Журнал "Юность" № 6 1980 | Часть II

Ладья развила хороший ход, около трех узлов, и с заходом солнца мы собрались при свете керосинового фонаря эа столом, где нас ждал приготовленный Рашадом врабский плов с изюмом и луком. Внезапно рулевые крикнули с мостика, что на реке впереди полыхает пламя Мы взобрались кто на стол, кто на рубки, а Норрис в два счета очутился на верхушке мачты. И правда, справа три длинных языка пламени, вырываясь из высоких газовых труб, стелились в темноте над рекой. Оберегая от огня камышовую ладью, мы прижались к другому берегу. Картина была живописная и драматическая, могучее пламя так и норовило дотянуться до "Тигриса", озаряя ярким светом парус, рубки и наши лица Даже пальмы на левом берегу были освещены. Миновав эту опасность, мы вскоре приметили на том же правом берегу свободную бетонную пристань Б а л я м с нашими лоцманами причалила первой и сыграла роль привального бруса для "Тигриса?

С восходом солнца мы рассмотрели огромный промышленный комплекс, которому принадлежала пристань. Работающие на комплексе европейские инженеры включили подъемный кран и помогли нам перенести на берег наши исполинские рулевые весла. Мы уменьшили на одну треть площадь лопастей, а сопровождающий нас до залива русский ллотник Дмитрий Кайгородов обтесал топором веретена, намного облегчив их и вернув им почти круглую форму. Радушные инженеры из Швейцарии и ФРГ накормили нас и завтраком и обедом. Они руководили строительством большого бумажного комбината, первая очередь которого уже вступила в действие. Вместе с другим комбинатом, строящимся выше по реке, это предприятие было призвано обеспечить бумагой безлесный Ирак. Бумажную массу делали из заготовленного на болотах тростника и камыша. Особенно подходил для этого касаб, и его сплавляли по реке в виде огромных плотов rape. На обширной площадке рядом с комбинатом лежали тысячи тонн троспника, ожидающего превращения в бумажную массу.

В этой связи нас подстерегала новая, кошмарная проблема, с какой шумерам никогда не приходилось сталкиваться. Мы уже обратили внимание на то, что на этом участке Шатт-эль-Араб особенно загрязнен, но только вечером, спустившись к причалу после веселой пирушки, увидели плывущие по черной воде белые хлопья. В свете карманных фонариков вокруг нашей золотистой ладьи вообще не было видно воды - сплошное безе с мезками желтого крема.

Кто-то из ребят побежал вверх по берегу и обнаружил, что белые хлопья устремляются в реку по каневе, берущей начало у фабричных построек. Один из инженеров объяснил, что по ночам промывают старую мельницу. Новая мельница, которую сейчас монтируют, не будет загрязнять реку, а старая вот загрязняет... Химикалии из бумажного комбината! Корпус "Тигриса" наполовину погружен в густое месиво отходов предприятия, превращающего камыш в бумагу.

Мы попробовали разгонять бело-желтую кашу гребными веслами - куда там, коварные хлопья тотчас затягивали снова черные клочки чистой воды. И уйти от них нельзя: тяжелые рулевые весла лежали на берегу, реконструированные лопасти только-только начали покрывать свежим слоем асфальта.

Наутро вся команда была готова поклясться, что осадка "Тигриса" заметно увеличилась. Норман не сомневался: камыш пострадал от химии. И как мы ни старались поскорее установить на место рулевые весла и поднять парус, отчалить удалось лишь около полудня. Идя вниз по реке, мы и на другой день обгоняли плывущие тем же курсом пышные хлопья.

Слава богу, круглые веретена рулевых весел вращались на прокладке из буйволовой кожи куда легче. Вот только ветер стих. Начисто пропал. Правда, река продолжала течь. Не спеша. Кругом простирался чудесный, ничем - кроме белых хлопьев" не оскверненный ландшафт. Финиковые .пальмы... Буйволы... Гуси, утки, заросли тростника... Деревушки на берегах, весело приплясывающие ребятишки. Кто бежал вдогонку за нами, кто карабкался на пальмы. Лающие псы,,. Женщины в ярких платьях, выглядывающих из-под длинных черных накидок. Одни пасли овец, другие несли на голове воду в бутылочных тыквах или алюминиевой посуде. Гончарные сосуды вышли из употребления. Две-три лодки с рыбаками... И все. Мир, тишина. Багровый закат за пальмами. Потом река остановилась. И мы бросили якорь, не дожидаясь, когда она потечет вспять под напором морского прилива.

На другой день впереди, как по мановению волшебного жезла, вновь появилась современная цивилизация. Проходя остров Синдбад, пришлось просить наших лоцманов, чтобы провели "Тигрис" на буксире между огромными устоями нового моста, который уже соединил другую сторону острова с берегом. Я побывал здесь до того, как мы начали строить свое судно, и разговаривал с немецкими инженерами. Сооружение исполинского моста шло стремительными темпами, еще месяц - и он будет готов. Тогда уже под его низкими пролетами никакая камышовая ладья с шумерской мачтой не сможет пройти из Тигра или Евфрата к морю.

Множество людей облепили устои и заполнили пристани оживленной гавани Басры. Мы шли на буксире в сопровождении полицейских катеров. Грузовые пароходы приветствовали нас сиренами и колоколами. Ирекские военные суда салютовали флагами, и вдоль их бортов были выстроены матросы. Со всех сторон - гудки, свистки; Юрий схватил наш бронзовый горн, вскочил на крышу рубки и принялся трубить в ответ, а остальные ребята висели на перекладинах двуногой мачты, махая руками и крича. Я тоже не удержался от радостного крика, когда Карло показал мне на норвежский пароход из моего маленького родного города Лаврика.

На душе было весело. И страшно. А вдруг мы не сможем пойти дальше реки" Вдруг кислоты в отходах бумажного комбината повредили камыш?

Шумная гавань осталась позади. Все, кроме рулевых, спустились на палубу. Веселье - весельем, но и поесть не худо бы. Асбьёрн подал на стол гуляш по-датски...

, Около двух часов дня мы поравнялись с иранской границей. Дальше только западная акватория реки принадлежала Ираку, а берег, у которого стояли на якоре суда, относился к Ирану. Здесь наше появление не вызвало никакой реакции, но когда нас догнала б а л я м, ее команда с ужасом обнаружила, что мы идем чересчур близко к срединной линии. Во время моего предыдущего визита в Ирак несколько лет назад отношения между соседями были крайне напряженными, на грани войны, теперь же они хорошо ладили, если не считать, что Ирак недавно взял верх над Ираном на футбольном поле...

Лоцманы так боялись нарушить среднюю линию, что все время прижимались к иракскому берегу. Временами мне даже казалось, будто рулеаые весла задевают дно. Судя по всему, наши проводники на б а л я м и сами-то еще никогда не спускались по реке дальше Басры.

С приходом ночи они решили остановиться. Показали нам место для стоянки перед излучиной,

где у иранского берега были два парохода - один под южнокорейским, другой под либерийским флагом," и предложили отдать якорь. Мы послушались. Детлеф бросил якорь в воду, но канат почему-то не хотел разматываться. Он выдернул якорь обратно и увидел на лапах ил. Я попробовал повернуть правое рулевое весло. Туго идет, будто ложка в холодном сливочном масле... И левое весло тоже. Рашад крикнул лоцманам, что мы попали на мелководье. Они прокричали в ответ, что здесь самое глубокое место. Мы бросили им конец и попросили отбуксировать нас в сторону. Они включили мотор - не гут-то было. При глубине чуть больше метра ил начал засасывать "Тигрис" не хуже болотной трясины. Попытались отталкиваться шестами" уходят в вязкий грунт, не сразу и вытащишь.

Лоцманы объявили, что надо ждать прилива. А когда он начнется, наперед сказать невозможно. В разные дни прилив начинается в разное время, во всяком случае, не в те часы, что выше по реке. Мы наклонились над мутной водой. Смотрим. Не двигается. Самый разгар прилива! А затем вода стала медленно отступать к заливу. Мы трудились, как бешеные, но без успеха. То ли "Тигрис" уходил все глубже в густой кисель, то ли нас все больше обволакивало илом. Плохи наши дела! Во главе с Юрием и Карло мы общими усилиями сумели поднять и укрепить рулевые весла вровень с днищем.

Взошла луна, а мы торчим на том же месте, и на душе нехорошее чувство, будто нас неумолимо тянут в глубь липкой бездны руки незримого осьминога... Мимо "Тигриса" вверх по реке проходили в ночи ярко освещенные суда. Их-то вели настоящие лоцманы, знающие, что следует держаться подальше от нашего берега.

При свете луны Детлеф и Тору отважились подойти на шлюпке к иранской стороне и спросить команду либерийского судна, не могут ли они стащить нас лебедкой с мели. Последовал вежливый отказ: команда опасалась иранской полиции, поскольку мы застряли в Ираке. Тогда наши посланники подгребли к южнокорейскому судну. Корейцы соглашались подать трос до середины реки, но не дальше. И ведь нам все равно надо было ждать очередного прилива, иначе мы рисковали, что их лебедка разорвет на части наши бунты. На вопрос, когда теперь ожидается прилив, либерийцы и корейцы ответили совсем по-разному, так что наши ребята вернулись из Ирана ни с чем.

Положение что ни час становилось все хуже. Мы приготовились к тому, что прибывающий речной ил совершенно поглотит камышовые бунты.

Поздно ночью вода перестала отступать. В лунном свете казалось, что дно реки у нашего берега почти обсохло. Никаких событий не предвиделось, и мы один за другим легли спать, оставив вахтенного на крыше рубки.

В половине третьего я проснулся от шума воды, словно где-то открыли кран. Высунулся из рубки, вахтенный посветил фонариком, и я увидел, что шоколадного цвета вода устремилась вверх по реке, с бульканьем омывая торчащую у меня перед носом лопасть левого рулевого весла. Казалось, мы мчимся вниз по мутной стремнине. На самом деле "Тигрис" стоял на том же месте, а от залива с поразительной скоростью наступал приливной поток. Теперь-то уж точно ладью либо совсем занесет илом, либо сорвет с грунта! Мы снова спустили на воду шлюпку, Детлеф с Асбьёрном отвезли оба якоря на самое глубокое место, а остальные члены команды дружно впряглись в канаты, пытаясь снять "Тигрис" с мели.

Шел десятый час нашего плена, когда совместные усилия приливного потока и наших мускулов сдвинули ладью с мертвой точки. В половине четвертого нос "Тигриса" начал постепенно отворачиваться от берега. Продолжая выбирать якорные канаты, мы криками разбудили лоцманов на б а л я м. Я предпочел бы тут же и отпустить их восвояси, но где-то за очередным поворотом находился крупный иранский город Абадан, и без буксировки нам вряд ли удалось бы пройти между танкерами и нефтеочистительными установками. В пять утра мы смогли вернуть рулевые весла в рабочее положение и поднять парус к звездному небу. Убывающий лунный диск был окаймлен широким ярким ореолом.

За первой же большой излучиной мы увидели очертания Абадана на фоне утренней зари. Высоченные дымовые трубы, радиобашни, скопище могучих танкеров. Подул слабый лобовой ветер, и все еще давало себя знать встречное приливное течение, а потому мы убрали парус и попросили наших лоцманов провести нас возможно скорее через воды, грязнее которых нам в жизни не доводилось встречать. Из своего рода Эдема на Тигре наше золотистое суденышко вдруг было низвергнуто в современный ад. Жидкую среду между огромными пароходами и портовыми сооружениями нельзя было назвать ни морской, ни речной водой - это было черное мазутное месиво, усеянное всяким хламом. Более свободные участки поверхности переливались всеми цветами радуги в пронизывающих индустриальную мглу лучах утреннего солнца. Шумеры пришли бы в ужас, если бы увидели среду обитания, с которой современный человек связывает понятие о прогрессе. По черной от нефти и- мазута нижней половине зеленых стеблей б е р д и у иракского берега без труда можно было определить высшую точку прилива. Остро пахло нефтью. Нам было стыдно глядеть на наше гордое суденышко, испачканное выше ватерлинии жирной черной грязью от мелких волн, поднятых пароходами, неторопливо следующими мимо. И хотя мы опасались, что сильная тяга может повредить бунты, Рашад передал лоцманам на б а л я м, чтобы включили полный ход. Надо было поскорее выходить в залив.

(Продолжение следует.)

ВАЛЕРИЙ РЮМИН

РАБОТА КАК РАБОТА

С большим интересом прочитал я рассказ Валерия Рюмина о его 175-суточном полете. Весьма любопытно было узнать, как воспринимался этот уникальный по своей сложности полет самим космонавтом. И всюду чувствуется характер Валерия. Его сдержанность, его безудержная преданность делу, его жизнелюбие.

Сегодня Валерий снова на орбите. Третий раз за два с половиной года! Столь скорого возвращения его в космос после рекордного по длительности полета не планировали ни он сам, ни те, кому положено формировать экипажи. Но обстоятельства сложились так, что нужно было подключить к подготовке опытного космонавта. И Валерий доказал всем, что лететь должен именно он. Валерию удалось развеять всякие сомнения руководителей программы, связанные с тем, что перерыв между полетами был слишком мал. Он проявил при этом необыкновенную целеустремленность и пошел в полет полностью уверенный в своих силах.

Мы желаем сегодня экипажу станции "Салют-6" успешного выполнения полетного задания и надеемся, что еще немало узнаем о делах и характерах этих мужественных людей.

Алексей ЕЛИСЕЕВ

День нашего с Володей Ляховым старта - 25 февраля 1979 года - начался с того, что врач экипажа Роберт Дьяконов, разбудив нас без всяких церемоний ровно в восемь, сказал:

" Мужики, у меня к вам предложение. Работенка есть суток эдак иа 170. Там, где говорят, есть какая-то сенсорная депривация, невесомость... Все время вдвоем будете. Ну, гости разок прилетят. Еще можно отказаться, HOJ я думаю, вам стоит попробовать. Если согласны, сейчас мои коллеги вас осмотрят, потом позавтракаем н - вперед.

Мы рассмеялись. День начинался хорошо. После завтрака я позвонил из нашей гостиницы "Космонавт" домой - поговорил с женой, как мог. успокоил ее. Предстоящая долгая разлука со мной восторгов дома ие вызывала. Чтобы подбодрить сына (у меня двое детей: дочь Вика и сыи Вадим), я назначил его, как теперь единственного оставшегося мужчину, иа время моего отсутствия "г,лавой" семьи, чем Вадим очень гордился впоследствии.

Дорога от гостиницы до стартовой площадки, длиною в час, мне хорошо знакома. Много ездил этой дорогой, когда еще был специалистом по наземным испытаниям. Проехал по ней и с Володей Ковалеи-ком к своему первому космическому старту. Так получилось, что тот полет длился всего двое суток. Не удалась стыковка, хотя поначалу все шло хорошо. Мы тогда сблизились со станцией, даже "потрогали" ее своим кораблем, а вот дальше... Пришлось возвращаться иа Землю ни с чем. Кто работает с техникой, знает, что и проверенная, отработанная машина может дать отказ. Да и человек, впервые попадая в такие необычные условия, бывает не всегда точен в своих действиях.

И вновь - тренажеры. Как людей, имеющих пусть небольшой, ио поучительный опыт, иас развели по разным экипажам. Володя Ковалеиок успешно закончил свой второй, 140-суточный полет. Теперь была моя очередь. Для меня это было как бы второй попыткой. Я понимал, что третьей может и ие быть, это же не спорт. А командиром нового экипажа стал Володя Ляхов.

Что я зиал о нем? Родился в Донбассе за день до нападения гитлеровской Германии иа нашу страну. Отец, который работал иа шахте, через месяц ушел иа фроит и погиб. Трудное детство закалило характер. Окончив летиое училище, он служил иа Сахалине, летал на истребителях. В 1967 году попал н отряд космонавтов. Двенадцать лет ждал своего часа - изучал космическую технику, сдавал бесчисленные экзамены и наконец завоевал право иа полет. Вот с таким парнем мне и предстояло пролетать полгода.

Еще недавно люди ие представляли, возможно ли так долго быть' только вдвоем. В рассказе О. Генри "Справочник Гименея" есть такие слова: "Если вы хотите поощрять ремесло человекоубийства, заприте на месяц двух человек в хижине восемнадцать на двадцать футов. Человеческая натура этого ие выдержит". И иапнсано это нсего-иавсего 70 лет назад. Космонавты теперь доказали, что такое обвинение человеческой натуры несостоятельно. Однако длительное пребывание с глазу иа глаз даже с самым приятным тебе человеком само по себе испытание.

Старт и выведение корабля "Союз-32" прошли без замечаний. Для мепя это был уже второй старт, и все нюансы участка выведения мне были знакомы. К моменту нашего старта станция уже совершила более 8 тысяч витков. На ней отработали две длительные экспедиции - Юры Романспко и Георгия Гречко - 96 суток н моего Володи Коваленка с Сашей Иванченковым"140 суток. По программе "Интеркосмос" на станции работали экипажи посещения с участием космонавтов Чехословакии, Польши и ГДР. Выходы в открытый космос, стыковки, перестыковки - все уже было. За полтора года на орбите, конечно, станция подустала, а, говоря языком специалистов, кончался ресурс многих систем н приборов. Значит, первейшая задача - осмотреть ее, проверить системы и начать "капремонт". Набор инструментов на станции был. Но основной целью полета было выполнение большой программы научных исследований.

И вот станция в самом центре внзнра - небольшая точка. Растет, надвигается. Опт уже рядом, теперь буквально подбираемся к ней, сантиметров по тридцать в секунду делаем, не больше... И вдруг, буквально за считанные секунды день сменился ночью. Это на Земле - сумерки, вечер... Ничего не видим, глаза не успели перестроиться... А сейчас, именно сейчас, должны коснуться. Ну, есть касание? Должно быть...

? Есть касание... Есть стык... Есть мехзахват." V Володи радостный почти мальчишеский фальцет сейчас. На часах 15 часов 29 минут. 26 февраля.

Два витка на проверку. Вплываем в станцию.- В наш дом теперь на долгое-долгое время. Наконец-то! Напряжение спало, и чувствуем огромную усталость. Вся '"прелесть" невесомости дает себя-знать. Лица наши за день так опухли, что в зеркале себя ие узнаешь. Подташнивает. Нет навыков в координации движений, все время обо что-то ударяешься, и все больше - головой... Из рук все уплывает, запутывается." А ведь работа ие ждет ее делать, кроме иас, здесь некому. Надо проводить расконсервацию станции, то есть оживлять те системы и приборы, которые нам нужны сейчас. Видя, что Володя о.чеиь устал) уговорил его идти спать. Сам еще повозился немного. Я бортинженер, и это - все больше по моей части.

В. последующие дни мы вставали в восемь утра, а ложились во втором часу ночн. Хозяйство большое, обшарили каждый уголок. Надо же запомнить, где что лежит. И о себе подумать. Место мое для сна, например, меня никак не устраивало. Хоть мне до дяди Стены далеко, ио все же я был повыше.бортинженеров, обитавших здесь до меня, и потому йоги вытянуть никак не мог. Нашел другой .уголок иа полу; там и устроил себе спальню.

Привыкали с трудом, все странным казалось. На Земле упадет что-то, вниз рука тянется, а здесь за инструкцией мячиком подскакиваешь вверх, а попутно обязательно заденешь ногой какой инбудь тумблер на приборе. Б педаль па велоэргометр никак ие мог попасть ногой с первого раза. Велоэргометр иа потолке, хотя, конечно, "пол", "потолок" - здесь понятия относительные. Я-то решил для себя считать - там, где ноги, всегда пол...

Вот в этом мире мы должны были научиться быть вдвоем, во нсех мелочах учитывать мнение и характер друг друга. До полета мы вместе долго готовились/ ио вся подготовка велась в. окружение людей, а это совсем не то же, что очутиться ВДВОРМ.- Могли " поругаться, обидеться, дома потом отойти. А здесь куда друг от друга денешься? Каждое слово тут имело значепне, даже тон.

За работой в иллюминатор заглянуть почти некогда, а как-то. посмотрел повнимательнее: .над нашей страной - вегпа. Земля стала пегая. Вдруг появились большие .серые пятна па. белом фоне. Снизу нам сказали: "Плюс восемь сегодня".,

Самое мое любимое время года. И как подарок - первый сеанс связи г родными.

? Как обстоят дела у вас с невесомостью" - спросил мой сын. Мы расхохотались. И вслед за ним - Юра и Ольга " дети Володи и моя Вика стали кричать все вместе, как сороки. Слов разобрать не могли, все пытались что-то сказать... Куда там... Волновались жены. Их больше всего интересовало, как мы себя чувствуем. Тут как раз мы вошли в зону телевндимости, и они, думаю, смогли сами убедиться, что выглядели мы бодро. Мы к этому времени уже почти освоились в невесомости. Ну и, конечно, старались, чтоб это было наглядно. Вроде бы удалось успокоить родных.

Мы же спрашивали: как дела дома, как дети учатся? Понимали, конечно, что жены ничего неприятного не скажут. Ведь помочь мы им никак ие можем. Но поддержку друзей на Земле они всегда имели. Мы это знали. Потом было много встреч с семьями, но первая запомнилась особенно отчетливо.

Пришло время, и мы окончательно привыкли к невесомости, организм больше ие протестовал против странностей этого мира. Сил прибавилось, работоспособность восстановилась.

Появился первый листочек у огурцов, и остальная рассада вот-вот должна была взойти. Ухаживали. Мы очень надеялись, что огурцы вырастут и скрасят нашу жизнь в этом машинном зале. У нас были "официальные" объекты для биологических экспериментов, но мы и сами набрали семян.

Рассказывали в сеансах связи, как работаем паяльником," это было впервые. Пошел н дело универсальный электропривод, который и гайки откручивает, и резьбу нарезает, и сверлит. Мы так расхваливали этот инструмент, что Земля поинтересовалась язвительно, ие пробовали ли мы им бриться. Вспомнил, в цехе я с рабочими обсуждал, что если придется кабели менять, как подлезть к панели. Но оказывается, здесь это просто: встанем голова к голове, один давнт на отвертку, а другой гаечным ключом крутит.

Пришел к нам "Прогресс", грузовом транспортный корабль. Привез массу нужных вещей для полета. Регенераторы для получения кислорода и воду, питание, блоки научной аппаратуры для замены и телевизионный приемник. Экран небольшой, где-то 280 мм по диагонали, ио - телевизор! Когда станцию делали, телеприемник ие предусмотрели. Идея возникла позже. И сейчас пришлось приспосабливать имеющуюся телевизионную систему борт - земля к приему изображения из Центра управления.

Ведь здесь просто в окно не вылезешь и антенну не установпшь. Мы смонтировали приемник, и впервые в космосе состоялась пробная передача изображения на борт. Все прошло замечательно. Мы читали газету, которую на Земле держал руководитель полета Алексей Елисеев. Все поздравляли нас, а мы поздравляли их. Впервые в мире появилась ие просто связь, а двусторонняя видеосвязь Земля - Космос! Теперь можно передавать на борт схемы, таблицы, чертежи. Впоследствии это нам очень пригодилось. Да н встречи теперь будут более приятными. Грузовик прибавил работы. Мы старались в первую очередь все выгрузить и перенести на станцию. Мало лн что могло быть" Вдруг его придется срочно отстыковать. Следующая задача была загрузить его всем ненужным на станции, тем, что уже отработало.

Провели ремонт двигательной установки. Один бак был неисправен, мы из него топливо перекачали, а остаток слили в "Прогресс", ие руками, конечно, автоматика работала. Забегая вперед, скажу, что успех этой операции позволил станции лежать еще очень долго.

Как просто пишу об этом сейчас, а сколько волнений было у нас н на Земле! Промоделировали все до старта, ио невесомость могла выкинуть что угодно - предложить свои условия, свои задачи.

Я люблю машины. С детства был неравнодушен к ?железкам". Немного завидую людям, которые наиболее остро чувствуют мир и себя в нем через музыку, цвет, художественные образы. Для меня же, например, в хорошем, остроумном техническом решении, удачной конструкции, любовно, с душой сделанной детали ие меньше живого, человеческого.

Годы работы иа испытаниях в КБ обострили это чувство, я вот станцию ощущаю, как живую, со всеми ее слабостями и силой. Уставшую сейчас. Ночью, ведь знаю, надо хорошо выспаться... ио просыпаюсь и прислушиваюсь... Хорошо, ровно работает "машинка". А ведь ни минуты отдыха. Иногда кажется, нет, вот здесь должна не так "д,ышать", значит, завтра надо проверить то-то и то-то. Отец мой, который токарем начинал, говорил: "Ты к станку с душой, н он к тебе с душой". Так что любовь к технике у меня, видимо, в генах.

Опыт иа орбите пригодится, чтобы делать следующую станцию "умнее", удобнее. Замечаний накопилось немало. Не все оказалось достаточно продуманным - нельзя что-то созданное для решения земных задач затем приспосабливать для космоса. И вообще мне не нравится, когда кто-то или что-то к чему-либо приспосабливается.

Но "Салют" наш вадежеи, это главное. Как-то ночью завопила пожариая сирена. Мы даже не испугались, сразу почему-то решили: "Тревога учебная". Но понюхали, полетали по станции - порядок. Сирена сама включилась, от скукн.

Раз в десять дней проводились совместные медицинские обследования. Хорошо хоть так редко. Ведь еще недавно, когда месяц в космосе казался пределом человеческих возможностей, такие обследования были через каждые трн дня. Время космическое дорого, а тут целый день врачам отдавай. А хлопот! Сразу после сна, н покое, а потом днем, при различной нагрузке, накладываем около 20 датчиков иа все тело и голову. Сигнал о работе организма идет на Землю, но мы тоже можем видеть на экране своего осциллографа, как и что в нас работает.

Когда лежа - это еще куда ни шло... А вот когда с проводами от всех эти датчиков ты крутишь педали, то, может, это радость для велоэргометра, но только не для нас. Провода запутываются, датчики мешают, пот горошинами. Но что делать" Надо - значит надо. Мы же сами заинтересованы живыми и здоровыми вернуться иа Землю, так что единственный выход - терпи и крути. В конце дня нам давали полную объективную информацию о состоянии нашего здоровья, рекомендации по режиму. Мы верили, что ничего страшного с нами ие происходит, и плыли дальше.

Настроение было хорошее. Станцию подновили, сами многому научились. Ждали гостей. По программе "Интеркосмос" к нам должны были прибыть для совместного прохождения службы Коля Рукавишников и болгарский космонавт Георгий Иванов.

И вот они полетели. Корабль вышел иа орбиту. Мы же принялись еще раз убирать станцию - пропылесосили ее, аппаратуру расчехлили...

У них прошли штатно нее коррекции. Мы уже приготовили хлеб-соль. Соскучились по людям. Расскажут обо всех новостях, ну что там наши короткие сеансы связи - в основном все по делу, но протоколу.

Корабль уже рядом. Примерно в пяти километрах. Все ближе, все отчетливее видим его. На корабле включается двигатель. Но факел... факел почему такой необычный" Как-то резко отклонен в сторону. Быть ие может, чтобы двигатель отказал, он на стольких полетах служил верой и правдой, ипкогда никаких капризов...

Верить ие хотелось, но тем не менее дела обстояли так, что стыковку Земля отменила.

Если бы их старт просто ие состоялся, мы бы расстраивались, злились: вот, мол, ие повезло, придется одним доживать. А тут о себе и ие думали, за ребят волновались. Ведь именно этот двигатель обеспечивает спуск с орбиты. Есть, конечно, дублирующий, но уже ие было уверенности в ием. Да, мужики попали в трудное положение. При плохом раскладе могли оказаться пленниками космоса.

На Земле всю ночь анализировали положение, чтобы безаварийно посадить экипаж. И мы ие спали, перебирали варианты.

И нот 12 апреля. Наш праздник. Обидно так. Да что делать" Не скоро космос станет безопасным. А скорее всего, никогда. Слышим в эфире голос Рукавишникова:

? Заря! я Сатурн! Идем иа баллистический спуск!

Такой спуск не шутка, перегрузки у них будь здоров. В восемь раз увеличивается вес человека! Это, фактически, до ввода парашютов - падаешь, как камень. Мы такие спуски при подготовке проходим, ио, как говорится, не дай господи] Давит сильно.

Томительные минуты. И наконец мы видим, как они благополучно вдут к Земле.

А наша жизнь осложнилась. Запланированную совместную работу теперь придется выполнять самим. А у иас своих дел невпроворот, и больше никто к нам ие прилетит. Наводило на некоторые размышления и то, что у нас на корабле стоит тот же двигатель. А летать еще нужно было более четырех месяцев.

Стали чахнуть растения, которые так хорошо было шли в рост. Выход один: закусить удила и вперед! И работать с утра до ночи, чтобы никакие лишние и ненужные мысли не лезли в голову. Чтобы не мучили сомнения.

Летели дни. Вот уже половину отмахали. Как же человек умеет ко всему привыкать! Я еще раньше, когда в армии служил, удивлялся, что могу спать в тайке на марше, под гул и грохот. И здесь привыкли, обжились. Встаем в 8.00 - сигнал есть такой с противным голосом. Сразу из спального мешка - к подогревателю пищи. Пока зарядкой с эспандером занимаемся, и завтрак готов. Бреемся каждое утро электрической бритвой со специальной насадкой для сбора волос. Зубы чистим щеткой с вмонтированной в нее электрической батарейкой. Лицо и руки протираем салфетками, пропитанными специальным лосьоном. В общем, все наказы Мойдодыра выполняем, со скидкой иа условия, конечно.

На завтрак уходило 10"15 минут. Различное консервированное мясо, творог в тубах, хлеб, чай или кофе быстрорастворимый, печенье. Всего понемногу. Может, не всегда нкусио, но питательно.

А в 9.30 у нас начиналась работа. Технологические эксперименты в печах "Сплав" и "Кристалл". Астрофизические наблюдения. Наш субмиллиметровый телескоп - самый большой прибор на станции. Володе тут приходилось ориентировать станцию и точно удерживать ее в нужном положении. Иногда не хватало рук. Приспособился включать один из приборов ногой. Когда не было облачности, работали с МКФ-6 - многозональным космическим фотоаппаратом. У нас был целый набор самой различной аппаратуры для съемок. Были и специальные приборы для исследования Земли, в том числе разработанные болгарскими учеными. В отсутствие Георгия Иванова нам пришлось работать с этими приборами, как говорится, с листа.

После часа работы - физические упражнения. На Земле какая же это радость - размяться! А здесь семь потов сойдет... Пот, впрочем, здесь собирается капельками, их тысячи по всему телу. И убрать этот водяной горох можно только полотенцем.

Обед - суп из тубы, консервированные мясо и соки, молоко или чай по желанию. К обеду был иногда репчатый лук, чеснок. Всегда хотелось соленого. Сладостей на борту было много, ио они успехом ие пользовались.

Потом работа - исследования и наблюдения часа иа два - четыре, а иногда, если нельзя прерывать, и дольше.

И вновь физкультура. Если, допустим, я упражнялся утром на велоэргометре, то теперь на бегущей дорожке. Я никогда не испытывал желания заниматься здесь физическими упражнениями. Каждый раз приходилось себя заставлять. Хотя бы придумать, что в это время еще можно делать, а то глядн н потолок, нудно же. Вот есть у нас такой костюм - "Тонус". Сидишь в нем десять минут, и за это время я успевал два рассказа Зощенко прочитать. И не только себе и Володе, ио и смене в ЦУПе. Зощенко действительно тонизировал. А вообще-то мы еще очень далеки от понимания, как действует невесомость... Может быть, надо не все мышцы нагружать, а выборочно. А вдруг наоборот"

Вечером, то есть после ужина (на самом деле и день и ночь за сутки сменяются в космосе 16 раз), по программе было личное время, но. как правило, мы обсуждали прошедший день, эксперименты следующего дня. Взаимный контроль обязателен. Слишком серьезной работой занимаемся. Ошибки могут дорого обойтись. И выяснилось, что мы малоразговорчивые люди. Редко беседовали о чем-то отвлеченном, не связанном с работой. А может, уставали. Вот когда в дии отдыха поговорим с родными, разбередят душу они нам, уже тогда предаемся воспоминаниям вслух.

Работали мы по земному расписанию, в согласии с трудовым законодательством, при двух выходных днях. Хотя один нз них был санитарный, пылесосили или мылись. Ох, эта космическая баня! Целый день уходил, чтобы подготовить ее, подогреть воду н все убрать после мытья. Видели, как собаки из воды вылезают и отряхиваются? Вот и мы в этой трубе, что те собаки, так же стряхивали пыль водяную с себя. Но все равно хорошо!

Как-то в сеансе связи комментатор телевидения Саша Тихомиров упрекнул нас в чрезмерной аккуратности, вот, мол, готовимся к телесеансу, все раскладываем, убираем, а ему нужна рабочая обстановка. Его бы сюда! Понял бы, что в космосе "лирический" беспорядок не проходит. Космос любит аккуратность. Мне кажется, что я с закрытыми глазами мог любую вещь найти в станции.

Что касается "г,отовиться", это да я до сих пор ие привык выступать перед телекамерой. Тут мы грешны, готовились п волновались. Да к тому же у меня иногда буква "р," не получается, даже н космонавты из-за этого не хотели брать, все пытались выяснить, врожденное у меня свое свойство или же в детстве меня с какого-то этажа уронили.

Нам показывали Звездный городок, Москву. Я редко бываю в театрах, концертах. А тут кого только не увидали, даже самого Леонида Утесова. Бодро держится. Стихи нам читал, песни свои, с детства памятные, пел. Были иа борту шахматы, телеигры, много музыкальных записей. Аллой Пугачевой мы просто объелись, а вот русские романсы, сколько ни слушай, не надоедали. Но больше всего я любил полистать альбом "Природа Подмосковья". Как мы были благодарны тем, кто, нарушая, наверное, инструкцию, положил эту книгу в грузовик. Вспоминался поселок Загорянка, где жнл в детстве, уютные: домики, сосны, подступающие прямо к домам, тумаи над Клязьмой. Или как мы с Наташей и с ребятами жнли в палатке на Рыбинском водохранилище. Все время шел дождь, мы таскали ведрами грибы, малину...

Здесь, иа фотографиях, все гладко, все красиво... А Клязьма под Болшевом тяжело больна, вся осокой заросла, а дальше у Щелкова просто черная. Я это к тому, что отношение к "небольшому", что рядом с тобой, кажется мелочью, мол, ие сказывается на огромном мире. Земля нелика... Да иет, ие так уж она велика.

В нашей программе есть н изучение биосферы. Причем предметное: совершенствуем методы охраны окружающей среды. Старались, наблюдали, фотографировали, снимали иа пленку. Все чаще из ЦУПа иам сообщали: "На следующем витке с вами будет говорить океанолог, а потом представитель объединения "Леспроект". А если будет время, ответьте иа вопросы гляциолога". А потом, когда засыпал, снились леса, ио не четко. Дождя ие видел в не слышал. Видимо, к снам надо иметь сева-стьяиовский талант.

Чтобы мы не грустили о лете, "Союз-34" привез нам контейнер с тюльпанами. Цветы, конечно, ие повод для рейса грузовика, просто у нашего "Союза-32" кончался ресурс иа орбите. Значит, надо его заменять. А нторая причина заключалась в том, что нужно было проверить доработанную после неудачи двигательную установку. За время, прошедшее после полета "Союза-33", специалисты иа Земле выяснили причину аварии, провели сотии стендовых включений доработанного двигателя, и теперь это нужно было подтвердить летными испытаниями.

Мы поменялись с Землей кораблями, отправили посылку с результатами научных исследований, приборами, вышедшими из строя, они нужны теперь для анализа.

Это было, пожалуй, самое плодотворное время. Длительный полет научил нас видеть Землю. Смотреть и видеть - это вещи разные. К примеру, раньше смотришь то в иллюминатор, то иа карту... Где это мы" Что это" А сейчас успеваешь "ухватить" объект в считанные секунды.

Больше времени стали уделять визуальным наблюдениям, съемкам. По нашим координатам ("Айда на рыбалку"," говорил Володя) поисковые группы и промысловые суда выходили на рыбные косяки. Все чаще я уходил н переходный отсек, закрывал оба люка, чтобы в темноте снимать на сверхчувствительную цветную пленку с минутными выдержками. Охотился за вторым эмиссионным слоем...

Как мы мало зиаем о природе многих явлений! Вот в Индийском океане видели вспучивание воды. Будто два огромных, километров иа сто, вала сотлись в борьбе. Что это" Нет до сих пор и однозначного объяснения природы серебристых облаков. Тайны, тайны... Сейчас столько говорят об инопланетянах, хотя никто их не видел. Думали, что если уж оии есть, непременно увидим... Увы, ничего, хоть сколько-нибудь отдаленно напоминающего корабли пришельцев, мы не увидели. О том, как лучше проводить визуальные наблюдения, нам н сеансах связи1 рассказывали Георгий Гречко и Юра Романенко. Делились опытом работы Володя Ковалеиок н Саша Иваичеиков. А когда наступил иаш 141-й день иа орбите, оии поздравили иас с превышением рекорда длительности. Как верно говорил Ковалеиок. "В космосе надо уметь настраиваться. Убедишь себя и товарища, что месяц не срок, короче дождливой недели на Земле, н действительно, месяц пролетит незаметно".,

А я могу сказать теперь, что двое нормальных людей, я подчеркиваю, нормальных, могут сколь угодно долго пребывать с глазу иа глаз, если этого требует дело. И пусть они будут разными по характеру, вкусам и даже не обязательно близкими друзьями.

Вот и пришло время заключительного, очень интересного эксперимента. Последний из "Прогрессов", всего их было три, привез нам в разобранном виде десятиметровую антенну, она называется КРТ-10. Мы смонтировали ее в переходной камере станции и грузовом отсеке "Прогресса". Как только грузовик стал уходить, я дал команду иа выдвижение антенны и ее раскрытие.

Телекамера, установленная на отходящем "Прогрессе", передавала иа Землю н нам на экран, как "зонтик" размером с трехэтажный дом постепенно раскрывается во втором причале нашей станции. Это было зрелище! Мы гордились своей работой, просто вырастали в собственных глазах!

Начиная с этого дня и до 9 августа занимались радиоастрономическими исследованиями. Получили первые результаты. Наша антенна работала в паре с наземной - 70-метровой антенной в Крыму, образовывая как бы интерферометр с переменной базой. То есть длину его составляло расстояние от наземной антенны до нашей. Подобных экспериментов н мировой практике пока ие было. Надо сказать, н сборочные работы подобной сложности на орбите еще никем не выполнялись. А это уже значило, что проложена тропинка к работам еще большей сложности - по сборке огромных конструкций в космосе.

Но вот завершили и этот эксперимент и потихоньку начали сворачивать свои дела. Закрыли технологические печи, за полет выполнили иа них более 50 экспериментов. Укладывали биологические контейнеры. Обидно, что тюльпаны ие расцвели, так в бутонах н засохли, не поняли оии этой невесомости. Везем для исследования. Отрицательный результат - тоже результат.

Последние метры пленки тратили. Снимали Памир в снежиых шапках...

Представляли уже, как возвращаемся - знали номер посадочного витка," как нас встречают, как пахиет степь. Предавались мечтам, как поедем отды-. хать. Оставалось только-только отделить антенну от станции, чтобы освободить второй причал и подготовить станцию к беспилотному полету.

Включили телекамеру наружного обзора. Я выдал команды на отделение антенны. Считал, что сейчас сработают специальные пироболты и после этого пружинные толкатели отбросят антенну. Вот сейчас она отойдет, и все. К нашему удивлению, антенна дернулась, но от станции не ушла. На тебе! Такого ие ожидали ии мы, ни Земля.

Последующий осмотр телекамерой и через иллюминатор показал, что по крайней мере в одном месте антенна зацепилась за крестовину стыковочной мишени. А все ее зеркало мы ие могли осмотреть. Зацепленная антенна будет мешать станции летать в беспилотном варианте, у нее не сможет работать система ориентации. Ну, сначала казалось, дунь ?' и улетнт. Пробовали раскачивать станцию. Безрезультатно. Сказали мы по-мужски этой антенне все, что о ней думали.

Думали иа Земле, думали мы. Или бросить все как есть и погубить станцию, или все же сделать попытку ее спасти - выйти в открытый космос?

Ну, станция свое отработала. Всю ранее планнруе мую программу выполнила. Но для чего же так старались мы, ремонтировали, обновляли ее аппаратур иую часть" Комплексная проверка всех систем, недавно проводившаяся, подтвердила, что станция в' лучшем состоянии, чем до нашего прихода. Правильно, за тем и шли.

А если выйти в открытый космос? Характер зацепа однозначно не определен, одно место видели, а вдруг их много" Скафандры уже два года иа борту и до иас уже дважды пускались в дело. К тому же работа на выходе требует больших физических усилий, а мы уже шесть месяцев только машем в невесомости руками и ногами.

Неясностей было много, но и мы и Земля пришли к выводу: надо выходить! На связи с нами - Алексей Елисеев. Всегда он выходит на связь, когда трудно. Спокойный, немногословный. И сейчас коротко сказал, что мы выполнили свой долг, отработали программу и вправе отказаться... Но какое там отказаться! Надо! Стали обсуждать детали этой операции.

В Центре управления полетами наступили бессонные иочи. да и у иас тоже. Мы практически перестали заниматься даже физкультурой. У иас была теперь другая физкультура. Проверяли выходные скафандры, заменяли в них блоки. Пригодился и теле, приемник, по нему нам передавали некоторые схемы и варианты наземной проработки этой операции. Пригодился и паяльник, когда срочно пришлось ремонтировать одни из пультов.

И наступило это утро. Мы перенесли в спускаемый аппарат возвращаемое оборудование. В основном это были плеики, кассеты магнитных регистраторов, ампулы с фиксируемыми биологическими объектами, результаты наших космических плавок. Это все на тот случай, если бы мы уже не смогли возвратиться в станцию. Такая вероятность ведь тоже ие исключалась.

После обеда, подготовив станцию, мы стали облачаться в специальные костюмы, на головы надели шапочки с наушниками, а потом "пошли" в скафандры. При моем некосмическом росте - метр восемьдесят пять! - это не самая простая задача. Володя помогал, а точнее - просто запихивал меня в скафандр.

Открываю люк. Поплыла Земля, Средиземное море. Солнце. Не ветер, его нет, а какая-то сила выталкивает из люка. Подумал, что перед прыжком из самолета все наоборот. Усмехнулся. Ну, значит, дело будет.

В "г,оворящей" шапке голос Виктора Благова: "Ребята, работайте спокойно, не волнуйтесь". "И вы ие волнуйтесь"," говорю я, говорю больше для жены, зная, как она-то сейчас волнуется.

Выбираюсь на поверхность. Теперь надо открыть специальный поручень. Дергаю. Еще раз. Наконец, "со скрипом? удается его отбросить. Встаю иа якорь, держась за поручень. Вдруг мгновенно, как это здесь происходит, день накрывается ночью. V" сразу стали видны огни городов на черном фоне. Это Япония. Если бы я бывал в Токио, то, наверное, опознал бы основные магистрали города. Дальше - темный Тихий океан. И Луны не было. Толькс звезды. Я поежился. Работать в такой темноте было' нельзя, да это и не требовалось. Так около получаса висел "на подножке трамвая".,

Но вот на границе Земли и атмосферы появилась тоненькая синевато-зеленоватая полоска. Она быстро увеличивалась, светила уже всеми цветами радуги. Сейчас покажется солнце.

Мы решили начинать. Володя вышел из отсека. Я разворачиваюсь и начинаю двигаться к антенне, а он теперь занимает мое место. Он выбирает фал. Бслодя должен был предупреждать меня и о поведении антенны, подстраховывать... И если 5ы со мной что случилось, он затащил бы меня в отсек.

Вот и торец станции. Антенна висит, вижу, что, кроме "мертвого" предполагаемого зацепа, есть и другие.. Металлические спицы вошли в мягкую обшивку станции, расклинили ее. Да, работка!

Рассказываю об этой ситуации Володе. С Землей сейчас связи нет. Решаем, что надо перекусить четыре стальных тросика. А там посмотрим. Действовать надо осторожно, а то антенна накроет меня, как сетью.

Вздохнул и, выбрав из привязанного к перчатке инструмента нужный, медленно начал. Приблизился к тросику, толщина его около миллиметра и натянут, как струна. Примерился и... щелк, но звука ие слышал - только антенна, эта махина, дрогнула и быстро пошла прямо иа меня. Слышу в наушяиках - Володя кричит: "Осторожно, вправо!? Еле успел увернуться. Постепенно колебания затихли. Обрезал второй тросик, и антенна опять качнулась, но н другую сторону. И так все четыре. Эти уже спокойно. Прием отработал. Однако антенна покачалась, покачалась, но не отваливает. С собой у меня была длинная, метра полтора, палка с усами. Отдыхаю. Затем наклоняюсь, поддеваю антенну этой палкой и со всей силой, резко отталкиваю ее от станции по направлению к Земле. Пошла!

И тут мне очень захотелось вернуться в станцию. Уж слишком удачно все вышло. Как-то неправдоподобно даже. Честно говоря, я очень сомневался, что все получится. А теперь... Нет, еще нельзя уходить - надо осмотреть станцию. Да, поработал над ней космос, поизмывался, обшивка кое-где порвалась, выцвела. Салфеткой ьытер пыль с иллюминаторов - и в кармаи на Земле, думаю, эта пыль доставит специалистам удовольствие. Собрал и образцы материалов н покрытий, которые оставила предыдущая экспедиция," тоже для анализа.

Тут начался сеанс связи. Представляю, каково на Земле им было ждать. Докладываем, что антенны нет. А в ответ тишина, ие верят. Это потому, что все сделали быстрее, чем планировали. Земля запросила нас снова, и мы снова подтвердили, что идем назад, что почти у люка уже, а антенна гуляет в космосе. И тут в Центре управления полетом грянули такие аплодисменты, что можно было подумать - там огромный зрительный зал. Теперь домой!

Если бы не эта незапланированная "большая прогулка", свой день рождения праздновал бы иа Земле. А так пришлось поддержать традицию. Кто же это у нас на орбите отмечал свои дни рождения? Севастьянов, Климу к, Иванченков, а недавно мой

Володя Ляхов. У меня круглая дата - 40 лет. Целый день принимал поздравления.

? Хороший ты подарок себе преподнес вчера," сказал мне оператор связи.

"Такой подарок, так лучше никаких"," подумал я, но промолчал. Им Там ведь вчера тоже не меньше досталось.

ЦУП я знаю не с орбиты. Сам варился в этом котле. И скажу, что с* такой самоотверженностью, преданностью делу мало, наверное, где работают. Нас в космосе двое, их там много больше. И груз у них на плечах такой, что, переложи его на плечи космонавтов, и полет не состоится. Мы спим ночью потому, что иа Земле они ие спят. Что-то ие получилось в эксперименте, всех специалистов иа ноги поднимут, но к утру, будьте уверены, решением помогут. Да что говорить, бывали они, верно, нами н недовольны, но только мы этого никогда ие чувствовали. А двенадцать часов смены кого хочешь измотают.

Я узнавал их по голосам, зримо представлял, как они надевают гарнитуры для связи, смотрят иа часы, готовясь к сеансу, как, отложив свои заботы на потом, докладывают по цепочке: "К работе готов". Я люблю этих мужиков. Жаль, что журналисты так мало о них пишут.

Итак, мне сорок. Вообще-то к своему возрасту я отношусь ненапряженио. Здоровьем бог ие обидел, друзья есть. С женой повезло. Ей со мной, наверное, меньше. Слишком все понимает про полеты. Одна у нас специальность.

Может, иногда я слишком требователен к людям, да бываю резок, не со всеми н ладах. Да уж вряд ли смогу измениться.

Итак, к исходу своей четвертой декады я завершил главное, что мне пока удалось.

Написал эти слова и засомневался. Неужели личное участие в космическом полете - это самое главное" Что говорить, я стремился, очень стремился полететь. Это настоящее мужское дело. Интересное и трудное. Здесь требуется выложить все, чему ты научился, может быть, за всю жизнь. Каждый инженер хочет увидеть, ощутить, как работает в реальных условиях техника, н разработке которой ов принимал участие. Надо было проверить свои личные идеи. И иа себя со стороны взглянуть. Честолюбие тоже, наверное, сыграло не последнюю роль. Быть допущенным к космическому полету, да еще такому, как наш, значит, ты чего-то стоишь! Одио слово - "космонавт"!

Но вот думаю, справедливо ли говорить о профессии "космонавт". Летчик-испытатель, например, два раза и неделю обязательно летает, постоянно свои иавыкн поддерживает. А в жизни космонавта был полет, два, ну, максимум три, и все. А потому представляется, говорить о том, что мы по профессии космонавты, можно лишь с большой оговоркой.

И несправедливо считать сам космический полет главным делом твоей жизни. Жизнь велика, а полет, пусть даже такой долгий, все же событие, хоть и важное, большое, но быстротечное. И пусть в нем сфокусирована вся жизиь, это событие, а ие дело жизни. Дело моей жизни - космонавтика. Я живу и работаю, чтобы моя страна, давшая - миру первый спутник в Гагарина, имела сильный и развитый космический флот, который бы людям приносил пользу.

А для этого всем нам, работающим иа космонавтику, надо хорошо зиать свое дело и делать его хорошо. А перспективы для тех, кто выберет себе этот путь, кто пойдет за нами, кажутся мие бескрайними. Как Вселенная с орбиты.

На этом снимке с телеэкрана вы видите Леонида Попова и Валерия Рюмина (на первом плане, держит в руках огурец) на борту космической станции "Сапют-6". В завершение своей публикации Валерий Рюмин хотел бы добавить из космоса вот что:

? Не собирался я лететь в этот раз. После отдыха, находясь за бортом тренажера, готовил новый экипаж - командир Леонид Попов, бортинженер Валентин Лебедев. Был, если так можно сказать, играющим тренером. И вот уже оставался месяц до старта, когда на одной из тренировок Валентин травмировал ногу, да так, что понадобилась операция.

Ну, руководство наше поломало голову, кого послать за бортинженера, и предложили мне - тем более что я по возвращении из космоса говорил, что мог бы еще поработать там. А с Леней Поповым мы знакомы давно. Готовились по одной программе. Замечательный он парень, умница и специалист классный. А когда провели несколько совместных тренировок, стало ясно, что и к делу нашему имеем одинаковый подход, это очень важно. Мне с ним здесь легко и просто

А вот станция заметно "постарела" за этот год, много времени отнимает ремонт. Мы с Леней жалеем, что у нас только по две руки. Зато руки эти так набиты уже, что работа идет, быть может, даже продуктивнее, чем в прошлый раз. Событий особых нет. И хорошо, что нет. Все по плану - выполняем программу. Обнаружили, правда, недавно муху - маленькую, тощую. И откуда взялась" Подкармливаем нашу Феклу, так мы ее прозвали, пусть живет подольше, все-таки живое существо.

В первом своем репортаже я показал большущий огурец - вот, мол, какой вырос в космосе, пока тут никого не было! Хотел ребят из ЦУПа рассмешить. И биологов подразнить...

Смотрю в иллюминатор - уже лето на подходе. А домой еще не скоро. Хотя мало ли что космос выкинет на этот раз!

А в общем, работа как работа.

Н НИШЕЙ ВКЛЯДКЕ

ВИТАЛИЙ ГОРЯЕВ,

народный художник РСФСР

дыми художниками, заинтересованное участие в их судьбе. Если бы сегодня собрать все работы, которые экспонировались на ставших такими популярными стендах ?Юности", онн едва ли уместились бы в Манеже. Десятки живописцев, графиков, скульпторов, прикладников стартовали с наших скромных "стендов".,

До сих пор памятны мне многие из этих дебютов.

1963 год. Иван Бруни н Май Митурнч, только что вернувшиеся нз Восточных Саян, развешивают в редакции свои рисунки н акварели, сделанные в поездке по сказочно красивому горному краю.

Год спустя - творческий отчет Николая Воробьева и Андрея Голицына, которые побывали в Анадыре, на Мысе Доброй Надежды.

Потом ?Юность" радушно принимала молодого бурятского художника Владимира Уризчеико, показавшего интересные работы.

Огромным успехом пользовалась выставка выдающегося литовского графика Стаснса Красаускаса. Одна нз его работ стала эмблемой нашего журнала.

Школу ?Юности" прошли такие теперь широко известные мастера, как Игорь Обросов, Олег Вуколов,

Анатолий Чернов, чьи выставки стали заметным событием в культурной жизни столицы. Их творческая дружба с журналом продолжается уже многие годы.

Помню дебют Олега Комова. Ои принес тогда в редакцию свои мелкие скульптуры, с которых начиналось творчество этого замечательного художника. В них уже виделся будущий монументалист. Думаю, что выставка в ?Юности" была важным этапом на его творческом пути, который отмечен созданием таких значительных произведений, как памятник Пушкину в Молдавии, Калинине, Болдиие, памятники Репину, Салтыкову-Щедрину, Андрею Рублеву. Особенно значительна последняя по времени работа О. Комова - памятник Венецианову в Вышнем Волочке - живой, теплый, величественный.

Запомнились и выставки последних лет, на которых свое творчество демонстрировали молодые азербайджанские художники Олег Ибрагимов, Ариф Гусейнов, Ариф Азизов, дагестанец Хаджи-Мурат Алиха-нов, таджикские живописцы Савзали Шарипов и Любовь Фроликова, белгородец Станислав Косенкови москвич Евгений Мациевсквй. Уже этого далеко не полного перечня достаточно, чтоб увидеть, как широка, поистине всесоюзна география "стендов".,

Мие посчастливилось быть среди тех, кто создавал ?Юность", кто закладывал фундамент сегодняшнего многомиллионного по тиражу журнала, разрабатывал принципы, на которых ои строится. Помню давний разговор с Валентином Катаевым. Речь шла о том, что ?Юность" должна открывать новые имена не только в литературе, ио и в изобразительном искусстве.

Начали с привлечения художников к оформлению, иллюстрированию журнала, пришли к выставкам и творческим командировкам по заданию редакции.

Стенды ?Юности" не просто экспозиции работ молодых художников. Это прежде всего школа профессионального, гражданского воспитания. Это обсуждения, дискуссии, споры, советы старших, анализ показанного. Поэтому они позволяют активно влиять на формирование будущих мастеров, помогают им расти, совершенствоваться. Здесь поощряются поиски, дерзания , здесь ценится творческая индивидуальность, стремление ярко н глубоко отражать нашу действительность, активность позиции и широта интересов.

Выставки в ?Юности", организуемые совместно с Союзами художников СССР и РСФСР, давно уже обрели прочный авторитет. Без иих теперь так же трудно представить журнал, как и без цветных вкладок, пропагандирующих лучшие образцы советского и мирового искусства, творчество молодых.

Думаю, что читатели согласятся со мной, познакомившись с вкладкой юбилейного номера. Ее авторы в разные годы дебютировали в ?Юности", отсюда начав свой путь в искусство.

В. ВЛАДЫКИН.

На московском гребном канале.

Из произведений советских художников, экспонировавших свои работы на "Стендах ?Юности". 1962"1980.

И. ОБРОСОВ.

Портрет В. М. Шукшина.

ЮРИЙ АНТРОПОВ

Первый его рассказ

"Роевник дедушки Ераса?

был опубликован

в двенадцатом номере ?Юности"

за 1968 год.

ПОРТРЕТ НА

ПУБЛИЦИСТКИ*

Зта поездка в Чехословакию с самого начала была для меня необычной. Мне предстояло впервые в своен жизни написать о Владимире Ильиче Ленине. Точнее сказать, об улнце в Праге, носящей его имя.

Создавался совместный сборник советских и чехословацких писателей, и каждый из авторов будущей книги получил определенную тему. Я родился н вырос в Лениногорске на Рудном Алтае, и мне порой казалось, что самой судьбой' велено мне хоть раз в жнзнн написать о Ленине - о Человеке, чье имя, войдя в мою душу с первыми словами букваря, вошло н в мой гражданский паспорт. Однако в Прагу я попал не сразу. Самолет точно по расписанию приземлился в аэропорту Рузнне, но я почти два часа напрасно ждал переводчицу, пока не сообразил наконец позвонить в Союз писателей Чехии. Безымянная девушка нз иностранной комиссии бесстрастно сказала мне:

? Вам придется немножечко лететь в Братиславу.

? Но не сегодня же," бодро было начал я, полагая, что она заранее знакомит меня с программой.

? Сегодня, очень сегодня! - пропело в телефонной трубке.

? То есть как" - опешил я." Сразу, сейчас?!

? Да-а, так!

? Даже не заезжая в Прагу?!

Она весело поддакнула, радуясь моей догадливости.

? Вот это номер! - ошалело пробормотал я." Но ведь мне именно в Прагу надо, на улнцу Ленина, я должен очерк писать об этой улнце!

? Вы немножечко не огорчайтесь. В Братиславе есть музей Ленина. Они вас будут ждать. Сам Жаб кай так сказал...

Как говорится, нет худа без добра.

Девушка нз иностранной комиссии Союза писателей Чехии "отфутболила" меня в Братиславу не к кому-нибудь, а к Владимиру Жабкаю, председателю иностранной комиссии Союза писателей Словакии, к человеку, с которым у меня связаны самые добрые, самые теплые воспоминания. В Праге, как видно, хорошо зналн, что кто-кто, но Жабкай примет гостя как положено. И в самом деле, я давно не встречал более гостеприимного, радушного хозяина. С Владимира и началась, по сутн дела, та своеобразная цепная реакция, в итоге которой у меня появился материал для очерка, а может быть, и для книги - пока иа сегодняшний день пусть даже и не материал, но заманчивые подступы к нему.

Однако и ради этих подступов, с чего всегда и начинается творческая работа, стоило ехать за тридевять земель. Жаль, конечно, что слишком мало времени был я в Словакии - всего лишь четыре дня, и поэтому считаю, что все же мне повезло. Я успел увидеть и за это короткое время интересных людей н пока что немного смогу иапнсать о них в этих заметках - "застолблю" для себя на будущее эту тему, тему духовной сродненности наших народов, советского и чехословацкого, истоки которой уходят в глубь истории, но зримые вехн которой мне удалось проследить через судьбы наших современников там, в Словакии, через судьбы самых разных людей, воспринимающих сам факт пребывания Владимира Ильича Ленина в Высоких Татрах, на вершине Рысы, а может быть; и в других местах Словакии (что пока является только чаемым предположением) как историческое предзнамевование этой сродненности.

6. "Юность" - 6.

81

37

Ленин - в Татрах, в Словакии!..

Вот как определилась в конце концов тема моего очерка для той совместной книги, о которой я упомянул сначале. Хотя, как я понял уже по возвращении на Роднну, у нас почти никто, кроме специалн-стов-исторнков, конечно, не знает о том, что Владимир Ильич, живя в Белом Дунайце близ Пороняна в 1913"1914 годах, совершал прогулку в Высокие Татры на вершину Рысы, которая теперь находится на территории Словакии (она была словацкой и тогда, но просто в условиях прусско венгерской монархии не было нынешней границы между Польшей и Словакией), что Ленин пользовался, судя по всему, словацкими старинными библиотеками, находившимися на противоположной от него стороне Высоких Татр, куда нз Белого Дунанца надо было добираться на лошадях...

Владимир Жабкай встретил меня так радушно, будто мы были знакомы давным-давно.

? Куда же вы пропали" Мы заждались вас! Не знали, что и думать! - услышал я чистейшую рус-ск>ю речь.

? Так ведь туман..." начал было я оправдываться.

? Никакого тумана нет! В Словакии солнечная погода!

Жабкай, говоря про туман, заметил мое смущение и раскатисто расхохотался. Голос у него был глуховатый, прокуренный, но смеялся он хорошо,

давая в себе человека легкого, доброжелательного. Небольшие усы делали его похожим на кавказца, о чем я тут же и сказал ему, и он рассмеялся еще заразительнее, хотя н сам слегка смутился от этого моего сравнения, а может, н не смутился, а просто ему стало приятно.

? Все туман, конечно, туман! - смеясь, сказал Жабкай." Но теперь погода установилась.

? А в Татрах как".,.

' И вот он уже знакомит меня с писательницей Верой Швенковой, которая случайно оказалась в это время в Союзе писателей.

? Хочешь наведаться в Татры" - с лукавой улыбкой спросил ее Владимир.

? Ой, очень хочу! - обрадовалась Вера." Только я теперь не такой огромный турист...

? Ну что ты! - засмеялся Жабкай." Хочешь сказать, наверно, что турнет нз тебя неважный, да?

Вера в общем-то хорошо говорила по-русски. Она была в Советском Союзе, много раз встречалась н у нас и здесь, в Словакии, с нашими писателями как редактор журнала "Словенски погляды". Она основательно была знакома и с современным литературным процессом. Но, что особенно было важно для меня, Вера великолепно знала историю н культуру своей страны. Это была именно та переводчица, о которой я мечтал в аэропорту Рузине.

Определение "неважный", которое употребил Жабкай, Вере почему-то не понравилось. Она заартачилась, хотя н деликатно.

? Нет, это не так! - возразила она Владимиру." Я имела в виду, что теперь, когда у меня стала болеть нога из-за того,? Вера старалась тщательно подбирать слова," из-за того, что я мвого каталась на лыжах! Понимаете, да"обратилась она ко мне." Теперь я уже не могу так много ходнть по горам, как прежде. Я теперь не такой огромный турист, потому что...

? Не такой большой..." мягко поправил я.

? О! Это так! Не такой большой турист, потому что перестала гимиастничать.

Жабкай опять расхохотался.

? Ве-ера!.. Ну ты просто прелесть!.. Теперь н она рассмеялась.

? Да, это нехорошо сказала. Перестала делать гимнастику!..

Пока нам готовили кофе, Жабкай привел Либора Кнезека, который работал заведующим литературным отделом Союза писателей. Это подвижный, очень улыбчивый человек. Признаться, я давно, а может, вообще не встречал такого человека, который бы так вдохновенно говорил о своей работе, вернее, о той ее части, неслужебной, которая была связана с розысками материалов о Ленине.

В руках у Либора Кнезека, когда он появился в иностранной комиссии в сопровождении Жабкая, были толстенные три тома - подшивки какнх-то газет. В первое мгновение мне н в голову не пришло/ что все это предназначено для меня.

Прямо-такн искрясь доброжелательностью, Лнбор Кнезек цепко пожал мне руку н без всякого предисловия стал рассказывать о том редком издании, которое принес.

? Это подшивка газеты "ДАВ"," по-русски сказал мне Кнезек.

? "ДАВ" - машинально переспросил я. Либор Кнезек просиял еще больше.

? Да, это тот самый "ДАВ?! - Он решил, что название газеты говорило мне о многом." Орган словацких интеллектуалов, основан в 1933 году, закрыт в год фашистской оккупации," как бы на всякий случай напомнил он." "ДАВ" - это начальные буквы имен создателей: - Даниель Окаки, Андрей Снратски н Владимир Клементец.

? Да, но..." попробовал было я остановить напор Кнезека.

? Здесь очень много материалов о Ленине! - горячо заверил он.

Тогда я посмотрел на Жабкая, хитро улыбавшегося. Значит, та девушка нз иностранной комиссии Союза писателей Чехнн, с которой я разговаривал по телефону из аэропорта Рузнне, все-таки сказала Жабкаю о том, что я приехал писать очерк о Ленине. Ведь у нас-то еще не было разговора на эту тему - так, о том о сем, о тумане мы только н успели поговорить, а потом пришла Вера, н Жабкай сразу сказал ей про Татры - значит, он с одного моего слова понял, что именно туда я и хочу поехать, н другого решения он просто не ждал. В Татры - не на прогулку, не путешествия ради, а в Татры - за материалом к очерку. Ай да Владимир!

? Например," продолжил улыбающийся Кнезек,? "ДАВ" перепечатал посмертный бюллетень о Ленине, который в 1924 году поместила "Правда для бедных", орган словацких коммунистов.

Я стал листать подшивку.

" Мне хотелось бы показать вам первое издание книги Ленина "Государство и революция"," сказал сияющий Кнезек." Она была издана в Словакии в 1920 году. Ее хранил отец. Потом она перешла ко мне. Чудом уцелела в годы нацизма...

Но я вндел, что Кнезеку хотелось о чем-то поведать мне в первую очередь, н он колебался, смущенно поглядывая на Веру н Жабкая.

? А ваш отец... он когда-нибудь видел Ленина" - спросил я.

Кнезек оживился.

? Отец - нет! Но тесть - да! Главнчка Франтишек его имя. Он работал в начале века мастером на ткацкой фабрике во Фридеке, в Северной Моравии, недалеко от Кракова. Понимаете?!

? Недалеко от Кракова... Значит, в тринадцатом году?

? Наверное, так! Франтишек точно не помнил. Он оворил, что это было перед первой мировой. Но

зато он хорошо запомнил человека, который ходил по домам рабочих и разговаривал с ними. Позже, когда Франтишек увидел фотографию Ленина, он сразу узнал того человека!

" Что же ты не рассказал мне об этом раньше! - укорил его Жабкай." А где он сейчас, твой тесть"

? О, давно умер...

? Жаль," сказал я." Но Фридек - это ведь не Словакия.

? В Словакии Ленин был на Рысы...

? ...на Рысы!

? ...на Рысы!

Они произнесли это почти хором. И каждый нз них явно гордился, что может сказать мне об этом. Но они отдавали себе отчет в том, что знают об этом меньше специалистов, и они экономили мое время, но в первую очередь уважали предмет разговора, даже в мыслях не допуская здесь никакой отсебятины. Вот почему смутился Кнезек, прежде чем поведать об истории своего тестя. История сама по себе была заманчивой, но она звучала как легенда.

? О Рысы вам хорошо расскажет Магдалина Главинова...

? А еще лучше Иван Богуш! Он прямо в Татрах живет!..

Перед поездкой в Высокие Татры я успел сходить в музей Ленина в Братиславе и встретиться с лектором Магдалиной Главнновой и доктором Бакошег?

Главниова удивила меня тем, что, несмотря на свой далеко не молодой возраст, поднималась на вершину Рысы восемь раз.

? Вы любите альпнннзм" - спросил я.

? Нет, совсем не люблю! Это спорт для очень сильных... Просто мие хотелось представить, что мог видеть, чувствовать Ленин на вершине Рысы.

? Но это в первый раз...

? Не только в первый. Об этом думаешь всегда. Такой Ленни человек..." Главинова говорила очень тнхо, но в ее голосе угадывалась какая-то истовость. Она была хрупкой, болезненного вида женщиной. Совсем не альпинистка. И на лектора не похожа. Но, пожалуй, она тем-то н брала, что говорила проникновенно, не по конспекту.

? А сколько раз Ленин был на Рысы" - спросил я Главннову.

? Известно, что один раз.

? Без Надежды Константиновны"

? Да, говорят, одни.

Доктор Людовнт Бакош, медлительный, как бы ушедший в себя человек, долго взвешивающий свой ответ, не согласился с этим мнением Глашшсвой:

? Впервые Ленин был на Рысы не один... С Сергеем Юстнновнчем Багоцким, который жил Б эмиграции в Кракове... Там Ленин н познакомился с ним... Когда Крупская заболела, Багоцкий вместе с ними приехал в Татры... В воспоминаниях Багоцкого дается разная погода в Татрах... Значит, они с Лениным были на Рысы много раз, все время вместе... Ведь Ленин с Крупской были в Татрах, в Белом Дунай-це, н в 1913 году н в 1914 году, летом н осенью... Ленин часто ездил на велосипеде...

? Но на велосипеде по горам не поедешь. Может .быть, на лошади"

Полное лицо Бакоша было бесстрастно, и только глаза выдавали, что в этом человеке шла напряженная работа - он хотел, он был обязан быть точным в таком разговоре.

? По горам он ходил пешком... А на лошади, может быть, ездил в Кежмарок... Или же в Левочи...

" Что это" - глянул я на Веру.

" Местечки в Словакии. Там были старинные библиотеки.

? Значит, Ленину надо было переваливать, через Высокие Татры"

? Да! - закивала Вера." Так!

? Но это всего лишь предположение," монотонным голосом напомнил о себе Бакош." Оно основывается вот на чем... Ленин писал из Польши Горькому иа Капрн, что теперь, после Парижа, он оказался ближе к русской границе, письма из России приходят быстрее... Но Ленин жаловался Горькому, что плохо с библиотеками, нет хороших книг... И когда Ленин жил в Белом Дуианце, близ Порой i на, где библиотеки ие было, он не мог ие знать, что в Кежмароке и Левочи у словаков есть хорошие библиотеки... Во время ареста Ленина в польском городке Новый Тарг в 1914 году, когда началась первая мировая война, у него нашли много материалов, касающихся экономического положения Словакии, в частности сельского хозяйства в районе Высоких Татр... Этн материалы он мог взять только в библиотеках Кежмарока или Левочи... Сам лично или же через своих закопанских знакомых..." добавил Бакош.

"В Татры, немедленно ехать в Татры!" - сказал я себе.

Мы съездили с Верой на вокзал, купили билеты до Попрада, и я радовался тому, что солнышко грело по-весеннему, н мне казалось, что н в самом деле можно будет взойти на вершину Рысы. Вера, конечно, была не ходок, она заметно прихрамывала, но я считал, что уж колн в Высоких Татрах каждый год в августе бывает массовое восхождение на Рысы, то не такая уж там, должно быть, сложная тропа, н если Вера не одолеет ее до конца, я взойду на вершину одни. Как-никак я бывший геолог, и одиночные маршруты для меня не в днковннку.

Однако утро принесло огорчения. На Братиславу снова лег плотный туман. Вдобавок я узнал от Веры, что прогноз погоды на ближайшие сутки не сулит нам ничего хорошего: резкое похолодание, снегопад...

И все же мы поехали. Поезд шел в сплошном тумане, истошно сигналя то н дело. Лишь временами, когда мы попадали в зону ветра, ненадолго открывалась местность, по которой мы ехалн, и я видел прижавшиеся к горам небольшие поселки. Над черепичными крышами стелился печной дым, на остановках пахло угольной гарью - здесь каждый топил свою печь.

Хотелось поскорее увидеть горы. Увидеть и сравнить нх с алтайскими. Уже по одному тому, что предгорья нх, этих татранскнх гор, были так обжиты человеком, я делал вывод, что и сами горы ие могут сравниться с горами Алтая, красота н особое очарование которых в девственной нетронутости, в первозданное" нх природного облика.

Почти по колено в снегу брели мы с Верой от вокзала до гостиницы "Гранд отель" в Старом Смо-ковце. Я уже знал, что нечего было и думать о восхождении на Рысы.

Утром на следующий день, когда на Татры лег воистину молочный туман, скрывший даже соседние здания, мы поехали в краеведческий музей в Тат-раиска Ломнице, чтобы встретиться с Иваном Богу-шем. Вера сказала мне, что Богуш завимается сбором материалов о Ленине с 1958 года, почти так же давно, как н Людовит Бакош.

? По образованию он юрист," по пути рассказывала она мне о Богуше," но в 1958 году, когда по-

стронлн музей в Поронине, стал заниматься ленинской темой, она увлекла его, н он перешел на работу в музей в Татранска Ломннце, как только его построили. Выпустил книгу "Ленин в Татрах".,

В огромном здании музея, построенного в стиле модерн, было безлюдно н холодно, казалось, еще холоднее, чем на улице, потому что музей не отапливался, а стены его были построены из камня и стекла. Но в тесной комиатке Ивана Богуша, вдоль одной из стен которой располагалась картотека, было тепло н уютно. Иван Богуш, поджарый,. сухощавый, с редкими снвымн волосами, обрадовался нам - точнее сказать, своей землячке Вере Швенковой, которую знал еще по работе в Попрале, где прежде жила Вера. То и дело доставая из ящичков маленькие карточки, тыча в них пальцем, будто наглядно ссылаясь на первоисточники, Иваи Богуш говорил тихо, но въедливо, будто споря с невидимым оппонентом.

? Существует мнение." говорил Еогуш," что после освобождения из-под ареста в Новом Тарге Ленин ехал нз Польши в Вену через Словакию. То есть через Попрад н Братиславу. Дело в том, что Ленин добрался до Вены всего за пять дней! Это невероятно быстро по тем временам! Так писала Крупская. Но она не упоминала о том, по какому именно путн ехал Ленин. Конечно, можно предположить, что через Попрад... Это разумное предположение. Ведь от Поронина до Попрада - всего пятьдесят километров. Можно было проехать на лошадн за один день и даже быстрее. Ленину этот путь наверняка был известен, если принять во внимание, что он мог пользоваться библиотеками в Кежмароке н Левочи, а это недалеко от Попрада...

? А каким другим путем мог поехать Владимир Ильич" - спросил я.

? Есть трн варианта: вкруговую, через Моравию, или же через Ораву, это тоже далеко, н через Попрад - почти по прямой.

? Но ведь Владимир Ильич спешил...

? Да. спешил. Ему нужно было как можно быстрее попасть в Берн. Но тем не менее поляки считают, что Ленин поехал именно через Моравню. Вообще у поляков много материалов, вам надо съездить в Польшу, оттуда и начинать...

Через день мы выехали в Братиславу.

К нашей общей радости, в небе появились просветы, и мы с Верой издали из окна вагона увидели вершины Высоких Татр.

? Вон там Рысы! - воскликнула Вера.

Я невольно подался вперед. Меня поразило, что горы эти быля точь-в-точь похожи на алтайские - те же сннне урёмные леса по распадкам, те же белые гольцы, чуть подернутые сизовато-розовой поволокой...

? А что там, на вершине" - спросил я Веру.

" Мемориальная доска в честь Ленина и его портрет...

И я снова вспомнил одну из вершин Ивановского Хребта на Рудном Алтае. Ту вершину, на которой, облюбовав окатнстын склон, свободный от леса и осыпей, комсомольцы Лениногорска выложнлн нз белого камня огромный портрет Владимира Ильича Ленина. Портрет, который видно за многие километры...

И этн две вершины - Рысы в Высоких Татрах и та, иа Ивановском Хребте, стоящие друг от друга за тысячи километров," вдруг слились в моем воображении в один вселенский горный хребет, который соединяет разные народы нерушимыми, вечными связями.

...Пот-ом была Прага.

НИКОЛАЙ ПОЗДНЯКОВ

Двор

Меня в этом мире

давно уже нет, Где двор был похож

на одну из планет.

Где звери-букашки

беспечно ползли В хвощинах-травинах

у самой земли.

Вселенная эта

кончалась на том Золотом берегу,

что порос ивняком. А нас не манило

за те ивняки - Нам было просторно

у нашей реки.

Пусть долго букашка

по солнцу ползла.

Но все же тревожно

судьба позвала.

Беда волокла

и куражил простор - Но был он не больше,

чем детство и двор.

Зов

На холодном синем склоне. На высоком сквозняке Друга мы опять хороним - Он не вышел из лике.

Нет, не бой, не долг суровый, Не обида, не беда И не случай бестолковый Уронил его сюда.

Не для славы, не для хлеба Он бродил средь облаков - Просто зов бескрайний неба, Непонятный сердцу зов.

Мы опять уходим к тучам, И никто нве не поймет. Только птицы крик летучий, Только ветра посвист жгучий, Неба странный поворот...

НЕПОХОЖИЕ

Это не рецензия

в привычном понимании слова,

хотя в поле зрения автора заметок ?

театральный спектакль,

кинофильм

и фильм телевизионный Хорошо знакомые молодым зрителям драматические коллизии - здесь лишь повод, "зацепка" для широкого разговора о сложностях духовного и нравственного становления современного подростка.

I. Принцип д'Артаньяна

Пьеса называлась, как и газетная статья в "Комсомолке",? "Остановите Малахова". Она родилась из очерков Валерия Аграновского.

Долгое время проблема, ставшая центральной в пьесе В. Аграновского, как бы притворялась случайной, нетипичной, непоказательиой. Долго ее пудовую тяжесть несли на своих худеньких плечах нехорошие мальчики, этакие бяки, которые погоды не делают"только маленькие пакости... И неслучайное оставалось случайным, явление - эпизодом.

На сцене театра вся жизнь девятиклассника Андрея Малахова вертится где-то между тремя точками - милой песочницей, школьной партой и тюрьмой - с непродолжительными выходами в родительский дом, который никогда ие был его домом, или на улицу - ту самую, пугающую и непонятную, ко-тораи загоняла его обратно, в песочницу. Утром там играли дети, а ночью собирался бандитский исходник". Жизнь Андрея зажата в этом узком кольце, и тонкий луч прожектора высекает из темноты безликого мира лица тех, кто всегда был рядом с Малаховым. Кто они" Какие они"

"Как все - ие хуже и не лучше"," отвечают родители Малахова. Это ие изощренное доказательство своей невиновности, а само собой разумеющееся состояние. Основной признак этого состояния - похожесть: чтобы все, как у всех, как у людей, начиная с мебели, корешков книг и кончая "выходными данными" собственного сына.

Не знаю, кто и когда установил нормы этой жизни - "как у людей", ие знаю и эти нормы. Но любое отклонение от стереотипа вызывает у обывателя либо растерянность и страх, либо озлобление и ненависть к тем, кто подрывает средний уровень комфортности его жизни. Странности Малахова окружающие скорее покрывали, чем пытались в них вникнуть. Страх выпасть из обывательской нормы, обнаружить публично непорядок в установленном порядке приводил к молчаливому приятию Малахова таким, какой ои есть. Он уже был профессиональным вором, а с ним проводили общий курс воспитательных (как положено) мер: вызывали, журили, рекомендовали наставника из бригады коммунистического труда. Неоднозначность его характера н поступков смешивала карты педагогического пасьянса, где, как казалось, все должно в конце концов сойтись. А ие сошлось! И потому такой ужас в педагогическом коллективе, когда узнали о его преступной деятельности. Такой страх... не за него, а за престиж школы. Все получилось не как у всех, ие как у людей," вот что главное.

Еще до Малахова, сначала в киио, позже иа сцене, появился Вити Чернышев ("Простые парни" Евгения Григорьева). Никакой ои ие был трудный. Нормальный был. Как все. И пока это его "как все? шло в сбор денег иа подарок пенсионеру, посещение собраний, выходы на праздничную демонстрацию - все было хорошо. Он, может быть, и ие знал принцип д'Артаньяна "Одни за всех, и все за одного", ио жил исключительно по этому принципу, ие разделяя при этом, когда необходимо идти за всеми, а когда так необходимо быть вопреки... Правда, когда в его цехе все согласованно стали "тянуть" брак, ои попробовал было возмутиться... Но его спросили: "Ты что, рыжий, тебе что, больше всех надо"? И ои согласялся, потому что ему не надо больше, и он не рыжнй. Он - никакой. Иногда Чернышев чувствовал, что живет ие так, н истошно кричал: "Надо что-то делать!", "Делать что-то надо!? Но страх оказаться "р,ыжим" глушил его личный, индивидуальный голос. Впрочем, дело не заставило себя долго ждать. И когда дружки кинулись на неслучайного и иетипичного прохожего, потому что тот не испугался (как все) хулиганов, Чернышев, милый наш, обаятельный Чернышев, оказался как раз с теми, кто не пожелал простить пожилому человеку его личного, персонального достоинства.

Принцип д'Артаньяна сам по себе прекрасен, если только помнить, что один ЗА всех, но ие КАК все. Что все ЗА одного, ио не НА одного.

Чернышев и Малахов боятся одиночества. Оба ищут компании, "чтобы ие пропасть поодиночке". Но иа алтарь такого коллективизма они приносят в жертву свою главную ценность - индивидуальность.

"жил-был я"," кричит за сценой Московского ТЮЗа невидимый певец (так сейчас поют - истошно, надрывно, с полной отдачей сердца ы души). И эта мелодия, эта песня точно соответствуют состоянию Малахова. Потому что ведь и он - жил. И он - был. И ои есть "я".,

Но что такое это его "я", Малахов не знает. Он спутан и запутан, он исковеркай н изломай. Он притворяется, юродствует, лукавит... пытаясь попасть в точку. Он хочет быть со всеми. Но ие знает, с кем конкретно. И потому ему не с кем быть.

Какой ои"

Его сверстники-одноклассники с готовностью отпускают ему "комплименты", легко набрасывают годы за совершенные преступления. Но вот безукоризненный нюх подростков подсказывает им, что журналист и психолог хотят знать, а было ли в Малахове хоть что-нибудь хорошее. И тогда с той же готовностью, с какой перечисляли недостатки, сверстники-одноклассники говорят о его доброте, о любви к маленьким детям, о способностях к математике... А предавшая его в свое время девочка Танечка, единственная, которая, может быть, могла бы его еще спасти, сказала, пожалуй, о самом главном:

? Ои был очень одинок, этот Малахов.

Компании начинающих преступников называются по-разному.

Не в названии дело. Мальчики в джинсах с гитарами (как это на сцене, да и в жнзнн) - тот же знак, что и торшер в комнате родителей Малахова и толстый портфель в руках работника детской комнаты милиции. Это приметы ие людей, а представителей. Не характеры, а характерные данные. К тому же они усложняются, видоизменяются и часто берут напрокат приметы из прямо противоположных социальных групп. Не случайно "сходняк" в Московском ТЮЗе поет ие "блатные" песни, а любимого всеми подростками Булата Окуджаву. Дружно, с полным знанием текста распевают будущие преступники "ваше благородие, госпожа удача". "Сходняк" вербует "кадры", а тот, кто завлекает и увлекает, должен уметь это делать. А они умеют, пользуясь для этого изощренными педагогическими приемами. Это потом Малахов увидит, чего стоит их ?человечность". Но... когда все над инм смеялись, здесь сочувствовали. Когда все били - здесь защищали. Когда все издевались - здесь уважали и принимали иа равных. Там, в нормальной жизни, он был чужим - странным и непонятным. Здесь - своим.

Это потом Малахов поймет, что и здесь не было подлинных чувств, а была лишь жестокая игра в них. Но сначала, не искушенный в подлинности, ои принимал их за подлинные.

Малахов утерян и потеряв обществом не потому, что им не занимались, не кормили, не воспитывали, не посылали в пионерские лагеря, ие давали поручений... Нет, все это было, но он, в высшей степени нервно организованный подросток, как никто, остро реагировал на ложь и фальшь в отношениях между людьми. Как никто, болел от лицемерия и хитрости, как никто, нуждался не в назиданиях и наказаниях, а в соучастии и доверии.

Вот почему для него чудо - встретить хорошую девушку (одно из трех чудес, которое он выбирает, если б вообще можно было выбирать). Вот почему Дон Кихот в его представленнн - несчастный человек (ведь его все обманывали), а баба Аня, добрейшая из добрых, всегда, как ему кажется, остается в дураках, потому что доброта ее никому не нужна. Малахов меняется иа глазах, когда чувствует естественное, человеческое к себе отношение. Он становится просто парнем, когда одноклассница проявляла к нему элементарно-естественный девичий интерес. И он привязывается сердцем к автору-журналисту, который уже в тюрьме проявляет к нему не просто любопытство, а сдержанное, но очевидное участие.

А там... в нормальном мире, за тяжелой железной дверью, все, кого он знал, врали, хитрили, а главное, самое главное, в его доме, в школе никто никого не любил. И Малахов боится туда возвращаться.

"А вдруг там все по-прежнему" - в ужасе спрашивает он зал.

Это вопрос ко всем нам: действительно ли мы такие, к которым лучше не возвращаться Андрею Малахову?

? А что, мы хуже других" Мы, как все," удивятся его родители.

" Мы были с ним, как с другими," возмутятся педагоги.

? Он прошел всю нашу районную школу воспитания," заметит милиция.

В пьесе Валерия Аграновского преступниками становятся как раз те, кто хотел во что бы то ни стало быть, как все. Нет, они не грабили, ие наносили "легких" и "тяжких", не убивали, наконец. Они подстрекали. Подстрекали невольно, неосознанно. Они загнали Малахова в такой тупик одиночества, в котором впору было наложить иа себя руки.

Прямо из зрительного зала Московского ТЮЗа, вытянувшись в длинную цепочку, идут на сцену колонисты. Сгорбленные, безликие, они проходят как бы сквозь нас. Хочется остановить их, ие подпустить к решетке. Но поздно. Они уже совершили что-то против нашей же жизни, против кого-то из нас. Но сначала они совершили что-то против себя. И рев сирены, который сопутствует спектаклю," это крик о помощи. И не только Малахова и ему подобных, а скорее каждого из иас, сидящего в этом зале и вплотную подведенного авторами к необходимости что-то делать.

? Надо что-то делать! - метался в "Простых парнях" Чернышев и ие знал, что.

? Вы-то там живете, а я здесь! - крикнул в зал Малахов.

? Надо что-то делать! - думаем и мы, покидая театр.

Но что" И тогда невольно вспоминается одна единственная фраза бабы Анн, безмолвно просидевшей иа сцене весь спектакль:

" Может, кто чаю хочет"

? Я хочу! Я хочу чаю! - дико закричал в ответ преступник Андрей Малахов. И мы услышали то, чего он не мог, не умел договорить:

? Я хочу натурального чаю. Натуральных слов. Натуральной любви.

2. Я вас любил

Вдетстве (в нормальном, благополучном детстве) нам ие приходится бороться за любовь. Сражаться за нее, спасать, завоевывать. Всеми правдами и неправдами отстаивать, удерживать защищать... Нет, любовь не требует от нас напряжения - ни нравственного, ни духовного, ни тем более умственного. Мы ие изворачиваемся, ие ломаем голову, ие напрягаем сердечные мышцы, чтобы не потерять ее. Она, родительская, особенно материнская, кажется нам вечной.

В фильме "Предательница? (Никита Хубов) без экзальтации и надрыва показали детей, которых судьба лишила самого естественного из всех человеческих состояний - любви. Это дети, от которых отказались родители. (Или им отказали в праве быть родителями.) Мы ие попали в прошлую жизнь учеников 7 "б" особого интерната. Нам рассказали их биографии без ретроспекций и комментариев диктора. Мир, из которого они ушлн," в их глазах, в их лицах, в их поведении... В их словах и в том, как они слова произносят. Их прошлое - в их настоящем. В этих быстрых переходах от нежности к жестокости, от радости к истерике. В этой потребности ласки н страхе быть одаренной ею из жалости. В нре.-клоиении перед силой и в жестокой радости унизить слабого. В потребности общения и в замкнутом одиночестве. В самой пластике привязанности - в том, как они занимают место рядом с учительницей - чур, и с левой или с правой, и в том также, как быстро пытаются занять свое место рядом с возможным будущим воспитателем. Не будем называть этих девочек подлизами. Они никогда не имели этих своих мест ни по правую, ни по левую материнскую или отцовскую руку. А человек именно в таком возрасте ие может вырасти без этой уверенности в своем месте, без его стабильности, без всего того, что и есть нормальное детство. Эта потребность (не реализованная в нормальном детстве) приводит героя, двенадцатилетиего Лешу Сидоркина, к безумной, недетской (хотя и детской прежде всего) любви к... учительнице. Да, нас не побоялись столкнуть с подлинной мукой любви 12-летнего мальчика. Не ищите в этом двусмысленности. Не пугайтесь любви подростка к взрослой женщине. Это не раннее созревание, не кликушеское обожание, не преклонение слабого перед сильным. Это любовь ребенка, ие знавшего любви. Не прошедшего через ее первые обязательные прикосновения, не приученного к ее родительским словам и ласкам, не притуплённого любовью, ие привыкшего к йен как к чему-то само собой разумеющемуся. Это поистине первая любовь, которая не прошла школу нежности в материнских руках, ие грелась у семейного очага, не набирала силу в атмосфере дома, праздников, подарков," такого замечательного состояния детства, когда тебя лелеют и холят, когда на тебя ие жалеют слов, когда тебя одаривают любовью каждодневно. И ты ее просто ие замечаешь.

Мы ие знаем никаких педагогических хитростей учительницы Марии Александровны. Нам вроде бы ие показали, чем она так приворожила своих воспитанников. И все-таки мы поняли, чем, и поверили в эту ее тайну - она обладает талантом любить, любить безвозмездно. Любовь - это ее органика, ее образ существования. Во всем ее облике - мягком, легком, женственио-нежном - царит любовь. Ее мелкие педагогические "уловки", приемы, воспитательские находки - все это продиктовано и рождено прежде всего любовью к людям вообще н к этим несчастным (и она это понимает) детям в частности. По-видимому, сила притяжения такой любви огромна - она рождает себе подобное.

Я думаю, что театр и экран, щедрые иа любовные истории, пугаются любовных драм. Проигрывая варианты банальных сюжетов, они не всегда решаются довериться стихии чувств. Стихия тем и опасна, что может напугать (так оно в жизни и бывает), завести далеко, а главное, глубоко. Страх углубиться в психологию героя держит на психологических поверхностях, где чувства плавно скользят, а конфликты парят под звуки лениво-сладостных школьных вальсов.

Никита Хубов не побоялся ни бешеного натиска чувства своего героя, ни его непредсказуемых поворотов. Ни его сумасбродства, ни алчущего победы эгоизма, ни безумства отчаяния, ии нежности смирения...

И самое замечательное, самое удивительное, что герою 12 лет.

В этой лавине чувства, обрушившегося иа мальчика всей своей неизмеримой мощью, все возможно и все необъяснимое объяснимо. Эта лапина смывает все на своем пути - все наши представления о том, что бывает с человеком в этом возрасте. Отсутствие за-даииости, авторское потрясение перед неожиданностью характера пораженного любовью мальчика - наглядный нам всем урок. Вы говорите - так не может быть, они этого не понимают, они не должны так поступать... Но все эти априорные знания о детской душе очень часто нелепы п мелки. Ничего мы о них не знаем, как не можем ничего знать о себе, о том, что с нами случится, если любовь вот так поразит нас. И в этом мы все равны. Но если говорить о морали, которую по привычке всегда хотим извлечь, то здесь она одна: душа человека, даже если человеку всего 12 лет," это гигантский мир, который не втиснешь ии в какие житейские догмы. И такого мальчика, как Леша Сидоркин, нельзя втиснуть в привычный образ 12-летнего пионера. Нельзя заставить его "р,аботать" на этот образ, дабы сделать нашу жизнь комфортной и не обременять себя ее головоломками. Вместо того чтобы кричать: этого не может быть! - не лучше ли попытаться понять" Случись такое с мальчиком из нормальной семьи, десятки родителей наверняка объявили бы, что он просто с жиру бесится, что все это от безделья, от глупости, избалованности, от излишеств любви, внимания, подарков. Но наш-то герой обделен любовью - той, которая у всех, и, может, потому так отчаянно, так открыто, как дикий звереныш, бьется он за нее, за свою учительницу, которая предает его любовь, пытаясь по личным обстоятельствам покинуть школу.

Если поверху, то чего только о нем не скажешь, о Леше Сидоркине: п жестокий он, и эгоист, и хитрец, и лгуи, и садист, и мучитель... Но все это, весь этот недетский стратегический набор он пускает в ход, чтобы спасти любовь. Он ревнует и страдает, как взрослый. Ои ненавидит, любя, он идет на все, даже на подлость, потому что для него нет н быть ие может другой воспитательницы, нет другого ощущения жизни, кроме этой неясной, непонятной, все вдруг поглотившей любви к ней. Он и с крышн прыгает не для того, чтобы показать свою храбрость, а чтобы хоть смертью удержать ее около себя. Ее, эту единственную в мире мать, женщину, сестру. Жизнь!

С этим ощущением я покидала зрительный зал. С благодарностью, что какие-то завесы в нас и в наших детях мне приоткрылись. Это не значит, что все такие, как Леша Сидоркин. Фильм как раз о том, что все - не таКне, все разные. Каждый неповторим. Каждый есть мир, который ни на кого ие похож, и одновременно каждый несет в себе мир, его окружающий, и нас с вами в том числе. И наши слова и наши дела...1

3. Татьянин день

Да, это трудно, это больно - ступать по земле своими ногами. И при этом гак хочется на волю... В никуда. Без цели. Без прямой задачи. Без конкретных указаний - пойти туда, принести то, сделать так. "Сделай так, и вот так, и вот так". Песня такая была "Так и вот так". А тебе семнадцать, и тебе, ЕСТЕСТВЕННО, хочется как раз не так и уж совсем не ВОТ так. А главное, самое главное, самое тревожное, за сердце хватающее - ты сама не знаешь, чего хочешь.

? Как это не знает" - возмутимся мы." А чему учили в школе и дома? А книги и полезные советы"

Можно задать еще десятки вопросов, той же глубины и всеобъемлемости. Можно запричитать - и зачем мы тебя учнли, кормили, поили" Можно застонать: что с нами (не с ними, а с нами) теперь будет"! И увидеть в ответ госку в глазах, упрямо сжатые губы. И услышать: хоть убейте, хоть режьте - не знаю, чего хочу, но... хочу узнать.

Мы опять на подхвате, мы опять тут как тут в своей твердой уверенности, что поможем, выведем, не подведем. И забываем при этом, что и себе часто не можем помочь, и себя подводим, и себя, бывает, ие туда ведем. Но почему-то берем на себя смелость не сомневаться, когда даем советы молодым. Когда решаем за них. Когда вычерчиваем траекторию их жизненного пути. А может, стоит иногда и усомниться в этом своем всезнайстве, довериться честности юного незнания, которое уже мудро, если отваживается утверждать, что не понимает, чего хочет, но хочет понять.

Да, нам. родителям, обидно (что тоже, кстати, естественно), когда нас ие слышат, когда хотят бежать, как думается, от нас в темноту, в неизвестность. В мир. Но ведь ие от нас бегут, а к себе. В тишину своего "я", не оглушенного нравоучениями, ие деформированного тиранией родительской любви (и такое бывает). Бегут туда, где ие расставлены капканы нашей опеки, нашего, за них, всепонима-ния, наших, за них, решений.

Вот о чем мне думалось, когда однажды случайно включила телевизор, увидела фильм, который промелькнул незамеченным,? "Перед экзаменом".,

Фильм начинается с этого, нам всем с юности знакомого опьянения жизнью и робостью жить. Жаждой испить ее тут же до дна и страхом перед последствиями. Потребностью сказать свое слово и незнанием - какого... Необходимостью, почти физической, совершить свой поступок и одновременно уклониться от него. Вот так начинается этот фильм - окном, распахнутым в мир, неведомый, таинственный, притягательный. А в окне, точно впитывая в себя все его запахи, все ароматы, все соки," семнадцатилетняя Таня. За ее спиной другой мир - выстроенный, привычный, компактный, где все давно и навсегда расставлено по своим местам: и мебель, и мысли, и планы. Где для его обитателей самое страшное - что-то сдвинуть, переставить, пепе-путать. Где малейшее вторжение непорядка кажется катастрофой, способной взорвать целостность и крепость стереотипа жизни. Кого тут винить, да и нужно ли" Прочность - всегда иллюзия, ио из всех иллюзий дом, пожалуй, самая надежная. И мать Тани, как тысячи матерей, опытом собственной нелегкой жизни пришла к тому, что все должно быть, как должно, как принято, как установлено," и в этом гарантия ее, женщины несложившейся судьбы, "выживания".,

Мать по-своему права. Но по-своему, для себя. Значит ли это, что наша правда должна стать единственной правдой для наших детей" Вот к этому она не готова. Вот тут она натыкается иа протест, на упрямое желание дочери самой решить, как она будет жить. На агрессивную и злую атаку. Но за что же, за что"! Ведь только для нее и жила, для нее и работала, для нее страдала в долгом своем бабьем одиночестве... Тут впору задохнуться от обиды и тоски. Тут такая волна отчаяния накатит, что можно захлебнуться ею и, кажется, ие выжить.

Да, юность бывает и жестока, когда отваживается заявить о своем праве на выбор. Тем, кто с детства ие приучен к самостоятельности мыслей, поступков, стоит немалого труда решиться на протест, и жестокость тут не от силы, а как раз от неуверенности, от элементарного страха перед желанием быть самим собой.

Не от баловства, не "с жиру", когда всё за них и для них, бегут в неизвестность юные индивидуальности (а много ли их"). Но ведь страшно, вот и бьют они в прямую мишень, обнажая материнские раны. Любимая дочь! Едииствеииая. Родная - что говорит она" Что ие хочет притворства... Не хочет делать вид, не хочет читать когда-нибудь лекции (как мать), которые ии ей, ни студентам неинтересны. Не хочет принимать унылость однообразия за стабильность благополучия. Пока ие хочет - поблагодарим ее за это. А в ответ слышит "веские" для нас, взрослых, аргументы: "Ну а как же другие? Как товарищи по школе, которые ие сомневаются, готовятся в институт" Ну как же они"? Таня ие знает. Она честно говорит, что вообще сейчас ничего ие знает, но как они - ие хочет.

Вполне современная, еще молодая женщина, мать живет по тому же, что и родители Малахова, принципу "как у людей". Наверно, бывали в ее жизни такие моменты, когда все рушилось, летело, как говорится, в преисподнюю. Это на ее лице. Наверно, знала она страдания н тоску счастливой или несчастной любви - это в ее глазах, голосе, зябкой утренней сутулости. Но есть дочь, и дочерью диктовалась и выверялась жизненная программа. И она выстроила свою маленькую, но хорошо защищенную крепость, где однообразие, гладкость и скучиость стали гарантией целостности и сохранности. И потому иа годы - одно и то же. И точное понимание, что все должно быть, как у... всех. Может, и тут она по-своему права. Может, по собственному опыту знает, какой динамит иужио заложить в начало биографин, чтобы обезопасить ее от вторжения зла, ибо ей, как испокон века всем матерям, хочется защитить своего ребеночка (всегда ребеночка, до конца дней). И потому, ну, конечно же, чтобы все, как у людей," институт, муж, семья, квартира и т. д. Ничего плохого в том нет. Если все, как у всех, это действительно надежнее и для жизни безопаснее. Но что, если семнадцатилетний хочет проектировать свое здание сам и для начала идти туда, куда глаза глядят" И идет. Без цели, без задачи, без конечного пункта. Возможно ли такое? Правомерно ли в наш запрограммированный век?

На какой-то момент, по-моему, необходимо. Кто из нас в юности не испытал этого чуда - идти в никуда. Туда, куда тебя никто ие зовет и где тебя никто ие ждет. Идти, ие оглядываясь, ие вспоминая о времени, не думая о возвращении. Просто идти.

Увы. с годами мы теряем способность наслаждаться самим процессом жить, куда острее мы воспринимаем результаты, вехи, большие и малые рубиконы. А в юности (счастье, кто это пережил) движение - все, а цель... Цель какое-то время ничто, пока ие задохнешься от движения, не остановишься, набрав полные легкие воздуха, и ие почувствуешь готовность взять свою, пусть не рекордную, не победную, ио тобой лично выбранную высоту.

Так н шла эта Таня по городу - своему любимому, знакомо-незиакомому Киеву. Шла в никуда. В смутном предчувствии чуда, в радостном освобождении от необходимости борьбы за него. В узнавании узнаваемого. В открытии давно вроде бы открытого. Не она принадлежит городу, а город принадлежит ей. Ои рвется к ней, надвигается, подступает все ближе и ближе, чтобы она могла его разглядеть и уж тогда полюбить. Ничего ие готово, ничего ие ясно, каждый шаг - открытие.

И вот исполнительница, не актриса, а сама еще десятиклассница, Ольга Жулииа. Что это такое? Кажется, лиши ее кннослов, дай просто походить по экрану, посмотреть на иас, помолчать с нами - и мы многое поймем в состоянии поколения, в его готовности, созрелостн, что ли.

Ольга Жулина - это девочка, способная аккумулировать в себе заряды, которые посылают нам сегодняшние семнадцатилетние. Но, к сожалению, часто оии ие доходят до цели, либо сами слишком слабы, либо уж цель такая непробиваемая. Ольга стала для меня источником не просто эмоционального (в силу ее талантливости) наслаждения а связующим звеном между нами и теми, кто рядом, но кого мы не всегда можем понять.

Никакая режиссура, уверена, ие могла бы научить Олю вот так ходить - уверенно-небрежно и одновременно угловато, чуть сутулясь, как бы сгибаясь под тяжестью тех испытаний, иа которые она идет, но о которых еще ничего ие знает. Никакие слова не могли бы заставить так говорить ее глаза: то с вызовом, то чуть ли ие со старческой тусклостью, то открыто, по-детски, то иапряжеиио и даже цинично, то с доверчивостью, то с мукой ожесточения и непонимания.

За ней все время интересно следить, потому что в каждом ее жесте, мимике, во всех внешних проявлениях всегда движение души, всегда напряженные, запутанные внутренние состояния. Она разная, ио прежде всего естественная. Она естественна в своей слабости, когда ей кажется, что узнала сильного. Она по-королевски естественна и в своем презрении к пошлости, в своем величии перед банальностью и ординарностью.

Этот ее первый проход по жизни - случайная встреча с неизвестным мужчиной, робкое увлечение и быстрое разочарование - сам по себе ие содержит острых сюжетных коллизий. Сама банальность сюжета как бы подчеркивает небанальиость ее личности, проявляет неординарность ее натуры, ее органической неприспособленности к штампу мышления и поведения.

Опытному актеру Игорю Кваше совсем ие просто рядом с этой непрофессиональной феерией естества. Но он, актер," достойный партнер героини. И, быть может, в том, что ои именно партнер, и есть решение этой роли. Человеку, привыкшему жить, опять же, как все ("и ты так будешь"," уверенно заявляет он), трудно себя приспособить к непохожести на всех этой девочки. Непохожести не деланной, ие наигранной, а идущей из каких-то неведомых этому опытному мужчине глубин. Забытых или неузнанных, которые я назвала бы одним словом: природа. Эту девочку не смогли превратить в расхожий стереотип пи в школе, ни дома. Потому так трудно ей. Потому и говорит она с искренней болью: "Кто сказал, что молодость - это счастливое время?? В мире формул, вроде тех, которые усвоил этот профессиональный инструктор по плаванию, где ?жена - это жена, блондинка - это блондинка, а ты - это ты", в самой этой расстановке, в этих квадратах, где состояние души занимает очень маленькое пространство," в этом мире Таие тесно и больно. В этом" мире, где, как говорит инструктор, "всё бывает, как бывает, а ие так, как хочется", ей страшно. И она кричит ему: "А я так ие буду". А он ей в ответ: "Будешь, все так живут".,

Она еще в том возрасте, в том нравственном качестве, когда формула - обстоятельства сильнее иас - не стала ее жизненным принципом. Когда-нибудь она все это узнает: что ие надо "лезть", "обгонять", "высовываться". Может быть, и смирится, хотя ие хочется так думать. Но сегодня, в свои семнадцать, она хочет плавать, а не быть инструктором, как этот "сильный" мужчина. Хочется все переставить, все перемешать, чтобы ие было этого "блондинка - это блондинка, а жена - это жеиа". Сегодня она не хочет лгать и слышать ложь. Делать вид - не хочет. Притворяться - не хочет. "Но чего же, чего же ты хочешь, Таня" - в недоумении спросит ее инструктор.

Ему этого не понять. Ему не понять, почему она, только что такая доверчивая, теплая, вся потянувшаяся к нему, бежит от него без оглядки. От его жизни, от его принципов, где пошлость порядочна и нормальна. Никогда ему не понять - ие было с ним этого, не случилось," что в семнадцать можно думать, что никогда не состаришься, не умрешь, и одновременно не знать, кто ты и зачем тебе это бессмертие. Никогда ему уже ие понять, что в семнадцать можно идти- за незнакомым мужчиной в номер гостиницы ие для того, чтобы войти в приключение или вытянуть лотерейный билет, а просто так, потому что некуда идти и кажется, что поезд, твои поезд, ушел ие в ту сторону. Это такая душевная стнхня, такие взрывы, которых никогда не услышать инструктору, а услышать лишь тому, кто сам плывет, кого, может быть, отбросило волной от берега, и он рвется, тянется обратно, но выплыть нет еще сил, а помочь некому. А главное, никто и ие прислушивается, потому что он ведь совсем рядом, барахтается у берега и плывет-то по дну, а ему кажется, что волна выбросила его в океан. И вот, нащупав это дно и чуть не завязнув в тине внешних общепринятых отношений, Таня бежит обратно - туда, где по крайней мере есть с детства надежная материнская чистота.

Из дома мы уходим в поисках себя, в дом, как блудные дети, возвращаемси к себе.

Вот так, случайно, я оказалась свидетелем одного дня жизни девочки Таии. И вспомнилось мне, что был когда-то такой Татьяиин день. День очищения, когда встречались бывшие студенты, которые, стряхнув с себя пыль лет, сняв воспоминаниями плесень и солевые отложения, возвращались, хоть на день, к себе - истинным, себе - желанным, в юности задуманным. Возвращались к празднику жить, а не к обреченности выживания...

Так и Таня в этот собственный Татьяиин день открыла в себе то, что, вероятно, поможет ей обрести смысл и цель. Она поняла, что хочет жить чисто. Чисто и празднично. Не весело, а именно празднично - с благодарностью к жизни, которую она ие хочет оскорбить униформой, одинаковой для всех, что значит - бедной для каждого.

СТАНИСЛАВ РАССАДИН

КТО МЫ

N

ОТКУДА??

ДНЕВНИК НРИТИНД

Для начала заспорю с поэтом, которого люблю.

В третьем тысячелетье

Автор повести

О позднем Предхиросимье

Позволит себе для спрессовки сюжета

Небольшие сдвиги во времени ?

Лет на сто или на двести.

В его повести Пушкин

Поедет во дворец

В серебристом автомобиле

С крепостным шофером Савельичем,?

и так далее и так далее; с талантом и полуироническим воодушевлением фантазирует поэт Давид Самойлов, вернее, старается предугадать фантазию отнюдь не мифического автора далекого будущего," а иа душе у меня делается как-то... неуютно, что ли" Бездомно" Неужели и такое станет возможным? Неужели и Пушкин, наша кровь, наша боль и наше счастье, утратит для потомков свою человеческую конкретность, прямо-таки физически ощутимую для нас," недаром мы ненавидим его врагов и нежно любим друзей, как своих собственных" Неужели и он станет условным персонажем истории, обряженным в прокатные фрак и цилиндр, и любая выдумка сможет им вертеть, как захочет"

Что ж, Самойлов готов это допустить: "Читатели третьего тысячелетия откроют повесть с тем же отрешенным вниманием, с каким мы рассматриваем евангельские сюжеты мастеров Возрождения, где за плечами гладковолосых мадонн в итальянских окнах открываются тосканские рощи, а святой Иосиф придерживает стареющей рукой вечереющие складки флорентийского плаща".,

Так было, так будет... И вот с этим эпическим выводом я и вступаю в спор. Или, точнее, подхватываю его, ибо не спорит ли и сам поэт" Трезвым умом соглашаясь с возможностью такого (кто их, в самом деле разберет, этих грядущих беллетристов"), он не соглашается упрямым сердцем, а чего стоит в поэзии мысль, не поддержанная чувством?

Поэзия - та область, где иной раз верить бывает важнее, чем знать, и вера если и ие сдвигает "г,оры времени", то помогает одолевать их. Конечно, за горами многого уже ие разглядеть, и наши представления об отошедшем всегда более или менее условны, однако то неприятное ощущение прихотливой игры в исторические смещения (буквально: ощущение неприятия), оио-то и есть испытание иа прочность нашего отношения к Пушкину, одному из самых дорогих людей российской истории.

Однажды мои друзья-поляки, муж и жена, люди талантливые и умные, сообща бросили мне упрек, над которым стоило задуматься хотя бы из уважения к уму и таланту. "Ты," сказали они," как-то странно относишься к Пушкину. Слишком коленопреклоненно, будто у него ие было неудачных сочинений, будто ои вообще божество". "Если даже и так," ответил я в том же духе и стиле," то Пушкин для нашей культуры действительно бог, творец, создатель, а я лично сомневаюсь в праве истинно верующего обсуждать достоинства и недостатки божества". А говоря более привычным для нас языком, именно Пушкин пробудил в нас культурное самосознание в его сформировавшемся виде, именно ои

дал нам вкус, с точки зрения которого мы оцениваем* даже его самого, и "преодолеть" Пушкина, встать "над ним" значило бы лишиться его. Это пс рабство. Это вера.

Может быть, наше - действительно "странное", полузагадочное - отношение к Пушкину, рождаемое чаще всего непроизвольно," это стихийно. живущее в нас чувство историзма? Ведь чем более мы "обожествляем? Пушкина, тем бережнее и ревнивее относимся ко всему, что связано с ним, вплоть до мелочей. Чем более он "бог", тем более человек.

Недавняя книга Самойлова "Весть", вышедшая в "Советском писателе", как и прошлые, набита историческими сюжетам и фигурами. Таганрог 1825 года. Отечественная война 1812 года и недавняя, Великая Отечественная, легенда о старце Федоре Кузьмиче и легенда о Дон Жуане, по-своему переосмысленные, Бонапарт и декабристы," но есть одно постоянное имя. Конечно, Пушкин.

Самойлов - убежденный пушкинианец", но присутствие Пушкина важно ему ве как знак приверженности определенному стилю. Оно важно потому, что... впрочем, просто необходимо и неизбежно - в тон степени необходимости и неизбежности, когда все эти: зачем" затем! почему" потому! - не иужиы. Необходимо, н все тут. Ибо как не забрести незримо автору "Каменного гостя" в маленькую поэму "Старый Дон Жуан"? И если в часы тяжелых размышлений к поэту явится "ночной гость", способный многое разрубить и распутать, то чьи, скажите, как не пушкинские, черты будут угадываться сквозь тьму? Даже в поэме из времен века восемнадцатого непреложно явится он, Пушкин.

Не потому только, что ее герой - Абрам Петрович Ганнибал; не в том дело, что прадед порадел правнуку, предоставив местечко в "своей" поэме, нет, это правнук оказал протекцию прадеду.

"И вообще арап в России редок, особенно такого внука предок!" - так, полуозорно, забегая вперед не хуже, чем в воображенной повести третьего тысячелетня, сперва рекомендуют нам "майора Абрама Петрова", но дальше, когда все круче н драматичнее завинтится сюжет, когда семейная драма арапа выявит его буйный, деспотический, причудливый нрав, в котором перемешались абиссинская кровь и обычай русского восемнадцатого столетия, тогда Пушкин понадобится поэту, чтобы сказать самое выношенное, лав

Арапа бедный правнук! Ты не мстил, А, полон жара, холодно простил Весь этот мир в часы телесной муки, Весь этот мир, готовясь с ним к разлуке.

И сам прадед, оказавшись под сенью великой души правнука, способной даже из мрака родить свет, гармонизировать дисгармонию, станет нам исторически понятнее; "А Ганнибал не гений, потому прощать весь мир не свойственно ему, но дальше жить и накоплять начаток высоких сил в российских арапчатах. Ну что ж. Мы дети вечности и дня, грядущего и прошлого родня...".,

Уж это не произвольные "сдвиги", неузнаваемо меняющие рельеф истории; тут само вторжение одной эпохи в другую выявляет неявный для современников разум истории, и кто более Пушкина пригоден на роль проводника? Ведь и в нашу жизнь история входит с ним:

Я маленький, горло в ангине За окнами падает снег. И nana поет мне: "Как ныне Сбирается вещий Олег..."

Я слушаю песню и плачу, Рыданье в подушке душу, И слезы постыдные прячу, И дальше, и дальше прошу. Осеннею мухой квартира Дремотно жужжит за стеной. И плачу над бренностью мира Я, маленький, глупый, больной.

"Мир опустел..." - так (космически, глобально, сказали бы мы сегодня) видел молодой пушкинский гений, ощущая потерю двух тогдашних кумиров - Наполеона и Байрона. И в точности так же видит и чувствует "маленький, глупый, больной" ребенок. Видит благодаря Пушкину.

Необъятное бытие заговорило устами Пушкина в квадратных метрах тесного быта. Не просто летописная история Олеговой кончины входит с этой минуты в судьбу. Даже не только русская История - с большой буквы, но историзм как самоощущение, понятый как способность выйти за пределы себя, стать человеком в человечестве, обрести сострадание уже не к близким, а к дальним, к целому миру, который опустел для самонловского маленького героя с гибелью неизвестного до той поры князя Олега. И даже с гибелью коня.

Пробуждение поэта? Наверное. Но и пробуждение человека, этого величайшего и загадочнейшего создания истории '.

2

Ощущение причастности к бытию возникает в быту, нз быта и сохраняет его очертания. Вот стихи иного поэта, Григория Поженяна; у него вышло сразу две книги - ?Федюнннские высоты" ("Советский писатель", 1979) и "Избранное? (?Художественная литература", 1979); замечу, кстати, что, собираясь обратить внимание читателя ?Юности" на этн и другие книги, того, с моей точки зрения, достойные, я их тем не менее ие рецензирую. Я пробую нащупать в них, разных, нечто, свойственное им всем.

Итак, стихи. Подчеркнуто "бытовые": "живу с окном на море, пою "па-рам, па-рам" и свежего намола пью кофе по утрам. Потом биитую йогу и, точно по часам, иду навстречу богу, куда, не знаю сам...".,

Прерву стихотворение, чтобы признаться: у меня к нему особая симпатия - может, и потому, что все его реалии, как любят выражаться литературоведы, мне слишком памятны.

"Все это было, было, было"; был шумно населенный дом на берегу зимней Балтики, у Поженяна тогда тяжко сказалось ранение, и он, как говорится, прикованный к постели, регулярно ?шел навстречу богу" - писал стихи. Однажды он небрежно показал эти мелко записанные на почтовой открытке: - Гляиь. Я тут Галке письмо написал...

Я гляиул:

? Но это же стихи! - Ты что" Всерьез?

1 Тем поразительнее, что это прекрасное стихотворение поэтесса Татьяна Глушкова (дискуссионная статья в "Литгазете" за 16 мая 1979 года) пре небрежительно определила как всего лишь "р,ассудочную композицию по поводу "Песни о вещем Олеге"," вслед за чем более чем свысока отозвалась вообще о творчестве Самойлова. Впрочем, стоит ли поражаться? Такая сколь ожесточенная, столь и бездоказательно-лапидарная оценка поэзии более именитых и популярных коллег входит у Глушковой в привычку. Напрасную, по-моему.

А хитрющие глаза говорили: сам знает.

...И так легко и просто С морозцем под ребром, Как будто до погоста Тропа не за бугром. И так светло и звонко Все дуги сведены, Как будто ты - девчонка, А я - пришел с войны. Как будто все нам внове: Земля, трава, вода. И мир на полуслове Не рухнет никогда. Между прочим, в книге напечаталось: "и жизнь на полуслове...", ио я помню: "мир" - и это лучше, это точнее, потому что ощущение скоротечности собственной жизни общедоступнее и ординарнее, чем тревога за целый мир, который не может - ие должен! - рухнуть. Такая причастность выше.

Но вспомнил я давние обстоятельства не только ради этого. И уж совсем не из сентиментальности (хотя - кто знает"). Важно вот что: эти стихи в самом деле могли быть посланы жене, как нормальное письмецо, и сугубо интимная их "утилитарность" ие вытеснила естественного чувства историзма, обращенного к тревожной судьбе мира.

История входила - сперва в жизнь, потом в стихи Поженя а - неузнанной, как тяжелые будни, за которыми для него могло не оказаться праздника; имя ей было - война. После историчность, "бытийность" народной беды и победы становились все очевиднее, ио для того, кто видел пот и кровь и сам их пролил, бытие не оторвалось от быта; даже когда По-женян обратился к войне и к истории, куда более отдаленным, написав "Севастопольскую хронику", си остался хроникально конкретен.

"Еы знали Дашу" - Да." И Пирогова? А, может быть, иа Северную вас перевозил с убитыми баркас" - Меня? Возможно. Может, и другого..." - это право самому перепутать, впрямь ли ои защищал Севастополь в 1854-м или это подобие сна, дали ие только усердные исторические штудии, ио все те же кровь и пот. Нахимов, Корнилов, Пирогов да и куда менее и вовсе ие известные потомкам Колтов-ской, Перекомский, Керн и некая Оленька - знакомцы поэта, и он рассказывает о них ие как писатель не то что третьего тысячелетия, а хотя бы и двадцатого века, но как очевидец, чудом выдравшийся из пекла, которому ие до метафор - лишь бы донести уцелевшие документы. И вот превращаются в свободный стих ничуть на то не рассчитывающие записки священника Арсення Лебединцева о госпитале, разместившемся в Дворянском собрании (дом плача в доме веселия), н набухшие кровью цифры: 24 октября 1854 года,

в день Инкерманского побоища, было убито и ранено 10 467 человек низших чинов, 256 офи-церов и 6 генералов. Проза, быт, архив, документ, хроника - вот то, без чего не хочет обойтись Поженяи и что решительно чуждо еще одному поэту, погруженному в историю. Булату Окуджаве:

Коротки наши лета молодые: миг - и развеются, как на кострах, красный камзол, башмаки золотые, белый парик, рукава в кружевах. Ах, ничего, что всегда, как известно, наша судьба - то гульба, то пальба.. Не обращайте вниманья, маэстро, не убирайте ладони со лба. Думаете, сам Окуджава не знает, что в "Песенке о Моцарте? (которую мне физически трудно перестукивать иа машинке, настолько неотвязен мотив, настолько она не читается, а поется) изображен не реальный Вольфганг-Амадей, а его поэтическое... нет, даже сказочное преображение? Но разве нарядная эта праздничность мешает остро ощутить счастливое (и несчастливое: одно от другого не оторвешь) бремя художника - уходить в творчество, не замыкаясь от жизни, паля и гуляя, и все-таки не отдаваясь гульбе, не страшась пальбы".,.

"Настоящая" ли история в стихах Окуджавы" Как сказать... Нет, наверное. Ежели ои соберется написать что-то вроде чистого "исторического жанра", "Лунина в Забайкалье", это выйдет средне, зато когда в фильме "Звезда пленительного счастья", тужащемся выглядеть всерьез историческим, прозвучит его "кавалергардский" романс: "Еще рокочет говор струнный, ио командир уже в седле. Не обещайте деве юной Любови вечной иа земле"," это и окажется настоящим. Любовная полуирония нашего современника как бы смахнет пылинки, нанесенные временем, и победно и наивно засияет старая романтика русского оружия, шалостей и дуэлей, вспомнятся юные декабристы, Денис Давыдов, "Бурцов, ера, забияка...".,

И влюбленность в историю (и в исторический костюм) и полуирония могут напомнить художников "Мира искусства". Моцарт, разряженный, словно маркиз," ие из Константина ли он Сомова? А "Батальное полотно" (и название соответственно!) - ие Александр ли это Беиуа? "Сумерки. Природа. Флейты голос нервный. Позднее катанье... Серая кобыла с карими глазами, с челкой вороною... Следом - дуэлянты, флигель-адъютанты. Блещут эполеты..."

Но название условно и неудачно: баталий и в помине нету, как н "полотна". Нет дотошного мастерства живописца, в подробностях вырисовывающего "пехотных ратей и коней однообразную красивость". Это крупный и размашистый рисунок ребенка.

Так и видит ребенок: "Море было большое". Но наивная песня трогает взрослое наше сердце, шевелит историческую память, которая должна быть жива, если мы люди, а дымка, сквозь которую мы ие можем рассмотреть деталей и полутонов - только резкие, броские штрихи, что ж, оттого она н туманна, что тот век безвозвратно от нас отошел.

"Талант есть детская модель вселенной"," было сказано однажды, и взаправдашняя вселенная (как и история) ие станет ручной и игрушечной, если глаз и сердце поэта наведут в ней свой гармонический порядок. В стихах Окуджавы, тесно родственных современной сказке, нешуточно выразился их автор, человек нелегкой судьбы и нелегкой эпохи, остающийся тем не менее полон твердой - я даже рискну сказать безмятежной - веры в превосходство и конечную победу добра. Оттого ои так праздничен и оптимистичен.

...Историческое перевоплощение - это ие умение лицедея перестать быть собою. Перевоплощаясь, поэт как бы увеличивает область душевной уязвимости, увеличивает число своих болевых точек, растет его причастность ко всем н всему, и вот Поженяи чувствует, что колокола на Корабельной стороне, звонящие по Павлу Степановичу Нахимову, звонят и по нему, а Окуджава, примеривая форму воина двенадцатого года, словно бы им и становится. Историю мало изучать, как то, что было и минуло," к ней нужно пробиться, обрести ее, а обретение может быть только личным. Оттого оно такое разное.

Обретая, мы узнаем, откуда родом. И, следовательно, кто. "Но кто мы и откуда" - строчка из глубоко личного стихотворения Пастернака обретает неожиданный смысл.

Том закрою, тихо встану, Напою водицей Анну, Одеяльце подоткну. Про войну читать не стану, Подышать пойду к окну.

Подышать - чтобы отдышаться: дыхание перехватило... Какое естественное движение: всякому человеку (настырно повторюсь, всякому нормальному человеку) свойственно, вспомнив о мировых, сколько угодно уже далеких катастрофах, вдруг без повода забеспокоиться о близких, о детях, протянуть руку, потрогать - тут ли, в порядке ли" Может, дочка и не просила пить, может, и одеяльце не сползало, ио как еще отмахнуться от страшных протоколов Нюрнбергского процесса, когда душа дрожит и руки неизвестно куда девать"

Однако ие отмахнешься, и болезненно заработавший мозг вспоминает и двух Дедов Анны, ие дождавшихся ее рождения ("знать, война нутро отбила - под одной лежат плитой"), и бабку, бабку двадцати с малым умершую в войну... У крохотного человечка, родившегося через столько лет после Победы, такая военная, такая трагическая родословная.

Ночь пройдет. В начале дня

В ясли сдам свою отраду,

Анна вскрикнет, как от яду,

Анна вцепится в меня.

Не реви, скажу, Анюта,

Твое горе не беда,

Твоя горькая минута

Не оставит и следа.

Так, казалось бы, могло кончиться стихотворение: вроде бы надеждой, что уж у Анны-то ие будет горьких отцовских воспоминаний. Надежда н есть, конечно, ио кончаются стихи все-таки иначе:

Сделай милость, не реви,

Сердца бедного не рви.

Отчаянная просьба, иа грани рыдания и мольбы. Вдумаемся: ведь это взрослый просит ребенка пожалеть его; просит, хотя и знает, что тот ие услышит и не поймет: просит, чтобы просить, потому что невмоготу. Сдержанное стихотворение так наполнено иезабытым горем, что детский крик (сколько ни напоминай себе: да, бесследный, да, нестрашный, да, все дети ревут!) переполняет его, как пресловутая последняя капля, и Сухарев, которого порой воспринимают лишь как, выражаясь в старинном стиле, "симпатичное дарование", предстает тем, кто он есть, поэтом, размышляющим напряженно и чувствующим сильно, ибо сила чувства и истерическая взвинченность - вещи совсем, совсем разные.

4

Говорят, однажды у Альберта Эйнштейна состоялся примерно такой разговор с недавней школьницей:

" Чем вы занимаетесь, господни Эйнштейн"

? Физикой, фрейлейн.

? Как?! До сих пор?! А я закончила ее еще в прошлом году.

С историей - то же; пожалуй, даже в большей степени. Ее нельзя пройти и закончить. История не отпускает от себя. Сам по себе наш скромный быт историчен, "бытиеи", даже если мы этого ие сознаем. Но лучше сознавать. Лучше ие быть барышней, а попробовать (чем черт ие шутит!) стать хоть самую чуточку Эйнштейном.

Книга Дмитрия Сухарева "Ковчег? ("Молодая гвардия", 1978) может показаться насильно притянутой к разговору; даже ее торжественно-библейское заглавие обманчиво: сухаревскни ковчег - "ковчежек", семейный, домашний, утлая ладья, как говаривали прежде, "любовная лодка", которой суждено не разбиться о быт, а счастливо в нем существовать. Какая же, помилуйте, история, если добрая половина стихотворении о собственных детях, о доме, даже о домашнем псе, если целый раздел называется "Возлюби детей и щенков"? Ну, допустим, хорошая книга, притом определение это отиоситси не только к профессиональной добротности и даже к истинному лиризму: стихи привлекают своей человеческой ?хороше-стью", душевной полноценностью, прекрасной нормальностью размышлений и переживаний," очепь немало, особенно учитывая, что одновременно сочиняются стихотворные парадоксы: "Я пил из черепа отца за правду на земле..." - или изъявляется боевая готовность лобзать руки одной из ужаснейших злодеек мировой литературы, кровавой леди Макбет. И ие только сочиняются, ио подчас превозносятся, освящаются теоретизированием, согласно которому эта игра с дьяволом (притом - в поддавки) вполне похвальна, ибо, допустим, ежели древние печенеги сделали чашу нз черепа убитого ими князя Святослава, то тем самым, оказывается, они выразили ему свое уважение (довольно своеобразное). Таким образом, сама норма, нормальность кажется чем-то плоским и скучным," так некогда одна поэтесса говорила, что Чехов слишком нормален...

Итак, допустим, что книга хороша. Но при чем же история?

История всегда при чем, и я напомню замечательные слова историка Ключевского:

"Идя по тротуару, ты видишь, что встречный обходит тебя слева, н ты норовишь посторониться вправо; извозчик предлагает тебе свои услуги, л ты, имея чем ему заплатить, садишься. Он едет рысью, нахально кричит "берегись!" переходящим дорогу мужчинам и женщинам и вдруг без окрика осаживает лошадь. "Что случилось"" - думаешь ты. Ничего, через дорогу плетется ребенок! Ты думаешь, что все это так просто и естественно, что это искони бывало и всегда быть должно, что мир создавался с правилом держаться правой стороны и ие давить ребенка. Нет, это не природа, а история. Это не сотворилось, а выработалось, стоило многих трудов, ошибок, вдохновенных замыслов и разочарований".,

Того же стоили: иравствеиио-физиологическое неприятие зрелища (хотя бы воображенного), как сын пьет из черепа о т ц а," и то, что мы инстинктивно (э, иег, возражает Ключевский, не инстинктивно, "это ие природа, а история?) душой отзовемся стихотворению Сухарева с мирным названием "Ночные чтения":

Стенограмма трибунала, Лихолетию - предел. В стенограмме грому мало, Зато дым глаза проел. Вдоволь дыма, вдоволь чада, Что там чудится сквозь чад? Это - дети, это - чада Стонут и кровоточат. Отчего сегодня вдруг Все в глазах одна картина - В сером кителе детина Рвет дитё из женских рук".,.

ВЕРОНИКА ДОЛИНА

Вероника Долина только начинает свой путь в поэзию. Я не берусь загадывать далеко вперед. Она еще вся в той поре, когда обуревает страсть выяснить отношения с собой. Мне это представляется ценным. Художник должен рассказывать о себе, и если материал его жизни привлекает наше внимание," большое счастье. Как говорится, все впереди: падения и взлеты," но начало положено.

Булат ОКУДЖАВА

В нашей жизни стапо пусто. Не вернешь себя назад. Где вы, пирожки с капустой! Где ты, райский аромат!

Продавали по соседству, Там, у Сретенских ворот. Меня баловало детство - Все теперь наоборот.

Мне уже все двадцать с гаком. Как летят мои года! Не забуду сушки с маком, Не забуду никогда.

О, мороженщик-шарманщик! О, любви запретной бес! Мне фруктового стаканчик Нынче нужен позарез.

Где вы, уличные сласти! Где бушующие страсти! Где ты, святочный уют! Ничего не продают...

Я свое заброшу дело, Я пойду, куда давно Я уже пойти хотела,? В престарелое кино!

И откроются киоски, Только выйду из кино. Тетка с видом эскимоски Мне протянет эскимо.

Я пойму: в Москву большую Опустилось божество. Пирожки с капустой чую! Ощущаю волшебство...

На наших кольцах имена

Иные помнят времена.

Умелою рукой гравера

В них память запечатлена.

Там, кроме имени," число.

Которое давно прошло,?

И год, и месяц, наша дата.

Тот день, что с нами был когда-то.

На наших кольцах имена - От дней прошедших письмена. И если я кольцо утрачу. Тех дней утратится цена. И я кольцо свое храню, А оброню - себя браню. Стараюсь в нем не мыть посуду. Оберегать его повсюду...

Мое кольцо, меня спаси!

Возьми меня, перенеси

В тот самый миг, когда гравер

В тебе свой первый штрих провел...

Не боюсь ни беды, ни покоя, Ни тоскливого зимнего дня. Но меня посетило такое, Что всерьез испугало меня.

Я проснулась от этого крика - Но покойно дышала семья: "Вероника," кричат,? Вероника! Я последняя песня твоя".,

"Что ты хочешь! - я тихо сказала." Видишь, муж мой уснул и дитя... Я сама на работе устала. Кто ты есть, говори не шутя".,

Но ки блика, ни светлого лика. И вокруг темноты полынья. "Вероника," зовут,? Вероника! Я последняя песня твоя".,

Что ж ты кружишь ночною совою! Разве ты надо мною судья! Я осталась самою собою, Слышишь, глупая пескя моя!..

Я немного сутулюсь от груза, Но о жизни иной не скорблю. О, моя одичавшая муза! Я любила тебя и люблю!

Но ничто не возникло из мрака. И за светом пошла я к окну. А во тьме заворчала собака - Я мешала собачьему сну.

И в меня совершенство проникло И погладило тихо плечо, "Вероника,? шепча,? Вероника! Я побуду с тобою еще..."

КИРИЛЛ КОВАЛЬДЖИ

КРЕПОСТЬ СВОДА

Л;

|азар Карелин определяет свою книгу "Ступени" (изд. "Современник", 1979) несколькими строками "от автора" настолько точно и емко, что ии слова не выкинешь, как из песий: "Эту книгу, пять повестей и роман, объединяет одни герой, показанный в детстве, юности, в зрелые годы. А там, где этого героя нет или же ои назван другим именем, я прослеживаю варианты его судьбы," он мог бы прожить и такую жизиь, мог бы стать и таким человеком. Пожалуй, если говорить о жанре книги, то из пяти повестей и романа сложился новый ромаи, в котором я пытаюсь рассказать о событиях в жизни автора и его поколения. Это поколение смолоду встретило войну, солдатами и лейтенантами вернулось с нее, мужало в послевоенные годы, старилось, но еще не состарилось, еще в строю и сегодня. Эта книга писалась и публиковалась по частям в журналах в течение п тиадца и лет. Для меня, разумеется, это итоговая книга".,

Мие хочется обратить внимание на две формулировки: "одни герой, показанный в детстве, юности, в зрелые годы" и "о событиях в жизни автора и его поколения". Герой и поколение - тут все понятно и привычно. Но откровенность, с которой подчеркивается личное, автобиографическое," это встречается редко. Что ж, раз писатель сам сближает себя с героем повествования, значит, так оио и есть. И все-таки я хочу предостеречь читателя от соблазна уподобить Леонида Галя из "Землетрясения", Андрея Лосева из "Сейсмического пояса" или Владимира Васина из "Золотого льва" с Лазарем Карелиным.

Почему я об этом говорю? Никому ведь не придет в голову понимать буквально признание Флобера: "Эмма - это я". Известно, Флобер ие был женщиной и не отравился, а после смерти Эммы Бова-рн продолжал жить и писать романы. Да, однако, тут иное дело - основные параметры героя и автора совпадают... И все же нет н не может быть между ними тождества. Хотя бы потому, что, судя по самой книге, писательский уровень постижения жизни неизмеримо выше, чем у Леонида Галя и его близнецов, которые тоже писатели-сценаристы. Галь, Лосев, Васин показаны на определенных "ступенях", в то время, как автор видит их с высоты (если уж продолжить тему "ступеней" и представить себе лестницу).

Почему так" - спросит иной читатель. Почему писатель, открыто признающий автобиографичность своих произведений, не наделяет столь близких ему героев всем опытом своей жизни, высотой достигнутого миропонимания? Я думаю, во-первых, потому что это действительно роман из шести частей, скрепленных единым сводом, а не исповедь или воспоминания. Во-вторых (что прямо вытекает из "во-первых"), автобиографический герой в романе ие самоцель, он скорее точка зрения на определенную судьбу, иа судьбы окружающих людей, иа жизнь. Писатель уделяет автобиографическому герою ровно столько внимания, сколько нужно, чтобы не нарушить общей структуры произведения, ие делать его центром, оттесняющим всех остальных героев на периферию. Оттого так рельефно выступают "д,ругие", так рельефно, что писатель мог бы и про ипх сказать: это - я. Пожалуй, Лазарь Карелии как художник становится глубже, смелей и свободней, когда рисует "д,ругих", на самом деле столь же главных.

Ну хорошо, а почему книга названа "итоговой", когда в ней ие подводится общего итога? Напротив, каждое произведение оставляет иас перед открытым вопросом, каждое произведение драматично, заряжено внутренней полемикой. Так, например, в повести "Путешествие за край солица" трое подростков совершают, казалось бы, романтический побег из дому. А по сути, это перелом, конец детства. Суровы моменты правды, с которыми сталкиваются ребята, очень суровы. В "Землетрясении" тоже романтический с виду мир кино, мир южного города. А происходит трагедия: стихийная, личная, творческая. В повести "Золотой лев" москвич Васин спьяну слетал в Алма-Ату - ну. дурь нашла. А поглядишь - герой переживает серьезный жизненный кризис, и никакой случайности в его "приключении" ие было. Алма-Ата - это юность Васпиа, его первая любовь, его надежда иа будущее (совсем не на то, которое сбылось). Он ищет утраченное, чтобы иаити себи. И когда находит что-то, открывает для себя нечто важное, вдруг... улетает обратно. Однако и это бегство - не просто бегство. Требуется время, определеииое время для возвращения к самому себе, к настоящему делу от ложного преуспевания, к возможности уважать себя, чувствовать себя наравне (уже не выше, хотя бы варавне!) с близкими людьми своей юности - Викой и Ришатом...

И так в каждой повести. Никаких "законченных" истин, никаких итогов. Я бы сказал, сейсмические толчки и колебания пробегают по всей книге, внезапно выбрасывая героев из привычной колеи.

Но итог все-таки есть. Это сумма суровых нравственных требований, предъявляемых человеку - где бы он ии был, чем бы ни занимался, независимо от возраста, среды, от внешнего успеха или неуспеха его личной судьбы.

Нравственный закон действует непреложно - и тогда, когда его исполняют, и тогда, когда его преступают или уклоняются от него. Это и есть тот внутренний свод, который скрепляет всю книгу Лазаря Карелина. Так, перед Леонидом Викторовичем из повести "Что за стенами"" встает во весь рост императивный вопрос "Если ты человек..." в ситуации вовсе ие переломной, но критической: женщина идет навстречу Леониду, а другой человек, который ее любит, не любим ею. Все вроде бы просто, женщина права. Но Леонид знает, что от его шага зависит судьба двух очень хороших людей, в чью жизиь ои невольно вторгся. И он уходит из нх жизни, потому что так совесть велит...

А в романе "Землетрясение? (его, кстати, можно назвать эпицентром всей книги) сюжет круто обрывается стихийным бедствием, обрушившимся на Ашхабад в 1948 году. Удар извне, дикая случайность - как это может "р,аботать" на то, что вызревало в романе? Беда есть беда, что тут скажешь" Но дело в том, что за несколько катастрофических секунд ярко, ослепительно ярко вспыхивает скрытая до тех пор сила человеческой любви. И иа неосознанный, инстинктивный героический порыв любви оказался способен Володя Птиции, казавшийся нам иемужест еииым, как-то жалко и покорно смирившимся с ухцдом любимой женщины к сильному, удачливому, побеждающему Денисову. А Денисов столь же неосознанно, инстинктивно бежал. Его любимая, Марьям и Володя Птицин погибли вместе. Денисов спасся. Спасся лн"Ои не задавал себе вопроса "Если ты человек...", не задавал, а получил страшный ответ, смертельный.

"Землетрясение" - роман, помещенный в середине книги, скрепляет весь ее нравственный свод, распространяет поле своего напряжении на предыдущие и последующие ее страницы, на десятки ее героев, иа все драматические "ступени" их духовного роста.

Все они вместе - лицо поколения, плотью от плоти которого является сам автор. Это раздумье, урок и призыв.

СЕРГЕЙ АЛИХАНОВ

ВТОРОЙ ДЕБЮТ

Сначала мы узнали Леонарда Лавлии-ского как литературного критика и почувствовали, что основное его пристрастие - поэзия. Он ие только выказал себя знатоком н тонким ценителем - он заражал любовью к Стихотворному слову. Эта любовь была столь явной, что, думаю, не было большой неожиданностью, когда в печати стали появляться подборки стихотворений самого Леонарда Лавлииского. И понятно стало, что писал он стихи давно, ио до поры откладывал их публикацию: для того, кто начал с критики, такой шаг неминуемо отягощается особой ответственностью.

И вот перед нами первая книга стихотворений Леонарда Лавлииского "Ключ? (изд. "Современник?). Оиа проникнута осознанностью своей позиции, утверждением своей темы. Эта четкость порой полемически подчеркнута, как, например, в стихотворении "Наследство", где поэт противопоставляет себя эстетствующим виртуозам. "Не помазаииик неба, что рифмы бормочет"," говорит ои о себе и раскрьюает смысл наследственной преемственности, которая выражается ие в том, что он такой же "просмоленным степняк" с усами и чубом, как и его донские земляки, а в том, что в сердце грохочет "пугачевская лава", она-то и есть чудо, скрывающееся "в темноте родословной":

Ощущаю на бу

Потаенную метку,

Чем навеки обязан

Клейменому предку.

Тема русской истории, исторической преемствен ностн - основная в книге, благодаря ей стихи, собранные под одной обложкой, стали именно книгой.

Вот в музее под стеклом дружинный меч. Он заржавел. Но совсем ие таким видит его Лавлинский, да и не только меч возникает перед внутренним взором читателя:

Святой земли исконный старожил, Заточенный на совесть перед битвой, Для ратника и зеркалом и бритвой-Он мог служить. Но доблести служил.

Многие стихотворения посвящены' событиям русской истории. Однако одними эмоциями в русской истории много не высветишь - знание ее должно стать жизненным опытом, и лишь потом эТот опыт может воплотиться в образы:

Отрепьев Гришка дерзок и умен, Но путает, увы, цвета знамен... Красотку жаль: натерпится в Кремле. Возможно, по-ипому знаменитой Вошла бы в память Речи Посполитой, Живи себе она при короле...

В книге все время присутствуют любимые автором Степан Разин и Емельян Пугачев. Появляется фигура Петра, слышны орудийные залпы при Азове. В Филях мелькает тень в треуголке. Однако главные герои книги - "люди без имен" - подлинные творцы истории:

Чьи-то ноздри порваны. Чей-то лоб клеймен - Делят славу поровну Люди без имен.

Родная земля Лавлииского - Задоищина. А тот, кто стоял в степи, вдыхая горечь полыни, кого слепил трепещущий на ветру ковыль, кто своими глазами видел размытые водами Дона пласты земли, тот с детства не мог ие волноваться, читая повесть об Ев-патии Коловрате, "Слово о полку Игореве". Сквозное движение собственной жизии поэта и внутренне переживаемой истории создает своеобычную направленность творчества поэта.

Капля крови Стеньки Разина видится поэту иа папахе убитого героя гражданской войны...

На созданном поэтом историческом фоне особый смысл приобретают стихи о Великой Отечественной войне, о детстве, подобном взорванному н повисшему над Доном мосту, стихи об оклеветанном подпольщике-краснодонце, доброе имя которого было

восстановлено только спустя много лет после войны, о найденном в жестяной коробке партийном билете погибшего бойца.

Видение поэта делает естественным скрещение времен и на Бородинском поле. Кажется, что слушаешь спокойную и торжественную тишниу. Но приметы других, относительно недавних боев вдруг рождают чувство тревоги:

На обелисках черные орлы

Не шелохнутся - крылья тяжелы.

Пригорок под некошеной травой

С едва заметной щелью смотровой ?

Другой эпохи безымянный дот

За полем наблюдение ведет.

И понимаешь, что эта священная тишина над полем говорит о многом и для сегодняшнего и для завтрашнего дня.

Строка Лавляиского часто словно несет в себе поговорку. Кажется, что уже слышал ее до того, как прочел: "жил-поживал, а внук пожинал", "Я от родимой ветки живым не оторвусь", "Природы царь усильем всех извилин проникнуть в мысли подданных бессилен".,

При чтении книги невольно остается на слуху частое употребление поэтом дактилических рифм, создающее явственный гул, напевность. Думаетси, что это определенный художественный прием "Лавлин-ский в своих стихах как бы перенимает дактилические окончания у русских былии: "Машет крыльями лебедь вымысла, Чтобы песню в столетия выиесло"; "Под разливами озерными вижу тайный Китеж-град. Где шеломами узорными купола в воде горят". И создается своеобразное звучание книги.

У Леонарда Лавлпнского почти нет лиризма в расхожем его понимании, нет мягкости, полутонов, созерцательного раздумья. Преобладают, суровость, мужественность, целенаправленное усилие:

Поэзия - не вид самогипноза,

А трезвая обдуманность борьбы

И душу обжигающая проза...

И раскорчевка собственной судьбы.

И дело не в том, что при такой установке получаются и яркие, сильные стихи и суховатые. Дело в главном и несомненном: книга Леоиарда Лавлииско-го органична.

Поэтическое творчество всегда было и будет делом личным. Но порою иад удачной книгой, написанной современником, чувствуешь себя ие только читателем, но и иемиожко соавтором. Именно это для читателя ценней всего.

P. S. Рецензия была уже сверстана, когда на прилавках киижиых магазинов появился сборник Леоиарда Лавлииского "Степной ночлег? (изд. "Советский писатель", М. 1980), включающий в себя много новых стихотворении и лирическую поэму о Степане Разине.

ВЛАДИМИР ОГНЕВ

"БЛАЖЕН, КТО ПОСЕТИЛ СЕЙ МИР..."

(аснлий Субботин, выпустивший немало книг стихотворений за тридцать лет работы в поэзии, лет пятнадцать назад стал писать прозу. Эти его "стихотворения в прозе - стихи в рассказах", собранные недавно в большом томе под названием "Роман от первого лица", выпустило издательство "Советский писатель". Почти одновременно был подписан в печать и сборничек стихов В. Субботина в издательстве "Правда".," Читая книги одну за другой, устанавливаешь не только их родство по духу (об этом качестве прозы автора писал К. Симонов - он-то и сбрснил как-то фразу о "р,омане от первого лица?)... Ощущаешь и единство стиля - Субботииу-поэту и Субботину-прозаику "ставил руку, как другим ставят голос", Самуил Яковлевич Маршак. Простота и ясность мысли, боязнь украшений в равной мере характеризуют стихи и прозу. "Невыдуманиость" повествования и "личный" характер сюжетов, стремление запечатлеть "происшествия", случившиеся на жизненном пути с автором, ие имели бы общественного значения и не приковали бы внимание читателя, если бы в "историях", случавшихся с В. Субботиным, не говорила... сама История.

Есть в "Романе от первого лица" главы о писателях, о детстве автора,? я же говорю здесь о главах военных...

"Меньше всего я хотел быть военным писателем"," искренне-доверительио признается В. Субботин. И добрый, приметливый глаз автора то и дело подтверждает его любовь к людям, природе, мирному небу...

"Первый большой город, который я увидел, был Берлин". Удивительное и миогозиачительиое признание! И Берлин, исковерканный гневным огием мести. Войну В. Субботин увидел близко и точно. И разве дело только в том, что детали его стихов и прозы одинаково правдивы в малом своем, но недоступном нефроитовику качестве пристальности ("вода секунды звонкие на стол роняет с круглых темных потолочин", лошади жуют прогорклые концентраты, а смертельно уставшие бойцы спят на банкнотах, подложив под головы мешки с золоты-

7. "Юность" - 6.

97 мп слитками, брошенными немцами)... Точность повествования у В Субботина более высокого ранга.

Есть в каждой вещи выраженье:

Черты народа самого.

На все легла, как отраженье,

Душа единая его В каждой детали - и помимо воли автора - просвечивает величие "р,оковых минут" времени, которое стало судьбой его поколения, его народа. Разве можно "придумать" такое: фронтовой журналист пишет на обороте гранок, экономя бумагу, свои стихи... И остается живое свидетельство истории как бы "на обороте" стиха! В. Субботин рассказывает о старухе, которая умирает в разбитой берлинской квартире, глядя из окна иа собственное изображение в облике "фрау дер Зиг", летящей крылатой женщины на высоком постаменте... С нее лепил немецкий скульптор символическую фигуру победы немецкого оружия... Старуха ненадолго пережила судьбу фашистского рейха.

Не гремит колесница войны.

Что же вы не ушли от погони,

Наверху бранденбургской стены

Боевые немецкие кони"

Вот и арка Проходим под ней,

Суд свершив справедливый и строгий.

У надменных державных коней

Перебиты железные ноги. Это стихотворение пе раз включалось в антологии. Но если есть разница подхода к явлениям действительности между поэзией и прозой, то она в последующем признании автора: коней-то самих не было, ие то, что ног - снесло все залпами "катюш". Поэзия имеет право иа символ. Проза жаждет точности и еще раз точности. Правды во всех деталях.

И тут я хочу сказать о самом дорогом для меня качестве творчества В. Субботина. В известном стихотворении "Эпилог" ои сказал, что многие герои остались неизвестными свету - "как мужество, что мы явили всем. Ему еще названья тоже нету". Через тридцать и тридцать пять лет литература вес явственнее и пристрастнее в восстановлении правды памяти. Это касается, конечно, не одной только фронтовой темы. Но во фронтовой особенно кощунственно говорить полуправду. Дать "название мужеству" народа - долг высокий н не оплаченный до конца. Особенно напряженно вслушиваемся мы сегодня в биение сердец и поэтических строк, обращенных в прошлое, в годы великих испытаний и жертв. Рисуя образ дороги, внезапно перегороженной колючей проволокой тогда, в годы войны, В. Субботин добавляет: "С тех пор живет у меня это воспоминание о войне - как о дороге, перегороженной траншеей". Можно не писать о борьбе за мир, против угрозы новой трагедии для человечества - образ В. Субботина определенен и ясен. Ясен так же, как другой" о сходстве Европы с открытой ладонью человека... Мне дорого чувство совестливости автора. Ои подымает записные книжки и архивы для того, чтобы упавшего с флагом на лестнице рейхстага Пятницкого не считали пропавшим без вести, чтобы Павлов, чьим именем назван дом в Волгограде, был в полной мере вознагражден в памяти народней, чтобы вместо безликих и абстрактных памятников ставились памятники не безымянные - "не символ скорби, а имена, имена вчера живых людей..."

И письма однофамильцев павших героев, членов их семей, которые приводит В. Субботин в одном нз разделов книги," лучшая рецензия на его благородную п чистую книгу.

V НАШИХ КОЛЛЕГ

ГОЛОСА АБХАЗИИ

в

постановлении ЦК КПСС "Оработе с творческой молодежью? (октябрь 1976 г.ь в частности, рекомендуется' распространять опыт литературно-художественных журналов, предоставляющих отдельные номера творческой молодежи.

В этом плане значительную работу проводит и редакция абхазского ежемесячного литературно-художественного и общественно-политического журнала "Алачиара? ("Свет"), которую возглавляет Георгий Гублиа. За все время своего существования журнал (кстати, он ровесник ?Юности" - выходит с 1955 г.) проявляет неизменный интерес к творчеству молодых. Одним из популярных и привлекательных разделов его является постоянная рубрика "Голос молодежи", о которой печатаются произведения молодых и начинающих авторов.

И вот первый номер "Алашара" за 1980 г. целииом отдан в распоряжение молодежи. Самому старшему из авторов 28 лет. Есть только одно исключение - это краткое напутственное слово народного писателя Абхазии И. Г. Папасиири.

В номере опубликованы произведения свыше 20 авторов. В их числе поэты и прозаики, которые уже являются авторами первых инижек, есть и такие, которые делают первые шаги в литературе.

Широк и разнообразен жанровый и тематический диапазон молодежного номера журнала. Здесь опубликовано множество стихов, разных по своей жанровой природе - от пейзажных и лирических до открыто публицистических, гражданских.

Особенно привлекает цикл одного из самых талантливых молодых абхазских поэтов - Рушбея Смыра, которым открывается журнал. Легкость, музыкальность в сочетании с неподдельным глубоким чувством - характерные черты поэзии этого еще совсем молодого, но уже известного в Абхазии поэта.

Молодостью, задором и жаждой позиания жизни, стремлением углубиться в суть явлений и событий пронизаны стихи Вячеслава Читанава, Валентина Ко гониа, Анатолия Лагвилава, Светланы Ладара, Лели Тваиба, Инны Хашба, Людмилы Хибба, Вахтанга Ап-хазоу, Сергея Чхенджериа.

В разделе прозы выделяется повесть "За осенью весна" молодой писательницы, выпускницы Литературного института имени А. М. Горьного Этери Ба-сариа, произведения которой, кстати, печатались и на страницах журнала ?Юность".,

О неудавшейся, но ненапрасной первой любви поведал молодой прозаик Валерий Чолариа своим рассказом "Когда бутон раскрывается". Чувством нежной привязанности к природе, к нашему меньшому брату пронизан рассказ Валентина Дбар "Косуля". Интересен и рассказ Даура Зантариа "Старушка у окна".,..

Стоит также отметить статью молодого абхазского лингвиста Эммы Килба и рецензию молодого критика В. Зантариа на книжку стихов Р. Смыра.

Запоминается одноактная сатирическая комедия Виктора Берзениа "Как Махаид спасся от смерти".,

Журнал предоставил свои страницы и молодым графикам, живописцам. Здесь напечатаны исполненные национального колорита работы художников Ф. Хагба "Семья" и Л. Бутба "Уарада, гуша, уарада..." (мотив абхазских народных песен).

В целом молодежный номер журнала "Алашара" - хороший подарок читателю.

г. Сухуми.

Ш. САЛАКАЯ

9572

МАРК ЛИСЯНСКИЙ

письмо

АЛЕКСАНДРА

На снимке: А Твардовский Фото 1968 г.

Сейчас многие пишут воспоминания о Твардовском. Что пишут имеиио о нем, неудивительно. Ои сегодняшний классик. Еще при жизин Твардовский так воспринимался своими современниками. Он это, безусловно, заслужил прекрасными стихами и поэмами, воистину всенародным "Василием Теркиным", в которых любая строка - его строка. Твардовского всегда можно узиать, даже не в лучших его стихах. И закономерно, что в одии поэтический ряд после Блока, Маяковского, Есенина встало его имя.

Можно сказать, накопилась уже целая литература о Твардовском. Прекрасные страницы посвящены ему Исаковским, Ваишеикиным, Кондратовичем, Залыгиным, друзьями, близкими ему людьми.

Любопытно то, что воспоминания о нем пишут н те, кто ие пользовался ни его дружбой, ИИ даже его вниманием. Более того, среди пишущих о нем есть литераторы, чуждые ему по своей сути. Он их никогда не печатал, будучи редактором журнала "Новый мир", нигде никогда не упоминал н даже открыто высказывался неодобрительно об их деятельности.

Правда, у Твардовского, как у редактора, была такая слабость: он мог напечатать в журнале н ничем не примечательное стихотворение, если оно было ему близким по духу. Тут, как говорил сам Твардовский, ИИ убавить, ни прибавить.

Помню, мие сказала Софья Караганова, заведовавшая отделом поэзии в "Новом мире", что Александру Трифоновичу понравилось мое стихотворение "Друг нам дороже брата иногда".,

Конечно, я очень обрадовался. Мое стихотворение понравилось Твардовскому.

У меня есть стихотворение "Надежда", и в ием такие строки:

...Так живу, надеясь, как прежде,

Что не скоро еще умру.

Что наука сердце заменит

И простит ему все грехи.

Что Твардовский меня заметит

И похвалит мои стихи.

Уверен, так думал ие я одии, а многие поэты. Так это было важно для иас...

Правда, мое стихотворение появилось ие на страницах "Нового мира".,.. Через некоторое время Твардовский еще раз вернулся к стихотворению "Друг нам дороже брата иногда" и надписал сбоку карандашом: "Стихотворение больше годится для книги".,

...Мне вспомнилась одна запись Эмиля Кроткого. Смысл ее такой: поэт был редактором и в двух случаях ие печатал чужих стихов - когда они были очень плохие и когда оии были очень хорошие.

О Твардовском этого сказа! ь нельзя. Ои печатал в журнале стихи близкие, я бы даже сказал, родственные его стихам, его поэтической натуре. Иногда ои делал исключения. Скажем, поместил в "Новом мире" поэму Михаила Луконина "Рабочий день", при этом, прочитав ее, сказал автору: "Цеиы ие было бы твоей поэме, если бы она была написана нормальным стихом".,

Что ж, думается, особенно укорять за такое отношение к чужому творчеству ие стоит Твардовского. Тут сказывались и его позиция в литературе, и собственный поэтический характер, и вкус, и, накопец, право редактора печатать или не печатать по любым соображениям того или иного поэта.

Твардовский был большим авторитетом в поэзии, незаурядной личностью в литературе, и подобное своеволие ему прощалось. Тем более что при

14297?

вгем этом он высоко ценил или отличал таких раз-пых поэтов, СБОИХ современников, как Багрицкий, Ахматова, Маршак, Цветаева, Исаковский, Светлов, Смеляков, Алнгер, Кулешов, Кулиев, Шефнер, Гамзатов, РыленкоЕ, Кугультииов, Ваншенкии...

Многим из них он ие раз и с видимым удовольствием предоставлял страницы редактируемого им журнала.

А неизменно трогательное, ничем ие омраченное отношение к Исаковскому, к его поэзии, дружба, длившаяся от первых незрелых стихов, которые Твардовский принес на суд Михаилу Васильевичу, до СТИХОЕ, получивших всеобщее признание! Их дружба, начавшаяся в Смоленске, ие потускнела в Москве.

Когда Твардовский вышел на сцену Концертного зала имени Чайковского приветствовать Михаила Васильевича по случаю его семидесятилетия, чтобы произнести свое юбилейное слово, зал встал. Александр Трифонович был моложе Исаковского на десять лет. Он как бы прощался с другом, зная, что тот весьма болен.

Случилось иначе. Твардовский ушел нз ЖИЗНИ через три года после этого вечера, на шестьдесят втором году, н Михаил Васильевич горько переживал утрату своего верного друга. До этого дня, печального для русской литературы, из уст в уста передавали: Твардовский смертельно болен. Я в то время был в далеком приморском городе, куда докатилась грустная весть, вошедшая в мое стихотворение:

Город покидают корабли,

На вершинах горных снег не тает,

Серебрятся полюсы земли...

А в Москве Твардовский умирает...

Я пишу о Твардовском не воспоминания. Если бы я вздумал писать о нем воспоминания, то начал бы с такого случая. Твардовский, видимо, любил Сапуны знаменитые московские бани с парной н бас-сенном. Однажды - это было зимой, лет двадцать назад - он после бани вышел бодрый, сияющий, розоволицый, тщательно причесанный. Я в это время сдавал свое пальто в гардеробную. Мы поздоровались. На его лице я заметил что-то вроде удивления, дескать, человек имеет дома ванную, а ходит в Сандуиы. Так как это относилось в той же мере и к нему - он смолчал, но, принимая пальто, сказал ие то гардеробщику, не то мне: "Все грехи свои смыл"," и пошел к выходу.

Я спросил у гардеробщика:

? Знаете ли вы, кто это"

Гардеробщик, провожая подобревшим взглядом высокого и статного Твардовского, весело ответил:

? Как же, как же, Василий Теркин!..

А я про себя повторил две строчки Александра Твардовского, обращенные к его герою - Василию Теркину:

Я забыть того не вправе, Чем твоей обязан славе...

Еще я бы мог вспомнить несколько наших мимолетных встреч в редакции "Нового мира", но существенного впечатления от них у меня ие сохранилось, если не считать последней встречи, незадолго до его ухода с поста главного редактора журнала.

Я вышел из крохотной комнатки отдела поэзии, где оставил свою новую поэму, и столкнулся с Александром Трифоновичем:

" Чем вы нас порадовали"

? Принес поэму...

Он пообещал непременно прочесть поэму, и мы простились.

Твардовский тогда произвел на меня тягостное впечатление. Ои заметно постарел, показался отяжелевшим и рыхлым. Знакомое круглолицее мальчишечье лицо осунулось, резко повзрослело, а голубые с озорной хитрецой глаза погасли, выцвели и рассеянно глядели поверх моей головы.

Передо мной стоял утомленный и грустный человек, а мне ои помнился сильным, уверенным, спокойным.

Я понимал, что ему совсем не до меня, ие до моей поэмы. Ушел я из редакции подавленный и встревоженный, и еще долго перед моими глазами был Твардовский, которого я видел в последний раз.

Ночью мне снился Твардовский. Он вошел в редакцию "Нового мира", в передней, будто бы у себя дома, сиял солдатскую шинель и повесил ее на вешалке, потом не спеша вынул из нагрудного кармана железную расческу, подул иа нее, расчесал волосы на прямой пробор и сказал сбежавшимся сотрудникам журнала: "Ну, здравствуйте!? Его начали тут же фотографировать, ои удивился и спросил: "Братцы, что случилось, почему вы так спешно решили меня увековечить"? Кто-то из сотрудников сказал: "Мы хотим здесь повесить вашу фотографию".,..

Что еще? Еще есть у меня письмо Александра Трифоновича. Мне кажется, оно представляет определенный интерес н не столько для адресата, сколько для понимания Твардовского-редактора, даже Твардовского-поэта, с его твердым и принципиальным отношением к сегодняшней поэзии.

"Дорогой Марк Самойлович!

Вы предполагаете, что стихи Ваши "Памятники" и "Ах, как все спешат оправдаться" не могут быть напечатаны по идейно-политическим соображениям. Я в них ие нахожу ничего в этом смысле "криминального". Но дело в том, что стихи сами но себе, простите меня, так себе. Все, что в них говорится, уже было сказано, и покрепче. И уж заодно отмечу, хоть я не придаю решающего значения рифме (рифма хороша, которая ие фиксируется как таковая), но жаль, что Вы так усиленно налегаете иа "евтушенковскую", нарочито непритязательную рифмовку (ответственно - естественно, сохранить - похоронить, постаменты - аплодисменты и т. п.). Во-первых, нарочитая непритязательность уже не есть непритязательность," такие рифмы невольно фиксируются пусть ие как изысканные, а как слишком уж обедняющие словарь стиха. Во-вторых, и сам Евтушенко, мне кажется, уже отходит от этой мнимой невзыскательности в рифме," ои уже учуял, что это перестало быть "новацией". И, в-третьих, плохая рифмовка обнаруживается прн отсутствии яркого, резкого, значительного содержания, мысли.

Впрочем, обучать Вас уму-разуму Вы меня не просили, и, как говорится, ученого учить - только портить.

Желаю Вам всего доброго.

Будет новое - присылайте".,

Как видите, лично для меня в письме Твардовского нет ничего лестного, даже приятного.

Но разве необходимо вспоминать только то, что льстит нам, возвеличивает нас, когда мы воскрешаем в памяти то или иное событие в нашей .жизни, того или иного человека, встретившегося нам иа пути, тем более, идет речь о поэте такого масштаба, как Твардовский!

Не сразу (меня ие было в Москве) и ответил Твардовскому. Его письмо датировано 4 ноября 1963 года, а я ему ответил 19 декабря этого же года. Я писал Александру Трифоновичу, что главная мысль одного стихотворения: памятники при жизии ставить противоестественно, это все равно, что заживо человека похоронить," мие не встречалась у других поэтов. Да и основная мысль второго стихотворения: ах, как все спешат оправдаться перед совестью, перед собой," не думаю, чтоб была так уж избита.

Вторую часть ответа, целиком касающегося рифмы, мие хочется привести полностью:

"Все остальное в Вашем письме посвящено рифме. У иас с Вами отношение к рифме одинаковое. В этом Вы убедитесь, прочтя стихотворение "Ах, эти рифмы, эти рифмы" на 95 странице книги "Здравствуй", которую я Вам посылаю. Конечно, тут ие без хитрости: уж больно хочется, чтобы Вы заглянули в мою новую книгу.

И еще. Мне кажется, такие рифмы, как "постаменты - аплодисменты", не стоит называть "евтушенковскими". Евтушенко рифмует "куплена - крупные, доме - дольки, солице - сосиы, армию - атомные, работа - походы...". Я открыл его книгу "Яблоко" и взял эти рифмы наугад. Но надо признать, что Евтушенко все-таки обогатил рифму. К сожале--иию, ои малопринципиален и нестрог в своей работе, поэтому возникают рифмы типа "р,абота - походы".,

Что касается меня, то я забываю про всякие рифмы, когда читаю: "Смерть - оиа всегда в запасе, жизиь - она всегда в обрез". А раз оиа всегда в обрез, то и писем длинных не надо бы писать. На сем и кончаю".,

Обыкновенно авторы воспоминаний пишут так, что отсвет знаменитого, или известного, или заслуженного, или просто хорошего человека падает на иих. Что ж, ничего в этом ие вижу предосудительного. Трудно, просто невозможно вспоминать о другом человеке, не касаясь своих взаимоотношений с иим, не касаясь того, что тебя волновало, чем ты некогда жил, дорожил, на всю жизиь запомнил.

Но - это весьма важное, "но" - на такие воспоминания надо иметь право. Вот почему мои краткие заметки о Твардовском я ие называю воспоминаниями...

Просто я думал и думаю о нем. Ои вошел в нашу жизиь. И в мою.

ЕВГЕНИЙ КАРАСЕВ

Маленькие пристани

Обветренные маленькие пристани, покрашенные краской голубой, застенчиво манящие нас издали, покажутся вдруг сказкою самой.

Причалит теплоход ?

мы шумно спустимся,

и перед нами женщины рядком

наперебой предложат пышки вкусные,

душистый мед в бидоне жестяном.

Улыбчиво сидящие на ящиках, глядящие на нас из-под руки, они предложат лапти настоящие и тонкие пуховые платки.

Они заворожат певучим говором. "Откуда!" - спросят. Скажем: "Из Москвы..." Оии нас отоварят помидорами и сливами отменной синевы.

Обветренные маленькие пристани, нисколько вы не сказочные, нет. Но мне светло от взглядов ваших пристальных, молчащих долго теплоходу вслед.

Для столичного жителя все это ново - над молчащей рекой ни дворов, ни колов, ни цепи, ни замка.

Только прутик ольховый вставлен в щелку дверную ?

в избе никого.

Заходи!

Самовар на столе ту опузый. Распали его угли - и он запоет. Отдохни от пути, от намокшего груза, что на плечи давил

Это счастье твое - посидеть, помечтать, и дождаться хозяев, и устроиться здесь иа уютный иочлег. И душой ощутить, как пространство пронзает неожиданно ранний доверчивый снег...

НИКОЛАИ МАЛОВ

"вот он-

ОТЛИТ НА ДИВО

ИЗ ГУЛКОЙ БРОНЗЫ..."

К столетию открытия памятника Пушкину в Москве

Здесь всегда многолюдно: играют дети, отдыхают на скамейках старики, гости Москвы фотографируются у памятника. И спешащий мимо, занятый своими делами москвич обязательно взглянет иа памятник, как бы здороваясь с поэтом, который вот уже сто лет задумчиво стоит в самом центре древнего и юного города.

Вспомним же сегодня историю этого выдающегося монумента.

В 1860 году в связи с приближавшейся пятидеся Той годовщиной Лицея бывшие лицеисты решили поставить памятник Пушкину в Царском Селе. Разрешение было дано. Однако сбор пожертвований (власти уклонились от оплаты будущих расходов) ие принес нужной суммы, и дело заглохло.

Десять лет спустя лицеисты первых выпусков снова начали хлопоты. Был организован "Комитет для Сооружения памятника", довольно скоро собравший достаточную сумму пожертвований. Лицейский друг Пушкина адмирал Ф. Ф. Матюшкии предложил поставить памятник в Москве, где поэт родился, провел детство и часто бывал в зрелые годы, которой ои посвятил много прекрасных строк. Вот эти каждый знает наизусть:

...Москва, как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!..

Московские власти благожелательно отнеслись к предложению и наметили два места: либо конец Тверского бульвара, где ои выходит на Страстную площадь, либо иа противоположной стороне площади, у монастыря, стоявшего там, где теперь высится кинотеатр "Россия".,

Комитет остановился на первом предложении.

В 1872 г. объявили первый конкурс на проект монумента. Из пятнадцати поступивших проектов ни один ие был отобран; несколько проектов получили поощрительные премии, в том числе и работа молодого скульптора Опекушина.

Тут же организовали второй конкурс; на него поступило девятнадцать моделей. И снова ни одна ие была одобрена. Большинство проектов были очень сложны, перегружены условными фигурами и ненужными украшениями. Отобрав два лучших проекта (Опекушина и Забелло), руководители конкурса предложили этим художникам еще раз переработать свои модели и организовали соревнование между ними, завершившееся в 1875 г. победой Опекушина: его окончательный проект отличался простотой и высоким мастерством исполнения.

Александр Михайлович Опекушин родился в 1838 г. в деревушке Свечкиио, на левом берегу Волги, недалеко от Ярославля. Его отец, крепостной крестьянин, работал лепщиком иа петербургском бронзолитейном заводе Когуиа. Он определил сына, с детства проявившего художественные способности, в мастерскую известного скульптора Иенсена. После трудных годов учения и работы, в 1859 г. Опекушин откупился от крепостной зависимости. Известный скульптор Микешин, возглавлявший работу над громадным памятником тысячелетия Россин в Новгороде, поручил Опекушину изготовление одной из основных фигур - скульптуры Петра Великого н остался очень доволен выполнением заказа.

Затем под руководством того же Мнкешииа Опекушин участвует в создании памятников адмиралу Грейгу (в Николаеве) и Екатерине Второй (в Петербурге). В 1872 г. за большую статую Петра Опекушин получает звание академика скульптуры.

Памятник Пушкину был первой самостоятельной большой работой Опекушина, сразу выдвинувшей его в число лучших мастеров России.

Позже Опекушин создал еще три памятника Пушкину (в Петербурге, Кишиневе и Остафьево - имении Вяземского под Москвой) и превосходный памятник Лермонтову в Пятигорске. Но все они, как и другие работы Опекушина, уступают московскому памятнику. В советское время престарелому Опекушину была назначена пенсия. Скончался он в 1923 г. в родных местах, где н погребен на погосте села Рыбницы. На гранитной плите надгробного памятника высечена скромная надпись:

"Скульптор - академик Опекушин Александр Михайлович.

1838 - 1923". Вблизи кладбища - школа имени Опекушина и небольшой памятник ему.

Но вернемся к пушкинскому монументу. Скульптор работал над окончательной моделью еще четыре года. После утверждения фигуры царем она была выставлена для всеобщего обозрения в Петербурге, затем отлита нз бронзы на том заводе Когу-на, где когда-то работал отец художника, и в конце 1879 г. отправлена в Москву: здесь приглашенный Опекушиным архитектор И. С. Богомолов сооружал гранитный пьедестал.

Открытие памятника было назначено на 26 мая 1880 г." день рождения Пушкина (по старому стилю). Но в связи со внезапной смертью императрицы и объявленным трауром открытие пришлось перенести на 6 июня. Случайно эта дата (по новому стилю) соответствует дню рождения поэта.

Предшественниками пушкинского мемориала были памятники писателям Ломоносову в Архангельске, Карамзину в Симбирске, Крылову в Петербурге. Но открывали нх без особенных торжеств. А открытие пушкинского памятника превратилось в одно из крупнейших событий русской культурной жизии восьмидесятых годов.

На рисунке вверху: Открытие памятника Пушкину Июнь 1880 года. (Журнал "Всемирная иллюстрация?).

На стр. 102 фото И. БОРИСОВА.

На торжествах присутствовали почти все известные писатели н другие деятели культуры. Не было лишь Льва Толстого - противника всяких юбилеев да больных Гончарова и Салтыкова-Щедрина:

ВперЕые в России такое торжество было посвящено ие полководцу или государственному деятелю, но художнику СЛ0ЕЗ.

Предоставив общественности сооружать памятник (не дав иа него ни копейки), власти ие очень вмешивались и в организацию торжеств. Однако московский оберполицеймейстер предписал всем приставам: "Ввиду предстоящего съезда в Москву... к празднеству по случаю открытия памятника Пушкину как представителей литературы, так и других лиц, и необходимости иметь о них ближайшие сведения, ежедневно (с 1 июня по 7 июня) доставлять оберполицеим истеру сведения о всех лицах, прибывающих в гостиницы и меблированные комнаты, а также внимательно следить за всеми обывательскими домами, где группируется обывательская молодежь и куда могут прибывать и укрываться подозрительные лица, и иметь за ними строжайшее наблюдение".,

Проведение торжеств было поручено Обществу любителей русской словесности. Незадолго до начала торжеств оио обратилось в городскую Думу с просьбой о денежной помощи. Дума согласилась, но потребовала, чтобы прием делегаций происходил в здании Думы, и решила дать обед для депутатов, приехавших иа торжества. Кто-то из членов Думы предложил вместо обеда учредить стипендию для получения образования одним из нуждающихся потомков Пушкина. Предложение отклонили, "так как иг было сведений о нуждающихся потомках Пушкина". Стоимость обеда была относительно велика (2000 руб.) - все сооружение памятника стоило 90 ООО руб. а иа покупку сочинений Пушкина для раздачи учащимся городских школ Дума истратила всего 317 рублей.

Торжества начались 5 июня приемом делегаций (их было 106 - число, иевидаииое в те времена), кратким отчетом академика Я. К. Грота о работе Комитета по сооружению памятника и сообщением о многочисленных приветственных телеграммах.

С нюня, в день открытия памятника, гости присутствовали на обязательной в те времена церковной службе в Страстном монастыре. Затем перешли на площадь, где с памятника было снято покрывало; член Комитета Корнилов передал монумент Москве, а городской голова С. М. Третьяков принял памятник; затем состоялось возложение многочисленных венков и прохождение делегаций.

Вся Страстная площадь была заполнена людьми. Любопытные платили десятки рублей за место иа балконе или у окна домов, окружавших площадь.

На открытии присутствовали все дети Пушкина: старший сын Александр, полковник, герой освободительной балканской войны; второй сын, бывший военный, Григорий; дочери Мария и Наталья; были приглашены и многочисленные члены их семей - сохранился с бс вениоручио написанный А. А. Пушкиным список родственников, желающих присутствовать на торжествах.

В связи с открытием памятника Александр Александрович Пушкин, хранивший у себя (как старший в роде Пушкиных) рукописи отца, передал их в рукописный отдел Румяицевского музея (ныие отдел рукописей Библиотеки имени Ленина). В настоящее время этот бесценный дар, как и все остальное рукописное наследство Пушкина, хранится в Пуш-кийском доме Академии наук СССР в Ленинграде.

На торжествах был и А. М. Опекушин, глубоко взволнованный размахом торжеств и восторженным приемом, оказанным памятнику.

В течение 6, 7 и 8 нюня в Университете и в Колонком зале Дворянского собрания (ныие Дом союзов) происходили торжественные заседания, где с речами выступали виднейшие деятели русской культуры. Многие нз иих вместе с известными артистами читали произведения Пушкина; лучшие музыканты исполняли пьесы, вдохновленные гением Пушкина; звучали и стихи, по священные поэту.

Писатель А. Амфитеатров, юношей бывавший на этих заседаниях, вспоминал в 1931 году: "Мие просто как-то жутко вспоминать эту эстраду, где рядом, бок о бок, сидели Тургенев, Достоевский, Писемский, Островский, Майков, Полонский, Аксаков, Глеб Успенский, П. И. Чайковский, Н. Г. Рубинштейн, профессора Тихоиравов, Чупров, Ключевский и фигуры еще сравнительно второстепенного значения..."

В историю русской литературы вошли пушкинские речи корифеев русского художественного слова - Тургенева и Достоевского. Оба оратора, каждый со своей точки зрения, признавали громадные заслуги Пушкина - создателя русского литературного языка и русской художественной литературы, оба назвали его национальным поэтом.

Во время торжеств была организована пушкинская выставка, где впервые собрали материалы о поэте, его родных и друзьях. Следом этой экспозиции остался большой "Альбом пушкинской выставки".,

Современники высоко оценили опекушииский памятник. Так, знаменитый скульптор Антокольский, чей проект не был принят, увидя окончательный вариант Опекушина, писал, что "народ иашел своего ваятеля". Тургенев восхищался памятником; известный критик Стасов назвал его превосходным.

В революционные дии 1917 года памятник был украшен красными лентами, около него происходили многочисленные митинги.

В 1941 году над памятником висели аэростаты воздушного ограждения столицы. Был выпущен плакат с изображением памятника, воинов, проходящих мимо него на фроит, и пушкинскими строками:

Страшись, о рать иноплеменных!

России двинулись сыны;

Восстал и стар, и млад: летят на дерзновенных, Сердца их мщеньем возжены.

В 1950 г. когда Страстного монастыря уже ие существовало, памятник был перенесен иа другую сторону площади, где и стоит в настоящее время.

При этом фигура Пушкина повернулась к югу, к солнцу.

В связи с передвижкой памятника небезынтересно вспомнить, что предложение переименовать площадь Страстного монастыря в Пушкинскую было сделано городской Думой еще в 1899 г. к столетию со дия рождения Пушкина. Только через четыре года пришел ответ от министра внутренних дел: ".,..было принято во внимание, что Тверская площадь в среде местного населения носит также весьма распространенное и вошедшее во всеобщее употребление название "Страстной площади" и "Площади Страстного монастыря".,.. ввиду чего присвоение этой площади предположенного названия "Пушкинской" было бы "неудобным". Переименование "стало удобным" лишь при Советской власти.

Веселое имя Пушкин и ныне объединяет людей, а произведения поэта остаются непревзойденными образцами, воспитывающими в нас любовь к правде, добру и красоте.

ЛЕВ ФИЛАТОВ

Был среди авторов самого первого номера нашего журнала.

ИГРА

ФУТБОЛОМ

Рисунок В. ДУБОВА.

дин молоденький тренер, только-только прошедший курс футбольных наук и скромно начавший с третьих ролей, начитанный и любознательный, знакомясь со мной, бойко произнес: "Я всегда читаю, что вы пишете, и, по-моему, вы - за игрока". Его заявление показалось мне удивительным, и я спросил: "А разве есть такие, кто против"" Мой собеседник смешался и опустил глаза. Он, как видно, еще ие поднаторел в спорах, еще не был уверен в себе, как теоретик.

А я не раз вспомннал его слова, и они уже не казались мне удивительными. Быть может, и не придавая большого значения этим словам, молоденький тренер тем не менее коснулся темы большой важности и, я бы сказал, большой спорности. О том и пойдет разговор.

Люди футбола словоохотливы. Точь-в-точь, как записные болельщики, только, может быть, на тон ниже, они по горячему следу обсуждают вчерашним матч, перебирают эпизоды из сыгранных давно, с горечью и вздохами ведут долгие дискуссии о причинах спада в нашем футболе, исследуют во всех тонкостях, как меняется игра с течением времени. Это вовсе не досужие, а необходимые разговоры, ибо футбол, будучи по природе своей вечным, незатихающим спором в планетарном масштабе, требует, так сказать, всестороннего осмысления. И все более настоятельно требует. Неспроста же иа каждом шагу слышишь и читаешь, как нечто само собой разумеющееся,

что футбол становится все более интеллектуальным.

Но в последние три-четыре года характер разговоров тех, кого мы привычно и уважительно именуем футбольными специалистами, круто изменился. Если в их обществе окажется человек со стороны, так называемый простой болельщик, пусть даже и с высшим образованием, ему придется изрядно напрячься, чтобы уловить, о чем идет речь. Он почувствует себя как бы среди научных работников, непринужденно козыряющих такими терминами, как алгоритм, модель игрока и модель игры, структура, пространство, коалиция, анаэробная и аэробная тренировки, функциональная подготовка, технико-тактические элементы и многое другое в том же роде. Если же этот человек со стороны попытается вклиниться в разговор и по простоте душевной задаст свои првмые непритязательные вопросы, ие дающие ему житья, то на него скорее всего посмотрят с жалостью, как на отсталого, а если и ответят, то снисходительно, сквозь зубы.

Почему же футбольный лексикон, прежде общедоступный, вдруг так усложнился, стал мудреным" Что произошло, какие явления тут отразились" Это тем более любопытно, что сугубо научный стиль истолкования футбола приняли далеко не все, иные относятся к нему иронически, считая его пустопорожним умствованием, мнимым глубокомыслием, которое уводит в сторону и даже опасно. Правда, эти "д,алеко не все" не рискуют выступать открыто, как мне представляется, из опасения прослыть ретроградами: у новой моды, как известно, всегда большая сила. Мало того, некоторые, внутренне протестуя против новаций, на словах их поддерживают, зная, что нынче это признак хорошего тона.

Однажды на совещании выступал известный тренер, нз пожилых. Он говорил просто и дельно. Но в какой-то момент достал из кармана листок, нацепил очки и стал читать нечто такое, что своими словами изложить был не в силах. Прочитал, доказав аудитории, что и он не лыком шит, спрятал листок, снял очки, облегченно перевел дух и завершил выступление, как начал, просто и дельно. Зная людей, близких этому тренеру, я спросил одного из них, работаяка института физкультуры: "Не ваше ли сочинение было зачитано"? Он кивнул и слегка развел руками. Жест был очевиден: "Как же без этого"!?

Я отдаю себе отчет в том, что для журналиста было бы самонадеянностью пытаться рассудить и развести стороны, противостоящие в этом приглушенном споре, и в конце поставить самодовольную точку. Таких претензий у меня нет. Просто скопились и прибывают разного рода вопросы и иедоуме-няя, и грозят стать затором, пробкой, если продолжать стыдливо отводить от них глаза. Просто уже невозможно не обозначить эти вопросы, поскольку и футболу лучше, если все откровенно. Тогда легче надеяться, что тайные, подспудные несогласия и неясности перестанут нарушать то единство взглядов и усилий, которое совершенно необходимо нашему футбольному миру, и без того переживающему трудные времена.

Все давно согласились с тем, что футбол стал сложнее, чем был. Это умозаключение вывели вовсе не люди, принадлежащие к футбольным кругам, которых можно было бы заподозрить в намерении придать своему занятию лестный для их самолюбия иоск. Это ясно любому, даже не слишком искушенному зрителю, это видно на глаз, без каких-либо специальных проб, тестов и исследований.

В футболе, как и во всем спорте, наперегонки ведутся напористые поиски скрытых, не выявленных сил, расширяются знания о тренировке, изобретаются способы, как наверняка приводить команды в полной боевой готовности к наиболее ответственным, "пиковым" матчам, как достигать того психологического состояния, при котором игроки все вместе в равной мере испытывали бы острую жажду победы.

Заметно изменился облик самой игры. Она ведется быстрее, решительнее, резче, даже, может быть, грубее, с нескрываемой эмоциональностью. Тактические схемы, прежде соблюдавшиеся неукоснительно, потеряли свою власть и существуют лишь в общем виде, как исходная, элементарная необходимость, как подобие стартовых колодок у спринтеров, от которых полагается оттолкнуться, чтобы вырваться на простор. Но, с другой стороны, команде нельзя же вести себя на поле по наитию, как бог на душу положит, значит, организация игры, уйдя от схемы, приобрела более тонкий, завуалированный вид, стала умнее, хитрее, разнообразнее, как выразились бы любители новейшей терминологии - вариативнее.

К слову говоря, в прежние годы было проще сделать выбор игроков в сборную. Тренер мог составить список кандидатов на каждое из одиннадцати мест и отобрать согласно своему вкусу лучших, будучи уверенным, что любой из футболистов знает свою игру иа этом месте и сделает все, что от него требуется, согласно общепринятым тактическим правилам. Теперь же тренер должен быть наделен воображением, ему полагается предвидеть способность игроков вести игру сообща, легко понимая друг друга, меняясь местами и находя всякий раз оригинальные решения.

Все это так, все это в духе времени, нет ничего удивительного, что старая игра испытывает на себе влияние прогрессивных начал, можно только порадоваться ее восприимчивости к благотворным переменам.

И уж коль скоро упомянуты перемены, нельзя ие припомнить наш прежний, я бы сказал, парадоксальный опыт в приноравливании к ним. Не буду трогать седую старину. Скажу об удивительных вещах, творившихся в пору, когда весь мир перешел к игре с четырьмя защитниками. У нас эта тактика исследовалась вдоль и поперек, читались лекции, велись дискуссии на конференциях и в печати. Теоретическая мысль била ключом. Но только команды наши, и клубные и сборная, неведомо почему долго еще играли по-старому. А когда решились наконец перестроиться, выяснилось, что главные соперники успели пойти дальше.

Скажу и о поветрии оборонительного футбола, на какое-то время заполонившего стадионы многих стран. У нас этому поветрию давали словесный отпор, его разоблачали и клеймили, объявляли, и вполне резонно, несвойственным для футбола нашей страны, взращенного в духе смелости и самоуважения. А тем временем на поле команды, в том числе и сборная, все откровеннее замыкались в крепостях, изменяя самим себе, ио зато следуя моде. Уже мир справился с этим поветрием, переболел им, уже повсюду вновь расцвела активная, острая игра, а наши футболисты все еще прятались, опасливо выглядывали из бойниц. Этой более чем странной несамостоятельности не в последнюю очередь обязана наша сборная тем, что потеряла свое место среди ведущих на чемпионатах мира и Европы.

Ну так, может быть, теперь, когда почти полиостью сменилось тренерское поколение и в командах место у штурвала заняли выпускники Высшей школы тренеров, образованные, делающие ставку на научный подход к футбольному делу, прежние заблуждения уже не грозят и поступательное движенис нам гарантировано" Предполагаю, что именно так должен поставить вопрос читатель, дойдя до этого места моих заметок. Уж как было бы приятно начертать легкое "д,а" и перейти к перечислению достоинств новых футбольных методов. Но должен признаться, что у автора есть свои встречные вопросы, ие позволяющие спешить с утвердительным ответом.

Видимо, прежде всего полагается сказать о тех вещах, которые ни в коем разе ие должны вызывать сомнений. Когда данные науки кладутся в основу тренировочных программ, медицинских наблюдений, педагогического влияния, когда базы, где занимаются футболисты, оснащаются оборудованием как для спортивного труда, так и для восстановления сил, когда командам в качестве обязательных подразделений придаются бригады научных работников," это, вне всякого сомнения, шаг вперед. Не беда, что не все получается, что далеко ие все как следует опробовано и осмыслено, надо же быть справедливым и видеть, что это только начало.

Немало уважаемых людей славно потрудились во имя футбола в прошлые десятилетия. Онн располагали обширным личным опытом, развитой интуицией н в меньшей степени точными знаниями. Те из иих, кто был наделен тренерским даром, накапливали постепенно свон профессиональные секреты, о которых мало кому было ведомо, и добивались незаурядных успехов в турнирах. Специальность тренера выглядела таинственной. А рядом с одаренными людьми подвизались кто угодно - недоучки, искатели легкой жизни, ловкачи. Тренеров вечно не хватало, и любые шли нарасхват. Примитива и невежества вокруг футбола было нагромождено гораздо больше, чем того заслуживала эта популярная в народе игра.

Когда теперь видишь молодых тренеров за книгами, за рабочими дневниками, возле видеомагнитофонов, где записывают не только матчи, но и тренировки, читающих доклады о своих командировках в клубы разных стран Европы и о собственных изысканиях, то просто сердце радуется. Невольно думаешь о том, что вот на глазах нарождаются люди, которые все вместе со временем, вполне возможно, завоюют себе право именоваться футбольной интеллигенцией. И ничего удивительного: если интеллектуальный футбол, то и конструировать его футбольной интеллигенции.

Если же я сказал об этом в будущем времени, то не потому, что футбол наш, в котором они работают, сегодня не в чести и крупно задолжал своей аудитории. По моим наблюдениям, тренерской молодежи, проделавшей стремительный маршрут: футбольный газон, парта, тренерский штурвал," пока в большей мере свойственно удовольствие от приобретенных познаний, чем прочное и спокойное умение ими пользоваться. Отсюда некоторая заносчивость и переоценка своих сил, упрямое следование какой-либо приглянувшейся "методе" и отрицание всего другого и даже то щегольство школьной терминологией, о котором я упоминал. Все это можно было бы извинить, посчитав издержками молодости. Но обозначились уже и некоторые реальные опасные перехлесты.

Создается впечатление, что научный подход, так сказать, на радостях распространяется сейчас на всю жизнь игры, где надо и где ие надо. Моделируются и программируются не только распорядок года и тренировочный цикл. Заодно вычисляются модели игроков, какими они должны быть по мысли того нли иного тренера, модель игры, какою она обязана выглядеть опять-таки по представлению тренера. Право, это что-то вроде того, чтобы футбольное поле объявить шахматной доской, игроков - фигурами, а тренеров - гроссмейстерами.

Я намеренно упомянул выше о том, как в сравнительно недавнем прошлом наша футбольная мысль не раз уже оказывалась либо несамостоятельной, либо без разбора приверженной модам, либо отставала, и всегда это наносило ущерб делу. Теперь очередной вопрос: правомерно ли увлечение тотальным научным подходом к футболу, способен ли во всех случаях восторжествовать математический склад ума тренера, соблюдается ли чувство меры"

Я приведу выдержки из книги Бориса Андреевича Аркадьева Т к ка футбольной игры", которого я не побоюсь назвать футбольным философом. Книга написана тридцать лет назад, в ней, по словам автора, "г,оречь ошибок, поражений и неудавшихся экспериментов, радость достижений и побед стоят за каждой строкой".,

"Поскольку способности игроков очень различны и в своем противопоставлении друг другу часто дают непредвиденный или переменчивый результат - возможность игры по точно разработанному "г,рафику" движения мяча и игроков возможна лишь в общих чертах. Индивидуальное многообразие игроков является именно тем обстоятельством, которое пе позволяет комбинации из численного соотношения сил, пространства и времени стать математическим законом игры и сохраняет за ней все неожиданное и всегда новое, что свойственно всякой творческой деятельности человека".,

Еще две фразы. "Система игры - продукт коллективного творчества игроков и тренеров. Обычно игроки начинают, а тренеры завершают этот процесс".,

Это писал человек в зените своей тренерской славы, в ту пору, когда руководимые им команды "Динамо" и ЦДКА шесть раз выигрывали чемпионское звание. Он внес тогда очень много своего в игру, пользовался по праву репутацией новатора. Однако, как видим, он был преисполнен уважения к индивидуальности игроков, считал нх соавторами, даже отдавал им право "первого хода", видел в футбольной игре родство со всякой творческой деятельностью, предостерегал от упований на "г,рафики" в "математические законы". Между тем в те годы еще только начинался отход от системы "д,убльве", жесткой и тесной. Хочу, кстати, обратить внимание на простоту выражений Аркадьева, что всегда вернее свидетельствует о проникновении автора в суть предмета, чем усложненный сверх меры, вроде бы ученый язык.

В этой книге, являющейся фактически учебником, Аркадьев счел необходимым называть фамилии игроков. Он, например, писал: "Исключительно широкую маневренную игру показывали Сергей Соловьев из московского "Динамо" и Борис Пайчадзе из тбилисского "Динамо", игравшие, однако, в совершенно разных тактических планах". Константина Бескова Аркадьев называл наиболее ярким представителем ?центра" новой формации, играющего комбинационно, отступая в глубину поля. В этих коротеньких отзывах легко почувствовать, что тренер Аркадьев отдавал должное всем трем сильным центрофорвардам, хотя каждый нз них играл по-своему, и тем самым признавал за ними право на самостоятельность, право творить игру.

Другой наш выдающийся тренер, хоккейный, Анатолии Владимирович Тарасов, автор многих книг, кандидат педагогических наук, изобретатель тактических вариантов и способов тренировки, слывший в работе человеком до крайности жестким и самолюбивым, тем не менее прн каждом удобном случае в самых превосходных степенях расхваливал своих игроков - А. Рагулина, А. Фирсова, В. Харламова, В. Старшинова В. Давыдова, Б. Майорова... Конечно же, им руководила признательность за "соавторство", понимание того, что только заодно с игроками тренер в силах вести игру вперед.

А в наши дни все чаще слышишь слово "модель" и все реже фамилии мастеров...

И не потому ли так много появляется теперь игроков, одинаково выполняющих усредненную футбольную работу, и все меньше личностей, ни на кого не похожих, таких, как Э. Стрельцов, В. Мунтян, Д. Кнпнани, О. Блохин, В. Онищенко" А ведь, кроме всего прочего, и зрнтелн ценят игрока - фигуру, героя, их тянет встретиться с ним лишний раз. А иет такового, так и не тянет на стадион.

Совсем еще недавно любой тренер сборной знал, что в его распоряжении есть шесть-семь так называемых бесспорных игроков, к которым ему предстоит приплюсовать еще нескольких. Сейчас эта арифметическая задачка усложнилась до предела: приплюсовывать не к кому, разве что О. Блохин да юный В. Хидиятуллин не вызовут больших разногласий.

В последние годы мне приходилось частенько наблюдать за нашими юниорскими командами. В инх то и дело мелькали ребята, конечно, еще не "звезды", но уж, во всяком случае, "звездочки", норовившие как-то по-особому выразить себя на поле. Потом онн переходили в общество мастеров, и было видно, как им трудно дается право на утверждение СЕоего футбольного "Я". Назову хотя бы В. Бессонова, В. Петракова, С. Болтачу, В. Глушакова, О. Тарана.

А тем временем среди бесчисленных задач "по развитию футбола" с тревогой прозвучала и такая: "выращивать высококлассных мастеров!". Признаться, глагол "выращивать" как-то не воспринимается в этом контексте, хотя потребность определена верно. Быть может, точнее было бы выразиться, что необходимо всячески развивать обнаруженную в молодом футболисте искру божию и, набравшись терпения, позволять ему (конечно, корректируя, советуя и воспитывая) проявлять свои сильные стороны при понимании и поддержке партнеров.

Всего год назад многих удивляло, что многоопытный и требовательный тренер "Спартака? К. Бесков, с которым сейчас связаны наши олимпийские надежды, настойчиво отдает место в основном составе юному, казавшемуся с трибун тростиночкой, Феде Че-ренкову. А мальчик набирал силенку и мало-помалу привлек к себе симпатии зрителей затейливой манерой игры, какой-то своей радостной увлеченностью, желанием прн каждом соприкосновении с мячом сотворить что-то новенькое. И прн этом он оставался верен командной игре. Не берусь судить, как далеко пойдет Черенков (хочется верить, что далеко), но пример с ним хорошо иллюстрирует, как в принципе должна решаться упомянутая в предыдущем абзаце задача.

Легко представить, как заманчиво для начинающего свею карьеру тренера сделать то, что никому до него не было под силу: взять и вывести всеобщую формулу игры. Такую формулу, которая позволяла бы предопределить все движение на поле. Формулу безошибочного, единственно правильного, обеспечивающего искомый результат футбола. Осуществимо ли это" Не заведут ли такие умозрительные модели, опирающиеся иа заманчивые по своей геометрической доказуемости расчеты, в беспроигрышный, но и б выигрышный тупнк? Интересен лн окажется матч: модель на модель" Останутся ли при этом самовыражение игрока, неповторимость таланта, импровизация, духовное начало, все то, чем более всего дорожит зритель, которого не так уж и волнуют конструктивные изыски" Спору иет, игра хороша, если она разумно организована (но не заорганизована). И вдвойне хороша, если видишь на поле не просто послушных исполнителен чьей-то воли, а таких игроков, которые то н дело на глазах стадиона создают единственные в своем роде футбольные шедевры. Все лучшие команды мира представали перед нами именно такими.

Я обещал назвать вопросы и недоумения, которые накопились в последнее время, о которых много, но приглушенно говорят. И называю их. Может быть, ие все. Может быть, недостаточно "научно" выражаясь. Знаю одно: их ни в коем случае нельзя замалчивать.

Однажды по радио я слышал, как известный актер в ответ на предложение рассказать что-нибудь забавное, сообщил следующее: "Снимался эпизод фильма - охота на волка. Когда выпустили волка, борзые испугались и не побежали за иим. Тогда кинули кошку, и стая помчалась. И съемка удалась". Мне стало досадно и грустно. Фильм я помнил и знал, что отныне уже ие смогу посмотреть его вновь с прежним удовольствием. Все-таки вряд ли следует так неосторожно обращаться с искусством.

Вот и еще один, теперь уже последний, вопрос: "А к футболу, великому спортивному зрелищу, разве не обязательно подходить бережно, уважая его изначальное, проверенное временем правило - 1, что он - игра людей"?

Футболу век с лишним. Это много, особенно, если принять во внимание, что игроку дано блистать считанные сезоны я смена поколений постоянна и неотвратима. Но эта смена в то же время и не так уж и заметна, потому что идет постепенно, год от года, и благодаря этому что-то в футболе остается незыблемо, переходит от покидающих поле к выбегающим на иего впервые, как путеводная нить, как цепь, незримо и прочно связующая разные времена. Мне не хотелось бы пускаться в рассуждения об этом ?что-то". Не сомневаюсь, что каждому, чья душа лежит к. футболу, ведома непроходящая власть этой игры, независимая от воли ее постановщиков, конструкторов, распорядителей и истолкователей. Эта власть непоколебима; футбол с иею появился иа свет, она сопровождает его и хранит, от нее более всего зависит его благополучие. И есть лн право не брать ее в расчет" Не ошибется ли тот, кто приравняет футбол к узкой, послушной спортивной дисциплине, которую позволительно вертеть как угодно" И ие должен ли образованный тренер иметь широкий взгляд на вещи и считать своей высшей обязанностью, пусть и не внесенной в его деловые бумаги, попечение и вечную тревогу о том, чтобы футбол смотрелся, задевал за живое, восхищал, удивлял" Иначе для чего же воздвигнуты чудеса современной архитектуры - стадионы-стотысячни-ки, для чего регулярный телевизионный футбольный репертуар?

Пусть все вновь открытое, найденное, изобретенное служит футболу. Как говорится, на здоровье! Лишь бы оно, это новое, не покушалось на таинство спектакля на зеленой арене, который все-таки, как ни крути, взывает к нашим чувствам, а не к нашим познаниям в области самых уважаемых наук. Никто не станет возражать, чтобы этот спектакль ставился по всем наиновейшим правилам, все понимают, что любое ремесло опирается на свои секреты. Но лишь бы спектакль был и его не тщилнсь бы подменять на поле диссертационным диспутом об этих самых секретах ремесла!

ГР. ГОРИН

Первый фельетон "Дискуссия?

напечатан в ?Юности" - 5 за 1960 год.

ИСПОВЕДЬ ГРАЖДАНИНА В.

Рисунок В. МЕДЖИБОВСКОГО.

Мои муки начинаются с самого утра. Чуть свет сосед включил радио. Еще сквозь сон слышу: ".,..В НИЖНЕВАРТОВСКЕ ДАЛА НЕФТЬ НОВАЯ СКВАЖИНА..." ".,..БУЛЬДОЗЕРИСТЫ ТРЕСТА "ТУРГАЙВОДСТРОЙ? ОБНАРУЖИЛИ В ТУРГАЙСКОЙ СТЕПИ БИВЕНЬ МАМОНТА..." "В РЕЙКЬЯВИКЕ ОТКРЫЛСЯ СЪЕЗД КАРДИОЛОГОВ..."

Все! Я запомнил! Навсегда! Пройдут годы, а я буду помнить про Тургайскую степь и про кардиологов. В этом мое несчастье. Моя голова - бездонный сейф. Клади туда, что хочешь, все сохраню. Даже при пожаре и наводнении... "ДВА НОВЫХ МЕСТОРОЖДЕНИЯ МЕДИ ОТКРЫТЫ В ИНДИИ..." Запомнил! Зачем, не знаю... Какое мне, собственно, дело до ихней меди" ".,..В АНГЛИИ НА КАЖДУЮ ТЫСЯЧУ ЖИТЕЛЕЙ ПРИХОДИТСЯ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ И ОДНА ДЕСЯТАЯ НОВОРОЖДЕННЫХ..." При чем тут я? Я в Англии ие был. И что такое "одна десятая новорожденного"? Где она у него располагается? Не знаю, но запомнил... Это называется "поток информации". Я роде плотины на пути потока, моя голова - турбина, она начинает крутиться.

Ходил в поликлинику. "Врач," говорю," помоги, дай таблетки, чтоб не запоминать". Он говорит: "Нет таких!? "Эх вы," говорю," склероз лечите, а у которых наоборот - память лошадиная, тем что ж, мучиться, да??

Слегка одуревший, иду завтракать. Вся семья пьет чай, листает газеты... Понавыпнсывали на мою голову...

"В ГОНДУРАСЕ ПРОНЕССЯ УРАГАН ?ФИФИ".,.." "У ЖИТЕЛЯ ПЛОВДИВА ГЕОРГИЯ ВАСИЛЕВА ОБНАРУЖЕНО ЧЕТЫРЕ ПОЧКИ. ВАСИЛЕВ ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ХОРОШО..." Зачем я это прочел" Чего мне теперь с этим делать" Если Василева почки не беспокоят, за что я должен страдать".,.

Еду на работу. В метро тесно, и все читают. Стою с закрытыми глазами. Но долго не простоишь, обязательно толкнут, и сразу...

"В ОРАНЖЕРЕЕ ЦЕНТРАЛЬНО ГО БОТАНИЧЕСКОГО САДА СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ АКАДЕМИИ НАУК ЗАЦВЕЛ БАНАН. В СИБИРИ ЭТО ПЕРВЫЙ СЛУЧАЙ. ЗА ЦВЕТЕНИЕМ НАБЛЮДАЮТ УЧЕНЫЕ..." Почему этот парень с "Вечеркой" встал рядом? Я нервничаю. Я теперь буду думать об этом банане и волноваться, как бы его спьяну не съел сторож ботанического сада Сибирского отделения Академии наук...

С тяжелой головой прихожу иа работу. Есть работы - отдых, сиди где-нибудь в обсерватории, смотри иа звезды, радуйся... Моя работа - сплошная нервотрепка: я продаю телевизоры, я, что называется, "р,аботаю с людьми".,.. Вот они уже толпятся у дверей, вот стучат, вот ворвались в магазин... Господи, ведь не колбасу продаем, не хлеб насущный - ящики с информацией. Зачем же толкаться?

"Будьте добры, включите первую программу!? "ВЧЕРА В БРЮССЕЛЕ СОСТОЯЛОСЬ СОВЕЩАНИЕ СТРАН ОБЩЕГО РЫНКА..." "Вторую программу, пожалуйста!? ".,..РАСТЕТ НОВЫЙ РАЙОН МОСКВЫ ОРЕХОВО-БОРИСОВО. СЕГОДНЯ СТРОИТЕЛИ СДАЛИ

ПРИЕМНОЙ КОМИССИИ ДВА НОВЫХ 12-ЭТАЖНЫХ ЗДАНИЯ..." Они смотрят, я кручу ручки, они проверяют, хорошо ли слышно, я слушаю и запомипаю... "Третью, пожалуйста! Товарищ продавец, третью!".,.. Что ты меня дергаешь, бабка? На кой черт тебе третья? Там - учебная программа, а тебе учиться не надо, ты и так умная... Ну, на! На тебе третью! ".,..ИХ XAFE АУХ ЦВЕЙ БРУДЕР УНД ЦВЕЙ ШВЕСТЕРН, ДАС ЗИНД МАЙНЕ ГЕШВИСТЕР..." Все поняла? Нет" Ну, и иди отсюда... Тебе делать нечего, а я из-за таких, как ты, зачем-то немецкий выучу-Выхожу с работы в шесть часов. Моя голова раскалывается, у меня в глазах мелькают все четыре программы, у меня в ушах - УКВ... Мне плохо! Но зато скоро мне будет хорошо...

Я иду, почти бегу к месту моего избавления... Здесь уже стоит очередь. Глаза горят, сердца бьются в такт... Это люди, пострадавшие от обилия информации... Я здесь многих знаю. Вот гражданин А. Вот гражданин Б. Я гражданин В. Стало быть, я и по алфавиту буду третьим... Мы берем две склянки лекарства. Две мик-стурки от умственной перегрузки, два пузырька, настоянных на траве забвения. Сейчас мы откроем в себе второе дыхание. Сейчас мы начнем выбрасывать из головы всякие сведения... Р-р-раз!

Информация закрутилась в голове, факты поползли в разные стороны, кек муравьи... Ага! Испугались, голубчики"! Вот вам! "В ТУРГАЙСКОЙ СТЕПИ... ОТКРЫЛОСЬ СОВЕЩАНИЕ КАРДИОЛО-

ГОБ... СТРАН ОБЩЕГО РЫНКА..." Хорошо!.. "В ОРЕХОВО-БОРИСОВО СТРОИТЕЛИ СДАЛИ В СТРОЙ... ДВА БИВНЯ МАМОНТА".,.. Нормально! Еще р-р-раз!

"В ИНДИИ... ОДИН БРУДЕР... ИМЕЕТ ЧЕТЫРЕ ПОЧКИ... И БАНАН... СИБИРСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ АКАДЕМИИ НАУК..."

? А ну-ка, третий, окончательный заход... Р-р-раз!

".,..В...КЛ...ТР...ЗАГ..."

Все! Слава богу! Теперь я - человек! Мой мозг стал свеженький, как рыночный творог. Теперь можно закурить и поговорить по-людски......Теперь я готов снова

впитывать информацию... Вот, кстати, гражданин А. уже что-то мне рассказывает... Говори, милый, говори... Чего у тебя случилось" Какой дядька приехал" Ах твой" Откуда".,. Из Костромы" Ну, и чего ои рассказывает".,. Чего" "ТАМ ОДИН МУЖИК НАУЧИЛСЯ ИЗ НЕЙЛОНА САМОГОНКУ ВАРИТЬ..." Ну?! Это как же".,. Погоди, ие части, говори подробней... Интересно же... "БЕРЕТ НЕЙЛОНОВУЮ РУБАШКУ, СУЕТ В ЗМЕЕВИК..." Так! Понятно!.. Ну, да... Здорово! Молодец!.. Химнкн, гады, чистый спирт на синтетику переводят, а он, стало быть, им ихний процесс обратно повернул... И много из рубахи выкачивает" Литр"Дороговато!.. А из носков нельзя".,. Погодн! Погоди! Вот гражданин Б. тебе чего-то возражает... Он говорит... чего" Он говорит: нету! Чего "нету?? Ах, ои говорит, что города такого - Кострома - нету! А ты, стало быть, утверждаешь, что есть".,. Интересно! Поспорим, ребята, а я сбегаю, пока не закрылось. Ты погоди, друг, рассказывать...

Я несусь по улице. Вокруг горят рекламы, светятся какие-то плакаты, мигают буквы... Но теперь мне это все не страшно. Меня теперь информацией не возьмешь, я защищенный... Вон на высоком доме буковки светящиеся побежали... "НОВОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ТЕРРОРИСТОВ В ИТАЛИИ..." Не вникаю. Как влетело, так и вылетело... "ОПАСНОСТЬ ЯДЕРНОЙ РАДИАЦИИ В РАЙОНЕ ТИХОГО ОКЕАНА..." Зря мигаете, ребята! Меня сейчас ваша радиация не волнует. Меня тот магазин волнует, что напротив Он до скольки" Почему нет объявления? А это еще что горит" На бегу еле успеваю прочитать: "БЕРЕГИСЬ АВТОМО-БИ..." ...

Почему земля перевернулась" Откуда люди".,. Зачем".,. За что, братцы".,. Я ведь, можно сказать, только жпть по-людски начал...

Втот год мне исполнилось двадцать восемь лет, я женился, у меня родился ребенок, и я был назначен по стечению обстоятельств на некую руководящую должность: меня сделали заместителем начальника отдела в одном серьезном научно-исследовательском институте.

Оптимист по природе своего характера, я еще не привык тогда удивляться обилию благ, которыми осыпала меня судьба, и воспринимал как сами собой разумеющиеся все мон тогдашние обстоятельства: и слаженную семейную жнзнь и неплохую по моему возрасту должность. И свое здоровье, которое до последнего времени считал безупречным.

" Человек управляет своей судьбой," так всегда говорил и думал я." Соразмеряя свон возможности со своим упорством, можно добиться многого. К неуспеху ведут либо беспочвенные притязания, либо отсутствие энергии и воли к борьбе.

Однажды, выходя из метро, чтобы встретиться с женой, я вдруг заметил, что дышу чаще, чем нужно. "Внимание," сказал я себе,?

Рисунки И. ОФФЕНГЕНДЕНА.

ты растренирован, и у тебя лишний вес!? И через два дня я уже записался в бассейн.

На службе я ие отказываюсь от любой работы, делаю ее всегда тщательно и скоро, но и на пятки себе наступать ие позволяю. Короче: меня уважают н те, кто выше, и те, кто ниже меня по положению. Я давно бросил курить и не пью.

В доме у нас бывают мои приятели и приятели моей жеиы, и мы сами не прочь пойти другой раз в гости развлечься.

Сейчас к тому же я немножко сижу еще и дома над кое-какими материалами по вечерам. Кто знает, может быть, впоследствии они для чего-нибудь пригодятся: лишние знания - это не лишний вес, не повредят; по своей природе, повторяю, я скорее оптимист, чем пессимист. Жена меня любит.

В тот день, перед самым концом работы, к нам в комнату (я и мой начальник сидим в одной комнате тет-а-тет) вошел начальник сектора Воскобонников, то есть начальник моего начальника, а это кое-что значит у нас. Он долго и нудно говорил с моим шефом о ка-

Kirx-то малозначащих вещах, так что я понял: то, зачем он пришел, он скажет одному из нас, и стал ждать.

Существует определенная и как бы телеграфная кодовая азбука, которую все работающие в учреждениях, подобных нашему, знают. Она сложна, и объяснять мне ее законы здесь некогда и неуместно. Просто я ждал одного из таких сигналов: кто должен выйти из комнаты и кто остаться. И такой сигнал поступил. Когда зазвенел звонок, означающий конец работы, начальник шефа коротко и приветливо посмотрел в мою сторону, сделал паузу и затем стал говорить опять какне-то необязательные и ничего не значащие вещи моему шефу. Остаться должен был я, и я это понял.

? Я посижу еще, Борис Иванович," сказал я шефу.

? Да, да," заторопился тот." А мне пора.

Он тоже понял и быстро ушел. Мы остались одни с начальником нашего сектора, шефом моего шефа.

В те дни наш институт переживал неприятную полосу: мы не выполнили одного важного задания, и всем было ясно, что кого-то и как-то щелкнут. Кого щелкнут и как" это было темой наших бесед на лестничных клетках, так что, о чем примерно будет разговор, я представлял и ие ошибся.

? Видите ли," сказал шеф моего шефа,? Борис Иванович толковый и опытный работник, но, мне кажется, он ие справляется с руководством отделом. Отдел вырос, структурно усложнился, и здесь нужна более энергичная рука...

"Ну и ну," подумал я." Выходит, Бориса Ивановича хотят щелкнуть, а жаль".,

Борис Иванович работал в институте около двадцати лет. До пенсии ему оставалось лет шесть. Звезд с неба он не хватал, но работать умел.

Борис Иванович был болен какой-то ординарной старческой болезнью - не то радикулитом, не то ишиасом," от которой лечился на горячих водах или грязях где-то под Баку. Его жена ездила за компанию с ним и, кажется, получала уже пенсию. Вообще я не люблю жалеть людей, и мой шеф ие вызывал у меня особой нежности и любви, обидно было только то, что попадет ему ни за что. Тактика.

? Завтра, - задумчиво сказал Воскобоиннков," мы решили провести собрание в отделе, чтобы разобраться в причинах невыполнения. Мне бы хотелось знать ваше мнение.

"Итак, мне предстоит решать: либо поддержать тактический ход высокого начальства, либо высказать то, что я думаю: отдел не выполнил план, потому что где-то кто-то что-то проморгал, безусловно, наверху, может быть, и сам, Воскобоиннков, н Борис Иванович нн при чем. Работали мы все, и он тем более, с полной отдачей".,

? Вы знаете," сказал я Воско-бойннкову,? я не сумею завтра быть на собрании - у меня бассейн.

? Понятно, - сказал Воскобоиннков.

? Я уже дважды пропускал," добавил я.

? Ну, а все-таки ваше мнение" Мы ведь можем устроить собрание и в рабочее время.

? Думаю, что-то плановики промахнулись," ответил я и похвалил себя за твердость.

? Так, - сказал Воскобоиннков." Видите ли, должен вам сказать, что в случае чего вам придется возглавить отдел. Вы можете дать принципиальное согласие?

" Мне надо подумать, - уклонился я и с треском закрыл свой желтый портфель-чемодан.

? Времени думать нет, а мы считаем, что вы справитесь.

? Ну что ж," сказал я." Если меня будут назначать, я ие стану отказываться.

Дома жена, выслушав мой рассказ, как-то радостно воспрянула и поглядела на меня с поощрением и похвалой. Весь вечер я пролежал на диване.

Наутро иаш вчерашний разговор с шефом я передал Борису Ивановичу. Не в моих правилах подсиживать людей.

" Черта рыжего, ничего у иих не получится," сказал Борис Иванович, вынул из стола папку и положил ее на стол." Вот цифры." И он прихлопнул папку рукой."Я знал, что работу мы не выполним, и поэтому записал наши показатели. Против фактов, как говорится, не попрешь.

Я вышел на лестничную площадку и поделился всеми этими делами кое с кем из друзей.

? Вообще-то на Борисе Ивановиче они могут крепко зубы сломать," сказал один, и все внимательно посмотрели иа меня.

Перед концом работы я сказал Борису Ивановичу, что не буду на собрании - у меня бассейн.

? Вам виднее," ответил Борис Иванович.

Почему-то я чувствовал себя виноватым. Такое состояние вызывает у меня приступы болтливости. Некие словоизвержения на самые различные темы, причем оии носят шквальный, нарастающий характер. Все оставшиеся полчаса я рассказывал о своих семейных делах, о жене и сыне. Когда я ска-

зал про лишний вес и одышку на эскалаторе, Борис Иванович встрепенулся.

? Не может быть, - сказал он." На вид вы просто атлет.

Я объяснил ему, что если бы я постоянно не вгонял себя в форму, я бы ее попросту растерял, и рассказал о группах для пожилых в Лужниках. Потом я попрощался и ушел плавать в зеленой и хлорной воде.

То ли я перекупался, то ли что еще, только под душем меня знобило, и я почувствовал, что завтра у меня начнется насморк.

На работе на следующий день я спросил Бориса Ивановича, как прошло собрание.

? Никак," ответил он." Я не выступал.

Вот, собственно, и вся история. Бориса Ивановича перевели с понижением, и я занял его место. Это мне стоит и нервов и энергии, но так уж все случилось.

Как-то недавно Борис Иванович зашел ко мне в кабинет и спросил, как записаться в группу для пожилых. Я сказал, и он записал.

? Видите ли," обратился он ко мне на прощание," теперь у меня будет больше свободного времени, и я буду ходить в группу для пожилых и вгонять себя в форму.

Да, многое меняется, в том числе и люди. Борис Иванович, например, не сумел вовремя измениться, и я его обошел. Все по правилам. Если кто думает иначе - возразите. Я жду.

Тянет к Толстому

Как-то стыдно изящной

словесности, отрешенности на челе.

Все к Некрасову тянет, к Некрасову...

и все к Пушкину тянет, все к Пушкину...

Евгений ЕВТУШЕНКО

Пребывая в стабильной

известности, Не стыдясь, ие боясь ни черта, Я стесняюсь изящной

словесности, Как беременная - живота.

На эстрадах, экранах,

на дисках я, Узнаваем и в профиль и в фас, Но во всем этом - что-то

нудистское, Что-то ложно-стриптизное в нас.

Я в стремлении к слову

нескучному Израсходовал море чернил. Все тянуло к Некрасову,

к Пушкину, А потом Эйзенштейн поманил.

Пусть осудят мою

расточительность - Я, как мальчик, надеждой

живу...

Нынче тянет к Толстому

мучительно. И, что главное, кажется,

к Льву!

Спасибо, тетя Клава!

Это снова, это снова Бабье лето, бабье лето...

Игорь КОХАНОВСКИИ.

Вот уже какую осень Эти старые куплеты И цветут и плодоносят - "Бабье лето", "Бабье лето".,

Принесли они поэту И признание и славу. Ах, спасибо вам за это, Тетя Клава, тетя Клава!

Только вот тревожно Мане, Что мелодия запета, Что однажды нас обманет "Бабье лето", "Бабье лето".,

Я и сам порой тоскую, Хоть и признан и увенчан: Я еще хочу такую, И не больше и ие меньше!

Боюсь кукушки

В лес - не нду. Слоняюсь вдоль опушки. Не из-за страха перед

волком, нет. Я не волков боюсь.

Воюсь кукушки: Оиа мне накукует

мало лет.

Владимир ТУРКИН.

У каждого есть странные

замашки,

Они приходят к нам с теченьем

лет...

Я разлюбил гаданье на ромашке: Уж слишком часто выпадало

"нет".,

Я больше ие играю в лотерею, Не посещаю конные бега. Все оттого, что, видимо,

старею... А может, это происки врага?

Давно я перестал волков

бояться, При встрече с ними мелко

не дрожу;

Но если откровенно

вам признаться, Я в лес теперь уже не захожу.

Слоняюсь одиноко вдоль опушки Или сшибаю в поле зеленя. Смешно сказать, но я боюсь

кукушки:

Она со света хочет сжить меня. И чтобы дольше этот час

не пробил, Доверившись знакомому врачу, Настенные часы с кукушкой

продал

И сам кукую - сколько

захочу.

О. КОМОВ. Памятник художнику А. Г. Венецианову в Вышнем Волочке. Из произведений советских художников,

экспонировавших свои работы на "Стендах ?Юности". 1962"1980.

Комментарии:

Добавить комментарий