Журнал "Юность" № 6 1981 | Часть II

На какой-то момент, по-моему, необходимо. Кто из нас в юности не испытал этого чуда - идти в никуда. Туда, куда тебя никто ие зовет и где тебя никто ие ждет. Идти, ие оглядываясь, ие вспоминая о времени, не думая о возвращении. Просто идти.

Увы. с годами мы теряем способность наслаждаться самим процессом жить, куда острее мы воспринимаем результаты, вехи, большие и малые рубиконы. А в юности (счастье, кто это пережил) движение - все, а цель... Цель какое-то время ничто, пока ие задохнешься от движения, не остановишься, набрав полные легкие воздуха, и ие почувствуешь готовность взять свою, пусть не рекордную, не победную, ио тобой лично выбранную высоту.

Так н шла эта Таня по городу - своему любимому, знакомо-незиакомому Киеву. Шла в никуда. В смутном предчувствии чуда, в радостном освобождении от необходимости борьбы за него. В узнавании узнаваемого. В открытии давно вроде бы открытого. Не она принадлежит городу, а город принадлежит ей. Ои рвется к ней, надвигается, подступает все ближе и ближе, чтобы она могла его разглядеть и уж тогда полюбить. Ничего ие готово, ничего ие ясно, каждый шаг - открытие.

И вот исполнительница, не актриса, а сама еще десятиклассница, Ольга Жулииа. Что это такое? Кажется, лиши ее кннослов, дай просто походить по экрану, посмотреть на иас, помолчать с нами - и мы многое поймем в состоянии поколения, в его готовности, созрелостн, что ли.

Ольга Жулина - это девочка, способная аккумулировать в себе заряды, которые посылают нам сегодняшние семнадцатилетние. Но, к сожалению, часто оии ие доходят до цели, либо сами слишком слабы, либо уж цель такая непробиваемая. Ольга стала для меня источником не просто эмоционального (в силу ее талантливости) наслаждения а связующим звеном между нами и теми, кто рядом, но кого мы не всегда можем понять.

Никакая режиссура, уверена, ие могла бы научить Олю вот так ходить - уверенно-небрежно и одновременно угловато, чуть сутулясь, как бы сгибаясь под тяжестью тех испытаний, иа которые она идет, но о которых еще ничего ие знает. Никакие слова не могли бы заставить так говорить ее глаза: то с вызовом, то чуть ли ие со старческой тусклостью, то открыто, по-детски, то иапряжеиио и даже цинично, то с доверчивостью, то с мукой ожесточения и непонимания.

За ней все время интересно следить, потому что в каждом ее жесте, мимике, во всех внешних проявлениях всегда движение души, всегда напряженные, запутанные внутренние состояния. Она разная, ио прежде всего естественная. Она естественна в своей слабости, когда ей кажется, что узнала сильного. Она по-королевски естественна и в своем презрении к пошлости, в своем величии перед банальностью и ординарностью.

Этот ее первый проход по жизни - случайная встреча с неизвестным мужчиной, робкое увлечение и быстрое разочарование - сам по себе ие содержит острых сюжетных коллизий. Сама банальность сюжета как бы подчеркивает небанальиость ее личности, проявляет неординарность ее натуры, ее органической неприспособленности к штампу мышления и поведения.

Опытному актеру Игорю Кваше совсем ие просто рядом с этой непрофессиональной феерией естества. Но он, актер," достойный партнер героини. И, быть может, в том, что ои именно партнер, и есть решение этой роли. Человеку, привыкшему жить, опять же, как все ("и ты так будешь"," уверенно заявляет он), трудно себя приспособить к непохожести на всех этой девочки. Непохожести не деланной, ие наигранной, а идущей из каких-то неведомых этому опытному мужчине глубин. Забытых или неузнанных, которые я назвала бы одним словом: природа. Эту девочку не смогли превратить в расхожий стереотип пи в школе, ни дома. Потому так трудно ей. Потому и говорит она с искренней болью: "Кто сказал, что молодость - это счастливое время?? В мире формул, вроде тех, которые усвоил этот профессиональный инструктор по плаванию, где ?жена - это жена, блондинка - это блондинка, а ты - это ты", в самой этой расстановке, в этих квадратах, где состояние души занимает очень маленькое пространство," в этом мире Таие тесно и больно. В этом" мире, где, как говорит инструктор, "всё бывает, как бывает, а ие так, как хочется", ей страшно. И она кричит ему: "А я так ие буду". А он ей в ответ: "Будешь, все так живут".,

Она еще в том возрасте, в том нравственном качестве, когда формула - обстоятельства сильнее иас - не стала ее жизненным принципом. Когда-нибудь она все это узнает: что ие надо "лезть", "обгонять", "высовываться". Может быть, и смирится, хотя ие хочется так думать. Но сегодня, в свои семнадцать, она хочет плавать, а не быть инструктором, как этот "сильный" мужчина. Хочется все переставить, все перемешать, чтобы ие было этого "блондинка - это блондинка, а жена - это жеиа". Сегодня она не хочет лгать и слышать ложь. Делать вид - не хочет. Притворяться - не хочет. "Но чего же, чего же ты хочешь, Таня" - в недоумении спросит ее инструктор.

Ему этого не понять. Ему не понять, почему она, только что такая доверчивая, теплая, вся потянувшаяся к нему, бежит от него без оглядки. От его жизни, от его принципов, где пошлость порядочна и нормальна. Никогда ему не понять - ие было с ним этого, не случилось," что в семнадцать можно думать, что никогда не состаришься, не умрешь, и одновременно не знать, кто ты и зачем тебе это бессмертие. Никогда ему уже ие понять, что в семнадцать можно идти- за незнакомым мужчиной в номер гостиницы ие для того, чтобы войти в приключение или вытянуть лотерейный билет, а просто так, потому что некуда идти и кажется, что поезд, твои поезд, ушел ие в ту сторону. Это такая душевная стнхня, такие взрывы, которых никогда не услышать инструктору, а услышать лишь тому, кто сам плывет, кого, может быть, отбросило волной от берега, и он рвется, тянется обратно, но выплыть нет еще сил, а помочь некому. А главное, никто и ие прислушивается, потому что он ведь совсем рядом, барахтается у берега и плывет-то по дну, а ему кажется, что волна выбросила его в океан. И вот, нащупав это дно и чуть не завязнув в тине внешних общепринятых отношений, Таня бежит обратно - туда, где по крайней мере есть с детства надежная материнская чистота.

Из дома мы уходим в поисках себя, в дом, как блудные дети, возвращаемси к себе.

Вот так, случайно, я оказалась свидетелем одного дня жизни девочки Таии. И вспомнилось мне, что был когда-то такой Татьяиин день. День очищения, когда встречались бывшие студенты, которые, стряхнув с себя пыль лет, сняв воспоминаниями плесень и солевые отложения, возвращались, хоть на день, к себе - истинным, себе - желанным, в юности задуманным. Возвращались к празднику жить, а не к обреченности выживания...

Так и Таня в этот собственный Татьяиин день открыла в себе то, что, вероятно, поможет ей обрести смысл и цель. Она поняла, что хочет жить чисто. Чисто и празднично. Не весело, а именно празднично - с благодарностью к жизни, которую она ие хочет оскорбить униформой, одинаковой для всех, что значит - бедной для каждого.

СТАНИСЛАВ РАССАДИН

КТО МЫ

N

ОТКУДА??

ДНЕВНИК НРИТИНД

Для начала заспорю с поэтом, которого люблю.

В третьем тысячелетье

Автор повести

О позднем Предхиросимье

Позволит себе для спрессовки сюжета

Небольшие сдвиги во времени ?

Лет на сто или на двести.

В его повести Пушкин

Поедет во дворец

В серебристом автомобиле

С крепостным шофером Савельичем,?

и так далее и так далее; с талантом и полуироническим воодушевлением фантазирует поэт Давид Самойлов, вернее, старается предугадать фантазию отнюдь не мифического автора далекого будущего," а иа душе у меня делается как-то... неуютно, что ли" Бездомно" Неужели и такое станет возможным? Неужели и Пушкин, наша кровь, наша боль и наше счастье, утратит для потомков свою человеческую конкретность, прямо-таки физически ощутимую для нас," недаром мы ненавидим его врагов и нежно любим друзей, как своих собственных" Неужели и он станет условным персонажем истории, обряженным в прокатные фрак и цилиндр, и любая выдумка сможет им вертеть, как захочет"

Что ж, Самойлов готов это допустить: "Читатели третьего тысячелетия откроют повесть с тем же отрешенным вниманием, с каким мы рассматриваем евангельские сюжеты мастеров Возрождения, где за плечами гладковолосых мадонн в итальянских окнах открываются тосканские рощи, а святой Иосиф придерживает стареющей рукой вечереющие складки флорентийского плаща".,

Так было, так будет... И вот с этим эпическим выводом я и вступаю в спор. Или, точнее, подхватываю его, ибо не спорит ли и сам поэт" Трезвым умом соглашаясь с возможностью такого (кто их, в самом деле разберет, этих грядущих беллетристов"), он не соглашается упрямым сердцем, а чего стоит в поэзии мысль, не поддержанная чувством?

Поэзия - та область, где иной раз верить бывает важнее, чем знать, и вера если и ие сдвигает "г,оры времени", то помогает одолевать их. Конечно, за горами многого уже ие разглядеть, и наши представления об отошедшем всегда более или менее условны, однако то неприятное ощущение прихотливой игры в исторические смещения (буквально: ощущение неприятия), оио-то и есть испытание иа прочность нашего отношения к Пушкину, одному из самых дорогих людей российской истории.

Однажды мои друзья-поляки, муж и жена, люди талантливые и умные, сообща бросили мне упрек, над которым стоило задуматься хотя бы из уважения к уму и таланту. "Ты," сказали они," как-то странно относишься к Пушкину. Слишком коленопреклоненно, будто у него ие было неудачных сочинений, будто ои вообще божество". "Если даже и так," ответил я в том же духе и стиле," то Пушкин для нашей культуры действительно бог, творец, создатель, а я лично сомневаюсь в праве истинно верующего обсуждать достоинства и недостатки божества". А говоря более привычным для нас языком, именно Пушкин пробудил в нас культурное самосознание в его сформировавшемся виде, именно ои

дал нам вкус, с точки зрения которого мы оцениваем* даже его самого, и "преодолеть" Пушкина, встать "над ним" значило бы лишиться его. Это пс рабство. Это вера.

Может быть, наше - действительно "странное", полузагадочное - отношение к Пушкину, рождаемое чаще всего непроизвольно," это стихийно. живущее в нас чувство историзма? Ведь чем более мы "обожествляем? Пушкина, тем бережнее и ревнивее относимся ко всему, что связано с ним, вплоть до мелочей. Чем более он "бог", тем более человек.

Недавняя книга Самойлова "Весть", вышедшая в "Советском писателе", как и прошлые, набита историческими сюжетам и фигурами. Таганрог 1825 года. Отечественная война 1812 года и недавняя, Великая Отечественная, легенда о старце Федоре Кузьмиче и легенда о Дон Жуане, по-своему переосмысленные, Бонапарт и декабристы," но есть одно постоянное имя. Конечно, Пушкин.

Самойлов - убежденный пушкинианец", но присутствие Пушкина важно ему ве как знак приверженности определенному стилю. Оно важно потому, что... впрочем, просто необходимо и неизбежно - в тон степени необходимости и неизбежности, когда все эти: зачем" затем! почему" потому! - не иужиы. Необходимо, н все тут. Ибо как не забрести незримо автору "Каменного гостя" в маленькую поэму "Старый Дон Жуан"? И если в часы тяжелых размышлений к поэту явится "ночной гость", способный многое разрубить и распутать, то чьи, скажите, как не пушкинские, черты будут угадываться сквозь тьму? Даже в поэме из времен века восемнадцатого непреложно явится он, Пушкин.

Не потому только, что ее герой - Абрам Петрович Ганнибал; не в том дело, что прадед порадел правнуку, предоставив местечко в "своей" поэме, нет, это правнук оказал протекцию прадеду.

"И вообще арап в России редок, особенно такого внука предок!" - так, полуозорно, забегая вперед не хуже, чем в воображенной повести третьего тысячелетня, сперва рекомендуют нам "майора Абрама Петрова", но дальше, когда все круче н драматичнее завинтится сюжет, когда семейная драма арапа выявит его буйный, деспотический, причудливый нрав, в котором перемешались абиссинская кровь и обычай русского восемнадцатого столетия, тогда Пушкин понадобится поэту, чтобы сказать самое выношенное, лав

Арапа бедный правнук! Ты не мстил, А, полон жара, холодно простил Весь этот мир в часы телесной муки, Весь этот мир, готовясь с ним к разлуке.

И сам прадед, оказавшись под сенью великой души правнука, способной даже из мрака родить свет, гармонизировать дисгармонию, станет нам исторически понятнее; "А Ганнибал не гений, потому прощать весь мир не свойственно ему, но дальше жить и накоплять начаток высоких сил в российских арапчатах. Ну что ж. Мы дети вечности и дня, грядущего и прошлого родня...".,

Уж это не произвольные "сдвиги", неузнаваемо меняющие рельеф истории; тут само вторжение одной эпохи в другую выявляет неявный для современников разум истории, и кто более Пушкина пригоден на роль проводника? Ведь и в нашу жизнь история входит с ним:

Я маленький, горло в ангине За окнами падает снег. И nana поет мне: "Как ныне Сбирается вещий Олег..."

Я слушаю песню и плачу, Рыданье в подушке душу, И слезы постыдные прячу, И дальше, и дальше прошу. Осеннею мухой квартира Дремотно жужжит за стеной. И плачу над бренностью мира Я, маленький, глупый, больной.

"Мир опустел..." - так (космически, глобально, сказали бы мы сегодня) видел молодой пушкинский гений, ощущая потерю двух тогдашних кумиров - Наполеона и Байрона. И в точности так же видит и чувствует "маленький, глупый, больной" ребенок. Видит благодаря Пушкину.

Необъятное бытие заговорило устами Пушкина в квадратных метрах тесного быта. Не просто летописная история Олеговой кончины входит с этой минуты в судьбу. Даже не только русская История - с большой буквы, но историзм как самоощущение, понятый как способность выйти за пределы себя, стать человеком в человечестве, обрести сострадание уже не к близким, а к дальним, к целому миру, который опустел для самонловского маленького героя с гибелью неизвестного до той поры князя Олега. И даже с гибелью коня.

Пробуждение поэта? Наверное. Но и пробуждение человека, этого величайшего и загадочнейшего создания истории '.

2

Ощущение причастности к бытию возникает в быту, нз быта и сохраняет его очертания. Вот стихи иного поэта, Григория Поженяна; у него вышло сразу две книги - ?Федюнннские высоты" ("Советский писатель", 1979) и "Избранное? (?Художественная литература", 1979); замечу, кстати, что, собираясь обратить внимание читателя ?Юности" на этн и другие книги, того, с моей точки зрения, достойные, я их тем не менее ие рецензирую. Я пробую нащупать в них, разных, нечто, свойственное им всем.

Итак, стихи. Подчеркнуто "бытовые": "живу с окном на море, пою "па-рам, па-рам" и свежего намола пью кофе по утрам. Потом биитую йогу и, точно по часам, иду навстречу богу, куда, не знаю сам...".,

Прерву стихотворение, чтобы признаться: у меня к нему особая симпатия - может, и потому, что все его реалии, как любят выражаться литературоведы, мне слишком памятны.

"Все это было, было, было"; был шумно населенный дом на берегу зимней Балтики, у Поженяна тогда тяжко сказалось ранение, и он, как говорится, прикованный к постели, регулярно ?шел навстречу богу" - писал стихи. Однажды он небрежно показал эти мелко записанные на почтовой открытке: - Гляиь. Я тут Галке письмо написал...

Я гляиул:

? Но это же стихи! - Ты что" Всерьез?

1 Тем поразительнее, что это прекрасное стихотворение поэтесса Татьяна Глушкова (дискуссионная статья в "Литгазете" за 16 мая 1979 года) пре небрежительно определила как всего лишь "р,ассудочную композицию по поводу "Песни о вещем Олеге"," вслед за чем более чем свысока отозвалась вообще о творчестве Самойлова. Впрочем, стоит ли поражаться? Такая сколь ожесточенная, столь и бездоказательно-лапидарная оценка поэзии более именитых и популярных коллег входит у Глушковой в привычку. Напрасную, по-моему.

А хитрющие глаза говорили: сам знает.

...И так легко и просто С морозцем под ребром, Как будто до погоста Тропа не за бугром. И так светло и звонко Все дуги сведены, Как будто ты - девчонка, А я - пришел с войны. Как будто все нам внове: Земля, трава, вода. И мир на полуслове Не рухнет никогда. Между прочим, в книге напечаталось: "и жизнь на полуслове...", ио я помню: "мир" - и это лучше, это точнее, потому что ощущение скоротечности собственной жизни общедоступнее и ординарнее, чем тревога за целый мир, который не может - ие должен! - рухнуть. Такая причастность выше.

Но вспомнил я давние обстоятельства не только ради этого. И уж совсем не из сентиментальности (хотя - кто знает"). Важно вот что: эти стихи в самом деле могли быть посланы жене, как нормальное письмецо, и сугубо интимная их "утилитарность" ие вытеснила естественного чувства историзма, обращенного к тревожной судьбе мира.

История входила - сперва в жизнь, потом в стихи Поженя а - неузнанной, как тяжелые будни, за которыми для него могло не оказаться праздника; имя ей было - война. После историчность, "бытийность" народной беды и победы становились все очевиднее, ио для того, кто видел пот и кровь и сам их пролил, бытие не оторвалось от быта; даже когда По-женян обратился к войне и к истории, куда более отдаленным, написав "Севастопольскую хронику", си остался хроникально конкретен.

"Еы знали Дашу" - Да." И Пирогова? А, может быть, иа Северную вас перевозил с убитыми баркас" - Меня? Возможно. Может, и другого..." - это право самому перепутать, впрямь ли ои защищал Севастополь в 1854-м или это подобие сна, дали ие только усердные исторические штудии, ио все те же кровь и пот. Нахимов, Корнилов, Пирогов да и куда менее и вовсе ие известные потомкам Колтов-ской, Перекомский, Керн и некая Оленька - знакомцы поэта, и он рассказывает о них ие как писатель не то что третьего тысячелетия, а хотя бы и двадцатого века, но как очевидец, чудом выдравшийся из пекла, которому ие до метафор - лишь бы донести уцелевшие документы. И вот превращаются в свободный стих ничуть на то не рассчитывающие записки священника Арсення Лебединцева о госпитале, разместившемся в Дворянском собрании (дом плача в доме веселия), н набухшие кровью цифры: 24 октября 1854 года,

в день Инкерманского побоища, было убито и ранено 10 467 человек низших чинов, 256 офи-церов и 6 генералов. Проза, быт, архив, документ, хроника - вот то, без чего не хочет обойтись Поженяи и что решительно чуждо еще одному поэту, погруженному в историю. Булату Окуджаве:

Коротки наши лета молодые: миг - и развеются, как на кострах, красный камзол, башмаки золотые, белый парик, рукава в кружевах. Ах, ничего, что всегда, как известно, наша судьба - то гульба, то пальба.. Не обращайте вниманья, маэстро, не убирайте ладони со лба. Думаете, сам Окуджава не знает, что в "Песенке о Моцарте? (которую мне физически трудно перестукивать иа машинке, настолько неотвязен мотив, настолько она не читается, а поется) изображен не реальный Вольфганг-Амадей, а его поэтическое... нет, даже сказочное преображение? Но разве нарядная эта праздничность мешает остро ощутить счастливое (и несчастливое: одно от другого не оторвешь) бремя художника - уходить в творчество, не замыкаясь от жизни, паля и гуляя, и все-таки не отдаваясь гульбе, не страшась пальбы".,.

"Настоящая" ли история в стихах Окуджавы" Как сказать... Нет, наверное. Ежели ои соберется написать что-то вроде чистого "исторического жанра", "Лунина в Забайкалье", это выйдет средне, зато когда в фильме "Звезда пленительного счастья", тужащемся выглядеть всерьез историческим, прозвучит его "кавалергардский" романс: "Еще рокочет говор струнный, ио командир уже в седле. Не обещайте деве юной Любови вечной иа земле"," это и окажется настоящим. Любовная полуирония нашего современника как бы смахнет пылинки, нанесенные временем, и победно и наивно засияет старая романтика русского оружия, шалостей и дуэлей, вспомнятся юные декабристы, Денис Давыдов, "Бурцов, ера, забияка...".,

И влюбленность в историю (и в исторический костюм) и полуирония могут напомнить художников "Мира искусства". Моцарт, разряженный, словно маркиз," ие из Константина ли он Сомова? А "Батальное полотно" (и название соответственно!) - ие Александр ли это Беиуа? "Сумерки. Природа. Флейты голос нервный. Позднее катанье... Серая кобыла с карими глазами, с челкой вороною... Следом - дуэлянты, флигель-адъютанты. Блещут эполеты..."

Но название условно и неудачно: баталий и в помине нету, как н "полотна". Нет дотошного мастерства живописца, в подробностях вырисовывающего "пехотных ратей и коней однообразную красивость". Это крупный и размашистый рисунок ребенка.

Так и видит ребенок: "Море было большое". Но наивная песня трогает взрослое наше сердце, шевелит историческую память, которая должна быть жива, если мы люди, а дымка, сквозь которую мы ие можем рассмотреть деталей и полутонов - только резкие, броские штрихи, что ж, оттого она н туманна, что тот век безвозвратно от нас отошел.

"Талант есть детская модель вселенной"," было сказано однажды, и взаправдашняя вселенная (как и история) ие станет ручной и игрушечной, если глаз и сердце поэта наведут в ней свой гармонический порядок. В стихах Окуджавы, тесно родственных современной сказке, нешуточно выразился их автор, человек нелегкой судьбы и нелегкой эпохи, остающийся тем не менее полон твердой - я даже рискну сказать безмятежной - веры в превосходство и конечную победу добра. Оттого ои так праздничен и оптимистичен.

...Историческое перевоплощение - это ие умение лицедея перестать быть собою. Перевоплощаясь, поэт как бы увеличивает область душевной уязвимости, увеличивает число своих болевых точек, растет его причастность ко всем н всему, и вот Поженяи чувствует, что колокола на Корабельной стороне, звонящие по Павлу Степановичу Нахимову, звонят и по нему, а Окуджава, примеривая форму воина двенадцатого года, словно бы им и становится. Историю мало изучать, как то, что было и минуло," к ней нужно пробиться, обрести ее, а обретение может быть только личным. Оттого оно такое разное.

Обретая, мы узнаем, откуда родом. И, следовательно, кто. "Но кто мы и откуда" - строчка из глубоко личного стихотворения Пастернака обретает неожиданный смысл.

Том закрою, тихо встану, Напою водицей Анну, Одеяльце подоткну. Про войну читать не стану, Подышать пойду к окну.

Подышать - чтобы отдышаться: дыхание перехватило... Какое естественное движение: всякому человеку (настырно повторюсь, всякому нормальному человеку) свойственно, вспомнив о мировых, сколько угодно уже далеких катастрофах, вдруг без повода забеспокоиться о близких, о детях, протянуть руку, потрогать - тут ли, в порядке ли" Может, дочка и не просила пить, может, и одеяльце не сползало, ио как еще отмахнуться от страшных протоколов Нюрнбергского процесса, когда душа дрожит и руки неизвестно куда девать"

Однако ие отмахнешься, и болезненно заработавший мозг вспоминает и двух Дедов Анны, ие дождавшихся ее рождения ("знать, война нутро отбила - под одной лежат плитой"), и бабку, бабку двадцати с малым умершую в войну... У крохотного человечка, родившегося через столько лет после Победы, такая военная, такая трагическая родословная.

Ночь пройдет. В начале дня

В ясли сдам свою отраду,

Анна вскрикнет, как от яду,

Анна вцепится в меня.

Не реви, скажу, Анюта,

Твое горе не беда,

Твоя горькая минута

Не оставит и следа.

Так, казалось бы, могло кончиться стихотворение: вроде бы надеждой, что уж у Анны-то ие будет горьких отцовских воспоминаний. Надежда н есть, конечно, ио кончаются стихи все-таки иначе:

Сделай милость, не реви,

Сердца бедного не рви.

Отчаянная просьба, иа грани рыдания и мольбы. Вдумаемся: ведь это взрослый просит ребенка пожалеть его; просит, хотя и знает, что тот ие услышит и не поймет: просит, чтобы просить, потому что невмоготу. Сдержанное стихотворение так наполнено иезабытым горем, что детский крик (сколько ни напоминай себе: да, бесследный, да, нестрашный, да, все дети ревут!) переполняет его, как пресловутая последняя капля, и Сухарев, которого порой воспринимают лишь как, выражаясь в старинном стиле, "симпатичное дарование", предстает тем, кто он есть, поэтом, размышляющим напряженно и чувствующим сильно, ибо сила чувства и истерическая взвинченность - вещи совсем, совсем разные.

4

Говорят, однажды у Альберта Эйнштейна состоялся примерно такой разговор с недавней школьницей:

" Чем вы занимаетесь, господни Эйнштейн"

? Физикой, фрейлейн.

? Как?! До сих пор?! А я закончила ее еще в прошлом году.

С историей - то же; пожалуй, даже в большей степени. Ее нельзя пройти и закончить. История не отпускает от себя. Сам по себе наш скромный быт историчен, "бытиеи", даже если мы этого ие сознаем. Но лучше сознавать. Лучше ие быть барышней, а попробовать (чем черт ие шутит!) стать хоть самую чуточку Эйнштейном.

Книга Дмитрия Сухарева "Ковчег? ("Молодая гвардия", 1978) может показаться насильно притянутой к разговору; даже ее торжественно-библейское заглавие обманчиво: сухаревскни ковчег - "ковчежек", семейный, домашний, утлая ладья, как говаривали прежде, "любовная лодка", которой суждено не разбиться о быт, а счастливо в нем существовать. Какая же, помилуйте, история, если добрая половина стихотворении о собственных детях, о доме, даже о домашнем псе, если целый раздел называется "Возлюби детей и щенков"? Ну, допустим, хорошая книга, притом определение это отиоситси не только к профессиональной добротности и даже к истинному лиризму: стихи привлекают своей человеческой ?хороше-стью", душевной полноценностью, прекрасной нормальностью размышлений и переживаний," очепь немало, особенно учитывая, что одновременно сочиняются стихотворные парадоксы: "Я пил из черепа отца за правду на земле..." - или изъявляется боевая готовность лобзать руки одной из ужаснейших злодеек мировой литературы, кровавой леди Макбет. И ие только сочиняются, ио подчас превозносятся, освящаются теоретизированием, согласно которому эта игра с дьяволом (притом - в поддавки) вполне похвальна, ибо, допустим, ежели древние печенеги сделали чашу нз черепа убитого ими князя Святослава, то тем самым, оказывается, они выразили ему свое уважение (довольно своеобразное). Таким образом, сама норма, нормальность кажется чем-то плоским и скучным," так некогда одна поэтесса говорила, что Чехов слишком нормален...

Итак, допустим, что книга хороша. Но при чем же история?

История всегда при чем, и я напомню замечательные слова историка Ключевского:

"Идя по тротуару, ты видишь, что встречный обходит тебя слева, н ты норовишь посторониться вправо; извозчик предлагает тебе свои услуги, л ты, имея чем ему заплатить, садишься. Он едет рысью, нахально кричит "берегись!" переходящим дорогу мужчинам и женщинам и вдруг без окрика осаживает лошадь. "Что случилось"" - думаешь ты. Ничего, через дорогу плетется ребенок! Ты думаешь, что все это так просто и естественно, что это искони бывало и всегда быть должно, что мир создавался с правилом держаться правой стороны и ие давить ребенка. Нет, это не природа, а история. Это не сотворилось, а выработалось, стоило многих трудов, ошибок, вдохновенных замыслов и разочарований".,

Того же стоили: иравствеиио-физиологическое неприятие зрелища (хотя бы воображенного), как сын пьет из черепа о т ц а," и то, что мы инстинктивно (э, иег, возражает Ключевский, не инстинктивно, "это ие природа, а история?) душой отзовемся стихотворению Сухарева с мирным названием "Ночные чтения":

Стенограмма трибунала, Лихолетию - предел. В стенограмме грому мало, Зато дым глаза проел. Вдоволь дыма, вдоволь чада, Что там чудится сквозь чад? Это - дети, это - чада Стонут и кровоточат. Отчего сегодня вдруг Все в глазах одна картина - В сером кителе детина Рвет дитё из женских рук".,.

ВЕРОНИКА ДОЛИНА

Вероника Долина только начинает свой путь в поэзию. Я не берусь загадывать далеко вперед. Она еще вся в той поре, когда обуревает страсть выяснить отношения с собой. Мне это представляется ценным. Художник должен рассказывать о себе, и если материал его жизни привлекает наше внимание," большое счастье. Как говорится, все впереди: падения и взлеты," но начало положено.

Булат ОКУДЖАВА

В нашей жизни стапо пусто. Не вернешь себя назад. Где вы, пирожки с капустой! Где ты, райский аромат!

Продавали по соседству, Там, у Сретенских ворот. Меня баловало детство - Все теперь наоборот.

Мне уже все двадцать с гаком. Как летят мои года! Не забуду сушки с маком, Не забуду никогда.

О, мороженщик-шарманщик! О, любви запретной бес! Мне фруктового стаканчик Нынче нужен позарез.

Где вы, уличные сласти! Где бушующие страсти! Где ты, святочный уют! Ничего не продают...

Я свое заброшу дело, Я пойду, куда давно Я уже пойти хотела,? В престарелое кино!

И откроются киоски, Только выйду из кино. Тетка с видом эскимоски Мне протянет эскимо.

Я пойму: в Москву большую Опустилось божество. Пирожки с капустой чую! Ощущаю волшебство...

На наших кольцах имена

Иные помнят времена.

Умелою рукой гравера

В них память запечатлена.

Там, кроме имени," число.

Которое давно прошло,?

И год, и месяц, наша дата.

Тот день, что с нами был когда-то.

На наших кольцах имена - От дней прошедших письмена. И если я кольцо утрачу. Тех дней утратится цена. И я кольцо свое храню, А оброню - себя браню. Стараюсь в нем не мыть посуду. Оберегать его повсюду...

Мое кольцо, меня спаси!

Возьми меня, перенеси

В тот самый миг, когда гравер

В тебе свой первый штрих провел...

Не боюсь ни беды, ни покоя, Ни тоскливого зимнего дня. Но меня посетило такое, Что всерьез испугало меня.

Я проснулась от этого крика - Но покойно дышала семья: "Вероника," кричат,? Вероника! Я последняя песня твоя".,

"Что ты хочешь! - я тихо сказала." Видишь, муж мой уснул и дитя... Я сама на работе устала. Кто ты есть, говори не шутя".,

Но ки блика, ни светлого лика. И вокруг темноты полынья. "Вероника," зовут,? Вероника! Я последняя песня твоя".,

Что ж ты кружишь ночною совою! Разве ты надо мною судья! Я осталась самою собою, Слышишь, глупая пескя моя!..

Я немного сутулюсь от груза, Но о жизни иной не скорблю. О, моя одичавшая муза! Я любила тебя и люблю!

Но ничто не возникло из мрака. И за светом пошла я к окну. А во тьме заворчала собака - Я мешала собачьему сну.

И в меня совершенство проникло И погладило тихо плечо, "Вероника,? шепча,? Вероника! Я побуду с тобою еще..."

КИРИЛЛ КОВАЛЬДЖИ

КРЕПОСТЬ СВОДА

Л;

|азар Карелин определяет свою книгу "Ступени" (изд. "Современник", 1979) несколькими строками "от автора" настолько точно и емко, что ии слова не выкинешь, как из песий: "Эту книгу, пять повестей и роман, объединяет одни герой, показанный в детстве, юности, в зрелые годы. А там, где этого героя нет или же ои назван другим именем, я прослеживаю варианты его судьбы," он мог бы прожить и такую жизиь, мог бы стать и таким человеком. Пожалуй, если говорить о жанре книги, то из пяти повестей и романа сложился новый ромаи, в котором я пытаюсь рассказать о событиях в жизни автора и его поколения. Это поколение смолоду встретило войну, солдатами и лейтенантами вернулось с нее, мужало в послевоенные годы, старилось, но еще не состарилось, еще в строю и сегодня. Эта книга писалась и публиковалась по частям в журналах в течение п тиадца и лет. Для меня, разумеется, это итоговая книга".,

Мие хочется обратить внимание на две формулировки: "одни герой, показанный в детстве, юности, в зрелые годы" и "о событиях в жизни автора и его поколения". Герой и поколение - тут все понятно и привычно. Но откровенность, с которой подчеркивается личное, автобиографическое," это встречается редко. Что ж, раз писатель сам сближает себя с героем повествования, значит, так оио и есть. И все-таки я хочу предостеречь читателя от соблазна уподобить Леонида Галя из "Землетрясения", Андрея Лосева из "Сейсмического пояса" или Владимира Васина из "Золотого льва" с Лазарем Карелиным.

Почему я об этом говорю? Никому ведь не придет в голову понимать буквально признание Флобера: "Эмма - это я". Известно, Флобер ие был женщиной и не отравился, а после смерти Эммы Бова-рн продолжал жить и писать романы. Да, однако, тут иное дело - основные параметры героя и автора совпадают... И все же нет н не может быть между ними тождества. Хотя бы потому, что, судя по самой книге, писательский уровень постижения жизни неизмеримо выше, чем у Леонида Галя и его близнецов, которые тоже писатели-сценаристы. Галь, Лосев, Васин показаны на определенных "ступенях", в то время, как автор видит их с высоты (если уж продолжить тему "ступеней" и представить себе лестницу).

Почему так" - спросит иной читатель. Почему писатель, открыто признающий автобиографичность своих произведений, не наделяет столь близких ему героев всем опытом своей жизни, высотой достигнутого миропонимания? Я думаю, во-первых, потому что это действительно роман из шести частей, скрепленных единым сводом, а не исповедь или воспоминания. Во-вторых (что прямо вытекает из "во-первых"), автобиографический герой в романе ие самоцель, он скорее точка зрения на определенную судьбу, иа судьбы окружающих людей, иа жизнь. Писатель уделяет автобиографическому герою ровно столько внимания, сколько нужно, чтобы не нарушить общей структуры произведения, ие делать его центром, оттесняющим всех остальных героев на периферию. Оттого так рельефно выступают "д,ругие", так рельефно, что писатель мог бы и про ипх сказать: это - я. Пожалуй, Лазарь Карелии как художник становится глубже, смелей и свободней, когда рисует "д,ругих", на самом деле столь же главных.

Ну хорошо, а почему книга названа "итоговой", когда в ней ие подводится общего итога? Напротив, каждое произведение оставляет иас перед открытым вопросом, каждое произведение драматично, заряжено внутренней полемикой. Так, например, в повести "Путешествие за край солица" трое подростков совершают, казалось бы, романтический побег из дому. А по сути, это перелом, конец детства. Суровы моменты правды, с которыми сталкиваются ребята, очень суровы. В "Землетрясении" тоже романтический с виду мир кино, мир южного города. А происходит трагедия: стихийная, личная, творческая. В повести "Золотой лев" москвич Васин спьяну слетал в Алма-Ату - ну. дурь нашла. А поглядишь - герой переживает серьезный жизненный кризис, и никакой случайности в его "приключении" ие было. Алма-Ата - это юность Васпиа, его первая любовь, его надежда иа будущее (совсем не на то, которое сбылось). Он ищет утраченное, чтобы иаити себи. И когда находит что-то, открывает для себя нечто важное, вдруг... улетает обратно. Однако и это бегство - не просто бегство. Требуется время, определеииое время для возвращения к самому себе, к настоящему делу от ложного преуспевания, к возможности уважать себя, чувствовать себя наравне (уже не выше, хотя бы варавне!) с близкими людьми своей юности - Викой и Ришатом...

И так в каждой повести. Никаких "законченных" истин, никаких итогов. Я бы сказал, сейсмические толчки и колебания пробегают по всей книге, внезапно выбрасывая героев из привычной колеи.

Но итог все-таки есть. Это сумма суровых нравственных требований, предъявляемых человеку - где бы он ии был, чем бы ни занимался, независимо от возраста, среды, от внешнего успеха или неуспеха его личной судьбы.

Нравственный закон действует непреложно - и тогда, когда его исполняют, и тогда, когда его преступают или уклоняются от него. Это и есть тот внутренний свод, который скрепляет всю книгу Лазаря Карелина. Так, перед Леонидом Викторовичем из повести "Что за стенами"" встает во весь рост императивный вопрос "Если ты человек..." в ситуации вовсе ие переломной, но критической: женщина идет навстречу Леониду, а другой человек, который ее любит, не любим ею. Все вроде бы просто, женщина права. Но Леонид знает, что от его шага зависит судьба двух очень хороших людей, в чью жизиь ои невольно вторгся. И он уходит из нх жизни, потому что так совесть велит...

А в романе "Землетрясение? (его, кстати, можно назвать эпицентром всей книги) сюжет круто обрывается стихийным бедствием, обрушившимся на Ашхабад в 1948 году. Удар извне, дикая случайность - как это может "р,аботать" на то, что вызревало в романе? Беда есть беда, что тут скажешь" Но дело в том, что за несколько катастрофических секунд ярко, ослепительно ярко вспыхивает скрытая до тех пор сила человеческой любви. И иа неосознанный, инстинктивный героический порыв любви оказался способен Володя Птиции, казавшийся нам иемужест еииым, как-то жалко и покорно смирившимся с ухцдом любимой женщины к сильному, удачливому, побеждающему Денисову. А Денисов столь же неосознанно, инстинктивно бежал. Его любимая, Марьям и Володя Птицин погибли вместе. Денисов спасся. Спасся лн"Ои не задавал себе вопроса "Если ты человек...", не задавал, а получил страшный ответ, смертельный.

"Землетрясение" - роман, помещенный в середине книги, скрепляет весь ее нравственный свод, распространяет поле своего напряжении на предыдущие и последующие ее страницы, на десятки ее героев, иа все драматические "ступени" их духовного роста.

Все они вместе - лицо поколения, плотью от плоти которого является сам автор. Это раздумье, урок и призыв.

СЕРГЕЙ АЛИХАНОВ

ВТОРОЙ ДЕБЮТ

Сначала мы узнали Леонарда Лавлии-ского как литературного критика и почувствовали, что основное его пристрастие - поэзия. Он ие только выказал себя знатоком н тонким ценителем - он заражал любовью к Стихотворному слову. Эта любовь была столь явной, что, думаю, не было большой неожиданностью, когда в печати стали появляться подборки стихотворений самого Леонарда Лавлииского. И понятно стало, что писал он стихи давно, ио до поры откладывал их публикацию: для того, кто начал с критики, такой шаг неминуемо отягощается особой ответственностью.

И вот перед нами первая книга стихотворений Леонарда Лавлииского "Ключ? (изд. "Современник?). Оиа проникнута осознанностью своей позиции, утверждением своей темы. Эта четкость порой полемически подчеркнута, как, например, в стихотворении "Наследство", где поэт противопоставляет себя эстетствующим виртуозам. "Не помазаииик неба, что рифмы бормочет"," говорит ои о себе и раскрьюает смысл наследственной преемственности, которая выражается ие в том, что он такой же "просмоленным степняк" с усами и чубом, как и его донские земляки, а в том, что в сердце грохочет "пугачевская лава", она-то и есть чудо, скрывающееся "в темноте родословной":

Ощущаю на бу

Потаенную метку,

Чем навеки обязан

Клейменому предку.

Тема русской истории, исторической преемствен ностн - основная в книге, благодаря ей стихи, собранные под одной обложкой, стали именно книгой.

Вот в музее под стеклом дружинный меч. Он заржавел. Но совсем ие таким видит его Лавлинский, да и не только меч возникает перед внутренним взором читателя:

Святой земли исконный старожил, Заточенный на совесть перед битвой, Для ратника и зеркалом и бритвой-Он мог служить. Но доблести служил.

Многие стихотворения посвящены' событиям русской истории. Однако одними эмоциями в русской истории много не высветишь - знание ее должно стать жизненным опытом, и лишь потом эТот опыт может воплотиться в образы:

Отрепьев Гришка дерзок и умен, Но путает, увы, цвета знамен... Красотку жаль: натерпится в Кремле. Возможно, по-ипому знаменитой Вошла бы в память Речи Посполитой, Живи себе она при короле...

В книге все время присутствуют любимые автором Степан Разин и Емельян Пугачев. Появляется фигура Петра, слышны орудийные залпы при Азове. В Филях мелькает тень в треуголке. Однако главные герои книги - "люди без имен" - подлинные творцы истории:

Чьи-то ноздри порваны. Чей-то лоб клеймен - Делят славу поровну Люди без имен.

Родная земля Лавлииского - Задоищина. А тот, кто стоял в степи, вдыхая горечь полыни, кого слепил трепещущий на ветру ковыль, кто своими глазами видел размытые водами Дона пласты земли, тот с детства не мог ие волноваться, читая повесть об Ев-патии Коловрате, "Слово о полку Игореве". Сквозное движение собственной жизии поэта и внутренне переживаемой истории создает своеобычную направленность творчества поэта.

Капля крови Стеньки Разина видится поэту иа папахе убитого героя гражданской войны...

На созданном поэтом историческом фоне особый смысл приобретают стихи о Великой Отечественной войне, о детстве, подобном взорванному н повисшему над Доном мосту, стихи об оклеветанном подпольщике-краснодонце, доброе имя которого было

восстановлено только спустя много лет после войны, о найденном в жестяной коробке партийном билете погибшего бойца.

Видение поэта делает естественным скрещение времен и на Бородинском поле. Кажется, что слушаешь спокойную и торжественную тишниу. Но приметы других, относительно недавних боев вдруг рождают чувство тревоги:

На обелисках черные орлы

Не шелохнутся - крылья тяжелы.

Пригорок под некошеной травой

С едва заметной щелью смотровой ?

Другой эпохи безымянный дот

За полем наблюдение ведет.

И понимаешь, что эта священная тишина над полем говорит о многом и для сегодняшнего и для завтрашнего дня.

Строка Лавляиского часто словно несет в себе поговорку. Кажется, что уже слышал ее до того, как прочел: "жил-поживал, а внук пожинал", "Я от родимой ветки живым не оторвусь", "Природы царь усильем всех извилин проникнуть в мысли подданных бессилен".,

При чтении книги невольно остается на слуху частое употребление поэтом дактилических рифм, создающее явственный гул, напевность. Думаетси, что это определенный художественный прием "Лавлин-ский в своих стихах как бы перенимает дактилические окончания у русских былии: "Машет крыльями лебедь вымысла, Чтобы песню в столетия выиесло"; "Под разливами озерными вижу тайный Китеж-град. Где шеломами узорными купола в воде горят". И создается своеобразное звучание книги.

У Леонарда Лавлпнского почти нет лиризма в расхожем его понимании, нет мягкости, полутонов, созерцательного раздумья. Преобладают, суровость, мужественность, целенаправленное усилие:

Поэзия - не вид самогипноза,

А трезвая обдуманность борьбы

И душу обжигающая проза...

И раскорчевка собственной судьбы.

И дело не в том, что при такой установке получаются и яркие, сильные стихи и суховатые. Дело в главном и несомненном: книга Леоиарда Лавлииско-го органична.

Поэтическое творчество всегда было и будет делом личным. Но порою иад удачной книгой, написанной современником, чувствуешь себя ие только читателем, но и иемиожко соавтором. Именно это для читателя ценней всего.

P. S. Рецензия была уже сверстана, когда на прилавках киижиых магазинов появился сборник Леоиарда Лавлииского "Степной ночлег? (изд. "Советский писатель", М. 1980), включающий в себя много новых стихотворении и лирическую поэму о Степане Разине.

ВЛАДИМИР ОГНЕВ

"БЛАЖЕН, КТО ПОСЕТИЛ СЕЙ МИР..."

(аснлий Субботин, выпустивший немало книг стихотворений за тридцать лет работы в поэзии, лет пятнадцать назад стал писать прозу. Эти его "стихотворения в прозе - стихи в рассказах", собранные недавно в большом томе под названием "Роман от первого лица", выпустило издательство "Советский писатель". Почти одновременно был подписан в печать и сборничек стихов В. Субботина в издательстве "Правда".," Читая книги одну за другой, устанавливаешь не только их родство по духу (об этом качестве прозы автора писал К. Симонов - он-то и сбрснил как-то фразу о "р,омане от первого лица?)... Ощущаешь и единство стиля - Субботииу-поэту и Субботину-прозаику "ставил руку, как другим ставят голос", Самуил Яковлевич Маршак. Простота и ясность мысли, боязнь украшений в равной мере характеризуют стихи и прозу. "Невыдуманиость" повествования и "личный" характер сюжетов, стремление запечатлеть "происшествия", случившиеся на жизненном пути с автором, ие имели бы общественного значения и не приковали бы внимание читателя, если бы в "историях", случавшихся с В. Субботиным, не говорила... сама История.

Есть в "Романе от первого лица" главы о писателях, о детстве автора,? я же говорю здесь о главах военных...

"Меньше всего я хотел быть военным писателем"," искренне-доверительио признается В. Субботин. И добрый, приметливый глаз автора то и дело подтверждает его любовь к людям, природе, мирному небу...

"Первый большой город, который я увидел, был Берлин". Удивительное и миогозиачительиое признание! И Берлин, исковерканный гневным огием мести. Войну В. Субботин увидел близко и точно. И разве дело только в том, что детали его стихов и прозы одинаково правдивы в малом своем, но недоступном нефроитовику качестве пристальности ("вода секунды звонкие на стол роняет с круглых темных потолочин", лошади жуют прогорклые концентраты, а смертельно уставшие бойцы спят на банкнотах, подложив под головы мешки с золоты-

7. "Юность" - 6.

97 мп слитками, брошенными немцами)... Точность повествования у В Субботина более высокого ранга.

Есть в каждой вещи выраженье:

Черты народа самого.

На все легла, как отраженье,

Душа единая его В каждой детали - и помимо воли автора - просвечивает величие "р,оковых минут" времени, которое стало судьбой его поколения, его народа. Разве можно "придумать" такое: фронтовой журналист пишет на обороте гранок, экономя бумагу, свои стихи... И остается живое свидетельство истории как бы "на обороте" стиха! В. Субботин рассказывает о старухе, которая умирает в разбитой берлинской квартире, глядя из окна иа собственное изображение в облике "фрау дер Зиг", летящей крылатой женщины на высоком постаменте... С нее лепил немецкий скульптор символическую фигуру победы немецкого оружия... Старуха ненадолго пережила судьбу фашистского рейха.

Не гремит колесница войны.

Что же вы не ушли от погони,

Наверху бранденбургской стены

Боевые немецкие кони"

Вот и арка Проходим под ней,

Суд свершив справедливый и строгий.

У надменных державных коней

Перебиты железные ноги. Это стихотворение пе раз включалось в антологии. Но если есть разница подхода к явлениям действительности между поэзией и прозой, то она в последующем признании автора: коней-то самих не было, ие то, что ног - снесло все залпами "катюш". Поэзия имеет право иа символ. Проза жаждет точности и еще раз точности. Правды во всех деталях.

И тут я хочу сказать о самом дорогом для меня качестве творчества В. Субботина. В известном стихотворении "Эпилог" ои сказал, что многие герои остались неизвестными свету - "как мужество, что мы явили всем. Ему еще названья тоже нету". Через тридцать и тридцать пять лет литература вес явственнее и пристрастнее в восстановлении правды памяти. Это касается, конечно, не одной только фронтовой темы. Но во фронтовой особенно кощунственно говорить полуправду. Дать "название мужеству" народа - долг высокий н не оплаченный до конца. Особенно напряженно вслушиваемся мы сегодня в биение сердец и поэтических строк, обращенных в прошлое, в годы великих испытаний и жертв. Рисуя образ дороги, внезапно перегороженной колючей проволокой тогда, в годы войны, В. Субботин добавляет: "С тех пор живет у меня это воспоминание о войне - как о дороге, перегороженной траншеей". Можно не писать о борьбе за мир, против угрозы новой трагедии для человечества - образ В. Субботина определенен и ясен. Ясен так же, как другой" о сходстве Европы с открытой ладонью человека... Мне дорого чувство совестливости автора. Ои подымает записные книжки и архивы для того, чтобы упавшего с флагом на лестнице рейхстага Пятницкого не считали пропавшим без вести, чтобы Павлов, чьим именем назван дом в Волгограде, был в полной мере вознагражден в памяти народней, чтобы вместо безликих и абстрактных памятников ставились памятники не безымянные - "не символ скорби, а имена, имена вчера живых людей..."

И письма однофамильцев павших героев, членов их семей, которые приводит В. Субботин в одном нз разделов книги," лучшая рецензия на его благородную п чистую книгу.

V НАШИХ КОЛЛЕГ

ГОЛОСА АБХАЗИИ

в

постановлении ЦК КПСС "Оработе с творческой молодежью? (октябрь 1976 г.ь в частности, рекомендуется' распространять опыт литературно-художественных журналов, предоставляющих отдельные номера творческой молодежи.

В этом плане значительную работу проводит и редакция абхазского ежемесячного литературно-художественного и общественно-политического журнала "Алачиара? ("Свет"), которую возглавляет Георгий Гублиа. За все время своего существования журнал (кстати, он ровесник ?Юности" - выходит с 1955 г.) проявляет неизменный интерес к творчеству молодых. Одним из популярных и привлекательных разделов его является постоянная рубрика "Голос молодежи", о которой печатаются произведения молодых и начинающих авторов.

И вот первый номер "Алашара" за 1980 г. целииом отдан в распоряжение молодежи. Самому старшему из авторов 28 лет. Есть только одно исключение - это краткое напутственное слово народного писателя Абхазии И. Г. Папасиири.

В номере опубликованы произведения свыше 20 авторов. В их числе поэты и прозаики, которые уже являются авторами первых инижек, есть и такие, которые делают первые шаги в литературе.

Широк и разнообразен жанровый и тематический диапазон молодежного номера журнала. Здесь опубликовано множество стихов, разных по своей жанровой природе - от пейзажных и лирических до открыто публицистических, гражданских.

Особенно привлекает цикл одного из самых талантливых молодых абхазских поэтов - Рушбея Смыра, которым открывается журнал. Легкость, музыкальность в сочетании с неподдельным глубоким чувством - характерные черты поэзии этого еще совсем молодого, но уже известного в Абхазии поэта.

Молодостью, задором и жаждой позиания жизни, стремлением углубиться в суть явлений и событий пронизаны стихи Вячеслава Читанава, Валентина Ко гониа, Анатолия Лагвилава, Светланы Ладара, Лели Тваиба, Инны Хашба, Людмилы Хибба, Вахтанга Ап-хазоу, Сергея Чхенджериа.

В разделе прозы выделяется повесть "За осенью весна" молодой писательницы, выпускницы Литературного института имени А. М. Горьного Этери Ба-сариа, произведения которой, кстати, печатались и на страницах журнала ?Юность".,

О неудавшейся, но ненапрасной первой любви поведал молодой прозаик Валерий Чолариа своим рассказом "Когда бутон раскрывается". Чувством нежной привязанности к природе, к нашему меньшому брату пронизан рассказ Валентина Дбар "Косуля". Интересен и рассказ Даура Зантариа "Старушка у окна".,..

Стоит также отметить статью молодого абхазского лингвиста Эммы Килба и рецензию молодого критика В. Зантариа на книжку стихов Р. Смыра.

Запоминается одноактная сатирическая комедия Виктора Берзениа "Как Махаид спасся от смерти".,

Журнал предоставил свои страницы и молодым графикам, живописцам. Здесь напечатаны исполненные национального колорита работы художников Ф. Хагба "Семья" и Л. Бутба "Уарада, гуша, уарада..." (мотив абхазских народных песен).

В целом молодежный номер журнала "Алашара" - хороший подарок читателю.

г. Сухуми.

Ш. САЛАКАЯ

9572

МАРК ЛИСЯНСКИЙ

письмо

АЛЕКСАНДРА

На снимке: А Твардовский Фото 1968 г.

Сейчас многие пишут воспоминания о Твардовском. Что пишут имеиио о нем, неудивительно. Ои сегодняшний классик. Еще при жизин Твардовский так воспринимался своими современниками. Он это, безусловно, заслужил прекрасными стихами и поэмами, воистину всенародным "Василием Теркиным", в которых любая строка - его строка. Твардовского всегда можно узиать, даже не в лучших его стихах. И закономерно, что в одии поэтический ряд после Блока, Маяковского, Есенина встало его имя.

Можно сказать, накопилась уже целая литература о Твардовском. Прекрасные страницы посвящены ему Исаковским, Ваишеикиным, Кондратовичем, Залыгиным, друзьями, близкими ему людьми.

Любопытно то, что воспоминания о нем пишут н те, кто ие пользовался ни его дружбой, ИИ даже его вниманием. Более того, среди пишущих о нем есть литераторы, чуждые ему по своей сути. Он их никогда не печатал, будучи редактором журнала "Новый мир", нигде никогда не упоминал н даже открыто высказывался неодобрительно об их деятельности.

Правда, у Твардовского, как у редактора, была такая слабость: он мог напечатать в журнале н ничем не примечательное стихотворение, если оно было ему близким по духу. Тут, как говорил сам Твардовский, ИИ убавить, ни прибавить.

Помню, мие сказала Софья Караганова, заведовавшая отделом поэзии в "Новом мире", что Александру Трифоновичу понравилось мое стихотворение "Друг нам дороже брата иногда".,

Конечно, я очень обрадовался. Мое стихотворение понравилось Твардовскому.

У меня есть стихотворение "Надежда", и в ием такие строки:

...Так живу, надеясь, как прежде,

Что не скоро еще умру.

Что наука сердце заменит

И простит ему все грехи.

Что Твардовский меня заметит

И похвалит мои стихи.

Уверен, так думал ие я одии, а многие поэты. Так это было важно для иас...

Правда, мое стихотворение появилось ие на страницах "Нового мира".,.. Через некоторое время Твардовский еще раз вернулся к стихотворению "Друг нам дороже брата иногда" и надписал сбоку карандашом: "Стихотворение больше годится для книги".,

...Мне вспомнилась одна запись Эмиля Кроткого. Смысл ее такой: поэт был редактором и в двух случаях ие печатал чужих стихов - когда они были очень плохие и когда оии были очень хорошие.

О Твардовском этого сказа! ь нельзя. Ои печатал в журнале стихи близкие, я бы даже сказал, родственные его стихам, его поэтической натуре. Иногда ои делал исключения. Скажем, поместил в "Новом мире" поэму Михаила Луконина "Рабочий день", при этом, прочитав ее, сказал автору: "Цеиы ие было бы твоей поэме, если бы она была написана нормальным стихом".,

Что ж, думается, особенно укорять за такое отношение к чужому творчеству ие стоит Твардовского. Тут сказывались и его позиция в литературе, и собственный поэтический характер, и вкус, и, накопец, право редактора печатать или не печатать по любым соображениям того или иного поэта.

Твардовский был большим авторитетом в поэзии, незаурядной личностью в литературе, и подобное своеволие ему прощалось. Тем более что при

14297?

вгем этом он высоко ценил или отличал таких раз-пых поэтов, СБОИХ современников, как Багрицкий, Ахматова, Маршак, Цветаева, Исаковский, Светлов, Смеляков, Алнгер, Кулешов, Кулиев, Шефнер, Гамзатов, РыленкоЕ, Кугультииов, Ваншенкии...

Многим из них он ие раз и с видимым удовольствием предоставлял страницы редактируемого им журнала.

А неизменно трогательное, ничем ие омраченное отношение к Исаковскому, к его поэзии, дружба, длившаяся от первых незрелых стихов, которые Твардовский принес на суд Михаилу Васильевичу, до СТИХОЕ, получивших всеобщее признание! Их дружба, начавшаяся в Смоленске, ие потускнела в Москве.

Когда Твардовский вышел на сцену Концертного зала имени Чайковского приветствовать Михаила Васильевича по случаю его семидесятилетия, чтобы произнести свое юбилейное слово, зал встал. Александр Трифонович был моложе Исаковского на десять лет. Он как бы прощался с другом, зная, что тот весьма болен.

Случилось иначе. Твардовский ушел нз ЖИЗНИ через три года после этого вечера, на шестьдесят втором году, н Михаил Васильевич горько переживал утрату своего верного друга. До этого дня, печального для русской литературы, из уст в уста передавали: Твардовский смертельно болен. Я в то время был в далеком приморском городе, куда докатилась грустная весть, вошедшая в мое стихотворение:

Город покидают корабли,

На вершинах горных снег не тает,

Серебрятся полюсы земли...

А в Москве Твардовский умирает...

Я пишу о Твардовском не воспоминания. Если бы я вздумал писать о нем воспоминания, то начал бы с такого случая. Твардовский, видимо, любил Сапуны знаменитые московские бани с парной н бас-сенном. Однажды - это было зимой, лет двадцать назад - он после бани вышел бодрый, сияющий, розоволицый, тщательно причесанный. Я в это время сдавал свое пальто в гардеробную. Мы поздоровались. На его лице я заметил что-то вроде удивления, дескать, человек имеет дома ванную, а ходит в Сандуиы. Так как это относилось в той же мере и к нему - он смолчал, но, принимая пальто, сказал ие то гардеробщику, не то мне: "Все грехи свои смыл"," и пошел к выходу.

Я спросил у гардеробщика:

? Знаете ли вы, кто это"

Гардеробщик, провожая подобревшим взглядом высокого и статного Твардовского, весело ответил:

? Как же, как же, Василий Теркин!..

А я про себя повторил две строчки Александра Твардовского, обращенные к его герою - Василию Теркину:

Я забыть того не вправе, Чем твоей обязан славе...

Еще я бы мог вспомнить несколько наших мимолетных встреч в редакции "Нового мира", но существенного впечатления от них у меня ие сохранилось, если не считать последней встречи, незадолго до его ухода с поста главного редактора журнала.

Я вышел из крохотной комнатки отдела поэзии, где оставил свою новую поэму, и столкнулся с Александром Трифоновичем:

" Чем вы нас порадовали"

? Принес поэму...

Он пообещал непременно прочесть поэму, и мы простились.

Твардовский тогда произвел на меня тягостное впечатление. Ои заметно постарел, показался отяжелевшим и рыхлым. Знакомое круглолицее мальчишечье лицо осунулось, резко повзрослело, а голубые с озорной хитрецой глаза погасли, выцвели и рассеянно глядели поверх моей головы.

Передо мной стоял утомленный и грустный человек, а мне ои помнился сильным, уверенным, спокойным.

Я понимал, что ему совсем не до меня, ие до моей поэмы. Ушел я из редакции подавленный и встревоженный, и еще долго перед моими глазами был Твардовский, которого я видел в последний раз.

Ночью мне снился Твардовский. Он вошел в редакцию "Нового мира", в передней, будто бы у себя дома, сиял солдатскую шинель и повесил ее на вешалке, потом не спеша вынул из нагрудного кармана железную расческу, подул иа нее, расчесал волосы на прямой пробор и сказал сбежавшимся сотрудникам журнала: "Ну, здравствуйте!? Его начали тут же фотографировать, ои удивился и спросил: "Братцы, что случилось, почему вы так спешно решили меня увековечить"? Кто-то из сотрудников сказал: "Мы хотим здесь повесить вашу фотографию".,..

Что еще? Еще есть у меня письмо Александра Трифоновича. Мне кажется, оно представляет определенный интерес н не столько для адресата, сколько для понимания Твардовского-редактора, даже Твардовского-поэта, с его твердым и принципиальным отношением к сегодняшней поэзии.

"Дорогой Марк Самойлович!

Вы предполагаете, что стихи Ваши "Памятники" и "Ах, как все спешат оправдаться" не могут быть напечатаны по идейно-политическим соображениям. Я в них ие нахожу ничего в этом смысле "криминального". Но дело в том, что стихи сами но себе, простите меня, так себе. Все, что в них говорится, уже было сказано, и покрепче. И уж заодно отмечу, хоть я не придаю решающего значения рифме (рифма хороша, которая ие фиксируется как таковая), но жаль, что Вы так усиленно налегаете иа "евтушенковскую", нарочито непритязательную рифмовку (ответственно - естественно, сохранить - похоронить, постаменты - аплодисменты и т. п.). Во-первых, нарочитая непритязательность уже не есть непритязательность," такие рифмы невольно фиксируются пусть ие как изысканные, а как слишком уж обедняющие словарь стиха. Во-вторых, и сам Евтушенко, мне кажется, уже отходит от этой мнимой невзыскательности в рифме," ои уже учуял, что это перестало быть "новацией". И, в-третьих, плохая рифмовка обнаруживается прн отсутствии яркого, резкого, значительного содержания, мысли.

Впрочем, обучать Вас уму-разуму Вы меня не просили, и, как говорится, ученого учить - только портить.

Желаю Вам всего доброго.

Будет новое - присылайте".,

Как видите, лично для меня в письме Твардовского нет ничего лестного, даже приятного.

Но разве необходимо вспоминать только то, что льстит нам, возвеличивает нас, когда мы воскрешаем в памяти то или иное событие в нашей .жизни, того или иного человека, встретившегося нам иа пути, тем более, идет речь о поэте такого масштаба, как Твардовский!

Не сразу (меня ие было в Москве) и ответил Твардовскому. Его письмо датировано 4 ноября 1963 года, а я ему ответил 19 декабря этого же года. Я писал Александру Трифоновичу, что главная мысль одного стихотворения: памятники при жизии ставить противоестественно, это все равно, что заживо человека похоронить," мие не встречалась у других поэтов. Да и основная мысль второго стихотворения: ах, как все спешат оправдаться перед совестью, перед собой," не думаю, чтоб была так уж избита.

Вторую часть ответа, целиком касающегося рифмы, мие хочется привести полностью:

"Все остальное в Вашем письме посвящено рифме. У иас с Вами отношение к рифме одинаковое. В этом Вы убедитесь, прочтя стихотворение "Ах, эти рифмы, эти рифмы" на 95 странице книги "Здравствуй", которую я Вам посылаю. Конечно, тут ие без хитрости: уж больно хочется, чтобы Вы заглянули в мою новую книгу.

И еще. Мне кажется, такие рифмы, как "постаменты - аплодисменты", не стоит называть "евтушенковскими". Евтушенко рифмует "куплена - крупные, доме - дольки, солице - сосиы, армию - атомные, работа - походы...". Я открыл его книгу "Яблоко" и взял эти рифмы наугад. Но надо признать, что Евтушенко все-таки обогатил рифму. К сожале--иию, ои малопринципиален и нестрог в своей работе, поэтому возникают рифмы типа "р,абота - походы".,

Что касается меня, то я забываю про всякие рифмы, когда читаю: "Смерть - оиа всегда в запасе, жизиь - она всегда в обрез". А раз оиа всегда в обрез, то и писем длинных не надо бы писать. На сем и кончаю".,

Обыкновенно авторы воспоминаний пишут так, что отсвет знаменитого, или известного, или заслуженного, или просто хорошего человека падает на иих. Что ж, ничего в этом ие вижу предосудительного. Трудно, просто невозможно вспоминать о другом человеке, не касаясь своих взаимоотношений с иим, не касаясь того, что тебя волновало, чем ты некогда жил, дорожил, на всю жизиь запомнил.

Но - это весьма важное, "но" - на такие воспоминания надо иметь право. Вот почему мои краткие заметки о Твардовском я ие называю воспоминаниями...

Просто я думал и думаю о нем. Ои вошел в нашу жизиь. И в мою.

ЕВГЕНИЙ КАРАСЕВ

Маленькие пристани

Обветренные маленькие пристани, покрашенные краской голубой, застенчиво манящие нас издали, покажутся вдруг сказкою самой.

Причалит теплоход ?

мы шумно спустимся,

и перед нами женщины рядком

наперебой предложат пышки вкусные,

душистый мед в бидоне жестяном.

Улыбчиво сидящие на ящиках, глядящие на нас из-под руки, они предложат лапти настоящие и тонкие пуховые платки.

Они заворожат певучим говором. "Откуда!" - спросят. Скажем: "Из Москвы..." Оии нас отоварят помидорами и сливами отменной синевы.

Обветренные маленькие пристани, нисколько вы не сказочные, нет. Но мне светло от взглядов ваших пристальных, молчащих долго теплоходу вслед.

Для столичного жителя все это ново - над молчащей рекой ни дворов, ни колов, ни цепи, ни замка.

Только прутик ольховый вставлен в щелку дверную ?

в избе никого.

Заходи!

Самовар на столе ту опузый. Распали его угли - и он запоет. Отдохни от пути, от намокшего груза, что на плечи давил

Это счастье твое - посидеть, помечтать, и дождаться хозяев, и устроиться здесь иа уютный иочлег. И душой ощутить, как пространство пронзает неожиданно ранний доверчивый снег...

НИКОЛАИ МАЛОВ

"вот он-

ОТЛИТ НА ДИВО

ИЗ ГУЛКОЙ БРОНЗЫ..."

К столетию открытия памятника Пушкину в Москве

Здесь всегда многолюдно: играют дети, отдыхают на скамейках старики, гости Москвы фотографируются у памятника. И спешащий мимо, занятый своими делами москвич обязательно взглянет иа памятник, как бы здороваясь с поэтом, который вот уже сто лет задумчиво стоит в самом центре древнего и юного города.

Вспомним же сегодня историю этого выдающегося монумента.

В 1860 году в связи с приближавшейся пятидеся Той годовщиной Лицея бывшие лицеисты решили поставить памятник Пушкину в Царском Селе. Разрешение было дано. Однако сбор пожертвований (власти уклонились от оплаты будущих расходов) ие принес нужной суммы, и дело заглохло.

Десять лет спустя лицеисты первых выпусков снова начали хлопоты. Был организован "Комитет для Сооружения памятника", довольно скоро собравший достаточную сумму пожертвований. Лицейский друг Пушкина адмирал Ф. Ф. Матюшкии предложил поставить памятник в Москве, где поэт родился, провел детство и часто бывал в зрелые годы, которой ои посвятил много прекрасных строк. Вот эти каждый знает наизусть:

...Москва, как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!..

Московские власти благожелательно отнеслись к предложению и наметили два места: либо конец Тверского бульвара, где ои выходит на Страстную площадь, либо иа противоположной стороне площади, у монастыря, стоявшего там, где теперь высится кинотеатр "Россия".,

Комитет остановился на первом предложении.

В 1872 г. объявили первый конкурс на проект монумента. Из пятнадцати поступивших проектов ни один ие был отобран; несколько проектов получили поощрительные премии, в том числе и работа молодого скульптора Опекушина.

Тут же организовали второй конкурс; на него поступило девятнадцать моделей. И снова ни одна ие была одобрена. Большинство проектов были очень сложны, перегружены условными фигурами и ненужными украшениями. Отобрав два лучших проекта (Опекушина и Забелло), руководители конкурса предложили этим художникам еще раз переработать свои модели и организовали соревнование между ними, завершившееся в 1875 г. победой Опекушина: его окончательный проект отличался простотой и высоким мастерством исполнения.

Александр Михайлович Опекушин родился в 1838 г. в деревушке Свечкиио, на левом берегу Волги, недалеко от Ярославля. Его отец, крепостной крестьянин, работал лепщиком иа петербургском бронзолитейном заводе Когуиа. Он определил сына, с детства проявившего художественные способности, в мастерскую известного скульптора Иенсена. После трудных годов учения и работы, в 1859 г. Опекушин откупился от крепостной зависимости. Известный скульптор Микешин, возглавлявший работу над громадным памятником тысячелетия Россин в Новгороде, поручил Опекушину изготовление одной из основных фигур - скульптуры Петра Великого н остался очень доволен выполнением заказа.

Затем под руководством того же Мнкешииа Опекушин участвует в создании памятников адмиралу Грейгу (в Николаеве) и Екатерине Второй (в Петербурге). В 1872 г. за большую статую Петра Опекушин получает звание академика скульптуры.

Памятник Пушкину был первой самостоятельной большой работой Опекушина, сразу выдвинувшей его в число лучших мастеров России.

Позже Опекушин создал еще три памятника Пушкину (в Петербурге, Кишиневе и Остафьево - имении Вяземского под Москвой) и превосходный памятник Лермонтову в Пятигорске. Но все они, как и другие работы Опекушина, уступают московскому памятнику. В советское время престарелому Опекушину была назначена пенсия. Скончался он в 1923 г. в родных местах, где н погребен на погосте села Рыбницы. На гранитной плите надгробного памятника высечена скромная надпись:

"Скульптор - академик Опекушин Александр Михайлович.

1838 - 1923". Вблизи кладбища - школа имени Опекушина и небольшой памятник ему.

Но вернемся к пушкинскому монументу. Скульптор работал над окончательной моделью еще четыре года. После утверждения фигуры царем она была выставлена для всеобщего обозрения в Петербурге, затем отлита нз бронзы на том заводе Когу-на, где когда-то работал отец художника, и в конце 1879 г. отправлена в Москву: здесь приглашенный Опекушиным архитектор И. С. Богомолов сооружал гранитный пьедестал.

Открытие памятника было назначено на 26 мая 1880 г." день рождения Пушкина (по старому стилю). Но в связи со внезапной смертью императрицы и объявленным трауром открытие пришлось перенести на 6 июня. Случайно эта дата (по новому стилю) соответствует дню рождения поэта.

Предшественниками пушкинского мемориала были памятники писателям Ломоносову в Архангельске, Карамзину в Симбирске, Крылову в Петербурге. Но открывали нх без особенных торжеств. А открытие пушкинского памятника превратилось в одно из крупнейших событий русской культурной жизии восьмидесятых годов.

На рисунке вверху: Открытие памятника Пушкину Июнь 1880 года. (Журнал "Всемирная иллюстрация?).

На стр. 102 фото И. БОРИСОВА.

На торжествах присутствовали почти все известные писатели н другие деятели культуры. Не было лишь Льва Толстого - противника всяких юбилеев да больных Гончарова и Салтыкова-Щедрина:

ВперЕые в России такое торжество было посвящено ие полководцу или государственному деятелю, но художнику СЛ0ЕЗ.

Предоставив общественности сооружать памятник (не дав иа него ни копейки), власти ие очень вмешивались и в организацию торжеств. Однако московский оберполицеймейстер предписал всем приставам: "Ввиду предстоящего съезда в Москву... к празднеству по случаю открытия памятника Пушкину как представителей литературы, так и других лиц, и необходимости иметь о них ближайшие сведения, ежедневно (с 1 июня по 7 июня) доставлять оберполицеим истеру сведения о всех лицах, прибывающих в гостиницы и меблированные комнаты, а также внимательно следить за всеми обывательскими домами, где группируется обывательская молодежь и куда могут прибывать и укрываться подозрительные лица, и иметь за ними строжайшее наблюдение".,

Проведение торжеств было поручено Обществу любителей русской словесности. Незадолго до начала торжеств оио обратилось в городскую Думу с просьбой о денежной помощи. Дума согласилась, но потребовала, чтобы прием делегаций происходил в здании Думы, и решила дать обед для депутатов, приехавших иа торжества. Кто-то из членов Думы предложил вместо обеда учредить стипендию для получения образования одним из нуждающихся потомков Пушкина. Предложение отклонили, "так как иг было сведений о нуждающихся потомках Пушкина". Стоимость обеда была относительно велика (2000 руб.) - все сооружение памятника стоило 90 ООО руб. а иа покупку сочинений Пушкина для раздачи учащимся городских школ Дума истратила всего 317 рублей.

Торжества начались 5 июня приемом делегаций (их было 106 - число, иевидаииое в те времена), кратким отчетом академика Я. К. Грота о работе Комитета по сооружению памятника и сообщением о многочисленных приветственных телеграммах.

С нюня, в день открытия памятника, гости присутствовали на обязательной в те времена церковной службе в Страстном монастыре. Затем перешли на площадь, где с памятника было снято покрывало; член Комитета Корнилов передал монумент Москве, а городской голова С. М. Третьяков принял памятник; затем состоялось возложение многочисленных венков и прохождение делегаций.

Вся Страстная площадь была заполнена людьми. Любопытные платили десятки рублей за место иа балконе или у окна домов, окружавших площадь.

На открытии присутствовали все дети Пушкина: старший сын Александр, полковник, герой освободительной балканской войны; второй сын, бывший военный, Григорий; дочери Мария и Наталья; были приглашены и многочисленные члены их семей - сохранился с бс вениоручио написанный А. А. Пушкиным список родственников, желающих присутствовать на торжествах.

В связи с открытием памятника Александр Александрович Пушкин, хранивший у себя (как старший в роде Пушкиных) рукописи отца, передал их в рукописный отдел Румяицевского музея (ныие отдел рукописей Библиотеки имени Ленина). В настоящее время этот бесценный дар, как и все остальное рукописное наследство Пушкина, хранится в Пуш-кийском доме Академии наук СССР в Ленинграде.

На торжествах был и А. М. Опекушин, глубоко взволнованный размахом торжеств и восторженным приемом, оказанным памятнику.

В течение 6, 7 и 8 нюня в Университете и в Колонком зале Дворянского собрания (ныие Дом союзов) происходили торжественные заседания, где с речами выступали виднейшие деятели русской культуры. Многие нз иих вместе с известными артистами читали произведения Пушкина; лучшие музыканты исполняли пьесы, вдохновленные гением Пушкина; звучали и стихи, по священные поэту.

Писатель А. Амфитеатров, юношей бывавший на этих заседаниях, вспоминал в 1931 году: "Мие просто как-то жутко вспоминать эту эстраду, где рядом, бок о бок, сидели Тургенев, Достоевский, Писемский, Островский, Майков, Полонский, Аксаков, Глеб Успенский, П. И. Чайковский, Н. Г. Рубинштейн, профессора Тихоиравов, Чупров, Ключевский и фигуры еще сравнительно второстепенного значения..."

В историю русской литературы вошли пушкинские речи корифеев русского художественного слова - Тургенева и Достоевского. Оба оратора, каждый со своей точки зрения, признавали громадные заслуги Пушкина - создателя русского литературного языка и русской художественной литературы, оба назвали его национальным поэтом.

Во время торжеств была организована пушкинская выставка, где впервые собрали материалы о поэте, его родных и друзьях. Следом этой экспозиции остался большой "Альбом пушкинской выставки".,

Современники высоко оценили опекушииский памятник. Так, знаменитый скульптор Антокольский, чей проект не был принят, увидя окончательный вариант Опекушина, писал, что "народ иашел своего ваятеля". Тургенев восхищался памятником; известный критик Стасов назвал его превосходным.

В революционные дии 1917 года памятник был украшен красными лентами, около него происходили многочисленные митинги.

В 1941 году над памятником висели аэростаты воздушного ограждения столицы. Был выпущен плакат с изображением памятника, воинов, проходящих мимо него на фроит, и пушкинскими строками:

Страшись, о рать иноплеменных!

России двинулись сыны;

Восстал и стар, и млад: летят на дерзновенных, Сердца их мщеньем возжены.

В 1950 г. когда Страстного монастыря уже ие существовало, памятник был перенесен иа другую сторону площади, где и стоит в настоящее время.

При этом фигура Пушкина повернулась к югу, к солнцу.

В связи с передвижкой памятника небезынтересно вспомнить, что предложение переименовать площадь Страстного монастыря в Пушкинскую было сделано городской Думой еще в 1899 г. к столетию со дия рождения Пушкина. Только через четыре года пришел ответ от министра внутренних дел: ".,..было принято во внимание, что Тверская площадь в среде местного населения носит также весьма распространенное и вошедшее во всеобщее употребление название "Страстной площади" и "Площади Страстного монастыря".,.. ввиду чего присвоение этой площади предположенного названия "Пушкинской" было бы "неудобным". Переименование "стало удобным" лишь при Советской власти.

Веселое имя Пушкин и ныне объединяет людей, а произведения поэта остаются непревзойденными образцами, воспитывающими в нас любовь к правде, добру и красоте.

ЛЕВ ФИЛАТОВ

Был среди авторов самого первого номера нашего журнала.

ИГРА

ФУТБОЛОМ

Рисунок В. ДУБОВА.

дин молоденький тренер, только-только прошедший курс футбольных наук и скромно начавший с третьих ролей, начитанный и любознательный, знакомясь со мной, бойко произнес: "Я всегда читаю, что вы пишете, и, по-моему, вы - за игрока". Его заявление показалось мне удивительным, и я спросил: "А разве есть такие, кто против"" Мой собеседник смешался и опустил глаза. Он, как видно, еще ие поднаторел в спорах, еще не был уверен в себе, как теоретик.

А я не раз вспомннал его слова, и они уже не казались мне удивительными. Быть может, и не придавая большого значения этим словам, молоденький тренер тем не менее коснулся темы большой важности и, я бы сказал, большой спорности. О том и пойдет разговор.

Люди футбола словоохотливы. Точь-в-точь, как записные болельщики, только, может быть, на тон ниже, они по горячему следу обсуждают вчерашним матч, перебирают эпизоды из сыгранных давно, с горечью и вздохами ведут долгие дискуссии о причинах спада в нашем футболе, исследуют во всех тонкостях, как меняется игра с течением времени. Это вовсе не досужие, а необходимые разговоры, ибо футбол, будучи по природе своей вечным, незатихающим спором в планетарном масштабе, требует, так сказать, всестороннего осмысления. И все более настоятельно требует. Неспроста же иа каждом шагу слышишь и читаешь, как нечто само собой разумеющееся,

что футбол становится все более интеллектуальным.

Но в последние три-четыре года характер разговоров тех, кого мы привычно и уважительно именуем футбольными специалистами, круто изменился. Если в их обществе окажется человек со стороны, так называемый простой болельщик, пусть даже и с высшим образованием, ему придется изрядно напрячься, чтобы уловить, о чем идет речь. Он почувствует себя как бы среди научных работников, непринужденно козыряющих такими терминами, как алгоритм, модель игрока и модель игры, структура, пространство, коалиция, анаэробная и аэробная тренировки, функциональная подготовка, технико-тактические элементы и многое другое в том же роде. Если же этот человек со стороны попытается вклиниться в разговор и по простоте душевной задаст свои првмые непритязательные вопросы, ие дающие ему житья, то на него скорее всего посмотрят с жалостью, как на отсталого, а если и ответят, то снисходительно, сквозь зубы.

Почему же футбольный лексикон, прежде общедоступный, вдруг так усложнился, стал мудреным" Что произошло, какие явления тут отразились" Это тем более любопытно, что сугубо научный стиль истолкования футбола приняли далеко не все, иные относятся к нему иронически, считая его пустопорожним умствованием, мнимым глубокомыслием, которое уводит в сторону и даже опасно. Правда, эти "д,алеко не все" не рискуют выступать открыто, как мне представляется, из опасения прослыть ретроградами: у новой моды, как известно, всегда большая сила. Мало того, некоторые, внутренне протестуя против новаций, на словах их поддерживают, зная, что нынче это признак хорошего тона.

Однажды на совещании выступал известный тренер, нз пожилых. Он говорил просто и дельно. Но в какой-то момент достал из кармана листок, нацепил очки и стал читать нечто такое, что своими словами изложить был не в силах. Прочитал, доказав аудитории, что и он не лыком шит, спрятал листок, снял очки, облегченно перевел дух и завершил выступление, как начал, просто и дельно. Зная людей, близких этому тренеру, я спросил одного из них, работаяка института физкультуры: "Не ваше ли сочинение было зачитано"? Он кивнул и слегка развел руками. Жест был очевиден: "Как же без этого"!?

Я отдаю себе отчет в том, что для журналиста было бы самонадеянностью пытаться рассудить и развести стороны, противостоящие в этом приглушенном споре, и в конце поставить самодовольную точку. Таких претензий у меня нет. Просто скопились и прибывают разного рода вопросы и иедоуме-няя, и грозят стать затором, пробкой, если продолжать стыдливо отводить от них глаза. Просто уже невозможно не обозначить эти вопросы, поскольку и футболу лучше, если все откровенно. Тогда легче надеяться, что тайные, подспудные несогласия и неясности перестанут нарушать то единство взглядов и усилий, которое совершенно необходимо нашему футбольному миру, и без того переживающему трудные времена.

Все давно согласились с тем, что футбол стал сложнее, чем был. Это умозаключение вывели вовсе не люди, принадлежащие к футбольным кругам, которых можно было бы заподозрить в намерении придать своему занятию лестный для их самолюбия иоск. Это ясно любому, даже не слишком искушенному зрителю, это видно на глаз, без каких-либо специальных проб, тестов и исследований.

В футболе, как и во всем спорте, наперегонки ведутся напористые поиски скрытых, не выявленных сил, расширяются знания о тренировке, изобретаются способы, как наверняка приводить команды в полной боевой готовности к наиболее ответственным, "пиковым" матчам, как достигать того психологического состояния, при котором игроки все вместе в равной мере испытывали бы острую жажду победы.

Заметно изменился облик самой игры. Она ведется быстрее, решительнее, резче, даже, может быть, грубее, с нескрываемой эмоциональностью. Тактические схемы, прежде соблюдавшиеся неукоснительно, потеряли свою власть и существуют лишь в общем виде, как исходная, элементарная необходимость, как подобие стартовых колодок у спринтеров, от которых полагается оттолкнуться, чтобы вырваться на простор. Но, с другой стороны, команде нельзя же вести себя на поле по наитию, как бог на душу положит, значит, организация игры, уйдя от схемы, приобрела более тонкий, завуалированный вид, стала умнее, хитрее, разнообразнее, как выразились бы любители новейшей терминологии - вариативнее.

К слову говоря, в прежние годы было проще сделать выбор игроков в сборную. Тренер мог составить список кандидатов на каждое из одиннадцати мест и отобрать согласно своему вкусу лучших, будучи уверенным, что любой из футболистов знает свою игру иа этом месте и сделает все, что от него требуется, согласно общепринятым тактическим правилам. Теперь же тренер должен быть наделен воображением, ему полагается предвидеть способность игроков вести игру сообща, легко понимая друг друга, меняясь местами и находя всякий раз оригинальные решения.

Все это так, все это в духе времени, нет ничего удивительного, что старая игра испытывает на себе влияние прогрессивных начал, можно только порадоваться ее восприимчивости к благотворным переменам.

И уж коль скоро упомянуты перемены, нельзя ие припомнить наш прежний, я бы сказал, парадоксальный опыт в приноравливании к ним. Не буду трогать седую старину. Скажу об удивительных вещах, творившихся в пору, когда весь мир перешел к игре с четырьмя защитниками. У нас эта тактика исследовалась вдоль и поперек, читались лекции, велись дискуссии на конференциях и в печати. Теоретическая мысль била ключом. Но только команды наши, и клубные и сборная, неведомо почему долго еще играли по-старому. А когда решились наконец перестроиться, выяснилось, что главные соперники успели пойти дальше.

Скажу и о поветрии оборонительного футбола, на какое-то время заполонившего стадионы многих стран. У нас этому поветрию давали словесный отпор, его разоблачали и клеймили, объявляли, и вполне резонно, несвойственным для футбола нашей страны, взращенного в духе смелости и самоуважения. А тем временем на поле команды, в том числе и сборная, все откровеннее замыкались в крепостях, изменяя самим себе, ио зато следуя моде. Уже мир справился с этим поветрием, переболел им, уже повсюду вновь расцвела активная, острая игра, а наши футболисты все еще прятались, опасливо выглядывали из бойниц. Этой более чем странной несамостоятельности не в последнюю очередь обязана наша сборная тем, что потеряла свое место среди ведущих на чемпионатах мира и Европы.

Ну так, может быть, теперь, когда почти полиостью сменилось тренерское поколение и в командах место у штурвала заняли выпускники Высшей школы тренеров, образованные, делающие ставку на научный подход к футбольному делу, прежние заблуждения уже не грозят и поступательное движенис нам гарантировано" Предполагаю, что именно так должен поставить вопрос читатель, дойдя до этого места моих заметок. Уж как было бы приятно начертать легкое "д,а" и перейти к перечислению достоинств новых футбольных методов. Но должен признаться, что у автора есть свои встречные вопросы, ие позволяющие спешить с утвердительным ответом.

Видимо, прежде всего полагается сказать о тех вещах, которые ни в коем разе ие должны вызывать сомнений. Когда данные науки кладутся в основу тренировочных программ, медицинских наблюдений, педагогического влияния, когда базы, где занимаются футболисты, оснащаются оборудованием как для спортивного труда, так и для восстановления сил, когда командам в качестве обязательных подразделений придаются бригады научных работников," это, вне всякого сомнения, шаг вперед. Не беда, что не все получается, что далеко ие все как следует опробовано и осмыслено, надо же быть справедливым и видеть, что это только начало.

Немало уважаемых людей славно потрудились во имя футбола в прошлые десятилетия. Онн располагали обширным личным опытом, развитой интуицией н в меньшей степени точными знаниями. Те из иих, кто был наделен тренерским даром, накапливали постепенно свон профессиональные секреты, о которых мало кому было ведомо, и добивались незаурядных успехов в турнирах. Специальность тренера выглядела таинственной. А рядом с одаренными людьми подвизались кто угодно - недоучки, искатели легкой жизни, ловкачи. Тренеров вечно не хватало, и любые шли нарасхват. Примитива и невежества вокруг футбола было нагромождено гораздо больше, чем того заслуживала эта популярная в народе игра.

Когда теперь видишь молодых тренеров за книгами, за рабочими дневниками, возле видеомагнитофонов, где записывают не только матчи, но и тренировки, читающих доклады о своих командировках в клубы разных стран Европы и о собственных изысканиях, то просто сердце радуется. Невольно думаешь о том, что вот на глазах нарождаются люди, которые все вместе со временем, вполне возможно, завоюют себе право именоваться футбольной интеллигенцией. И ничего удивительного: если интеллектуальный футбол, то и конструировать его футбольной интеллигенции.

Если же я сказал об этом в будущем времени, то не потому, что футбол наш, в котором они работают, сегодня не в чести и крупно задолжал своей аудитории. По моим наблюдениям, тренерской молодежи, проделавшей стремительный маршрут: футбольный газон, парта, тренерский штурвал," пока в большей мере свойственно удовольствие от приобретенных познаний, чем прочное и спокойное умение ими пользоваться. Отсюда некоторая заносчивость и переоценка своих сил, упрямое следование какой-либо приглянувшейся "методе" и отрицание всего другого и даже то щегольство школьной терминологией, о котором я упоминал. Все это можно было бы извинить, посчитав издержками молодости. Но обозначились уже и некоторые реальные опасные перехлесты.

Создается впечатление, что научный подход, так сказать, на радостях распространяется сейчас на всю жизнь игры, где надо и где ие надо. Моделируются и программируются не только распорядок года и тренировочный цикл. Заодно вычисляются модели игроков, какими они должны быть по мысли того нли иного тренера, модель игры, какою она обязана выглядеть опять-таки по представлению тренера. Право, это что-то вроде того, чтобы футбольное поле объявить шахматной доской, игроков - фигурами, а тренеров - гроссмейстерами.

Я намеренно упомянул выше о том, как в сравнительно недавнем прошлом наша футбольная мысль не раз уже оказывалась либо несамостоятельной, либо без разбора приверженной модам, либо отставала, и всегда это наносило ущерб делу. Теперь очередной вопрос: правомерно ли увлечение тотальным научным подходом к футболу, способен ли во всех случаях восторжествовать математический склад ума тренера, соблюдается ли чувство меры"

Я приведу выдержки из книги Бориса Андреевича Аркадьева Т к ка футбольной игры", которого я не побоюсь назвать футбольным философом. Книга написана тридцать лет назад, в ней, по словам автора, "г,оречь ошибок, поражений и неудавшихся экспериментов, радость достижений и побед стоят за каждой строкой".,

"Поскольку способности игроков очень различны и в своем противопоставлении друг другу часто дают непредвиденный или переменчивый результат - возможность игры по точно разработанному "г,рафику" движения мяча и игроков возможна лишь в общих чертах. Индивидуальное многообразие игроков является именно тем обстоятельством, которое пе позволяет комбинации из численного соотношения сил, пространства и времени стать математическим законом игры и сохраняет за ней все неожиданное и всегда новое, что свойственно всякой творческой деятельности человека".,

Еще две фразы. "Система игры - продукт коллективного творчества игроков и тренеров. Обычно игроки начинают, а тренеры завершают этот процесс".,

Это писал человек в зените своей тренерской славы, в ту пору, когда руководимые им команды "Динамо" и ЦДКА шесть раз выигрывали чемпионское звание. Он внес тогда очень много своего в игру, пользовался по праву репутацией новатора. Однако, как видим, он был преисполнен уважения к индивидуальности игроков, считал нх соавторами, даже отдавал им право "первого хода", видел в футбольной игре родство со всякой творческой деятельностью, предостерегал от упований на "г,рафики" в "математические законы". Между тем в те годы еще только начинался отход от системы "д,убльве", жесткой и тесной. Хочу, кстати, обратить внимание на простоту выражений Аркадьева, что всегда вернее свидетельствует о проникновении автора в суть предмета, чем усложненный сверх меры, вроде бы ученый язык.

В этой книге, являющейся фактически учебником, Аркадьев счел необходимым называть фамилии игроков. Он, например, писал: "Исключительно широкую маневренную игру показывали Сергей Соловьев из московского "Динамо" и Борис Пайчадзе из тбилисского "Динамо", игравшие, однако, в совершенно разных тактических планах". Константина Бескова Аркадьев называл наиболее ярким представителем ?центра" новой формации, играющего комбинационно, отступая в глубину поля. В этих коротеньких отзывах легко почувствовать, что тренер Аркадьев отдавал должное всем трем сильным центрофорвардам, хотя каждый нз них играл по-своему, и тем самым признавал за ними право на самостоятельность, право творить игру.

Другой наш выдающийся тренер, хоккейный, Анатолии Владимирович Тарасов, автор многих книг, кандидат педагогических наук, изобретатель тактических вариантов и способов тренировки, слывший в работе человеком до крайности жестким и самолюбивым, тем не менее прн каждом удобном случае в самых превосходных степенях расхваливал своих игроков - А. Рагулина, А. Фирсова, В. Харламова, В. Старшинова В. Давыдова, Б. Майорова... Конечно же, им руководила признательность за "соавторство", понимание того, что только заодно с игроками тренер в силах вести игру вперед.

А в наши дни все чаще слышишь слово "модель" и все реже фамилии мастеров...

И не потому ли так много появляется теперь игроков, одинаково выполняющих усредненную футбольную работу, и все меньше личностей, ни на кого не похожих, таких, как Э. Стрельцов, В. Мунтян, Д. Кнпнани, О. Блохин, В. Онищенко" А ведь, кроме всего прочего, и зрнтелн ценят игрока - фигуру, героя, их тянет встретиться с ним лишний раз. А иет такового, так и не тянет на стадион.

Совсем еще недавно любой тренер сборной знал, что в его распоряжении есть шесть-семь так называемых бесспорных игроков, к которым ему предстоит приплюсовать еще нескольких. Сейчас эта арифметическая задачка усложнилась до предела: приплюсовывать не к кому, разве что О. Блохин да юный В. Хидиятуллин не вызовут больших разногласий.

В последние годы мне приходилось частенько наблюдать за нашими юниорскими командами. В инх то и дело мелькали ребята, конечно, еще не "звезды", но уж, во всяком случае, "звездочки", норовившие как-то по-особому выразить себя на поле. Потом онн переходили в общество мастеров, и было видно, как им трудно дается право на утверждение СЕоего футбольного "Я". Назову хотя бы В. Бессонова, В. Петракова, С. Болтачу, В. Глушакова, О. Тарана.

А тем временем среди бесчисленных задач "по развитию футбола" с тревогой прозвучала и такая: "выращивать высококлассных мастеров!". Признаться, глагол "выращивать" как-то не воспринимается в этом контексте, хотя потребность определена верно. Быть может, точнее было бы выразиться, что необходимо всячески развивать обнаруженную в молодом футболисте искру божию и, набравшись терпения, позволять ему (конечно, корректируя, советуя и воспитывая) проявлять свои сильные стороны при понимании и поддержке партнеров.

Всего год назад многих удивляло, что многоопытный и требовательный тренер "Спартака? К. Бесков, с которым сейчас связаны наши олимпийские надежды, настойчиво отдает место в основном составе юному, казавшемуся с трибун тростиночкой, Феде Че-ренкову. А мальчик набирал силенку и мало-помалу привлек к себе симпатии зрителей затейливой манерой игры, какой-то своей радостной увлеченностью, желанием прн каждом соприкосновении с мячом сотворить что-то новенькое. И прн этом он оставался верен командной игре. Не берусь судить, как далеко пойдет Черенков (хочется верить, что далеко), но пример с ним хорошо иллюстрирует, как в принципе должна решаться упомянутая в предыдущем абзаце задача.

Легко представить, как заманчиво для начинающего свею карьеру тренера сделать то, что никому до него не было под силу: взять и вывести всеобщую формулу игры. Такую формулу, которая позволяла бы предопределить все движение на поле. Формулу безошибочного, единственно правильного, обеспечивающего искомый результат футбола. Осуществимо ли это" Не заведут ли такие умозрительные модели, опирающиеся иа заманчивые по своей геометрической доказуемости расчеты, в беспроигрышный, но и б выигрышный тупнк? Интересен лн окажется матч: модель на модель" Останутся ли при этом самовыражение игрока, неповторимость таланта, импровизация, духовное начало, все то, чем более всего дорожит зритель, которого не так уж и волнуют конструктивные изыски" Спору иет, игра хороша, если она разумно организована (но не заорганизована). И вдвойне хороша, если видишь на поле не просто послушных исполнителен чьей-то воли, а таких игроков, которые то н дело на глазах стадиона создают единственные в своем роде футбольные шедевры. Все лучшие команды мира представали перед нами именно такими.

Я обещал назвать вопросы и недоумения, которые накопились в последнее время, о которых много, но приглушенно говорят. И называю их. Может быть, ие все. Может быть, недостаточно "научно" выражаясь. Знаю одно: их ни в коем случае нельзя замалчивать.

Однажды по радио я слышал, как известный актер в ответ на предложение рассказать что-нибудь забавное, сообщил следующее: "Снимался эпизод фильма - охота на волка. Когда выпустили волка, борзые испугались и не побежали за иим. Тогда кинули кошку, и стая помчалась. И съемка удалась". Мне стало досадно и грустно. Фильм я помнил и знал, что отныне уже ие смогу посмотреть его вновь с прежним удовольствием. Все-таки вряд ли следует так неосторожно обращаться с искусством.

Вот и еще один, теперь уже последний, вопрос: "А к футболу, великому спортивному зрелищу, разве не обязательно подходить бережно, уважая его изначальное, проверенное временем правило - 1, что он - игра людей"?

Футболу век с лишним. Это много, особенно, если принять во внимание, что игроку дано блистать считанные сезоны я смена поколений постоянна и неотвратима. Но эта смена в то же время и не так уж и заметна, потому что идет постепенно, год от года, и благодаря этому что-то в футболе остается незыблемо, переходит от покидающих поле к выбегающим на иего впервые, как путеводная нить, как цепь, незримо и прочно связующая разные времена. Мне не хотелось бы пускаться в рассуждения об этом ?что-то". Не сомневаюсь, что каждому, чья душа лежит к. футболу, ведома непроходящая власть этой игры, независимая от воли ее постановщиков, конструкторов, распорядителей и истолкователей. Эта власть непоколебима; футбол с иею появился иа свет, она сопровождает его и хранит, от нее более всего зависит его благополучие. И есть лн право не брать ее в расчет" Не ошибется ли тот, кто приравняет футбол к узкой, послушной спортивной дисциплине, которую позволительно вертеть как угодно" И ие должен ли образованный тренер иметь широкий взгляд на вещи и считать своей высшей обязанностью, пусть и не внесенной в его деловые бумаги, попечение и вечную тревогу о том, чтобы футбол смотрелся, задевал за живое, восхищал, удивлял" Иначе для чего же воздвигнуты чудеса современной архитектуры - стадионы-стотысячни-ки, для чего регулярный телевизионный футбольный репертуар?

Пусть все вновь открытое, найденное, изобретенное служит футболу. Как говорится, на здоровье! Лишь бы оно, это новое, не покушалось на таинство спектакля на зеленой арене, который все-таки, как ни крути, взывает к нашим чувствам, а не к нашим познаниям в области самых уважаемых наук. Никто не станет возражать, чтобы этот спектакль ставился по всем наиновейшим правилам, все понимают, что любое ремесло опирается на свои секреты. Но лишь бы спектакль был и его не тщилнсь бы подменять на поле диссертационным диспутом об этих самых секретах ремесла!

ГР. ГОРИН

Первый фельетон "Дискуссия?

напечатан в ?Юности" - 5 за 1960 год.

ИСПОВЕДЬ ГРАЖДАНИНА В.

Рисунок В. МЕДЖИБОВСКОГО.

Мои муки начинаются с самого утра. Чуть свет сосед включил радио. Еще сквозь сон слышу: ".,..В НИЖНЕВАРТОВСКЕ ДАЛА НЕФТЬ НОВАЯ СКВАЖИНА..." ".,..БУЛЬДОЗЕРИСТЫ ТРЕСТА "ТУРГАЙВОДСТРОЙ? ОБНАРУЖИЛИ В ТУРГАЙСКОЙ СТЕПИ БИВЕНЬ МАМОНТА..." "В РЕЙКЬЯВИКЕ ОТКРЫЛСЯ СЪЕЗД КАРДИОЛОГОВ..."

Все! Я запомнил! Навсегда! Пройдут годы, а я буду помнить про Тургайскую степь и про кардиологов. В этом мое несчастье. Моя голова - бездонный сейф. Клади туда, что хочешь, все сохраню. Даже при пожаре и наводнении... "ДВА НОВЫХ МЕСТОРОЖДЕНИЯ МЕДИ ОТКРЫТЫ В ИНДИИ..." Запомнил! Зачем, не знаю... Какое мне, собственно, дело до ихней меди" ".,..В АНГЛИИ НА КАЖДУЮ ТЫСЯЧУ ЖИТЕЛЕЙ ПРИХОДИТСЯ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ И ОДНА ДЕСЯТАЯ НОВОРОЖДЕННЫХ..." При чем тут я? Я в Англии ие был. И что такое "одна десятая новорожденного"? Где она у него располагается? Не знаю, но запомнил... Это называется "поток информации". Я роде плотины на пути потока, моя голова - турбина, она начинает крутиться.

Ходил в поликлинику. "Врач," говорю," помоги, дай таблетки, чтоб не запоминать". Он говорит: "Нет таких!? "Эх вы," говорю," склероз лечите, а у которых наоборот - память лошадиная, тем что ж, мучиться, да??

Слегка одуревший, иду завтракать. Вся семья пьет чай, листает газеты... Понавыпнсывали на мою голову...

"В ГОНДУРАСЕ ПРОНЕССЯ УРАГАН ?ФИФИ".,.." "У ЖИТЕЛЯ ПЛОВДИВА ГЕОРГИЯ ВАСИЛЕВА ОБНАРУЖЕНО ЧЕТЫРЕ ПОЧКИ. ВАСИЛЕВ ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ХОРОШО..." Зачем я это прочел" Чего мне теперь с этим делать" Если Василева почки не беспокоят, за что я должен страдать".,.

Еду на работу. В метро тесно, и все читают. Стою с закрытыми глазами. Но долго не простоишь, обязательно толкнут, и сразу...

"В ОРАНЖЕРЕЕ ЦЕНТРАЛЬНО ГО БОТАНИЧЕСКОГО САДА СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ АКАДЕМИИ НАУК ЗАЦВЕЛ БАНАН. В СИБИРИ ЭТО ПЕРВЫЙ СЛУЧАЙ. ЗА ЦВЕТЕНИЕМ НАБЛЮДАЮТ УЧЕНЫЕ..." Почему этот парень с "Вечеркой" встал рядом? Я нервничаю. Я теперь буду думать об этом банане и волноваться, как бы его спьяну не съел сторож ботанического сада Сибирского отделения Академии наук...

С тяжелой головой прихожу иа работу. Есть работы - отдых, сиди где-нибудь в обсерватории, смотри иа звезды, радуйся... Моя работа - сплошная нервотрепка: я продаю телевизоры, я, что называется, "р,аботаю с людьми".,.. Вот они уже толпятся у дверей, вот стучат, вот ворвались в магазин... Господи, ведь не колбасу продаем, не хлеб насущный - ящики с информацией. Зачем же толкаться?

"Будьте добры, включите первую программу!? "ВЧЕРА В БРЮССЕЛЕ СОСТОЯЛОСЬ СОВЕЩАНИЕ СТРАН ОБЩЕГО РЫНКА..." "Вторую программу, пожалуйста!? ".,..РАСТЕТ НОВЫЙ РАЙОН МОСКВЫ ОРЕХОВО-БОРИСОВО. СЕГОДНЯ СТРОИТЕЛИ СДАЛИ

ПРИЕМНОЙ КОМИССИИ ДВА НОВЫХ 12-ЭТАЖНЫХ ЗДАНИЯ..." Они смотрят, я кручу ручки, они проверяют, хорошо ли слышно, я слушаю и запомипаю... "Третью, пожалуйста! Товарищ продавец, третью!".,.. Что ты меня дергаешь, бабка? На кой черт тебе третья? Там - учебная программа, а тебе учиться не надо, ты и так умная... Ну, на! На тебе третью! ".,..ИХ XAFE АУХ ЦВЕЙ БРУДЕР УНД ЦВЕЙ ШВЕСТЕРН, ДАС ЗИНД МАЙНЕ ГЕШВИСТЕР..." Все поняла? Нет" Ну, и иди отсюда... Тебе делать нечего, а я из-за таких, как ты, зачем-то немецкий выучу-Выхожу с работы в шесть часов. Моя голова раскалывается, у меня в глазах мелькают все четыре программы, у меня в ушах - УКВ... Мне плохо! Но зато скоро мне будет хорошо...

Я иду, почти бегу к месту моего избавления... Здесь уже стоит очередь. Глаза горят, сердца бьются в такт... Это люди, пострадавшие от обилия информации... Я здесь многих знаю. Вот гражданин А. Вот гражданин Б. Я гражданин В. Стало быть, я и по алфавиту буду третьим... Мы берем две склянки лекарства. Две мик-стурки от умственной перегрузки, два пузырька, настоянных на траве забвения. Сейчас мы откроем в себе второе дыхание. Сейчас мы начнем выбрасывать из головы всякие сведения... Р-р-раз!

Информация закрутилась в голове, факты поползли в разные стороны, кек муравьи... Ага! Испугались, голубчики"! Вот вам! "В ТУРГАЙСКОЙ СТЕПИ... ОТКРЫЛОСЬ СОВЕЩАНИЕ КАРДИОЛО-

ГОБ... СТРАН ОБЩЕГО РЫНКА..." Хорошо!.. "В ОРЕХОВО-БОРИСОВО СТРОИТЕЛИ СДАЛИ В СТРОЙ... ДВА БИВНЯ МАМОНТА".,.. Нормально! Еще р-р-раз!

"В ИНДИИ... ОДИН БРУДЕР... ИМЕЕТ ЧЕТЫРЕ ПОЧКИ... И БАНАН... СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ АКАДЕМИИ НАУК..."

? А ну-ка, третий, окончательный заход... Р-р-раз!

".,..В...КЛ...ТР...ЗАГ..."

Все! Слава богу! Теперь я - человек! Мой мозг стал свеженький, как рыночный творог. Теперь можно закурить и поговорить по-людски......Теперь я готов снова

впитывать информацию... Вот, кстати, гражданин А. уже что-то мне рассказывает... Говори, милый, говори... Чего у тебя случилось" Какой дядька приехал" Ах твой" Откуда".,. Из Костромы" Ну, и чего ои рассказывает".,. Чего" "ТАМ ОДИН МУЖИК НАУЧИЛСЯ ИЗ НЕЙЛОНА САМОГОНКУ ВАРИТЬ..." Ну?! Это как же".,. Погоди, ие части, говори подробней... Интересно же... "БЕРЕТ НЕЙЛОНОВУЮ РУБАШКУ, СУЕТ В ЗМЕЕВИК..." Так! Понятно!.. Ну, да... Здорово! Молодец!.. Химнкн, гады, чистый спирт на синтетику переводят, а он, стало быть, им ихний процесс обратно повернул... И много из рубахи выкачивает" Литр"Дороговато!.. А из носков нельзя".,. Погодн! Погоди! Вот гражданин Б. тебе чего-то возражает... Он говорит... чего" Он говорит: нету! Чего "нету?? Ах, ои говорит, что города такого - Кострома - нету! А ты, стало быть, утверждаешь, что есть".,. Интересно! Поспорим, ребята, а я сбегаю, пока не закрылось. Ты погоди, друг, рассказывать...

Я несусь по улице. Вокруг горят рекламы, светятся какие-то плакаты, мигают буквы... Но теперь мне это все не страшно. Меня теперь информацией не возьмешь, я защищенный... Вон на высоком доме буковки светящиеся побежали... "НОВОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ТЕРРОРИСТОВ В ИТАЛИИ..." Не вникаю. Как влетело, так и вылетело... "ОПАСНОСТЬ ЯДЕРНОЙ РАДИАЦИИ В РАЙОНЕ ТИХОГО ОКЕАНА..." Зря мигаете, ребята! Меня сейчас ваша радиация не волнует. Меня тот магазин волнует, что напротив Он до скольки" Почему нет объявления? А это еще что горит" На бегу еле успеваю прочитать: "БЕРЕГИСЬ АВТОМО-БИ..." ...

Почему земля перевернулась" Откуда люди".,. Зачем".,. За что, братцы".,. Я ведь, можно сказать, только жпть по-людски начал...

Втот год мне исполнилось двадцать восемь лет, я женился, у меня родился ребенок, и я был назначен по стечению обстоятельств на некую руководящую должность: меня сделали заместителем начальника отдела в одном серьезном научно-исследовательском институте.

Оптимист по природе своего характера, я еще не привык тогда удивляться обилию благ, которыми осыпала меня судьба, и воспринимал как сами собой разумеющиеся все мон тогдашние обстоятельства: и слаженную семейную жнзнь и неплохую по моему возрасту должность. И свое здоровье, которое до последнего времени считал безупречным.

" Человек управляет своей судьбой," так всегда говорил и думал я." Соразмеряя свон возможности со своим упорством, можно добиться многого. К неуспеху ведут либо беспочвенные притязания, либо отсутствие энергии и воли к борьбе.

Однажды, выходя из метро, чтобы встретиться с женой, я вдруг заметил, что дышу чаще, чем нужно. "Внимание," сказал я себе,?

Рисунки И. ОФФЕНГЕНДЕНА.

ты растренирован, и у тебя лишний вес!? И через два дня я уже записался в бассейн.

На службе я ие отказываюсь от любой работы, делаю ее всегда тщательно и скоро, но и на пятки себе наступать ие позволяю. Короче: меня уважают н те, кто выше, и те, кто ниже меня по положению. Я давно бросил курить и не пью.

В доме у нас бывают мои приятели и приятели моей жеиы, и мы сами не прочь пойти другой раз в гости развлечься.

Сейчас к тому же я немножко сижу еще и дома над кое-какими материалами по вечерам. Кто знает, может быть, впоследствии они для чего-нибудь пригодятся: лишние знания - это не лишний вес, не повредят; по своей природе, повторяю, я скорее оптимист, чем пессимист. Жена меня любит.

В тот день, перед самым концом работы, к нам в комнату (я и мой начальник сидим в одной комнате тет-а-тет) вошел начальник сектора Воскобонников, то есть начальник моего начальника, а это кое-что значит у нас. Он долго и нудно говорил с моим шефом о ка-

Kirx-то малозначащих вещах, так что я понял: то, зачем он пришел, он скажет одному из нас, и стал ждать.

Существует определенная и как бы телеграфная кодовая азбука, которую все работающие в учреждениях, подобных нашему, знают. Она сложна, и объяснять мне ее законы здесь некогда и неуместно. Просто я ждал одного из таких сигналов: кто должен выйти из комнаты и кто остаться. И такой сигнал поступил. Когда зазвенел звонок, означающий конец работы, начальник шефа коротко и приветливо посмотрел в мою сторону, сделал паузу и затем стал говорить опять какне-то необязательные и ничего не значащие вещи моему шефу. Остаться должен был я, и я это понял.

? Я посижу еще, Борис Иванович," сказал я шефу.

? Да, да," заторопился тот." А мне пора.

Он тоже понял и быстро ушел. Мы остались одни с начальником нашего сектора, шефом моего шефа.

В те дни наш институт переживал неприятную полосу: мы не выполнили одного важного задания, и всем было ясно, что кого-то и как-то щелкнут. Кого щелкнут и как" это было темой наших бесед на лестничных клетках, так что, о чем примерно будет разговор, я представлял и ие ошибся.

? Видите ли," сказал шеф моего шефа,? Борис Иванович толковый и опытный работник, но, мне кажется, он ие справляется с руководством отделом. Отдел вырос, структурно усложнился, и здесь нужна более энергичная рука...

"Ну и ну," подумал я." Выходит, Бориса Ивановича хотят щелкнуть, а жаль".,

Борис Иванович работал в институте около двадцати лет. До пенсии ему оставалось лет шесть. Звезд с неба он не хватал, но работать умел.

Борис Иванович был болен какой-то ординарной старческой болезнью - не то радикулитом, не то ишиасом," от которой лечился на горячих водах или грязях где-то под Баку. Его жена ездила за компанию с ним и, кажется, получала уже пенсию. Вообще я не люблю жалеть людей, и мой шеф ие вызывал у меня особой нежности и любви, обидно было только то, что попадет ему ни за что. Тактика.

? Завтра, - задумчиво сказал Воскобоиннков," мы решили провести собрание в отделе, чтобы разобраться в причинах невыполнения. Мне бы хотелось знать ваше мнение.

"Итак, мне предстоит решать: либо поддержать тактический ход высокого начальства, либо высказать то, что я думаю: отдел не выполнил план, потому что где-то кто-то что-то проморгал, безусловно, наверху, может быть, и сам, Воскобоиннков, н Борис Иванович нн при чем. Работали мы все, и он тем более, с полной отдачей".,

? Вы знаете," сказал я Воско-бойннкову,? я не сумею завтра быть на собрании - у меня бассейн.

? Понятно, - сказал Воскобоиннков.

? Я уже дважды пропускал," добавил я.

? Ну, а все-таки ваше мнение" Мы ведь можем устроить собрание и в рабочее время.

? Думаю, что-то плановики промахнулись," ответил я и похвалил себя за твердость.

? Так, - сказал Воскобоиннков." Видите ли, должен вам сказать, что в случае чего вам придется возглавить отдел. Вы можете дать принципиальное согласие?

" Мне надо подумать, - уклонился я и с треском закрыл свой желтый портфель-чемодан.

? Времени думать нет, а мы считаем, что вы справитесь.

? Ну что ж," сказал я." Если меня будут назначать, я ие стану отказываться.

Дома жена, выслушав мой рассказ, как-то радостно воспрянула и поглядела на меня с поощрением и похвалой. Весь вечер я пролежал на диване.

Наутро иаш вчерашний разговор с шефом я передал Борису Ивановичу. Не в моих правилах подсиживать людей.

" Черта рыжего, ничего у иих не получится," сказал Борис Иванович, вынул из стола папку и положил ее на стол." Вот цифры." И он прихлопнул папку рукой."Я знал, что работу мы не выполним, и поэтому записал наши показатели. Против фактов, как говорится, не попрешь.

Я вышел на лестничную площадку и поделился всеми этими делами кое с кем из друзей.

? Вообще-то на Борисе Ивановиче они могут крепко зубы сломать," сказал один, и все внимательно посмотрели иа меня.

Перед концом работы я сказал Борису Ивановичу, что не буду на собрании - у меня бассейн.

? Вам виднее," ответил Борис Иванович.

Почему-то я чувствовал себя виноватым. Такое состояние вызывает у меня приступы болтливости. Некие словоизвержения на самые различные темы, причем оии носят шквальный, нарастающий характер. Все оставшиеся полчаса я рассказывал о своих семейных делах, о жене и сыне. Когда я ска-

зал про лишний вес и одышку на эскалаторе, Борис Иванович встрепенулся.

? Не может быть, - сказал он." На вид вы просто атлет.

Я объяснил ему, что если бы я постоянно не вгонял себя в форму, я бы ее попросту растерял, и рассказал о группах для пожилых в Лужниках. Потом я попрощался и ушел плавать в зеленой и хлорной воде.

То ли я перекупался, то ли что еще, только под душем меня знобило, и я почувствовал, что завтра у меня начнется насморк.

На работе на следующий день я спросил Бориса Ивановича, как прошло собрание.

? Никак," ответил он." Я не выступал.

Вот, собственно, и вся история. Бориса Ивановича перевели с понижением, и я занял его место. Это мне стоит и нервов и энергии, но так уж все случилось.

Как-то недавно Борис Иванович зашел ко мне в кабинет и спросил, как записаться в группу для пожилых. Я сказал, и он записал.

? Видите ли," обратился он ко мне на прощание," теперь у меня будет больше свободного времени, и я буду ходить в группу для пожилых и вгонять себя в форму.

Да, многое меняется, в том числе и люди. Борис Иванович, например, не сумел вовремя измениться, и я его обошел. Все по правилам. Если кто думает иначе - возразите. Я жду.

Тянет к Толстому

Как-то стыдно изящной

словесности, отрешенности на челе.

Все к Некрасову тянет, к Некрасову...

и все к Пушкину тянет, все к Пушкину...

Евгений ЕВТУШЕНКО

Пребывая в стабильной

известности, Не стыдясь, ие боясь ни черта, Я стесняюсь изящной

словесности, Как беременная - живота.

На эстрадах, экранах,

на дисках я, Узнаваем и в профиль и в фас, Но во всем этом - что-то

нудистское, Что-то ложно-стриптизное в нас.

Я в стремлении к слову

нескучному Израсходовал море чернил. Все тянуло к Некрасову,

к Пушкину, А потом Эйзенштейн поманил.

Пусть осудят мою

расточительность - Я, как мальчик, надеждой

живу...

Нынче тянет к Толстому

мучительно. И, что главное, кажется,

к Льву!

Спасибо, тетя Клава!

Это снова, это снова Бабье лето, бабье лето...

Игорь КОХАНОВСКИИ.

Вот уже какую осень Эти старые куплеты И цветут и плодоносят - "Бабье лето", "Бабье лето".,

Принесли они поэту И признание и славу. Ах, спасибо вам за это, Тетя Клава, тетя Клава!

Только вот тревожно Мане, Что мелодия запета, Что однажды нас обманет "Бабье лето", "Бабье лето".,

Я и сам порой тоскую, Хоть и признан и увенчан: Я еще хочу такую, И не больше и ие меньше!

Боюсь кукушки

В лес - не нду. Слоняюсь вдоль опушки. Не из-за страха перед

волком, нет. Я не волков боюсь.

Воюсь кукушки: Оиа мне накукует

мало лет.

Владимир ТУРКИН.

У каждого есть странные

замашки,

Они приходят к нам с теченьем

лет...

Я разлюбил гаданье на ромашке: Уж слишком часто выпадало

"нет".,

Я больше ие играю в лотерею, Не посещаю конные бега. Все оттого, что, видимо,

старею... А может, это происки врага?

Давно я перестал волков

бояться, При встрече с ними мелко

не дрожу;

Но если откровенно

вам признаться, Я в лес теперь уже не захожу.

Слоняюсь одиноко вдоль опушки Или сшибаю в поле зеленя. Смешно сказать, но я боюсь

кукушки:

Она со света хочет сжить меня. И чтобы дольше этот час

не пробил, Доверившись знакомому врачу, Настенные часы с кукушкой

продал

И сам кукую - сколько

захочу.

О. КОМОВ. Памятник художнику А. Г. Венецианову в Вышнем Волочке. Из произведений советских художников,

экспонировавших свои работы на "Стендах ?Юности". 1962"1980.

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЕЖЕМЕСЯЧНИК СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР

Главный редактор Б. Н. ПОЛЕВОЙ

Редакционная коллегия:

A. Г. АЛЕКСИН

B. И. АМЛИНСКИЙ Б. Л. ВАСИЛЬЕВ

B. Н. ГОРЯЕВ

А. Д. ДЕМЕНТЬЕВ

(зам. главного редактора)

C. Н. ЕСИН

Л. А. ЖЕЛЕЗНОВ Н. М. ЗЛОТНИКОВ Р. Ф. КАЗАКОВА К. В. КОВАЛЬДЖИ К. Ш. КУЛИЕВ М. Л. ОЗЕРОВА А. Г. ПОТЕМКИН

A. С. ПЬЯНОВ (ответственный секретарь)

B. А. ТИТОВ

А. В. ФРОЛОВ

Издательство "Правда" Москва

Адрес редакции: 101524, ГСП, МОСКВА, К-6, улица Горького, Л5 32/1 Телефон редакции: 251-32-83.

Щ Молодежь и пятилетка

ЕДЕМ В НОВЫЙ УРЕНГОЙ!

Недавно с трибуны XXVI съезда КПСС мы узнали, что на важнейшие стройки одиннадцатой пятилетки отправляется семитысячный Всесоюзный ударный комсомольский отряд имени XXVI съезда. В составе сводного отряда - лучшие молодые строители из всех союзных республик. Ребята будут работать па строительстве объектов Западной Сибири, Кане ко-Ачинске г о территориально-производственного комплекса, Курской магнитной аномалии, Байкало-Амурской магистрали, Усть-Илимского лесопромышленного комплекса, заводов "Атоммаш" и "Ростсельмаш", городов Комсомольска-на-Амуре и Нижневартовска. Отряд имени XXVI съезда партии примет эстафету у комсомольских строительных отрядов, которые по-ударному работали на объектах девятой и десятой пятилеток. "Практика направления ударных отрядов, укомплектованных квалифицированными специалистами, себя полностью оправдала"," говорил в своем выступлении на съезде первый секретарь ЦК ВЛКСМ

Б. Н. Пастухов. Незадолго до отъезда отряда наш корреспондент Людмила Дикова встретилась в Московском горкоме комсомола с молодыми посланцами столичных организаций - бойцами сводного ударного отряда имени XXVI съезда.

Издательство "Правда". "Юность". 1981 г.

каждого нз этих парней в девчат впереди в свой Турксиб в своя Магнитка. Пятьдесят молодых москвичей собрались в Новый Уренгой. Родине нужен тюменский газ. Тюменской земле нужна помощь ребят. И они придут иа вомощь тем, кто уже не первый год работает в Сибири н на Дальнем Востоке.

Славно потрудилась юность страны иа важнейших народнохозяйственных объектах минувшей пятилетки. На карте Родины появились новые города, рабочие поселки. Только иа Байкало-Амурской магистрали проложено 2700 километров главных и станционных путей, а иа участке протяженностью почти в полторы тысячи километров открыто пассажирское движение. Завершено строительство первой очереди Сургутской ГРЭС и Усть-Илимского лесопромышленного комплексе. На проектную мощность выведены Зейская и Усть-Илимская ГЭС. Далн ток четвертый и пятый гидроагрегаты Саяно-Шушенской. Большие трудовые успехи достигнуты на строительстве объектов атомной энергетики, металлургии, химии, легкой промышленности, мелиорации и сельского хозяйства. И большая заслуга здесь молодежи, Ленинского комсомола.

Отличительная особенность отряда вмени XXVI съезда партии - каждый боец имеет строительную специальность. И поэтому сразу же по приезде иа место ребята безо всякой раскачки смогут включиться в дело. В отряде москвичей, например, не только свои плотники, штукатуры-маляры, каменщики и бетонщики. Есть н техники, есть и инженеры. Все ребята имеют солидный опыт работы на столичных объектах, в том числе и на объектах олимпийских. Приобретенный здесь навык высококачественной работы пригодится им на строительстве Нового Уренгоя.

На базе отряда москвичей создано несколько ком-сомольско-молодежных бригад. И хотя мастером-наставником будет опытный строитель-сибиряк, возглавит бригаду "свой" - боец отряда с высшим или средним строительным образованием.

Объекты отряду доверены очень ответственные. Ребята будут стронть больницу и одно из уникальных зданий Нового Уренгоя - школу-десятилетку с бассейном и стрелковым тиром.

Ну, а где будет жить отряд? Вопрос немаловажный. Хорошо известно, что человек по-настоящему приживается на Севере, если у него нормальное, благоустроенное жилье. В Новом Уренгое для отряда готовы двухэтажные дома "бамовского" типа. Здесь в благоустроенных квартирах н будут размещаться бойцы по трн-четыре человека в комнате.

Сотрудник Высшей комсомольской школы при ЦК ВЛКСМ Геннадий Лопатин раздает ребятам необычные анкеты-интервью. Это целая брошюра, на 68 пунктов которой надо ответить. Геннадий объяснил комсомольцам: "Ваши ответы не разглашаются и не оцениваются. А поскольку анализ вашей информации будет проводиться иа вычислительных машинах, прошу дать ответы на каждый из поставленных вопросов".,

Ребята старательно заполняют анкеты, задумчиво покусывая карандаши и машинально, по школьной привычке, заглядывая в анкету соседа. Кто знает, может быть, этот самый сосед и окажется помощником в работе. И уж, конечно, никто не может гарантировать, что вон та девушка в зеленой шапочке не ста-

нет для кого-нибудь нэ отъезжающих подругой жизни. Но вот насколько полно и ясно онн представляют себе характер жизни и деятельности на новом месте жительства".,.

Бланки-интервью зашифрованы кодом, и понять их стороннему человеку кажется непостижимым. Зато так легче будет рассказать о себе тем, кому они вручаются...

Я взяла наугад несколько заполненных бланков. И была поражена твердостью и какой-то даже упрямой категоричностью ответов.

" Можете вы сказать, что вы взрослый, социально зрелый человек?

? Да, несомненно," таков был ответ в каждой без исключении анкете.

? Какими качествами должен обладать социально зрелый человек?

И опять единодушное:

? Целеустремленность. Активная жизненная позиция...

Активная жизненная позиция на деле очень скоро о себе заявит, прямо скажем. За примерами далеко ходить не надо...

Мой первый собеседник Виктор Ярцев. Он стропальщик третьего разряда, секретарь комсомольской организации СУ-262. Член КПСС с 1979 года, образование среднеспсциальное. Виктору 27 лет.

" Могу и справочку представить медицинскую о возможности работать в условиях Крайнего Севера в качестве монтажпнка-высотника...

? Без таких справок ни с одним из вас иа Севере не станут даже разговаривать.

" Что верно, то верно. Отбор здесь ведется тщательный. Может быть, это тоже сказывается иа огромном потоке желающих".,.

? Возможно. Своего рода конкурс... Это всегда подогревает. А как вы думаете, Виктор, что главным образом побуждает людей ехать на новостройки"

? Ну, здесь множество вариантов: это и заразительный пример других и охота к перемене мест. Большинство искренне хочет принять участие в грандиозном строительстве, проверить себя на прочность, расширить кругозор. А кто-то решает и свои личные проблемы, материальные или жилищные. За всех не ответишь. Я строитель и скажу без громких слов, что Северу строители нужны позарез. .

? А как же ваша учеба в университете искусств" Вы ведь, кажется, студент заочного художественно-оформительского факультета?

? Да, третьекурсник. Так ведь это же не помеха, скорее наоборот. Буду высылать в Москву свои наброски, этюды. Северная ' тематика! Представляете?!.

" Что вы! Я бы даже в пустыне нашла чем себя занять. А мы едем в город, да еще Новый Уренгой...

(Тут автору следует оговориться, что самый крупный спорткомплекс в Ямало-Ненецком национальном округе построен именно в Новом Уренгое, где уже действуют семь спортивных секций. Имеется клуб ?Факел".,)

? Так что ж, Тамара, надо полагать, что организацию досуга ребят ты возьмешь в свои руки"

? Разумеется, если только меня не опередят профессионалы...

? Скажи, пожалуйста, Тамара, ты уже решила, сколько останешься на сибирской стройке?

? До окончания строительства.

" Чем вызвано твое желание поехать в Новый Уренгой"

? Я строитель по профессии...

? И по духу?

? И по духу... А какой же строитель, скажите мне, не мечтает, чтобы на карте появился еще один город Его город".,. Мне всегда хотелось пачннать все с нуля, но меня всегда опережали...

Работник горкома комсомола Алексей Стукалов дает последние наставления бойцам. Социолог Геннадий Лопатин запихивает последний бланк-ннтервью в целлофановый пакет - в портфеле не хватает места. Теперь прибавится работы н ему и его вычислительным машинам. Потом появятся специальные исследования по эффективности комсомольских строительных отрядов и наиболее целесообразному их использованию.

А пока московский отряд в составе 50 человек полностью готов к выполнению важнейшего поручения Родины.

" Многое уже сделано до нас в Новом Уренгое," говорит Алексей Стукалов." Нашн предшественники построили электростанцию, школы, детские сады, столовые, магазины, библиотеки... А сколько еще предстоит! Большие многоэтажные дома, дворцы из стекла и бетона, театры, школы... У Нового Уренгоя будет своё архитектурное "лицо", не похожее ни на какое другое... Это будет сделано с участием отряда имени XXVI съезда партии. Мы хорошо помним слова Леонида Ильича Брежнева, обращенные к нэм, комсомольцам и молодежи: "Партия высоко ценит ваш энтузиазм, готовность гктннпо участвовать в дальнейшем развитии главного топливно-энергетического комплекса страны".,

Людмила ДИКОВА

Легких побед там, на Тюменском Севере, конечно же, не будет. Природа сурова. Зима затяжная, снежная, морозная, температура нередко опускается ниже сорока, а лета н не заметишь. И кажется, накрепко запрет свои богатства тундра жестоким морозом, белой пургой и бесконечной полярной ночью... Вот здесь-то и раскроется в полной мере то, о чем так легко можно написать в анкете. Целеустремленность, мужество, верность намечешкш цма... И еще кое-что откроют в себе молодые люди...

Второе интервью с Тамарой Пешковой. Штукатуром третьего разряда, членом ВЛКСМ, образование среднетехническое. Ей 25 лет.

Тамара - миниатюрная светловолосая девушка, с голубыми глазами (кстати, это она была в зеленой шапочке). Никто бы не сказал, что она отличная лыжница и у себя на работе ведет культмассовый сектор.

? Тамара, а как же теперь со спортом? Прощай"

КОНСТАНТИН ВАНШЕНКИН

Рядом шагая дорогой одною. Возле него расцвела ты душою.

Время - и счастью и грозным недугам. Возле нее укрепился ты духом.

А за окошком то солнце, то вьюга... Как вы растете друг возле друга!

Утро пахнет прелью пряной. В неподвижности песок. Лишь порхает над поляной Желтой бабочкой листок.

Чтобы вспомнили о зное, О цветах и травах мы И почувствовали злое Приближение зимы.

Эту гулкую землю покинув, В светлых водах оставил свой лик Леонид Николаич Мартынов, Наш последний любимый старик.

...Как же много и щедро нам дали От пути, от стиха своего... Я смотрю в эти хмурые дали: Впереди уже нет никого.

Танцплощадка

Жаркой мазурки вал. Юношеские стансы. Время промчалось... Бал

Стал называться - танцы.

Скромненький слов запас Даже и после вуза. Явно стыдясь за вас, В сторону смотрит муза.

Виолончель

Весна, причастная к веселью. Вечерний гомон вдалеке. А здесь футляр с виолончелью У тонкой девушки о руке.

И показалось, что большая Во мраке, у ее ноги, Идет изящная борзая, Легко печатая шаги.

Читальный зал

Луч, вдетый в скважину замка. Как будто нить в ушко иголки, В конце кудрявится слегка, И волоконца эти колки.

Как за окном капель звонка!

Как мысль густа на книжной полке!..

Потом и девичье ушко Чуть-чуть зардеется от света. На сердце просто и легко. И ощутимей взгляд соседа.

Долговязая

Долговязая, тянись. На сомненья невзирая,? Головою прямо ввысь. Где листва блестит сырая.

Долговязая, как вяз, А не как тюльпаны в вазах. Уважают нынче вас. Молодых и долговязых.

Не стесняйся, что длинна. Даже если влюблена, А избранник чуть пониже. Принимай и то в расчет. Что и он еще растет. Чтобы стать к тебе поближе.

С гребня роста своего Улыбнись кипенью сада И не бойся ничего. Лишь сутулиться не надо.

Зной

Лето. Жарко. Безлюдье в подъезде. Я давно возвратился уже. Лифт, поднявшись, остался на месте И стоит на моем этаже.

Город, собственно, вымер и замер, Он охвачен дурманящим сном. Редко кто, да и то из Рязани Или Тулы, пройдет под окном.

Начало сна

Негромкие речи вели Колеса, как будто спросонок. Пощелкивал поезд вдапи. Баюкая дачный поселок.

Отчетливый рельсовый стон. Что знаете, впрочем, и вы ведь...

Сивчала я слышал свой сон. Потом начинал его видеть.

Баллада

о междупутье

Спрыгнул на междупутье - Лень было лезть на мост,? И поразило жутью Праздный субботний мозг:

Сквозь бесконечный, вечный Мир - в этот самый миг. Светом пронзая, встречный Вырвался напрямик...

Сделал напропалую То, что пришло на ум - Жизнь пожалел родную, Не пожалел костюм.

И уже рухнув плоско. Крикнул себе: "Ложись!? Узенькая полоска. Хрупкая наша жизнь.

Разве цена за это Больно уж высока! Рядом колеса где-то Бухают у виска.

Двигался дым кудлато. Сразу и без труда Встал и пошел куда-то, Может, и не туда.

Помня малейшей пброй, Как он во мрак улап. Слыша сирену "Скорой", Стоны и вскрик у шпал.

Коля Глазков. Штрихи к портрету

Был он крупен и сутул. Пожимал до хруста руки. Поднимал за ножку стул. Зная толк в такой науке.

Вырезал стихи друзей, Что порой встречал в газете, И с естественностью всей Им вручал находки эти.

Не растрачивал свой лып На душевные копанья, А Якутию любил И публичные купанья.

Пип грузинское вино - Большей частью "Цинандали",? И еще его в кино С удовольствием снимали.

...Это беглые штрихи К бытовому лишь портрету. Ибо главное - стихи. Жизнь дающие поэту.

Краткий бег карандаша. Откровения услада И - добрейшая Душа Иронического склада.

ГРАДОВ

Тихий Дон

Я плыву против теченья лихо, а сказать точнее - плыть пытаюсь. Вспоминаю, что ведь Дон-то тихий, но никак с теченьем не справляюсь. Дон волной в зеленый берег бьется, он шумит, бурлит, от солнца пьян. Тихим по ошибке он зовется. Впрочем, как и Тихий океан.

Горький и Шаляпин на Волге

Вечер. Тихо на волжском раздсшье. Ветер в листьях поет невзначай.

? Федя, ухни "Дубинушку", что ли!

? Я-то ухну, да ты подпевай.

Он вздохнул широко и свободно, словно горе ему не беда, и запел о дубине народной, как еще он не пел никогда.

Голос, словно раскатами грома, разорвал тишииу над рекой. Встрепенулся старик у парома:

? Ну и сила!.. Не слышал такой!

Сколько дум беспокойных рождает этот старый знакомый мотив. Горький рядом безмолвно шагает, обо всем на земле позабыв.

Перед ним вереницею длинной вдоль по берегу Волги-реки, наклонив мускулистые спины, с этой песней идут бурлаки...

Песня смолкла. Лишь эхо за Волгой повторило "д,а ухнем!" опять. ПОВТОРИЛО ЧуТЬ СЛЬ1ШН0 и смолкло,

а в душе продолжало звучать.

Серебристый туман понемногу Волгу скрыл пеленою своей.

? Федя, ты!..

? Ну да будет, ей-богу.

Не лора ли домой, Алексей!

И пошли по дороге знакомой над притихшей в тумане рекой. А старик, что стоял у парома, слезы вытер шершавой рукой.

Проза

СЕРГЕЙ ЕСИН

МЕМУАРЫ СОРОКАЛЕТНЕГО

ПОВЕСТЬ Мама умерла ночью. Ее обрядила в одежду аз приготовленного ею узелка а положили на стол. И тут я впервые понял, что остался на свете один. Все - детство, юность, даже средние, но самые спокойные годы - кончилось. Дальше уже не к кому прийти, чтобы тебя поняли, простили а защитили. Ты один, и теперь уж безнадежно и безвозвратно взрослый...

одписывая в эфир очередную передачу, я обязательно бросаю взгляд в окно. Выработался даже определенный механизм поведения: на зеленоватой бумажной папке под напечатанным текстом "Передать в зфир разрешаю? я ставлю свою подпись: "Заведующий отделом Воронов"," кладу на письменный стол авторучку и одновременно левой рукой нажимаю на кнопку звонка. Сразу же входит секретарша Наташа. Правой рукой я подаю ей эфирную папку и тут же на своем крутящемся кресле разворачиваюсь влево, чтобы взять очередную. В этот момент и наступает сладостная и тревожная пауза в работе. Я тяну левую руку за не прочитанной еще передачей, а сам гляжу и гляжу в окно. Иногда левая рука, как лягушка, прыгает по столу, шарит бумагу. А за окном, через двор," задний фасад двух-Рисунки этажного старинного особняка. Верхнее окно - Раи-В. ГальдяевОг са Михайловна и ее сын Даня; огромное итальянское

окно под ними - Эдька Перлин; еще ниже, в подвале? Абдулла, мой приятель. Следующий по вертикали ряд - бабка Серафима Феоктистовна, Мария Туранюк, в подвале тетя Паша Еденеева. Еще ряд: Елена Павловна, старая, ныне уже покойная художница; окном ниже Зойка с любовью к немецкой философии и Достоевскому - ей-то, я, наверное, и обязан, что сижу в этом кресле. А взгляд, как рентген, режет дом, ведь есть еще передний фасад: Витька Милягин, Сильвия Карловна со своим .незаметным мужем, многочисленные Панские,-Анька с" ее ослепительными коленками и другие, которых я знал хуже и чья жизнь тогда мне казалась таинственной и значительной.

...Левая рука наконец-то нащупала очередную папку с передачей. Подтаскивая ее к себе, не глядя открываю и бросаю последний взгляд на дом. Прямо передо мною мое бывшее жилье: два полукруглых окна почти под крышей, за которыми сейчас никто не живет.

Хватит мечтать. Пора браться за дело. Чём мы сегодня порадуем радиослушателя".,.

История с пожаром и взрывами

Ввосемнадцать лет я уже узнал крепкую тя* жесть заработанного .рубля. Как же я тогда попал на "Мосфильм?? Я только что окончил школу, с треском провалился в институт востоковедения, и тут мне позвонили со студии научно-популярного фильма. Но в массовке кино я крутился еще раньше, до "новых денег", потому что четко помню: платили не три рубля оа съемочный день, как сейчас, а тридцатку. Очень были нужны деньги. Мама болела, у брата была уже своя семья, да с него и не разживешься, я тянул лямку в школе рабочей молодежи, бегал утром с сумкой, разнося газеты, а мать очень не хотела, чтобы я шел на производство: бросишь учиться... И кто-то мне Сказал, что есть такой приработок - "Мосфильм". Деньги были очень нужны: к этому времени вернулся отец и еще до реабилитации, скрываясь ото всех, не выходя в коридор, жил месяц у нас...

Мой заработок в то время был основным в семье, Вот написал слово "семья" и засомневался. Была ли семья".,. Но на деньги, которые я приносил домой, жили трое.

На "Мосфильме" в то время я был уже человеком своим. Моя фотография лежала в актерском отделе. Я знал ветеранов массовки - бригадиров, помрежей, был со всеми в добрых отношениях, и они меня совали везде, где шестнадцатилетний пацан мог проторчать, одетый в платье любой эпохи, целый день, почитывая книжку или учебник.

В тот день, когда позвонили со студии, отец собирался в Брянск. Вещи все были разобраны, лежали на виду.

Отец заметался по комнате, распихивая свертки под кровати, а потом заскочил за перегородку. После этого мать откинула крючок на двери.

? Диму к телефону," раздался голос Раисы Михайловны.

? Дима, тебя," облегченно сказала мать, не переступая порога.

Известия по телефону поступили почти невероятные. Приглашают сниматься на роль в настоящую кинокартину. Правда, на студии научно-популярного фильма, правда, фильм учебный, для Советской Армии, правда, широким экраном он не пойдет. Но ведь это занятие и, значит, надолго, по.чти на год. Уже разнеженная душа сразу представляет: афиша с названием, ажиотация знакомых женского пола, и тут же мыслишка: а может быть, с того учебного фильма и пойду, начну сниматься, здесь и лежит, вектор моего счастья. Но все эти сладкие мечты от' себя надо гнать: путь мой лежит не здесь.

Полгода я наслаждаюсь сытой, определенной по контракту свободой... Кино захватило меня в свои бархатные лапы и потащило по лунным местам Крыма.

В Ялте стоит царственно-ранняя весна. С пушечным громом, заливая набережную, бьет в парапет резвая волна. Соленая изморось садится на олеандры и магнолии. Ялта почти пуста. На набережной" редкая цепочка кутающихся в одинаковые плащи прохожих, в пустом ресторане - расторопность конкурирующих официантов, уставших от ожидания клиентов: только сел за столик, а услужливый работник общепита уже трусит к тебе с развернутой картой меню. А еще гостиница: хороший номер с ванной и видом на море, деревянная кровать с пружинным матрасом. Это после московской сутолоки и стеснений... Ресторан, ванна с горячей водой, Крым, просторная кровать - все это навалилось на меня в восемнадцать лет.

Основной задачей было не показать виду, что все это привалило мне впервой.

Мы снимались под Ялтой. Горел какой-то склад. Пиротехники подпаливали смрадные куски пакли; громыхали, вспыхивая; маленькие взрывы - рвался порох в небольших резиновых пакетиках, я полз по крыше склада, подсвеченный сбоку веселым светом софитов, а сверху, несмотря на холодный ветер, меня еще поливали из шлангов пожарники - героизм, как и положено, должен совершаться в назидательной обстановке природного возмущения. Снизу меня подбадривали:

? Давай, давай, Дима, дыши прерывистей. Так, хорошо. Теперь взгляни направо. Хорошо. Сожми зубы. Тебе тяжело!.. Прекрасно... Пиротехники, взрыв! Да ближе, вы, черти]

? Опалим мы его, Иван Федорович," басит пиротехник.

На своей героической крыше под потоками ледяной воды с нетерпением ожидаю окончания экзекуции.

? Ничего с ним, красавчиком, не сделается. Выживет, молодой еще," подбадривает пиротехников режиссер и снова мне: - Глубже дыши. Ты же, дубина, борешься со стихией. Склад того и гляди взорвется. Где у тебя страх" Да лейте на него. Держите ветродуй на актере. Дима, Дима, тебе должно быть трудно! Разве можно быть таким бездарным? Неужели ты собираешься стать актером? Ну, напрягись, дорогой, подыши поглубже, черт возьми. Да чтобы грудь ходила ходуном.

Лежа на мокрой крыше, я слал проклятия на голову десятой музы в лице режиссера-постановщика. Если бы я умел зарабатывать деньги другим путем! Но пока мне оставалось только терпеть. Но и терпению, как известно, есть конец. И, видимо, замечание Ивана Федоровича о моей бездарности эмоционально глубоко меня захватило, потому что законное чувство ненависти к моему мучителю, мгновенно обуяв меня, прокатилось конвульсиями по всему телу и застыло корявой отвратительной маской на лице. И в тот момент режиссер крикнул:

" Молодец, красавчик! Глазами поблести, глазами. Хорошо. Держи так. Мотор. Хлопушка.

Под моим носом помреж дернулся со своим хлопающим комбайном.

? Держись, красавчик," порадовался режиссер." Так! Пиротехники, взрыв! Прекрасно!.. Выключай софиты.

Я сполз со своей верхотуры, вытирая с лица куски сажи и отряхивая пепел с бровей.

Тут же на меня накинулись гример в надежде убе-, диться, что на моей шевелюре еще что-то осталось и ему не придется сооружать мне до конца съемок паричок, и помреж, в реестре хлопотливых обязанностей которого было и мое здоровье. Я долго вырывался у них из рук, но наконец, смазав вазелином закопченный кусок моей кожи, столь недавно называвшийся лицом "красавчика", и залив мне в пасть сто граммов водки, они удалились.

? Да непьющий я," отбивался я от них." Меня от водки воротит.

? Все пьют," нравоучали меня эти два старших товарища." Одна сова не пьет, да и то потому, что днем она спит, а ночью магазины закрыты.

Обсушенный чьими-то радивыми руками, закутанный в казенный тулуп, пьяный и бессмысленный, я очутился в автобусе. Мы едем в Ялту, в гостиницу, оставив местного инвалида сторожить наш обгорелый съемочный объект.

В автобусе тепло. Сквозь дремоту, приоткрывая на ухабах разморенные веки, я вижу, как мимо окон проносятся ветви деревьев, ограды и Дворцы санаториев, осколки моря в обрамлении пустынных пляжей. Мне уютно. Отходит в сторону досада на режиссерскую ругню и мою актерскую недогадливость. Ведь, наверное, не сладко, когда тебя не только обзывают бездарным, но и ты сам чувствуешь себя неспособным к актерскому делу. Все отодвигается в мареве физической усталости и выпитого вина. И тем не менее что-то меня беспокоит. С чувством тревоги я снова открываю глаза и встречаю любопытный назойливый взгляд.

Это Марина. Младшая дочка нашего крикливого режиссера.

Она прилетела в Ялту несколько дней назад. Ее все ждали, говорили о ней в съемочной группе. Я знал, что за Мариной посылали в Симферополь машину - старенькую "Победу". Я даже видел из окна гостиницы, как она приехала. Из машины вышла девушка моего возраста в розовом строгом костюмчике. Терпеливо и с достоинством переждала, когда шофер вынесет чемоданчик. Потом вышел из вестибюля ее отец. Подставил для поцелуя одну щеку, другую. И на меня от всего этого дохнуло правильным семейным воспитанием, режимом, завтраком, обедом и ужином в точно назначенное время, проводами в школу и родительскими встречами после уроков - всем тем сладко-домашним, чего я был с детства лишен.

Но вернемся в маленький автобус, спешащий к Ялте.

С этого взгляда, с нескольких слов, оброненных в тряске на ухабах, и началась наша дружба, вернее, маленький роман.

Марина впервые познакомила меня с домом, который можно было назвать интеллигентным. Сам уклад жизни в этом доме, интересы, разговоры, которые велись," все это было для меня очень новым. Впервые именно здесь я понял значение для человека среды, внешних импульсов духовного развития. И в этом доме, где, кстати, хорошо и сытно кормили, я познакомился с книгами Ромена Ролла-на. С удивительным строем духовного начала у героев этого писателя. Понял истинность и необходимость тех борений души, которые до глубокой старости формируют и заново переформировывают человека.

И серьезное, тяжелое чтение пришло Ко мне в двухэтажном особнячке, который жил своей очень любопытной жизнью.

А до этого я жил в другом доме.

Рассказ

о кавалерийской сабле

До особнячка я жил еще в двух домах. Вернее, по семейным рассказам, домов было больше и стояли они не только на московских улицах: как, наверное, любая семья в 30-е годы, моя семья тоже кочевала, и мне довелось побывать и в Хакассии, почти на границе с Монголией, и в Сибири, и где-то под Воронежем, на станции Морозовская. Но всего этого я не помню и знаю о нем лишь по рассказам. Но вот два московских дома, в которых мне пришлось пожить до "особняка", Я помню отчетливо. И каждый раз, бывая на улице Карла Маркса, идущей от Земляного вала к Разгуляю, либо в Померанцевом переулке, возле Кропоткинской, я всегда нахожу окна наших давних квартир, и каждый раз меня удивляет, что в этих квартирах сейчас другие люди, они живут-поживают, может быть, даже счастливы, дома стоят себе и поблескивают окнами, а людей, которые там жили, уже нет. Как нет моей мамы. Точно счастье, вспоминаю я, что после работы мне приходилось ехать к ней на Ленинские горы, делать ей компресс и готовить еду, а уже потом ехать домой. Меня всегда ужасало: лежит она, бедная, в своей квартире одна, целый день одна и, понимая мою .занятость, даже боится мне лишний раз позвонить; если станет совсем плохо - переможется. И так день за днем, разве что изредка среди дня зайдет старший брат...

От дома на улице Карла Маркса в памяти осталось радостное утро, прохладное и веселое, когда не надо было идти в детский "сад. Окна были открыты. По радио, через круглую тарелку громкоговорителя, звучала музыка. Встав коленями на табуретку, я свесился через подоконник - по свежепо-литой улице Карла Маркса шли люди с красными флагами и бумажными цветами, удивительно прекрасными, почти такими же нарядными, как глиняные и деревянные поделки, которые продавались на Крестьянском рынке - меня изредка брала туда с собой моя няня.

Шли люди веселые, в белых рубашках и в начищенных зубным порошком белых ботинках - это было Первое мая.

От дома на улице Карла Маркса сохранились и четкие воспоминания о дне 22 июня 1941 года. Да почему бы им и не остаться, ведь было мне тогда уже пять лет. Все запомнилось до деталей. Хороший солнечный день, трамвай, гудящий под окном, первые в моей жизни сшитые мамой длинные брюки. В тот день на обед варили необычный борщ, варили его с утра в большой зеленой эмалированной кастрюле. Когда мы сели за стол, начал свое выступление по радио Молотов. Вора, наша домработница, не слышала на кухне этого выступления. Она внесла зеленую кастрюлю, когда, все мы слушали речь," мать и отец ловили ее смысл, а я вслушивался в непривычные для радио того времени живые, неактерские интонации выступавшего человека.. В этот момент отец сказал: - Война!..

Тут Вера и выронила из рук зеленую кастрюлю.

Помню еще вид из другого окна нашей комнаты" квартира на улице Карла Маркса была хотя и кооперативная, но коммунальная, и моим родителям принадлежала лишь комната, в которой спали мы вчетвером, а Вера спала на раскладушке в ванной комнате," так вот помню низенькие домики и много старых деревьев, отступающих к Гороховскому переулку, где сейчас Институт геодезии.

И вокзал помню, с которого мы с мамой уезжали в эвакуацию. Настроение у меня было прекрасное. Мама и моя Вера, люди, которых я любил, были со мною; правда, как помеха воспринималось присутствие моего старшего брата, а расставание с отцом меня не очень волновало. Я его тогда не любил, и меня всегда раздражали его ласки и его поцелуи.

Я помню кусок влажного перрона - шум и крики, и залитые слезами глаза взрослых. Чего они плачут, отчего" Этого я понять не мог.

Но вот отъезд в эвакуацию на родину матери в Рязань, в деревню Безводные Прудины - огромная веха моей жизни; все это особенностями памяти привязано уже к квартире в Померанцевом переулке" из деревни в конце 1942 года отец привез нас именно сюда.

К отцу я никогда не был привязан. Может, это объясняется тем, что он почти постоянно был в разъездах и я не успевал к нему привыкнуть. А может быть, я слишком рано, еще в детстве, почувствовал его фанфаронство, самомнение и шумливую активность, которые мне и позже претили в людях.

Не исключено, что неприязнь к отцу была связана и с моей любовью к матери, которую он, по моему мнению, обижал.

Самые лучшие мои воспоминания связаны с моей мамой. И уже в детстве меня охватывало чувство жалости, когда я глядел на ее прекрасное лицо. Будто я предвидел ее дальнейшую нелегкую судь-бу.

Возможно, отношение к матери связано у меня с одним воспоминанием, поразившим детскую душу: мне тогда было годика четыре, и я впервые испытал сладость думания, сострадания и наслаждения тем, что я думаю.

Видимо, в то время я болел, был сбит режим, и поэтому я неожиданно проснулся среди ночи. Я открыл глаза и увидел тихую комнату, прикрытую газетой лампу на обеденном столе и гладкр причесанную голову мамы, склонившуюся к книге. И тогда я внезапно сопоставил - наверное, впервые в жизни сопоставил - два поразивших меня представления: сейчас уже очень поздно - ночь! И второе: я-то сплю, мне тепло и уютно, а мама одна сидит и работает. И тогда мне стало жалко маму. Глядя на ее напряженно склонившуюся голову, вслушиваясь в тяжелую тишину ночного дома, я заплакал. Мама тут же подошла ко мне, начала меня целовать, успокаивать, спрашивать, что болит у меня, что беспокоит.

Но я не сказал ей, хотя мне и хотелось, что плачу из-за ее одиночества; я понял: этого делать нельзя, мне надо напрячься и не говорить маме, как мне жалко ос, я понял, что необходимо сделать усилие и промолчать.

И я промолчал. И тут же я почувствовал сладость От этого впервые сделанного нравственного усилия.

В отце - в тех случаях, когда он появлялся в доме и нарушал нашу с мамой тихую и спокойную жизнь," меня коробило все. Его страсть ходить по дому в одних трусах, легкомыслие в разговорах. Я не мог привыкнуть к отцу, сторонился его. И я ему, видимо, тоже был чужим. Отец больше любил старшего брата Анатолия. Я помню одно высказывание отца, которое шокировало меня еще и тогда, до войны: "Детей мне не жалко, мы с мамкой новых наживем, а вот если она умрет..." Это должно_ было внушать моей матери мысль о безоговорочной и вечной любви моего отца к ней. Наверное, и маму, которая отца очень любила, это высказывание не умиляло, мне же оно казалось очень неуместным.

Еще в детстве я всегда удивлялся, как взрослые умные люди всерьез принимают отца. Мне казалось, что вся его натура очевидна, лежит на поверхности, однако отец как-то очень успешно служил и пробивался по должностям. Правда, с какой-то фатальной неизбежностью очередное отцовское начинание после двух-трех лет взлета оканчивалось снятием с работы, переводом либо иной административной неприятностью. Раньше я думал: отца опять "р,аскусили"; теперь понимаю: он "срывался". Ему надоедало тащить служебную лямку, и дело, брошенное на самотек, так же, как неаккуратно кинутое при разгрузке бревно, другим концом било по грузчику.

Отец, как мне кажется, не был приспособлен к методической и повседневной работе. Он оставался человеком блеска, порыва, оваций. Шурануть отстающий участок, вдохновить, подтолкнуть, снять стружку - вот его стихия, но не кропотливый и скучный ежедневный труд.

Во всех его жизненных начинаниях был скорее импульс, нежели расчет.

Помню, как внезапно приехал он к нам в деревню, в эвакуацию, на полуторке из Москвы. То не слал писем, не мог помочь продуктами либо одеждой, хотя, наверное, сумел бы это сделать, а тут, как снег на голову, прилетел на военной машине, проскрипел офицерскими ремнями, проблестёл светлыми пуговицами, выпил с председателем литр водки и, сгребя всех нас в кузов полуторки, повез в Москву без обязательного в то время пропуска - повез, потому что по своему легкомыслию и нахрапу своевременно не провел через канцелярию нужных бумаг, а когда время было уже уезжать, оказалось некогда. В те времена отец служил в военной прокуратуре.

Из Рязани мы вернулись в Москву не на старую квартиру; в мою жизнь вошел новый дом в Померанцевом переулке и новый двор. Был конец 1942 года.

Я не могу сказать, что почувствовал войну. Голод, неухоженность, рваная одежда"все это для меня приметы 1945 и последующих годов. Взрослые - и в первую очередь матери - делали все, чтобы оградить меня и моих сверстников от лишних трудностей военного времени. Я вспоминаю и мену вещей на продукты в эвакуации и распродажу последних маминых платьев уже в Москве. Эпиграфом к одному моему рассказу я поставил фразу, пометив ее "Из письма": ".,..Мне часто говорят: ты из поколения, которое война обошла стороной. Но я вспоминаю военную голодовку и ловлю себя на том, что в гостях стесняюсь досыта есть". Фраза эта очень личная, истоки переживаний, родивших ее,"сорок пятый, сорок шестой, сорок седьмой годы.

Отец принадлежал к той породе людей, для которых война стала их жизненным пиком. Именно в сорок первом году он, юрисконсульт одного из московских наркоматов, стал сначала военным юристом, а потом довольно крупным чином военной прокуратуры. Он был человеком честным, большой личной силы и храбрости. Но война, все этические допуски, порожденные ею (впервые у отца в жизни оказалось привилегированное положение), все это окончательно развило в нем хвастливость, шапкозакидательство, беззаботную вседозволенность. В октябре 1941-го - а это самые критические для Москвы дни войны, когда со своих "нп" немцы видели московские силуэты," вместе с прокуратурой, вооруженные пистолетами военные юристы стояли у московских застав, готовые на самом последнем рубеже поменять свою жизнь на победу или на месть. И отец был с ними. Как говорили его товарищи, он был очень храбрым человеком. Но, испытав свое мужество, доказав себе и окружающим, что за Родину он. смог бы отдать жизнь, отец решил, что он безнаказан, решил, что и Родина ему что-то должна.

Наш образ жизни в новой квартире после эвакуации совсем не напоминал довоенное жилье. Вместо одной комнаты у нас была квартира, начали появляться гости. Видимо, стала чуть лучше одеваться мама, а на отце был -" по самой изысканной военной моде - полковничий китель, сшитый вдобавок ко всему у лучшего московского портного.

В то время жилье не строили. Но существовали жители разбомбленных домов, возвращающиеся из эвакуации. Отец, в порядке надзора, был занят разбором сложных конфликтных дел эвакуированных. Многие из них в силу разных инструкций теряли право на жительство, другие приезжали к уже занятым квартирам. Среди этих людей были известные писатели, ученые, артисты. Надо, сказать, что отец действительно, как и все в войну, работал день и ночь, со всем напряжением сил. И люди, которым он помог, в силу естественной отзывчивости человека к доброте и вниманию старались его отблагодарить. Рассказывали, как отец разыскал и взял под стражу одного прыткого просителя, "забывшего" у него в кабинете саквояж, набитый пачками сторублевок. Пытались дарить ему и картины Айвазовского, хрусталь, предлагали старинную - тогда она, правда, не была в моде - мебель.

Ему было приятно, когда его доброхоты дарили маме цветы или хорошую книгу. Ои мог еще сходить в гости, откликнуться на призыв хорошего ужина. У отца создавалось ощущение, что это делается исключительно из-за его личных достоинств. За столом он стал позволять себе говорить чуть громче и больше, чем полагалось. Но что он мог наболтать, он, человек, в четырнадцать лет ставший красноармейцем, а в двадцать два прокурором на Дальнем Востоке" Что мог позволить себе лишнего собственноручно расстрелявший какого-то родственника, примкнувшего к контрреволюционному мятежу?

Отца арестовали за самоуправство и нарушение соцэаконности, которое он допустил еще в середине лета в сорок первом, вывозя сейфы военной прокуратуры откуда-то из-под Вязьмы. Без свидетелей, в кузове грузовой машины он расстрелял своего помощника. Об этом он сам составил рапорт. Но после того, как в сорок третьем он чуть не застрелил предприимчивого просителя жилплощади, выложившего перед изумленным прокурором золотой портсигар, этот рапорт снова всплыл. И только в пятьдесят втором - пятьдесят третьем году, когда оказались разобранными некоторые архивы фашистской разведки, стало документально ясно, что в кузове автомашины, едущей по лесной дороге, отца могли вербовать и действовал он в экстремальных условиях.

Однако к этому времени к его проступкам пристроились и другие прегрешения. И вот я до сих пор люто ненавижу в людях хвастливость, переоценку своего личного значения, горлопанство, стремление прославиться сомнительным анекдотом.

Как я уже сказал, отец мог и не отказаться от небольшого подарка, не несущего материального, денежного обеспечения. Один раз - я помню это еще по его рассказу - друг моего отца притащил в прокуратуру кавалерийскую шашку, изъятую при обыске у какого-то бандита. Отцу она очень понравилась. Он стал проводить ногтем по лезвию шашки, цокать языком, примериваться к рукоятке. И тогда его друг, не очень-то согласуя свой поступок с существующими правилами, воскликнул: "Да возьми ты ее, Василий, себе, повесишь дома на ковре над тахтой".,

Дома отец долго носился с этим приобретением, к большой радости старшего брата. Над тахтой шашку мать вешать категорически запретила: дети достанут, обрежутся. По этой же причине не прошла и другая легкомысленная идея отца. В то время по Москве ходили разные слухи о цыганах, которые сначала стучатся в дверь, вызнавая, кто дома, а потом могут и обчистить квартиру, о водопроводчиках с вгрессивно-садистскими комплексами, да вообще другие беспокойные слухи по стереотипу: "Она открывает дверь, а он ее топором (напильником, трубой, велосипедной цепью и т. д.)". И вот, видимо, базируясь на этих слухах, отец предложил фантастическую идею: "А если нам, Ниночка, повесить саблю на гвоздик в прихожей" К тебе кто-нибудь стучит, а ты снимаешь саблю и плашмя по голове". "Глупости все это, Василий"," сказала мать.

На этом история кавалерийской шашки и заканчивается. Она долго пылилась где-то, спрятанная от детского взгляда за буфетом, а потом ее нашли во время обыска у нас дома. Уже когда обыск закончился, часов в одиннадцать дня 'я высунулся вместе с братом из окна на кухне и увидел: два усталых следователя не торопясь идут к ожидающей их машине. И из набитого портфеля одного из них, прихваченная сверху кожаным клапаном, торчит кавалерийская шашка.

...8 ту ночь я просыпался дважды. Первый раз ко мке нагнулась .мать, осторожно, вместе с одеялом подняла меня и тут же передала в чужие руки. Я открыл глаза - горел верхний свет. Чужой человек с добрым лицом, одетый в такую же габардиновую гимнастерку, что и у моего отца, ласково улыбнулся мне и, умело согнув руку в локте, чтобы у меня не провисала голова, осторожно прижал меня, спящего, к груди. Сквозь несхлынув-ший сон я услышал, как другой человек перетряхнул простыни на диванчике, где я спал, потом открыл крышку и покопался внутри, среди зимних вещей, пересыпанных махоркой и нафталином. Потом я услышал, как мама, не стесняясь, несмотря на ночь, своих каблуков, прошла через комнату и принялась будить старшего брата. Тот долго капризничал, и в это время человек, копавшийся в моем диване, видимо, закончил свою работу. Послышался его низкий спокойный голос: "Ничего нет, ложи".,

Человек в габардиновой гимнастерке, который держал меня на руках, сказал: "Поправь подушку". И только после этого тихонько положил меня на еще не остывшие простыни и аккуратно подоткнул одеяло, чтобы не дуло.

Второй раз я проснулся, видимо, уже под утро, когда в нашей с братом дальней комнате обыск уже закончился. Было темно, лишь узкая полоса света от приоткрытой двери лучом прорезала паркет. Я захотел кого-нибудь позвать, но тут увидел, что брат не спит. Он стоял в одной коротенькой рубашечке на валике дивана и, приникнув к щели, образованной косяком и разворотом двери, упиваясь, подглядывал.

Увидев, что я встаю с постели, брат тут же погрозил мне кулаком:

? Тихо. У нас обыск. Отца арестовали.

? Я хочу писать.

В то время я не знал, что такое "арест" и "обыск".,

Брат отринулся от щелочки, в которую он подглядывал, и подошел ко мне.

? Давай, журчи," сказал он шепотом и терпеливо держал посудинку, пока я заканчивал свои дела." А теперь иди посмотри.

Я думал, что увижу что-нибудь интересное, но в щелочку было видно, что двое уже знакомых мне военных, склонившись над письменным столом, вынимали какие-то бумаги.

Я хорошо помню, что, кроме военных, в комнате находились еще двое: молодая дворничиха, одетая в телогрейку, и хромой истопник дядя Володя - понятые.

? А почему они здесь" - спросил я у брата.

? Так надо.

? А можно я пойду к маме?

? Иди спать.

? А ты меня разбудишь, если будет что-нибудь интересное?

? Разбужу.

Эта ночь сейчас встает в моей памяти, как путешествие с частыми остановками. Помню, как в комнате еще раз зажигали свет и, совсем смутно, как заходил прощаться с нами отец. Брат заплакал и повис у него на шее.

Когда потом отец потянулся ко мне, мне стало неприятно от небритой щетины и несвежего запаха перегара.

Еще помню утро. Обыск заканчивался, отца уже увезли, на кухне мать сидит за столом и переводит следователям американский журнел с фотографиями нью-йоркских небоскребов. Этот журнал валялся в доме уже давно, и все картинки я знал наизусть, но еще в детстве меня всегда интересовало не только событие, но и его смысл, детали, последовательность и причинность действия. Я подсел к столу и стал слушать перевод мамы.

Уже через несколько десятков лет, вспоминая эту сцену, молодых следователей после бессонной ночи, попросивших чуть-чуть пояснить им увиденное, я поражаюсь выдержке и мужеству мамы. Сколько же надо было иметь силы и воли, чтобы так внешне спокойно себя держать. И у нее это всю жизнь: никаких поблажек ни себе, ни окружающим. "Дима," сказала она, увидев меня," иди сначала вымой лицо и почисть зубы".,

Тогда я, конечно, не мог предположить, что когда-нибудь увижу небоскребы, о которых мама читала двум следователям в марте 1943 года.

Неожиданные соседи н базары

Думая о военных и послевоенных годах, я лишь умозрительно вспоминаю голодовку, трудности. Видимо, мама столько тяжести приняла на себя, что мы, маленькие, чувствовали это лишь "второй волной". Господи, сколько же она и кем только не работала тогда! Но самое главное - с этого, собственно, все и началось - освоила рынок...

В детстве, как, впрочем, и сейчас, я люблю рынок, базар. Из самых последних фактов - это мой разговор с соседом по даче Валентином. Он-то мне и рассказал, что недалеко от нашего дачного кооператива, под Малым Ярославцем, каждое воскресенье в S часов утра собирается толкучка. "Огромная толкучка," говорил Валентин." И чего там только нет! Одежда, стройматериалы, детали к автомашинам, пластинки, радиоприемники, фотоаппараты, старая обувь, золотые вещи. Я думаю," делился Валентин своими выводами," все, что за неделю украдено у честных граждан в Москве, сбывается по дешевке здесь".,

? Поедем в ближайшее воскресенье, Валентин. Поедем! - приставал я.

Зачем я это делал" Мне ничего не нужно было на этой барахолке. Я долго докапывался до причин своего страстного желания испортить себе воскресный день. Подняться в четыре, на цыпочках идти Ь гараж, заводить машину, мчаться по шоссе, покрытому густым туманом. А причина лежала на поверхности: воспоминания детства, желание еще раз окунуться в них.

Я помню почти все места в Москве, где продавался с рук хлеб. У Кропоткинских ворот, возле булочной на Плющихе, у Никитских ворот, на углу Бронной улицы, как раз напротив афиши нынешнего театра на Бронной.

На рынках и базарах - в места продажи или мены хлеба я обычно сопровождал маму в качестве защитника и моральной опоры - для меня существовало огромное количество вещей, возбуждавших любопытство и зависть. Например, продавали с рук конверты. После привычных треугольников это было удивительным. Продавались какие-то невиданные длинные платья из цветной блестящей ткани с шелковыми хризантемами на плече. Или золотые туфельки на хрустальных каблучках. И я поражался, что эти удивительные вещи не вызывали ни у кого никакого восторга или интереса. Там же, например, продавали из стеклянной банки поштучно конфеты-подушечки, самое вкусное и ароматное лакомство, которое я когда-либо ел.

Особенно врезался в мою память базар в Калуге"там у нас жили родственники: тетя Нюра"сестра мамы"с дочерьми и бабушка, переехавшая к ним из Владивостока. На этом базаре мы с мамой продавали патефон. Бабушка ассистировала, чтобы "мотовка Нина" - моя мать"не "профукала" вещь за бесценок. Продажа шла туго, потому что уже стали появляться "импортные" вещи из посылок с фронта, и дело в конце концов закончилось не совсем выгодным натуральным обменом с кем-то из колхозников. Но один момент заслуживает внимания. Пока бабушка отлучалась, изучая конъюнктуру в рядах и развалах, мама купила мне стакан варенца с коричневой пенкой. Разве сейчас есть такой варенец! Я очень переволновался из-за сложной ситуации, в которую попал: с одной стороны, следовало съесть веронец быстро, по:сз из инспекционного похода не вернулась бабушка, с другой" потянуть редкостнее г;о своей эмоциональной силе удовольствие.

Мы возвращались с мамой домой в Москву нагруженные подсолнечным маслом, яйцами, антоновскими яблоками из сада моей тетки, помидорами и морковкой.

Дома, в Померанцевом переулке, все было по-старому, то есть как и когда мы уехали. В кухне стояли два стола - наш и новых соседей. И сразу же по приезде мама поставила на соседский стол тарелку с самым крупным яблоком, огромным помидором, восхитительной головкой лука и одной, самой ровной и крупной, морковкой. То же самое молча делали и соседи, если им чем-нибудь удавалось разжиться. С соседями мама только здоровалась, разговоров никаких не было. С соседями мы судились.

Мама была ответчиком, соседи - истцами.

Отсутствие отца и сам унизительный для меня характер этого отсутствия я ощутил лишь два раза в жизни.

В тот день, когда два молодых следователя покинули наш дом с портфелями, набитыми документами, прихватив с собой кавалерийскую шашку, вернее, в то утро, мама накормила меня и отправила гулять во двор.

Была ранняя весна, снежок. Я примкнул к моим сверстникам, копошащимся у котельной, как вдруг один из таких же, как я, пацанов, один из близнецов Егоровых задал мне вопрос:

? А где твой папа?

" Мой папа уехал в командировку," ответил я так, как мне объяснила ночное происшествие мама. Не верить же мне болтовне старшего брата! - За папой пришли два дяди, и папа срочно уехал в командировку.

? Твоего папу посадили, посадили! - закричали оба сытенькие, одетые в одинаковые коричневые детские пальто из распределителя близнецы Егоровы.

Я заплакал и пошел домой, не понимая, что же такое означает это "посадили", но догадываясь - это что-то ужасное, нехорошее и, конечно, унизительное.

Второй раз я почувствовал себя "подпорченным", владеющим каким-то тайным дурным качеством, когда вступал в комсомол.

Бюро собралось в небольшой комнате. Ребята все были значительно старше меня. Многих из них я знал. Меня характеризовали хорошо; наконец последовала традиционная про.сьба: расскажи биографию, и я ее рассказал. И тут кто-то лениво и небрежно, совсем не придавая своему вопросу того значения, которое мог придать ему я, спросил: "А где отец?? Я не знаю, что случилось раньше: брызнули'ли у меня из глаз слезы или я ответил: "Отец сидит". Все кинулись ко мне. Кто-то сказал: "Парень ожидал, что у него спросят об отце, поэтому такая реакция".,

Не знаю, слышал ли кто-нибудь из моих товарищей по комсомолу в то время известную формулу: "Сын за отца не отвечает".,

Думаю, что нет. Им всем хватило своего понимания человечности, истины и честности: в тот день меня единогласно на комсомольском бюро приняли в комсомол.

В партию меня принимали через восемнадцать лет. В 1968 году, накануне моего отъезда в воевавший тогда, вернее, защищающийся Вьетнам. Но это другой рассказ.

Совершенно справедливо отмечено классиками, что счастье всегда на одно лицо, а вот образ несчастья в семьях так многолш

Как только исчез из моей детской жизни отец, сразу же на нас обрушились неприятности. И началось все с квартиры.

Квартиру в Померанцевом отец получил где-то в середине сорок второго года. Тогда вышел закон, смысл которого сводился к тому, чтобы более полно использовать небольшой жилой фонд, который имелся в стране. В законе говорилось приблизительно так: если ты не платишь за квартиру, в которой не живешь шесть месяцев, даже находясь в эвакуации," подразумевалось, что за шесть месяцев людей могло и вовсе не быть в живых, человек мог погибнуть, умереть," то квартира распределялась в обычном порядке. Бывший квартиросъемщик терял на нее право.

Мама, даже с ее мягким характером, потом в сердцах обвиняла отца: ведь сидел практически на контроле жилплощади в Москве, мог бы точнее, узнать всю историю квартиры, взять наконец для семьи квартиру какую-нибудь выморочную. А он по легкомыслию ничего не проверил, не узнал и перевез семью из своей - перед войной родители выстроили кооператив - в эту злополучную квартиру, у которой сразу же после ареста отца нашелся хозяин.

Наверное, легкомыслие - свойство и моего характера: оглядываясь сейчас на то, что пережила мама и моя семья, я понимаю невыносимость этих несчастий, вижу тупое упорство судьбы в охоте на мою маму, но тогда все как-то шло мимо меня, жить было сравнительно легко, детство торопливо катилось своей дорогой, и я не могу сказать, что меня его лишили, что перечеркнула его война, материальное неблагополучие, черствость людей. А может быть, сама мама сделала все, чтобы удары падали лишь на нее?

Квартирная тяжба началась в самом начале сентября сорок третьего года, и почувствовал я ее следующим образом: первого сентября утром я сам в первый раз пошел в первый класс.

Мама в то утро к девяти часам пошла в народный суд.

Осень прошла в новых впечатлениях: у меня - в школьных, у мамы - в судебных. Я уже догадался" происходит что-то с нашей квартирой, но мне это даже нравилось. Я всегда был за перемены. На' конец к концу осени у многочисленных инстанций вызрело решение: нас из квартиры выселить - а квартира была большая, двухкомнатная, с роскошной по тем временам кухней и ванной комнатой ? и предоставить равноценную. Но какой же жилотдел в Москве тех лет мог найти и сыскать равноценную квартиру, особенно семье, глава которой попал в такое своеобразное положение? Только благодаря энергии и воле мамы мы вообще остались в Москве. Я помню, как мои тетки писали матери, одна из Калуги, другая из Таганрога: "Нина, бросай эту мифическую московскую квартиру, из которой тебя гонят, и приезжай с детишками к нам". К зиме проблема для нас встала так: не равноценную, а хоть какую-нибудь площадь. Пока мама бегала по инстанциям и бывшим друзьям отца в надежде найти хоть к а к у ю-н и б у д ь жилплощадь, положение осложнилось, и по решению суда истец въехал в квартиру ответчика.

Сегодняшнее поколение и отдаленно не представляет те условия, в которых жило, вернее, начинало жить наше.

Мне показалось даже интересным, когда мамв и брат стали сдвигать мебель из двух комнат в одну. Проходная комната сразу стала таинственной и запутанной, как замок Синей Бороды. Наискосок, вроде перегородки, встали платяной шкаф (тогда чаще шкаф называли шифоньером) и буфет, между ними натянули бечевку, на которой повесили занавеску. У окна письменный стол - огромный старый канцелярский, двухтумбовый - отец привез его из прокуратуры, из списанного имущества. Между этим столом и этажеркой я тут же организовал себе уголок. На пол поставил настольную лампу, кнопками прикрепил репродукции из "Огонька", затащил из ванной низенькую скамеечку и чувствовал себя неизбывно счастливым. Я не понимал, что трагичного в том, если с нами будут жить какие-то люди. У меня не было тайн, плохого настроения, собственных конфликтов с миром, и потом, куда ни посмотришь, везде жили так: в каждой квартире в Москве, в каждом подвале.

Это только наш дом в Померанцевом переулке был чуть лучше остальных.

Мама и отец

стория моей матери и отца, наверно, одна из самых поразительных любовных историй двадцатого века. Здесь было все: похищение из дома, несогласие родителей, плохие и, к сожалению, осуществившиеся предсказания! Здесь были материнская верность, отцовский разгул и ревность, его измены, и тем не менее страстная, до гроба любовь.

Когда два года назад мама умерла поздней ночью, то утром первым пришел проститься с покойной отец. Лицо у мамы было суровое. Губы крепко сжаты. Всю жизнь всех прощая, копя всю горечь в себе, тут, мертвая, она уже не в силах была ничего скрыть. Лежала со всеми примиренная, но ничего не забывшая. Когда отец увидел ее лицо, он зарыдал. Несколько часов он провел у ее тела, вглядываясь в ее лицо. Он успокаивался, потом вновь по его строгому лицу текли слезы, и вновь, склоняя голову на руки покойной, он начинал рыдать. Что вспоминал он"О чем думал" Какие припоминал обиды, которые нанес ей" Простила ли его мама".,.

...После того, как мы стали жить в проходной комнате за занавеской и привыкли, что говорить надо тихо, шепотом, чтобы не беспокоить соседей и чтобы не посвящать их в свои дела, к этому времени от отца стали приходить письма. Мама с жадностью их читала и перечитывала и никогда с письмами не расставалась. Иногда эти письма приходили каким-то таинственным путем и тогда становились откровеннее и подробнее. И мама, вздыхая, говорила: "Он там по крайней мере не голодает". Глядя на фотографии, которые иногда были вложены в эти письма, я невольно с матерью соглашался. На одной отец был в одних трусах, стоял на солнышке, и я удивлялся широте огромных плеч, обтянутых сильным не без жирка мясом. Это была фотография борца из .цирка!..

Другая фотография удивила меня еще больше. Отец, плечистый, с сильным волевым лицом, сидел за письменным столом, покрытым стеклом, а на краю стоял букет цветов. Отец был одет в военный китель, но без погон, и, если бы не эта деталь, фотография ничем бы не отличалась от тех, что хранились у нас в альбоме. Цветы на этой фотографии своим штатским, неказарменным видом удивляли меня больше всего. В моем детском сознании они не монтировались с понятиями: "тюрьма", "зона", "лишение свободы". Удивило меня и то, что с общих работ его перевели и теперь он работает юрисконсультом. Потом на наш адрес пришла посылка из Грузии. Но сначала через нашу квартиру, через комнату с занавеской прошел грузин.

Теперь я не вспомню ни его имени, ни фамилии. Кажется, все-таки его звали Василий. Для точности я все же буду называть его Грузин.

Поздно вечером в квартире раздался робкий, осторожный звонок. По счастливой случайности Дверь открыла мама. Она что-то шепотом, через цепочку, выспрашивала у ночного гостя. А потом щелкнул входной замок, и, откинув занавеску, в комнату вошел человек. Был он худ, плохо выбрит. Без вещей. Черная щетина обметала подбородок и щеки до самых глаз. По лицу мамы я сразу понял: радость и боязнь борются в ней. Мужчина, не раздеваясь, сел за стол и, покопавшись, откуда-то из-за пазухи достал запечатанное в самодельный конверт из серой бумаги письмо. Мама быстро разорвала конверт, и ее глаза лихорадочно забегали по строчкам. Она плакала и улыбалась одновременно.

Грузин снова покопался у себя в карманах и вынул четвертинку с подсолнечным маслом: "Это он прислал вам и детям".,

? Как он там" - спросила она, складывая лист бумаги. И, нагнувшись к нам с братом, шепотом же сказала: - Это оттуда, товарищ папы.

Мама быстро уложила нас с братом спать на диване. Толя, когда мы раздевались, ткнул меня кулаком в бок - ложись к стенке. Я было заверещал. Тогда Толя мне шепотом сказал: "Мне надо послушать".,

? А ты мне расскажешь"

? Расскажу, если не будешь хныкать.

Несколько раз ночью я просыпался. На письменном столе чуть тлела лампочка, затененная поставленной стоя книгой, мама и Грузин сидели за обеденным столом перед стаканами с остывшим чаем, и Грузин, наклонившись к маме, что-то ей говорил. Потом я проснулся под утро, когда, сидя уже у письменного стола, Грузин со скрипом брил щетину, склонившись над зеркальцем маминой пудреницы. Сквозь сон я видел, как совсем утром - сквозь окна проступал мутноватый рассвет - Грузин, одетый в парадную, без погон, шинель отца - я хорошо помню, что как раз в этот день мама хотела везти ее на Перовский рынок, где в то время собиралась самая большая в Москве барахолка," прощался с мамой. На плечах у мамы был темный пуховый платок. Они стояли у самой занавески, и мама говорила ему, как дойти до метро. Я толкнул брата. Он заворочался во сне. Потом во входных дверях чуть слышно прошелестел язычок замка. Вошла мама. Выдернула штепсель из розетки, разделась и легла к нам на диван. Засыпая, я обнял ее и поцеловал в плечо.

Через месяц мы получили посылку из Грузии.

Мама принесла с почты обычную, даже без объявленной ценности, посылку, срезала ножницами веревочки сургучные печати, брат вооружился отверткой. Наконец крышка слетела, мы сняли несколько слоев газеты и вдруг увидели...

Деньги тогда ничего не стоили. Поэтому зрелище посылочного ящика с уложенными в нем стопками кусками пахучего деревенского сала нас потрясло больше, чем если бы этот ящик был набит пачками красных тридцаток и серых сотенных билетов.

От изумления никто не смог вымолвить ни слова. Первой пришла в себя мама. Она по очереди посмотрела нам обоим в глаза, приложила палец к губам и начала говорить что-то о школе, об артели вязальщиц-надомниц, в которой работала в то время, о том, чья сегодня очередь помогать ей мыть посуду.

В это время отношения с соседями - вернее, деловая, официальная линия этих отношений - были напряжены; оставаясь' истцами, они никак не могли выселить ответчицу из квартиры, потому что .той некуда было вселяться и потому что ответчица, пробегав две-три недели по приемным и кабинетам, каждый раз приносила новую отсрочку," итак, отношения были натянуты, и предосторожность не мешала. Откуда посылка" Что за посылка? В битве за квартиру даже наши интеллигентные соседи могли применить какие-нибудь экстремальные меры, хотя, честно сказать, им это было несвойственно. Люди были порядочные. Но квартирный вопрос, по меткому замечанию Михаила Булгакова, испортил человечество.

(Забегая вперед, должен сказать, что этой еды могло бы хватить надолго, но буквально через несколько дней брат заболел менингитом, мы уже жили у двоюродной тетки мамы, и все запасы рухнули на врачебных светил, сиделок, американские, купленные на черном рынке, медикаменты. Когда дело касалось ее детей, мама, скромный и тихий человек, превращалась в тигрицу.)

Через пять минут после вскрытия фанерной сокровищницы Анатолий был брошен сменять у ближайшей булочной кусочек сала на буханку хлеба. Он изловчился и наменял каких-то пирожков. В то время у булочных и на рынках иногда продевали и аппетитные с виду пирожки с ливером или мясом с луком. Про пирожки эти рассказывали разные легенды... Но на этот раз все сомнения относительно начинки были опущены, мы дружно уплетали эти пирожки с огромными ломтями сала, и здесь, уловив паузу, мама негромко и внушительно нам сказала:

? Помните, дети, ваш отец честный и порядочный Человек. Ничего плохого он сделать не мог.

Много позже я до конца узнал историю этого сала и этой посылки.

При всем моем всегдашнем раздражении против отца, человеком он был незаурядным. В нем было много порыва, энтузиазма, стихийной талантливости. В первые годы революции он, с его красивой фразой и темпераментом, был кумиром митингов и собраний. На митингах он легко требовал крайних мер, но ведь и свою жизнь он не щадил. По юношеской ли нераздумчивости" По твердому ли убеждению?

Как жаль, что нет у нас сейчас культуры семейных архивов! С каким наслаждением подержал бы я семейные документы. Но даже биографии дедов - по крайней мере одного, отцовского - остались лишь в семейных преданиях. Мой дед с отцовской стороны был человек богатый. Где-то в районе Пятигорска вроде бы он имел хлебные ссыпки. Лабаз или ссыпки"

Сейчас, когда у всех у нас за плечами революционная и гражданская деятельность наших отцов, мы склонны преувеличивать их былые богатства, дабы мучительнее становился выбор, через который прошли наши родители. У отца тоже был такой выбор. Документально подтверждено, что пятнадцати лет он был сотрудником ЧК. Известно, что его портрет висит в местном краеведческом музее. Скандал в доме, конфликт до топоров (отцовская родня - люди необузданные), отцовское проклятие, конфискация семейного имущества, в которой принимал участие сын," это все из семейных преданий. Красная гвардия, руководящая работа по линии юстиции, руководящая хозяйственная работа, Московский университет - это документы. Огромные ценности прошли через руки моего отца при различных обысках и арестах, еще в период гражданской войны - честности он кристальной, бессребреник," и рассказывал отец об этом так живо и увлекательно, с такими деталями, что я в это верю, а вот пятнадцатилетний мальчишка, участвовавший в расстрелах врагов революции," в этом я сомневался. Может быть, отсюда, из-за двух войн, в которых он участвовал и за которые у него есть награды, удивительная издерганность и нервность отца?

Довольно глухи рассказы об университете. Почти нет имен профессуры, товарищей по учёбе, отец не знает ни одного современного иностранного языка, почти не имеет представления об языке законов и самых знаменитейших кодексов - латыни. В конце концов семья не дворянская с тремя поколениями культуры и образованности, а купеческая. В университете отец, видимо, больше митинговал, чем учился. Но, судя по всему, профессура, так незаметно прошедшая через короткую студенческую жизнь отца, тихими интеллигентными голосами крепко вбила в ^бесшабашную, не загроможденную строгим домашним воспитанием и гимназическими премудростями голову красногвардейца и кавалериста жесткие основы юридической науки. На девственных Полях, на целине лучше всего родится пшеница. Знания пошли впрок. Это наложилось на природное витийство, жизненный опыт, социальное чутье и бестрепетность в отношении врагов революции. Отец вырос в одного из самых известных цивилистов - специалистов по гражданским делам. Правда, читая его жалобы и заявления в официальные инстанции, я всегда раздражался от несколько ложной патетики, от излишних призывов к гуманности, человечности, от слишком громоздких ссылок и пространных психологических мотивировок, от неуловимого запаха старинного адвокатства и краснобайства. Но здесь ничего не поделаешь, старая интеллигентная профессура, видимо, умела исподволь захватывать воображение своих студентов.

Позднее, когда я стал взрослым, меня удивило, как отец, вчерашний прокурор, несколько лет отбывший в лагерях бок о бок с уголовниками - а для них прокурор всегда враг,"сумел выжить.

В бараке в первый же день, узнав, кто перед ними, несколько Урок с ножами пошли на отца. Тогда отец, бросившись им под ноги, сумел схватить одного за лодыжки, рванул, поднялся с пола и, раскрутив бандита, словно куль, бросил его на горящую печку. Незадачливый драчун оказался с перебитыми ребрами и сломанным основанием черепа. Сказалась-таки сытая купеческая кровь... Желающих тут жег немедленно наказать прокурора больше не нашлось. Силу уважают везде. Отец две недели просидел в карцере, но зачинщиков и коноводов драки не выдал. В барак он уже вернулся своим. И в знак вечного мира написал кассационную жалобу от имени одного из признанных "лидеров" барака. Через полгода "лидеру" скостили полсрока. После этого отец стал писать по одной жалобе в год. Сало в посылке и оказалось добровольным гонораром родителей бедолаги Грузина, одного из товарищей по несчастью моего отца.

И еще одно удивительное воспоминание. Поездка к отцу. Только энергия мамы смогла пробить все кордоны, трудности, собрать какие-то средства, по-

лучше одеть нас - ?чтобы отец не переживал" - и отправить в дальний путь. Впрочем, путь был не совсем дальний: в небольшой старинный верхневолжский город, где в то время строили плотину и где, естественно, нужна была рабочая сила. Если бы не грустный повод нашего путешествия - ехали мы прекрасно. Сейчас бы сказали: по туристскому маршруту - пароходом по каналу и дальше по Волге.

Была ранняя весна. Зелень еще не поднялась стеною вдоль обеих сторон канала. Но поражали свинцовые просторы воды и огромные, как бы из другой жизни, величественные здания шлюзовых надстроек. Наверное, соблазнительно было бы описать верхнюю и нижнюю палубы нашего парохода. Промозглую сырость, баб, одетых в телогрейки и довоенные плюшовки, голодный блеск глаз. Однако боюсь, что если и гнездятся у меня в уголках памяти эти картины, то это уже воспоминания из кинофильмов. Но как же поразила церковная колокольня, стоящая посреди одного из плесов водохранилища. Как же удивительно было подумать, что там, в холодной воде, сомы бродят вдоль брошенных домов, вплывает плотва в оконные проемы, и щуки боязливо заходят под алтарные своды, блестящие сусальным золотом. Долго я глядел на шпиль колокольни с причаленным к ней бакеном. И какие-то очень новые для меня мысли возникли в моем детском сознании. Об огромности работ, которые может свершать человек, о том, что и стихия - долгие месяцы волной бившая в камень," не разрушила плоды человеческого труда. И память и человеческое дело - очень крепкий материал.

Стоит сказать, что мы ехали не только нашей семьей. Ехап и Николай Константинович, Никстиныч.

Пожалуй, три черты я сразу же отметил в поведении Никстиныча. Внутреннее смущение от своей поездки - он ехал к сыну, у которого во время войны случилась какая-то история. Впрочем, история такова: он оказался отрезанным от своих, раненого его спрятали в какой-то подвал, там за ним ухаживала девушка, в которую он, несмотря на войну и тревоги, влюбился; потом фашисты вытащили его из подвала; к несчастью, Левушка - так звали сына Никстиныча"знал немецкий. Когда вернулись наши войска, он оказался под трибуналом, и в конце концов - вины вроде большой даже серьезный трибунал не нашел - он очутился в тех же печальных местах, где и мой отец. Никстиныч, видимо, очень стеснялся этого поступка сына, ему, старому интеллигенту, привыкшему всех в доме звать на "вы" - он так всю жизнь звал и мою маму, даже когда отношения стали у них близкими," претил поступок сына, у него к этому поступку было свое, скрываемое, но жесткое отношение, однако что было делать, как отец он должен был до конца испить свою чашу.

Меня также удивило обращение Никстиныча со мной. Впервые взрослый мужчина - это составило такой контраст с моим отцом, из всего детства я помню лишь один поход в зоопарк с отцом и покупку эскимо (как памятливы и как отчетливо чутки дети, как точно они понимают искреннее отношение к ним и как злопамятны они на бездушный формализм) - впервые взрослый мужчина был внимателен к моей внутренней духовной работе и к моему мнению. Никстиныч - ой мне казался тогда таким старым со своим большим носом, усеянным прожилками, и со старомодными, несколько смешными манерами и словами - замечательно рассказывал мне о местах, по которым мы проплывали, о природе,' о своей профессии геодезиста, о книгах, которые я, естественно, не читал.

И поразительно было отношение Никстиныча к маме - тридцатилетней женщине с двумя детьми - в толчее старого парохода. Как же эти люди умудрялись сохранить чувство достоинства и благородства в любых условиях! Из гальюна, находящегося на палубе, тянуло крепким запахом мочи. Мама сидела на мешке с барахлом, которое она взяла с собой в надежде поменять на продукты, брат пристроился рядом с нею, притулившись к ее плечу, матом бранились мужики, пищали грудные младенцы, вдоль обогревательной трубы висели мокрые детские пеленки. И в этой атмосфере Никстиныч, несмотря на свой немолодой возраст, сидел с прямой гвардейской спиной и немедленно срывался с места, если брат просил пить, и шел добывать кружку или чайник кипятку из титана, выгуливал меня по верхней палубе, если меня укачивало. И как он глядел на маму!

Новый дом

4К|не понимал, чем же новое наше жилье ху-, jSwKe старого" По своей природе я всегда остро чувствую добро и быстро забываю плохое. Я уже и не помнил, как расставались мы с двухкомнатной квартирой. Но мне стало ясно, что наша новая - назовем условно - квартира, конечно, просторнее, светлее и даже удобнее, чем проходная комната и смирная жизнь за занавеской.

Меня просто очаровали дощатые, некрашеные и такие непривычные после паркета, пахнущие свежим деревом полы. И какой из окон открывался вид: огромный двор, залитый асфальтом! На другом конце асфальтового поля стоял маленький двухэтажный особнячок, окруженный палисадниками; справа от асфальтовой нивы высился многоэтажный гигант, из окон которого раздавались музыка, громкая речь и другие радиошумы. Между домами, большими и маленькими, стояли ворота. Но ведь были еще и разные закоулки, в которых стояли роскошные, слепленные из старого дерева и огрызков досок сараи - немалое подспорье в решении жилищной проблемы того времени. Забегая вперед, должен сказать, что в начале лета многие семьи, вернее, молодая их часть, с энтузиазмом переезжали в эти сараи, оборудуя их электричеством, радио, обставляя салфеточками, вязаными подзорами, покрываль-цами, и наслаждались не коммунальным, а индивидуальным семейным счастьем.

Как меня интересовал прохладный и таинственный мир этих сараев! Помню, как выходила замуж наша молодая дворничиха Аля, старшая сестра моего друга Абдуллы. Дворовые легенды передавали удивительно романтизированные подробности знакомства жениха и невесты. Невеста, дворничиха Аля, будто бы разрядившись в пух и прах, оставив в служебном сарае орудия своего производства - совок w метлу," вместе с подругой поехала в Центральный парк на танцы. И вот на танцах, будто бы лицом к лицу, Аля встретилась с татарином Колькой. Только что демобилизовавшийся Колька взглянул в лицо Али, и обомлел, и не посмел приблизиться, а, придерживая дыхание, онемевший, неотступно ходил за двумя весело чирикающими татарскими девушками. Потом Колька так же молча проводил девиц до троллейбуса, испепеляюще глядя на Алю в городском транспорте, перепугал прекрасную дворничиху, когда, топая сапожищами, перебежал вслед за нею двор, не отступил на лестни-

м це, ведущей в подвал, ворвался в комнату, где жило огромное, многочадное татарское семейство, и .уже в недрах оторопевшей от ночного визита семьи бросился в ноги поднявшемуся в одних кальсонах ото сна отцу крутобровой Али.

Через неделю в подвале зарыдала зурна, забил бубен и запела гармошка: выдавали Алю замуж. Тогда невеста совсем не казалась мне такой уж молодой и прекрасной. Глядя на грубоватое лицо и тяжелые, привыкшие к мужской работе руки Али, я вообще думал: можно ли в нее влюбиться? Но в день свадьбы в красивом платье из довоенного еще крепдешина, в цветастом полушалке и с монистом на груди она казалась мне прекрасной, как райская птица. И праздник казался мне прекрасным. Сначала на асфальтовом пятачке выплеснувшаяся из подвала свадьба поплясала и попела татарские песни, потом под военные песни потанцевал весь дом, а затем молодые, тихо отрешившись ото всех, не держась за руки, придерживаясь затененных углов, прокрались в свой сарай. Господи, как билось мое сердце, когда из кустов я увидел, как тихо за ними закрылась обитая жестью дверь. Что же там? Какие же божественные прикосновения творились за закрытой дверью? О чем шептались влюбленные? Какими прекрасными словами наградили молодожены темный сарай, сумевший подарить им тишину и одиночество в перепаханной коммуналками Москве...

Был еще длинный гараж на шесть или семь машин и между гаражом и сараями - чудесная свалка. По переулку, на который выходил фасадом наш новый дом, стоял еще один - небольшой, деревянный. Между этим домом и нашим шел деревянный забор, с которого однажды я очень неудачно спрыгнул, играя в казаки-разбойники, на нашего участкового. А в деревянном доме жила тогда молодая, женщина, которая отчаянно драла меня за юношеские проделки. Через тридцать лет мы встретились с нею в одном учреждении. Принимая у меня пальто, она каждый раз отчаянно хихикала:

? А ты помнишь, как я тебя жучила?

? После этого, тетя Груша, я и поумнел. Видишь, какой я теперь важный.

? Только почему ты всегда лазил на крышу и подглядывал за девочками"

? Тише, тетя Груша, не роняй авторитет руководства.

Со многими жителями нашего дома и двора позже меня сталкивала жизнь. Парень, с которым некогда я снимался в массовке на "Мосфильме", как-то принес мне для постановки пьесу. Честно говоря, парень этот был в те дальние времена выскочкой. Воспитанный в почти писательской среде - мама у него была сценаристкой," он, по-моему, не кончал института, а, понадеявшись на свой домашний талант, рано пошел по пути человека свободной профессии: пока был молод и свеж, снимался в кино, потом начал пописывать, стругал репризы для цирка, скетчи для эстрады и самодеятельности. Когда" мы встретились, он писал по заказу какого-то зарубежного издательства книгу с рецептами русской-кухни. Моя месть выразилась лишь в том, что по те-, лефону я не сказал, с кем он разговаривает, и встретил его в кабинете, полном всяких административных игрушек: диктофонов, селекторов, шумящих телетайпов. В кабинете приглушенно сопели два телевизора, установленные на разные программы.

В зтом и выразилась моя мальчишеская месть. К чести гостя, должен отметить, он ни ухом ни рылом не повел, встретившись с такою административной роскошью, и пьеса у него была очень приличная.

Но вернемся к пейзажу из полукруглых окон.

Через неделю'после того, как мы въехали в этот дом, на полукруглых окнах висели белые крахмальные занавесочки, и, ах, как хорошо, уютно и чисто было в нашей восемнадцатиметровой Комнате, названной почему-то квартирой.

Вся разномастная мебель из прежней двухкомнатной квартиры перебазировалась сюда. И огромный обеденный стол на толстых квадратных ножках, и шифоньер, и панцирная кровать -" мамина! - с белыми эмалированными шариками, и этажерка с книгами, и буфет с наборными из граненого стекла дверцами, и диван - все переехало сюда ,и уместилось в одной комнате, сделав ее родной и уютной.

' Но и сам дом - он тоже поражал воображение.

Так уж повелось, что пока существовал проходной двор, почти все жители ходили от городского транспорта через него, а значит, через черный ход.

. Меня сначала обрадовало множество дверей "квартир". Пишу, в кавычках потому, что, как правило, "квартира" - это лишь одна или две комнаты без кухни и, конечно, ..без ванны, без туалета, в редких счастливых случаях с раковиной.

Было весело взбегать вверх по узкой лестнице. Лестница коротким маршем, правда, шла и в подвал, и там тоже был целый мир, потому что в подвале, строенном безо всяких ухищрений - посередине коридор, а справа и. слева от него множество, как в душевом павильоне, дверей," потому-что в подвале жило семей, наверно, больше, чем во всем доме. И все же-моим миром были верхние этажи. Пока бежишь, сколько новой информации западает в цепкую юношескую душу: на первом этаже от Перлиных валит столб сизого чада - жарят на керосинках рыбу; у Сбруевых - три дочери, живущие вместе с пьяницей-отцом," ругаются; у Панских лает собака. Уже на втором этаже, пробегая коротким аппендиксом к нашей квартире, встречаешь сухонькую Елену Павловну, в коричневой шляпке с блеклым цветком - идет на фабрику сдавать работу, расписные платки, она художница-надомница. На площадке узкой лесенки, которая ведет от большой! площадки на втором этаже к двухкомнатным апартаментам Телекевичей, Раиса Михайловна жарит на постном масле мои любимые картофельные оладьи. Честно говоря, я и позже не едал яства вкуснее. "Здравствуйте, Дима," во весь свой командирский голос кричит Раиса Михайловна," хотите оладушек?? Но тут звонит телефон. Второй на весь дом. Один висит на стене в подвале, а второй у нас, на втором этаже. "Алло, алло, кого вам? Ах, Сильвию Карловну?? Я стучу- в дверь, самой, видимо, лучшей и самой удобной квартиры в доме. Я никогда в ней не был. О расположении комнат и убранстве я могу судить лишь приблизительно, высчитав окна покоев Сильвии Карловны по фасаду и прикинув по той части вестибюля, отгороженного капитальной ошту> катуренной стенкой, которую Сильвия Карловна оттяпала году в сорок втором"сорок третьем, когда дом был почти пустой. У Сильвии Карловны единственный в доме балкон. Он расположен как pai над парадным входом, даже не балкон"лоджия i целой стеклянной стеной. За этой стеклянной стеной и расположена комната Сильвии Карловны и ее мужа, тоже тихого и деликатного человека. Они жили без детей. Муж уходил рано на работу и поздно возвращался в неизменном коричневом драповом пальто и с коричневым портфелем. Сильвия Карловна выходила к телефону, а муж никогда. И в моей

2. "Юность" Ks 4.

памяти только и осталась неприметная фигура с коричневым портфелем. Ни лица, ни имени я не помню. Как-то они исхитрились и за капитальной перегородкой устроили себе и прихожую, и небольшую кухню, и уборную, о которой я догадываюсь потому, что даже из-за капитальной перегородки - а телефон, запакованный в ящик с английским замком, правда, редко запиравшийся, висел как раз на ней," так вот из-за этой перегородки изредка доносилось иерихонское рычание спускного устройства. А потом, они никогда не посещали скромной клетушечки, находившейся как раз возле нашей двери. Но что же было за дверьми Сильвии Карловны" Каждый раз, подзывая ее к телефону, я видел лишь краешек чистенькой вылизанной кухни и аккуратно закрытую белую высокую двустворчатую дверь в комнату. Мне почему-то казалось, что там, за закрытой дверью, в комнате, утопающей в коврах, с тропическими растениями, вьющимися вдоль стеклянной стены, в свободное от кухни и телефонных разговоров время Сильвия Карловна возлежит на тахте в роскошных, как Шахразада, шальварах, курит кальян и полной горстью ест восточные сладости.

...Я не успеваю взять оладушек и стучу в квартиру. Снова кусочек чистенькой кухни, белые прикрытые створки двери! А я уже бегу дальше, мельком замечая, что ближайшая к телефону дверь Анны Григорьевны чуть приотворилась - не шире, чем всунуть в щель ухо.

Со стороны подъезда, с переулка, дом наш поражал своим великолепием. Мраморные ступени через нишу, прикрытую раздвигающейся решеткой, вели в вестибюль.

Глядя на огромный, похожий на теннисный корт вестибюль, я, воспитанный в функциональной тесноте московских коммуналок, невольно поражался нерасчетливости владельцев: сколько же площади пропадает! Мысленно я уже прикидывал, что четыре комнаты, вернее, четыре апартамента, выходившие дверьми на это щедрое пространство, по площади были меньше, наверное, огромного вестибюля.

В эти комнаты, даст бог, нам еще удастся заглянуть, а пока стоит полюбоваться на вестибюль.

Уже за мою жизнь в этом доме исчезла кованая раздвижная решетка, охраняющая вход в дверь снаружи. Кто-то отломал и, видимо, сдал в утильсырье бронзовых грифонов, стороживших три ступеньки перед парадными просторами вестибюля. Высвобождая заклинившую втулку велосипеда, я собственноручно расколол мраморный подоконник на лестничной площадке. А сколько и чего только не было . вырезано на широких"формата энциклопедии - перилах. Как же быстро человек освобождается от "нетленных" примет времени! Как же, в сущности, мало оседает этих примет по берегам быстротечной реки дней, месяцев и лет... Даже совсем близкие от нас эпохи уходят, оставляя лишь скудные черты. Было вчера, казалось бы, неколебимо, вечно, недвижно, а сегодня? Где оно сегодня? Лишь веселый бульдозер ровняет последние штрихи.

В конце вестибюля плавным изгибом на второй этаж, к нам, к Раисе Михайловне и Сильвии Карловне вплывала роскошная лестница. Ее портила только наша квартира, потому что совсем еще недавно дальний конец вестибюля, его полукруглый эркер простреливался на всю высоту здания. Военное время и здесь отыскало ресурсы: какой-то предприимчивый начальник расклинил тавровыми балками вестибюль, отделил его часть, сузил "воздух" над лестницей "так и образовалась висячая квартира. Из трех окон вестибюля, длинных, по конфигурации похожих на церковные витражи, в квартиру попадали два, вернее, их закругленные верхние части.

В самом куполе, завершающем вестибюль, наша комната оказалась ломтем, вырезанным на пробу. Новая квартира сильно испортила парадную лестницу. Но и такой я ее преданно и сильно любил. Впрочем, так же, как и черную, с бетонными ступенями и железными прутьями поручней лестницу для прислуги!

Я очень любил изредка, входя в дом с переулка, представлять, как же все было в доме раньше. Я входил в подъезд, чопорно, по-хозяйски стуча каблуками, проходил через вестибюль и, фантазируя, что на локте левой согнутой руки я йесу треугольную шляпу с петушиным пером, не спеша поднимался по мраморным ступеням. В эти минуты сердце начинало биться, я ждал, что откроется одна из высоких Дверей и выйдет... Но тут звонил телефон, и Раиса Михайловна, оторвавшись от керосинки, кричала мне со своей верхотуры:

? Дима, кого там требуют"

Но я чаще бегал по черной лестнице, заплеванной, грязной, похожей на каменную трубу. А эта лестница вела в голубятню Макара Девушкина и в тесные комнаты Мармеладовых. Тем более, что лет в двенадцать, наверное, раньше, чем кому бы то ни было из моих сверстников, мне повезло встретиться со страницами книг Достоевского. Но это другая история.

Граммофонные пластинки

Вровное и беззаботное житье в новом доме иногда врывались события, навеки врезавшиеся в молодую память. Постепенно мы с братом начали осваиваться в гуще старинных арбатских переулков, среди новых знакомых, наших сверстников.

Интересы брата витали где-то в серьезных сферах. Внезапно появилась у него наколка на руке; он скрывал от меня, что у него водятся деньжата, которые он тщательно складывал под матрац, ложась спать. Но только скроешь ли что-нибудь от молодого пытливого глаза? Хотя мои интересы бы--ли ближе - во дворе, в доме, иа свалке, куда из радиодома выбрасывали увлекательнейшие металлические и деревянные разности.

По субботним дням и летом устраивались казаки-разбойники. Многочисленные тонкости игры сводились в конечном счете к простенькому принципу: одни убегают - естественно, разбойники; казаки преследуют. Разбойником, как всегда, быть легче и приятнее. Что за раздолье прятаться среди ящиков, в закоулках подвалов, перепрыгивать через заборы. Вот тут-то я и спрыгнул как-то раз на бравого усатого участкового Семенова. Одной правой рукой он снял меня со своего загривка, приподняв за шиворот, а левой, еще плохо двигающейся после фронта, выхватил у меня из-за пояса деревянный самопал, стреляющий спичечными головками," какой же разбойник без нагана! - и, дав легкого пенделя, снова выпустил меня на маршрут. Кстати, года через три мы с ним встретились в седьмом классе школы рабочей молодежи. Расчувствовавшись после того, как я проверил ему изложение на экзаменах ("Эх, Семенов, Семенов, пишешь ты, словно составляешь протокол. Это же Раймонда Дьен, сторонница мира. Она на рельсы легла, чтобы не пропустить поезд с военными грузами, а ты ее описываешь как нарушителя уличного движения!? "Но тройку, Дима, поставят"? "Тебе эа старание даже четверку поставят". "Неохота учиться. Заставляют". Но Семенов, как я потом понял, врал. Он только входил во вкус учебы. В десятом классе он на выпускном экзамене решил за меня тригонометрическую задачу. А еще через десять, уже в солидном возрасте, защитил кандидатскую диссертацию. "Зачем тебе это, Семенов, у тебя пятеро детей"," говорил я ему после защиты, наливая винцо. "Для самоутверждения, Дима. Для красоты жизни. Очень ты меня с Раймондой Дьен разозлил")," так вот, расчувствовавшись, Семенов сказал: "Спасибо, Дима. Твой самопал у меня до сих пор валяется в отделении в столе. Хочешь, верну?? Я ответил: "Спасибо, Семенов, сдай его лучше в музей детских игрушек. У меня уже другие интересы. Я уже не разбойник".,

Проекция из моего времени: написано мне на роду всю жизнь ходить по одним и тем же маршрутам.

Значительно памятнее оказался случай с пластинками.

Огромный дом, стоящий против нашего особнячка, был весь начинен разнообразными организациями, связанными с радио. Одно время здесь шла, видимо, и большая работа по звукозаписи на пластинки. Это и понятно, магнитофоны только появлялись, а вся звукозапись велась на разнообразные граммофонные диски. Пишу "р,азнообразные", потому что тот "случай" как раз был связан со стеклянными дисками. Это были действительно стеклянные диски, чуть политые с двух сторон специальным покрытием, на которое и велась звукозапись.

Видимо, сразу после войны импортные шеллачные материалы, из которых штамповали граммофонные пластинки, стали большим дефицитом. В прейскуранте всех лавочек по покупке у населения утильсырья, а по Москве их тогда ютилось много, значился и бой грампластинок, стоил который тогда довольно изрядную сумму, рублей что-то пять. И поэтому все мы, дворовые пацаны, наряду с медными и латунными поделками, дырявыми медными котлами, текущими водопроводными кранами, латунными старомодными люстрами, которые в те времена нерасчетливо шли на помойки, а теперь в комиссионные магазины," и поэтому все мы, дворовые пацаны, наряду с металлоломом старательно выглядывали иа своих помойках и пластиночный бой. В этом отношении наша помойка была урожайная!

По осколочку пластинки мы создавали в своих потаенных уголках запасы, а потом тащили все это в ближайшую к нам, у Тишинского рынка, палатку по сбору утильсырья. Опытный и ласковый дядя Гриша, вечно мерзший в этой палатке, быстро рассортировывал нашу добычу, для вида бросал на весы и потом молниеносно все сосчитывал на счетах. Мы получали по небольшой толике денег и, радостные, подхлестнутые этим стимулом, разбегались для новых поисков. Так создавались ребячьи запасы. Каждый на что-нибудь копил. На что-то копил и я. И вот по мере того, как условная сумма у каждого росла, приближаясь к заветной, поиски новых источников обогащения или интенсивность в разработке старых увеличивались. Мы просто зыркали глазами по сторонам. И вот однажды была получена информация: за забором, ограждавшим нашу ?штатскую" часть двора от служебной, за большим забором, подсвеченным фонарями и разукрашенным поверху колючей проволокой, хранится под навесом большой ящик с пластиночным бое-ч.

Я никогда не забуду того жуткого вечера, когда мое испуганное и робкое сердце вынесло мне приговор на кражу. Чего я боялся? Скандала, поимки с криками, милиции" Стыда, пересудов по дому, слез мамы" В распаленном сознании я уже прокрутил все: и крики во дворе, и яркий свет лампы в караулке, при свете которой татарин-охранник вызывает милицию, и себя, остриженного, с землистым цветом лица где-нибудь за колючей проволокой. И все-таки - может быть, все же это лишь жажда события, приключения" - я полез за этот проклятый забор.

До сих пор помню и наш темный осенний двор с мотающейся на столбе лампочкой, и стук своего разбойного сердца, и каждую мысль, проносившуюся тогда в моей преступной голове.

Несмотря на страх, я продумал все: еще днем присмотрел местечко моего "прорыва" к социалистической собственности - там, где к забору примыкали груды битого кирпича," и вышел из дома около десяти, когда во дворе никого не было, надев старую куртку.

Свою добычу я каким-то образом умудрился пронести незамеченной к нам в комнату и ящик с пластиночным боем засунуть под кровать брата, стоящую возле двери.

Всю ночь я почти не спал. Мозг уже пережил все: страхи, позор и разоблачения. Что-то более властное, нежели раздумья о физических ущемлениях, тревожило меня. Душа была неспокойна.

Всегда - и окончив школу, и учась в университете, и уже работая,? я производил впечатление очень ухоженного домашнего ребенка. Всем казалось, что я вырос в семье, которая не знала лишений. В среде, где детей с пяти лет учат английскому языку и музыке. Но все это было совсем не так. С пяти лет, когда началась война и мы были эвакуированы в деревню, я был предоставлен самому себе. Мать никогда не имела времени, чтобы проверять наши домашние уроки, читать с нами книги, ходить в театр или на елки. Она неукоснительно следила только за тем, чтобы мы были чисто одеты, залатаны, чистили по утрам зубы. И все-таки мама находила время для одного"с детства внушила нам: дурно воровать, нельзя лгать, нечестно обижать младшего, у каждого человека должна быть совесть. Какая совесть" Что за совесть, в раннем детстве переживал я. И вот эта невидимая и таинственная совесть отплатила мне в темную осеннюю ночь.

Этой ночью я все решил, решил отнести эти проклятые пластинки обратно, понял, что я не создан, чтобы противостоять разрушительной работе пресловутой совести. Я дал себе слово не делать в жизни чего-нибудь подобного. Утром обнаружилось, что не только моя совесть против меня, но и судьба: пластинки оказались из стекла, то есть не имеющие в палатке утильсырья никакой цены.

И все же - во имя искренности - надо продолжить мой рассказ.

Через тридцать с лишним лет я испытал тот же страх, те же мучения и так же, как много лет назад, решил: не гожусь я для разворотливой деятельности добытчика и стяжателя. Увы, мне шустрость "д,ельца" приносит, видно, лишь мучительнейшие угрызения совести и разочарование в себе.

Я даже не знаю, почему я взял дачный участок за сто километров от Москвы. Скорее всего сработала нелепая мечта: когда-нибудь я уйду с работы на "свободные хлеба", и вот тут мне потребуется моя "башня из слоновой кости", мое "монрепо", убежище, где я, отгороженный от суеты повседневности, еще, может быть, напишу главный труд - о, неосуществимая мечта! - удивительную "Песнь песней" моей жизни. Напишу такой труд, что все восхитятся, труд, который оправдает мою жизнь, оправдает аскетичность в юности, когда я во имя работы, сидения за столом лишал себя радости общения с друзьями, радости от просто "легкой", не обязательной для меня книги, лишал себя неповторимой и золотой юности.

Наш дачный поселок, где предстояло подняться моему "монрепо", рос как на дрожжах. Вставали рубленые избы, затейливые мансарды, появлялись роскошные заборы с боярскими воротами. И только мой участок зарастал бурьяном, и через него во время распутицы уже начали ездить на машинах соседи. У меня не было ничего. Ни досок для сарая, ни кирпича, чтобы поставить фундамент под финский домик, ни слеги, чтобы перегородить дорогу наглым автомобилям. И самое главное, я, казалось, мог бы все достать - договориться, попросить мне помочь друзей - и имел деньги (я как раз получил гонорар за книгу), чтобы за все с лихвой заплатить. Еще с вечера я внутренне планировал: позвонить туда, сделать то-то, но уже утром волна рабочих дел, конечно, более интересных для меня, нежели строительные, "подсебяшные" проблемы, захлестывала меня, и я откладывал на завтра решение проблем личных. Бог с ними, завтра успею...

Но раздражение против своей неразворотливости у меня росло. Я размышлял: почему все так складывается у меня" Может быть, потому, что не было помощника? Жена твердо сказала, что заниматься строительными заботами не станет. Она человек урбанистского склада, и дача ей не нужна. Как же строят мои соседи" И в один прекрасный день я понял: мои сослуживцы два дня в неделю - в субботу и в воскресенье - вкалывали на своих участках, переворачивая горы земли и поднимая кверху стропила, но зато всю рабочую часть недели, четко отодвигая в сторону свою службу и заботы в учреждениях, с энтузиазмом сидели на телефонах, связываясь с лесоторговыми базами и кирпичными заводами, смывались на полдня, заказывая машины и разбирая на вывоз бревенчатые дома, предназначающиеся к сносу. Я же в это время сидел за письменным столом, отвечая на телефонные звонки и подписывая бумаги. Не мог я отложить нужные дела ради собственных. Я понял, что надо оторваться от службы, взять два дня отпуска за свой счет и постараться завезти стройматериалы, а там уже найду шабашников, и дела у меня пойдут.

За эти два дня, объездив на машине пол Московской области, я сделал многое. Там сунешь в карман чужого пиджака завернутую в газету бутылку коньяка, в другом месте два часа простоишь в очереди, в третьем ничего не получается, и, главное, не знаешь, как подойти к начальственному лицу. В эти критические для "собственника" моменты выход один: искать уже не самого большого начальника, а самого маленького. Вот этот самый маленький начальник - рабочий с пилорамы - и сказал: "Ты здесь долго еще будешь мыкаться? Давай десять рублей задатка и подъезжай к одиннадцати ночи к забору, я тебе перекину твой штакетник".,

К одиннадцати вечера я уже весь изнервничался. Как тать в нощи, на машине я подкрался к базе. В душе стоял стыдливый холодок. Я боялся попасться? Вряд ли. Ну, перекинут мне, согласно договоренности, перевязанные пачки штакетника. Я брошу все это в багажник и - ищи ветра в поле. Логика говорила: все здесь будет в полном порядке. По дороге я думал, что когда-нибудь напишу статью, как честный человек в силу обстоятельств стал почти жуликом. Как стыдно, думал я, что мне приходится ловчить, пользоваться всякими жучками, ставить под удар свою репутацию. На душе становилось все мерзостней. В тенях ночной дороги, казалось, прятались наблюдающие за мной люди. В каждой проезжающей машине мне мерещился человек в форме. И повторяю: я прекрасно понимал, что все обойдется, никому нет дела до десятка пачек струганых палок, которые перебросят через забор. Ни одной душе. От базы до моей дачи всего тридцать минут езды по проселку. А уже на своем участке мне ничего не страшно: купил у соседа или сосед мне нарезал циркуляркой. И все же - какая грязь! Значит, кроме этого часа или двух, пока я буду' крутиться со штакетником, я буду еще нервничать завтра и послезавтра? Думать и переживать целую неделю? Нет, это не по мне. И тут я вспомнил о своем детском воровстве. Жутком накале детских переживаний. Как все оказалось это похоже! Боже мой, ведь еще тридцать лет назад я сказал себе: никогда не прикоснусь к чужому. Еще попадет мое "д,ело о хищении" в руки комиссару Семенову... Ведь под суд не отдаст, но засрамит, впишет мой пример - "мутация личности под воздействием частнособственнических инстинктов" - в свою докторскую диссертацию! Никогда. К чертям собачьим этот штакетник, идею хозяйственного накопления, долой деловую дошлость. Да здравствует спокойная совесть!

Моя тайна

Даже в самые лучшие дни я никогда не чувствовал себя раскованным в компании сверстников. Будто надо мною висела порча, обвинение в легкомыслии. Как-то снисходительно, из дружбы принимались все мои объяснения: ушел из школы, не поступил в институт, снимается без образования в кино. Все это было очень зыбко, непривычно, не поддавалось знакомому стереотипу, не несло на себе социального ярлыка. Я понимал это и со своей стороны тоже был снисходителен к своим друзьям. Даже мои самые удачные стихи они принимали с одобрением, как десерт после обеда, но без внутренней веры в них и меня. Однако я знал, чего я хочу и чего добиваюсь, и, рискуя сожалеть о бессмысленно протраченной молодости и юности, исподволь делал свое дело.

Очень трудно было противиться искушениям удачи. Жизнь поворачивалась светлым крылом, появлялся манящий покой и сладостное благополучие, новые пути открывались, и казалось только - иди, вот шоссе, на котором твоя судьба расставила знаки дорожного движения и прикатала асфальт. Но во имя задуманного, во имя глубинного ощущения правоты и неколебимой веры в путеводную приходилось говорить: нет, нет, нет. Победствуем, на ринге жизни будем подставлять свои плечи под удары. Вперед! "Чтоб не смутить риторикой потомка и современность выразить верней".,

Самое сильное искушение было, когда я начал сниматься - кино. Что могло Сыгь престижнее и значительнее, чем если бы соседи и друзья могли бы увидеть твою рожу на экране? В то время выходило лишь несколько фильмов в год, и появление хоть бы половины твоего плеча на экране свидетельствовало о приобщенности к какому-то высшему и очень красивому миру. А сама жизнь артиста в народном представлении тех лет" Лицо на весь фасад кинотеатра "Центральный", который прежде стоял на Пушкинской площади в Москве на месте, где ныне вход в метро. Овации возле артистического подъезда, когда ты с нарочитой скромностью, стремясь быть якобы незамеченным, выходишь из театра. Иностранные премьеры и гастроли. А это значит чужие, знакомые по Драйзеру и Бальзаку города - об этом только можно было мечтать! В своем воображении я знал все: как раскланяться, что сказать репортерам, как заискивать перед поклонницами и организовать себе цветы и славу, но я вовремя понял, что играть-то ни в кино, ни в театре я по-настоящему не могу и никогда бы не смог.

Когда кривая вывезла меня на один сезон в далекий провинциальный театр, я весьма убедительно поболтался на сцене, но это был ад; потому что приходилось математически высчитывать, когда надо подавать свою реплику, чтобы быть правдивым, думать, как повернуться, и вспоминать, как есть. Из этого пустого года я вынес огромное уважение к актерам как к представителям самой необъяснимой на земле профессии. Но лишь раз почувствовал, что такое их работа, которая всегда должна быть игрой.

В какой-то военной пьесе у меня был диалог с одним пожилым актером, играющим моего отца, и вот во время этого диалога я встретил его взгляд и в нем вдруг прочел, что он по роли хочет от меня, своего сына, не произнесенное вслух, и вдруг я, каким-то несвойственным мне, но пленительным своей новизной чувством понял, что сын, которого я представлял, должен был ответить отцу. И я ответил. И в глазах актера, которые оставались в то же время глазами моего отца, в мгновенном сужении зрачков я прочел одобрение. "Молодец, Дима, так и шпарь дальше". Мне стало легко. Моя утомительная кибернетика представления куда-то сгинула, и я опять ответил актеру. И сам почувствовал себя одновременно и сыном его и лицедеем и оставался самим собой.

Публика не взорвалась аплодисментами. Такое поведение актера на сцене должно быть нормой. Но у меня это чувство легкости игры никогда больше на сцене не появлялось, хотя считал я здорово, и еще много лет этого никто бы не заметил.

Однако судьба сталкивала меня с лицедейством и раньше.

51 оказался в массовке на "Мосфильме", когда только что окончил восемь классов. Случайно попало известие о "ничегонеделании" на студии, когда толпу, одетую в лохмотья или в придворное платье, перегоняют из одного павильона в другой и за это каждой особи толпы к тому же платят. А тут еще подоспел паспорт. Два необходимых условия были соблюдены: имелось свободное время (я учился в школе рабочей молодежи) и был в наличии паспорт. На "Мосфильме" несколько по-' убавились мои восторги по поводу блестящей жизни возле кухни грез, но прибавилось самоуважение - в то время доход для семьи это -был немалый.

Труд в массовке - особая статья и, быть может, особая повесть, где будут и хорошие отношения с ассистентами актерского отдела и дружба с бригадирами массовок - среднее между капо и ветераном, за свою жизнь под юпитерами кинофагЗрик износивших не один атласный камзол и изведших не один килограмм шеллачного лака, которым обычно гримеры приклеивали усы и бороду. Массовка" это целый мир со своими примадоннами, склоками, хулиганами, сумасшедшими. Есть категория людей, которые здесь постоянно живут: престарелые актрисы, смазливые девочки, не поступившие в театральные училища, вертлявые парни, приобщающиеся к искусству, сумасшедшие старухи. Здесь надеются на чудо, на ослепительную, как у Золушки, карьеру. Какие бросаются здесь взоры, как тщательно подбираются туалеты, как продумы-ваются небрежные челки и вьющиеся на висках пряди!

И, однако, в этом мире мне повезло. Я находился в самом расхожем для кино возрасте: юн и не занят постоянно школой.

Я кочевал из массовки в массовку, бессловесной тенью принимал разные позы, смеялся, аплодировал или негодовал по требованию режиссера. Помрежи как-то засунули меня даже в "окружение??> есть такой термин, означающий постоянный человеческий фон героев," фильма "Аттестат зрелости", и с тех пор я знаю ребят, сделавшихся впоследствии известными, даже знаменитыми актерами. Моя фамилия стала появляться в титрах, и вот постепенно коварная мысль начала закрадываться в сознание: а может быть, это и есть мой путь" Может быть, стоит спроектировать его так: ГИТИС, театральное училище либо Институт кинематографии"

"Артистическая карьера" уже начала приносить маленькие дивиденды. Когда пришла повестка в армию, знающие друзья из массовки сказали: устраивайся в военный театр - получишь отсрочку. Я поболтался на "актерской бирже", стихийно, в межсезонье собирающейся в Москве, и меня "зафрахтовали" в театр, который давал отсрочку. Но уже осенью этого же года я поступил на заочное отделение в университет.

Год в театре был годом потерянным. Нечего в жизни хитрить. Еще раз я убедился в необходимости следовать призванию. Я пришел к директору театра крутобровому капитану Шустину и сказал, что подаю заявление об уходе.

? А я пишу письмо с отзывом твоей брони. Придется, дружок, послужить. Ты у нас в театре все молоденьких офицеров играл, суворовцев. А здесь придется поиграть в солдатики. Не хочешь солдатиком-то"

? Хочется. Служу Советскому Союзу.

? Ладно, валяй. Подпишу я тебе заявление. Я отслужил в армии положенное.

Второй раз серьезное искушение изменить призванию возникло, когда я оканчивал университет.

Меня всегда и губило и спасало незнание правил игры. Поступая на филфак, я не представлял, как писать сочинение на приемных экзаменах. В скитаниях по киносъемкам я не очень баловал *шкОлу своим посещением. Но школьное сочинение, как и любой вид работы, требовал навыка. В этом смысле епыт у меня был один: на аттестат зрелости сочинение я списал. В университете это оказалось невозможным. И я написал первый в своей жизни рассказ. Только сама форма спасла меня от двойки; аспирантки, принимавшие экзамены, именно за содержание, пренебрегая количеством грамматических ошибок, поставили мне проходную тройку и после совместными усилиями тянули меня по всем устным предметам.

Приблизительно такая же петрушка произошла у меня с дипломом. Я несколько обалдел от четырехмесячного отпуска, который мне дали на госэкзамены и дипломную работу, и так увлекся другими разнообразными и часто для меня более приятными делами, что пришел на кафедру за темой для дипломной работы, когда ничего путевого, легкого в списках уже не было. Разобравшись в этих гранитных глыбах, я выбрал западноевропейские заимствования в лексике десятитомного архива князя А. Б. Куракина, чей звездный портрет кисти Боровиковского висит в Третьяковке.

Сгубили меня добросовестность и незнание правил... Вместо дипломной работы я сделал словарь заимствованных слов на 300 страницах и узнал, что это лишь блестящее приложение к моей дипломной работе, только за десять дней до защиты. Еще неделю я употребил на написание тридцати страниц самой работы и в результате получил рекомендацию ученого совета в аспирантуру. Единственный. На огромном, в 150 человек, потоке. Тут-то меня и замучили сомнения. Может быть, пуститься в науку? Разве плохо быть профессором? Большая зарплата. Огромная квартира в профессорском доме. Почтительные до приторности ученики. А главное, все это без нервов: сиди дома почитывай, пописывай, съездил в университет, почитал лекции нерадивым студентам. Можно ли отыскать лучшее?

А если нет, надо возвращаться в газету - в это время я уже работал корреспондентом," опять беготня, дежурства допоздна, жалобы на каждую твою корреспонденцию и сто рублей в месяц, аспирантская-то стипендия больше. И, как надпись в самолете "Пристегните ремни", всплыло перед глазами: помни о призвании!

Друзьям не принесешь устное высказывание оппонента: "Эта дипломная работа может лечь в основу кандидатской диссертации". Все, что я успел, было случайным. Для них я не был человеком одной темы. Все не как у людей: школу вечером, университет заочно, в газете работаю - так, областной, пишу статьи - так, небольшие. О сладостный реванш у близких друзей! Пушкина из меня не получилось. А Эдька Перлин был уже кандидатом биологических наук и перворазрядником по шахматам, Юрка Шлялев окончил военное училище и носил лейтенантские погоны, Гарик Опенченко работал синхронным переводчиком в ООН, Татьяна училась в Институте имени Гнесиных, и ей пророчили карьеру великой оперной певицы, ее брат Витька работал начальником радиостанции в Антарктиде. В Антарктиде! И объехал уже полмира! А я еще только собирался стать...

Я всегда знал, кем я хочу стать. Откуда взялось это желание? Было ли оно очень самонадеянным? Я и сам иногда пугался его определенности, но что делать, если с детства я хотел стать... писателем. И никем иным. Только.

Помню лет в семь, когда я поступил в школу, каким-то образом мне в руки попали десять рублей. Сумма небольшая по тем временам, кто-то подарил мне эти десять рублей, как "сиротке". Что должен был сделать с этими деньгами любой нормальный ребенок" Что угодно, только не то, что сделал я, ваш покорный слуга, читатель! Я купил каких-то два чахлых цветочка в горшочках. Придя домой (мы еще жили в двухкомнатной квартире и, значит, непрошеные жильцы еще не стали нашими соседями), мама увидела, что маленький столик, мой детский, выдвинут в середину комнаты, а на нем стоят по краям два горшочка с цветами, чистый лист бумаги, карандаш и канцелярские скрепки. Я играл в писателя.

" Что ты тут делаешь, Дима" - спросила мама.

? Я играю.

Что означала моя "игра", я не признался бы ни за что в мире.

Мамина тайна

Воктябре 1954 года неожиданно вернулся отец. Он приехал ночью. Утром я проснулся, а напротив меня на стуле сидел незнакомый мужчина. Я почти сразу догадался, что это отец, хотя последний раз видел его еще молодым. Только густые волосы остались отцовскими, но поседели. Лицо приобрело бурую окраску. Морщины закаменели, выделялись скулы. Надо ртом, между худыми щеками, треугольником опускался нос.

В зрачках у сидящего напротив меня мужчины что-то дрогнуло, как несработавшая шторка в фотозатворе. И тут же мама сказала:

? Это твой отец, Дима.

Я уже был довольно взрослым и знал, как положено встречать отца, возвратившегося после многих лет отсутствия. Но в сердце у меня ничего не произошло. Это был чужой мне человек. Тем не менее я потянулся к нему и, когда он склонился над диваном, поцеловал его в чужую, пахнущую дешевым одеколоном щеку.

Отца определили жить не ближе 100 километров от Москвы. И хотя документы на право ношения прежних орденов и восстановление его в партии были посланы, ответа еще не было. Отец жил у нас как бы нелегально.

Это были тягостные для меня дни. Все время я старался проводить на "Мосфильме" и с нежеланием шел домой, где поселился непривычный для меня человек.

Никто из соседей, кроме Раисы Михайловны, о возвращении отца не знал. Но она была человек верный. Она Даже нажарила ему целую тарелку моих любимых картофельных оладий. Они пили с отцом чай на краешке стола, и Раиса Михайловна во время чаепития все расспрашивала отца:

? А профессора Мишу Лазовича вы не встречали"

? Нет, не встречал.

? Он когда-то ухаживал за мною в юности.

" Может быть, встречал, но забыл. Невысокого роста такой"

? Нет, Миша был высокого роста. А Константина Сонина, гомеопата".,.

? Нет, Сонина не встречал...

? А Семена Керкина?

? Тоже не помню," краснел отец, и мне казалось, что он переживал свою непамятливость и что ему не удалось встретиться с этими людьми.

Из комнаты отец никуда не выходил. Ему, наверное, было безумно стыдно жить вот так, на иждивении жены и детей, но он отогревался в обстановке семьи, от которой отвык. Ведь впереди у него лежала тяжелая физическая работа и ожидание бумаг о пересмотре дела.

В отношениях моих родителей что-то происходило, я долго не мог понять, что именно. Тайна, которую я узнал, меня огорошила. Как же мама так долго могла все носить в себе, не проговориться и воспитывать в нас любовь, уважение и почитание по отношению к отцу?! Сама она его не уважала. Еще любила, наверное, но не уважала, а может быть, и презирала за предательство.

Дело оказалось вот в чем. В заключении, в свой лучший период, когда отец работал юрисконсультом, он познакомился и сблизился с одной женщиной, тоже заключенной. У женщины родился ребенок. Согласно правилам, этого ребенка должны были устроить в детский дом. И вот, оказывается, еще лет пять назад, в самое тяжелое для нашей семьи время, отец написал маме письмо и, зная ее великодушие, призывал ее взять на воспитание, пока не освобождена мать ребенка, его нового сына.

Я только отдаленно могу себе представить, какие муки перенесла в то время мама, получив это письмо. В те годы, когда она сохраняла ему верность, отец, как говорила мама, "искал себе удовольствия". Ее отчаянию не было предела. И все это она перенесла молча, ни с кем не делясь, и заставляла нас с братом еженедельно писать ему письма.

(Всю эту историю я узнавал по частям много лет, и окончательное подтверждение нашел в переписке с отцом, которую она разрешила посмотреть мне перед самой своей смертью.)

Мама ответила моему отцу, что во имя спасения своих детей она не может принять ребенка чужой женщины, она ответила и что думает о его поступке. Она не могла простить измены, но не хотела, чтобы кто-нибудь мог подумать, будто этой изменой она воспользовалась как предлогом бросить отца. Она написала отцу, что разведется с ним в день его выхода на свободу.

Мы говорили с мамой об этом почти накануне ее смерти. Она рассказывала мне и то, о чем я уже забыл, а когда заговорила об отце, заплакала.

" Мама, почему ты плачешь"

? Я любила его всю жизнь.

? И когда разводилась с ним?

? И тогда...

? Но ты же вскоре вышла замуж за Николая Константиновича.

? Только он один мог довести твоего брата до института и сделать из него человека. У меня перед Николаем Константиновичем был долг.

" Мамочка, но ведь и перед собой у тебя тоже были долги - быть хоть немножко счастливой.

Она внезапно тяжело, сквозь боль, улыбнулась.

? Очень мы думаем о долге быть счастливыми... Это видно по тебе: что ты видишь, кроме своих бумаг".,.

...Через месяц пребывания отца в Москве маму встретил на улице участковый Семенов и намекнул, что дней через пять собирается навестить нас - ему что-то стало известно.

Мама заторопилась провожать отца. Пришло несколько сослуживцев с его бывшей работы, другие нашли причину, чтобы не прийти. Мама продала какие-то вещи, брат прислал из Сибири, где он работал, перевод, мы отдали отцу мое новое пальто и проводили его поздно ночью на вокзал. Он уехал под Брянск, где районным прокурором работал его друг юности. На первое же письмо тот ответил ему: "Приезжай, устрою".,

Я поцеловал отца на вокзале. Он прижал меня к себе, и я вдруг почувствовал, что он родной, близкий мне человек. Но я отогнал от себя это чувство: я знал, что никогда не забуду маминой обиды.

Работа

Каждый день, глядя из окна своего кабинета на маленький особнячок, я всегда думаю, скольким для меня памятным событиям он стал свидетелем. Сюда впервые пришла моя девушка и стала моей женой. Еще раньше здесь мы праздновали получение моего аттестата зрелости и диплома об окончании университета. А сколько других, может, более мелких, но не менее памятных случаев, эпизодов, моментов! Первую напечатанную мою статью я принес сюда, в эту маленькую комнату. Получив ордер на новую квартиру, здесь мы мечтали о замечательной новой жизни. В том особнячке я впервые надел костюм, сшитый для меня портным. И здесь же пережил первое страшное разочарование. И все же маленький особнячок с пестрой судьбой в первую Очередь запомнился мне другим. Воспоминаниями об изнурительной, каторжной работе. Разве запомнил я только, как, лежа на диване, читал я эту свою первую статью? Нет! Я помню, и как я ее писал, сбивал варианты, помню физическую усталость от напряжения мысли. Я вообще помню, как все я писал. Могу запамятовать сюжет, имена героев или персонажей, но где это написано и само мое состояние в этот момент не забудется никогда. Ведь мой старый дорогой дом, в котором я жил, забит этими воспоминаниями.

За свою жизнь я грузил вагоны, копал землю, красил заборы, стоял в карауле, бегал с автоматом по полю, снимался в кино, служил лесником, водил машину, служил библиотекарем, искусствоведом, репортером, помогал в партии геологам, был артистом, разносил телеграммы и газеты, но я не знаю труда изнурительнее, чем труд думать и писать. Не верьте представлению о легкой жизни под сводами, о писательстве как о процессе писания. Это процесс самоистязания и самоуничтожения. Соблюдение своего нравственного долга перед событиями, которым стал ты свидетелем, перед рано умершими друзьями, перед хорошим и плохим, что ты встретил в жизни.

Я всю жизнь, с детства знал, что буду писателем, но почему же так долго шел к этой цели" Почему так быстро обгоняли меня мои сверстники" Они так бойко выражали свой двадцатилетний мир. А меня он не интересовал. Я искал каких-то других, подземных жизненных поворотов и постоянно воспитывал себя, зная: кто же захочет читать необразованного и неинтересного человека.

В стареньком особнячке я никогда не читал книг про шпионов, дешевой фантастики, сентиментальных историй "про любовь". А приключения мысли, бессмертные истории ушедших веков - это тяжелая, но благородная работа. Твой труд окупается здесь чувством самоуважения, растущим - без пользования сносками - пониманием трудных авторов, той медленной работой ума, которая формирует душу. Писать, читать, думать. Это каторга, но сладкая каторга.

Глядя на особняк из окон моего кабинета, я думаю: мог бы я сейчас повторить этот труд? И отвечаю: нет, не мог. Это труд юности. Он не подъемен ни в каком другом возрасте. И как хватило у меня терпения ?ждать"" Что это было - расчетливость или вера в свои силы" Как я смог пережить легкую иронию людей, немного посвященных в мои планы" Вот вышла, например, новая повесть в ?Юности". Автору - двадцать лет, вот появилась и еще новая юная зсес/р!.. А что ты - двадцать лет"

Может быть, в поисках близкого результата я и стал журналистом.

В 1959 году, весною, вместе с одним юным и веселым существом, получающим стипендию на факультете журналистики - то есть в положении с точки зрения реальных ценностей явно неравном: очаровательная студентка-отличница и парень-заочник," мы вместе шли по весенней, неповторимой, как она бывает только весною, Москве.

Это была Москва новой эры. Впервые мы вошли в легендарный Кремль, в который раньше вход был только по пропускам, увидели соборы, о которых много читали, походили по брусчатке возле Ивана Великого. Каждый дотронулся пальцем до меди Царя-колокола. В бывшем Манеже, где долгое время был гараж, открылся Центральный выставочный зал. Гремели вечера в Политехническом. Уже стояли университет, гостиница "Украина", высотное здание на площади Восстания. Выросли Черемушки... Мы шли весенним маршрутом: Красная площадь, Александровский сад, Библиотека имени Ленина. Стояли длинные, теплые, весенние сумерки. Только что зажглись огни. И вот, когда мы проходили мимо Александровского сада - тогда было меньше машин и меньше шума," из его таинственной благоухающей прохлады вдруг раздалось тугое прищелкивание и пробная, пристрелочная трель соловья.

Юное существо не зря получало повышенную стипендию.

? Боже мой," воскликнуло юное существо," из этого можно сделать информацию для "Московской правды", ведь из-за загрязнения воздуха - слова "окружающая среда" заявили себя лишь два десятилетия спустя," из-за загрязнения воздуха," трепетала очаровательная отличница факультета журналистики," соловьи давно из Александровского сада улетели, а теперь, значит, вернулись. "Соловьи в центре Москвы" - так я назову эту информацию.

Я был потрясен тем, что, оказывается, столь просто решается святая святых газетного творчества. Не озарение, не шелест хитона музы, а лишь факт и его осмысление. А главное, это осмысление доступно, оказывается, и мне. На это не нужен специальный патент. Нужно только стремление. А муза, если хорошо посидеть за столом, она, муза, придет, прилетит. Куда ей деться...

? А разве можно прийти в газету и просто так принести заметку?

" Можно даже прийти и сказать: я бы хотел у вас внештатно поработать, не дадите ли вы мне тему?

Какое сладостное чувство зарабатывать деньги трудом, к которому ты готов и который ты любишь! Но сколько надо было испытать, чтобы так просто прийти в редакцию и сказать: "Я бы хотел что-нибудь для вас написать". Надо было отринуть стеснительность, робость, внутренне быть готовым к вопросу: "А кто вы, собственно, такой, чтобы писать для нас??

У меня все обошлось более-менее гладко. На первый раз мне поручили объехать полтора десятка райкомов комсомола и выписать строки из заявлений ребят и девчат, отъезжавших на целину.

Но какое чувство радости видеть в газете восемь строк, даже без твоей подписи, но которые подготовил ты!

Газетная карусель закрутилась: первая информация, первая корреспонденция, первый очерк, первый 'материал, отмеченный как лучший на редакционной летучке, первая командировка, первый перелет на самолете, здесь все и-всю жизнь впер-выэ, но это при условии, если каждый раз ты ищешь единственный необходимый ракурс материала, если не используешь уже нажитых тобой приемов.

Журналистика не отпускает тебя ни на минуту. Ты чистишь картошку и думаешь, читаешь учебник и думаешь о своем герое, разговариваешь с друзьями и ищешь единственное, точное и неповторимое слово.

Моя бывшая комната полна этих бесконечных, до отчаяния, размышлений. Она полна бессонных ночей и вариантов статей.

Но труднее всего было думать: может быть, все это зря" Может быть, ты бесцельно тратишь золотые дни юности" Может быть, лучше становиться не зеркалом жизни, а самой жизнью? ?

А кругом все кипело. Я выписывал строки из заявлений ребят, отъезжающих на целину, а эти ребята ехали. И как было завидно глядеть на них! Их ждала настоящая жизнь: со свистом ветра, с усталостью после работы, с конкретными делами, которые они оставят после себя. Эти ребята уже завоевали себе право в старости, через много лет, сказать: я поднял это поле и посадил это дерево.

А потом пошли Братская ГЭС, Красноярская ГЭС и другие знаменитые и громкие стройки. В 1961-м взлетел Гагарин. Все мои сверстники занимались нормальными, земными и осязаемыми делами. Приносили реальную пользу. Они летали, перевозили грузы и пассажиров, строили. После них что-то оставалось, реальное и долговечное.

Густая и жгучая зависть к их труду - под просторами неба, среди вольных степей и в распадках гор. Зависть по мужской, тяжелой работе, зависть к их загару, упорной основательности. Ведь такой большой и разнообразный мир вокруг, а я сузил его листком бумаги. Столько всевозможных инструментов от лопаты до скальпеля и микроскопа существует в обиходе человечества, а ты пользуешься лишь одним - автоматической ручкой. И сейчас, до сих пор сама жизнь, густой ее замес, волнует меня больше, чем ярчайшие описания. Еще до сих пор в минуты слабости подкрадывается мысль: "Вот начался БАМ. Ведь в конце концов мне не восемьдесят лет. Брошу-ка все ко всем чертям. Хоть учетчиком, хоть шофером, но туда, в пылающее горнило жизни".,

При взгляде на окна своей комнаты я вспоминаю и ту работу, которую я, как углекоп, прикованный цепью в шахте, делал, не ожидая никакой награды и славы. (Пробиться, напечататься - это лишь счастливый вариант завершения. Один из многих.)

В тесной, комнате впервые увидел я лица вымышленных мною героев. Здесь они заговорили и сгрудились возле моего стола, требуя труда и жизни. Это была бескомпромиссная стража, полосовавшая меня и принуждавшая работать. Постепенно эта компания подчинила меня себе, отбирая воскресные дни, отпуск, часто время для сна. Я записывал их речи, и интерьеры, и пейзажи, в которых они хотели существовать, искал для них девушек, которых они хотели бы любить, и посылал их в давно задуманные путешествия. Папки с протоколами их жизней копились одна возле другой по книжным самодельным полкам.

"Может быть!" вот был мой девиз. Если я уж без этого не могу - написать. С печатанием - как повезет. В конце концов при недостатке свободного времени была только одна альтернатива: или писать, или бегать с рукописями по редакциям. Но писать было интереснее. Я писал в стол. И все-таки однажды я предпринял смелую попытку: пять экземпляров своей первой повести разослал в адреса пяти журналов. "Москва" ответила хорошей; положительной рецензией и не напечатала. В "Новом мире" представление на редколлегию сделал Ефим Дорош - и не напечатали;" в "Знамени" рецензию написали кислую - и не напечатали; в "Звезде" - разгромную"и не напечатали; из провинциальной "Волги" пришло доброе письмо.

...Состоялось "может быть". Я не был тщеславным. После тридцати мне не доставляло радости видеть свои фотографии и имя на журнальных страницах. Но мне так хотелось дать жизнь своим героям! Придутся ли они по душе людям? Хотелось узнать, чего же я стою сам. Я готов был бы отдать свою первую повесть любому, безвозмездно, лишь бы увидеть ее напечатанной. Не тщеславие! Мне хотелось увидеть мою работу законченной до конца. Работу, и только.

Неожиданные удачи

Несмотря на скученность, в доме жили дружно, секретов друг от друга ни у кого не было. Если в кастрюле у кого-то варилась курица, об этом становилось известно всем. Целым домом обряжали на свадьбу невест и провожали покойников. Оценки поступающих в вузы ребят становились известны всем. Во время вечеринок соседи занимали друг у друга стулья и посуду. Мама консультировала всех по юридическим вопросам. Елена Павловна для девочек была главным законодателем художественного вкуса. У Раисы Михайловны всегда можно было перехватить деньжат. Я чинил всему дому пробки. Анька с нижнего этажа перелицовывала и ушивала брюки, куртки и рубашки. Дом жил общими интересами и радостями. И только иногда (сугубо на принципиальной основе) вспыхивали, как мировые войны, конфликты. Поводы их были почти всегда известны: поквартирно или "подушно" платить за свет, принадлежит ли телефон, стоящий на втором этаже, и жителям первого. И более локально: можно ли Эдьку Перлина впускать в туалет с книгой. Во время конфликтов дом делился на партии, на телефон второго этажа вешался ящик с запором; в ответ на первом этаже на парадном подъезде врезался замок: пусть второй этаж ходит только через черный ход. Таинственная рука ночью выворачивала лампочку перед дверью многодетной Марии Тура-нюк, сторонницы поквартирной оплаты за электричество, тогда Мария подводила в коридор собственную проводку с выключателем в комнате, но ослепительная сорокасвечовая лампочка неизменно гасла, когда старая восторженная дева Елена Павловна наливала из бутылки керосин в керосинку или кто-нибудь из соседей тащил через закуток Марии Ту-ранюк ведро с помоями. Но все это были досадные эпизоды, лишь прерывавшие общее умиротворенное и заинтересованное житье-бытье. И лишь единожды дом распался не на партии, а на "каждый за себя". Единожды вместо дипломатических манипуляций с электролампочкой были высказаны резкие слова и проделаны пиратские акции.

Мы как-то все привыкли к суровым условиям керосинок и электроплиток. Все знали, что где-то в городе проживают счастливцы, под кастрюлями которых бьется синенькое некоптящее газовое пламя, да мало ли у кого чего есть, только не про нашу честь. Дом не роптал, не требовал перемен, а дружно и безответно терпел. И вдруг, как удар молнии, разнесся слух: будут проводить газ!

Волнение вызвала сама эта пьянящая новость, но слухи по дому уже гуляли, обещая такие конфетные доли, что дух захватывало. То дом забирали под посольство, то научно-исследовательский институт собирался устроить здесь конструкторское бюро, то вроде бы особняк облюбовывала другая могущественная организация. Но, поциркулировав, слух этот - дыхание людских надежд - увядал, делался слабее и, наконец, испускал дух, переходя в ранг домовых мифов: "Вот в одна тысяча таком-то году, когда дом собирались забрать под посольство..." Да и все реально понимали, что не нашлось еще такой могучей организации, которая способна была расселить наш многосемейный муравейник.

Поначалу к этому "г,азовому" сообщению скептики и реалисты отнеслись настороженно. Подумаешь, газ! Может быть, еще квас из кранов будет течь" Это что - жизненно важно, чтобы был газ? Да зачем же этот газ, когда у каждого и керогаз и керосинка, а кое у кого, например, у Сильвии Карловны, есть и примус. Но слухи не слабели, а даже густели, обрастая немыслимыми подробностями о газовых духовках и конкретизируя предмет: в какие квартиры газ подводить будут, а в какие нет. Но самое удивительное, что слухи подтверждались.

В доме стали появляться разнообразные личности, осматривающие, выстукивающие и обнюхивающие все апартаменты. Личности лазали по этажам и что-то записывали в свои блокнотики. На попытки завести с ними более лирические отношения, выяснить, что думает проектная организация, отвечали решительно и кратко: "Чего беспокоитесь, всем достанется!?

К этому времени в умонастроении жильцов наступили существенные изменения. О, благословенный газ! Ты будешь кипятить чайник за пять минут! Если нагреть чайник и две большие кастрюли, то можно помыться и дома в корыте, а не тащиться в баню. Обед варить за два часа. Пол мыть горячей водой. О приди, благословенный и давно ожидаемый газ! Жизнь без тебя уже невыносима, невозможна, лишена значения и смысла.

И вот в один прекрасный день в дом, вернее, в огромный купеческо-дворянский вестибюль завезли газовые плиты. Пока одной машиной восемь плит. Первыми об этом узнали неработающие старухи, и дело закипело. Вцепившись своими морщинистыми ручонками в чугун и эмалированное железо, объединившись по пять-шесть человек, как му-равьихи, они тянули сверкающие новизной плиты по дальним углам. Гром, гам, грохот стоял на ступеньках. По вестибюлю плиты волокли на половиках, на лестнице подкладывали дощечки, молодцам из гаража во дворе сулилось по паре пива за помощь. Все вошло в высшее напряжение человеческого духа и физических усилий.

К пяти часам, когда весь основной контингент возвращался с работы, когда, как вулканы, разгорались керосинки и беспрестанно начинала хлопать дверь в туалете, вся газовая аппаратура была разнесена, а кое-где уже и прикрыта от глаза мешковиной, тряпьем. В вестибюле осталась только единственная плита, вокруг которой легкой рысью семенила бабка Серафима Феоктистовна, с утра занятая неотложнейшими делами по спасению собственной души в Елоховском храме.

Полшестого в вестибюль к сиротливой плите стал подходить народ. Собирался грозный домовый сход. Все с удивлением глядели на единственную плиту. Раздавались призывы к самосуду и кличи к перераспределению. Начинался бой за последнюю плиту: кому?

Сильвия Карловна пискнула, что в своей, отторгнутой от коридора кухне она смогла бы создать для плиты хорошие условия.

С сочувствием было принято заявление Раисы Михайловны, что ее Даня женится, ей придется кормить и его и жену, а будущая жена у Дани слабенькая. Даню любили. Даня был фронтовик.

Протиснувшись через частокол спин, выступила художница Елена Павловна: дескать, если кому и следует уступить единственную плиту, так ей, как художнице и старухе.

? Ах, старухе," завыла уборщица тетя Паша," значит, теперь она старуха! А как кто-нибудь из мужиков пройдет перед сном мимо ее керосинки в кальсонах... Она, видите ли, себе по ночам кофей варит, без кофея художества ей в голову не лезут. Кто-нибудь из мужиков спьяну ночью мимо ее, холеры, керосинки в кальсонах пройдет в туалет, так она ох, ах и кричит, что она девица! А когда плита ей нужна, так она старуха!

" Чего спорить," раздался внезапно глухой бас Марии Туранюк," и чего разоспорились" Моя эта плита, как детной матери и одиночки.

И все здесь примолкли. С Марией не поспоришь.

? Берите-ка, пацаны," махнула Мария своей ребятне," ставьте возле двери. Баста!

Конечно, уже на следующий день все образовалось. Пришла еще одна машина. Плиты перестали быть дефицитом, а потому вызывать интерес. Но машина, кроме плит, привезла и разбитного красавца прораба. Прораб за дело принялся хватко. Первым делом все плиты, разнесенные по разным углам, были возвращены на прежнее место..

Женщины окружили его тесным кольцом. Прорабатывался главный вопрос: где будут стоять плиты. Опять Сильвия Карловна настаивала на сепаратных переговорах за закрытыми дверьми. Мария Туранюк удостоверилась, что ее, детную мать, не обидят, и ушла. Из своих дверей вышла портниха Анька в коротеньком халатике.

? А в нашей квартире можно установить газ?

? Для вас плиту можно установить в любом месте.

? А все же" - переспросила Анька.

? По проекту," прораб развернул небольшую тетрадочку," по проекту в коридорчике перед вашей квартиркой не хватает кубатуры, поэтому плита у вас будет общая в вестибюле.

? Это кто эту кубатуру мерил""надвигалась на прораба Анька, ослепляя его сверкающими коленками." А ну-ка пойдем со мной, померяем вместе!

? С удовольствием, отказывать женщине в чем бы то ни было - не в моих правилах.

Мы всей гурьбой двинулись было за прорабом, но Анька, уперев руки в бока, как полководец оробевшую гвардию, грозно спросила:

? А вас кто звал" Нам понятые не нужны. Сами справимся.

Через пять минут несколько задушенный прораб выскользнул из Анькиного закутка, выкрикивая на ходу:

? Хорошо! Я разве против вашего счастья? Все сделаю к вашему удовольствию.

? Давно бы так," говорила, выходя вслед и небрежно потягиваясь, Анька," а то какую-то кубатуру придумал. А она, кубатура, вся при мне, и, если кому-нибудь недостает, могу одолжить.

? Прикройся, бесстыдница, креста на тебе нет," прошамкала бабка Серафима Феоктистовна," ишь растелешилась. Детей бы постеснялась...

? А чего их стесняться," сладко, как кошка, улыбалась Анька," пусть любуются и учатся. А насчет креста, старая калоша, ты права. Не только креста нет, а даже и комбинации. Так вольготней.

...Нам плиту поставили в коридорчике, ведущем на черную лестницу. Четырехконфорочную плиту с духовкой. И какая же у нас была радость, когда включили газ! Радость во всем доме. Ведь никто, главное, не просил, никто не требовал у депутата этого газа, а вот некий неизвестный дядя подумал о нашем доме, и о Марии Туранюк, и о тете Паше, и о Елене Павловне, и о том, что Даня собирается жениться.

Вспоминая этот эпизод из нашей жизни, я всегда думаю: как умели мы тогда радоваться маленьким удачам жизни, как умели их ценить! Вот это умение ценить осталось, наверное, у всего моего поколения. Мы радуемся санаторию, в который приезжаем, новой квартире, которая безусловно лучше старой, импортному венгерскому костюму. Никому из нас не придет в голову травить себе душу, что санатории есть и лучше, квартиры строят и в центре, а кроме венгерских костюмов, в магазинах бывают и французские и финские.

Какое счастье, что это суровое время выучило нас ценить доброту. Ценить труд и заботу о нас. Ах, как не хватает этого дню сегодняшнему...

Почти двадцать лет назад, в конце 50-х годов, мы с моей будущей женой получили свою первую штатную работу. Редактор газеты нашел, что единство стиля двух молодых журналистов бросается в глаза, здесь не миновать слияния и жизненных устремлений, и сделал нам свадебный подарок: разделил одну ставку в восемьдесят восемь рублей на две - половину жениху и половину невесте. И как же мы были рады 'этим деньгам! Какими казались они нам огромными и, честно говоря, даровыми! Ведь мы получали гонорар за каждую мелочь, сделанную для газетных полос, нам стремились приплачивать, так что вроде зарплату выдавали за красивые глаза. И мы уж старались эти деньги отрабатывать. Мы готовы были лететь на любое задание, писать по первому зову, дежурить вне очереди, мы вообще проводили на работе весь день - с утра и до вечера. Потому что газета была самым интересным, самым значительным в наших жизнях...

Ну, вот я и превратился в сорокалетнего брюзжащего старца, хочу написать, что раньше все было лучше: каша гуще, сметана слаще и молодежь вежливее. Но сметана и в наше время сладкая, молодежь такая, что начинаешь побаиваться ее интеллектуального превосходства. Знают они больше нас, в поступках дерзостнее, в любви искреннее, в жизни бойчее. Но и наше время кое-что значило. Оно быстро формировало людей, ставило перед нами невыполнимые задачи, и мы их выполняли. Нам, правда, всегда было наплевать на наши пиджачки, рубашки и галстуки. Лучше, конечно, поновее, но коли нет, и так сойдет. И что-то из нас всех получилось. Кто, например, мог подумать, что этот сонливый и вечно голодный мальчик из комнаты с полукруглыми окнами мог превратиться в самостоятельного человека! Я всегда вспоминаю бабушку: взглянула бы старушка, как безукоризненно вежлив, просто на уровне мировых стандартов, ее безалаберный внучок, которому она давала первые уроки вежливости и нравственности. Просто в наше время в быту мы заботились о другом.

Один раз я был в недорогой туристской поездке по Индии. На самых современных машинах мы ездили и летали по стране, жили в добротных отелях, нас хорошо кормили. Нас, естественно, обслуживали по туристскому классу. Я чувствовал себя в чужих отелях,' в окружении состоятельных иностранных господ и дам совсем не парией. Я понимал, что в пересчете на их свободно конвертируемую валюту наше путешествие стоит в несколько раз дороже, чем мы заплатили, потому что советскому туристу, уезжающему за рубеж, льготы дают профсоюз, "Аэрофлот", "Интурист". Мы только об этом редко задумываемся. И, видимо, мои спутники об этом не думали совершенно: через неделю началось некоторое раздражение потому, что американцев отправили на семи легковых автомобилях, а нас на автобусе с кондиционером, потому что... Было много этик возможностей к раздражению еще у сравнительно молодых людей. И я все время думал: что это" Отсутствие достоинства, стремление к компенсации своей социальной роли, неумение мыслить широко или просто привычка требовать. Мелкая привычка требовать на всякий случай - а вдруг дадут. И что тебе положено и что нет. А вдруг мама купит французские сапоги, о которых и сама-то не мечтала? А вдруг папа три раза не поедет в отпуск, возьмет на работе компенсацию и подарит мотоцикл" К окончанию десятого класса. А почему папа должен платить сыну за то, что тот хорошо учится? Почему?

Вот такие соображения возникли у меня, когда перебирал я счастливые события своей юности," в наш дом провели газ.

Даня женится

Даня вернулся с фронта - он служил на флоте," наверное, за год до того, как мы въехали в особняк. Мне казался он таким взрослым, что я рассмотрел его как следует, лишь когда самому мне исполнилось семнадцать. Даня уходил из дома рано утром, а приходил вечером. Он никогда не останавливался в коридоре; в исключительных случаях выходил звонить по телефону, а когда с кем-нибудь здоровался, старался не поворачивать головы.

После возвращения с фронта Даня не носил шинели, кителя, а сразу надел пиджак, пальто и мягкую шляпу, которую, поднимаясь по черной лестнице, всегда старательно натягивал на глаза.

Собственно говоря, глаз у него было только один. Второй - неживой, стеклянный, с пронзительным немигающим взором. И все лицо Дани без привычки казалось демоническим: оно было покрыто синими въевшимися точками сгоревшего пороха. Постепенно я узнал, что в руках у Дани на фронте взорвалась мина. Но зло, которое мина причинила человеку, на этом не кончилось. Правой руки у Дани тоже не было. Вместо иее был протез, одетый в тонкую черную перчатку. И я всегда удивлялся: кто же снабжает Даню такими прекрасными перчатками"

К тому времени, когда я наконец-то рассмотрел Даню, он уже окончил юридический факультет университета и года два работал судьей где-то в другом районе Москвы. Мне всегда хотелось поехать посмотреть, как же он судит и как сидит в большом дубовом кресле с гербом на спинке.

Перед Даниным приходом часа за три Раиса Михайловна, его мать, становилась к плите и что-то стряпала, изобретая различные блюда из моркови, картошки, а когда отменили карточки и жить стали лучше, то и из мяса. Запахи носились по всем нашим этажам, выделяясь необыкновенным ароматом и тонкостью. По длительности витания этих запахов можно было определить: задерживается Даня или нет, потому что года за два до женитьбы он стал задерживаться.

Настоящих причин этих задержек долгое время не знала даже Раиса Михайловна, но однажды рано утром она постучала к нам в комнату и принялась шептаться с мамой. Из бурного шепота обеих женщин я понял, что у Дани появилась девушка.

Интересно, подумалось мне, какая из себя? Тоже какая-нибудь черненькая, хромает, наверное, или немножко кособочит. Какая же другая пойдет за Даню?

В тот период я еще считал, что все разговоры о духовности, трепете чувств, слитности душ - это своеобразные литературные фигуры, которые мне нужно освоить, но жизнь-то идет по-простому. Если на тебе белый плащ с белым шарфом и брюки дудочкой - тогда почти одновременно появились своеобразные эти брюки, слово "стиляга" и, с легкой руки фельетониста Ильи Шатуновского, родовое обозначение и для брюк и для всего стиля, которого придерживались эти узкобрючники: "плесень"," то ты король. А у Дани ни белого плаща, ни белого шарфа, ни - судя по скромной гастрономии Раисы Михайловны - больших денег нет. Даню могла полюбить только какая-нибудь чернавка.

В этой мысли - о необходимости красивой одежды для успешного чарования - меня утвердила одна голубоглазая девочка из соседнего, предвоенной постройки, дома.

Мне было уже лет четырнадцать, и одет я, скорее оборван, был бесцветно, страшно, а тут приближались майские праздники. Мама как-то изловчилась, отыскала старинную, из шерстяной ткани нижнюю рубашку деда, распорола ее, покрасила и за ночь сшила мне дивную тужурку с фигурной, зубцами кокеткой. Такие куртки только-только входили в моду. И вот, когда хорошо воспитанная, с бантом в русых волосах девочка увидела меня в новой куртке, она сказала: "Если бы ты всегда, Дима, был так красиво одет, я бы с тобой дружила".,

Меня очень интересовало, как Даня прогуливался со своей девушкой: с какой стороны идет - с той, где у него нет руки, или с той, где нет глаза. И как объясняется, смотрит ли он ей в глаза?

Одна деталь, впрочем, прояснилась: левая рука у Дани была очень крепка. Как-то я стоял в коридоре и на столе, где до "эры газа" жила наша керосинка, гладил брюки. Я гладил их по нашей семейной технологии: крепко выжимая в тазике с мыльной водой тряпку. И тут проходит Даня.

? Не так ты делаешь, Дима," сказал он." Тащи парочку старых газет.

На сложенных по складкам брюках Даня развернул газету, сбрызнул ее водой из кружки и, внезапно схватив левой здоровой рукою раскаленный утюг, мощно ударил по газете. Из-под утюга хлынул пар.

? Вот и действуй дальше," сказал Даня," у нас на флоте брюки гладили так.

Мы еще не видели Данину невесту, но все были очень, как тогда говорилось, заинтригованы. Какая из себя? Сколько лет" Блондинка или брюнетка? И главное: хорошенькая?

Раиса Михайловна жаловалась маме: "Данечка такой скрытный, от него ничего не узнаешь. Я только один раз поговорила с ней по телефону, когда Данечки не было".,

Постепенно, однако, кое-что выяснялось. Девушку звали Машенька. Она была на два года моложе Дани и проходила у него практику, а до института еще окончила музыкальное училище.

? Вот и прекрасно," сказала /Лама," значит, Данечка и вся ваша семья должны полюбить музыку.

1" Мы купим патефон," сказала Раиса Михайловна.

? Это хорошо, но лучше займитесь билетами в театр," посоветовала мама," на Лемешева и Уланову ни одна девушка пойти не откажется.

Какая здесь началась кутерьма! С утра и до ночи раздавался громкий, на весь дом, клекот:

? Соня, это ты, Соня? Это я, Рая. Ты знаешь, мой Данечка женится...

Дальше шло полное описание всех сложностей Даниного положения, музыкальное образование невесты и ее непреодолимое желание посетить с Даней Большой театр.

? Ах, это не ты, Соня, распространяешь билеты" Не ты" А я думала, ты. Но кто же тогда из нашего класса распространяет" Ах, Беллочка? Это какая же Беллочка? Которая вышла замуж за зубного врача или которая до войны работала в аэроклубе?

Ликующий голос нашей соседки уже заполняет собой все закоулки. Тихая Раиса Михайловна вообще не могла говорить по телефону спокойно, она принимала только одну форму - форте.

? Ах, боже мой," кричит Раиса Михайловна," а я и не знала, позор на мою старую седую голову, а я и не знала, что Беллочка из аэроклуба ста-, ла Героем, Советского Союза. Боже мой, в гимназии. она была совсем тихой девочкой. Что" Она еще и полковник? Да, да, мне.теперь совершенно ясно, что билетами занимается Беллочка, которая замужем за стоматологом. Она еще играла на виолончели. Давай мне скорее ее телефон.

Раиса Михайловна размашистым почерком быстро записывала на стене телефон Беллочки и бежала к себе на верхотуру переворачивать морковные котлеты.

На мгновение ароматная волна ударяла по всему дому, жильцы сглатывали слюну, и наступало новое антре.

? Беллочка, это ты, Беллочка? Это Рая. Какая Рая? Ах, боже мой, какая Рая?! Твоя лучшая подруга, с которой ты сидела почти за одной партой. Беллочка, я к тебе с просьбой. Мой Даня женится...

Я прикрывал дверь и стремительно - вполуха, впрочем, контролируя разговор, дабы не пропустить следующего антре," повторял неправильные глаголы: в год Даниной женитьбы я поступал в университет.

Наконец уже знакомые мне новости иссякали, Раиса Михайловна в своем материнском радении входила в новый виток.

? Нет, нет, никакого Большакова. Лично я против Большакова ничего не имею, но мне нужен спектакль только с Лемешевым. И за Викторину Кри-гер я тебя благодарю, но необходима Уланова. Я верю, что Кригер - прекрасная балерина, но, ты сама понимаешь, Уланова - это Уланова.

Дальше начиналось самое захватывающее: торговля из-за мест, из-за яруса и, самое главное, из-за стороны в зрительном зале - "правой" и "левой".,

Я долго не мог понять, здесь-то уж чего спорит Раиса Михайловна со своей школьной подругой, и только потом мне все разъяснила мама.

? Ты не думай, Дима," говорила мама," что Раиса Михайловна, если .даже она кричит по телефону," женщина такая простая. Она подыскивает такие места, чтобы Даня сидел рядом с Машенькой с той стороны, с которой у него здоровый глаз. Понял"

Постепенно при помощи дневных бесед Раисы Михайловны с подругами и друзьями - а кто только не числился, оказывается, в ее записной книжке - отношения у Дани с Машенькой наладились. Наконец стала даже известна дата, когда Машенька должна была прийти с официальным визитом, чтобы познакомиться с Даниными мамой, дедушкой и бабушкой.

Подготовку Раиса Михайловна начала с самого раннего утра. Даня запретил Раисе Михайловне готовить всякие кнедлики, печенье с корицей и прочий кулинарный шурум-бурум. Раиса Михайловна испекла торт из геркулеса по рецепту Елены Павловны, а Маша Туранюк проконсультировала соседку по части украинского борща, потому что молодые должны были прийти с работы.

Весь наш второй этаж принял посильное участие во встрече. Хозяйки, будто сами по себе, выдраили до блеска газовые плиты в коридоре, по возможности замаскировали помойные ведра, а тетя Паша вне графика вымыла лестницу на черном ходу и туалет. Необычную щедрость, ко всеобщему удивлению, проявила всегда сторонящаяся общественных движений Сильвия Карловна. Наверное, после долгих раздумий она подошла к Раисе Михайловне и сказала:

? Я слышала, что ваша будущая невестка "музыкантша. Если вы захотите, то вечером можно сервировать чай у меня. У нас стоит пианино, очень дорогой марки "Шредер", и, если девочке захочется показать себя, она смогла бы поиграть.

После пяти весь дом занял позиции. На лавочках у черного хода - тетя Паша, Мария Туранюк, бабушка Серафима Феоктистовна* Люди более тонкой организации - Елена Павловна, Сильвия Карловна" устроились у окон. Анька из вестибюля, не желая смешиваться с непросвещенной толпой на лавочке - окна ее выходили не во двор," попросила разрешения наблюдать церемонию из окон нашей комнаты.

Наконец какой-то доброволец из мальцов вбежал с улицы в ворота и махнул рукой: идут!

Дом принимал торжественный парад. Дом всегда знал момент, когда надо выслать караул и устроить боевой смотр. По какой-то только ему ведомой команде он так же собрался, когда мой брат привез со своей дипломной практики жену. В том же почти неизменном составе дом выставил почетный караул из всех родов войск, когда я впервые привел показывать маме свою невесту. Только тогда Анька наблюдала за происходившим из окна Елены Павловны. Не избежал общей участи ни Эдька Перлин, ни Витька, никто из моих сверстников. Этот святой обряд "все-таки наш мальчик (девочка) женится (выходит замуж)! - продолжался до самых последних дней совместной ж мм и* в коммунальных квартирах этого столь симпатичного мне дома. До тех пор, пока машины, нагруженные ужасным скарбом, рожденным теснотой и скученностью, не развезли нас по однокомнатным, двухкомнатным и трехкомнатным квартирам новых районов Москвы.

...Сразу же за сигнальщиком-добровольцем в воротах показались Даня с Машей.

Тетя Паша перестала лузгать семечки, бабушка Серафима Феоктистовна отложила носки, которые она штопала для вдового дьякона из Елоховского собора, Елена Павловна поднесла к глазам театральный бинокль на перламутровой ручке, мама отошла немножко от окна, чтобы с улицы не была столь явной ее заинтересованная позиция, Анька же, наоборот, высунулась из окна, свесив вниз огромные груди: дескать, и мы не лыком шиты.

Ко всеобщему удивлению, Маша оказалась крепенькой, как морковка, рыжеватой девушкой. Она уверенно семенила возле сумрачного Дани и щебетала, не закрывая рта. Ее каблучки цокали по асфальту в ритме мендельсоновского марша, и всем стало ясно, что дело сделано и, как бы Даня ни рефлектировал, жениться ему на Машеньке, потому что Машенька его любит н уже не видит, есть у него рука или нет, а любит целиком и таким, каким его подарила ей судьба.

Во время торжественного ужина у Раисы Михайловны даже по телефону в доме никто не разговаривал. Особо смелые люди, вроде тети Паши и бабушки Серафимы Феоктистовны, на цыпочках поднимались к дверям Раисы Михайловны и тревожно прислушивались. Вниз они сходили совершенно успокоенные, потому что, по их мнению, все шло прекрасно: за дверью раздавалось веселое щебетание и смех Машеньки, бормотание о будущих правнуках почти парализованной Даниной бабушки и под сурдинку романс "Записка" в исполнении Клавдии Ивановны Шульженко - с пластинки, которая крутилась на новом, только что купленном патефоне.

Так Даня женился. Через две недели мы его нафранченного, в белой рубашке, с цветком в петлице и в черных, несмотря на летнее время, удивительного качества перчатках, сажали в автомобиль, присланный ему из прокуратуры. Даня ехал за невестой.

Потом была свадьба, на которую набилось много парней с орденскими планками и совсем молоденьких девушек. Танцевали все в вестибюле, на нашей плите варили глинтвейн, а под утро Раиса Михайловна вместе с каким-то хлопцем из Даниных товарищей станцевала под баян веселый танец казачок.

Даня с Машенькой первыми выехали из нашего дома. Через две недели после свадьбы им дали новую квартиру, жизнь к этому времени стала уже полегче.

Дядя Коля

еня всегда поражала духовная общность между моей мамой и ее сестрами, глубина понимания ими трудностей друг друга. Это единство, так непохожее на мои отношения с братом, видимо, выросло на традициях воспитания в большой семье, где младший донашивал одежду старшего, а старший был младшему нянькой, воспитателем, товарищем. Сегодня, в век приходящего достатка, все это обстоит, наверное,- по-другому. Младший не наденет "обносок" старшего. И старший не только к своему внутреннему миру, но и к своей компании не подпустит младшего. Мои тетки н мама понимали друг друга. Умели поступиться и своими личными интересами и даже интересами семей, чтобы помочь друг другу. И такая' помощь впервые пришла к маме от тети Ню-ры из Калуги сразу же, как из нашей жизни выпал отец. Письмо от тети Нюры и приезд дяди Коли, младшего маминого брата, почти совпали по времени - зима 44?45 года.

Первый раз за нашей занавеской мы заговорили громко, мама рассмеялась, позволила себе, накрывая на стол, звякать посудой, когда вечером неожиданно раздался звонок. Как же, приехал брат, раненый фронтовик.

Дядя Коля казался мне, мальчишке, тогда пожилым, даже старым, а было ему, как я понимаю сейчас, всего лет двадцать восемь - тридцать. Он скитался после ранения, полученного, когда торпедный катер тонул и дядю Колю, полуживого, обмороженного, все же сумели выудить из не самого гостеприимного Баренцева моря. Он тогда скитался по госпиталям, а потом долго ехал в Москву, по дороге распродавая все с себя, лишаясь шинели, кителя, шапки, даже белья: дядя Коля после фронта стал горчайшим пьяницей. Он был человеком красивым, щедрым и талантливым. До войны он успел окончить институт и был по образованию экономистом. Уже на моей памяти он пять или шесть раз блестяще начинал. В разных городах Союза: и в Калуге, и Владивостоке, и Уссурийске, и Свердловске, и Новосибирске. Каждый раз он начинал с нуля, с рядового бухгалтера или экономиста, быстро становился главбухом, начальником планового отдела. Дирекции мирились с его мелкими выпивками, а потом в один не прекрасный день начинался большой запой. Он пропивал с себя все, бросал очередную женщину, с которой собирался жить до старости, и, еще как следует не протрезвев, оказывался где-нибудь в иной точке нашей Родины.

При первом знакомстве дядя Коля мне не понравился отчаянно. Он бып грязный, оборванный, небритый. А - мама сразу захлопотала над этим неопрятным мужиком. Стала вытаскивать из чемоданов отцовские вещи, рубашки, галстук, белье. Мне это не нравилось, особенно потому, что раньше мама все это берегла, аккуратно складывала и внушала нам мысль: выяснится недоразумение с отцом, он вернется, и вещи снова ему будут нужны. И в тот момент, когда она щедро одаривала дядю Колю, мне казалось, что совершается какое-то предательство. Я вообще ревновал маму ко всем - к отцу, к брату, к любым нашим знакомым. Я даже был рад, что отца нет с нами, потому что вся любовь мамы достанется мне. А тут приехал какой-то оборванный человек, и я уже на заднем плане, все в доме закрутилось вокруг него. Я не мог спокойно наблюдать эту сцену, ушел в свой разукрашенный уголок и горько плакал от собственного несовершенства, от чувства ревности, которое, я понимал, гадкое и недостойное чувство, но оно жило тогда во мне, и я не мог его погасить и плакал от собственного бессилия. Однако не такой простой был и мой дядя. Он вытащил меня из угла, "не заметил", что я плачу, затормошил, закричал, -чтобы мама собирала белье не только ему, но и мне, и что сейчас же мы с ним вдвоем отправляемся в Центральные бани, где есть парилка и даже бассейн, в котором можно плавать.

? Неужели можно плавать"!

" Можно плавать! - закричал дядя." И мы будем там плавать, и мема даст нам еще красненькую на пиво, и мы попьем пивка.

Мама казалась такой счастливой, какой я ее помнил до войны. Она смеялась. Зубы у нее были ровные, белоснежные, на левой щеке при улыбке появлялась ямочка.

? Только, пожалуйста, Николай," говорила она, внезапно посерьезнев," не давай ребенку алкоголя.

Мы ехали с дядей Колей на трамвае и на метро, и я немножко стыдился его оборванного вида. Я отстранялся от него, будто бы еду сам по себе, а он, напротив, ничуть не тушевался. Потом мы с ним парились в бане, он мне дап отхлебнуть из кружки пива. Сидя в предбаннике на сложенном полотенце, дядя Коля рассказывал сгрудившимся вокруг него мужикам что-то военное, а когда он оделся в костюм отца, то превратился в совсем ладного парня.

Дома я уже не отходил от дяди Коли ни на минуту. Я даже сказал, что буду с ним спать, и, лежа на "г,остевом матрасе" на полу, на теплой руке дяди Коли, уже засыпая, слышал, как мама и дядя Коля шептались через комнату о бабушке, о тете Нюре, о какой-то родне, которую я и ие 'знал, а если и видел когда-нибудь, то не помнил.

На следующий день вечером мы с мамой провожали дядю Колю в Калугу. На вокзале он уговаривал маму: "Пусти со мной Диму. Ты сама мне читала письмо Нюры - пусть поживет у нее, она же согласна взять его на зиму. Ты пропадешь с двумя ребятами. А маму," продолжал дядя Коля,? я, как приеду в Калугу и устроюсь на работу, возьму к себе. Она всегда мечтала жить не с вами, дочками, а со мною, с младшеньким. Нюре будет полегче... Давай я заберу Диму".,

Мне и с дядей Колей хотелось поехать, и маму оставить было жалко. Но мне так хотелось проехаться на поезде!

? Нет, Николай, сейчас это невозможно," говорила мама." У Нюры самой трое девок, мать живет... Они только что вернулись из эвакуации. Дмитрия я не пущу.

...Мы посматривали на часы. Дядя Коля стоял на подножке вагона ладный, в отцовской парадной шинели, в каракулевой серой шапке. Наконец паровоз гуднул, вагоны, залязгав, чуть тронулись. Дядя Коля поцеловал маму, нагнулся ко мне, и я почувствовал, что взлетаю!

? Не волнуйся," кричал дядя Коля маме, держа меня под мышкой.

? Дима," кричала, смеясь и плача, мама," ты уже большой, пиши мне письма.

Поезд вышел из-под вокзального ангара и пробирался через стрелки. Падал легкий снежок. Из вагона раздавались трели гармошки.

Шипучие змеи

Если задуматься, как все же цивилизация сумела сохранить себя, несмотря на войны, разрушения, непонимание одного народа другим и смертельную неприязнь классов; если задуматься, как даже в огненные лихолетья, когде народ напрягал все силы, отстаивая само свое физическое существование, и, казалось бы, в тот период на что-либо другое, чем на борьбу и самосохранение, сил и не было, если задумаешься над этим, то приходишь к интересному ответу: в преемственности быта, умении удержать навыки семьи, в поддержке каждой особи, чтобы она в голод и бездомицу не опустилась до животного дремучего уровня," в этом огромная заслуга женщин. С каким муравьиным упорством стремились они поддерживать хотя бы внешне привычный быт семьи. Будто бы в этом ритуальном постоянстве"залог возвращения в дом мужа или сына. Когда буквально нет крыши над головой, женщины так же методично заставляют детей чистить зубы, мыть руки перед едой, мыть в ледяной воде ноги перед сном, аккуратно, на тарелке, резать хлеб, даже если это всего-навсего скромная пайка. В этом их поддерживает инстинкт и консерватизм женских привычек, но оборачивается все крепкими навыками, закладываемыми, несмотря ни на что, в следующее поколение, в их детей.

Сейчас уже взрослыми, пожилыми людьми встречая дочерей тети Нюры из Калуги, я поражаюсь той закваске, которую они получили от матери - тихой и незаметной женщины. Ее в доме-то не было видно, но она крепко держала дом своей мягкостью и терпением.

Калужский дом стоял на самой окраине, на берегу реки. На другом берегу виднелась деревенька с красивой церковью. Слева от дома, километрах в двух, был тогда наплавной мост, к которому меня раз принесло на лодке. Я отвязал соседскую лодку, желая немножко покататься по заводи, отталкиваясь шестом. Но шест оказался коротким и не доставал дна. Я долго боролся с судьбой в протоке, но все же лодку вынесло на стремнину и потянуло на глубину к мосту. К этому времени у моста оказалась бабушка (она уже всю зиму прожила с дядей Колей на снятой квартире, но дядя Коля запил, промотал последние вещи бабушки, и она вернулась к тете Нюре). В руках бабушки на этот раз почему-то оказался прут, и этим прутом она гнала меня по дороге, ревущего, к дому. Справа от дома, через реку были набиты сваи, доходившие до фарватера," остатки военного моста. Между двумя этими мостами находилась акватория моего детства. Самых счастливых, самых безмятежных дней в жизни.

Какой внезапной бомбой оказался я в небольшом бревенчатом доме на берегу! Меня надо было и положить куда-то, и накормить, и вымыть, и сходить со мною в школу. Наверное, дочери тети Нюры шипели на свою мать, что та согласилась взять меня к себе - по тем временам это был поступок грандиозного великодушия. Но меня сейчас поражает то, что этих подспудных девичьих неудовольствий я совсем не замечал. Я прекрасно и свободно чувствовал себя и дома, и на огороде, и в саду, и за столом. Только один раз тетя Нюра внезапно стукнула деревянной ложкой о столешницу:

" Молчать, змеи шипучие. Я здесь хозяйка. Сироту обижать не дам.

"Шипучие змеи" все вместе сделали для меня много добра, за которое я им, конечно, не отплатил. Каждая из них меня чему-нибудь научила или пыталась научить. Веселая и "подковыристая? Тамара - жалеть детей. В то время она только начинала свою работу воспитательницы в детском доме и рассказывала мне обо всех своих питомцах. Кого бросили матери. У кого нашлись родители. Все это было очень интересно, и через нее я впервые учился сострадать.

Нина - терпению и самоограничению. Из разных обмолвок я понял, что у нее на фронте убили жениха. Нина работала в финотделе и, по-моему, уже тогда начинала учиться в институте. Ее зарплата и рабочая хлебная карточка имели для семьи очень большое значение. Ее всегда нагружали всякими поручениями. Если болела бабушка, вызвать врача, сходить в аптеку. Вечерами Нина, если не занималась, то шила на семью. Несколько раз заходил кто-то из ее сверстников, уже вернувшихся по болезни с фронта, но у Нины никогда не было времени с ними поболтать: или корпела над тетрадками, или строчила на швейной машинке. Мать ее, тетя Нюра, часто пыталась как-то помочь ее встречам с парнями. Говорила, что доделает, дошьет за нее. Но у

Нины было свое понятие долга. Этому терпению и чувству долга она учила и меня.

Валентина - меньшая"была из сестер самая незаметная. Да ее и трудно было заметить: целый день она в своем ремесленном училище. Она ходила в больших бутсах и телогрейке. Валя научила меня копать огород, держать в руке молоток и пилить дрова. Я не любил ни копать землю, ни пилить дрова. Валя говорила: ты только поддерживай пилу, я буду ее тянуть. Я жаловался, что устал, и Валя старательно объясняла мне: что как бы ни скучна была тебе работа, а она всегда работа, от нее хочется отделаться, но ее надо делать, от работы всегда устаешь, но отдыхать можешь, только когда совсем сил нет.

Три сестры наградили меня, как добрые феи, каждая своим, самым дорогим.

И все же не сложилась судьба у трех добрых фей. Нина вышла замуж только после сорока, за вдовца намного старше ее, со взрослыми детьми. Тамара родила ребенка и развелась с мужем-пьяницей. До сих пор она то сходится со своим Жорой, то расходится. А тем временем в этой личной неустроенности уже выросла у нее дочь, и стала Тамара бабушкой, а все мыкается, ходит с чемоданчиком из одного дома в другой и думает, что по-прежнему молода. Заметил я даже закономерность: чем раньше на переломе юности застала человека война, чем больше он принимал участия в делах взрослых, тем меньше счастья дала ему судьба. Что-то обгорало у выходящих из юности людей, чем ближе они были к войне. В этом смысле самой младшей дочери тети Нюры повезло больше всех"хотя какое, казалось, в то время везение! После ремесленного ее "р,аспределили" куда-то под Москву, на завод, и она уехала в своей телогрейке и тяжелых башмаках. Через несколько месяцев, когда я уже был в Москве, она позвонила нам. Дома был только я и тут же отправился на встречу сестры. Боясь Москвы, она с подругами сидела на каменной балюстраде возле кассы на станции метро "Парк культуры".,

? Здравствуй, Валя," закричал я," как я рад тебя видеть! Смотри, что у меня есть! - и показал ей маленький браунинг, который я выменял у ребят во дворе не компас.

Валя сказала, что живет в общежитии, из метро они с девчатами решили не выходить, боятся. Спросила, ел ли я сегодня. Потом достала из авоськи ломоть хлеба с салом и половину дала мне.

Лет через семь Веля выходила замуж, мы ездили к ней не свадьбу с мамой. Свадьба проходила в небольшом рубленом доме, возле нынешней окружной дороги. Женихом у Вали был огромный, мощный парень, шофер Леня. На свадебном столе стоял самогон и много студня. Чадно, бедно, неуютно. И ничего, казалось бы, не предвещало хорошей жизни. А повернулось по-другому.

Через год у них прибавлялось по дочке, пока не родился мальчишечка Сергей. Не так было просторно семье из шестерых человек в старом доме.

Леня оказался малым надежным, заботливым к семье. Деревянная халупка расширилась за счет пристройки. Жилось семье очень трудно. Валентине пришлось уйти с работы, чтобы управляться со своей армией, но к зарплате Лени она прикладывала свой приработок. Возле дома был построен сарай, и там откармливались огромные свиньи. Одновременно пять штук. Раз в неделю Валентина привозила из столовой отходы. Мясо этих свиней не шло на стол семьи - слишком дорого. Осенью, когда свиней забивали, Валентина отвозила все на рынок. Девочки подрастали, требовали модную одежду. Честно говоря, прежде, глядя на Валентину и ее семью, я всегда думал о социальной предопределенности. Но все повернулось несколько неожиданно. Старшая девочка Валентины поступила в институт, средняя начала работать наладчицей радиоаппаратуры и вскоре вышла замуж, младшая окончила медучилище и твердо решила стать врачом. А тут в их маленьком деревянном, поселке, который давно обтекала Москва, ушла из хлева корова. Она побродила по оживленным окрестностям и вышла на центральную магистраль. Сразу же последовал приказ: в неделю жителей переселить, а поселок сровнять с землей. Валентина на свою большую трудолюбивую семью получила две трехкомнатные квартиры, и, когда я приехал на новоселье, вдруг обратил внимание, что нашлись деньжонки и на стенку, и на. ковры, и на приличную посуду. Девушки и их парни были хорошо воспитаны, тактичны в разговоре, по-хорошему услужливы. Чувствовалось добротное домашнее воспитание, о преимуществах которого писал еще Чернышевский. Ну кто же этим девочкам, родившимся на окраине, среди шоферни и самогона, привил все это" И тогда я вспомнил ремесленницу в грубых бутсах, учившую меня пилить дрова, и свою тихую, как мышь, тетю Нюру. У всех трех ее дочерей, наверное, не получились жизни: одна все время в детских пеленках и с бадьями корма для свиней, другая в бесконечных разводах, третьей судьба навязала чужих детей," живут тяжело, КО дети-то у всех троих, и свои и чужие, получились. Хорошие, настоящие, честные. Не зря прожила тетя Нюра свою жизнь.

А в 1944 году в бревенчатом доме на берегу Оки жили очень целеустремленно. С утра тетя Нюра надевала плюшевый, на вате зипун и несла на рынок молоко. Шла как молочница - бидон и корзина через плечо. Почти сразу же за ней уходила в свою ремеслуху Валентина. Потом Нина будила меня и наливала в таз теплой воды для умывания. Валентина следила, чтобы после гулянья, перед сном я валенки положил на печку и вымыл ноги. А еще перед этим мы с тетей Нюрой ходили доить корову. Она несла подойник, а я - фонарь "летучая мышь". Подоив корову, она доставала из кармана граненый стакан, наливала мне молока потихоньку "от девок" - молоко продавалось, чтобы платить налоги, подсобрать денег на дрова, на одежду. Когда я уже был в постели, из кино или со свидания прибегала Тамара и так же потихонечку давала мне кусок пирога или полконфетки - то, что оставляла от своего ужина в детском доме. А иногда бабушка, слив вечером все молоко из крынок в бидон, пальцем счищала с кромки крынок сливки и торжественно несла мне этот палец. Я облизывал его и удивлялся, какие у бабушки черные, с потрескавшейся кожей руки.

Так мы прожили всю зиму. Два раза Тамара водила меня в кино и один раз Нина на утренний спектакль гастролировавшего тогда Ивановского театра музкомедии - на оперетту. Помню щегольски подвернутые голенища на мягких сапогах главного героя, холод в театре и неестественность всего происходящего. Еще я очень любил бегать к нашей соседке Люде - женщине лет, наверное, тридцати, жившей с очень старенькой матерью в засыпном, продуваемом всеми ветрами домике. Там мне разрешали листать огромные, с картинками, старинные издания Жуковского, Шекспира, Пушкина.

Но за время жизни в Калуге произошли два огромных в моей жизни события.

Ранней весною приехал хозяин - дядя Федя, муж тети Нюры. Он постучал рано утром. Я слышал, как тетя Нюра пошла открывать и вдруг закричала. На ее крик сбежались "д,евки"'в одних рубашках. Тогда и я решил выйти на кухню. Женское население дома облепило и целовало какого-то чужого небритого дядьку. Мне этот дядька не понравился, и я подумал, что кончилось мое привольное житье. Но все обернулось удачно.

В тот день в школу я, конечно, не пошел. Единственный раз Нина сжалилась надо мною. Валентина тоже в ремеслуху не явилась, Нина сбегала к телефону, позвонила своему начальнику и отпросилась, Тамару заменила ее подружка.

Сразу же утром, вскоре после приезда, дядя Федя начал резать теленка. Теленок родился на свое несчастье -за несколько дней до возвращения дяди Феди с фронта. Рожки у него еще не пробились. На затылке красиво лежали мягкие завитки. После появления на свет он жил в кухне. Он будто тоже обрадовался, что приехал дядя Федя, тыкался мордочкой в общую кутерьму и даже пытался сжевать у тети Нюры подол. За эту радость он и попал под нож. В оппозицию к этой идее стала бабушка. "Через пузо можно спустить все"," говорила она. Я хныкал: "Теленочка жалко, он еще может вырасти, мы потом лучше целого быка съедим". Но тетя Нюра ополоумела от радости: "Да он целый пришел, Федор-то, с такой войны пришел. А мы с вами для него, мама, куска пожалеем? Это надо отпраздновать, а уж как жить дальше, там будет видно. Проживем, не умрем".,

По неизменной своей любви к новшествам я взялся помогать дяде Феде. Тетка дала нам тазы, ведра, и тут же в кухне мы теленочка и порешили. Я только обратил внимание, с какой точностью и простотой действовал дядя Федя. Для него теленок не был наделен красотой, беспомощностью, пониманием, доверчивостью.

И вот живое существо, не лишенное даже некоторого разума, которое могло стать сильным и большим и принести потомство, превратилось в мясо, требуху, печень, бульонку, язык и сердце. Мне теперь кажется, что тогда у меня мелькнула совсем не детская мысль: до чего же хрупка жизнь! Наверное, так и человеку: хватает лишь одного удара ножа, укола в бок длинного шила, пули, воспаления лёгких...

Вечером мы сели за длинный стол. Все, что еще оставалось в загашниках, в погребе, в шкафах, было щедро выставлено; дымились груды мяса, бывшие еще недавно теленочком, и тут дядя Федя потянулся за чемоданом, на который мы с утра жадно поглядывали. Наконец щелкнули распираемые изнутри застежки, и чего только не оказалось там! Голову и плечи тети Нюры покрыл огромный с белыми кистями шарф. Бабушка получила кружевной пеньюар. Потом пошли: штука плотного шелка, пробитая насквозь плоским штыком, красивая кофточка, два махровых полотенца. Тамара засияла над туфлями, Валентине достались шелковые чулки, а Нине с торжественностью был вручен атласный до полу халат. Но Нина и испортила праздник. Сначала она поцеловала отца, а потом сказала: "Спасибо, папочка, тебе за заботу. Ты на нас не сердись, но я не буду носить халат, а девочки не будут носить чулки и туфли. Ты помнишь, как у нас пропала корова" Мы ходили к людям, которые свели ее со двора. И люди что-то объясняли,

3. "Юность" - 4.

а мы хотя и радовались, что корова нашлась, но долгое время будто бы брезговали ею..."

За столом все замолчали. Дядя Федя сжался, тетя Нюра сняла шарф с плеч и аккуратно сложила его на коленях, а Тамара отставила свои туфли.

" Мы не будем, папочка, носить эти вещи, потому что они чужие... Пусть все носят, а мы носить не будем... ,

? Значит, я неправильно сделал, что привез себе двустволку, о которой мечтал всю жизнь" - спррсил дядя Федя, и голос его задрожал.

? Ружье - это другое дело," сказала Нина," это оружие.

? Прекратите, негодяйки, учить отца! - закричала вдруг тетя Нюра и заплакала.

? Останешься ты, Нинка, вековухой," вдруг улыбнулся, совсем не обидевшись, дядя Федя," останешься вековухой из-за своей принципиальности. Давайте лучше выпьем со свиданьицем, а после со всем и. разберемся. Главное, мы все вместе.

Десять с лишним лет мучился я потом этим вопросом: почему Нина не хотела носить такой прекрасный халат"

А через два месяца случилось другое событие. Кончилась война. Под утро вдруг от соседей кто-то забарабанил в стенку. Все немедленно проснулись. Бабушка в одной рубашке вышла во двор и сразу же вернулась.

? Хазаровы говорят," сказала она," что по радио передали, будто война кончилась. Левитан объявлял.

? Дима," сказал дядя Федя," пойди постучи к Людке, скажи, что война кончилась.

Я вырвался из дома, перелез через забор и забарабанил в насыпной дом:

? Люда, Люда, война кончилась!

В это время от наплавного моста раздался громкий и настойчивый гудок катера.

Наша окраина откликнулась немедленно. V Базаровых вдруг кто-то закричал "ура!". На горе заверещали детишки и кто-то заплакал. Закричал петух. Испуганная шумом, вдруг долго и протяжно, изматывающе замычала корова. Наконец, из дома вышел в брюках и нижней миткалевой рубашке дядя Федор и шарахнул из двух стволов нового трофейного ружья. От церкви с противоположной стороны реки тоже раздались выстрелы. Война кончилась.

Мне было грустно. Мы с мамой никогда с фронта не ждали никого. Но это было лишь минутное огорчение. Все радовались, и радовался я. Тут же я и смекнул, что в ближайший день-два можно будет попраздновать, и горечь от того, что в общей радости я оказался несколько обездоленным, рассеялась.

Бабушка

Сгодами мы все больше и больше начинаем уважать последний и невозвратный обряд смерти. Она все ближе к нам, и к ней мы относимся спокойнее и торжественнее. Острее и чувство последнего долга. Если совсем недавно видели мы в необходимости быть на похоронах или панихиде некоторую досадность, прерывающую запланированное течение наших дел, теперь осознаем это как сопричастность нравственным устремлениям усопшей личности, ее жизненному подвигу. К сорока все меняется: ты можешь не прийти на день рождения, но обязательно придешь на похороны. Ценность человеческой жизни с годами неизмеримо вырастает в наших глазах.

33

О, как я корю себя сейчас, что не смог проститься со многими близкими мне людьми! Не нашел времени, чтобы съездить в Калугу на похороны тети Нюры и ее мужа Федора, не слетал во Владивосток, чтобы проститься с бабушкой...

Мне было тогда, наверное, лет двадцать пять. Я написал телеграмму, послал на похороны деньги. Как говорится, исполнил свой долг. Совесть меня не мучила. Но вот с годами я вдруг понял, что личность бабушки, с которой встречался я, по существу, только в детстве, занимает все большее место в моем духовном мире. Я понял, что существует диспропорция между тем, что она дала мне для жизни, и той малой, часто корыстной любовью и привязанностью, которой я ей за это отплатил.

Я не был ее любимым внуком, а она неповторимой бабушкой, вроде лермонтовской Арсеиьевой или няни Арины Родионовны. Но все же наступил в жизни момент, когда я побывал на ее могиле. Бабушка начала мне сниться, слишком часто я о ней размышлял, вспоминал ее слова, походку, наши с ней разговоры. А тут как раз подвернулась командировка во Владивосток. В обычное время я бы постарался избежать этой поездки - все-таки не шутка на самолете пересечь весь Союз с запада на восток. Но я сказал себе: побываю на могиле бабушки.

Ее похоронили высоко на горе, на сопке. С изголовья ее могилы, лежащей в коммунальной тесноте кладбища - ограды, кресты, остроконечные обелиски," видно море: низкое, бесконечное, полное' скрытой энергии и жизни. Рядом с бабушкой лежат ее сыновья и внуки: дядя Коля, о котором я уже писал, его братья, их сыновья - и все это или 1 детонирующая сила войны, или трагическая случайность жизни. И они все не пережили бабушку. Она легла уже к ним, последняя. Я подумал в тот момент: как тяжело ей было, наверное, умирать, имея такой итог жизни...

Бабушка была человеком своеобразным. Она вышла замуж пятнадцати лет и нарожала столько детей, что сама путалась в. их возрасте. Некоторые, правда, не пережили младенчества. Я помню, моя мать и тетки, когда-то сумевшие, в дебрях прожитых лет, по паспортам несколько укоротить свой возраст, собираясь вместе, доказательно спорили не о записях дат в своих паспортах, а об истинно прожитых годах. Подсчеты шли приблизительно так: "За Васькой родилась Нюрка, за Нюркой"Тоська, за Тоськой - покойник Ванечка, а потом уже Зинка и Верка". И, оттягивая ближе к нашим дням дату своего рождения, кто-нибудь из спорящих вспоминал: "А между Нюркой и Тоськой был еще Гришка".,

И бабушка согласно кивала: "Правильно, за Нюркой был и Гришка. Пятидневным скончался, я им не доходила".,

? И еще была вторая Зинка.

? Правильно, была и вторая Зинка.

Как меня удивляла эта естественность бабушкиной жизни, принимавшая в себя и смерть, как диалектический поворот ее развития: "Бог дал, бог взял". С этой известной крестьянской формулировкой впервые познакомила меня именно бабушка - своей манерой думать, принимать судьбу.

В этом смысле судьба самой бабушки Евдокии поучительна как пример стойкого характера, всегда жертвенно-ровного и в моменты взлетов и в моменты падения. С моей точки зрения, возможно перенесение замечания Пушкина: "Она была нетороплива, не холодна, не говорлива, без взора наглого для всех, без притязанья на успех"," на почти неграмотную старуху; они обе - дворянка Татьяна и ее крестьянская ровня - русские женщины, в их лучших и драгоценных качествах естественности красоты.

Крестьянские семьи в далекие времена бабушкиной молодости связывались на всю жизнь, Так и бабушка' всю жизнь прошла рядом с дедом, пока тот без вести не пропал в войну. Дед был до революции машинистом на железной дороге, принимал участи" в революции, был членом ВЦИКа - так назывался раньше Верховный Совет," был председателем исполкома одного из сибирских краев, равного, как раньше любили, писать, Франции, Дании, Голландии," большого края. Дед, как человек, преданный революции, рос до своих постов, учился, общаясь со своими товарищами по революции и работе. Бабушка всегда была с детьми и только с детьми. Лишь единожды дед взял ее с собой в Кисловодск, в санаторий, как тогда говорили - не курорт. И всегда бабушка оставалась естественной, не изменяла ни своим принципам, ни привычке изъясняться.

В ее характере уживались бескомпромиссность и вера в бога. Революция" и ?штунде?"так дедушка называл молитвенный дом баптистов, куда бабушка изредка ходила.

В ?штунду" ходил с бабушкой и я. На меня не произвело большого впечатления совместное пение песен религиозного содержания, в церкви было .богаче и интереснее. Бабушку, наверное, наоборот, привлекала спокойность, необязательность этого храма, молитва про себя, скромность. Когда я впервые в Калуге попал в ?штунду", я подумал, что нахожусь на каком-то тайном сборище. В небольшой комнате с комодом, столом, подзором на кровати, на лавках, установленных как в кинотеатре, сидели люди и слушали докладчика, а потом все вместе пели песни. Это мне показалось похожим на революционный кружок начала века. По урокам истории эти кружки я представлял себе именно так.

Бабушка была почти неграмотной. С трудом расписывалась, читала немножко по слогам. Она, по возможности, меня подкармливала, затаивая для меня в карманах фартука то кусочек сала, то огрызок конфеты, то горсть черной смородины, а я ей читал вслух.

Вскоре после того, как я оказался в Калуге, бабушка повела меня на базар, и- там мы купили "Библию". Книга была солидной, хорошо переплетенной, с красивым восьмиконечным крестом на твердой Обложке. К моему удивлению, за такую толстую книгу заплачено было что-то совсем немного.

Книге мне очень понравилась. Я уже слышал такие слова, как "Библия", "Ветхий завет", "Новый завет", уже по разговорам и замечаниям взрослых знал, что в ней хранится много мудрости, но не предполагал, что мудрость эта сохраняется в каких-то притчах, вроде сказок Гауфа.

В первый же день после покупки я с ученым видом сел на завалинке, на солнышке и принялся .читать. По привычке к Целостности восприятия я начал книгу с начала и тут' же утонул в именах, которые я не мог запомнить, в коленах Адамовых потомков, а до понятной мне мудрости так и не добрался. И тогда вбивать в меня эту мудрость принялась бабушка. Изредка я, правда, читал ей некоторые сюжеты и притчи, но бабушка шпарила наизусть. "Не солги, не укради, возлюби ближнего". И как же она втемяшила это в меня! С какой ожесточенностью, увещеваниями и лозой. Бабушка была крепкая старуха и не брезговала поднять тяжелую крестьянскую руку на плоть потомка.

С другой стороны, польза от наших с бабушкой совместных чтений открылась мне через много лет, когда я начал интересоваться живописью. Я научился получать от картин то высшее удовлетворение, которое слагается из возможности ухватить живописную форму выражения, сладость от понимания композиции, умение войти в эпоху художника, постигнуть иногда неброские реалии, которые он разбросал по полотну, но все это не существует без почти автоматического владения сюжетом. В те годы я гордился, что в Эрмитаже в залах Рембрандта я не прочел ни одного пояснительного текста к названию картины, разжевывающего происходящее,? я все это помнил, пройдя с бабушкой в качестве внеклассного чтения сюжетику Нового и Ветхого заветов. А сколько сносок можно было не читать у Пушкина, Гете, Пруста! О, если бы такой домашний учитель в наши юные, сметливые лета проходил с нами и другие предметы, такие, как английский и французский языки, этика поведения за столом, культура письма! Но будем благодарить наших бабушек и за то, что они нам дали: за их умение величественно жить и незаметно и неназойливо отдавать те знания, которыми они владели, и даже за суровую лозу в их руках.

Бабушка не была лишена и крестьянского прагматизма. Помню, на Сенном рынке торговали мы с ней, вернее, всем нашим калужским "колхозом": и бабушка, и я, и тетка Нюра, и шипучие змеи" воз сена для нашей Буренки. После переговоров и передачи определенных сумм из рук в руки воз сена был перевезен к нам во двор и свален. Но в сене нашелся и мешок, в котором оказались два каравая хлеба, кусок сала и несколько подовых пирогов. Бабушка обнаружила этот мешок и тут же сунула кусок пирога мне в рот. Остальное убрали на погребицу. Через несколько часов продавшие сено вернулись. И что же им ответила бабушка".,. Вместе с ними она копалась в сене, оглядывала двор, зачем-то заходила за поленницу, охала, сокрушалась, строила предположения, что мешок уронили где-то по дороге...

Когда продавцы ушли, я довольно ехидно спросил:

? Бабушка, ведь чужое брать не полагается, бог накажет.

Бабушка, возложив на меня подзатыльник, резонно ответила:

? Это не чужое, дурья твоя голова. Это нам бог послал на твое сиротское пропитание.

Прощай, бабушка, пусть земля тебе будет пухом! Как спится тебе там, на краю советской земли, у моря?

Знакомые брата

Иу брата появились во дворе друзья. Это были его ровесники, и вели они жизнь какую-то таинственную, отличную от жизни моих сверстников с казаками-разбойниками, поездкой на купание в Серебряный бор и устройством внутреннего телефона между вторым этажом и подвалом, то есть между мной и Абдуллой. Товарищи брата, все, как один, ходили в белых пыльниках и белых же шарфах, умели сплевывать между зубов так, что слюна тонкой струйкой летела на несколько метров, курили папиросы, сверкали золотой или стальной коронкой на переднем резце, носили веселую кепку-восьмиклинку с маленьким козырьком и кнопочкой на макушке.

V этих ребят были какие-то собственные дела и развлечения. Но любимым было стоять возле ворот и разговаривать на своем, только им доступном языке. Целый ряд понятий и выражений здесь имел другие звуковые огласовки: справка называлась у них "ксивой", разговор - "феней", ботинки - "про-хорями", девушка?"марухой", для слова "есть" нашелся глагол "р,убать", а разговаривать значило "бо-тать".,

В компании у ворот были и девушки. Девушки не стеснялись в выборе слов, пили, как и ребята, водку. Старшие ребята вместе с девушками часто уходили куда-нибудь на чердак или в сарай, выходили оттуда растрепанные, в пыли и паутине. По рассказам мы уже знали, что там происходит, и иногда мы, малышня, цинично об этом рассуждали, называя некрасивыми и грубыми словами. Но я думаю, что большинство моих сверстников не очень-то верили в то, что говорили, я даже считал, что это какая-то словесная формула и что взрослые ребята не могли делать такие некрасивые, смешные действия.

Компания вела какую-то веселую, похожую на взрослую жизнь. Один раз я даже приобщился к ней. Брат расщедрился и устроил мне праздник. Тогда я впервые узнал, что и в послевоенное время какие-то люди в Москве могли жить менее трудной н монотонной жизнью. Что существовали и тогда возможности, о которых я не мог и предположить.

Во-первых, брат впервые в жизни провез меня в такси. Это был большой легковой автомобиль "ЗИС", ходивший по Садовому кольцу. Потом я впервые попал в купеческую роскошь Сандунов-ских бань. Узнал, что не обязательно тащить с собой полотенце, а можно взять у банщика простыню, да не одну.

Потом брат предложил мне съесть мороженое, продаваемое по коммерческой цене, но, зная стоимость этого лакомства, я отказался. И, наконец, закончили мы этот сказочный день просмотром фильма Эйзенштейна "Александр Невский".,

Все это стоило," с моей точки зрения, огромных денег и было вершиной роскоши. Я только не понимал, как брат может тратить такие деньги, когда мама ходит продавать пирожки, выдаваемые ей на работе, чтобы потом на эти деньги купить хлеба.

Знакомства брата неожиданно отразились и на нашей семье. Из дома начали пропадать вещи. Мама несколько раз говорила с братом. Но что она могла сделать" Чувствовалось, что дело приближалось к какому-то кризису. Иногда к нашей двери подходили его друзья и вызывали брата, он не шел, тогда эти ребята цедили угрозы и отходили.

Наконец брат 'заявил маме, что он уезжает в Мурманск поступать в матросы. Он бросает учиться и будет ловить рыбу. Мама плакала всю ночь. Я тоже не мог спать и плакал вместе с ией. Но брат уверенно посапывал на своей кровати.

? Ну, что я могу с ним сделать, Дима," говорила мама." Я не справлюсь с ним.

И все-таки мама, видимо, что-то предприняла. На следующий день у нас в доме появился Николай Константинович, тот наш спутник, который ездил когда-то вместе с нами на свидание с отцом.

Он мне показался еще более некрасивым, чем раньше. Большой нос как-то особенно выдавался, а светлые глаза жгуче горели в глубоких глазницах из-под густых пшеничных бровей. Как всегда, он был по-петербургски вежлив, сел только тогда, когда села за стол мама, и не притронулся к чашке чая, пока она не подняла своей. И я и брат ждали, что он пришел не случайно и будет говорить о рыбацкой службе брата, и предполагали, что будет он это делать со старомодной вежливостью. Вначале так и началось. Брат тут же засопел и сказал, а какое вам, дескать, собачье дело" Кто он. ему, брату? У него, у брата, дескать, есть еще отец. И он отцу напишет, что всякие посторонние люди приходят к нам в дом.

И тогда очень вежливый Николай Константинович вдруг протянул руку, схватил моего брата за ворот рубашки и, не вставая из-за стола, приподнял его. Мама закричала, а Николай Константинович наоборот, очень тихим, проникновенным голосом сказал:

? Вот что, молодой человек. Ни в какой Мурманск ты не поедешь, но из Москвы, от друзей, мы тебя уберем. Сегодня же вечером ты поедешь на поезде в Саратов. Мой друг - директор геодезического техникума, и ты будешь тоже учиться. Понял" А если еще раз... Ты ведь больше не будешь маму обижать" Ты меня понял" А сейчас мы с твоей мамой поедем на вокзал, за билетами, а ты пока собирайся.

Из предосторожности взрослые закрыли нас в комнате. Я слышал, как ключ повернулся в замке.

Честно говоря, я удивился, как спокойно и даже с облегчением брат принял это пленение. Мы далеко не были любящими братьями, и от старшего мне частенько доставалось самым жестоким образом в ответ на мои попытки навести справедливость. Кроме того, я эгоистично ревновал маму ко всем, даже к брату. В обоих случаях отъезд, исчезновение брата облегчало мою жизнь, и маму делало только моей. Но я не хотел ждать ни минуты.

Оставшись с братом в квартире, я лицемерно посочувствовал ему и выдвинул такое предложение: очень спокойно можно вылезти из форточки и по карнизу дойти до окна вестибюля. К моему удивлению, брат не выказал желания спускаться по веревке из окна, как протестант Фельтон из "Трех мушкетеров". Брат, видно, и сам был очень напуган своей компанией.

А я до сих пор очень корю себя за это предложение: оно было одним из самых подлых, продиктованных чистым эгоизмом поступков в моей жизни.

Мои друзья

Уменя тоже появилась своя компания. Как-то постепенно друзья, с которыми я вместе играл в казаки-разбойники и посещал палатку утильсырья возле Тишинского рынка, отошли в сторону, и открылись другие горизонты, появились другие друзья.

Собственно, школьных товарищей у меня никогда не было. Смириться с ролью школьного "середняка? я никогда не мог, а авторитет школьной личности всегда зиждется на двух моментах: или ты отличник, и в силу того авторитетен, потому что где-где, а уж в классе известно, как нелегко стать отличником, либо ты силач и бесшабашный парень, так сказать, свой авторитет утверждаешь кулаками и во имя его подставляешь дома задницу под ремень.

В школе меня недолюбливали. Я плохо учился, неохотно "стыкался" со сверстниками. Школьная наука мне казалась скучной, лишенной воображения. Подделка "под жизнь" арифметических задач с их бассейнами убивала меня бессмыслицей. Всего этого я не мог себе представить и скучнел перед этой арифметической гидравликой. Лишь алгебра восхищала меня логикой и отсутствием лицемерия.

Выдуманная игра с выдуманными же, но твердыми правилами.

Самым ужасным испытанием был русский язык и литература. Мы изучали ?щик" и ?чик" - суффиксы, похожие'на птеродактилей; разбирали правиле, у которых было исключений еще больше, чем "легитимных" моментов. А эти стишки из букварей моего детства, написанные никому не известными, кроме кассы "Детгиза", поэтами, и примерчики вроде "Маша любит маму?!.. Ну и люби на здоровье, какого черта кричать об этом каждому первокласснику? Чья мама? Какая Маша? Сколько Маше лет"

Посмотрев как-то мой диктант, полный кровавых следов учительского карандаша, Николай Константинович сказал: "Этот мальчик оказался не по зубам академику Щербе. Пусть каждый день переписывает по страничке из "Записок охотника". "А можно из "Трех мушкетеров"" - спросил я. Николай Константинович ответил: "Ты слишком шустрый мальчик, чтобы быть отличником. Может быть, твоя стезя - самообразование??

Как ни странно, Николай Константинович оказался прав. Даже в университете'мне легче было прочесть десять томов рекомендованной, но не обязательной литературы, чем один обязательный учебник. Любая интеллектуальная унификация вызывала у меня сон и апатию. Я горжусь тем, что не открыл ни одной хрестоматии, ни одного учебника, кроме учебника по старославянскому языку, но должен сказать, что судьба меня миловала и подбрасывала мне только нужные книги. У меня сложилось впечатление, что вообще-то судьба заранее распланировала мне путешествие по жизни, составила точный маршрут и закупила билеты из пункта "А" в пункт "Б", потом в пункт "В" и т. д. Но в' последний момент билеты посыпались у нее из рук. Она собрала их в колоду и кинула мне: так я до сих пор и езжу, не потрудившись как следует разобраться в маршруте: из пункта "А" в пункт "Д", из "Д" в "Б". Но и здесь она меня не оставляет...

Первой "толстой" книгой, которую я прочел и порекомендовал товарищу для внеклассного чтения, был "Милый друг" Мопассана с отчеркнутыми мною избранными страницами. Разгневанна* интеллигентная мама моего товарища сделала моей маме серьезное предупреждение. В силу этого я внимательно перечел книгу. Но как же мне после этого было не верить в судьбу, когда через четырнадцать лет профессор Самарин потребовал от меня на экзамене доложить ему проблематику и художественные особенности этого произведения. Подумаешь! Когда знаешь текст, то и особенности с проблематикой - тьфу!

С любовью к самообразованию я не мог стать баловнем школы. Из всех школ, в которых я учился, я помню лишь одну учительницу - Серафиму Петровну, научившую меня читать, да Борю Глебо-спасского - прекрасного парня из генеральской семьи, дружившего со мною, неудачником и двоечником, с первого по четвертый класс, а потом после школы," с перерывом на армию"и всю жизнь. Помню я также учительницу в восьмом классе школы рабочей молодежи Тамару Ивановну. Ей я тоже обязан тем, что пишу эти записки.

Мой восьмой класс школы рабочей молодежи был первым классом, который она получила после окончания университета, и, как преподается литература, она, по-моему, не имела ни малейшего представления. И вот с перепугу, а еще и потому, что у нее начинался роман со старшиной милиции из нашего же класса, она и начала нам тарабанить, как на университетских лекциях. Будто бы мы все знаем об этих "образах" и "образах", и она только приводит нам все в систему. На такой безумный поступок я не мог не ответить доблестным трудом. Сердце мое забилось в унисон с великой русской классической литературой.

Вот, собственно, и все, что я помню о школе. Здесь и ответ - почему в школе не было у меня друзей.

...В друзья я выбирал людей, которые меня получше знали, верили, надеялись на мое будущее. Я всегда был твердо уверен, что не способен сразу покорить человека, очаровать - свойству этому я всегда завидовал: моя сила"р,азделить с человеком духовный мир, доверить ему сомнения, планы. Так я всегда сам думал о себе, но очень удивился, когда подтверждение моей мысли услышал из уст старой журналистки: "Диму можно полюбить или с первого знакомства, или очень хорошо его узнав". А уж кто меня знал лучше моих сверстников по дому?

Постепенно и у меня в новом доме откристалли-зовывалась своя компания. Главой ее оказался Витька Милягин. Главой потому, что он был самый из нас блестящий, и потому, что он был хозяином ?хаты".,

Витька появился в нашем доме даже позже, чем я, где-нибудь году в сорок восьмом. Он ходил (хоть и пацан!) в кожаном коричневом пальто, в прочных офицерских сапогах. Это вообще была униформа семьи: так же одеты были его мать, Отец и сестренка. Вся семья была очень таинственная. Они Отчужденно, в кожаных регланах, проходили нашими коридорами и исчезали в своей комнате на втором этаже. Там же за невысокой перегородкой находились у них раковина и кухонный стол с электроплиткой и керосинкой. Когда семья возвращалась домой, никто из них почти не выходил из своей комнаты. У них даже был собственный телефон - третий в доме, а ведь телефона ие было даже у Сильвии Карловны, сумевшей отгородить себе часть вестибюля.

К тому времени я узнал, что семья эта - старые жители дома, но несколько последних лет были в командировке в Туве - в те годы у черта на рогах, почти "за границей". У них оказалась зимняя дача под Москвой, и года два Милягины жили там, спасаясь от московской скученности. Я все время думал: такой же, как и я, по возрасту парень уже побывал в Туве. И еще я никак не мог забыть, как над отворотом кожаного пальто из-за стекол очков взглянули на меня огромные, неестественно синие, почти черного цвета, глаза Татьяны - сестры Вити Милягина.

Года через два или три, когда Тане и Виктору стало трудно учиться за городом, родители переселили их в Москву. И опять я был в восхищении - подумать только, мои сверстники, им всего лет по четырнадцать, и уже сами, одни живут в Москве.

Сначала в дом Милягиных втерся я, потом Эдька Перлин, умница, шахматист и скептик, потом появлялись друзья из Витькиного класса: Юрка Шмелев, Гарик Опенченко и Костя Тихоненко, житель высотного здания.

Появлялось много других ребят, но они как-то не выдерживали высокого и светлого духа компании, а эти остались, видимо, потому, что тоже разглядели темные, почти черного цвета глаза за стеклами очков. К этому времени мои бесконечные перемены школ превратили меня в окончательного двоечника, да и жить не становилось с каждым днем легче, и пришлось подрабатывать: разносить газеты по утрам, клеить бумажные цветы, заворачивать в целлофан этикетки - прибыток, исходивший от какой-то недомницы-маклерши... Из-за всего этого я перешел в школу рабочей молодежи. Но мама все равно в меня верила, да и я верил в себя.

Но как трудно было эту веру отстаивать в моей компании!

Как восхищался я своими новыми друзьями и как им завидовал... Завидовал их здоровым семьям, тому, как многое они успели узнать, их занятиям спортом. Я смотрел на них, и каждый мне казался гением, способным украсить этот мир. Витя к восьмому классу завоевал первое место на московской олимпиаде по математике. У Эдьки Перлина уже было евторское свидетельство по каким-то радиоделам, крепыш Юра Шмелев был перворазрядником по гимнастике, Гарик Опенченко, кроме немецкого, учил "д,ля себя" еще и английский язык, е Костя Тихоненко, высокий, чуть угрюмый парень, был просто взрослым. Я завидовал его большим рукам с черными волосами на запястьях и тому, как он небрежно, не глядя, мог перебирать струны гитары. Что я мог противопоставить этим ребятам?

К Виктору все сбегались часов около семи. Никто никого не организовывал, и хозяин никого не зени-мал. Кто-то сразу вис на телефоне, кто-то читал, кто-то ловил зарубежную станцию на довоенном приемнике. Костя пощипывал у гитары струны.

Через часок появлялась Зойка, вооруженная цитатами из Достоевского. Она любила быть в центре внимания. Все тесно усаживались на маленьком диванчике с высокой кожаной спинкой и круглыми откидными валиками.

Какие прекрасные мгновения духа! Мы почти никогда не ходили вместе в походы, не сидели с обалдевшими рожами среди незнакомых чужих родственников на днях рождения друг у друга, но эти минуты на диванчике давали нам с избытком ощущение полного доверия, честности и счастья.

Я затрудняюсь рассказать, о чем же было переговорено. Обо всем, что успел узнать пятнадцати-шестнадцатилетний ум и схватить цепкая и жадная память. Все вместе мы умудрялись пропустить через наши "семинеры" даже те проблемы, о которых наши сверстники вряд ли имели представление. Мы говорили о Достоевском, о Фрейде, о Винере, которого в наше время ругали, о художниках-абстракционистах, о художниках-реалистах, о романе Дудинцева "Не хлебом единым", о стихах Ахматовой, которые осуждались, но при этом читались наизусть. Какая-то прелестная чертовщина царила в этих разговорах. Мы с остервенением бились за выводы, которые тут же Оказывались никому не нужными, и победитель в споре говорил побежденному: "Ты знаешь, я, кажется, был не прав". Мы все любили друг друга, никого не боялись и доверяли друг другу. У каждого из нас в семьях произошли таинственные истории, но они духовно не коснулись нас. Мы верили в символы и слова, о которых нам говорили в детстве, и чувствовали себя чистыми, а значит, и невиновными.

Мне было труднее всех в этой компании. За каждым стояли общепризнанные результаты, победы и достижения. Каждый мог бросить на стол эквивалент своего социального авторитета. Виктор свои грамоты, Юрка свой значок перворазрядника, Гарик мог тут же перевести статью из "Дейли уоркер", Костя меланхолически перебирать струны, жить в пятикомнатной квартире в высотном здании и никогда не говорить о своем отце, известном авиаконструкторе и лауреате многих премий - мы и так об этом знали. Чем мог я отплатить своим друзьям?

Изредка я отдавал им на растерзание какое-нибудь стихотворение.

Я выбирал конец вечера, когда споры уже утихали, и доставал из кармашка курточки лист бумаги с написанным стихом. Что-нибудь близкое нашим сегодняшним настроениям, с узнаваемыми деталями.

Ребята по своему складу были техниками, не гуманитариями и поэтому все, что связано со словом, воспринимали трепетно, как чудо.

Иногда я творил для них импровизацию. Это несложно, если делаешь это заинтересованно, по-настоящему. Ты настраиваешься как бы на определенный транс и бросаешь в воздух слова, связанные общей идеей. Главное здесь идея. Если, начиная импровизацию, ты знаешь, чем она закончится, веди себя смело. Мне это всегда было несложно.

Я читал свои импровизации обычно под конец вечера. Меня хвалили. Татьяна уходила за перегородку ставить чайник. Потом за перегородку уходил Костя Тихоненко, помогать Татьяне. В комнате мы продолжали спорить о иаших проблемах, а из-за перегородки доносились позвякивание чашек и рокоток Костиного б/вска. О чем они с Татьяной всегда так долго и таинственно говорили" Но тогда мы не могли и подумать, что Татьяна, которая всех нас моложе, давно старше нас. Мы и представить не могли, что у них вдвоем есть какие-то более глубокие и серьезные разговоры, в которых затрагиваются вопросы жизни и смерти этих двоих людей. Кто же мог знать, что сжигающий Костин взгляд означал боль не юношеской влюбленности, а любовь. Любовь до последнего предела...

-Потом мы все пили чай, и после чаепития Татьяна пела. Это был первый замечательный женский голос, услышанный мною не по радио.

То было время безоговорочного царствования не волнах эфира песенки Герцога, арии Жермона, каватины Розины, арии Ленского, полонеза Огинско-го, хора "Славься" и полонеза из "Ивана Сусанина". Прекрасные, но привычные места мировой культуры. Изредка в этот традиционный набор вклинивался дивный густой голос Надежды Андреевны Обуховой, и тут мы что-то узнавали не только о герцогских, но и о наших сердцах. А наши юные сердца так страдали от невысказанного, так ждали простых и теплых слов о наших жизнях, чтобы, вкладывая в песни свое значение и свою боль, объясниться с любимыми и с сегодняшним миром.

Татьяна брала у Кости гитару, закидывала ногу на ногу и, глядя ему в глаза, начинала "Калитку".,

"Лишь только вечер опустится синий".,.. Ее низкий, бесконечно женственный голос будто бы обращался к каждому из нас. Но Татьяна знела, на ком пытать свою силу. Пела она всегда Косте.

Что же произошло потом у них" Может быть, Костя был с нею груб однажды" Или сделал ей предложение, и она отказала? Или Татьяна сказала, что не полюбит его никогда" Мы так и не узнали. Но однажды летом услышали трагическую весть: Костя Тихоненко застрелился из охотничьего ружья. Дома. В высотном здании.

После этого целый год Татьяна не пела.

Смерть мамы

Мама заболела перед моим отъездом в командировку в Америку. Сначала у нее был грипп, воспаление легких. Через день я заезжал к ней, ходил в магазин, заезжали жена, брат. Потом дело пошло на поправку, мама стала выходить, и в поликлинике ее послали на рентген.

Я проплакал всю ночь, когда привез домой ее большие снимки. Так случилось, что накануне проездом в санаторий у нее остановился племянник из Владивостока. Он посмотрел снимки и первым сказал: "Плохо". До этого все врачи оставляли мне надежду: атеросклероз. Маленькое беленькое пятнышко почти посредине снимка. Его можно был.о закрыть десятикопеечной монетой.

? Готовься к самому тяжелому, Дима," говорил мне двоюродный брат," если это центральный рак, он неоперабельный, не поддается химиотерапии. Будь мужественным...

? Но, помилуй бог, Слава," говорил я, в своей аргументации пытаясь связать трагический жребий болезни с логикой," помилуй бог, откуда у нее взяться раку? Ты знаешь маму, за всю жизнь она не выпила и двух рюмок вина, не выкурила и одной сигареты. У нас ни у кого в роду рака не было. Ни у кого. Посмотри, Слава, на снимки еще раз, все-таки это атеросклероз. Ты же все знаешь о маме. Посмотри на косвенные признаки, симптомы, анамнез. Было воспаление легких, два за зиму, образовалась спайка, склера. Будь логичен.

? Это очень похоже на склеру, Дима. Я вижу у тебя на столе и справочник практического врача и популярную медицинскую энциклопедию. Ты хорошо, Дима, ко всему подготовился. Я тоже надеюсь, что это атеросклероз, но, думаю, это рак.

Я плакал всю ночь. Слава лежал на раскладушке в большой комнате, а я на диване. Мы погасили свет. Сознание судорожно прокручивало аргументы, подтасовывая желаемое решение: ну, есть слабость, ну, есть на рентгеновском снимке пятнышко неясной этиологии, но ведь мама ест мясо, черный хлеб, все делает по хозяйству - при раке у больного, говорят, бывает отвращение к мясу. Я вспоминал болезни всех родственников, линии наследственности маминых братьев и сестер. Все были сердечники, гипертоники.

Изредка за стеной у соседей слышался бой часов. Слава окликал меня:

? Ты спишь, Дима?

? Нет, не сплю.

? Ну, давай покурим.

В темноте мерцал уголек сигареты.

Видимо, мама чувствовала, что мы не спим. За тонкой перегородкой раздавался щелчок: она зажигала свет, смотрела время, потом снова щелчок" гасила лампу.

В шесть часов я поднял задремавшего Славу. Он не стал завтракать, не стал прощаться с мамой, а на цыпочках прокрался в прихожую. Я открыл дверь. Он обнял меня и шепотом сказал: "До свидания, Дима. Будь мужчиной и будь мужественным. Не плачь. Береги себя. Тебе еще много придется испытать".,

И я все-таки не поверил брату. Через несколько дней благодаря приятелю я устроил маму в клинику большого научного института. Я наивно думал, что энергия, приложенные усилия не должны пропасть зря: "лучшие" врачи, "лучшее" питание могут победить болезнь. И я надеялся на другой диагноз.

Я' переволновался в день, когда маме делали бронхоскопию. В общем-то не очень трудное исследование, когда под наркозом больному вводят через горло особую подвижную трубку и через нее осматривают пораженный участок. Я представлял, как мама, собрав все свое мужество, идет через коридоры института, ждет своей очереди у кабинета, думает о том, чтобы это началось скорее и скорее закончилось, и одновременно мечтает отдалить этот миг. Совсем уже, в общем, немолодая женщина. Какие мысли, какие жуткие мысли проносились у нее в сознании! Господи, что.же крылось в этот момент за ее. высоким, белым, почти без морщин лбом?

Уже позже я узнал, что мама отказалась от последнего, решающего этапа исследований.

Я сидел возле ее кровати в огромной общей палате и уговаривал ее. Она была слаба, но, как всегда, не показывала своего реального состояния. Она никогда не размягчалась. Просила подождать меня в коридоре и не входить,- пока не причешется и не подкрасит губы. Лежала всегда в отглаженной кофточке. И, как всегда, пользовалась какой-то мистической властью над палатой, над окружающими.

? Ну, почему ты, мама, не хочешь делать эту чертову бронхографию?

Она улыбнулась. Взяла меня за руку, и в глазах у нее даже блеснула веселая искра.

? Я старая женщина. Хватит мне мучиться. Я в этих процедурах растеряю всю свою красоту. Нет у меня рака. Нет. И я убедилась: вот вчера съела сосиску, а сегодня женщины угостили меня селедкой, и врачи мне совершенно определенно заявили: нет у меня, дурачок, рака.

В больнице мама научилась вязать какие-то немыслимой тонкости платки. Возле нее на тумбочке лежали спицы с начатой на них кромочкой. Мама взглянула на свое рукоделие и сказала:

? И вообще, надоело мне видеть твое постное лицо, сынок. Отправляйся-ка в командировку в свою Америку. Ты здесь и себе портишь настроение, куксишься, и мне. Езжай спокойно. А когда вернешься, я уже платок для твоей жены свяжу.

Прежде чем все же согласиться на эту командировку, я поговорил с врачом, делавшим исследование. Молодая женщина сказала мне, что, по ее мнению, в легких была определенная картина атеросклероза, но все же ей показалось, что бронхографию, подтверждающую окончательный диагноз, необходимо провести.

Мама была категорически против. Уже после ее смерти мне рассказал мой приятель-врач, через которого я и устроил маму в институт, что он часто заходил к ней в палату и они подолгу разговаривали. Ему мама призналась: "Я знаю, что Дима очень хотел побывать в Америке. А если результаты исследования оказались бы неблагоприятными или просто сомнительными, он бы не поехал. Он бы не поехал, я его знаю..."

Мне она в тот день сказала:

? Езжай спокойно! Ничего со мной страшного нет, а если бы и было, я даю слово, до твоего возвращения я не умру. Езжай спокойно в свою Америку, северную и южную. Твоя печальная рожа," мама улыбнулась," уже очень немолодая, но на которой с детства все было всегда видно, твоя дорогая, но немолодая рожа, сынок, мне уже поднадоела, она меня расстраивает, огорчает, езжай и скорей возвращайся, нам еще о многом надо сказать друг другу и многое сделать.

...Что меня таскает по всему миру? Жадность глаз, которая повелевает запечатлеть на сетчатке весь огромный божий мир"Да ведь мне уже легче сказать, где я не был, чем где я был! Ну не был в этой чертовой Америке, и черт с ней! Убудет ли меня от этого" Чего я ищу в этих передвижениях" На какой вопрос пытаюсь дать себе ответ" Ведь я уже знаю все эти ответы. Работать, работать, работать и чувствовать себя малой частичкой большого целого, которое называется Родиной. И притом любопытство, поиск новых обертонов, уточнений этому решению. Поиск нитей, протянутых искони, со дна минувших веков и культур.

Обходятся же все малым простым знанием о своем доме, соседях, ценах на рынке. Что из того, что я, задыхаясь в разреженном высокогорном воздухе, три квартала протащился от гостиницы в Куско, когда-то древней, а теперь выжженной дотла столице сгинувших со света иннов, чтобы поставить штемпель на только что вышедшую в Москве книгу "История древних инков". Книгу, изданную в Москве! Какое-нибудь ликование вызвало это на почтамте? Сухое равнодушие, отсутствие любопытства. Дескать, шальная лрихоть туриста... А в центральном парке Нью-Йорка на озере плавали утки... Вот ступеньки лестницы Музея этнографии, на которой Холден Кол-филд, герой Сэлинджера, встретил свою сестренку Фиби. Герои французской, немецкой, английской, японской, американской литературы - они же сроднились с нами, стали составными нашего духовного мира. Может быть, мы ездим на свидание к родственникам? Вот они, эти ступеньки... Ну и что".,. Передо мною центральный парк, в котором плавают утки...

Во время своего пребывания в Нью-Йорке я думал о маме. Вспоминал, как вместе с ней были в эвакуации в ее родной деревне. Ведь до сих пор в моем сознании картины зимы, осени, весны, лета - все из детства. Все помню. Как вместе с мамой дергали на поле жнивье для топки. Помню, как мама умело ворочала в русской печи чугунами, мыла меня в ней, как вместе с нею мы зимой ехали в санях, и мама сама, оказывается, могла, ни разу не ошибясь в сложной сбруе, запрячь лошадь. И как умела она разговаривать с людьми! С писателями, артистами, учеными. Когда эти люди попадали в наш дом, то охотнее они говорили с мамой, нежели между собой: она всегда была приветлива, в меру откровенна, тактична и обладала редкой самостоятельностью мышления. Какой удивительный универсализм был заложен в ее характере. Я всегда подозревал, что мое знание людей, умение "выгранить" в них главное, основное - это от нее. От нее были взгляд на мир, многие мои сюжеты, мои герои. Я ведь думал, что еще много лет буду с нею, буду расти и совершенствоваться рядом с нею. О, эта вечная загадка жизни и смерти! Как велик умный и достойный человек своим опытом. Сколько много мог бы человек узнать в бессмертии. Боги, наверное, и стали богами потому, что они были бессмертны. И как неискупим грех живых перед мертвыми!

Я ездил на Очер-стрит - Орхидееву улицу - в Нью-Йорке, улицу мелких лавочек и недорогих магазинов, покупал маме подарки. В этом было какое-то искупление, стремление задобрить судьбу, принести ей жертву.

Горькие мысли приходили мне в голову. Ну почему же я так мало сделал для мамы" Все ли сделал" Она уже никогда не увидит бетона и стекла небоскребов, о которых читала двум молоденьким военным ранним утром тридцать пять лет назад. Я мечтал отправить маму хотя бы в Болгарию. Ну разве так уж трудно было это сделать" Надо было как следует потопать, посуетиться. Посмотрела бы старушка сказочное нагромождение современных зданий на Золотом берегу, взглянула на зеленую ласковую Софию, свозили бы мои друзья ее на Витошу, в маленькое кафе. Поела бы она там шоп-ского салата, острейших кебабчатов, выпила бы глоточек какого-нибудь экзотического болгарского вина," а сколько разговоров дома, среди родственников, у соседей! И это оказалось только мечтой, только моей фантазией, нереализованной возможностью. Мог бы хоть в Таллин с нею съездить, показал бы город, сводил в музей, послушали бы с нею музыку. Разве мне было это трудно" Надо было найти три дня на эту поездку. Оторвать от личных, якобы обязательных дел. Эх, мама, мама, как ты была права: "Когда меня не будет, бу-( дешь кусать себе локти".

Мы готовы жертвовать своими деньгами, вещами, но не своим временем, не своей личной жизнью. Времени у нас, своей собственной ласки, собственного внимания не хватает для близких. Два раза только отправлял маму в санаторий. Хороший. Дорогой. Истратил кучу денег. Но ведь сослал. Одну. Надолго. Далеко. Проводил с цветами, встретил с цветами. Но ведь целый месяц ключи от ее квартиры побрякивали у меня в кармане... Вот тебе и любящий бескорыстный сын!

...Мама все успела сделать до своей смерти. Сразу после моего возвращения диагноз мамы обнажился. Стало ясно, что надежды нет, и мама это, конечно, понимала. Я еще предпринимал последние попытки, метался между медицинскими светилами и легендарными знахарями, надеялся на чудо, а мама, которая уже не вставала с постели, методически и настойчиво проводила свою линию: "Ты должен свою квартиру отдать брату," говорила она," и съехаться со мною". "Мама," говорил я," пока ты больна, зачем заниматься этими проектами"? "Я знаю, что я говорю. Я должна быть спокойна. Я должна при жизни сделать для вас все, что могу".,

И как часто мы с женой в нашей квартире вспоминаем сейчас ее! Видимо, она действительно понимала, что нам надо, лучше нас...

...Мама умерла ночью. В квартире мы были лишь вдвоем с братом. За час перед смертью она сказала мне: "Сожжешь все письма твоего отца ко мне. Они лежат в трельяже, перевязанные красной лентой. Не удивляйся - их много, он мне до сих пор пишет каждую неделю. Письма за сорок седьмой год можешь прочесть. Прощай, Дима, будь честным и добрым мальчиком".,

Она лежала на большом дубовом столе с резными ножками, который переезжал с нами с квартиры на квартиру," на столе, за которым мы пировали, когда я окончил университет, когда женился на Марине, когда выпустил первую книгу. Боже мой, как было сильно отчаяние! Утром пришел отец и долго, безутешно плакал. "Мама умерла, мама умерла"," приговаривал он, и слезы текли по его уже старому лицу. Он сидел возле нее, положив на край стола руки, в парадном полковничьем кителе, при всех орденах, и его слезы, слезы много повидавшего в жизни, но не ожесточившегося человека падали на белую простыню. И в этот момент, плача вместе с ним, я так любил его... и понимал, что всю жизнь был не прав, вторгаясь со своими детскими представлениями и нетерпимостью в серьезную и трудную жизнь взрослых. И обнимая старого и плачущего отца, я впервые подумал: детство, юность, даже средние, самые спокойные годы окончились. Дальше уже не к кому прийти, чтобы тебя поняли, простили и защитили. Ты один и привыкай по-настоящему отвечать за себя и за тех, кто рядом с тобою. Ты уже безнадежно и безвозвратно взрослый...

Я живу! Ты слышишь, ветер! Освежи мой долгий путь. Что-то значу я на свете! Счестье" значить что-нибудь.

Й"ЙЙ-

Все равнодушней прохожу у магазина

"Детский мир". Гляжу бесстрастно на мячи, на все цвета. За перекладиной сидит

все тот же ласковый кассир. Вокруг все то же, только я совсем не та. С витрины тихо, как всегда,

игрушки детства моего С улыбкой смотрят на резвящихся детей. Незнайке в шляпе голубой, медведь, царевна

и енот ?

Кумиры всех моих безоблачных страстей. Мне зайчик лапою махнул. Прощай, енот,

прощей, дружок! Глядите грустно на меня из-зе стекла. Вокруг все то же, все, как встарь,

и тут, как прежде, хорошо. Осталось детство здесь, а я совсем ушла.

й"йй-По карнизу гули, гули Ходят гули-голуби,

Полушелки натянули от ночного холода.

И несется утром рано.

Пляшет и волнуется

Озорное воркованье над моею улицей.

Солнце ясное восходит

Девицей-невестою,

В синем небе хороводят голуби белесые. По карнизу гули, гули Ходят гули-голуби,

Полушелки натянули от ночного холода.

Птенец

В ладонях у меня комочек перьевой

Боюсь вздохнуть, боюсь пошевелиться.

С отчаянной мольбой встревоженная птица

Кружится над моею головой.

Метнулась в небеса ветвей густая сеть ?

Чего-то испугались наши ивы.

А ои мизинец мой исследует наивно.

Скворчонок, попытавшийся взлететь.

ИГОРЬ

ШКЛЯРЕВСКИЙ

Й"ЙЙГ

И засмеялся он. И вдруг

увидел крылья вместо рук.

Взмахнул и в воздухе повис.

Внизу с рогатками друзья...

Он крикнул: - Что, достать нельзя! ?

И под собой услышал визг.

Двор с лопухами накренился.

И что-то острое вошло

Как раз под левое крыло.

И на дрова летун свалился.

И кинулись друзья к нему.

? Ты не ушибся!

? Не разбился!

? И ии к чему! И ни к чему! Оии бегут, бегут, бегут.

А двор все шире, шире, шире. И голоса зовут, зовут Уже в необозримом мире.

Подросток

От почты иду к Днепру. Долго стою на ветру. Пахнет вином овраг. Хлопает мокрый флаг. Иду от Днепра до почты. Холодно. Пусто. Май. Обратно иду от почты, Неба горелый край... Куда идти! Кого полюбить! Эх, высокая дрожь! Крикну: - Дай закурить... Вздрогнув, ты обойдешь. Иду от Днепра до почты. От почты иду к Днепру. Скучно стоять на ветру. Иду от Днепра до почты. Ночь. Я один. Темно. Хочется камень в окно Кинуть и убежать... Или весь мир обнять!

йй-й

Летом здесь птица пепа. Руку суиул в дупло," осталось ее тепло-Только что улетела!

Брет! Где с тобой стоим, злые после раздора," воздух остынет скоро, и растворится дым...

Разве сюда вернемся! Делим. Таим. Трясемся. Просим. Берем. Хватаем. Тута! - все оставляем.

Туточки! - все кубышки. Туточки! - все излишки. Тает холодный дым, брат, где с тобой стоим.

йй"й

В серой пыли ракиты. Треск барабана... Зной. В ногу шагает

сытый

детского дома строй.

Веселый у них поход!

А над равниной вод

чибис летит плаксивый

с криками: "Чьи вы! Чьи вы...п

Продрогну в кустах от росы и гляну в холодное небо. Твм светятся Гончие Псы, мерцвет какая-то Вега...

Там дохлого кустика нет,

где хоть бы росли мухоморы!

? Эй," крикну...

И голых планет уколют ревнивые взоры;

Пылят их остывшие мощи. И светит не Землю Луна, как смотрит больной из окна в поля и зеленые рощи...

?й-й-й-

Там, где моя зеленая могила, вторую дату я не разглядел... Худой старик на лавочке сидел. Рука повисла, и набухла жила. То был мой брат.

Мой одинокий брат. Последний вздох фамильного забвенья. У нас живые мертвым говорят слова особо тайного значенья. Я в двух шагах невидимый стоял. И брат-шепнул:

? Ты спрятался, я знаю. Ты от меня и раньше убегал. Но я тебя люблю и все прощаю...

йй"й

Уходит последний паром. Канат потонул золотой. А солице уже за Днепром, И ночь у меня за спиной.

Да разве же мне привыкать ее под кустом коротать! С чего же я так загрустил! Я все до конца им простил...

Окликнуть я их не могу. Там женщины, кони, трава... Стою на пустом берегу. И холод ползет в рукава.

Черно-белое стадо

Солнце за лес упало. Погасла в песке слюда.

? Ой! Погляди туда. Черных коров не стало.

? Тише! И вправду, ой... Белые все пасутся.

А черных нет ни одной." Два пастушка трясутся.

" Что ты дрожишь, Иван!

? От холод-дного молок-ка.

? Сено подсунь в бока.

? Глянь-ка, уже т-т-туман.

А туман как нагрянет, белых коров не станет. А как солнце взойдет, вместе всех соберет!

Желтеет мокрая дорога.

В полях сквозит,

как из трубы.

Там одинокая сорока

меняет грустные столбы.

Идут из школы две подружки.

Озябли.

Впереди зиме.

Прошли... И кажется с холма - вдали плетутся две старушки...

ЙГТИГТИГ

Что мне баба сказала с телеги! Негде волю такую найтить, чтоб спросонок в дрожащие веки срам вчерашнего дня не впустить.

Буйно хлопают ставни в ненастье, Митингует рябинами бор. Быпо счастье ?

проснешься от счастья. Был позор - и разбудит позор.

Гомель

Слепой туман.

Плывут плоты по Сожу.

И вдруг на мель налез передний плот.

Все проклинают заспанную рожу.

А тот плывущим позади орет:

? Эй, ого-го-мель!

Эй, ого-го-мель!.."" плоты трещат, как льдины в ледоход.

Поселок виден. Вот тебе и Гомель! Прилипло слово-Дальше лес плывет. Дымят костры. Бурлит кулеш пахучий. Плывут стога и меловые кручи. Уже вода настолько глубока, что шест с рукой уходит в облака! Найдешь ветлу дуплистую у Сожа. Там голоса забытые живут. И твой остался, заспанная рожа. Эй, ого-го-мель!

А плоты плывут...

Какая сила тянет нас к ночному зареву пожара! Мы от горящего амбара, как дети, не отводим глаз. Горит амбар или скирда. Озарены поля, могилы... Из темноты глядим туда, и оторваться нету силы.

? Почему ты, ворон, черный! - я у ворона спросил.

" Чтобы воздух этот синий благодарней ты любил!

? Почему ты, ворон, вечно возле кладбища живешь!

" Чтоб не очень одиноким был и ты, когда умрешь.

Вдвоем {

В канаве замерзла вода. Не может напиться собака. Скулит из осеннего мрака. Идут на меня холода! И светятся угли в золе, как город далекий во мгле...

2

Когда ночной костер гудит, я знаю все, чего не знаю! Звезду, березу понимаю. Вот я собаку обнимвю. Так на меня она глядит, что вот Сейчас - заговорит! А я завою и залаю.

Уезжаю на целое лето.

? Стой! - я дверь не закрыл. Возвращаюсь. Дурная примета. Дверь закрыта моя.

Дверь закрыта. А где сигарета!

? Стой! - я в доме ее позабыл. Дверь открыл. Огляделся.

В горле холод тревожный такой, словно снега наелся и звпил родниковой водой. Все погашено! Все перекрыто! Сигарета нигде не забыта. Только угол газеты белеет. Что ж так горло мое леденеет!

НИКОЛАЙ ЛЕОНОВ

ПОВЕСТЬ

Глава 1

СКОВАННЫЕ ОДНОЙ ЦЕПЬЮ

Рисунки П. Караченцова.

<т~^ ачался сентябрь, но солнце палило нещадно, и Москва походила на Ялту в июле. На бульварном кольце деревья ' I опустили пожухлые листья, пыль покрывала тротуары и I булыжные мостовые. Люди старались не выходить на I улицу и, затаившись в квартирах и учреждениях, бес-

=^L^ сильно обмахивались газетами и безрассудно пили теплую воду. Редкие прохожие перебегали залитую солнцем улицу, будто она простреливалась, жались к стенам в поисках тени. Извозчики дремали в пролетках, лошади, широко расставив ноги, спали, не в силах взмахнуть хвостами и прогнать ленивых мух. Даже совбур, которому в эти годы нэпа надо было ловить счастливые мгновения, откладывал дела на вечер и ночь, а днем отсыпался.

Около трех часов, когда асфальт начал плавиться, а тени съежились, в городе появился ветерок. Порой останавливаясь в нерешительности, он прошелся по городу, шмыгнул в подворотни, затаился, выскочил уже уверенный и нахальный, бумажно зашелестел листвой деревьев, на круглых тумбах дернул заскорузлые афиши и погнал по мостовой застоявшуюся пыль.

В это время по безлюдному переулку тяжело шагали трое мужчин. Двое шли рядом, прижимаясь плечами друг к другу, третий, в промокшей от пота гимнастерке, с раскаленной кобурой на боку, держался на шаг позади. Идущие под руку выглядели странно: один в скромной пиджачной паре, в сапогах с обрезанными голенищами; второй во фраке и крахмальной манишке, в лакированных штиблетах. Первый был смуглолиц, волосы короткие, черные и блестящие, скулы широкие, глаза под густыми бровями чуть раскосые, и не было ничего удивительного в том, что он носил кличку Хан. Его спутник казался моложе, хотя они были одногодки - ровесники века, тоже выше среднего роста, так же сух, жилист и широкоплеч, но белобрыс и голубоглаз,, с девичьим, даже сквозь пыль проступающим румянцем. И кличку еГО - Сынок - придумал человек не очень остроумный.

" Что решил" - спросил он, облизнув рассеченную губу.

? На мокрое не пойду," выдохнул Хан, глядя под ноги, словно потерял что-то.

? На своих двоих в академию, к дяде на поруки" - Сынок посмотрел на выцветшее небо, по которому на город наползала брюхатая туча.

? У него же власть на боку," имея в. виду наган конвоира, ответил Хан." Подзови его.

? Начальник, дай огоньку.

? Почему не дать" - Советуясь сам с собой, конвоир пожал плечами, похлопал по карманам, достал.коробок.

Сынок нагнулся, прикуривая, шагнул вправо и ударил конвойного хлестко, словно чиркнул кулаком по подбородку. Тот взглянул недоуменно, опустился на колени, затем безвольно свалился на бок.

Сынок и Хан, тесно прижимаясь друг к другу, бросились в проходной двор, и в переулке стало пусто, лишь конвойный лежал, будто пьяный, и ветер припорашивал его пылью. Туча ползла; погромыхивая, несла с собой тьму, как бы пытаясь скрыть происшедшее в переулке. Капли ударили по мостовой. Конвойный сел, держась за голову, поднялся с трудом, оглянулся.

Когда туча накрыла город, ветер притих. Дождь упал отвесный, прямой, мгновенно вымыл окна, ручейками ринулся вдоль тротуаров, все шире разливаясь по мостовым. Туча, обрушившая потоп на Трубную, шла откуда-то с улицы Воровского. Здесь, у аристократических особняков, воды было еще не много, она медленно наплывала на Арбатскую площадь и дальше направлялась по линии трамвая "А", который москвичи звали "Аннушкой". У Никитских ворот образовалось целое озеро. Ливень шумел и над памятником Пушкину, что стоял на Тверском, захватил Страстную площадь и Страстной бульвар. Часть воды уходила направо по Тверской улице, а основной поток продолжал бег по трамвайным рель, сам, пересекал Петровку и выливался на Трубную площадь.

? И настал конец света," сказал Сынок философски, глядя на затопленный до подножки трамвай и накренившуюся и готовую вот-вот упасть афишную тумбу.

Беглецы сидели в небольшой закусочной, двери которой распахнул нэп. Обычно полупустая, сейчас она была набита мокрой и шумной публикой. Люди, ничего не евшие в жару, жадно уничтожали сосиски и пиво. Хан и Сынок, попавшие сюда одними из первых, оказались зажатыми в самый дальний угол, у окна. Было душно и сыро, как в предбаннике, никто не обращал внимания на фрак Сынка и обтрепанный пиджачок его соседа. Правая рука одного была пристегнута к левой руке другого стальными наручниками. Скованные руки беглецы, естественно, держали под столом, Хан смотрел на окружающих угрюмо и настороженно, Сынок же, улыбаясь, зыркал голубыми глазами и по-детски шмыгал носом.

? Тебя как звать-то" - Он весело ткнул своей кружкой в кружку соседа." Мы ведь теперь братья, даже ближе." Сынок дернул под столом рукой, натянул цепь.

? Хан.

? Батый" - Сынок подмигнул."Видать, что ты кому-то из татарской орды родственничек. Видать, твоя какая-то прабабка приглянулась татарину." Он говорил быстро, блестел белыми зубами, глаза его, только что наивные и дурашливые, изучали соседа внимательно, чуть ли не царапали. Сь'шок неожиданно отставил кружку, распахнул Хану ворот рубашки, вытащил крестик на цепочке." Хан, Хан," повторил он," а крестили как?

? Степаном." Хан медленно улыбнулся, и лицо его просветлело, на щеке образовалась ямочка.

? А меня Николаем окрестили, среди своих Сынком кличут," радостно сообщил Сынок, однако взгляда цепкого не опускал, разглядывал Степана и был осмотром явно недоволен." Значится, Степан и Николай. Два брата-акробата. Тебя, что же, Степа, взяли от сохи на время?

" Что"

? По-свойски не кумекаешь" Я спрашиваю: мол, случайно погорел, не деловой" - Сынок выпил пиво, отставил пустую кружку.

Хан не ответил, лишь плечами пожал, разгрыз сушку, тоже допил пиво и спросил:

? Как расплачиваться будем? У меня в участке последний целковый отобрали.

? Это беда, так беда." Сынок взял со стола вилку и сказал:"Придержи полу клифта." И пбдпа-рывая полу, говорил:? Последнее только ты, Хан, от широты души отдать можешь." Он справился с подкладкой и положил на стол два червонца - деньги по тем временам солидные."А вот как мы браслетики сымем?

Хан осмотрел вилку.

? Помоги, деловой.

Сынок держал вилку, а Хан начал откручивать у нее зубец, именно откручивать, будто тот и не был железным.

? Пальчики у тебя "р,оде стальные," наблюдая за манипуляциями Хана, восхищенно сказал Сынок.

? Соху потаскаешь - обвыкнешься." Хан отломал зубец и согнул об стол в крючок, затем опустил руку под стол и вставил крючок в замок наручника.

Глядя в потолок и шевеля губами, словно читая там какие-то заклинания, Хан через несколько минут вздохнул облегченно и положил на стол свободные руки.

Дождь кончился, разъяснило. Публика потянулась к дверям, некоторые разувались, подворачивали брюки. Хан поднялся, взял со стола червонец, другой подвинул Сынку и сказал:

? Бывай." И шагнул к выходу. Сынок уцепился за его рукав:

? А я? Кореша бросаешь, подлюга"Он брякнул цепью наручника, который охватывал его руку.

? Сунь в карман и топай себе - дружки тебе бранзулетку снимут," безразлично ответил Хан." Ты деловой, а я от сохи, нам не по дороге.

? Тебе лучше остаться," медленно растягивая слова, сказал Сынок.

? Не . пугай." Хан улыбнулся, лицо его вновь просветлело, но глаза были нехороши, смотрели равнодушно.

Сынок его отпустил, взял со стола крючок, сделанный из вилки.

? Як тебе предложение имею. Сядь." Сынок ударил кружкой по столу. Когда мальчишка-половой подбежал, сказал: - Подотри, байстрюк, принеси что там из отравы имеется.

Мальчишка фартуком вытер осклизлый стол, схватил пустые кружки и исчез. Хан забрал крючок, опустил руки под стол, звякнул металлом и положил наручники Сынку на колени.

? Прибереги на память, деловой.

? Ты памятливый." Сынок спрятал наручники в карман." Не простой ты, мальчонка, совсем не простой." Он рассмеялся.

Хан тоже улыбнулся.

? Простых либо схоронили, либо посадили." Он замолчал, так как подошел хозяин заведения, который, поклонившись, спросил:

? Желаете покушать, господа хорошие? У нас не ресторация, но по-домашнему накормим отлично-с.

Закусочная опустела, лишь за столиком у двери пил пиво какой-то оборванец. Фрак Сынка внушал хозяйчику уважение, и он смотрел на молодого человека подобострастно.

? Колбаса изготовлена по специальному рецепту, можно с лучком пожарить, грибочки, огурчики из подпола достанем-с...

? Смирновская имеется" - перебил Сынок и, поняв, что имеется, продолжал:? Корми, недорезанный." Он рассмеялся собственной остроте." Да не обижайся, мы с тобой элемент чуждый, на свободе временно. Вот кучера своего встретил." Сынок указал на Хана." Раньше-то он дальше кухни шагнуть не смел, теперь за одним столом сидим. Мы сейчас все у общего корыта, все равны.

Хозяин склонился еще ниже и доверительно зашептал:

?? Этого, простите, никогда не будет. Можно у одного отнять, другому отдать. Так все равно-с, простите, один будет бедный, другой богатый.

Николай-Сынок взглянул на хозяйчика лукаво.

? А если поделить"

? На всех не хватит," убежденно ответил хозяин." Больно человек жаден, ему очень много надобно." И развел руками, показывая, как много надо жадному человеку.

Хан, сидевший все это время неподвижно, посмотрел на хозяина недобро, покосился на Сынка.

? Так что, барин, есть будем или разговаривать"

? Ишь,? Сынок покачал головой," пролетариат свой кусок требует. Неси, любезный, и..." Он кивнул в сторону двери, у которой сидел оборванец." Не сочти за труд.

? Сей минут, в лучшем виде! - Хозяйчик поклонился, подбежал к оборванцу, зашептал сердито.

Оборванец поддернул штаны, смачно сплюнул и,1 насвистывая, вышел на улицу. Он задержался у стоявшего неподалеку от закусочной извозчика.

? Эх, ямщик, гони-ка к Яру!

Извозчик взглянул на рваную тельнЯшку, чумазое лицо и нечесаные волосы и отвернулся.

? Я ушел, и мои плечики скрылись в какой-то тьме. Счастье свое не проспи, ямщик!"Оборванец вновь поддернул штаны и направился в сторону Тверской, свернул в Гнездниковский, вошел в здание Московского уголовного розыска, который большая часть москвичей называла МУРом, а меньшая часть - "конторой". Здесь оборванец заглянул в один из кабинетов, где за огромным столом, покрытым зеленым некогда сукном, сидел солидный пожилой мужчина в пенсне.

? Разрешите войти, товарищ субинспектор" - Оборванец щелкнул каблуками.

? Вы уже вошли, Пигалев." Мелентьев снял пенсне и начал протирать его белоснежным платком.

Агент третьего класса Семен Пигалев работал в уголовном розыске пятый месяц и мог быть самым счастливым человеком на свете, если бы не фамилия.

Субинспектор Мелентьев же никогда не позволял себе шуток по этому поводу и произносил фамилию Семена уважительно. И хотя, по мнению Пи-галева, дед (Мелентьеву весной исполнилось пятьдесят) был чужд классовой борьбы, Семен взглянул на него с благодарностью и доложил:

? Объекты,? Пигалева было хлебом -не корми, дай ввернуть ученое слово," ушли от конвоя, дождь переждали в закусочной на Трубной. Я оставил там Серегу Ткачева, велел глаз не спускать.

Мелентьев и бровью не повел, хотя знал, что кучером в пролетке сидел агент первого класса, работающий в угро шестой тод и не в пример Пи га-леву человек опытный.

? Благодарю вас. Приведите себя в порядок и доложитесь Воронцову.

? Слушаюсь." Пигалев распахнул дверь и чуть не столкнулся с входящим в кабинет сотрудником, который в форме рядового милиционера час назад конвоировал Сынка и Хана.

? Как здоровье, Василий" - с издевкой шепнул Пигалев." Головушка бо-бо"

Василий Черняк, с выправкой кадрового военного, перетянутый ремнями, с влажными после дождя волосами, взглянул на Пигалева недоуменно и развел руками, как бы говоря: совсем обнаглел, братец. Семен понял товарища и поспешил убраться, а Черняк, плотно прикрыв дверь, сказал возмущенно:

" Мы так не договаривались, Иван Иванович! Я боевой командир Красной Армии, имею орден!

Мелентьев надел сверкающее пенсне, оттянул пальцем крахмальный воротничок и вздохнул.

? У меня сын недавно родился." Черняк осторожно дотронулся ладонями до головы, казалось, он сейчас ее снимет и поставит перед субинспектором как вещественное доказательство творящихся безобразий." Сын, Иван Иванович. Он маленький, ему отец нужен.

? И чем же это вас"поинтересовался Мелентьев. Пенсне надежно скрывало его смеющиегя глаза, а тон был участлив безукоризненно. #

" Чем, чем," смутился Черняк," кулаком. Меня в девятнадцатом один беляк рукояткой нагана шарахнул, я качнулся - и только... А тут...

? Так-с." Мелентьев смотрел испытующе." Знв-чит, вас сбили с ног, и преступники скрылись"

? Вы сказали, в случае побега стрелять только в воздух, что бить будут, разговора не было." Черняк хотел покачать головой, но не решился, в виске его тихонечко покалывало.

? Упустили, значит... Случается. На первый раз оставим без последствий. Надеюсь, в дальнейшем, Василий Петрович...

Черняк медленно лоднялся, дважды открыл и закрыл рот, наконец, поборов обиду, сказал:

" Что же это" Как же такое получается? Нет," он прижал руки к груди,"вы не говорили, что побег будет точно, но я так понял.

? И совершенно напрасно, уважаемый Василий Петрович." Мелентьев встал и вышел из-за стола, намекая, что разговор окончен." Мы не для того задерживаем преступников, чтобы вы их отпускали.

? Бросьте."Черняк махнул рукой и сел на стуле удобнее." А чего это меня в конвойные определили" И Сенька Пигалев, что вышел от вас, вчера мне калякал... который из беглецов наш-то"

? Товарищ Черняк..." прервал его Мелентьев. Он прошелся по кабинету, остановился около Черняка и молча на него смотрел до тех пор, пока молодой сотрудник не догадался встать. "Который из беглецов наш-то"" - вспомнил Мелентьев, и ворот крахмальной рубашки стал ему тесен. Раньше, в сыскном, не то что такой вопрос задать, даже намекнуть начальству - мол, догадываюсь кое о чем - никто не посмел бы. Мелентьев взглянул на безразлично стоявшего Черняка, отпустил его и позвонил заместителю начальника "отдела б/б?" так сокращенно называли в МУРе отдел по борьбе с бандитизмом - Воронцову.

Начальник Мелентьева Воронцов был из матросов, работал в уголовном розыске с двадцатого года, Мелентьев же, хотя именовался "суб? (младший), занимался сыском уже четверть века, и Воронцов этого факта пока не забывал. Он учился у опытного сыщика азбуке розыскного дела, порой был ему лучшим другом; когда происходил очередной конфликт, бывший матрос пытался с Мелентье-вым не встречаться и не разговаривал с ним неделями. Затем все возвращалось на круги своя, и Воронцов прятался от подчиненных и начальников в этом кабинете, слушал, как субинспектор ведет допрос или просто беседует по душам с каким-нибудь старым уголовником. Мелентьев относился к Воронцову ровно, в периоды дружбы чуть иронически, во время ссор подчеркнуто официально.

Из Ленинграда в МУР поступили данные, что в Москве в ближайшие дни готовится ограбление банка и подозревается в организации преступления рецидивист-медвежатник по кличке Корень.

Когда уточнялись детали предстоящей операции, Воронцов с Мелентьевым во мнениях не сошлись, бывший матрос кричал, а бывший царский сыщик, как обычно, молча смотрел в окно.

? Где готовится ограбление? Когда"выложив Мелентьеву суть вопроса, спросил Воронцов."Ты, субинспектор, главная наша мозга, думай.

? Ввести сотрудника в уголовную среду," ответил Мелентьев." Попросить человека из Питера, чтобы его наша клиентура не знала, легендировать и ввести в среду. Надо искать Корня. Я его знаю, серьезный гражданин.

? В Питер я даже обращаться не буду. Стыдно!? Воронцов погрозил пальцем, потом загнул его, такова была его обычная манера счета." Кто такой Корень" Где его искать" - Он загнул еще два пальца, затем распрямил пятерню, хлопнул по ней другой и начал потирать руки. Все это означало, что счет Воронцов окончил.

Константин Николаевич Воронцов был роста среднего, в плечах невелик, но фигурой крепок, волосы стриг коротко, был широкоскул и сероглаз, нос у него торчал бульбочкой. Одевался Воронцов просто: шевиотовый костюм неопределенного возраста, рубашка маркизетовая, из-под которой даже в немыслимую жару выглядывала тельняшка, брюки заправлял в сапоги, и походил заместитель начальника отдела МУРа на уголовника средней руки. Воронцов за двадцать пять лет сумел окончить семь классов гимназии, получить контузию, один орден, три ранения; был от природы упрям, стеснителен и влюбчив, прожив четверть века, стал неразумно смел, в меру умен и неприлично честен. О всех перечисленных качествах своего начальника субинспектор Мелентьев прекрасно знал, и если Воронцов от стеснительности хамил, терпел, а когда при встречах с машинисткой отдела Зиночкой он краснел, старый сыщик снимал пенсне, протирал его тщательно.

Пять лет назад, в двадцатом году, потряхивая чубом и натягивая на груди тельняшку, Воронцов пришел в уголовный розыск. Он обратился к субинспектору .на "ты" с таким подтекстом: "Не бойся, сразу не расстреляю, может, ты полезный". Мелентьев согласился: "Возможно, я и полезный, вы со временем разберетесь, молодой человек". Отношения их с тех пор изменились, а "ты" и "вы" остались на своих местах. Изредка, когда они вдвоем пили чай или, ожидая важное донесение, играли в шашки, Воронцов тоскливо говорил:

? Иван, давай на "ты"? А" - Мелентьев молчал и улыбался. Воронцов тут же взрывался: - Не желаешь" И черт с тобой! Выкай до гробовой доски!? Остыв мгновенно, заканчивал: - Вот убьют меня твои бандюги, пожалеешь, да поздно будет.

Почему-то Воронцов считал всех воров и бандитов чуть ли не друзьями субинспектора. Возможно, оттого, что каждый задержанный если и не знал Мелентьева лично, то обязательно слышал о нем или находился у них общий знакомый.

? Так кто такой Корень" - спросил Воронцов.

? Долго рассказывать, Константин Николаевич," ответил Мелентьев." Однако если полученные данные верны и Корень в Москве, то нас ждут неприятности.

Старый уголовник и рецидивист, о котором шла речь, имел несметное количество фамилий, имен и кличек. Досье его, еле умещавшееся в пяти папках, было уничтожено в феврале семнадцатого. Он освободился вчистую, имея документы на имя Кор-неева Корнея Корнеевича, видимо, придумав себе фамилию, имя и отчество от последней клички Корень. В Москву не приехал, в Одессе, Киеве, Ростове, других больших городах тоже не появился, и, где находится в настоящее время Корнеев, никто не ведал.

Мелентьев сам выбрал сотрудника, взял его из района, чтобы хоть центральный аппарат не знал человека в лицо. Сам проинструктировал и разработал легенду, наконец вчера сообщил, что все готово.

? Ну, давай посидим, уточним, обмозгуем,"сказал Воронцов." Хочу взглянуть на твоего протеже." И, гордясь выученным словом, усмехнулся.

? Протеже произносится через "э", Константин Николаевич. Если вы настаиваете, пожалуйста. Я вас сведу, но полагаю, это лишнее," ответил Мелентьев.

Тут и разразился скандал. Воронцов и Мелентьев говорили на разных языках, что было понятно одному, другому было непонятно совершенно.

Воронцов не сомневался"каждый участник предстоящей операции должен знать о ней все, понимать ее важность и значение, конечную цель. Тогда человек не тупой исполнитель чужой воли, а работник творческий, вдохновленный идеей; зная начало и конец операции, он способен внести в нее необходимые коррективы на ходу. "Ум хорошо, а два лучше. Коллегиальность в нашем деле главное. И доверие. Человеку необходимо доверять, тогда он, гордый за идею, и на смерть пойдет".,

Мелентьев полагал, что лучше без смерти. "В нашей работе чем меньше лишнего знаешь, тем труднее проговориться или наделать глупостей".,

? Лишнего" - кипятился вчера Воронцов. - Ты считаешь, что знать, кого ты посылаешь к бандитам, для меня лишнее? Или ты,"он ткнул Мелентьева пальцем в грудь," мне," он расправил плечи," не доверяешь"

Мелентьев отличался завидным терпением, он выдержал паузу и, когда Воронцов начал нехорошо бледнеть, спросил:

?' Константин Николаевич, вы мне доверяете?

? Доверяю! Вот я тебе"д,оверяю!

? Благодарю, у вас маузер барахлит, давайте починю.

" Чего выдумал, именное оружие увечить.

? Серьезно" - Мелентьев смотре/i участливо." Не 'боитесь, что я вам динамит в ствол засуну, боитесь - поломаю от неумелости своей"

? Так, так, с подходцем, значит," протянул Воронцов." Ни шиша я, значит, в работе не петрю. Ясненько. Договорились.

Не находя нужных слов, Воронцов смешался, махнул рукой и вышел, так хлопнув дверью, что из-за дверного косяка выскочил кусочек штукатурки, потерянно закрутился у ног Мелентьева. Он проверил, открывается ли замок, не заклинило ли от уда-' ра, и, убедившись, что металл выдержал, вернулся к письменному столу.

За последние годы Воронцов в работе поднаторел, и Мелентьев лучше, чем кто-либо, знал это. Вчера он перегнул умышленно, пусть Костя - так субинспектор про себя называл Воронцова - разозлится, вводить сотрудника в среду уголовников" дело опасное. Казалось, все предусмотрел Мелентьев, и, вот Черняк и даже Пигалев о чем-то догадываются. А может, знают"

...Воронцов быстро вошел в кабинет.

? Вызывали" - неожиданно обращаясь на "вы", он молодцевато щелкнул каблуками и вытянулся.

? Извините, что нарушаю субординацию, Константин Николаевич, и беспокою вас," начал Мелентьев." История произошла непонятная. ,

Выслушав деда (Мелентьев отлично знал, что его за глаза называют э розыске дедом), Воронцов резко сказал:

? Досекретничались, Иван Иванович. Пигалев и Черняк - друзья, вам, товарищ субинспектор, такое знать следует. Вы Черняка ставите конвоировать, а Пигалева за бежавшими наблюдать и надеетесь, что они не поймут, в чем дело"

? У меня других сотрудников нет." Мелентьев вздохнул.

? Из-за чего сыр-бор разгорелся" - перебил Воронцов." Кто-то где-то сказал, что какой-то Корень собрался банк взять... Он собрался, а мы все дрожим...

? Вы знаете, кто есть рецидивист, над которым вы изволите подшучивать"

Глава 2

УГОЛОВНИК-РЕЦИДИВИСТ ПО КЛИЧКЕ КОРЕНЬ

Субинспектор Иван Иванович Мелентьев . встретился с Корнем четверть века назад. Москва только отпраздновала начало двадцатого века, Мелентьева звали просто Иваном, служил он в уголовной полиции в отделе -по борьбе с ворами, орудующими на улице, в магазинах, у театров. Иван Мелентьев был росту высокого, статен и крепок, лицом простоват, однако приятен - коротковатый нос в конопушках, глаза светлые, он и в поддевке приказчика не смотрелся ряженым, и когда приходилось работать в дорогих ресторанах либо в театрах, фрак носил ловко, выглядел в нем изящным, чуть рассеянным молодым человеком. Московское мелкое жулье и многие деловые гастролеры Мелентьева уже хорошо знали, однако все равно попадались. Арестованное ворье на Мелентьева зла не держало, так как был он в работе справедлив и мзду не брал. Повязав с поличным, не радовался, не бил; встретившись с деловыми случайно на улице или, скажем, в ресторации, на поклоны отвечал, мог и поговорить с человеком и рюмочку выпить, профессией не попрекал, в душу не лез. В общем, сыщика Ивана Мелентьева клиенты по-своему уважали, однако встречи, естественно, с ним никто не искал.

Новый век для московской уголовной полиции начался тяжело. Первым вспороли сейф на Тверской в ювелирном магазине, что против Брюсовского переулка. Затем, как грецкие орехи, раскололись сейфы помельче: на механическом заводе в Садовниках, в мебельном магазине Петрова на Большой Дмитровке, в конторе металлосиндиката на Мясницкой. Стало ясно, что работают серьезные медвежатники, но у Ивана Мелентьева голова от этих дел не болела: его подопечные сейфов не потрошили, в худшем случае ширмач-техник карман взрежет у заезжего купца, да капелла мошенников-фармазон-щиков продаст какой-нибудь мещаночке ограненного стекла каратов десять.

Но вот вспороли знаменитый патентованный сейф "Сан-Галли" в Центральном банке, убив сторожа и двух чинов наружной службы," сто пятьдесят тысяч радужными нкатеньками" вылетели из государевой казны на волю и скрылись в неизвестном направлении.

-"Найти! Разыскать немедля!" - разнеслась команда по департаменту полиции. Сыщики уголовной полиции взялись за дело серьезно. Не потому, что, срывая голос, на них кричали в кабинете с мягким ковром и всегда зашторенными окнами. И потеря государевой казной ста пятидесяти тысяч не расстроила сыщиков, и зла-они против воров не имели - труд у тех опасный и малодоходный. Вор - человек по-своему полезный, так как на весах общества на другой стороне стоит, а чтобы равновесие сохранять, на этой стороне сыщиков надо держать, зарплату им исправно платить, пусть и не большую, но и не маленькую.

4 ??Юттргтъ" -

Сыщики взялись за дело на совесть потому, что убили двух их товарищей. Убили, не отстреливаясь, когда от страха нутро дрожит и глаза в холодном поту плавают, убили не в схватке за свою свободу и жизнь, такое и раньше случалось. Убили расчётливо, спокойно зарезали, как режут скотину к празднику, заранее взвесив и подсчитав, сколько понадобится, чтобы насытиться до отвала.

Такое убийство сыщики прощать не могли. Найти и повесить, чтобы все уголовники видели: ты бе-' жишь, я догоняю"одно, я хватаю, ты защищаешься - другое, а убивать спокойненько, с заранее обдуманным намерением - такое не позволим. И затрещали двери воровских притонов, которые оберегали сыщики, как последнюю лучину," мало ли кто нужный зайдет на огонек. И в квартирах рангом повыше побледнели благопристойные внешне мужи-содержатели, крестились, приговаривая: "Сохрани, святая богородица! Сколько лет дружим, господин начальник, сколько душ вам отдал! Неужто запамятовали"?

Кто" Кто" Отдайте, и мы вернем вам покой! Отдайте! И в сером, еле угадывающемся рассвете сапоги били под ребра, срывали одурманенных водкой и наркотиком людей с кроватей, тащили в участок. Здесь били серьезно.

Кто" Даже в Английском клубе услышали этот шепот. Здесь не ломали, не опрокидывали столов, не рвали шелка и, уж конечно, не били. Но двое фрачников с иностранным выговором, которые вепи всю зиму крупную игру, исчезли, через несколько дней вернулись, побледневшие и задумчивые, и один из них по рассеянности даже сдал хорошую карту соседу.

Уголовный мир убийц не отдавал - то ли страх перед ними был сильнее страха перед полицией, то ли не знали уголовники медвежатников, которые так легко пошли на мокрое. Сыск не прекращался, вели его опытнейшие криминалисты, уголовная полиция трясла свою агентуру, уведомили коллег в Вене, Париже, Берлине и других столицах Европы. А вышел на преступников никому тогда не известный низший чин наружной службы Иван Мелентьев.

Началось все с того, что светлым мартовским днем Иван Мелентьев на Тверской, в булочной у Филиппова, съел пятачковый пирог с мясом и, думая о нелегкой своей сыщицкой доле, держась к домам поближе, чтобы не обрызгали извозчики, двинулся вниз, к Столешникову.

Александр Худяков, по кличке Сашенька, был артист-техник и в былые времена легко брал задний карман брюк у человека, одетого в пальто. Уже два года, как Сашенька завязал, обзавелся гнедым рысаком, и вечерами Мелентьев видел Сашеньку на козлах шикарного выезда у театров и дорогих трактиров. Еще было известно, что Сашенька женился.

Мелентьев заметил Сашеньку, когда тот двигался по Пассажу, придерживая под локоток такую же, как он сам, маленькую веснушчатую женщину. Она шла тяжело, валко - судя по размерам живота, вскоре собиралась сделать Сашеньку отцом. Жена скрылась в секции, где торговали полотном и ситцем, а Сашенька закурил папиросу, и тут его толкнул шагавший разухабисто мужик в распахнутой дохе. Глянув только на мужика, Мелентьев безошибочно определил, что он не москвич, а залетный, вчера поутру удачно сбыл привезенный товар, а сейчас собирается покупать подарки родне.

Мелентьев двинулся за дохой следом. Месяц катился к концу, а у него ни одной поимки, начальство еще молчит, но уже хмурится. Мимо такого живца московский жупик пройти не должен. Если не карманник его потрошить начнет, так мошенник узрит и уступит ему дешевые алмазы бразильские, на худой конец - акции копей царя Соломона. Рассуждая так, Иван Мелентьев мужика в дохе из виду не терял и вдруг заметил, как у Сашеньки взгляд стал мечтательным и отрешенным, зевнул он нервно и пошел за дохой следом, затем вытер ладони о полу своей шубейки и обежал вокруг мужичка, прицеливаясь. Тот торговал штуку яркого ситца, а чтобы у Сашеньки промашки не получилось, вытащил, из-за пазухи замасленный кошель и пихнул в широченный карман дохи.

Вместо того, чтобы выждать, пока Сашенька возьмет, Мелентьев шагнул из своего укрытия, положил тяжелую руку Сашеньке на плечо и спросил:

? Гражданин хороший, не вас ли супруга кличет"

Сашенька, глядя на Мелентьева снизу вверх, слизнул капельки пота и икнул. Жизнь вертелась вокруг, и никто не обращал на них внимания, лишь они двое знали, что один уже шагнул с обрыва в омут, а другой выдернул его, Спас. Сашенька перекрестился, приседая и оглядываясь, бросился к жене, которая выкатилась из секции в проход Пассажа. "Даже спасибо не сказал, сукин сын"," подумал Мелентьев, не серьезно подумал, а так, перед собой похваляясь.

Вечером Мелентьев толкался у колонн императорского театра, когда к нему подскочил уличный мальчишка, сунул конверт.

? Передать велено." И скрылся, не попросив, как обычно, папиросочку.

"Дело, вас интересующее, поставил не деловой. Приглядитесь к студенту Шуршикову Якову, что на Солянке у известного вам Быка угол снимает". "Буквы печатные, однако гладкие и ровные," отметил Мелентьев," и слог культурный. Кто же из моих крестников так изъясняться выучился?? Автор письма сыщика заинтересован больше, чем неизвестный студент. Мелентьев бумагу пощупал, понюхал" простым .табаком отдает"и оглянулся, выискивая мальчишку.

? Ну, балуй! - услышал Мелентьев, посторонился от наезжавшей пролетки, посмотрел на гнедого рысака, который хрипел, задирая голову, потом на кучера и узнал Сашеньку. Секунду, не более, они глядели друг на друга. Мелентьев спрятал письмо в карман и легко прыгнул в пролетку. Сиденье скрипнуло, пахнуло пылью. "Не дело, если меня здесь увидят"," подумал он и поднял верх. Сашенька выкатился из суматошной толпы и остановился, перебирая вожжи, ждал, куда везти прикажут. Мелентьев отодвинулся в угол и молчал, боялся разорвать ниточку, протянувшуюся между ними в момент немого Сашенькиного признания. Сашенька еще чуток выждал, затем тронул рысака, выехал через Театральный проезд на Никольскую и свернул в Ветошный проезд. Москва словно отпала, осталась позади, тихо и темно, на цокот копыт тявкнула во дворе собака, уже было задремавшая, другая лениво отозвалась и замолкла. Пролетка переваливалась по булыжнику, наконец встала. Сашенька натужно откашлялся и спросил тоскливо'

? Куда велите, барин"

Мелентьев не ответил, скрипнул сиденьем, ждал. Сашенька вытянул кнутом по гладкой спине рысака, тот, неодобрительно покачивая головой, промчал проезд, вынес на Ильинку. На Москворецкой набережной Сашенька перевел кормильца на шаг, покосился назед, но Мелентьев упорно молчал. Между уважающими себя сыщиками и подсказчиками существовал неписаный договор: ты ничего не говорил, я ничего не слышал. Иван Мелентьев его свято придерживался, зная на горьком опыте неразумных сыщиков, что, ежели нарушишь, не будет у тебя на той стороне доброжелателей.

Мелентьев глядел на худого, сгорбленного Сашеньку, который, казалось, с каждой минутой становился все меньше, и СЛЫПЛЗЛ его мысли, словно тот говорил вслух: "Отпусти меня, Иван Иваныч, не вынимай Душу, я тебе добром за добро и ты мне так же, слазь с пролетки, уйди". Сыщику было жалко бывшего карманника, но себя Иван Мелентьев жалел больше, и потому Сашеньку отпустить никак не мог.

"Дело, вас интересующее..." Какое дело" Неужели Сашенька что-то знает о банке и убийстве чинов наружной полиции" Что знает" Как узнал" Сеня-Бык с Солянки - личность знакомая: пьяница, марафети-ком приторговывает, к серьезному делу и краем прикоснуться не может. Студент Яков Шуршиков" Кто такой" "Дело поставил"? Откуда Сашенька подхватил такие слова? "Дело поставил, дело поставил"," повторял Мелентьев. Дело поставил не деловой, человек не знакомый воровскому миру. Похоже, ох, как похоже, вот почему крестятся "отцы" и "матушки", плачут, клянутся: не знаем! Эх, Сашенька, что же делать-то теперь"

? Запарился" - Сашенька слез на землю, похлопал рысака по влажному крупу." Тяжело тебе, а мне, думаешь, легко" Я сына, кормилец, жду, он без отца пропадет. А для Якова Шуршикова жизнь человека - плюнуть и забыть, кокнул пером, амба и ша." Он влез на козлы, вздохнул, как застонал, и -рысак ответил хозяину тихим ржанием." Яков долю содельникам не выдал," еле прошептал Сашенька." Все у себя держит. Бык и не знает, на чем спит. Ежели в его доме "катеньки" взять, то Якова налицо перевернуть можно.

Мелентьев зевнул так, что скулы свело, и сказал грубо:

? Ты что стоишь, дядя? Соснул седок, ты и рад. А ну, гони к Театральному, подлая твоя душа.

Не доезжая двух кварталов до места, Мелентьев неслышно с пролетки соскочил, исчез в проходном дворе, и больше сыщик и бывший карманник-техник не встречались. Через два дня извозчика Александра Матвеевича Худякова нашли в собственной пролетке зарезанным. Не был он никаким чином, да еще стоял в уголовке на учете, и похоронили Сашеньку тихо. Мелентьев на похороны не пришел, так "как объяснить появление сыщика на могиле бывшего вора совершенно невозможно.

Яша рос мальчиком болезненным, был застенчив и нравом кроток. Отец его - Михаил Яковлевич Шуршиков - служил в почтовом ведомстве, ходил, вечно опустив голову, боялся начальства, соседей, а больше всего хозяина дома, которому постоянно за квартиру должал. Мать Яши - Мария Григорьевна - некогда слыла красавицей, только времени того никто не помнил. Единственного сына она родила в девятнадцать лет, в материнстве не расцвела, лицом бледнее и строже стала, душещипательные романсы забыла, не расставалась с библией и к тридцати годам стала существом без возраста и пола. Шуршиковы занимали три комнаты во втором этаже деревянного дома, расположенного в самом конце Проточного переулка, который так назывался потому, что от Садовой шел к Москве-реке под уклон и текли по нему и воды, вешние и осенние, и талый снег с навозной жижей.

Текли воды, годы, матушка до тридцати пяти не дожила, о ц втихую запил, Яков успел окончить гимназию, и однажды, когда отца, освобождая квартиру, в горячке снесли во двор, а чиновник растерянно смотрел на пристава, не понимая, что можно в этом доме описывать,"Яков Шуршиков пошел по Проточному вверх, выбрался на Садовую и, не оглядываясь, зашагал налево, к Поварской. С таким же успехом он мог бы направиться и направо, к Арбату.

Через приятелей по гимназии Шу.ршикову .удалось получить место репетитора - крыша над головой и харчи. Попав в студенческую среду, он сошелся с эсерами, не по идейным соображениям, а так случилось, возможно, потому, что эсеры в конце века были шумнее, ярче, увереннее. Боевики убили Плеве, отдав за жизнь обыкновенного чиновника десятки и десятки молодых жизней. Азеф руководил и боевиками эсеров и жандармским отделением с одинаковой ловкостью. За царского министра платили щедро, жандармы брали лучших, и Яков Шуршиков, который лишь слушал молодых фанатиков, желавших во что бы то ни стало умереть, остался на свободе. Направляемая Азефом охранка выжидала, не хотела рвать плод недозревшим. Слушая студентов-бунтарей, не понимая, чего именно хотят эти люди, Шуршиков впервые ощутил: отсюда надо бежать, и чем быстрее, тем лучше. Он всегда предчувствовал надвигающуюся опасность. Шел порой на самые рискованные поступки, уверенный, что все сойдет ему с рук. Так первым его преступлением была безрассудная кража. Он репетиторствовал в купеческой семье среднего достатка и однажды, проходя вечером через гостиную, заметил на столе пухлый бумажник и 'положил в карман. Разразился скандал. Из дома с позором выгнали служанку, хотя дворник и кучер видели, что девушка из кухни не выходила.

Яков совершил еще несколько краж по случаю, затем начал принимать краденое от знакомых подростков, с репетиторством покончил и стал преступником профессиональным. Образование и природная сметка ставили Шуршикова выше тех мелких жуликов, с которыми он имел дело. Прошло несколько месяцев, и он связи с карманниками порвал; почувствовав опасность, место жительства сменил. Он появился на Сухаревке, в этой академии преступного мира Москвы, но и здесь ему не понравилось. Сухаревка походила на мост, соединявший свободный мир и каторгу. Якова Шуршикова это явно не устраивало. Но, прежде чем расстаться с Сухаревкой, Яков встретил одного человека в Р"ДУ, где торговали одеждой, и по тому, к чему он приценивался, определил: деньги у человека есть. Когда случайное знакомство состоялось, они выпили в трактире по паре чая, и Яков узнал, что человек этот бежал с этапа, в Москве у него ни родственников, ни знакомых, и на заре он должен из златоглавой убираться. И понимал Шуршиков, не возьмешь с человека много, однако по пути от трактира к ночлежному дому проломил болтливому приятелю кистенем голову, забрал двенадцать целковых с мелочью, и больше Студента - так за фуражку с гербом окрестили его на Сухаревке - здесь никогда не видели.

Шуршиков снял угол у бывшего семинариста, который работал ночным сторожем, приторговывал марафетиком, был силен и умен, как бык, и звали которого в округе Быком. Раздумывая о своем будущем, Яков Шуршиков пришел к выводу, что быть ему преступником на роду написано. Действительно, а как жить" Учиться не на что, да и тяги такой не чувствовал, руками делать он ничего не умел, идти прислуживать не желал. Не велики были университеты Якова, однако он понял: мелким воришкой, при всем чутье и везенье, от тюрьмы не уберечься, надо брать редко, но крупно. Где и как? Конечно, манила его фортуна афериста-гастролера, о подвигах "международников" 'порой писали газеты. Но нужны для начала деньги, связи, да и талант" не годится он для такой карьеры. Хорошие, деньги лежат в сейфе, но как его открыть" И тут Яков среди клиентов Быка встретил пожилого часовщика, который все заработанное отдавал за морфий. Оказался часовщик в прошлом взломщиком-медвежатником, но, отсидев два срока, пристрастился к марафету, здоровье заставило профессию сменить, а так как был он от природы умельцем, какие редко встречаются, то быстро освоил часовое дело. Петрович, часовщик, доживал век мирно, брал за работу дешево, зарабатывал, .как говорится, "на иглу", больше ему и не требовалось. Кольнувшись, он становился болтлив, охотно рассказывал о годах молодых. Яков Шуршиков слушал и все больше задумывался. Улучив момент, вошел к Петровичу с предложением. "Ты стар, без марафету не проживешь, а глаза и руки уже не те, скоро откажут, обучи меня своему прошлому ремеслу, тебе риску никакого, а я тебя до последних дней не оставлю, угол и шприц всегда иметь будешь". Петрович думал недолго, согласился.

Яков обучение поставил серьезно, первым делом мастера в морфии ограничил, заставил есть через силу, гулять выводил. Старик мучился, матерился, терпел, однако, и не только корысти ради, а нравился ему молодой студент, цель какая-то в жизни появилась. Начали с разговоров, старик во время прогулок рассказывал о былом, привирал изрядно. Яков врать не мешал, ждал, когда старик выговорится. Потом стал Яков чертежи рисовать, замки простенькие, потом сложнее, больше запоминал, кое-что и записывал, так теоретически и до сейфов добрались. Надо было учиться металл работать. Тут инструмент понадобился - какой попроще, Петрович сам изготовил. Яков притащил со свалки железный ящик, столько в нем дырок наделал, что в натуральную терку превратил. Пальцы силу и чуткость приобрели, стал Яков рисовать сейфы настоящие "Панцирь", "Сан-Галли", изучать замки сложные.

Когда Шуршиков почувствовал, что из старика больше ничего не выжмешь, купил ему морфию, дал колоться в охотку, а однажды добавил шприц уже соснувшему, и не проснулся человек. А "ому нужен"Кто разбираться станет" "жил "на игле", от нее и помер"," рассудили соседи и схоронили в складчину. Студент даже целковый дал, чем людей растрогал. "Вот и ученый вроде бы, а душевный"," сказано было на поминках.

Глава 3 НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ

лекло-желтые абажуры висели низко, свет заливал биллиардные столы, зеленое сукно которых было исчерчено мелом, игрок наклонялся вперед, чтобы сделать удар, попадал в квадрат света, а ноги и часть туловища оставались в тени. Человеческие фигуры от этого причудливо ломались, из полумрака выползал серый дым, повисал над столами и играющими. Пахло в биллиардной табаком, пивом и сыростью, которую принесли сюда с затопленных ливнем улиц.

Хан и Сынок постояли у двери, пообвыкнув, прошли в глубь Залы и остановились у колонны рядом со столом, где, судя по напряженному вниманию зрителей, шла крупная игра.

Когда, приканчивая в закусочной домашнюю колбасу, беглецы решали вопрос, куда податься, первым заговорил Сынок.

? На дно опустимся, отлежимся," сказал он." Согласен"

? Нет, повяжем галстуки и выйдем на Красную площадь.

Сынок прыснул в кулак - смешлив был," затем насупил белесые брови и спросил:

" Чего зенки щуришь" Или у тебя в "Европе? "люкс" забронирован"

? Ты за кем сидел"

? За Иваном Ивановичем числился," с гордостью ответил Сынок.

? Уважаю." Хан склонил голову." Дед шпаной не занимается. Так нам легче в контору позвонить. Иван Иванович человек обходительный, извозчика за нами пришлет."'Он помолчал, раздумывая, закончил неохотно: - Попробую я одного человека найти. Удастся"будет нам и крыша и бульонка.

Сынок согласился. Беглецы, прыгая по лужам, добрались до этой биллиардной, куда за ними, естественно, прибыл и уголовный розыск.

Хан приглядывался к окружающим. Сынок уже освоился, видно, обстановка была привычная, толкнул приятеля и зашептал:

? Тихое местечко, не больше двух облав за день.

? Бывал" - Хан взглянул вопросительно." Где тут этот... начальник местный"

" Маркер" - Сынок указал -на -крупного мужчину в подтяжках, который чинил кий на канцелярском столике у стены.

Хан кивнул, подошел к маркеру и стал молча наблюдать, как тот прилаживает к кию наклейку. Выждав немного и убедившись, что никто не слышит, спросил:

? Леху-маленького не видели"

Маркер зацепил щепочкой пузырившийся в жестяной банке столярный клей, потянул его истончающуюся нить к кожаной шишечке наклейки, мазнул, приложил ее аккуратно на нужное место, придавил ладонью. Придирчиво разглядывая свою работу, маркер сказал:

? Гуляй, парень, ты тут ничего не терял, а раз так, то и искать тут тебе нечего. Гуляй.

Хан молча вернулся к наблюдавшему за ним Сынку, который не преминул съязвить:

? Ни тебе оркестра, ни цветов.

Игра на ближайшем столе закончилась, зрители громко разговаривали, шелестели .купюры, игроки, чуть ли не соприкасаясь лбами, обсуждали условия следующей партии.

Сынок потянул Хана за рукав, кивнул на выход. Хан посмотрел на маркера, обернулся, сказал:

? Куда подадимся, решим сначала..." И не договорил, в спину его толкнул здоровенный верзила. Будто ребенка, отвел в сторону.

? Зачем тебе Леха-маленький" Он приболел, меня прислал.

Хан поднял голову, взглянул на нависающее над ним заплывшее лицо и подмигнул:

? Я тебя, Леха-маленький, в личность знаю. Слыхал, что меня один человек ищет.

? Какой человек?

? Корней.

? Не знаю такого." Леха отодвинулся, оглядел Хана внимательно." Как тебя кличут" Где слушок тебя нашел"

? Был я у дяди на поруках, там встретил тезку твоего...

? Заправляешь." Леха-маленький улыбнулся, поскреб рыжую щетину, обнял Хана за плечи, повел в угол." Как он там? Я лишь намедни услыхал, что заболел тезка...

? Он неделю, как на курорт приехал, повязали его у барыги, за ним чисто, подержат и выгонят," говорил Хан быстро." Так он тебе велел передать.

? Уважил, уважил," рокотал Леха-маленький." А ты как? Вчистую?

? Если бы," вздохнул Хан." Под венец вели, червонец обламывался, соскочил...

? По мокрому?

? Никогда," быстро ответил Хан." Но не один." Указал взглядом на Сынка." И как есть." Он провел ладонями по карманам. - А тезка твой сказал, что его Корней искал...

? То его," перебил Леха-маленький." Твоего имени никто не называл. Я тебя даже во сне не видел.

? Раз мне тезка назвал Корнея, значит, гожусь.

" Что же ты хочешь"

? Спрячь мае. Скажи Корнею, как есть, пусть решает.

? Тебя можно, а этот к чему" - Леха покосился на Сынка, который своей фрачной парой выделялся среди порядком обшарпанной публики.

? Это же Сынок," ответил Хан.

" Чей" - придуриваясь, спросил Леха. Заметив, как скривился Хан, сказал: - Слыхал, слыхал: разговоров много. Тебя-то как кличут"

? Хан.

? Точно окрестили, на татарву смахиваешь. Ждите." Леха-маленький хотел идти, задержался." Скажи своему Сынку, чтобы он с Барином в игру не ввязывался - останется, в чем мать родила." Он утробно хохотнул и неожиданно легким шагом направился к выходу.

Сынок стоял, прислонившись к колонне," видимо, собирался играть в карты с хорошо одетым мужчиной средних лет. Котелок и трость игрока держал какой-то пьянчужка, смотрел на Барина подобострастно и фальшивым голосом говорил:

? Барин, вы же не в клубе, опомнитесь... Здесь же вас обчистят...

? А мне не жаль мого второго мильона..." сверкая золотыми коронками, отвечал Барин и тасовал так, что о его профессии не догадался бы только слепой. Вокруг играющих собрались любопытные.

Сынок глядел на Барина восторженно, на зрителей - виновато и, смущаясь, говорил:

? Нам много не надо, червончик-другой и в аккурат закончим. Я счастливый, батя мне, ишь, какую одежонку купил, женить хочет." Он лучезарно улыбнулся. Хан собрался было вмешаться, но, вспомнив гонор нового приятеля, раздумал. "Больше червонца у него нет, а на вещи играть не дам".,

Барин ловко справился со своим делом, сложил колоду так, что Сынок мог выиграть лишь прошлогодний снег. Сынок снял неуклюже, последовал изящный "вольт" - прием, при котором колода возвращается в первоначальное положение.

? Войдите." Барин бросил в свой котелок червонец.

" Чего" А, гроши," догадался Сынок и долго шарил по карманам, отворачивался, чтобы не видели, где и сколько у него лежит." Пожалте." Он сунул в котелок червонец, вытащил оба, проверил, взял у пьянчужки котелок, надел себе на голову, качнулся неловко, толкнул Барина и выбил у него колоду. Мастерски сложенные карты рассыпались.

? Извиняйте, извиняйте." Сынок нагнулся, помогая собирать карты, придерживал сползающий котелок, приговаривая: - Червончики, голубчики, где вы"

Барин болезненно поморщился, сложил колоду и спросил:

? Дать или сами возьмете?

? Сам, только сам, ручка счастливая." Сынок показал всем свою руку, взял снизу две карты и открыл туза и десятку.

? Счастье фраера светлее солнца," заметил Барин.

Сынок извлек из котелка червонец, спрятал в карман, подождал, пока Барин положит новый, прорезал колоду, дал снять.

? Открывайте по одной снизу," сказал Барин. Сынок открыл семерку, затем короля. Барин

кивнул: мол, еще. На колоду лег туз.

? Не очко меня сгубило, а к одиннадцати туз," пропел Сынок.

? А Барин, кажись, на приезжего попал," сказал кто-то.

Игра продолжалась еще минут пять. Сынок забрал у Барина шестьдесят рублей, перестал дурачиться, смотрел на жертву равнодушно. Когда Барин начал в очередной раз сдавать. Сынок небрежно вынул у него из рукава туза и сказал:

? С этим номером только в приюте для убогих выступать." Надел Барину котелок на голову." Спи спокойно, тебя сегодня не обворуют.

Кругом рассмеялись, и хотя выиграл чужак, народ веселился от души.

Сынок отделил от выигрыша два червонца, один положил в нагрудный карман Барину, как платочек, оставив уголки.

? На разживку даю, встретимся - отдашь." Он протянул второй червонец зрителям." Выпейте, ребята, за здоровье раба божьего...

К Хану подошел маркер и указал молча на дверь. Сынок, словно следил за приятелем, мгновенно оказался рядом, беглецы быстро вышли во двор, впереди маячила фигура Лехи-маленького. Сынок стрельнул взглядом по переулку - ни души, лишь вдалеке женщина, сняв ботинки, переходила через залитую после дождя мостовую.

Сотрудник уголовного розыска Сергей Ткачев наблюдал за беглецами из глубины подворотни. Когда они отошли на значительное расстояние, агент выбрался из укрытия и двинулся следом.

Леха шагал, косолапя, слегка переваливаясь, однако следовавшим за ним Хану и Сынку приходилось поторапливаться. Ткачев порой припускал рысцой. Леха шел переулками, оставляя Арбат справа, неожиданно остановился у четырехэтажного дома, закурил, шагнул в подъезд. Хан и Сынок тут же шмыгнули следом. На третьем этаже проводник отворил дверь, пропустил ребят вперед и погнал их по длинному коридору. Слева и справа чередовались двери, из-за которых доносились голоса, наконец коридор кончился, Леха открыл дверь черного хода, вытолкнул Хана и Сынка на лестничную площадку, поднялся еще на один этаж, снова открыл дверь, и снова они шли полутемным коридором, где-то рядом шевелилась жизнь, простуженно всхлипывал граммофон, устало плакал ребенок, пахло вчерашней едой и пылью.

Через несколько минут они оказались во дворе. Леха, засунув руки в карманы, двинулся дальше, не оглядываясь. Минут через пятнадцать, поравнявшись с двухэтажным каменным домом, он приостановился, кивнул на подъезд и ушел, не прощаясь.

"Гостиница "Встрече". Иоганн Шульц" - вывеска старая, бронзовые витые буквы скривились, но были заботливо вычищены.

Хан посмотрел на вывеску, на Сынка, толкнул зеркальную тяжелую дверь. За спиной вежливо брякнул колокольчик, под ногами чисто выметенный ковер, за конторкой очень бледный мужчина, подле него картонка, на которой кокетливыми буквами выписано: "Просим извинить, свободных мест нет".,

Мужчина взглянул на вошедших безо всякого интереса, положил перед собой ключ с деревянной грушей и сказал:

? Вам, молодые люди, направо. Нумер семь.

Из двери за конторкой вышла блондинка лет тридцати в строгом, словно у классной дамы, костюме, оценивающе оглядела гостей, чуть склонила голову.

? Желаю хорошего отдыха.

? Благодарю, мадам." Сынок ослепительно улыбнулся, взял ключ, шаркнул ножкой. Хан молча кивнул.

Мужчина открыл конторскую книгу, делая там запись, предупредил:

? Не забудьте сдать на прописку паспорта.

Комментарии:

Добавить комментарий