безделушка, как любовь. Любовь можно позволить в пустые минуты.

Только на расстоянии трех с половиной тысяч километров до меня дошло, что Валера дорог мне. Поэтому писала ему. В городе А. я обнаружила, что заметно изменилась, не было дня, чтобы я не думала о Валерии. Я получила от него десять писем (одиннадцатое - последнее ожидало меня дома). В двух письмах были посвященные мне стихи.

Начиная с пятого в письма вошла тревожная тема экзаменов. Получилось, что мы с ним держали экзамены в одно и то же время. У меня были госэкзамены и защита диплома, у него экзамены при переходе на четвертый курс. "Ты меня не очень ругай," писал он мне," за тройки, для меня и тройки будут счастьем, эта сессия самая трудная". Когда я сообщила ему, что получила на госэкзамене пятерку, он меня поздравил с "г,рандиозной победой" и в том же письме пожаловался на "серую и однообразную" жизнь. Самое поразительное, что его последнее нз полученных мной в городе А , десятое, письмо было умиротворенным и тнхим. Ои получил на первом экзамене" "удовлетворительно" и писал: "Чапа (он называл меня этим именем), я доволен, как слон. Этого экзамена боятся даже отличники. Так что ты не ругай меня, а лучше поздравь. Очень много завалов". Он мне. писал в этом же письме: "Нам нужно обязательно встретиться, ии в коем случае не умирай и быстрее залечивай травмы (я ему писала до этого, что в бане упала и сильно расшиблась, даже к врачу ходила), больше я такого не допущу и тебя на руках носить, буду".,

Больше писем не было. Я получила это в день защиты диплома. Я защитила на "пять" и тут же ему написала что-то тщеславное - поздравь меня, равняйся на меня и т. д.

Десять дней, лишь десять дней отделяют дату этого письма от даты его ухода. Сейчас разные официальные лица исследуют события последних десяти дней, спрашивают его товарищей, экзаменаторов, квартирную хозяйку, всех, кто с ним в эти десять дней общался, всех, кто его видел, всех, кто был с ним рядом.

Единственный человек нз его окружения, которому непосредственно о событиях этих десяти дней неизвестно,? я. Единственный н самый виновный..."

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Эти десять дней

Андрей АДАМОВИЧ. "На первом экзамене, десяг того июня, он получил "удовлетворительно" н повторял, что доволен, как слон. А шестнадцатого июня был экзамен по патофизиологии. Доктор медицинских наук Б. накануне второго экзамена на консультации заявил, чтобы мы все явились с записями его лекций, и добавил, что если лекции записаны разными почерками, то эти конспекты для него недействительны н он к экзамену не допустит, поставит двойку. Не помню уже почему, но Валеры на консультации не было, по-моему, в тот день он был у родителей в Орехове. А некоторые лекции он не писал. У него была феноменальная память, н поэтому он записывал лишь то, что заключало в себе особые трудности для запоминания. Но ему было известно, что экзаменатор Б. требует полной записи лекций. Не было ему лишь известно, что Б. не терпит разных почерков. Поэтому он одолжил у кого-то тетрадку и, пока он готовился к экзамену в Орехове, его отец переписал из нее несколько лекций.

И вот экзамен. Валера начал отвечать по билету, но экзаменатор посмотрел, полистал тетрадь, увидел, что разные почерки, закричал, что это обман, что Валера к экзамену не готов, н, не дав ему ответить по билету, выставил вон..."

Илья ОГНЕВ. "Б. единственный в институте, кто требует, чтобы все было записано одним почерком. Понимаете, для Валеры это была катастрофа. Если бы он любнл медицину, то, наверное, отнесся бы к этому легче и разумнее, пошел бы назавтра к Б. договорился бы о пересдаче. Но уже после первого экзамена, десятого июня, он говорил мне, что окончательно разочаровался в медицине. Когда он завалил шестнадцатого, мы его ободряли, я напомнил ему, что на первом курсе мы завалили биологию и ничего - пересдали. За студенческую жизнь мало кто двоек не пережил".,

Б. КУДРЯШ, декан лечебного факультета. "Есть ли такой писаный или неписаный закон, чтобы показывать экзаменатору конспекты, да еще обязательно одним почерком? Конечно, нет. Откуда студент черпает познания - это его личное дело, лишь бы ответил толково. Б. разумеется, не прав. Но нелепо рассматривать это как некую катастрофу. У Бары-шева на первом курсе была пересдача, он отнесся к ней адекватно. И, извините меня, двойка по пато-

физиологии - это отнюдь не Крушение судьбы. Можно было что-то понять, если бы он был типичным и законченным отличником, болезненно-драматически переживающим даже тройку. Но ведь он в основном на-тройки и учился".,

Андрей.^ АДАМОВИЧ. ".,..А недели за две до этого, то есть до двойки по патофизиологии, мы отмечали в общежитии его день рождения. Он играл на гитаре, пел, был, как обычно, душой коллектива, и, помню, я подумал: вот у кого можно занять-одолжить в тяжкую минуту душевную и телесную силу.

Семнадцатого нюня, после этой нелепой истории с разными почерками, я пошел рано утром к Валерию, он был мрачный, я пытался его развеселить, но ничего у меня не вышло. От всех моих шуток он без улыбки отмахивался - голова болнт.

А через четыре дня - третий экзамен, по пато-анатомин. Когда я заговорил об этом, Валера ответил, что после патофизиологии патоанатомию учить ему неохота. На консультацию он не явился. Не явился и на экзамен.

Ирина девушка, которую он любил, была в то время в городе А.

Мы все, как и обычно перед экзаменами, зубрили".,

С. И. РЯБОВА (квартирная хозяйка). "Шестнадцатого, когда он вернулся после экзамена, он меня обманул, говорил, будто бы тройку получил, я уже потом узнала, что двойку. Был печален, а я ему и говорю: подумаешь, тройка, не переживай! Он и отошел немного. А восемнадцатого мы отделывали с ним кухню, он был мастер на все руки. Когда мы закончили работу, я, помню, спросила: Валера, ну, как у нас кухня? Он ответил: ой, тетя Сима, до чего же у нас хорошо!

И говорю ему: сынок, у меня двадцатого день рождения. Он спросил: сколько же лет вам будет" А я ответила - пятьдесят однн.

И вот наступило двадцатое, мой день рождения. Часов в девять утра я позвала его: Валер, Валер," а он не ответил. Я пошла на базар, пошла в парикмахерскую, вернулась домой в пятнадцать часов пятнадцать мннут. Почему время точно запомнила? По радио была передача наша местная, и время назвали. Я вошла в его комнату, а там на тахте записка ко мне лежит: тетя Сима, я страшно виноват перед вами, позвоните моим родителям в Орехов. Я и думаю: о чем же это" А потом вижу - еще три какие-то записки: Адамовичу, то есть товарищу, Бары-шевым, то есть родителям, и Туровской..."

Андрей АДАМОВИЧ. "В записке ко мне было всего лишь несколько слов: "Помнишь, мы с тобой говорили о смысле жизни"?

Это было давно, может быть, даже на первом курсе. Он только что кончил читать "Божественную комедию? Данте, и она его потрясла до такой степени, что ни о чем больше он не мог говорить. Память у него была отличная,' мы шатались по городу и он читал наизусть целые куски, целые главы..."

М. Н. СИДОРОВА (пснхолог). "В этой истории есть одно, казалось бы, внешнее, но весьма важное обстоятельство: день рождения хозяйки квартиры. Валерий относился к людям бережно и участливо, стараясь ни с кем не общаться, когда у него дурное настроение. Он был человеком скрытным, и он был человеком душевно тонким. Дя того, чтобы этот человек решился в день рождения хозяйки, в общем-то симпатичного ему лнца, совершить то, на что он решился, нужно особое состояние безысходного отчаяния, которое не может ждать, которое требует немедленного выхода, разрешения. Илн - некое - событие, встреча с которым невыносима. Этим событием был, видимо; экзамен по патоанатомин двадцать первого июня. Двадцатого июня, в день рождения Рябовой, он уходит из жизни и тем самым избавляет себя от экзамена двадцать первого июня. Все мои собеседники, имеющие отношение к мединституту, вспоминали, что на первом курсе у Валерия был тоже завал - по биологии, была пересдача и, в сущности, ситуация, возникшая шестнадцатого июня, не была новой. Это было уже однажды испытано и пережито. Но между положением Барышева на первом курсе и на третьем была огромная разница.

Во-первых, он уже затратил массу сил на это немилое для него, и чем дальше, тем больше, гнетущее дело - медицину. А во-вторых, он встретил Ирину..

Он, двадцатилетний мальчик, хотел быть для нее, двадцатисемилетней женщины, старшим; он и вообще-то все время стремился к тому, чтобы быть старше ровесников. В последние недели он отпустил усы. Чисто внешняя, но важная деталь, он должен быть' для нее мужчиной, надеждой и опорой, он и писал ей как старший: "Я тебя на руках носить буду". И он хотел быть не просто мужчиной, а мужчиной, который, образно говоря, положит, если надо, к ногам любимой женщины все царства мира. А что вместо этого" Мальчишка-студент, неудачник, жалкий несмышленыш. Она, женщина, получает там где-то пятерки, защищает с блеском диплом - и он ее со всей искренностью любви поздравлял с этим," а он, он...

Но не наваждение лн это, не -дурной сон"! Умереть из-за неудачи на экзаменах, даже на двух, на трех"! Соверши резкий шаг в сторону, разруби узел, начни сначала и жизнь и самоосуществление! Молодой, сильный, талантливый... Живи. Сколько выходов, сколько решений, сколько вариантов! Ведь он мог после рокового этого завала с разными почерками забрать документы из мединститута и уехать совсем из этого города на БАМ, на какую-нибудь стройку, на Север, на Дальний Восток, работать там, ну хотя бы оформителем в Доме культуры: ведь он был художником. Или рабочим - все мои собеседники отмечали, что физически он был' сильным. И писать там стихи, рисовать, читать книги, искать себя и в конце концов найти. Ирина была бы далеко... Пиши письма, завоевывай или, если не хочешь нн на день расставаться, забирай документы из этого набившего оскомину мединститута и уезжай в тот город, где живет и работает она. А потом с нею уезжай куда-нибудь далеко от места первой жизненной неудачи. Перед тобой вся жизнь, вся земля... Ведь было ему только двадцать лет. Но...

Неординарная личность не сумела совершить неординарного выбора в жизни. В этом психологическая суть трагедии. Я думаю, что надо воспитывать сейчас Е людях, особенно молодых, это умение совершить неожиданный шаг, когда, казалось бы, судьба рушится. Чтобы вовремя было совершено внутреннее открытие: я могу начать жизнь сначала.

Чаще всего в ситуации, из которых надо решительно выйти, попадают люди наиболее чувствительные, уязвимые, с наиболее развитыми (и даже переразвитыми) психологическими структурами. К ним надо бережно относиться. Но и сами они должны бережно относиться к себе. Надо понимать их ценность. Но и они должны понимать собственную ценность. Надо их оберегать. Но и их самих надо учить и духовно-нравственному и даже физическому самосохранению. Надо учить их бережному отношению к себе как к творчески и социально ценной личности ? бережному отношению не в узкоэгоистическом, о в высоком понимснии: не для себя, а для общества".,

Андрей АДАМОВИЧ. ".,..Чем больше я думаю, тем меньше понимаю, почему он ушел из жизни. Я ли-

7. "Юность" - 2.

97

стал его тетради, в которых записаны лекции первого курса, там есть несколько строк, не имеющих отношения к медицине. Например: "Я вижу, как живут люди, и меня такая перспектива не устраивает. И чем дальше, тем больше эта серость окутывает".,

Объясняет ли что-нибудь эта запись" По-моему, нет. Кому из нас не хотелось и не хочется, чтобы жизнь была более яркой. А Валерий не только хотел, но и делал ее более яркой. Он украшал ее стихами, рисунками, песнями, игрой на гитаре. Он украшал ее собой, собственной личностью, он что-то излучал... Он боролся с серостью и, мне кажется, все время побеждал ее.

Или он пишет: "жизнь без цели - это не жизнь". Но разве цель только в том, чтобы быть врачом, инженером или архитектором? Он же сам говорил часто: цель в том, чтобы быть человеком. И для нас он был настоящим человеком. А не нравится медицина, попытайся стать художником, писателем, моя мать в сорок пять лет начала рисовать и сейчас выставляется в Москве. Нет, и эта запись ничего не объясняет.

Я все время думаю о нем. По виду он был человеком совершенно не замкнутым, открытым, общительным, как говорят, артельным. И в то же время чувствовалось, что у него какой-то собственный лир, куда он никого не пускает. Может, не надеялся, что его поймут" Он все время пробовал себя, все время искал, все время испытывал силы. После -первого курса был в стройотряде, занимался в студенческом научном обществе по радиологии, великолепно плавал на байдарках и вообще отлично плавал.

Не могу верить в то, что Валерий хотел умереть. Он хотел совершить что-то такое, что-то такое... Это надо додумать до конца, это надо понять, тут какая-то тайна... Это надо понять..."

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Из переписки Ирины Туровской

и писательницы Марины Валентиновны Д.

".,..В том письме, дорогая Марина Валентиновна, сил на логическую стройность не хватило, поэтому расскажу в этом по порядку, что было дальше. После письма от десятого нюня, в котором Валерий сообщал, что, получив тройку, он "д,оволен, как слон", от него писем больше не было, я ходила на почту, ничего не получала и решила, что он полностью поглощен экзаменами. Тридцатого июня я дала ему телеграмму о вылете, но на аэродроме в Домодедове (а от нашего областного города до Москвы два с половиной часа), к моему удивлению, его не было. Я поехала к Ольге (помните, подрута по университету марксизма-ленинизма) и говорю ей: не понимаю, почему Валерки не было на аэродроме. Она мне говорит: "А тебе ничего не известно"? Я засмеялась и говорю: "А что, разлюбил, что лн"? Она отвечает: "Он погиб". Я поехала к родителям, н они далн его последнее письмо ко мне. Вот оно.

"Ира, прости меня. Я тебе уже однажды пытался говорить, что сел не в свои сани. Я больше не могу - силы кончились. И не считан меня трусом. Отступать уже поздно... Я люблю тебя! Моя единственная просьба: роди сына, назови его Валерой и вырасти из него настоящего человека! Ради меня. Я люблю тебя. Ты одна у меня осталась, н я не хочу потерять тебя. Прости меня и прощай, Валера. 20. VI. Как жаль, что я мало написал тебе сонетов".,

Отец его, когда мы с его родными шли с кладбища, отстал немного со мной и говорит: "Ира, выполни то, что Валера писал, а мы тебе поможем". Я на него смотрю в изумлении: "Что выполнить"? "Сына роди". Боже мой! Ведь отношения у нас с Валерием были совершенно платонические, ни разу не поцеловал... Никто не понял, что он писал о сыне вообще, не о нашем сыне, а о том, который у меня, может быть, когда-нибудь будет. И в этом весь Валерий, вся его душа. Душа, которая не укладывается нн в какие стереотипы.

Я о стереотипах пишу, потому что со мной психолог беседовала. Она говорила не о вине моей, а о беде и упомянула о двух стереотипах.

Первый: стереотип восприятия. Мне, мол, казалось - передо мной мальчик любопытный, влюбленный, но ему двадцать, а мне - двадцать семь и у меня с ним нет будущего. А "мальчиком" он был необыкновенным, редким, и я из-за "незоркости стереотипа? (ее выражение) не увидела за "стандартами жизни" реально существующего нестандартного Валерия.

Второй же стереотип: убеждение, что внешние жизненные обстоятельства торжествуют, вернее, должны торжествовать над внутренними ценностями, что любовь можно отложить на потом, а вообще ее место в пустые минуты, а полные минуты - это учение, работа и достижение разных совершенно "р,еальных целей". То есть, стереотип неромаитического восприятия жизии.

То, что она говорила, наверное, было недалеко от истины, но все это напоминало анатомический театр, который Валерий так ненавидел.

Я сейчас немного отхожу, но боль за Валерия остается. И останется. А если она уйдет, н Валерка уйдет из сердца и из памяти - копейка цена мне, человеку. Я сейчас понимаю, что до Валерки мне далеко, не стою я ни одного его волоска. Но я постараюсь, я постараюсь...

Марина Валентиновна, он ведь щадил меня до последней минуты. Не отправил письмо, то, одиннадцатое, по почте, чтобы я не сорвалась, не закончив всех дел в университете.

А вообще я думаю: он был уверен, что его уход из жизни я пережнву так же легко, как легко и относилась к нему. Поэтому и не позвал, когда стало невмоготу.

Я совсем-совсем другая, чем Валерий: я письма писателям пишу н исповедуюсь, то есть облегчения ищу.

Не могу расстаться с этим письмом. Когда мы познакомились с Валерой, я писала дипломное сочинение и никому не позволяла отвлекать себя от этой работы. А Валерку ждала н радовалась ему. Мы говорили обо всем. И даже о том, чем жил каждый из нас до этой удивительной встречи. Мы обнаружили много общего, а порой ситуациями поразительно совпадали. Валерий рассказал однажды об отчаянии, которое он испытал в четырнадцать лет, когда ему показалось, что никто из окружающих его не понимает и он бесконечно одинок. Именно в те минуты он и решил научиться петь, играть на гитаре, резать по дереву, чтобы люди окружающие больше его любили и постарались глубже, тоньше понять. Он рассказал мне об этом, а я ему о том, что однажды тоже испытала нечто подобное и мне даже при всей любви к жизни захотелось умереть. Валера побледнел, схватил меня за руку и выговорил побелевшими губами: "Ты никогда больше не думай об этом.

Если тебя не станет, не будет и меня". Я ему поверила...

Вот написала последние строки,- и вина моя перед иим стала еще очевиднее: ведь в моих силах, в моих руках было оставить его в живых, ведь я до отъезда в город А. почувствовала, что Валера не увлечен, нет, что я для иего все, и невзаимность и даже непонимание ведут к трагедии. И если быть до конца честной, Марина Валентиновна, я испугалась этой глубины, этой мощи. Меня никто никогда так не любил. Спасибо вам за участие".,

"Ирина, в первом письме к вам я сделала, все, чтобы уменьшить ваше чувство вины. А теперь говорю: живите с этим чувством. Оно высокое. Оно уже перестроило вашу душу. Поразительно, что именно такая, какой вы стали теперь, и могла отвратить трагедию. А такая, какой вы были тогда, раньше, с ним, не могла. Ей мудрости не хватало. Вы, наверное, горестно воскликнете: "Но неужели ценой. трагедии, чьей-то жизнн надо стать женщиной, человеком, который может отвести удар от любящего или от любимого! Ведь сегодня мудрость моя не нужна никому, и маловероятно, чтобы повторилось в моей жизни то, что было с Валерием, и я удержала человека за руку на краю бездны". Может быть, и не повторится. Но мудрость ваша нужна. Она растворится в жизни и - верю - отразится на человеческих отношениях и судьбах.

В том, что Валерий ушел, виноват и ои сам (хотя это особая вина, для которой надо найти более высокое и тонкое имя).

Иногда рождаются люди (в старину говорили о них высокопарно: созданы для лучшего мира), к которым надо относиться с той же робкой бережливой осторожностью, с которой мы относимся к исчезающим видам экзотических животных Или деревьев".,

ЭПИЛОГ

Как писатель-документалист, я исследовал эту историю логикой документов:, показаний, писем, официальных и неофициальных заключений.

"Неординарная личность ие сумела совершить неординарного выбора в жизни"," говорит психолог.

"Его вели к трагедии глубина чувств, непонимание и невзаимность"," убеждена женщина, которую он любил.

"Есть люди, о которых в старииу говорили, что они созданы для лучшего мира"," напоминает старая писательница.

"Тут какая-то тайна. Это надо понять..." - думает Андрей Адамович.

Это надо понять.

Это понять надо было и мие самому, когда я из документов стронл, разламывал, перестраивал эту историю, стараясь характер ушедшего из жизни человека осветить наблюдениями, суждениями, версиями всех действующих лиц, иногда резко субъективных, даже несправедливых и все же помогающих как можно полнее и разностороннее выявить суть судьбы и ситуации.

И вот однажды, все это перечитывая, я вдруг задержался надолго иа воспоминании Андрея Адамовича о том, как оии с Валерием ?шатались" по городу и Валерий читал наизусть ему ?целые куски" из "Божественной комедии". Я задержался, потому что резко осознал то,- что почему-то ускользало раньше: часы эти, когда они ?шатались по городу", ожили в памяти Андрея не сами по себе, их оживили строки последней записки к нему Валерия: "Помнишь, мы говорили с тобой о смысле жизни"?

О чем же они говорили тогда? Я удивился моей невнимательности: ведь в памяти Андрея Адамовича эти часы, наполненные Данте, ожили именно потому, что о них думал и Валерий, когда писал последние строки: "Помнишь, мы с тобой..."

Но, может быть, Андрей все забыл"минуло уже несколько лет. Нет, не забыл и рассказал: "Память у него была отличная, н он наизусть шпарил целые куски из Данте... Потом, помню, заметил, что, если бы ему нужно было выбирать между самыми страшными кругами ада и тем местом у порога его, где томятся ничтожные люди, не совершившие в жизни ничего ни доброго, ни злого, он выбрал бы, не раздумывая, любую муку, любой круг, лишь бы не оказаться в компании ничтожных, тех, кто, по определению Данте, не изведал "ни славы, ни позора смертных дел". А я, помню, возразил ему, что ничтожество все же лучше злодейства, и высказал такую мысль, что сам он, Валера, на злодейство не способен, и поэтому у него нет выбора между первым н вторым, а он, как ребенок, покраснел и говорит: на злодейство я действительно не способен... а вот о чем он говорил потом, я уже забыл, давно это было".,

Может быть, он действительно не помнил, может быть оберегал доверенную ему тайну".,.

Важно, что эта полуночная, шалая, "уличная" беседа о Данте была до любвн Валерия к Ирнне. Видимо, в нем с детства жил страх перед судьбой, которая не будет озарена изнутри великой идеей, и встреча с Ириной обнадеживала...

Тут я должен позволить себе небольшое отступление. Психологи и психиатры давно установили часто повторяющуюся неадекватность самого последнего повода-мотива самому последнему роковому шагу - уходу из жизни. Последний повод, который кажется решающим, на самом деле не решающий, а завершающий - завершающий переплетение событий, мотивов, душевных состояний, делающий эти переплетения нерасплетаемымн для личности в ту минуту. Сам по себе этот "последний повод" часто бывает малосущественным (и даже иногда загадочно-незначительным) .

Нельзя, не согласиться с психологом, когда она восклицает: ".,..не наваждение ли это, не дурной сон"! Умереть из-за неудачи на экзамене, даже на двух, на трех"!? Из-за неудачи на экзаменах действительно не умирают... Меня потянуло перечитать "Ми-тнну любовь" И. А. Бунина.

Повесть эта при ее появлении вызвала большой интерес выдающихся писателей Европы. В числе нх был н Р.-М. Рильке. Он писал о ней: ".,.."случай" Мити - это один из тех многочисленных случаев нетерпения (и притом один нз самых чистых и трогательных), когда молодой человек теряет любопытство и способность ожидать течения событий н выхода из невыносимого положения и перестает верить в то, что за этими страданиями, в которые вступил и . вовлечен был весь мнр, должно последовать что-то иное, может быть, поначалу и не более легкое, ио, во всяком случае, ИНОЕ... Малейшая доля любопытства... к тому состоянию, которое должно было последовать за этим отчаянием, могла бы еще спасти его, хотя ои действительно погрузил весь мир, который он зиал и видел, на маленький, устремляющийся от него прочь кораблик "Катя".,.. на этом кораблике ушел от него мир".,

Может быть, и у Валерия "иссякло любопытство" и иа "кораблик" с женским именем он тоже "погрузил весь мир".,. Когда имеешь дело с человеческим страданием, в котором "мелочно-житейское", "сиюминутное" соседствует с великим и вечным," рискованно, да и кощунственно что-то утверждать. Но можно думать.

Кто-то из афористически мыслящих писателей высказался однажды, что и надежда и отчаяние одинаково обманывают, то есть и первое и второе никогда не оправдываются полностью. Но, к сожалению, мы чаще думаем о том, что не оправдывается надежда, и реже - что не оправдывается отчаяние...

И все-таки есть основания предположить, что весь мир не смог бы поместиться на "кораблике" с именем "Ирина", если бы в этом мире оставалась у Валерия такая очень весомая вещь, как любимая работа. Вспомним, что все знавшие его спешат в первую очередь свидетельствовать об отвращении Валерия к навязанной ему профессии. Последней доле любопытства - "к тому состоянию, которое должно было последовать за отчаянием" - здесь было иссякнуть тем легче, чем ясней просматривалась впереди неотвратимая перспектива каждодневных состояний отвращения к своей работе. Не забудем, что он - цитируем письмо Ирины - "страшно завидовал людям, которые любят дело, которое делают". Почему же он покорно шел к нелюбимому делу?

Объяснить эту покорность невероятной сыновней деликатностью? Боязнью огорчить, не оправдать надежд? Все знавшие Валерия настойчиво подчеркивают, как необыкновенно любили его родители.

Наверное, стоит пожалеть о том, что человеческие чувства в их "видах" и "подвидах" не поддаются столь точному и скрупулезному подсчету, как "исчезающие виды экзотических животных и деревьев", и если вдруг что-то исчезает, это остается незамеченным, пока кто-то не воскликнет: "Тут какая-то тайна, это надо понять!?

Все, кто имел какое-либо касательство к этой истерии, хотят понять, хотя того, кто навсегда ушел по собственной воле - Валерия Барышева." понимание это не воскресит, а оставшиеся и не помышляют о добровольном уходе - они будут и дальше жить, любить, писать письма и рассказы, лечить люден, думать и искать истину, сомневаться, падать духом и вновь обретать надежду и мужество... да, мужест в о," отстаивать самое ценное в себе.

...Нельзя воскресить человека вне себя, если он умер, но в себе самом, пока ты жив, можно и нужно. Когда Ирина Туровская была у меня в Москве, мы говорили, говорили о Валерии и слушали, слушали музыку - Моцарта - его самое, самое любимое.

А за окнами шла нормальная, обыкновенная жизнь. Город^ был освещен большим, выпукло и низко висящим в небе закатным солнцем. И это сообщало будничному течению вечерней городской жизин какую-то несвойственную ей торжествеииость. Люди возвращались с работы, старики гуляли с собаками, играли дети, бежали автомашины... А Моцарт повествовал о бесценности бытия и странностях души, в которой печаль бывает веселой, а веселость печальной, повествовал о жизни, непредсказуемой, как н его музыка.

Комната была заполнена музыкой, и было в ней как-то пусто, словно кто-то ушел минуту назад - ушел человек, который ие захотел нли не нашел в себе сил стать большим человеком.

Мне и не вспомнить, как это было. Мне и не вспомнить, слышано где. Просто из недр моей памяти всплыло - Не оставляй человека в беде!

Это в прибое, грозно ревущем. Это в лечапьном октябрьском дожде. Это как колокол в каждом живущем - Не оставляй человека в беде!

Слышишь, морзянкой бьются в эфире Зерна породы в словесной руде! Это ведь самое важное в мире - Не оставляй человека в беде!

В боли своей или в радости тайной Можешь забыться, спрятаться, но Пусть это будет прохожий случайный, В горе его не оставь одного.

Я презираю минутную славу. Кем бы ты ни был, помни везде: Есть за тобою главное право - Не оставлять человека в Беде!

О часов iO минут

Слит командировочный усталый.

Не поймешь, откуда он и кто.

Слит по всей стране, на всех вокзалах.

Распахнув немодное пальто.

Вне гостиниц слит, все понимая ?

Мало мест! Лишь дел невпроворот.

Спит, портфель ответственно сжимая.

Одурев от завтрашних забот.

Что бы вы ему ни обещали.

Завтра он, не выспавшись опять.

Глотку будет драть на совещаньях.

Валидол испуганно глотать,

А вокзал вокзалом: нервно дышит.

Бьется в карты три на одного...

Слит командировочный, не слышит.

Не будите, граждане, его!

Он сидит, поджав неловко ноги.

Кажется - чуть тронешь - упадет!

Может быть, он выспится в дороге!

Может... Если очень повезет.

Наука и техника

АРКАДИЙ ШИМАНСКИЙ

ОХ, УЖ ЭТИ ПРИМЕСИ!

"Экономика должна быть экономной". Этот принцип, провозглашенный товарищем Л. И. Брежневым в Отчётном докладе XXVI съезду КПСС, горячо подхвачен советскими людьми.

В предлагаемом очерке Аркадия Шаманского рассказывается, как группа молодых киевских ученых-новаторов, руководимых членом-корреспондентом Академии наук УССР Ю. К. Делимарским. совершила смелое научное открытие и, поддержалНая производственниками. добилась его внедрения в практику. Ото открытие уже-дает крупную экономию на предприятиях цветной металлургии и машиностроения.

том, что в гостинице поселились три человека "с запада", через полчаса знал уже весь дальневосточный поселок. Впрочем, нельзя быть до конца уверенным в том, что жители его не знали о предстоящем прибытии гостей из Киева еще тогда, когда те лишь упаковывали чемоданы. И дело ие только в стремительности людской молвы: здесь почти каждая семья связана с работой на комбинате, н его жизнь - их жизнь.

? Эти головастые приедут - хорошего не жди. Поиавыдумывали такое, что кое-кто из иас в цехах и ие нужен будет. Куда подадимся тогда, мужики"

Эта тревожная мысль засела в головах многих "мужиков", в связи с чем особой приветливости в их взглядах приезжие иа первых порах ие ощутили.

И вдруг совершенно ошарашивающая весть перечеркнула все, чего опасались комбинатовские: эти "академики" приехали, оказывается, чтобы производство расширить!..

? Самым трудным оказалось," смеются сотрудники лаборатории, рассказывая мне об этом," устоять перед приглашениями н не обидеть при этом. Ведь двери каждого дома для иас вдруг открылись: "Заходите, гостями будете!?

И сегодня, когда в цехах, где идут уникальные, сложные электрохимические процессы, радуют глаз непривычные для такого производства белизна кафеля и вазоны с цветами," это награда для ученых...

Да, сегодня они свои на многих предприятиях цветной металлургии и машиностроения Дальнего Востока, Сибири, Кавказа, Поволжья, Украины... Это сегодня. А как все начиналось"

? Есть у меня для вас одна тема. Правда, запутанная. В общем, почти бесперспективная... Прямо скажу, я бы на вашем месте за иее не брался." Руководитель испытующе взглянул на закрепленного за ним студента-дипломника. Тот молчал, слегка сраженный таким началом разговора. После краткого изложения сути вопроса студент услышал: - Так что, как видите, неясности есть. И, наверное, ничего существенного у вас здесь не будет. Но диплом будет.

Это, конечно, была не бог весть какая, но все-таки перспектива, н студент-химик Олег Зарубицкии за тему взялся.

Работы было много, но действительно ничего толкового не получалось. Да н могло ли получиться".,.

... металлы... выделяются около катода Положительный элентрод в... опыте потерял ровно стольно свинца, снолько приобрел отрицательный.

...окончательная потеря свинца у акода была равна приросту его у катода...

(М Фараде П. Январь 1834 года).

Процессы -электролиза изучают в школе. То есть считается, что спорного здесь либо мало, либо иет вовсе. И даже школьникам понятно, что кусок металла, погруженный в электролит и подключенный к положительному полюсу источника тока, ждет судьба куска мыла, неосторожно упущенного в воду: он постепенно растворяется, и вся масса металла, пропутешествовав через электролит в виде ионов, оказывается иа катоде. Вся. За исключением примесей.

Ох, уж эти примеси! Почти иголка в стоге сена. Ну, а если очень надо" Тогда терпеливо перебирай травинку за травинкой...

"Черновые металлы, получаемые нз сырья, содержат 96"990,Ь основного металла, остальное приходится на примеси. Тание металлы не могут использоваться промышленностью из-за низких физино-химичесних и механических свойств".,

(Большая Советская Энциклопедия).

Этими несколькими авторитетными строками рассеивается наивное убеждение многих, что получить металл - это значит лишь выплавить его из руды. Не тут-то было! Можно запрудить железнодорожными составами подъездные пути металлургических комбинатов и все же сделать при этом фантастическим дефицитом крючок обычной вешалки. Из-за несовершенства структуры металлы, полученные из руды (именно их называют черновыми), в ответственных, узлах надежны, пожалуй, настолько же, насколько надежным может быть под трактором солидный мост из папье-маше.

С черновым металлом надо что-то делать. Его надо как-то лечить. Но почему "как-то"? Современный способ электрохимического рафинирования (очистки) металлов отметает всякую растерянность в подобной ситуации.

Если, например, свинцовая отлнвка имеет один процент примеси висмута, то избавить свинец от ненужных включений можно по схеме школьных знаний из области электролиза. В свое время доброму молодцу из сказки для преображения в писаного красавца с целым рядом достоинств понадобилось искупаться поочередно в кипящем молоке, в воде вареной и студеиой. Довольно сложная технология. С той поры техника шагнула далеко вперед и для преображения свинца - избавления его от примеси висмута - достаточно всего лишь раствора электролита. Под действием электрического тока бушующее месиво его заряженных частиц - ионов - постепенно разрушает анод - свинцовую отливку, вырывая нз нее атомы, как кирпичики из прочной стены.

Но к месту будет сказано: свинец умер"д,а здравствует свинец! Ибо атомы его, направляемые и подстегиваемые электрическим током, стремятся к катоду, вновь воссоздавая здесь уют "р,одительского дома" - кристаллической решетки свинца. В этом "д,оме" нет ничего лишнего - только чистый свинец: ведь условия процесса электролиза таковы, что атомы висмута остаются безразличными к электрическим страстям, бушующим в электролизной вание, а потому в ходе процесса они равнодушно оседают на ее дне.

Движущая сила всех этих разрушений, возрождений и оседаний - электрический ток. И, как мы видим, ои в итоге добросовестно делает порученное ему дело.

Да, делает. Но какой ценой, если учесть, что избавиться-то надо всего лишь от одной сотой массы отливки"! Разве не сродни по своей рациональности подобная работа добросовестной переборке травинок в стоге сена?

Оправдывала внушительные затраты энергии ие только потребность промышленности в чистых металлах, но н одна существенная тонкость: в разряд примесей, удалявшихся при рафинировании, попадали не металлы-простачки, а олово, сурьма, висмут, серебро, золото, ценность которых снимала вопрос о неэкономичности технологии.

Но неужели нельзя вести процесс так, чтобы энергию тратить только на перенос к катоду столь ценных атомов примеси, извлекая их, как изюм из булки" К сожалению, нельзя.

...Студента, который только что перед членами Государственной экзаменационной комиссии водил указкой по вычерченным на листах ватмана схемам, таблицам, графикам, пронзил испытующий профессорский взгляд:

? Все прекрасно. Но скажите, вы случайно не перепутали клеммы источника, когда работали"

? Нет, не перепутал,"ответил Олег Зарубицкий.

? Страиио... Если не сказать больше. Ведь, в общем, этого не должно быть...

Конечно, странно. Конечно, быть не должно. Это Олег и сам понимал: если подготовить электролитическую ваину к обычному процессу электролиза и включить затем напряжение "неправильно" - иа отливку чернового металла подать минус, а иа другой электрод - плюс источника," то не произойдет ничего особенно страшного, если ие считать разложения электролита. Но н металл с электрода на электрод переноситься не должен. То есть очистки не будет. Об этом можно было прочесть в любом приличном пособии по электрохимии. Поэтому понятно некоторое смятение профессоров: ведь основная идея работы студента сводилась к тому, чтобы если и не доказать обратное, то по крайней мере убедить присутствующих,' что какой-то процесс идет.

"Чертовщина! - думало большинство из них." Скорее всего рядовое студенческое заблуждение... Но ведь все равно интересно!?

? А разве вы сами этого не замечали"

? Да почему? Бывало свинцовый электрод берем на очистну от висмута, внлюча-ем ванну - процесс пошел. Все нормально. Вдруг, что такое/ Электролит чернеть начал! Почему" Мы туда, мы сюда... Потом додумались: примесь, наверное, пошла. Висмут выделился... Да этого быть не может! Начали докапываться... И, оназывается, инженер питание н ванне подключил наоборот... Мы ему, нонечно, всыпали за нарушение технологии и уже потом этого не допускали.

(Из разговора с коллегами-химиками на конференции).

Олегу Зарубицкому в этом смысле несколько повезло. Ему не только ие "всыпали", а даже выдали диплом об окончании Киевского политехнического института, не погасив в выпускнике интереса к тому, что казалось противоестественным.

Столбики цифр, формул, робко заявившие о себе в дипломной работе, не давали ему покоя и в Институте общей и неорганической химии Академии наук УССР, куда ои пришел иа работу. С этого момента в научной части его биографии местоимение "я" абсолютно обоснованно заменяется более убедительным "мы": он стал работать под руководством академика АН УССР Юрия Константиновича Делимар-ского. В руководителе он обрел надежного союзника, не сомневавшегося: "Здесь надо искать".,

И теперь все, что до сих пор казалось мелким, а иногда даже призрачным, приобрело в их работе четкие очертания - появилась Задача.

О какой-то особой важности ведущихся поисков в их рабочей группе, которая к тому времени пополнилась отличным инженером Валерием Будником, речь не шла. Предстояло просто ответить на вопрос: что это" Неконтролируемая, повторяющаяся ошибка?

Частный случай" Исключение из известных законов электрохимии" Или, может быть... Но нет. Слишком емким становилось это "может быть", если воспринимать его всерьез.

И все же, все же, все же... На одной чаше весов были неколебимо авторитетные мысли известных, выдающихся и просто добросовестных предшественников, иа другой - неизменно повторяющиеся результаты лабораторных экспериментов.

Но пока только лабораторных, от которых до четкого ответа на все вопросы,- а тем более до заводского цеха, еще шагать и шагать.

В отделе тем временем гораздо ближе к завершению была другая тема, также связанная с разделением . свинца и висмута. Но сказать "была в отделе" - значит ничего не сказать: группа Зарубицкого участвовала одновременно в разработке и этой, надежной традиционностью своих основных принципов, и своей, новой, которая ничем еще себя ие утвердила, а только, как растущий ребенок, задавала своим "р,одителям" бесконечные вопросы.

Теоретически темы не могли мешать одна другой. Но практически нужен был результат. Производству требовались не эмоции н догадки, а метод очистки. металла.

Для группы ие было тайной: петля необходимости рано или поздно так затянет все узлы, что сотрудникам вряд ли даже придется выбирать между двумя темами - темы выберут их.

.. Наверное, в девяти случаях из десяти в подобной ситуации было бы принято разумное решение: лучше синица в руках. Тем более что по теме, пусть не их кровной, можно было достаточно уверенно накопить диссертационный материал - со всеми вытекающими отсюда..." Это в девяти случаях из десяти. Но в данном случае был как раз тот самый нелогичный десятый вариант.

Что именно думал тогда Зарубицкий, сказать ие берусь. Сам он ие рассказывал, и разговор наш при первой встрече шел, почти не затрагивая того, что ие относилось к иауке. И вообще при первом знакомстве его внешняя суровость почти обожгла меня. Осторожные, выверенные, взвешенные фразы, испытующий взгляд. Но уже через четверть часа что-то переломилось в нашей беседе, а когда Олег Григорьевич, терпеливо поясняя суть дела, стал выписывать на листке уравнения химических реакций, мне показалось, что все изменилось в ием... Но теперь-то, уже по прошествии многих дней, я убежден: не в нем изменилось, а во мне.

" Мы тогда не замечали, чтб иа Дворе - день или ночь. Все казалось, что времени не хватит. Мы не работали - пахали, процесс у нас в расплаве щелочи идет. И вот однажды смотрю - яркие корольки на темном фоне расплава.

? Олег," говорю," смотри, металл.

А ои тоже глазам своим не верит и, чтобы не расстраиваться потом от очередной кеудачк, говорит спокойно:

? Натрий, наверное. Из расплава. Добыли мы один королек из ванны - и к

нему с ножом. Ведь натрий мягок. Все и Без химанализа будет ясно... Но приставили н норольку лезвие, а оно металл не берет. Значит, не натрий" Тогда что" Неужели внсмут"! Как мы ждали этой минуты!..

(Из разговора с В. Будником).

Несколько лет поиска ие оставили сомнений: в онытах с "неправильным" включением напряжения идет электролиз. Но главное - как идет! Из помешенного иа катоде чернового свинца к аноду уходили ноны примеси висмута." только висмута! Свинец же, облагороженный отсутствием посторонних включений, оставался иа катоде. Поистине, иголка извлечена, а стог сена остался на месте.

О. Г. Зарубицкий.

Уже совершенно ясными становились перспективы, если даже говорить только об извлечении висмута.

"В большом количестве, но в малых концентрациях висмут встречается как изоморфная примесь в свинцово-цинновых, медных, молибденово кобальтовых и олово-вольфрамовых рудах. Оноло 90% мирового потреоле-ния понрывается попутной добычей висмута при переработке полиметаллических руд".,

(Большая Советская Энциклопедия).

Добавим, что обычный процесс извлечения висмута состоял из доброго десятка стадий, к тому же потери металла были непозволительно велики. Но его получали именно так. Потому что выхода не было... И вот иа тебе, почти как в сказке: висмут можно получить в один-два приема!

? Юрий Константинович! - подошел к Делимарсному после его доклада один из академиков-металлургов." Но зто же отиры-тие! А вы заявну не пытались подавать"

? Нет, не пытались.

? А вы попытайтесь. Попытайтесь... Я вам говорю - это отнрытие!..

(Из разговора в перерыве общего собрания

АН СССР).

Очень может быть, что открытие. Но тогда, в 1968 году, было четко ясно только, что особенно усиливает преимущества процесса примененный в отделе Ю. К. Делимарского новый состав электролита. Он был в двадцать раз дешевле прежнего. Но важнее другое - он совершенно изменял условия труда рабочего-аппаратчика, потому что в отличие от прежнего электролита не содержал вредных компонентов. Мало того, теперь процесс протекал настолько мирно, спокойно, что рабочий мог включить Электролизер иа несколько суток и заниматься другими производственными делами.

Изучение научной литературы показало - в мировой практике нет аналога методу электролиза, предложенному в Институте общей и неорганической химии АН УССР. Он уникален.

Контакт с инженерами-производственниками подтвердил этот вывод и одновременно обнаружил удивительное явление. После первых привычных, годами проверенных вопросов: "А вы полярность не перепутали"" - не было никакого противостояния. Следовало горячее: "Давайте внедрять!? Слишком очевидны были преимущества предложенного метода.

Для реализации ои не требовал ничего, кроме обычного электролизного аппарата. Но выгода! Выгода!! Чистый расход электроэнергии уменьшался в 10"15 раэ. И при этом извлечение примеси возрастало теперь до 98 процентов!

...Граждане Союза Советских Социалистических Республик Делимарский Юрий Константинович, Зарубицний Олег Григорьевич, Буднин Валерий Григорьевич сделали открытие, определяемое следующей формулой: установлено неизвестное ранее явление переноса металла с катода на анод, заключающееся в том, что при электролизе расплавленных элентролитов, содержащих катионы щелочных или щелочно-земелькых металлов, и использовании в качестве катода металлов с высокими значениями электроотрицательности (например, висмута, свинца, олова, цинка, кадмия и их сплавов), происходит растворение металлов катода и осаждение их на аноде

Настоящее открытие зарегистрировано в Государственном реестре открытий СССР..."

(Из "Диплома об открытии" Mi 155 от 3.XI.

1976 г.).

Это, конечно, была победа! И тем более приятная, что продолжившийся поиск показал: возможности процесса катодного растворения ие исчерпаны. Ведь очищаемый металл можно загружать одновременно на анод и катод, тогда получаем двойной Выигрыш от одновременно идущих процессов растворения: обычного - анодного н нового катодного. Заметьте, без дополнительной траты электроэнергии.

Кроме того, оказалось, что предложенный электролит при обработке черновых металлов выводит из отливки в раствор вредные для металла вещества (углерод, фосфор, кислород), которые ухудшают его ковкость и увеличивают хрупкость.

Поразительно, но не в условиях лаборатории, а прямо в заводских цехах, в больших количествах стало возможным рафинирование материалов любой чистоты. Причем какое: при извлечении примеси висмута из чернового свинца метод дает степень очистки в несколько раз лучшую, чем требует общегосударственный стандарт. А это означает, что новый метод позволяет за счет более тщательного извлечения примесей дать народному хозяйству многие тонны дорогих металлов.

Если у читателя создалось впечатление, что девизом внедрения было "пришел - увидел - победил", то это верно лишь в первой трети: "пришел..." Увидеть - с точки зрения получения чистого висмута - на объединении "Дальполиметалл", которое первым в стране рискнуло применить новую технологию, было нечего: извлечением висмута объединение не занималось как делом слишком хлопотным.. Настолько хлопотным, что более выгодным оказывалось грузить сплав висмута и свинца на пароходы н отправлять его в плавание по морям, чтобы затем к тысячам морских миль добавить еще тысячи километров сухопутных и закончить этот путь на заводах, где был налажен процесс электролитического рафинирования свинца. Далеко. Долго. Но принцип "нормальные герои всегда идут в обход" ие вызывал протеста. А что, и не к такому привыкают. Процесс-то ведь все равно в конце концов шел.

И вот это, пусть муторное, но привычное надо было ломать. Представьте ситуацию: план выполняется, зарплата идет, идут даже совершенно обоснованные премии - н все это надо променять на то, чего нет, а точнее, на то, что есть только в головах ученых.

И вот здесь мы возвращаемся к ситуации, обрисованной в первых строках очерка... Настороженные взгляды. Невысказаииость за душой. Моральной поддержкой это не назовешь. А дело надо делать. И никому не пожалуешься, что конструкцию электролизера можно отработать только иа заводе, а доводка - это не парад от срыва в самом надежном ты при этом не гарантирован. Но долой эмоции! Скажем кратко: на создание надежной и приемлемой для промышленных условий установки ушло несколько лет. Несколько лет жизни.

Первенцем нашим был электролизер из жаропрочного бетона. Простая ка вид коробка со всякой начинкой. И предстояло с ее помощью доказать, что кдея каша пришла не из фантастического романа.

Запустили электролизер. Работал он непрерывно две с небольшим недели. Неплохо работал. Первые десятки килограммов висмута словно сказали всем: металл на заводе получать можно.

(Из разговора с О. Г. Зарубицким).

Но радость в жизни, как правило, строго дозирована. На этот раз квант удачи был беспощадно скомпенсирован тем обстоятельством, что стенки бетонного электролизера при работе разрушались. И виной тому был свинец. Такой покорный и тихий в виде грузила на удочке, ои в жидком состоянии коварно пробирался в микротрещины бетона и легко проходил сквозь него.

? Утечка свинца," справедливо констатировал техсовет завода.

Возразить было нечего. Точно"утечка.

Но химики уже думали о конструкции другого, металлического электролизера, предлагали техсовету чертежи и убеждали:

? Помогите построить, а мы приедем и докажем. Снова строили - и снова неудачи. У специалистов

завода исчезало терпение, за ним уходила и вера, а второе дыхание все не открывалось.

И тогда техсовет дал последний шанс, суть которого в переводе на неофициальный язык была такова:

? Выдержит установка - внедряем. Не выдержит" хоть с билетами на самолет туговато, однако не беспокойтесь - мы поможем.

Но в тот момент среди немногих тонких яитей надежды была одна, едва ли не самая прочная" характер, ум и руки Ивана Петровича Бровива.

? Когда мы внедрение начали, он механиком работал на заводе. Морская душа (в прошлом флотский механик), он, видимо, все еще жил морем и потому работающих с ним называл не иначе как "личный состав", а второй его натурой было стремление к понятию более чем емкому - "флотский порядок". Он сразу удивительно тонко оценил плюсы и минусы нашей работы и непрерывно курировал н механическую часть и технологическую.

Этот цех с цветами и кафелем - его детище. Неугомонный человек, он до сих пор журнал "Квант" выписывает.

Дело без Бровииа не пошло бы. Сердце у него молодое.

(Из разговора с О. Г. Зарубицким).

Для любителей логических финалов здесь уместно добавить, что бывший моряк и заводской механик И. Бровин сегодня лауреат Государственной премии СССР и руководитель свинцово-плавильиого завода объединения "Дальполиметалл".,

И, видимо, точно сказано: "Сердце у него молодое".,

Может быть, со мной будут спорить, может быть, даже энергично и мастерски уложат в этом споре на лопатки, но некоторое знакомство с жизнью научно-исследовательских институтов убеждает, что движение вперед в науке связано прежде всего с невообразимой толчеей молодых на ее переднем крае. Объединить, координировать их усилия - да, направить, конечно, зарубить идею или благословить - тоже удел опыта. Но выстрадать идею, терпеливо согревать ее своей верой от пеленочного возраста до первых шагов (и, чего греха таить, часто оставаясь в итоге даже без права "отцовства?) - это чаще всего удел молодости, для которой поиск - нормальное жизненное состояние. Конечно, для далекого от науки человека блеск граней отшлифованной научной идеи непременно отяжеляется позолотой званий и наград, ио наука жива не славой - она жива риском молодости, которую истинный ученый носит в душе до седых волос.

Большинству из тех, кто воплотил в металле идею катодного растворения, до степенной седины еще весьма далеко. Валерий Будник, Андрей Малашок, Виталий Горбач, Владимир Мелехин, Анатолий Омельчук - они росли вместе с делом, которое взращивали сами, порой проводя в командировках больше времени, чем дома, чтобы молодыми своими руками утвердить в цехах то, что было надежно опробовано в институтских лабораториях. Сейчас каждый из них уже имеет десятки авторских свидетельств: Омельчук - 20, Мелехин - 26, Буд-иик - 40...

? В лабораторию я аспирантом пришел, когда открытие уже было сделано. И вскоре - в командировку. Приехали - край земли. Тихий океан перед тобой. Дальше ехать некуда. Романтика!..

А дело новое. Ждешь: выдержит ли электролизер"выдержат ли люди"

(Из разговора с А. Омельчуком).

Последние .успешные испытания уже к тому времени включили "зеленую волну" работам по внедрению, в 1972 году "исмут получали в маленьком помещении, в конце 1973-го построили цех, а в 1978-м метод ударной комсомольской стройки позволил объединению "Дальполиметалл" пустить в эксплуатацию висмутовое отделение. 'А до этого молодые ребята из Института общей и неорганической химии (ИОНХ) стали учителями: вместе с ними, обучаясь, непрерывно несли вахту у электролизеров заводской инженер и рабочий. И так в три смены изо дня в день. Сторонников нового - даже невольных - становилось все больше.

Простота и надежность нового метода внесли в производство искру радостной новизны. О кафеле и цветах в цехе мы уже говорили. Гораздо важнее, что предприятия без значительных затрат могут теперь вести высококачественную очистку металла.

? Я в ИОНХ с химфака университета пришел. И там, на химфаке, все в научные иружки записывались. Пришел записаться и я. А мне вместо объятий радостных говорят:

? А зачем?

? Хочу, - говорю, - над чем-то новым в науке работать.

? А вы знаете, в науке неоткрытых вершин иет. Принципиально все открыто. Но вот суметь разглядеть новое в уже известном - этого на наш век вполне хватит. Вы готовы".,. Тогда как ваша фамилия...

Ю К. Делнмаргкпл.

И насчет нового в уже известном - эти слова в моей судьбе просто вещими были. Ведь что уж, кажется, суетиться: открытие сделано, процесс внедрили... А он столько еще перед нами вопросов поставил! Знаете, их и для тех хватит, кто только сегодня в научный кружок решил записаться.

(Из разговора с Л. Омельчуком).

Распространен термин "круговая оборона". К тому состоянию, в котором находится сейчас работа в отделе Зарубицкого, применимо, пожалуй, понятие "круговое наступление" - идет и поиск и введре-иие. Значительная часть из полученных им и его сотрудниками шестидесяти авторских свидетельств разработана совместно с производственниками и связана с совершенствованием заводских технологий. Открытое явление оказалось настолько заманчивым, что его промышленным решением заинтергсовались специалисты зарубежных стран.

".,..Я не могу, положа руку на сердце, сказать: я желал бы, чтобы обнаружилось, что я ошибался. Но я горячо верю, что развитие науки... даст новые открытия и такие обще-приложимые законы, что оно... заставит думать, что все то, что написано и разъяснено... принадлежит уже пройденным этапам науки".,

(М. Фарадей. Март 1839 года).

Нет, Фарадей, великий Фарадей, не ошибся. Ои словно предчувствовал, предвидел. Ои создал азбуку электрохимии и как бы призывал начать складывать слова. Ждать отклика пришлось около полутора веков. Как часто бывает в науке. Как часто бывает в жизни.

Но разве сказано все".,. Мы только начинаем складывать слова.

Спорт

В чем секрет столь ошеломительной победы Анатолия Карпова в Мерано" Надо думать, что более компетентного собеседника, чем постоянный секундант трехкратного чемпиона мира гроссмейстер Игорь ЗАЙЦЕВ, в данном случае не сыщешь.

Беседу с ним ведет журналист Сергей ЛЕСКОВ.

На снимке: Анатолий Карпов с женой Ириной в победный день в Мерано.

Фото Д. Донского.

"Тщщт Ir4 вРвыв чемпионы мира - Стейниц, Ласкер, Капаблаи-I ка, Алехин - готовились к турнирам и матчам в гор-'чввввЧ I I дом одиночестве. Впервые к помощи секундантов I регулярно стал прибегать, как известно, Эйве. На-

I сколько возрос с тех пор круг обязанностей секун-

'чнк Данта, постоянно работающего с чемпионом мира?

? В современных шахматах процент непредсказуемого ведущие гроссмейстеры стремятся свести к минимуму. Значительная часть борьбы переносится в "д,омашнюю лабораторию", где гроссмейстер детально анализирует всевозможные позиции и системы развития в каждом дебютном варианте. Очень часто анализ заканчивается даже не в миттельшпиле, а в глубоком эндшпиле, когда уже можно определенно сказать, на чьей стороне перевес. Обратите внимание: в изобилии публикуемые журналами партии-миниатюры, где неприятельский король быстро и изящно заматован, большей частью относятся к шахматной классике. Теперь в восьмидесяти процентах партий развязка наступает в эндшпиле. И, между прочим, поколение Анатолия Карпова как раз и отличается ие только полетом фантазии, но и умением виртуозно использовать небольшой технический перевес...

? Выходит, ситуация в шахматных исследованиях чем-то сродни той, что сложилась в современной науке, - пришла пора взаимосотрудничества, когда группа единомышленников скрупулезно ищет истину...

? Вот именно. И я предпочитаю, когда говорят "тренер", а не "секундант". Так, конечно, вернее. Но неправильно думать, что Зайцев и Балашов "подгоняют" Карпова: "Эту схему надо бы изучить, такой-то* вариант может пригодиться". Чемпион мира сам нн дня ие проводит без работы, из его поля зрения не выпадает ни один крупный турнир. Но разумно ли при подготовке к матчу на первенство мира тратить время и силы на изучение буквально всех теоретических достижений" Дебютный репертуар каждого крупного шахматиста известен, он складывается годами, и пойти против своих вкусов ие так-то просто. Но кто знает, что предпримет соперник, чтобы захватить инициативу! И поэтому в каж-> дом варианте заготовляется новинка, чтобы быть хозяином положения, а ие статистом. Особенно тщательно прорабатываются излюбленные построения соперника. Здесь неисхоженных троп не остается. .

? В таком случае напрашивается еще одна параллель с наукой. Проблема психологической совместимости, возникшая во время долгосрочных космических полетов, существует, как видно, и в шахматах....

? Да, это так. У иас с Анатолием Карповым взгляд иа шахматы во многом совпадает. Шахматы по своей природе игра позиционная, рациональная, и лихие, неподготовленные атаке часто противоречат самой сути игры. Правда, два с лишним десятилетия назад я ездил за сорок километров в Москву посмотреть на фантастические жертвы молодого Таля, а в турнирах и сам играл излишне эмоционально. Но это, как говорится, происходило помимо моей воли. Теперь же я окончательно убежден, что на высшем уровне та шахматная философия, которой следует сегодня Карпов, единственно верная.

? В предыдущем матче в Багио соперники долго ие могли открыть счет. А в Мерано начало было таким, что организаторы забеспокоились, как бы мат.ч не закончился за пару недель...

? Да, первой результативной партией в Багио была лишь восьмая. За три прошедших с тех пор года соперники ни разу не встретились, но как бы вели непрерывный шахматный диалог, и на этот раз готовность к бескомпромиссной борьбе сразу же получила выход. Перед Мерано мы предполагали, что результативность будет выше, чем в Багио. Так оно и получилось. Нам удалось предугадать и изменение пюхматиого стиля претендента. За границей он попал в иную шахматную среду - там равные по силе соперники встречались ему реже, чем у нас в стране. Начал сказываться и возраст. Корчной стал тяготеть к спокойным позициям, где, полагаясь иа громадный опыт и высокую технику, каждый участок' доски можно не торопясь "препарировать". При подготовке к матчу претендент сделал ставку иа наиг-раииость. Едва ли не до последнего месяца продолжал выступать в турнирах, пытаясь иа волие успеха подойти к Мераио. Но ни в одном из трех последних турниров ему ие удалось завоевать первого места. Карпов же, закончив иа высокой йоте турниры в Москве и Амстердаме, затем целиком переключился на подготовку. К Мераио мы располагали новинками во всех излюбленных дебютах претендента. Впрочем, немало сюрпризов было заготовлено и к Багио, ио тогда претендент, иа иаш взгляд, острее чувствовал опасность, старался раньше свернуть в сторову. Однако иа этот раз опасность подстерегала его буквально иа каждом шагу. У иас сложилось впечатление, что Корчной по ходу матча почувствовал, что ему ие удалось выстроить дебютиую линию обороны. Не случайно ои ни разу не сыграл французскую защиту, защиты Каро-Каии и Уфимцева, в прежние годы применявшиеся им без особой опаски. В итоге мы использовали наше досье только процентов на пятнадцать - двадцать.

? Претендент всегда считал себя большим знатоком теории. Еще в 1974 году ои заявил, что знает дебюты "лучше, чем Спасский, Петросян и Карпов, вместе взятые??! И вдруг иа этот раз такой узкий дебютный репертуар: черными - открытый вариант испанской партии, белыми - ферзевый гамбит...

? В открытом варианте испанской партии ои одержал немало побед, и закономерно, что, несмотря иа осечки, прибегал к оружию, которое столько раз его выручало. Каждый гроссмейстер экстра-класса отстаивает иа доске свои взгляды, свою шахматную философию, излюбленные построения, методы расстановки фигур и захвата полей... Что же касается ферзевого гамбита, то построение, к которому стремился Корчной, обезвредить было совсем ие просто. Правда, уже первую партию чемпиону мира удалось выиграть. Но при анализе мы отыскали за белых сильное возражение, которое за доской Корчному иаити не удалось. Что это за план, говорить не буду, поскольку ои так и остался в "запаснике" - в дальнейшем Карпов уклонялся от этого разветвления. По-видимому, нашим соперникам тоже удалось найти данное усиление, иначе бы претендент ие пытался раз за разом повторять белыми эту расстановку фигур.

Поединки иа первенство мира чем-то напоминают бой с тенью. После каждой партии необходимо внести коррективы даже в самый проверенный вариант - ?штаб" соперника тоже работает, ищет усиление. Думается, что в этом матче и дуэль секундантов завершилась в нашу пользу. Ни нам, ни помощникам претендента отложенные позиции много анализировать ие пришлось - так уж получилось, что все они были достаточно просты. Спор шел в дебюте, где мы уступили лишь в шестой партии. Ситуация, возникшая тогда иа доске, неожиданной для нас ие была - эту позицию мы анализировали еще дома. К сожалению, анализ.шел в основном вширь, а ие вглубь - мы стремились проверить как можно больше вариантов. Карпов сделал даже не ошибочный, а необязательный ход, и черные перехватили инициативу. Позиция возникла любопытная: черным играть можно было почти ие задумываясь, а белым всякий раз приходилось отыскивать единственное возражение. В итоге перед самым контролем Карпов, который даже в блицах обычно рассчитывает сложнейшие комбинации, не нашел коитршаиса. И иа "совете" мы решили временно отказаться от применения открытого варианта испанской, пока анализ ие внесет в него окончательную ясность. Этот ртказ "потянул иа дио" множество других продолжений, которые тщательно разрабатывались перед матчем. Но тактика борьбы потребовала и такого маневра.

Зато в ферзевом гамбите иа этом отрезке матча нам удалось отыграться. Как раз после той, ие особенно приятной шестой партии я анализировал разветвления ферзевого гамбита. В половине четвертого ночи ко мие в комнату неожиданно вошел Карпов. Безмятежно заснуть после досадного поражения ие так-то просто. Сидели мы с иим за доской долго - до семи утра," и в итоге родился интересный план. Для меня та ночь кончилась тем, что машинально я хлебнул в буфете вместо воды уксус (слава богу, разбавленный!)... Но бессонная ночь дала и свои плоды, и в девятой партии Карпов использовал ту ночную заготовку и красиво победил.

Секунданты Корчиого работали до определенного момента, видимо, с большой отдачей. Как сообщала зарубежная печать, Стин и Сейраваи после победы Корчиого в шестой партии впали в состояние эйфории, думая, что повторится "сценарий Багио". Потом, видимо, поняв, что чуда не произойдет, приуныли. Трудно было сохранить оптимизм, когда всем, кто смыслит в шахматах, стало ясно, что чемпион бесспорно превосходит претендента. Думаю, что шестая победа Карпова была воспринята секундантами Корчиого даже с облегчением - наконец-то все кончилось...

" Чемпион мира и претендент - люди диаметрально противоположных взглядов, гражданских позиций...

? Оии диаметрально противоположны и в понимании шахматной борьбы. Карпов в первую очередь ищет самовыражения за доской. Ои иа каждом ходу старается последовательно претворять свои планы. Для меня, например, сделать неудачный ход да еще заметить, что соперник понял всю его иеудачиость," что-то вроде шахматного нокдауна. Карпов же и после не самого удачного хода продолжает играть, как

будто абсолютно ничего не произошло. Он реже, чем другие, попадает "под обаяние" позиции, избегает внешне привлекательных, но не самых убедительных ходов. Как можно меньше расходовать эмоций, как можно тщательнее скрывать от противника свое настроение - вот к чему стремится чемпион мира.

Корчной же "уютней" ощущает себя, в конфликтНОЙ ситуации. Оц тонко чувствует едва заметную неуверенность соперника, и тогда противостоять ему трудно. Но за три года, отделяющие Мерано от Ба-гио, Карпов сумел повысить психологический иммунитет от внешних раздражителей. Корчной, судя по всему, почувствовав это, заиграл нервозно. Этим объясняются постоянные цеитноты, которые весьма преследовали его. В принципе сильнейший ход шахматист, как правило, видит сразу, все остальное время

ГЕННАДИЙ ШВЕЦ

К БОБСЛЕЮ

он лишь доказывает самому себе преимущества этого хода перед другими. Поэтому четкость принятия решения - верный признак формы, в которой находится шахматист. Если он мнется, колеблется - значит, в его мышлении ие все в порядке. Гроссмейстер, претендующий иа мировое первенство, должен быть абсолютно уверен, что играет лучшим образом, что его шахматная программа, его видение позиции совершенны. И здесь преимущество Карпова было неоспоримо.

? Вы рискнули бы предположить, кто победит! в следующем претендентском цикле и станет соперником Анатолия Карпова?

? Сейчас это сделать трудно. Круг соискателей достаточно широк. Я уверен лишь в том, что в претендентском отборе победит тот, кто обладает наиболее глубокой шахматной философией.

*г" ~ ..^ А. рнсутствне близ трассы собак, да-?_ I*" Щ же если онн на поводке, запрет ГГш I I щается" - гласят правила сорев-\Ж I I нований по бобслею. А спорт-дА I I смена эти правила обязывают не-^^1^ пРеменно иметь при себе свиде-

тельство, удостоверяющее группу крови.

С холодным грохотом боб несется по ледяному желобу. Умостились, пригнулись в кабине - только шлемы торчат - четверо рискованных парней. Второй н третий номера экипажа, предельно-выложившиеся на старте, неподвижно сидят за спиной у рулевого, который меньше всех работал иа разгоне и первым запрыгнул в кабину и который теперь, молниеносно прнимая решения, ищет кратчайший путь к победе - заметим, что спуск длится примерно минуту! Но стоит рулевому (которого также называют, пилотом), спрямляя траекторию, повернуть передние полозья иа лишний градус, и боб сделает фигуру высшего пилотажа ?"бочку".,..

Я много раз прокручивал киноплепку, эпизод олимпийских соревнований Лейк-Плэснда: желтый боб шведов опрокинулся на вираже, пропахал бортом по льду, потом чудом снова встал иа шасси, но одни из гонщиков продолжал дальнейший путь к финишу уже отдельно от сотоварищей, колотил в отчаянии кулаками по льду, покуда досада была сильнее боли...

А тормозами ведает тот, кто сидит последним, его так и называют - тормозящий. Но только в самом крайнем случае он решится чуть застопорить ход, до роковой черты надеется: а вдруг пронесет, не грохнемся... Дай бобслеистам волю, они вообще отвинтят тормоза. Недаром их правила содержат и такой пункт: "Категорически запрещается снимать тормоза на тренировках и соревнованиях".,

Сто лет назад иа швейцарском курорте Саикт-Мо-риц какие-то удальцы соединили ремнями пару обычных санок в одну упряжку. Получился управляемый спортивный снаряд, который разнообразил ощущения любителей катания с крутых горок. Американец Таусенд развил идею: скрепил сани общей осью, усовершенствовал руление. А в 1888 году швейцарец Маттис смастерил экипаж, который со стороны уже мало походил на санки: жесткая рама с парой надвижных стальных полозьев, рукоятки для первоначального разгона иа бегу. Зимой 1903 года в Санкт-Морице была создана для боба специальная ледяная ложбина со множеством хитрых поворотов. А в 1924 году бобслей (заезды на двойках и четверках) был включен в программу первой Белой олимпиады. Наибольшее количество олимпийских медалей - 2 за

02296?

лотые, 2 серебряные, 2 бронзовые - у знаменитого итальянского бобслеиста Эуджеииио Монти, выступавшего иа Играх с 1956 по 1968 год.

Современный боб соединяет в себе качества разнообразных механизмов - обыкновенных саией, гоночного автомобиля и даже самолета. За совершенствование этого снаряда берутся солидные фирмы, ие связанные профилирующими интересами со спортом. Например, бобслейную команду ФРГ обслуживают "Оппель" и "Мессершмитт". На программу по созданию нового четырехместного боба оии потратили полмиллиона марок, ио при этом так увлеклись технической стороной, что великолепным образцом можно было лишь любоваться - он остался загадкой для четверки западногерманских гонщиков, оии так и ие смогли совладать со своим бобом на трассе Лейк-Плэсида.

Советские спортсмены оседлали боб и пустились в погоню за соперниками лишь весной 1980 года, а не за горами очередная Белая олимпиада, где впервые будет выступать наша бобслейная команда. Это и есть главная забота всех, кто причастен к новому виду Спорта. Они часто собираются в Институте механики МГУ, где работает заместитель председателя Всесоюзной федерации саино-бобслейного спорта доцент А. А. Шахназаров. Здесь есть испытательный стенд, являющий собой одновременно и небольшой тренировочный комплекс, иа котором можно встретить членов сборной команды страны. Есть механизм со множеством датчиков, этакая карусель иа саночном ходу, во время кружения нспытываются разнообразные сплавы, рассчитывается самый надежный, самый быстрый конек. Ученые и спортсмены составляют дружную команду.

Хотя я впервые пишу про бобслей, но могу похвастаться, что лично знаком с одним олимпийским чемпионом в этом виде спорта. И познакомился с ним еще в 1967 году. Правда, тогда швейцарец Эдди Хубахер был лишь средней руки легкоатлетом: Он приезжал к нам участвовать в соревнованиях на призы братьев Знаменских. Двухметрового роста'добродушный парень толкнул цдро метров На 18. А через пять лет, зимой 1972 года, Эдди стал олимпийским чемпионом в составе швейцарской бобслейной четверки. Неожиданное превращение? Совсем нет - закономерное. Представлю четверку чемпионов мира 1977 года - бобслеистов ГДР. Пилот Майнхард Немер ранее выступал за сборную страны в мета-нив копья, его личный рекорд говорит сам за себя - 81 метр 50 сантиметров. Второй номер - Юргеи Гер-харД пробегал стометровку за 10,4 секунды - с таким результатом ои мог бы стать финалистом Московской олимпиады. У его товарища Раймунда Бетге лучшее время в барьерном беге на 100 метров - 13,4 секунды. А тормозной Бёрнхард Гермесхаузеи набирал в легкоатлетическом десятиборье 7534 очка.

На личности Гермесхаузена следует задержать внимание. Он долго сидел за спиной опытнейшего Немера, беспрекословно повинуясь ему. Зная, что его называют "р,юкзаком Майихарда Немера", Гермс-хаузен не стеснялся признаться: "Я стараюсь быть тенью моего рулевого. Радуюсь, когда мы безукоризненно проходим трассу. Но испытываю удовлетворение и в те моменты, когда мие случается повторить даже ошибки Майнхарда, они подтверждение' того, что я прекрасно чувствую все движения и мысли моего друга". Пришло время, когда Майнхард Немер сказал своему партнеру: "Попробуй себя на месте рулевого. Не так уж долго мие осталось выходить на старт, и команде скоро понадобится новый лидер": И в Лейк-Плэснде Гермесхаузеи впервые выиграл золото как рулевой (на предыдущей Олимпиаде он завоевал две золотые медали, как член экипажа Немера и в двойке и в четверке). Бернхард Гермесхаузеи лучшей тренировкой считает легкоатлетическое десятиборье. Особенно любит прыжки с шестом, которые, полагает, чем-то близки (может, по степени риска?) к ледовым гонкам.

Так что, когда тренер Спорткомитета СССР Михаил Михайлович Басов, рассказывая о наших новобранцах бобслея, называл имена, знакомые мне по легкой атлетике, я не очень удивлялся. Среди тех, кто был приглашен попробовать свои силы в новом виде спорта, был даже олимпийский чемпион в десятиборье Николай Авилов. Оии собирались два года назад неподалеку от Риги. Здесь в школе-интернате работал преподавателем Роланд Рихардович Упатни-екс, успевший к этому времени уже достаточно поднатореть в бобслейной теории. Для начала пионеры нового в нашей стране вида спорта сфотографировались всей компанией на память, расположились перед объективом в несколько церемонных позах, повторяя классическую композицию групповых портретов минувших времен: одни"в полный рост, другие присели иа корточки, а кое-кто прилег, подпирая рукой голову. Снимавшиеся ие без основания полагали, что эта фотография со временем будет иметь историческую ценность. Но в лицах уже угадывалось нетерпение: в центре композиционного построения поблескивал новенький боб.

Прекрасно содружество людей, начинающих неизведанное. У них есть свой язык, свои словечки, которыми оии щеголяют перед непосвященными. Я уже слышал даже песенку, которую вовсю горланят бобслеисты: "Все сметая пред собой, катят вниз головой, из-под боба слышно: "Дима, ты живой"? "Не высовывайся, гад, опрокинешь, говорят, агрегат..." Участники того первого сбора тратили иа стометровку меньше одиннадцати секуид, прыгали в длину дальше семи метров, вскидывали над головой стокилограммовую штангу. А потом, на горке, начались сплошные завалы. И некоторые матерые десятиборцы, наблюдая за опасными кувырками приятелей, благоразумно возвратились под сень ласковых стадионов, где падения не чреваты нестерпимой болью.

Оставшиеся быстро научились хорошо брать старт. Да, стартовый разгон дается нашим гонщикам пока что лучше всего. На 30?40-метровом отрезке, катя перед собой боб, они достигают отменной скорости. Другое дело, как научиться использовать это начальное преимущество. Специалисты подсчитали: чтобы войти в мировую элиту, нужно 3?4 тысячи раз съехать с гор разной крутизны и сложности. А это 5?6 лет тренировок. Однако за полтора года наши бобслеисты уже смогли приблизиться к лидерам. В январе 1981 года сборная СССР впервые участвовала в европейском чемпионате. Сергей Хайлов и Яиис Ваиушка заняли 13-е место среди 29 экипажей из 16 стран, советская четверка тоже была тринадцатой в итоговых протоколах. А через два месяца иа чемпионате мира в Кортииа д'Ампеццо наша двойка заняла уже девятое место, а четверка - восьмое.

Но не спешите, юноши, в бобслей, ибо заниматься этим видом спорта разрешено лишь с восемнадцати лет. Займитесь пока бегом или прыжками, поднятием тяжестей или боксом. У вас есть в запасе время.

"Зеленый портфель"

БОРИС ЛЛСКИН

ОЛНЕЧНЫЙ

Рисунки

И. Оффенгендена.

узыка звучала мягко, неназойливо, а это всегда производило благоприятное впечатление иа окружающих. Человек идет по берегу моря в ритме мелодии, что льется из его портативного магнитофона. Гремела бы музыка на полную железку, каждому понятно - человек желает обратить внимание на то, какой он нестандартный мужчина в широкополой шляпе, в фирменных плавках и в темных очках. А так все развивается нормально" спокойно себе идет, слу

шает музыку и радуется, что от* гулял только три дня.

Обогнув бухту, заполненную галдящей ребятней, владелец магнитофона сдвинул на лоб очки и, найдя уютное местечко у полосы дюн, положил спортивную сумку, полотенце и посмотрел по сторонам.

Теперь время сказать, что перед нами был молодой человек по фамилии Тетерин, сотрудник столичного НИИ, проводивший свой очередной отпуск в благословенной Прибалтике, на Рижском взморье.

Итак, герой наш поглядел направо, налево и...

Буквально в нескольких шагах от иего под палящими лучами солнца лежала стройная, коричневая от загара девушка в бирюзовом купальнике. Часть лица ее закрывали большие темные очки. Такие очки, как известно, имеют существенный недостаток. Не угадаешь, как вот и сейчас, то ли девушка таращит на тебя глаза, то ли дремлет и даже не подозревает, что привлекла пристальное внимание молодого человека.

Тетерин уселся на свое полотенце, порывшись в сумке, достал кассету, зарядил ее взамен первой, уже отзвучавшей, положил магнитофон иа сумку и распластался на песке.

Было неясно, заметила ли девушка его появление и возню с магнитофоном, так как она ие сделала ии единого движения, однако, что было совершенно очевидно, девушка ие спала. Кончики пальцев ее руки, нацеленной в сторону Тетерииа, плавно перебирали сыпучий песок.

Тетерин нажал кнопку "пуск", повернулся на бок н принял позу спящего человека.

"Прошу прощения. Вы ие скажете, который час" - вежливо спросил магнитофон голосом своего хозяина и, не дожидаясь ответа, продолжал:"Я понимаю, довольно примитивно так начинать знакомство..."

Девушка оставалась неподвижной, лишь пальцы ее продолжали перебирать песок.

Магнитофон сказал:

"Большое спасибо".,

Это можно было истолковать двояко - или как простую благодарность, или как легкую иронию в ответ на молчание.

Между тем магнитофон исправно исполнял свою службу.

"Вам нравится Рижское взморье".,. Лично мне очень нравится. Потрясающий воздух, сосны, море... Колоссально сказал один мудрец: Прибалтика - это северное Чериоморье, а Черно-морье - это южная Прибалтика... Какой пляж! Сплошной песок... Вы молчите, я вас понимаю. Тут так хорошо и спокойно, что вам ие хочется нарушать тишину... Мне кажется, мы с вами уже где-то встречались..."

После недолгой паузы магнитофон как бы подвел итог:

"Бывает часто, что молчание красноречивей всяких слов..."

Девушка сияла очки, села, щурясь от солнца, поправила волосы и, казалось, только теперь увидела магнитофон и его владельца, который, улыбаясь, смотрел иа нее, надеясь иа хотя бы безмолвную улыбку одобрения. Ведь это же неплохая придумка - магнитофону поручить хрупкую процедуру первого знакомства.

Тетерин нажал кнопку "стоп" и осведомился:

? Я вас разбудил"

Девушка кивком указала иа магнитофон:

? На работе он тоже вас заменяет или только на отдыхе?

? Работа - дело ответственное," улыбнулся Тетерин и пожалел о сказанном, но было уже поздно.

? Я понимаю. В девятнадцатом веке вам бы помог говорящий попугай.

? После соответствующей подготовки.

? Под вашим непосредственным руководством.

? Само собой.

? С попугаем вам бы пришлось потрудиться подольше.

" Что правда, то правда," мирно сказал Тетерии. Начало сделано, беседа вроде бы завязалась. Шутливый тон девушки вселял некоторую надежду, что это столь оригинально начатое знакомство так же успешно продолжится." Мы живем с вами в век больших скоростей... Меня зовут Вадим. Вас?

Девушка ответила ие сразу:

? Наталья... Николаевна.

? А если проще?

? Тогда Маруся.

? Намек поият, Наталья Николаевна. Извините.

? Сами извиняетесь или магнитофон"

? Оба.

Девушка опять помолчала, вероятно, обдумывая, как себя дальше вести, и потом сказала:

? Вадим... как вас по отчеству?

? Сергеевич.

? Вадим Сергеевич... Мие страшно понравилась ваша смелая идея. Одолжите мие до завтра эту говорящую кассету. Я перепишу ее иа память... И мало ли, вдруг случится, что и мне некогда будет самой познакомиться с человеком, и тогда в ход пойдет ваша запись, а все остальное приложится.

? Вам придется все это повторить своим голосом, женским.

Тетерии вынул кассету и вручил ее Наташе, как ои уже мысленно ее называл.

" Мие приятно, что вы- оценили мой эксперимент, который, так сказать, сближает людей и укрепляет коммуникабельность.

? В наше время это более чем актуально," сказала Наташа, и Тетерии ие совсем понял, шутит оиа или говорит серьезно.

? До завтра," со значением сказал Тетерии.

? До завтра," улыбнулась Наташа.

Открытая улыбка ее вне всякого сомнения была залогом новых встреч.

Прошел день, миновала ночь, и наступило утро.

Эта фраза, исполненная эпического звучания, вобрала в себя всю гамму чувств и размышлений, что охватили пылкое сердце и горячую голову Тетерииа В. С.

Ои явился иа пляж раньше других соискателей стойкого балтийского загара. Студеная вода сперва обожгла его, а затем придала изрядный запас бодрости, в результате чего мечты его обрели вполне конкретные очертания.

Сейчас оиа придет, синеглазая, еще вчера недоступная. Она вер-

нет ему кассету, с которой все и вачалось. Они назовут друг друга по имени, без отчества и вдвоем уплывут далеко в море. И там он ей скажет: "Я благодарю судьбу за бесценный подарок, за то, что она подарила мие тебя".,

Включив музыкальную запись, Тетерии лежал на еще прохладном песке, просматривая популярное приложение к вечерней газете "Ригас Балсс", где публикуются чаще застенчивые, а иногда и страстные предложения дружбы н любви, собранные под единым заголовком "Знакомства". На сей раз Тетерии ничего подходящего ие нашел, да и, кроме того, ему предстояла встреча с той, которая станет ему подругой и спутницей иа весь срок действия путевки, а возможно, и Ио последующий отрезок жизни...

Погруженный в мечты, он услышал негромкий голос:

? Доброе утро, Вадим Сергеевич!

Тетерин открыл глаза.

Перед ним стояла полная женщина. Ее круглое загорелое лицо излучало жажду общения.

? Здравствуйте. Садитесь," сказал Тетерин и встал.

? Спасибо. Я на минутку." Она достала конверт с кассетой." Это вам просила передать Наташа.

? А где же она сама?

" Мы с ней сегодня уезжаем домой в Москву...

? Ясно... А вы что... ее старшая подруга?

? Соседка по комнате.

? Да".,. А вы ее московского телефона случайно не знаете?

? К сожалению.

? Тогда все." Тетерин сел иа песок." Больше вопросов не имею.

? Желаем вам хорошего отдыха, а также новых больших успехов!

Пропустив мимо ушей это искреннее пожелание, щедро сдобренное иронией, Тетерии спросил:

? Наташа ничего не . просила мие передать"

? Ничего, кроме кассеты. Привет!..

И оиа удалилась.

Тетерин мог ей сказать "д,о свидания", но ие сказал. Пусть эта толстая соседка сообщит Наташе, что он остался один - молчаливый и даже отчасти убитый тем, что оиа не пришла.

Ои приглушил музыку и демонстративно углубился в изучение газетной подборки "Знакомства".,

Конечно, ему это следовало сделать чуть пораньше, на глазах у соседки, и та увидела бы, что он сумел взять себя в руки, и если Наташа не нашла нужным прийти, пускай теперь пеняет иа себя: такие мужчины, как он, на улице не валяются...

Мимо Тетерина медленно прошли две девушки - длинноногие, складные, обе смеялись.

Пройдя несколько шагов, девушки синхронно бросили на песок свои полотенца. Это было совсем, как на ринге. Брошенное полотенце - знак капитуляции.

Бегло оценив обстановку, оправившись от удара судьбы, Тетерин извлек из магнитофона музыкальную кассету и поставил ту, что побывала в руках у Наташи. Ои нажал кнопку "пуск" и сел.

"Прошу прощения, вы не скажете, который час" - вежливо спросил магнитофон голосом Наташи.

Девушки обернулись. Странно - у молодого человека явно женский голос. Однако удивлялись они недолго - увидели магнитофон.

"Я понимаю, довольно примитивно так начинать знакомство..."

Тетерии встал.

? Присмотрите за моей техникой. Я быстренько окунусь.

И ои побежал к воде. Девушки пересели поближе. "Большое спасибо!" - сказал магнитофон.

? Ой, это, наверно, радио," сказала первая девушка." Послушаем.

"Вам нравится Рижское взморье" Мне лично очень нравится. Действительно волшебные места. Чудесное море, прекрасный пляж. Все здесь хорошо и замечательно, ио ужасно раздражают трепачи и пижоны. Большие оии мастера рисоваться и морочить голову наивным, доверчивым девушкам... Вадим... я уже забыла ваше отчество... ие стирайте эту мою запись. Если вы меня правильно поняли и хоть немножко устыдились, отдайте эту запись в местный радиоузел, пусть ее услышат все девушки, что отдыхают в Юрмале. Им это будет полезно услышать, а вам... вам, конечно, будет потрудней. Это все. А сейчас я Сделаю маленькую паузу, чтобы представить себе ваше лицо..."

Девушки переглянулись.

? Современная пьеса иа морально-бытовую тему," сказала первая.

? По-моему, играет Алиса Фрейндлих," сказала вторая.

"Вы молчите, да" - спросил магнитофон." И правильно делаете, что молчите. Бывает часто, что молчание красноречивей всяких слов. А теперь прощайте". И магнитофон умолк.

? Интересно, что будет дальше," сказала вторая девушка, а первая, немного подумав, поднялась навстречу Тетерину.

? Вот, ваша техника в целости и сохранности.

" Мерен, что в переводе с немецкого означает бонжур," улыбнулся Тетерии.

Девушка ие приняла шутки, н тогда Тетерин заметил:

? Я считаю, здесь ие хуже, чем на Лазурном берегу.

? Это вы и есть Вадим" - спросила первая девушка, внимательно глядя на него.

? Да. А откуда вы это знаете?

? А мы догадались." И оиа потащила за собой подружку.

? Постойте! Куда вы".,.

? Пока, что в переводе с турецкого означает мерси.

Пожав плечами, Тетерии опустился на песок, перемотал кассету иа начало, а затем с меняющимся выражением лица прослушал то, что вы уже слышали.

Стоял дивный летний день. Сияло солнце. Музыка звучала мягко, иеиазойливо, а это всегда производит благоприятное впечатление на отдыхающих.

Тетерин шел по берегу моря в ритме мелодии, что лилась из его портативного магнитофона. Гремела бы музыка иа полную железку, каждому понятно - человек желает обратить внимание иа то, какой он нестандартный мужчина в широкополой шляпе, в фирменных плавках и в темных очках.

А так все развивается нормально - спокойно идет, слушает музыку и радуется, что отгулял только четыре дня. Всегс-иавсего.

Ю. ПОДЛЯСКИЙ.

Трудные километры.

Комментарии:

Добавить комментарий