Журнал "Юность" № 6 1979 | Часть I

ПРОЗА

Владимир АМЛИНСКИЙ. Нескучный сад. Роман. Продолжение ................ 4

Владимир ЕРЕМЕНКО. За сеном. Рассказ.....29

Павел РУБИНИН. Книги. Из записок библиотекаря .........is

ПОЭЗИЯ

Ольга ЧУГАЙ................. 3

Александр ТКАЧЕНКО............ 27

Иван ЗАВРАЖИН............... 28

Иван РЯДЧЕНКО................ 34

Николай УШАКОВ............... 50

Ар ык ХОВАЛЫГ............... 73

Арамаис СААКЯН............. 74

Ольга ЕРМОЛАЕВА . . . . ,......... 79

Сергей АЛИХАНОВ............... 82

Владимир ВИНОГРАДСКИЙ............ 87

Александр ГОРОДНИЦКИЙ............ 93

Борис УКАЧИН................ 99

ПУБЛИЦИСТИКА

Эльдар БАХЫШ. Мужская работа........ 52

Полад БЮЛЬ-БЮЛЬ ОГЛЫ. Песня: вчера, сегодня, завтра... 57

Марк ИМШЕНЕЦКИЙ. Донские атомщики...... 60

Алексей ФРОЛОВ, Юрий КОЗЛОВ. Хранители океана . 63

С. ОРЛОВ. Славная жизнь Заломовых....... 69

КРИТИКА

Ю. ГАЛКИН. Алиса в стране чудес........ 75

О. ВОРОНОВА. Правда и красота......... 80

Владимир ОГНЕВ. Поэмы Юстинаса Марцинкявичюса . 83

Николай ОТТЕН. Воспитание шестого чувства..... 84

Светлана МАГИДСОН. Розы и кровь........ 85

Юрий ТРИФОНОВ. Спой свою песню....... 86

Алексей ПЬЯНОВ. "И был сей день великим праздником..." 88

Шариф ШУКУРОВ. Два окна в Таджикистан..... 112

НАУКА И ТЕХНИКА

Игорь РУВИНСКИЙ. Правда о золотой рыбке, или Революция в океане................94

СПОРТ

Юрий ЗЕРЧАНИНОВ. Олимпийская летопись. Глава пятая:

Пинегин, Манкин...............ЮС

На 1?4-й стр. обложки рисунок В. Г. Орлова.

Главный художник Ю А. Цишевскнй

Художественный редактор О. С. К о к и н

Технический редактор Л. К. Зябкина

Рукописи не возвращаются.

Сдано в набор 11 4.79. Подп. к печ, 15.5.79. А 10495.

Формат 84X108'/ie. Высокая печать. Усл. печ. л. 12,18. Учетно-изд. л. 17,62. Тираж 2 820 000 экз. Изд. - 1294. Заказ - 499.

т ЗЕЛЕНЫЙ ПОРТФЕЛЬ

Арк. ИНИН, Л. ОСАДЧУК. Студенческие байки ... 109

Лев ЛАЙНЕР. Принципиальная любовь....... 110

Павел ИЗЮМНИКОВ. Литературная пародия .... 110

Леонид ФУЛЬШТИНСКИЙ. Искусство требует жерта . . 111

© Издательство "Правда". "Юность". 1379 г.

Ордена Ленина

и ордена Октябрьской

Революции

типография газеты "Правда" имени В. И. Ленина 125865. Москва. А 47. ГСП, ул. "Правды", 24.

ОЛЬГА ЧУГАЙ

Будильник

Вот старый будильник ?

Фврфоровый циферблат.

Неторопливые стрелки, округлые цифры

На все благодушно, открыто и мудро глядят.

Тот старый будильник!

В нем прячется конь звводной,

Он скачет и скачет.

Он скачет с тобой и со мной

По белым дорогам,

По синим, по черным доротам.

Ушедшее время прощально свистит

за спиной:

Секунда! Секунда! Секунда!

Так мало! Так мало... Так много...

Звкрутилась Мельница солнца. Повелела Сыпвться листьям. И пошло:

По кругу! По кругу!

Что ни день ?

Быстрее, быстрее!

Облетают листья,

И птицы

Улетают,

Катятся звезды.

Вот какое странное время.

Наступило время

Догвдок.

Нвступило время

Отгадок.

Все быстрее

Кружится солнце.

Все быстрее

Падают листья.

Не удержишь их, не окликнешь... Все быстрее дни убегают. Ах, как было медленно Летом!

Я глаза не открываю. Голубую Лиепаю, Сосны, дюны и траву

Вспоминаю наяву ?

Люди в дюнах, как тюлени ?

Спины,плечи и колени

Из-за каждого куста ?

А над морем даль чиста ?

Только дымка голубая,

Белый парус - Лиепая,

И качается земля

Палубою корабля.

В небе тихо солнце ходит.

Ничего не происходит.

Я сижу на берегу ?

Я мгновенья берегу.

Я боюсь пошевелиться,

И диковинная птица

На плечо мое садится,

Счастье тихо сторожит...

Дар немыслимый - доверье:

Можно взглядом гладить перья,

Можно вздохом приласкать.

Не проснуться б - спать и спать.

Ночь

Стояла ночь. Но в облаке светало. В густую мглу Свивался дым костра. Клубилось облако, И отблеском металла Горела в небесах Воздушная гора. Тяжелый шум Листва распространяла, Казалось, Дождь идет Вершинами осин. Не иссякала ночь, А только протекала. Как темная река, Меж лиственных теснин. Светало в облаке. Но все не рассветало. Металлом налилась Осиноввя сень. Воздушная горв Сквозь небо прорастала, И в ней

Почти угадывался день.

Существует любовь.

Даже если она существует

Только в памяти нашей

И в книгах простых и печальных.

Расцветает она

Среди зависти, злобы и горя.

Безответная - ищет повсюду ответа.

Благодарна за все:

О, спасибо, что где-то на свете

Живешь и страдаешь,

И единственной в мире улыбкой

Улыбаешься ты.

Пусть не мне - это даже не страшно.

Существует любовь.

Те, кто знал ее, пойте со мною.

Улыбайтесь со мною и не проклинайте

Безвозвратно ушедших.

Разлюбивших, неверных любимых.

Улыбнитесь и вслед

На прощанье шепните: спасибо!

D

ВЛАДИМИР АМЛИНСКИЙ

JL

JL

нескучный сад

авай зайдем к деду"как бы спрашивая, но уже решив, говорит ему отец.

" Можно," соглашается Игорь.

? Ты ведь столько уже не был у деда.

? Давно.

" Что, очень занят, не можешь деда навестить"

? А я собирался.

? Собирался не в счет... Так, знаешь ли, прособираешься...

И они идут к деду, в отчий дом. Отец звонит, как всегда, два раза по привычке старой коммунальной квартиры, привычке, ставшей традицией. Два звонка - значит, это кто-то из своих пожаловал в отчий дом. И, как всегда, на пороге их встречает бабушка. Но не совсем бабушка, "и. о.", что ли, бабушки, да и слово зто так удивительно к ней не подходит, несмотря на преклонность ее возраста.

Чем реже встречи, тем острей видишь изменения, они незначительны - немного более морщинисто и сухо обтянула гладкая еще кожа узкие скулы правильного, чуть постного, иконописного лица, выражающего сейчас улыбку, гостеприимство и радушие.

? Давненько, давненько тебя не было, Игорь. Да и ты, Сережа, редкий гость у нас. Да проходите, проходите же.

Но отец, который снова, с того момента, как рука два раза нажала кнопку звонка, с той секунды, что переступил порог этого дома, ставший тем, кем он был всегда, "сыном" и еще кем-то другим, чем он никогда и не назывался, ибо зто было не в обычаях их дома, "пасынком", что ли; он, новый, как всегда видит и угадывает в коричневых, чуть запавших глазах некий сигнал предупреждения, который уже вспыхнул, уже разгорается, светофор запрета, и он мысленно слышит фразу, которая будет произнесена через секунду, словно бы записанная на невидимую магнитофонную пленку, фразу, все оттенки которой, а иногда и варианты, знакомы ему так же, как эта вешалка, как это запылившееся трюмо, отражающее его сего сыном, отражающее улыбку, которую ему никогда не удается изменить," кисловатую улыбку радостной встречи.

"Андрей Сергеевич как раз сейчас спит".,

Именно так, не отец, не тем более папа, не дедушка, и не дед, на худой конец, а Андрей Сергеевич. И даже если из другого города, после долгого ожидания, по междугородному телефону - все равно "Андрей Сергеевич как раз сейчас..."

Общество охраны...

Теперь фраза прозвучала в одном из широко употребляемых ее вариантов.

? Андрей Сергеевич сейчас работает... Вы немножко посидите в другой комнате. Есть хотите".,. Сейчас я что-нибудь...

Она ведет их в другую комнату, и он знает, он готов к этому. Конечно, они подождут, они ведь не командировочные. Они у себя в городе, в отчем доме, куда им торопиться... Пусть отец поработает, если ему работается, а он согласен на все, и тут, как известно, в этом пункте, они с нею сходятся, это их единственный общий пункт: лишь бы ему было хорошо.

Но так же точно он знает, что этот номер не пройдет, что никаких других комнат, никаких ожиданий, что старик не позволит себя водить за нос, даже если он действительно работает сейчас.

РОМАН

Рисунки

Р. ВОЛЬСКОГО

Продолжение. Начало см. в Mi 5 за 1979 год.

? Тоня," слышит он хрипловатый и быстрый голос." Это ко мне?

Старик спрашивает и в тишине, в той своей далекой, изолированной от всех приходящих, мешающих, комнате, в своем кабинете, где рассохшиеся полки со вздутиями и буграми треснувшего от времени лака, ждет ответа.

? Да," смиренно отвечает она." Сиди работай. Тебя подождут. Никто ведь никуда не спешит.

? Тоня, а кто это" - спрашивает он. Он ждет. Но Сергей абсолютно и точно понимает, что отец уже догадался и знает, кто это.

? Это Сергей и Игорек.

Вот так. И так всегда. Всегда он спрашивает, ждет ответа и знает его наперед. И, верно, оттого никогда не ошибается, что именно их ждет. Ждет всегда.

? Ну что ты их там маринуешь" - с еле скрываемым волнением говорит он." А ну-ка, ребятки...

Он выходит им навстречу, обнимает сначала внука, потом сына. И сын чувствует шелестящее легкое прикосновение гладких, тщательно выбритых его щек, знакомый с давних, бессознательных еще времен запах его кожи со слабым духом неизменного, вечного одеколона "Эллада".,

? Здравствуй, фундатор," говорит он Сергею.

Откуда уж пошло в их обиходе это дурацкое слово, надутое и похожее чем-то на павлина, вычитанное, возможно, из древних".,. Но тем не менее оно существовало и употреблялось в отдельные минуты, когда следовало обходиться без сантиментов.

? Ас тобой, такой-сякой, внук бессовестный, я вообще не вожусь. Садись вон туда... И не подходи ко мне.

Игорь начинает что-то объяснять про уроки, про задания, дед все еще делает вид, что сердится, но его хватает ненадолго, и вот он уже сидит рядом с внуком и обнюхивает его, как лев-отец своего львенка. Это тоже было когда-то в обиходе. В те времена, когда Игорю было года три и считалось, что он львенок, скорее даже не из зоопарка, в котором он ни разу не был, а из Брема, именно из картинок Брема, которые он любил подолгу рассматривать. И, конечно же, начиналась возня с кормлением, его уговаривали, он отказывался, и у него были свои доводы: "Зачем каша, зачем молоко, ведь я не коза какая-нибудь, а львенок, а львята не едят такого".,

Ему объясняли, что всякое бывает, что когда у львенка еще нет зубов, он тоже лижет языком бог знает что, всякую муть, наподобие этой каши. Это были короткие годы общего житья, годы семьи, того, чего у Сергея самого никогда не было, а у его сына все-таки было, жить с дедом, с "и. о." бабки, со зверьми, сказками, кличками, с тем, что старый, косматый, но еще добычливый лев обнюхивает львенка.

Старик действительно работал.

На столе стояла старая машинка "Ремингтон", на которой он любил печатать больше, чем на новой "Эрике". Она тоже стояла здесь с незапамятных времен, к ней когда-то Сергея не подпускала Антонина, оберегавшая не только здоровье деда, а и следившая не менее тщательно за сохранностью его вещей.

Но были некие вещи, которые существовали еще задолго до появления Антонины в их доме, как бы с самого основания жизни: пепельница с королевским вензелем, зеленая в серебре бутылка от шу-стовского коньяка, железная копилка в память о сборе на голод тысяча девятьсот какого-то года, старый трехстворчатый шкаф, таивший когда-то столько неведомого, прочитанного, полузапретного.

И вот эта твердая карточка с белой .надписью "Чита, 1898 год, фотоателье Кулевича", с лицом скуластого, неподвижно глядящего в объектив человека, стриженного ежиком, в белой косоворотке.

Так и глядел этот человек - дед - в его детство и юность со стены. Подобранный, чуть напряженный, будто не вспышки магния ждал от фотоаппарата, а выстрела, безусый, но с бородой, немного похожий на священника, черные бусинки сверкали в его глазах вместо зрачков. В то время даже у самых опытных фотографов зрачки не получались.

Сергей Анисимович звали деда. Он родился в Саратовской губернии. Отец его и вправду был священником.

Игорь всегда подходил к этой карточке и подолгу глядел на нее точно так же, как и Сергей сам в детстве.

Она была из другого мира и потому загадочна, и вообще было странно, что уже тогда, в том мире существовала фотография.

Для Игоря он был прадед, видение, миф, далекий, как древняя Греция. Но зато о нем говорилось много, подробно, и даже не только говорилось, но и писалось, даже приходил художник и делал с его фотографии портрет для Дальневосточного музея.

И отыскивались воспоминания о нем, в старых каких-то книгах.

Нашли фотографию в журнале "Каторга и ссылка? Общества политкаторжан.

Он сидел в Александровском централе, в Иркутске.

Потом он жил в Чите.

На Дальний Восток он вернулся снова после революции, входил в правительство ДВР - Дальневосточной республики, боролся с теми, кто хотел ее отторжения от России, от революции.

В конце двадцатых годов дед переехал в Москву, бабка, Мария Ивановна, была москвичка, и жили они вначале в ее комнатке в Замоскворечье. Дед входил в Общество политкаторжан и ссыльных поселенцев.

Да и дом тот, в котором Сергей родился, в Маш-ковом переулке, тоже назывался Домом политкаторжан.

И все перемешалось: реальные воспоминания о нем, и то, что было рассказано потом, какие-то случайно сохранившиеся его книги, рождавшие в свое время множество вопросов, и судьба бабушки, так сплетенная с его судьбой, твердая, как пластинка, фотография на стене, и высокий человек почему-то в белом медицинском халате (почему так, ведь он не медик?) - дед, деда кормит его, больного, с ложечки, и какой-то далекий разговор: "Где деда" - "Деда в Англии. Он работает там по поручению правительства".,

Это уже позже "по поручению правительства", а сначала какое-то празднество, демонстрация и флаги, дедушка, нарядный и сравнительно молодой, ку да-то быстро идет, и отец, мать, все тут, рядом, и о н с ними.

Потом Покровка, красные шары, песни, "Марсельеза", конники в шлемах и бурках, точь-в-точь как силуэт Казбека на папиросной коробке, милиционеры в белом и тоже в шлемах, и трепет какой-то в толпе, ожидание кого-то, портреты, такое знакомое не то чтобы с детства, с младенчества лицо человека на этих портретах, человека с открытым, пристально-строгим лицом, с густыми чистыми усами, сотни таких портретов плывут, плывут по Покровке и дальше к центру, Красной площади. Давний громкий праздник, карнавал красных флагов, флажков, полотнищ, повязок, лент, красных шаров, кровавокрасный отблеск кумача, мощный дробный стук копыт, революционные всадники на крупных сытых конях, в шлемах, как солдаты Цезаря, и в бурках, чапаевские, буденновские, пархоменские всадники плывут над толпой, и стелются темным дымом бурки, крылья, вперед и вперед, неумолимый и мерный дробот копыт по булыжной мостовой, и сердце сжимается в предчувствии боя и грозы.

? Смотри, деда. Ты видишь, деда? Ты тоже так скакал когда-то"

? Нет," говорит он." Я-то не скакал никогда. Голос у него тихий, и лицо бледное от грохота и

жары.

Он только кажется молодым. На самом деле он очень стар.

А дальше еще несколько раз в жизни мелькнуло лицо его, прежде чем стать только лишь этой фотографией с черными, застывшими бусинками глаз.

Что он говорил тогда? Вспомнить невозможно. Те слова, которые будешь потом отыскивать, припоминать, отделять, таятся в море других чужих, примелькавшихся, лишних, ненужных.

Что же он говорил тогда?

Да ничего и не говорил.

Варил кашу, кормил внука, смотрел чуть раскосыми своими глазами сквозь толстые стекла без ободков.

VI

Ну что будем делать, бурсаки" - говорит отец Сергея." Обедать будем? Тоня, накрывай на всю честную компанию.

В ответ - ее голос, любезный, но с оттенком ворчливости:

? Само же не готовится. Сергею следовало позвонить утром, предупредить, я бы заранее все приготовила...

? Да что там, утром, вечером, подумаешь, Версаль! Навари лучше побольше картошки... Нам разносолов не надо. Нам пивка бы холодного да селедочки...

Пивка ему нельзя. Селедочки тоже... Многого ему нельзя. Пожалуй, сосчитаешь по пальцам, что ему можно. Два месяца назад его привезли из больницы. Уже то, что он сидит за рукописью и на столе разбросаны тоненькие брошюрки, оттиски научных статей," это прекрасная, лучшая картина, какую можно было увидеть.

Вот об этом и мечтал Сергей два месяца назад, именно об этом, сидя на голой, судейской какой-то скамье, под матовым плафоном с черными пятнышками навсегда замерших в его конусе бабочек, светящемся в бесконечном темном коридоре приемного покоя. А перед тем врач приемного покоя подсунул бумажку, которую надо было подписать и от которой Антонина, побледнев, отстранилась, а он прочитал тускло отпечатанную фразу о том, что ?жена (сын, мать) согласны на операцию" и в случае, если... не будут предъявлять никаких претензий.

Так и сидели с Антониной, почти не двигаясь, не разговаривая - два часа. Но не выдержал и долгим, как бы в никуда ведущим коридором подбежал к комнате с мерцающей надписью "Операционная", чуть приоткрыл первую дверь и в распахнутую вторую увидел белые спины, в ярком, как бы сгущенном свете же мелькнуло удивленно-рассерженное лицо сестры:

? Куда вы"!. Запрещается... Операция!

Он отпрянул, но еще секунду стоял и смотрел в щелочку от неплотно закрытой двери, заметил, что сердитая сестра улыбается шутке невидимого ему хирурга или еще чему-то, самое главное, что улыбается, значит, еще не так, значит, еще... Потом в каталке везли его отца в коридор, мест в палате не было, и первую ночь он пролежал в коридоре. Когда везли, Сергей видел запрокинутое, маленькое, серое лицо с обострившимися чертами, отводя от него глаза, молил неизвестно кого."Ну сделай что-нибудь! Ну сделай!? И вглядываясь в неподвижное и как бы навсегда отчужденное от него и от всех лицо, обращался уже к нему самому, потому что, может быть, в него самого верил больше. "Ну посмотри хоть, ну посмотри!.."

И отец услышал. Посмотрел, тяжело двинулось веко, и взгляд потусторонний, замутненный, но все же живой, блеснул, веко дрогнуло и закрылось. Каталку снова повезли и где-то в углу коридора остановили.

В те дни, когда перестали пускать в палату из-за карантина, Сергей звонил чуть ли не ежечасно и вялым голосом спрашивал: "Как состояние больного Ковалевского"" - и, обмирая, ждал ответа. Отвечали монотонно: "Состояние тяжелое". И по голосу, по оттенку пытался понять: что это, не хуже ли, чем было"

Но голос был без оттенков, словно записанный на магнитофонную ленту.

Антонина оставалась в больнице круглосуточно. Ей разрешили, несмотря на карантин. Сергею иногда удавалось правдами и неправдами проходить на первый этаж все в тот же приемный покой, и она иногда спускалась на секундочку и говорила тихим, без выражения голосом: "Все так же".,

Он спрашивал с надеждой: "Но все-таки" Чуть лучше??

Она отвечала почему-то всегда после паузы, точно взвешивая каждое слово: "Нет. Все так же".,

Однажды, когда звонил утром, голос, обычно повторявший как заведенный: "Состояние тяжелое", несколько изменил форму ответа: "Состояние средней тяжести".,

И он бежал по скользкой и мокрой земле больничного осеннего парка, задыхаясь от надежды. И снова и снова спрашивал у каких-то людей в белых халатах, деловито сновавших из корпуса в корпус, без удивления смотревших на него: "Скажите, средней тяжести - это ведь лучше, чем просто тяжелое??

"Конечно, лучше. Тяжелое... это совсем другое".,

И снова звонил, и телефонные ответы повторяли друг друга до того счастливого дня, когда голос произнес впервые: "Состояние удовлетворительное". И тут же успокоившись, он уже гораздо реже стал бывать в больнице.

Однажды гуляли с отцом по больничному парку. Отец сказал:

? Разве только тогда человек человеку нужен, когда кому-то плохо"

А Сергей подумал: "А разве сейчас хорошо"? Почти кощунственно звучало это слово, безликое слово ?хорошо", столь несовместимое с как бы умалившимся лицом, тронутым рябью старческой гречки, с легонькой непрочной фигурой в слишком свободном, будто навырост сшитом пальто, длинном, как шинель. И все-таки отец шел. Шел сам, чуть опираясь на руку сына, осторожно щупая ногой пространство впереди себя, как бы еще не разминированное со времен войны, скользкое, тронутое жиденькой корочкой первых заморозков, просторный больничный двор, переходящий в реденький лесок московского парка.

И вспомнилась другая больница, в Казани, инфекционное отделение, сорок второй год. В кабине грузовика его, Сергея, везли в больницу. Бабушка прижимала его к себе, успокаивала, заговаривала зубы, словно бы ворожила, и ом затих и пригрелся, но остановка была тем более пугающе резкой.

А в тусклом, пахнущем хлоркой коридоре уже угадывались подвох и расставание.

Задавливая нарастающий плач, кривясь, мальчик смотрел на бабушку, на испуганное, белое ее лицо и слышал, как она повторяла все время номер палаты: "Сорок шестая, сорок шестая"," и спрашивала у неразговорчивой сестры: "Уж не брюшной ли, господи"?

А он в это время думал о своем Чапаеве.

Чапаев был подарен отцом еше в Москве, до эвакуации, на день рождения, новенький, оловянный Чапаев с развевающейся черной буркой, с желтой шашкой в руке, на вороном коне. Всех других солдатиков, разных времен и народов, пришлось бросить, оставить в Москве, а этого взял, всегда и всюду таскал с собою, и сейчас, когда повезли в больницу, положил его в карман куртки.

Не догадывался он, что все вещи возьмут на дезинфекцию, не знал, что есть такая дезинфекция никогда не слышал этого длинного, резкого, неприятного слова.

Забрали все. И куртку и ботинки. И вытаскивали все из карманов, забрали, конечно, и Чапаева, подаренного отцом.

Уплыло лицо бабушки, узкая, человек на сорок палата, то вспыхивающая, то притуплённая, но бо-пее глубокая боль в животе, рвота ничем, сухостью, горечью, и все не так, как дома, там, если уж случается, то рука бабушки или отца на затылке. Здесь - один. И еще тридцать девять, ребят и чей-то непрерывный воющий крик: "Мама, мама"," и коренастый парнишка Сабур, приподнимавшийся на постели, достававший перочинный ножик, неизвестно как пронесенный, и гортанно приговаривавший: "Кто много кричит - тому ухо режут".,

Химический вкус больших, застывающих в горле таблеток, вязкий сон, синий цвет палаты, и снова боль в животе, рвущие внутренности позывы, а сам уже пустой, ничего будто не осталось в теле, ни капельки влаги, пустой живот и грудь.

Ночью появилось что-то другое, новое, не просто страх, детский животный, а взрослое и определен-нбе ощущение конца, смерти... Тогда он стал звать отца.

И отец появился.

Да, это был отец в белом халате. Откуда он взялся здесь" Как он мог попасть сюда? Ведь он ушел в ополчение. Но это был он и стоял над кроватью, поправляя подушки и тихо повторяя: "Все пройдет, сынок... Еще немного потерпеть, и все пройдет. Будет хорошо. Слышишь, сынок??

Глаза закрывались... Когда открыл их, отца уже не было. Никого не было рядом. А в сильном, режущем свете мальчика везли куда-то длинным, как тоннель, коридором, везли или несли, он не знал, только чувствовал мерное, убаюкивающее движение.

. Потом наступило утро, скудный утренний ceei. просачивающийся сквозь приоткрытые шторы светомаскировки.

'Через месяц его везли из больницы, но он долго еще не мог ходить, и бабушка, продав последние отцовские вещи и книги, покупала ему молоко.

? А как это папа пришел" Как он смог приехать"" спросил он у бабушки.

? Папа" - удивилась она." Папа и не приезжал. Ты же знаешь, где он.

? Да как же это так? В ту самую первую ночь, когда меня только взяли, мне было совсем плохо. Он пришел. И еще он сказал, это я точно помню: "Сынок, все пройдет". Это был ведь его голос. Разве я мог спутать"

"Пройдет, сынок" - сколько потом он повторял эту фразу в минуту тяжести или в тот миг, кеда надо было взять барьер и не было решимости и силы для прыжка, когда напряжение не собирало его, а, наоборот, расслабляло, наполняя вялостью и неуверенностью.

"Сделай усилие, рванись, и все останется позади, пройдет, сынок, пройдет".,

Проходило.

И перед защитой диссертации было время вот такой пустоты, малодушия, когда сроки из успокаивающей, еле различимой дали вдруг с нарастающей скоростью приближались, придвигались жестко, беспощадно. И беда была не в том, что не сделано, сделано было уже много. Беда была в невозможности сделать все перед чертой, перед конкретностью срока, перед календарем, в который неприятно было заглядывать: черные цифры разбегались под его взглядом, как тараканы. И вот тогда, уже почти чувствуя во рту карболовый вкус поражения, он сжимался, готовясь к прыжку, сжимался и расслаблялся, гоня прочь вязкую неуверенность, обретая второе дыхание. И возникало ощущение радости от борьбы и предвкушения победы. Вот это и было счастье - сознание своих скрытых возможностей, радость преодоления, вера в победу. Это как в плавании, при далеком заплыве, вдруг возникает отрезок неуверенности, боязни распахнувшегося сзади тебя пространства, закрывшего берег.

"Человек должен верить в победу".," говорил ему когда-то отец.

Фраза эта, на первый взгляд громкая и слишком общая, все же понравилась ему в детстве. И он всегда старался верить в свою победу.

Только потом стал задумываться. В какую победу? Над кем? Скорее всего, над собой. Может быть, и так.

А верил ли отец в свою победу? Очевидно, верил. А одержал ли"

Впрочем, победа была, и она была судьбой. Она была в тех пластах жизни, в тех ее глубинах, что посторонний взгляд не увидит, не поймет, в тех болотах лишь сам человек знает, как ему выкарабкаться, как выйти. Как выдержать, а значит, победить.

И в том подмосковном весеннем лесу, в ополченском полку, окруженном врагом," что было там? Какая там победа виделась" Отогреться, выбраться, выжить, или над этим, собственным, над страхом и ожиданием, еще что-то другое, большее, общее проглядывало".,.

Отец мог говорить готовыми формулировками, абстрактно, вроде веры в победу... Но в конкретных своих рассказах, воспоминаниях (а вспоминал он крайне редко) он всегда говорил о частностях, так и остались в памяти какие-то детали, осколки, обоывки его рассказов, например, случай с молоденьким немцем.

Уже по"1И выйдя из окружения, минуя немецкие позиции, отец напоролся на молоденького немца. Молоденький немец был занят мирным занятием. Присел себе на корточки по нужде. Так и сидел этот немчик в снегу, сначала с румяным, потом с

Сергей огляделся. В комнате, когда-то очень большой и с каждым приходом становившейся все меньше и меньше, стояли позабытые и вместе с тем испокон века знакомые книги, с непонятными названиями, чужие уму и интересу, с ничего не говорящими фамилиями авторов, например, Бунак, Нестурх, Рогинский. Читалось это как одна фамилия, некий восточный "Бунак Нестурх Рогинский", книга же была с таблицами, диаграммами, с мелкими надписями на иностранном незнакомом языке под таблицами. Иногда, впрочем, среди безрадостных и огромных этих книг попадались и другие, непристойно-чудные, со сросшимися близнецами, с неким Альма де Парадедой, мужчиной, бывшим одновременно и женщиной," странные, уродливые люди, глаза которых по-пиратски были закрыты маской, чтобы их никто не узнал, зловещие люди, которые и смешили и пугали его...

Уж только потом Сергей понял, что это феномены, биологические исключения. А одну из книжек написал его отец. Она так и называлась: "Наука об уродствах".,

Отец любил рассказывать об этих своих чудаках. Однажды даже на каком-то вечере выступил в школе и рассказал о происхождении видов, Чарльзе Дарвине, о его путешествии на корабле "Бигль", об "обезьяньем" процессе, о клетках, генах, хромосомах. Понятное сочеталось с непонятным, живое и реальное - с неживым, фантастическим. Гены существовали, как звонкая частица из детской считалки, а хромосомы виделись извивающимися червяками.

Классная руководительница Ия Николаевна была довольна.

? Надо изучать жизнь, биологию, природу родного края," повторяла она. И хотя лекция была о природе вообще, все равно она радовалась тому, что неразумные эти лбы, старшеклассники, готовые часами гонять комок тряпок, заменявших футбольный мяч, и крикливые младшеклассники, проводившие свое свободное время еще более бездарно, вдруг глянули в бесконечные глубины познания. Впрочем, зажмурившись от блестящего света этих Прозрачных глубин, они тут же помчались домой, с гиканьем, клокочущими горловыми звуками, заимствованными из широкопопулярного тогда кинофильма "Тарзан", многосерийного, трофейного, любимого всеми - взрослыми и детьми.

Вскоре в доме наступило необыкновенное напряжение, и все время звучало слово "сессия".,

Так и осталось на всю жизнь чем-то грозным и непонятным до конца это слове. Это была не студенческая экзаменационная сессия, а научная и важная для всех: и для народа, и для науки, и, конечно же, для отца.

Он готовился к ней с каким-то необъяснимым азартом, исписывая мелким своим почерком, где слова лепились одно к другому, как икринки, блокнотные узкие листочки, а ночью жестко стучал "Ремингтон", положенный на подушки, и стук этот шел очередями, будто отец отстреливался от кого-то.

Бледный, собранный, в светлой рубашке и галстуке, отправился он на эту сессию под названием "Сессия ВАСХНИЛ".,

Пришел он поздно, измятый будто бы в какой толчее, на щеках за долгий этот день выросла щетина, и казалось, что не с заседания он вернулся, а из дальней какой-то командировки. С ним был его приятель, коллега, и, когда Сергей уже лег, они сели за обеденный стол, прикрыли настольную лампу газетой и начали выпивать, что случалось с отцом редко.

Друг то ли напился быстро, то ли был очень огорчен, но стал говорить что-то неразборчивое, болезненное, однообразное, словно он молитву какую-нибудь читал.

А отец все успокаивал его, хотя Сергей чувствовал: отец тоже взволнован.

Все время почему-то возникало слово "р,азгромить", и еще часто повторялась фамилия "Лысенко".,

Фамилия эта давно витала в их доме, произносилась с неодобрением и не обещала ничего хорошего.

А через несколько дней, когда отца не было дома, Сергей развернул вдруг газету и увидел свою фамилию в окружении других фамилий, как-то мрачно, жирно выделенных. Он пробежал бегло все другие и остановился на фамилии отца, будто видел ее впервые.

Об отце был целый абзац, именно о нем, в отдельности. И он читал этот абзац с ни с чем не сравнимым любопытством, неясным страхом и каким-то подобием гордости: в газете, на весь Союз," их фамилия... Что там говорилось, было непонятно, только часто мелькали следующие словосочетания: "р,еакционное учение...", "вред науке", "г,енетика", "Лысенко...", "лженаучные...". Они тормозили науку и вредили ей. И среди них, морганистов, был отец. В самом этом сочетании непонятных и незнакомых названий чудилось что-то враждебное, не наше, и крылась какая-то неведомая, непоправимая ошибка в том, что там был отец. Для кого-то он был "лжеученым", "морганистом", еще кем-либо, но ведь они его не знали, как знал сын, и потому могли ошибаться.

И тут же хотелось доказать, что они ошиблись, что они неправы, что если его фамилия напечатана с другими, это какая-то глупая и нелепая случайность.

На следующий день в школе он был как бы героем дня. Все подходили и спрашивали: "Что же это"? Другие говорили с мрачным удивлением: "Ну, дает твой отец".,

А классная Ия Николаевна оставила его после уроков на минуточку и спросила со страхом и каким-то детским изумлением:

? Как же это так? Ведь он вроде так все правильно и хорошо говорил... Может, ошибка какая?

? Конечно," с напускной легкостью и небрежностью сказал Сергей." Ничего, скоро разберутся. Отец... он ведь...

И вдруг муторная слабость стала овладевать им, и дальше говорить он не смог.

Ия Николаевна сказала ему:

? Хочешь, я освобожу тебя от уроков" Иди домой.

В первый момент он обрадовался, но потом представились вдруг пустота дома, ожидание отца, новизна и непонятность положения, газета, валяющаяся на диване, которую, конечно, можно скомкать и сжечь, но останутся еще сотни тысяч других, где написано то же самое. И он ответил:

? Нет, побуду на уроке.

Остался, и все шло, как и было, а точнее, словно ничего и не было.

Уже на следующий день, и дальше, и позже И я Николаевна подходила к нему и, как ему казалось, смотрела со скрытым неодобрением, будто он в чем-то обманул ее.

Вскоре, правда, все это как бы улетучилось, он привык к этому и старался вообще об этом не думать.

Все было так же, как всегда.

По воскресеньям они вместе с отцом ходили на футбол на стадион "Динамо". Это издавна повелось: в воскресенье на футбол, даже если дождь, с зонтиками, газетами и плащами.

Ходили и на хоккей, тогда играли не в закрытом помещении, а под восточной трибуной стадиона "Динамо", на залитой льдом площадке. Хоккей с шайбой не был еще так популярен, и было неизвестно, чем лучше он раскатистого и похожего на футбол хоккея с мячом.

Все это были игры, игрушки, развлечения, утбол же был праздником.

После игры они пережидали, когда растечется по многочисленным шлюзам, мимо конных милиционеров толпа и стадион станет пустым, не ареной, вскипающей от страсти, крика, а просто пустым зеленым газоном, окруженным весело окрашенными голубыми трибунами, просторным Петровским парком со скамейками и опустевшими ларьками. Гуляли по Петровскому парку, давя ногами сотни бумажных стаканчиков, валяющихся на вытоптанной, жалкой траве.

Домой им обоим идти не хотелось.

О чем они говорили тогда?

Сейчас, в комнате отца, он вдруг стал припоминать их тогдашние разговоры. И что-то клочками всплывало на поверхность. Легче вспоминалось футбольное, бывшее тогда для него самым главным: Трофимов, Бесков, Карцев, наша динамовская пятерка и их везучая ЦДКовская, их Бобров, игрок-оборотень, их научный Борис Аркадьев и наш хитроумный и похожий на удачливого Иванушку-дурачка Якушин и что-то еще в этом роде. Но было и другое, что вспоминалось труднее.

Разговоры об ополчении, о друге отца, профессоре со странной фамилией Капусто, который то ли погиб в плену, то ли бежал из плена, разговоры о предвоенных годах, редкие"о матери.

Он помнит только, что никогда не спрашивал отца о газете и о статье, о том, почему отец не работает теперь в своем институте. И еще были долгие вечера, такие странные и холодные, когда не хотелось разговаривать и когда звонок в дверь ударял отца током, лицо его почти сводило от напряжения, и он медленно вставал, как бы раздумывая, открывать или нет, а уж потом только шел по черному тоннельчику коммунального коридора навстречу режущим и настойчивым звонкам. Ничего не случалось. Просто кто-то приходил: лифтерша с газетой ипи перепутывали звонки и по ошибке звонили два вместо трех...

С тех пор и осталась у него неприязнь на всю жизнь к резким, вечерним или, еще хуже того, ночным звонкам, даже если они на современный лад звучат мелодически, проигрывают нехитрый известный мотив.

Но это были вечера, и почти физически он чувствовал ветер в пустых переулках, с невысокими мачтами желтых фонарей, с редкими машинами, с торопливо бегущими под осенним дождем пешеходами.

А днем, когда он сидел над уроками и почитывал параллельно хорошую книгу, иногда к отцу заходили друзья, всегда одни и те же, и спорили, и все говорили о каких-то невидимых еще переменах в. научном деле: вот того-то собираются восстановить, пока не восстановили, но, кажется, к этому идет; еще один академик, руководитель института, сказал, что больше бить никого не дадим, а то наступит пустота, "облысение" науки. Нет, оно не должно наступить.

Отец написал письмо в институт. Все ждал чего-то, каких-то сдвигов, изменений. Один из тех, кому досталось на сессии, будто бы ходил к академику Лысенко и непосредственно разговаривал с ним. И тот будто бы даже был с ним отчасти согласен и говорил, что нельзя так буквально его понимать. И был очень прост и скромен. И ел почему-то селедку с картошкой.

Вот это ему именно и запомнилось через годы, что ел именно селедку с картошкой, хотя что в этом было особенного" Все любили селедку с картошкой.

Потом отец получил какой-то вызов и поехал в Сибирь, во вновь созданный институт...

VIII

Сели за стол. Это была обычная е е еда. Обычная ее манера готовить: крошечные, будто на цирковых лилипутов, бутербродики, котлетки, еще что-то, такое же маленькое и постное. Отец все повторял:

? Бери это, бери то, удалось достать на рынке . (Слово "д,остать" он часто употреблял в смысле "купить" - это, видно, у него осталось с двадцатых годов, с военных и послевоенных лет.) Это же, кажется, телятина. Ты что так вяло ешь, Игорь"

? Да, да, надо есть," говорила она. Она вообще с ними была неразговорчива, и можно было подумать, что она неразговорчива всегда; однако Сергей замечал, как она охотно и даже подолгу могла иногда болтать с лифтершей или с соседкой из квартиры напротив.

? Ну, расскажи, друг, что в школе, как дела" - спросил дед.

Мальчик быстро посмотрел на отца, в глазах его был вопрос: рассказать про прогул или промолчать"

Сергей никак не ответил на этот взгляд, словно пропустив его мимо, давая мальчику простор для выбора.

? Да ничего. А что там может быть".,. Как всегда," уперев взор долу, вяло бубнил мальчик.

? Ну уж, все так монотонно"

? Нормально...

? А двоечек поднахватал"

? Да нет, не особенно.

? А вот у Силиных," сказала вдруг Антонина," мальчик занимается фигурным катанием, ходит в изобразительный кружок, и табель без единой тройки. Как-то на все хватает времени.

? Да, есть и такие," без всякой сконфуженности сказал Игорь.

? А я думаю, что это еще ни о чем не говорит," заметил дед." Иногда бывает возрастная аритмия, сначала чуть замедленное развитие, инфантильность, затем ускоренное. Иногда интересы проявляются позднее... Академик Шмальгаузен, говорят, начал заниматься наукой только в шестнадцать лет.

"Ох уж этот Шмальгаузен"," подумал Сергей. Его, Сергея, в его замедленном развитии прикрывал тоже еще не успевший развиться академик. И вообще это была старая песенка, и в его, сергеевские, времена существовал Некий легендарный ученик Силин, отличник, кружковец, помощник по дому, отличный пример, живой укор.

белым, без всякой окраски лицом. А отец вдруг подумал: "Стрелять или нет, как же стрелять в такого"?

? И выстрелил" - зная наперед ответ, но всегда с интересом спрашивал Сергей.

? Выстрелил, конечно. Так и завалился лапками назад, как лягушонок." И отец пояснял: - Но это сейчас - как лягушонок, а тогда совсем не так виделось, тогда он мне каракатицей скрюченной показался или пауком на снегу, и никакого другого образа не было, и никакого другого разговора быть не могло. И никаких оттенков не могло быть, а был только один, общий образ, который возникал сразу же, бессознательно.

? Кого же?

? Врага.

? Тебе не жаль его... теперь"

? Абстрактно да. Но это определить невозможно. Психология меняется на протяжении лет. Уходят из сознания ярость и ненависть. Остается память о ярости и ненависти,

И всегда и в который раз он ловил себя на одном и том же удивлении.

Было странно, что его старик стрелял и убивал, что он вообще держал винтовку, штатский его старик...

А ведь стрелял, и неплохо. И авантюризм какой-то в нем был, необходимый для того, чтобы выжить. И какая живучесть, непотопляемость, если вдуматься.

Те болота, смерть матери и то, что было в 50-х годах...

Вера в победу. Наверное, это.

"Воспитай зто в себе".,

Разве это воспитаешь в себе?

В тебе это воспитывает время.

И в нем, Сергее, очевидно, это было, хотя и ослабевал на дистанции, но все-таки бежал резво и с верой, иногда терял ее, но потом вновь ловил на лету, как клич далекого тренера с трибун, и марафон жизни продолжался, ибо как же без нее, без веры в победу.

Только бег был по другой, менее пересеченной, чем у отца, местности.

Отец тоже как-то признавался ему, что не очень представляет своего сына в экспедиции, в институте, командующим над кем-то или над чем-то, организующим кого-то или что-то.

Может быть, они не знали друг друга.

Знали, очевидно, но не до конца. А можно ли знать до конца даже самого близкого тебе, если и себя-то до конца не знаешь"

И сына твоего, который на глазах начал ходить и говорить, и ходил твоей походкой, и повторял твои слова, и был вначале как бы твоей игрушкой, а потом твоим слепком и глухим воспоминанием о тебе самом, далеком, несуществующем," сына своего знаешь ли ты"

Сергей любил наблюдать за сыном, именно тогда, когда сын чем-то своим занят и не замечает его. Не подсматривать, конечно, а наблюдать. Вот он стоит с мальчишками во дворе, о чем-то рассуждает, что-то объясняет, на чем-то настаивает. И какой он разный. Вот перед ним долговязый парень. Сергей его часто здесь видит, бледный, длиннорукий, с вечно сивушным духом изо рта, стрижен ежиком, будто уже принят в местах не столь отдаленных. И с ним Игорь тоже блатноват, развязен, что-то неторопливо делит, хмыкает, показывает каждым жестом: я тоже тебе не такой уж лопух, не такой уж фраерок, как ты думаешь. Или с Ленькой, своим одноклассником, маленьким, худеньким парнишкой, который, говорят, необыкновенно талантливо рисует.

С ним он и стоит даже по-другому. Тут он как у себя дома, такой, как есть. И разговор доверительный, со взрослым, каким-то раздумчивым выражением лица, с размышляющими жестами. О чем это они"

? О чем это вы с Ленькой"

? Да так, об анархистах. И еще о Че Геваре.

А ты сам о чем... Тогда, давно. О чем ты говорил с Юлькой, лучшим своим другом, разбившимся на мотоцикле и чуть не погубившим тебя? О чем вы тогда говорили с ним перед этим, если бы вспомнить"

? И что же Че Гевара?

И мальчик что-то говорит в ответ, а он вспоминает свое о Че Геваре, как тот безропотно пристрелил лошадь, когда надо было уходить от врагов. Конечно, он герой, но он уже не твой герой, ты уже пережил в своем детстве таких героев... Да ведь и сам ты так стоял, и был разным, и с Юлькой был одним, а с Валькой Рюминым, розовощеким и вечно улыбающимся," другим. Валька Рюмин еще не знает своей судьбы, еще не знает, что он угодит в колонию, что погибнет его отец, и смеется, смеется взахлеб. Был еще один друг, Олег Кащеев, самостоятельный, независимый, докторально мыслящий.

О машинах говорили редко, машины их мало волновали. О девчонках вообще не говорили. Думали, но не говорили. Только немецкие открытки - переснятые" рассматривали с жадностью, сердцебиением. Но не говорили никогда. Не тема и не предмет для разговоров.

А говорили о спорте и о политике. Олег раздобывал стенограммы съездов партии, и они читали, читали, как роман: речи, дебаты, полемику, заявления, списки делегатов с решающим или совещательным голосом. Среди них были и те, чьи фамилии сейчас не произносились, и лишь потом он услышит о них... Тогда он станет студентом археологического, а Олег будет учиться в Ленинграде, в Высшем мореходном.

И все это волновало, пугало, и притягивало, и некий образ необъяснимо возникал и отражался в венецианских зеркальных окнах старого дома немецкой компании в Машковом переулке. В осколках этих окон, уцелевших от воздушных волн времени, в красном и черном дыме отделялся от кирпичной потрескавшейся стены маленький, постепенно вырастающий, пригнувшийся к коню всадник в черной папахе, в черной бурке, он появлялся на миг во весь рост и снова уменьшался и исчезал. Всадник Революции.

Куда он скакал" За кем гнался? Какая пуля и где сразила его"

VII

Значит, ты молодцом, дедушка," бойко говорил Игорь." Ты и работаешь и выглядишь неплохо, дедушка. - Правда, правда," говорил дед." Работать только трудно," отвечал, не замечая дежурно-привет-ливых интонаций в голосе внука, которые Сергей чувствовал; зто было ее, матери, любезно-бодрое, одновременно приподнятое и незаинтересованное. Сергей с холодком посмотрел на сына. Тот понял и молча подошеп к деду, дотронулся до его руки, и, должно быть, ток единой крови, привычное сызмальства тепло маленькой сухой руки деда взяли мальчика, и он стоял теперь по-щенячьи, преданно глядя на старика, сам похожий на него формой головы, прямизной плеч.

" Чай будем пить" - спросила Антонина. Но Игорю было уже невтерпеж.

? Папа, можно я пойду во двор, ненадолго"

? Ну, если только ненадолго.

Через минуту он был во дворе. Он любил дедовский двор. Собственно, это был первый двор в его жизни, двор его раннего детства, когда они жили все вместе с дедом.

Дед подошел к окну и глядел, как он бежит, размахивая руками, что-то крича, в кого-то стреляя и падая от чужих выстрелов. Кем он был в эти мгновения? Какую судьбу выбрал на несколько минут, чтобы потом легко переменить ее на другую, кем чувствовал себя сейчас, свободный от уроков, от житейских будней, от родителей - в эти минуты яростного вдохновения: на ветру, на детской зеленой, легкой земле?

Что Сергей испытывал к этой женщине, жене отца? Ненависть" Боже упаси. Неприязнь" Да нет, пожалуй. Слишком много лет утекло. Когда-то это была обида, не краткая, а каждодневная, ежесекундная, возникающая ни из чего и ничем не кончающаяся; укол от холодного взгляда, от слова, от вечного отчуждения от нее, да еще подчеркнутого хлопотами по организации его быта.

Сейчас все это прошло, быльем поросло, а он говорил: слава богу, что она есть. Только никогда не мог понять, почему именно она. Он знал и других отцовских женщин. Сразу же после возвращения из эвакуации в Москву, когда уже не было матери, он безошибочно научился отличать их от просто знакомых, от сослуживиц и обыкновенных приятельниц отца. Несмотря на все их хитрости, он легко их разгадывал: по тому интересу, который они проявляли к нему, по той заботливости, теплоте, почти даже нежности, которую они с самого начала, даже еще не узнав его, начинали проявлять. Ведь он был не просто мальчик, а бабушкин внук, выросший без мамы, одинокое и трогательное существо, посредственно успевающее в школе и с отчасти даже дурным характером, если не "злой мальчик", то, во всяком случае, со злинкои, хотя никакой злинки у него к ним не было, наоборот, некоторые из них ему даже очень нравились. В одну он был даже влюблен. Для них он был, что ли, продолжателем, преемником отца, хотя и гораздо хуже учился, чем отец в его годы, и не расширял так, как отец, кругозор, и не был так, как отец, внуком, сыном, братом, племянником, всем остальным, но все-таки они верили, надеялись и потому проявляли заботу. В те времена отцовских поисков и бабушкиной болезни вовсе не был он заброшен: кормлен и поен был не хуже, а, может быть, даже лучше, чем в более поздние времена единоличного правления Антонины.

Да, он относился к ним хорошо. Особенно ему нравилось, что почти все они были красивые. И он всех их любил искренне, легко. И так же легко и искренне их забывал, когда они исчезали.

Почему отец не остановился ни на одной из них, а выбрал именно ее? Понять невозможно. С самого начала было ясно, что она не такая, как они. И не потому, что она не только не делала вид, будто любит мальчика, а с самого начала проявляла к нему не особенно даже тщательно скрываемую неприязнь; как ни странно, это не волновало его. Он и не претендовал на то, чтобы она его любила, скорее ему хотелось, чтобы она ему нравилась, чтобы в ней чувствовалось то, что он не мог объяснить: мягкость, женственность. А ее присутствие автоматически включало в себя какую-то скуку. Она не смотрела на отца так, как те, не говорила ему что-то быстро, непонятно, неслышным, но волнующим женским голосом, нет, здесь был другой разговор: отчетливый, понятный и всегда по депу. Надо сделать то-то, не надо делать того-то, надо пойти туда-то, не надо идти туда-то. Все было четко, понятно, задачи ясны, цели поставлены, полы вымыты, работа начата, над землей витал ясный ветер определенности. Наверное, это-то и привлекло отца: ясность, последовательность, немногословие.

Сам он был человек сумбурный, как говорила ему иногда Антонина с легкой, почти нежной укоризной. Единственным, с кем она иногда разговаривала почти с нежностью, был отец.

Некоторое время он жил с ними втроем в одной комнате и, внезапно просыпаясь, снова старался уснуть, как бы цепляясь за ртутью убегающие крупицы сна, старался не слышать и все-таки слышал жесткий, противоестественный скрип постели там, в темноте, и какие-то шелестящие, невнятные слова, что вырывались вдруг из ее горла, столь непохожие на ее размеренно-скупую дневную речь...

? Нужно приобщать мальчика к спорту," говорила она сейчас, попивая чай, и он узнавал полузабытую мимику тех лет, ее т е движения, аккуратно и четко, по правилам: немного заварки сухой, затем полная заварка, шаг к буфету, звон чашек, тех, непарадных, белых с зеленым, из которых никогда не напьешься как следует чаю.

? Да, приобщать к спорту," звучит голос из глубины, из немыслимой дали.

? К спорту, пусть нетяжелому, незачем заниматься борьбой или боксом, а фигурное катание - это просто мода, да ему и поздно, какое уж сейчас фигурное катание. Он уже не мальчик - юноша.

? Но ведь никогда не поздно. Скажем, фехтование," какой мужской спорт, и дисциплинирует, появляется чувство времени. Ведь у него, наверное, нет чувства времени... Да и у тебя, скажу откровенно," обращается она к деду," совершенно не развито чувство времени.

Дед согласно кивает.

? Да и у тебя, Сергей, с чувством времени тоже не очень. Ты, я помню, все откладываешь на последний день, как студент перед зачетами.

? Да," соглашается он." Это у нас семейное. Мы все в какой-то мере студенты перед зачетами.

" Между прочим, Игорь ходит на плавание," вступается дед.

? Но он уже бросил ходить," замечает Антонина," немного походил и бросил... Мне мать говорила.

Сергей подумал: "Вот и сейчас она узнаёт все раньше, чем он"

Почему-то всегда казалось, что она у отца временно. Что просто образовалась пустота... Ему казалось, что отец, как и он сам сейчас, жил с ощущением, будто самое главное"это не то, что сегодня, а то, что завтра. Он говорил, увлекаясь: "Мы обязательно поедем с тобой в этот город. Мы должны увидеть этот город. Без этого города беднее наша жизнь". Не поехали.

Постоянное ощущение черновика, подготовки, примерки.

А на электрическом табло стадиона минуты чистого времени, своего времени, загораются и гаснут. Быстро гаснут.

И если уж уехать куда-то, то ехать надо сейчас.

? Ты что это смотришь на часы".,. Вот так всегда, зайдешь к отцу - и сразу на часы. Вечно он куда-то спешит.

? Нет, я никуда не спешу. Я же должен его все равно дождаться.

? Сколько ж ты его не видел"

Сергей молчит, ему не хочется отвечать, да и отец не настаивает на ответе.

IX

Старость пугала его всегда больше, чем смерть. Что такое смерть, он, как подавляющее большинство сограждан, мог лишь догадываться, старость"видел.

Его пугала старость отца. Старость отца была концом эпохи, впрочем, эпоха - громкое слово, но ведь у каждого есть своя эпоха, незначительно ничтожная для других, полная грозных потрясений для себя. Она, старость отца, обозначала конец собственной молодости, начало собственной старости. А он привык быть молодым, и переход к новому состоянию был для него труден. Даже и сейчас еще, в свои сорок один, среди коллег, маститых и пожилых, считался он молодым. "Молодой ученый" - в этой формулировке была некоторая снисходительность.

Старость отца Сергей ощущал, когда приходил после долгого отсутствия, после экспедиций. Он видел ее именно в первый момент, когда смотрел как бы со стороны, чужими глазами. Острый, отчужденный этот взгляд фиксировал следы новых, мелких разрушений. Потом он переставал замечать это. Привыкал.

Он видел, как, особенно на людях, отец словно подбирался и на время молодел. На белых, выбритых щеках с седыми, блестящими корешками волос выступал румянец. Молодел голос, и говорил он весело, и память была куда как хороша. А уходили люди, лицо серело, выступали склеротические розовые веточки, голос садился, и в водянистой, голубоватой чистоте глаз возникала тусклая, непроходящая тоска. Что это было" Страх" Нет, скорее сожаление о несостоявшемся.

У каждого из нас есть свое несостоявшееся. А какое оно было у отца, он, сын, не знал, ибо меньше всего мы знаем это про своих близких. Он часто думал об этом; казалось бы, отец достиг многого. Наверное, он сам желал сделать хотя бы столько. У них в семье всегда считалось, что главное - это профессия, наука, остальное потом. А что было у отца "потом".,.. Возможно, не в этом, не в семье и не в Антонине заключалось его несостоявшееся. Как раз эта сторона жизни, казалось, вполне его удовлетворяла.

А "несостоявшееся" заключалось, наверное, в какой-то не известной ему, сыну, идее, мечте, надежде, которая в отце жила невысказанно, тайно.

Едва он приближался к входной двери и слышал приглушенный треск машинки, он радовался. Это был звуковой Фон всей его жизни, музыка его детства: и засыпал под стук машинки и просыпался от него. Когда-то она стучала почти с вызовом, долгими очередями, звонко, жестко.

Теперь эти трели стали короче, паузы - дольше, стук стал более тихим, стрекочущим. (Правда, последнее объяснялось сменой машинки. "Ремингтон", приобретенный после войны, звонкий черный ящичек, часто уступал место шелестящей современной портативке.)

Когда он подходил к двери, всегда прислушивался с напряжением и чуть-чуть со страхом.

Ему хотелось услышать и голос - значит, все в порядке, старик работает...

"У старика," думал он," все-таки неплохое душевное здоровье, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. Он человек, всегда по утрам делающий зарядку. Всегда". А он, Сергей, мог ли всегда?

Есть ведь люди, которые не умеют подпрыгивать на половике и сгибаться, более того, хотя они и не больны, но им трудно сделать первый шаг по бесформенной, с тускло пробивающимся светом, как будто лишенной пространства, сплюснутой квартире.

Старика, к счастью, интересовало, да и сейчас интересует все, что происходит в кипучем, быстро изменяющемся мире. Что там сказал президент африканской республики другому какому-то президенту? Каковы успехи повстанцев" Поймали ли отчаянных террористов, набравших большое количество заложников" Кто выиграл партию: чемпионка или претендентка?

Все это важно. Дрожит пузырек с валокордином, капельки набухают, как слезки, и равномерно скатываются в стакан, немолодая женская рука бережно держит похудевшую стариковскую руку, прощупывает пульс... Кто же все-таки выиграл"

Странное это дело, и ведь у него, Сергея, это тоже есть. Не в такой степени, но все же. Не пролистал утреннюю газету - будто не умылся.

А у Игоря уже нет. И не то что его меньше интересует происходящее там, где-то. Интересует, конечно. Но по-другому. Он вполне может обойтись и без утренней газеты. Вполне может потерпеть до программы "Время". А иной раз и вообще может обойтись без знания последних событий на земном шаре.

Новые марки самолетов, изобретения, полеты в космос были ему, пожалуй, важнее, чем сражения в далекой пустыне Агаден.

География не насытила его память теми городами, меридианами, параллелями, которыми поколение Сергея бредило во сне. ЗВ-я параллель ровно струилась по мирозданию, не искореженная, не изрубленная, тускло блестели рельсы в другой части Земли, на них не ложилась грудью безумная и отважная Раймонда Дьен. На школьных митингах не взметались вверх кулачки, непреклонно требующие свободу Назыму Хикмету.

Газеты, газеты, газеты... Лет через пять после войны Сергей с отцом жили в селе на Оке, и они вставали в пять утра и шли десять километров к станции, и там, среди путейцев, командировочных, колхозников, стояли в очереди в киоск "Союзпечати". И все читалось, и все было одинаково важно. И правительственные телеграммы, и новые невиданные стройки пятилетки, и фотография передовика в полполосы, и, конечно же, результаты футбольного матча, и карикатура, метко изображающая "их" загнивающие нравы.

Читался текст и подтекст, газеты много значили в жизни. Читали их в подробностях, но с одной мыслью: будет ли война?

И все менялось на глазах; тот Черчилль, толстый симпатичный бульдог, знакомый по страницам "Британского союзника", на глазах переменился, лицо смотрелось не как добродушное, бульдожье, а как ощерившаяся звериная морда. Сколько раз в школе, да и не только в школе, обсуждались и осуждались речи разных поджигателей войны, которые скинули с себя маску. И не только на уроках или на политинформациях (раз в неделю обязательно была политинформация), но и после уроков, когда пацаны, малолетки возвращались домой, перепасовывая

друг другу туго скатанную тряпку, с успехом заменявшую мяч, по ходу игры, так сказать, они обсуждали, осуждали и проклинали разного рода поджигателей, которые хотели потопить эту узенькую улицу с разбитым недавней войной зданием в невиданном, ядовитом фонтане, в смрадном грибе водородного взрыва.

Итак, по утрам отец всегда делал зарядку, а потом спускался на первый этаж за газетой. Вместе они читали, немедленно находя самое важное, даже если оно было напечатано мелким шрифтом на последней странице. Отец в те, его, Сергея, детские годы много разговаривал с ним. Пожалуй, больше, чем он сейчас с Игорем. Отец находил в себе силы разговаривать с ним и в те дни, когда его снимали с руководства кафедрой, когда все в его жизни изменилось, когда он собирался уехать в другой город, далеко от Москвы. Все равно разговаривал. И с прежним интересом - обо всем, что происходило. И теперь Сергей, когда ему было худо, тоже старался, отвлекаясь от своего, говорить с Игорем, обсуждать различные мировые проблемы, но сам как бы со стороны слышал свой вымученный и какой-то дежурный голос, словно бы возникший от магнитофонной кнопки. А истинный его голос, будто бы пересушенный, углох и невнятно, неслышно бормотал нечто далекое от того, что обсуждалось с сыном. А первый, громкий голос рокотал, задавая вопросы и сам же отвечая на них. Кажется, недавно это было, и кажется, недавно его мальчик был маленьким и, подходя к двери, нежно и воинственно требовал: "Папа, икивай!? Это означало: открывай. И он, с радостью отвлекаясь от занятий, открывал сыну.

Отец очень редко рассказывал Сергею об ополчении. От друзей отца он узнал о том, как отец был в окружении, как часть группы попала в плен, как другая часть чудом уцелела и вышла к своим. Отец не любил вспоминать самое трудное. Он с охотой рассказывал смешные военные эпизоды, всякого рода армейские курьезы, а о тех тяжелейших днях никогда не вспоминал. Так же неохотно вспоминал он о своих неприятностях пятидесятых годов. Сергей помнит, как он перебирал отцовские фотографии. Была одна казавшаяся смешной. На фотографии его отец стоит рядом с длинным человеком в белом. Белое - это парусиновый костюм, который плещется вокруг человека, точно флаг. Сам он тонкий, как флагшток, а костюм - надутый ветром флаг или парус. Худой, очень высокий человек в очках взял под руку приземисто-широкого отца, тоже в белом, а сзади смуглое даже на фотографии лицо улыбающейся женщины, ее пальцы за их затылками ставят рожки, и борт парохода, и темная полоска реки, и надпись: "Кама, 1935, плавучая станция- Белая". Было смешно, что все белое. И костюмы и станция, только люди были загорелые, смуглые, с темными молодыми лицами, вот этим и волновала фотография: молодостью отца и тем неизведанным, что было до его, Сергея, рождения. Как хорошо они смеялись: коренастый, крепко стоящий на палубе, на земле, словно пригожий, крепкий белый гриб, отец и рядом - похожий на подосиновика с длинной и чуть перепончатой ножкой, высокий, немного несуразный человек со смеющимися глазами, в круглых очках, по-братски придерживающий отца за плечи. Фамилия этого человека часто мелькала в их разговорах, всегда с теплотой и даже как бы почтением... Он был старшим другом отца, его учителем. А потом исчез, словно бы растворился в высоком небе над рекой Камой.

Он часто отмечал про себя, что отец и его друзья, несмотря на все, что им пришлось хлебнуть, с известной легкостью смотрели в будущее. Отец нередко повторял эту фразу, и она звучала у него совсем не механически: "Будущее покажет". Да, он говорил с уверенностью. Видно, он всегда веровал, будто оно покажет именно то, что ему нужно. Он же, Сергей, был более осторожен в отношениях с будущим. В его отношении была некоторая доля недоверия, иногда и нечто вроде суеверного страха, и он заклинал это будущее, как некоего опасного божка ("тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, сплюнь через левое плечо"), И отец презирал его за это шаманство, за душевную его темноту, недостойную образованного человека, и непреклонно верил в будущее, в светлое будущее.

И поскольку Сергей, заклиная это будущее, предпочитал не говорить о новой, еще не сданной научной работе, об интересной готовящейся поездке и вообще о том хорошем, что должно было произойти, то чаще всего он вообще ничего не говорил отцу о своих делах, и это злило отца. И тогда, чтобы его не злить, он начинал делиться с ним неудачами и обидами. А потом спрашивал себя: зачем? Старику и своего хватит.

Отец слушал не прерывая, слушал и говорил что-то тихо, успокаивающе. Как и сейчас, слышал он умиротворяющий голос отца, шелестящий голос отца тех лет, внушающий, что не все так плохо, что будущее, как говорится, покажет.

В последние годы он старался не огорчать старика, не втягивать его в клубок им самим не разрешенных вопросов и обстоятельств. Он только раздумывал над тем, почему тогда отец был так терпелив. Очевидно, отца не раздражало, а, наоборот, трогало, что сын идет к нему с этим; своеобразное выражение детского инстинкта - плакаться на груди матери. Не осуществленный с матерью, этот инстинкт перешел на отца.

В институте у Сергея заведовал кафедрой профессор Массе. Он был тем самым любимым профессором, легендарным, единственным, который и должен быть в каждом институте. В чем была причина легендарности, никто не знал, никто и не пытался в этом разобраться. Это существовало как данность, само собой, из поколения в поколение все знали, что самый интересный человек в институте - это он.

Он действительно читал с блеском и темпераментом, но у них были и другие не менее сильные лекторы. У него было известное в кругах специалистов имя, но это обеспечивает успех у студенческой аудитории лишь в малой степени. Он с пренебрежением относился к оценкам, на экзаменах не был строг и мелочен, но все они знали, что он имеет свой, невысказанный счет к ним, каждому из них знает цену. В нем было одновременно нечто от мэтра, небожителя и от простого, свойского мужика, любящего крепкое словцо, с интересом поглядывающего на самых хорошеньких девушек их курса. Когда о н говорил о предмете, то он говорил так, что все понимали: нет, не было и не будет на свете ничего более важного, чем скифские поселения, их курганы, гробницы и те люди, что прошли, оставив занесенный веками, но различимый след. В его рассказах они выглядели всегда такими же или почти такими же, как сегодняшние, с почти такими же заботами, страстями, делами и делишками.

Может, оттого он и казался современником тех, вечным стариком, хотя стариком его труднс было назвать. Скорее, он был немолодым человеком с необычайно свежим, почти юношеским лицом, человеком, одетым небрежно и даже чуть неряшливо. Весь его облик, манера держаться сразу же убеждали тебя в том, что этот не будет тратить время на пустяки. Они прислушивались к нему, даже к самому незначительному, что он говорил. Они понимали, что старик всегда говорит по Делу, что в каждом его слове - собственный, им добытый опыт, и сотни книг, и бог знает что еще. Он был для них стариком, остановившимся в возрасте. А настоящим стариком он увиделся позднее. Сергей работал у профессора в Костенках, в Воронежской области. Все время возникали хозяйственные неурядицы. Профессор вынужден был сам бесконечно звонить или ездить к областному начальству.

Здесь он выглядел другим, старым, задерганным, но очень четким, отнюдь не академическим, даже трудно было себе представить там, в институте, что он ко всему еще умелый администратор. Только иногда он покрикивал на своих учеников, заставляя их отвлекаться от повседневности, быта "копачей". Ведь в этой пахнущей сыростью, изрытой траншеями земле надо было найти не только конкретный след поселений, но и создать свою собственную, пусть неабсолютную, но все же единственную концепцию жизни, канувшей в бездну исчезнувшего времени.

Когда-то, в студенческую пору, масштаб времени был другим, все эти минувшие эпохи с их напластованиями были лишь строчкой петита в учебнике, казались мигом, мгновением, чужой жизнью, унесенной ветром. Собственная же жизнь виделась бесконечной и необозримой.

Сергей неплохо сработался с профессором; и через два года, когда профессор поехал в Туркмению, он взял его с собой.

Профессор по-прежнему бегал по пустыне, не жалея себя, в своем знаменитом тропическом шлеме, на который с завистью восхищения смотрела вся партия, носившая на головах кто что, от войлочных шляп до игривых детских панамок. Шлем съехал набок, казался огромным на уменьшившейся, словно усохшей голове профессора. Да и во всех движениях его проявилась стариковская суета.

Профессор, как и раньше, проводил острые летучки и держал все звенья экспедиции в напряжении, никому не давал "сачковать", но сам уже не поспевал, уже был не в силах толкать вперед всю эту махину, решать все не относящееся к главному, к науке. Его заместитель по административной части, "хозяйственник", был никудышный, и все время происходили проколы: то выбывала из строя техника, то не являлись вовремя рабочие из колхоза имени Буденного, то не получали в срок реставрационный материал. В экспедиции начались непорядки, пошли "телеги", жалобы. Приезжали комиссии.

Во главе одной из них был человек, считавшийся одним из учеников профессора.

Сергей хорошо помнит открытое партсобрание, где обсуждались положение в экспедиции, срыв квартального плана работ, какие-то мелочи... Помнит он и речь того ученика и другие речи, где много говорилось о заслугах профессора, о его вкладе, о том, кого он из всех замечательных своих учеников заметил, выпестовал, "и в гроб сходя, благословил".,

"В гроб сходя..." Этот мотив присутствовал. Так или иначе звучал он в речах, сдержанный мотив, скорбная тема, мысль о том, что пора уйти вовремя, а не развалив все дело, тогда, когда ученики помнят тебя могущественным и сильным, а не забывающим через час собственные свои указания, не мешающим их росту, а благородно передающим эстафету следующему поколению... Конечно, говорилось не так. И не об этом даже говорилось: о конкретном, о графиках, о сроках, не о науке - о быте и буднях, но подтекст был один. Пора... Наступает момент.

Профессор слушал, слушал, как бы в попудреме, именно в той державинской позе, что и полагалось, иногда, впрочем, оживляясь, вставляя реплики, уточнявшие общую картину. Смысл их заключался в том, что ленность, организационная и творческая беспомощность, незрелость его помощников создавали трудные для экспедиции моменты, а не его, профессора, неспособность руководить коллективом.

Ему не хотелось уходить. Может быть, ему не хотелось уходить так. Его бывший ученик старался избегать каких-либо обидных выражений, доставал блокнотик и приводил факты, только, только факты. А ведь известно, что именно профессор учил их осмысливать и обобщать отдельные, даже самые незначительные фактики, воссоздающие реальную картину действительности.

Вечером Сергей зашел к профессору.

Профессор сидел в своей комнатке, фанерной перегородкой отделенной от общежития. Резко светила настольная лампа без абажура. Старику было жарко, перед ним стояло ведро с водой, и время от времени он опускал туда эмалированную кружку. Обычно он пил мало, у него была целая система, специальный питьевой режим, который он внедрял в головы неопытных, слабовольных своих учеников.

? Вам чего" - сухо спросил он, поглядев поверх очков.

Все приготовленные слова, слова поддержки, любви, еще секунду назад будоражившие душу, высохли, как капли воды, стекавшие с кружки на дощатый, с глубокими расщелинами, крашеный пол.

? Я насчет машины в Байрам-Али. Надо мне ехать к Жеревчевскому?

? Обязательно надо.

Перед профессором лежала толстенная тетрадь с надписью "Амбарная книга". Перехватив любопытный взгляд, он сказал педагогическим, лекторским тоном:

? Это дневник. Я веду его пятьдесят лет. Каждый день. Дневник экспедиции. У меня сохранены дневники всех моих экспедиций. А сколько их было"

Он подсчитал в уме, и лицо его выразило удовлетворенность и даже некоторое изумление, он словно бы сам удивился тому, как много их было. Но сколько, он не сказал. Он только проговорил подчеркнуто безразлично:

? Это, видимо, последняя.

Через год примерно были торжественные проводы профессора в институте. Читали указ о присвоении звания заслуженного, говорили речи. Тот, который приезжал в туркменскую экспедицию, тоже говорил, и очень подробно, заглядывая для точности в блокноты, чтобы не упустить случайно какую-нибудь из заслуг профессора.

Все было очень торжественно и достойно.

Потом профессор уехал, весь осыпанный цветами, разошлись ученики, разбрелись студенты.

Какая-то желторотая третьекурсница плакала и все время повторяла: ,

? Зачем же так, зачем же из института? Ведь все же знают, что он самый наш любимый, самый наш лучший профессор...

На что ее спутник, трезвый и рассудительный, отвечал, успокаивал:

? Учителя должны вовремя уходить. Именно тогда они и остаются в памяти учеников.

Отец ушел сам. I Он был в больнице уже второй месяц и оттуда послал заявление об уходе с должности. Может быть, он ждал, что его отставку не примут, а может, просто решил, что действительно надо уйти вовремя.

Во всяком случае, отставку приняли.

Теперь, как отец часто повторял, "он был свободен от любви и от плакатов".,

То, о чем он мечтал всю жизнь - "творческая свобода при отсутствии административных обязанностей"," в семьдесят лет впервые открылось перед ним.

Из института позванивали время от времени, приглашали на все вечера, регулярно посылали поздравительные открытки. Он ходил в институт раз в месяц, в день уплаты партвзносов, его останавливали, узнавали.

? Вы же наша легенда," говорил молодой лектор," вас здесь все помнят.

Все суетились. Заказывали ему машину, провожали на улицу, махали рукой, будто он ехал не домой, а в далекую научную экспедицию. А студенты новых выпусков с мимолетным интересом смотрели на маленького старичка, который, говорят, здорово читал лекции и в какие-то давние, смутные времена отстаивал то, что сейчас и первокурснику ясно.

Внучка профессора Массе училась в той же школе, что и Игорь. Профессор регулярно приходил за ней в школу, посещал родительские собрания, а однажды даже провел беседу с учащимися на тему "Далекое прошлое нашей родины".,

Иногда Сергей видел, как профессор гуляет по широкому проспекту, стоит перед стеклянным стендом "Вечерки", приподняв очки, что-то вычитывает. Ему хотелось подойти к профессору, поговорить на их обоих интересующие темы, но он не решался... Это ведь только так считается, что учителям приятно видеть своих учеников.

Однажды Сергей пригласил профессора на специальное заседание секции научного общества. Сам он был членом бюро общества и полон планов обновить и освежить работу секции, сделать так, чтобы крупные ученые приходили на эти заседания, чтобы раскиданные по стране, по экспедициям специалисты время от времени собирались для того, чтобы проинформировать друг друга не только о законченных результатах экспедиций, но и о наметках, предположениях, о ходе исследования.

И вот он пригласил профессора выступить по поводу довольно спорных выводов экспедиции, работавшей в Туркмении.

Профессор уже отошел на второй план, но все-таки его знали, помнили, на его труды ссылались, учебник его неоднократно переиздавался. И когда профессор пришел, Сергей с легкостью настроился на прежнее, студенческое, на восхищение, веру в почти каждое его слово.

И действительно, старик говорил дельно, с блеском. Сергей ведь давно не слышал его и теперь был рад, что вес так хорошо получалось, что старик согласился, приехал и так славно, крепко держит разношерстную и искушенную аудиторию. Старик выглядел иначе, чем в студенческой аудитории когда-то, да и держался иначе, говорил сдержанно, медленно, все время шелестел бумажками, иногда далеко отстраняя их от глаз, как делают дальнозоркие старики, иногда замолкал, будто теряя нить, но вскоре находил ее. Старик был хорош.

И только одно создавало чувство некоторой неловкости: он ругал почти все новейшие исследования, он оспаривал не только выводы, как предварительные, так и окончательные, но и самую концепцию исследования. Он практически ни с чем не соглашался и ничего не принимал. Весьма убедительно, как нечто само собой разумеющееся, отвергал он доводы последней туркменской экспедиции. И вдруг Сергею стало неинтересно, потому что он понял: старик теперь не примет ничего. В вестибюле он торопливо и вежливо простился со стариком и не поехал провожать.

Когда профессору исполнилось восемьдесят лет, Сергею позвонили из научного журнала и долго уговаривали написать юбилейную статью. Разговор был примерно такой:

? Ведь вы же его ученик, ЧТО ж* вы отказываетесь"

? Да у него учеников сотни. Кто-нибудь другой лучше меня сделает.

И тут у редактора сорвалось:

? Вот так все и отсылают друг к другу, никто не хочет. Не знаю уж почему. Видите ян, бывает такая категория, когда ценят, но не любят. Не очень любят," поправился редактор.

Вот после этой фразы Сергей решил, что напишет. Да, напишет, потому что они его и очень любят, но он не будет измерять степень своей любви, а просто сохранит верность старику, тому старику, который еще недавно так много для них всех значил и который теперь действительно стал абсолютным и законченным стариком.

Он написал статью. И сразу, как напечатал на машинке, прочитал отцу. Отцу она понравилась.

? В ней немножко больше чувства, чем принято в научной статье, даже юбилейной, есть налет сан-тимента, но в данном случае это, может быть, даже хорошо. Мне было бы приятно, если б обо мне так написали. Судя по всему, он сейчас одинок, и вообще, учитывая предубеждение, которое к нему питают некоторые коллеги, это поступок.

Одно из старых любимых выражений Отца: "По с т у п о к".,

И верно, после этой статьи ему звонили многие и говорили: "Знаешь, ты, пожал прав. Старик действительно заслужил". И пи чипами вспоминать прежние заслуги старика.

"Странно устроены люди," думал Сергей," ведь они знали все то, что можно сказать о старике, а думали все же иначе. Но печатное слово легко может их поколебать. Железная сила печатного слова".,

Многие ему в те дни звонили.

Единственный, кто не позвонил, был старик. Впрочем, кто ему судья?

Он часто думал о старике... Кто знает, какие у него утра, какой тусклый и болезненный свет пробивается в окно его комнаты"

А может, не об этом старике он думал, а о старости" Как встречает он начало дня - ведь каждый может стать последним? Да и в страхе ли последнего дня сокрыта тайна старости" Этот страх ведом и более молодым. Нет, очевидно, она в чем-то другом. Возможно, в том, что перед тобою нет горизонта и нельзя придумать себе что-то наперед. А может быть, и в том, как старый человек

медленно, боясь оступиться, фиксируя и проверяя каждый шаг, идет по крутым лестницам неосвещенного подъезда. Он идет старательно и спокойно. Он привык к темноте, и она не тревожит его. И вдруг из подъезда он выходит на белый свет, который будоражит, слепит, и острый запах бензина, асфальта рождает память о таком же далеком запахе, когда он выходил из этого же подъезда и спешил: его ждали, и он сам ждал кого-то. И очевидно, он помнил тот миг, тот шаг по земле, ликующий свет, деревья и лица после тьмы подъезда, и еще, как все старики, он помнил сотню мгновений, помнил то, что было уже несуществующим, не имело ни цвета, ни запаха и было лишь тем эфемерным, что принадлежало одной его нетускнею-щей цепкой и потому мучающей памяти: куда оно делось" В какую материю перелилось"

Дети, играющие в песке, один из них, такой же, как все, в белой панамке, поднимает лицо и радостно бежит тебе навстречу. Кто это"

Это твой маленький сын. И ты берешь его сухой, загорелый локоток своей крепкой и легкой рукой и медленно идешь с ним мимо лавок и мимо ям, вырытых в песке. Когда это было"

"Ваше 80-летие Вы встречаете в расцвете творческих сил, полный замыслов и планов" и т. п. и т. д.

Идущий прямо, еще зоркий, хорошо выбритый старик, затем старичок, уползающий в бездонную тьму подъезда, в гулкую каменную нору, где глохнут и стираются постепенно медленные шаги.

X

Мальчик выскочил во двор, как всегда, с чувством облегчения. Он скучал по деду, и ему нравилось разговаривать с дедом, но слишком долго разговаривать он не мог... Во дворе было лучше. Там не надо было думать о том, чтобы не сделать лишний шаг, разбить что-нибудь, передвинуть книги, рукописи, бумаги, устроить кавардак. Он с детства слышал это слово "кавардак", толком не понимая его смысла. И, когда он был маленьким, "кавардак" напоминал ему дикого кабана, мохнатого, несущегося вскачь, раскачивающегося из стороны в сторону, как пьяница. Ему нравился "кавардак", и он охотно выпускал своего кабана в небольшие комнаты их квартиры. Пусть носится, ломая все иа своем пути.

А двор этот он знал так, как и свой собственный, даже лучше. Знакомый с первых шагов жизни, он всегда таил неожиданности: то у бетонного забора находил он грибы, похожие на поганки, не лесные, плешивые, розово-светящиеся. Однажды, он собрал их довольно много и принес домой, и все были необыкновенно довольны и всячески одобряли его. Красиво назывались эти грибы - ?шампиньоны". В другой раз нашел зарытую в земле каску, обрадовался и опечалился, думал, она от войны, неужели в этом дворе кто-то погиб, принес к ребятам, они почистили ее и увидели - пожарная.

Это был двор находок, неожиданностей. Двор с закоулками, где ребята помладше прятались от родителей, а постарше - пили портвейн, обнимались с девчонками, бренчали на гитаре.

2. "Юность" М> 6.

Но сейчас он не стал задерживаться в этом дворе. Он сделал кружочек по двору, а затем вышел на улицу и сел в трамвай.

Трамвай дребезжал стеклами, металлом, жесткими блестящими сиденьями, позванивал медяками кассы, а он один сидел в вагоне и смотрел в раскрытое окно, где мелькали и гасли то надвигавшиеся на него, то внезапно тускневшие огни.

Он ехал назад, к своему дому, но слез не на своей остановке, а на следующей, откуда до Даш киного дома было ровно пять минут. Только он еще не знал, зайдет к ней или нет.

"Если в окнах темно," думал он," буду ждать. Если огонь горит, придумаю что-нибудь... Например, нужна книжка. А какая книжка? Надо быстро придумать книжку, которая именно у нее есть, а у меня нет. А почему вообще нужна причина? Врать, выдумывать" Просто так пришел. Захотел и пришел. Люди же ходят друг к другу в гости, даже и без особой причины. Просто хотят друг друга видеть. Им нужно друг друга видеть. Вот и мне нужно... Именно сейчас".,

Взбадривая себя и храбрясь, решаясь и не решаясь, он тем не менее поднимался по ступенькам на ее пятый этаж.

"Ведь никто же не звал," думал он," а я иду. Ну и что"пусть не звали..." отвечал он себе." Все правильно".,

Когда был перед дверью, так все дрожало и прыгало в низу живота, будто стоит позвонить, а оттуда - в тебя - очередью из автомата!

Позвонил.

Сначала было тихо, потом что-то зашуршало, точно кошка пробежала. Потом раздалось уже более отчетливое, напоминающее шаги босых ног.

? Кто это" - Это был ее голос.

? Кто, кто! Взломщики. "Мосгаз".,

По ту сторону двери не хотели понимать его шуток. Молчали.

? Это я, Игорь.

? Так бы и говорил. Сейчас, кофту наброшу. Открыла.

Он вошел в темную, маленькую прихожую. Дашка чуть отступила к дверям, молчала, вид у нее был выжидательный. Она была в красных вельветовых шортах и в кофте, бесформенной и широкой, как хитон. Они секунду постояли молча, ничего друг другу не говоря, будто встреча эта была заранее и давно запланирована и никого из них ни капельки не удивила. Потом он пошел за ней в пустую и просторную столовую, в ту, в которую пришел он первый раз, в тот вечер. На обеденном столе лежали ее учебники, тетрадки. Будничный, совсем не такой, как тогда, вид этой полуобставленной комнаты успокоил его.

По тишине, простору было ясно, что она одна и как бы уже давно одна, будто все ее родные неожиданно снялись с места и покинули этот дом.

? А где брат"

? А он на практике. В Усть-Сургуте.

? А чего он там делает"

" Мост делает. Дипломная практика. Это он тогда на несколько дней приехал из Усть-Сургута.

Ему почему-то сразу стало легче, потому что брат уехап надолго. Неизвестно почему. Что он мог иметь против ее брата?

" Что делаешь в свободное от учебы время? Она показала рукой на учебники, на тетрадки.

На тетрадях вместо записей были рисунки, остренькие, перышком рисунки, звери, похожие на людей, звероподобные люди.

17

Это обрадовало его... Хоть чем-то они, значит, были похожи. Он тоже исписывал целые страницы змеями, астронавтами, ковбоями, танками, профилями великих людей. Однажды приятель отца, художник, рисовавший плакаты, долго разглядывал его рисунки и сказал отцу: "Смотри, как он у тебя интересно видит".,

Ему показалось странным это выражение, и он подумал: "Любят они, взрослые выдумывать. "Интересно вижу", а я просто бумагу мараю, так как заниматься неохота".,

? Смотри, как ты интересно видишь," сказал он, поглядев на ее тетрадку.

" Чего вижу, кого вижу"не поняла она.

? Животный мир... Мир людей. Фантазия, замечаю, у тебя богатая.

Она бросила на тетрадку учебники.

? А ты чего подглядываешь" Я же не для выставки, а для себя.

? Оправдываться будешь перед судом... Да ладно, я и сам такой же. Прежде чем уроки начну, так на черновике всегда какую-нибудь ерунду рисую часами... Мне разогреться надо, разминку сделать... Знаешь, как футболисты" Мне всегда очень трудно начинать заниматься. Для меня сами занятия легче, чем тот момент, когда я решусь. От этого я иногда и не начинаю. Наверное, у меня безволие. Я даже в книжке прочитал - паралич воли. Вот к этим урокам проклятым - у меня паралич. Мать берет мои тетрадки, а у меня там сплошные фантомасы Она: "Кого обманываешь"? А действительно, кого"

Ему хотелось еще что-то рассказывать про себя, что-то важное и откровенное, и про свои недостатки в особенности, но рассказ не получался, молол какую-то чепуху, а может, и рассказывать было не о чем, тем более откровенное... А врать, выдумывать всякие байки, вроде тех, что рассказывались чаще всего в туалете, о том, например, как на него напали трое амбалов и начали толковищу, а он их... сперва одного под дых, второго, затем третьего," такое рассказывать ей не хотелось... Да и вообще он этого не любил.

Но неожиданно она отозвалась на его рассказ о мучениях перед уроками. Может, она пожалела его, но голос ее потеплел.

? А я, представь себе," сказала она," люблю решать всякие задачки... Я вообще люблю все точное, где докапываешься до единственного ответа, а все приблизительное, разные там общие слова я не люблю. Я, например, в истории всегда запоминаю фамилии и даты, а вот всякие там черты феодально-общинного строя или какого-нибудь еще, всякие там особенности и разные там социальные отношения - это мне все до фонаря, я сразу бросаю учебник, включаю музыку... Щелкнула по клавише" и другой мир, и сама думаешь: ведь ты не раб какой-нибудь феодальный дробить камни для чертовой пирамиды Хеопса, не рабыня, а свободный человек, который может плюнуть на все уроки и слушать музыку всех эпох или просто глядеть в потолок, или просто выскочить на улицу и шататься без дела.

? А мать"

? Она приходит поздно с работы. В основном - мы с братом... Ну, еще его друзья. С ним мне никогда не скучно.

Он вспомнил тот вечер и почувствовал, как против его воли губы расплываются в неприятную скептическую улыбочку.

Но она так любила своего брата и так была увлечена этой темой, что не заметила.

? Вот тебе не повезло," продолжала она."У тебя ни сестер, ни братьев. А я будто еще одну жизнь проживаю, братову, я в курсе всех его дел. Любых - и институтских и самых тайных.

? А я их не понимаю," сказал он.

? Кого-их"

? Ну... старших братьев... Вот этих двадцатилетних. Они ни то, ни се - не мы и не взрослые и потому выпендриваются как могут. Один бородищу отпустит, другой - усы, третий крест нацепит под майку, четвертый еще что-нибудь... Хотят показать что-то, а показать нечего.

? Завидуешь"

? Да нет. Я никуда не гонюсь... Не убежит. Я вот отцу немного завидовал, он войну прошел, правда, не воевал, но в эвакуации был, их бомбили, он видел, как немцев вели по Москве. А потом после войны у них тоже было все интересно... Непонятно, но здорово. Многие вещи у нас вообще не укладываются. А эти что видели"

" Что видели" Да все видели. То, что и м положено. Ты, знаешь, рассуждаешь, как эти пенсы на бульваре.

? Кто" - переспросил он.

? Пенсы. Пенсионеры. Знаешь, они чуть что заводятся: "Вот у нас - да. А вы - что"? Несерьезно это.

? Да я не о том, я тебе объяснить не могу. Просто жизнь была суровей. И подделочников было меньше...

? А кто же, по-твоему, подделочники" Ничего ты не понял. Мой брат, его друзья, они ни под кого не подделываются, они такие, какие есть... Они просто любят надо всем посмеиваться, им не хочется переть напролом, тупо наморщив лоб... Но если надо, они все для тебя сделают. И без всяких там нравоучений и прочего. Брат ничего рассказывать не любит, а мне Кирилл, его приятель, рассказал, какая там у них была история. Как они спасали одного лесоповальщик . Как брат заболел воспалением легких из-за того, что шел к этому парню почти сутки и сам чуть не замерз насмерть. И для него это не подвиг никакой.. Он не выносит всяких слов... Ничего ты в нем не понял.

Она уже заводилась и смотрела на Игоря почти с неприязнью.

"Да она всех удавит за своего брата," подумал он." И зачем это я полез?? '

? Да разве я против брата? Я просто... Я бы сам, если бы имел брата и кто-нибудь - на него, я всех бы за него грыз, не останавливаясь. Так что ты не бери в голову." Он помолчал и добавил: - Давай лучше немного погуляем.

Она посмотрела на него, подумала, потом сказала:

? Ладно, сейчас уберусь, сиди, жди.

Она унесла учебники, тетрадки, долго шуршала в соседней комнате, переодевалась, что ли. Ему даже стало скучно, и весь разговор показался нелепым, ненужным и захотелось домой.

Она вышла, уже не в хитоне, а в черной кофточке и в замшевой короткой юбке, прошитой каким-то красным узором и открывавшей ее длинные, со сбитыми коленками, загорелые ноги.

И опять, как тогда на кухне, что-то задело его в' этом облике и снова захотелось сотворить что-нибудь подобное тому, а там, может быть, умереть от стыда или, наоборот, тихо, достойно удалиться как ни в чем не бывало.

"Что за муть""д,умал он. Мало ли девчонок было рядом, он боролся с ними, вознеся, дрался, а на даче у отцовского друг* он д целовался с его дочкой и курил с ней сладкие быстросгораю-щие американские сигареты. Она все шутила и подсмеивалась над ним, поддразнивала, как бы к чему-то призывая, будто была какая-то опытная. Да, он целовался с ней, и даже в губы. И было очень рискованно, ново, немного опасно, чуточку глупо (что вообще за занятие?), и он с интересом делал все это. Только не чувствовал ничего. Разве что губы у нее мокрые, пахнут табаком и чуть-чуть котлетой. И целовался он с ней не потому, что было приятно, или оттого, что тянуло к ней, а так, скорее для спорта. Ведь от многих пацанов он слышал: "Вчера целовал такую-то, такую-то" или что-нибудь в этом роде. Ему казалось, что и она к нему тоже ничего не чувствует.

Сейчас же было совершенно другое.

И он делал равнодушное лицо, будто глядел мимо нее и не видел, какая она красивая в этой черной кофточке и рыжей узкой юбке с красным узором.

Да, он видел и понимал, какая она. И он знал, что теперь уже все, -никто и никогда - только она, что бы там ни было, и он любит ее, вот именно любит, слово, которое столько раз слышал или произносил, но которое для него не имело реального смысла, высыхало на пальцах, как вода. "Любит, любит" - это все было в песенках, фильмах, чужое, скользящее по льду, как фигуристы под звуки вальса.

Он любил отца, мать, свой город. Нескучный сад. И вдруг он произнес мысленно это абстрактное слово "любить", такое привычное и далекое, как слово "д,уша", например. Что такое "д,уша" - то, что там постукивает внутри, как будильник, или то, от чего портится настроение, от чего хочется плакать, быть одному, никого не видеть из людей" И еще он подумал, кйкая связь между этим абстрактным "любить" и ею, стоящею сейчас рядом с ним... Разве это и есть" И как непохоже на благостный смысл этого возвышенно-буднично примелькавшегося слова то, что он ощущал сейчас: зависимость от нее, от того, что она скажет, что подумает, как посмотрит на него. Да, зависимость. Может быть, власть. Какая разница, как называется? Это не было тяжелым или унизительным, словно зависимость, которую ему в той или иной степени приходилось испытывать: от родителей, от товарищей, от собственной слабости.

Зависимость эта требовала от него поступков неизвестно каких, может быть, самих простых, но очень важных для них обоих. Он смотрел на нее и проборматывал это ничего не выражающее, бессмысленное слово "люблю", и знал, что никогда не посмеет произнести его вслух.

Она ответила ему взглядом, который как бы говорил, что она нечто поняла, догадалась, ощутила вполне свою силу, красоту и, наоборот, его смятение и глупость. Взгляд ее был нежно-снисходителен, обещал как бы, что она не употребит свою силу во вред ему... Так ему казалось по крайней мере. Возможно, она ни о чем таком и не думала, а думала, возможно, о брате, или об уроках, или о чем-нибудь еще, ему вовсе не известном. Кто их знает, о чем они думают, женщины, даже в тот момент, когда пытливо и внимательно смотрят на тебя...

Во всяком случае, она сказала:

? Ну, так что мы стоим? Поехали"

? Конечно, давай, понеслись.

И они действительно понеслись. Вначале, когда они шли по темной лестнице и он не видел ее, только слышал громкий стук ее башмаков на деревянной подошве, он взял ее руку в свою, неловко и жестко как-то схватил, все время этого пути в темноте он чувствовал себя незримо и навсегда связанным с ней. Но едва они вышли из подъезда и пошли по обычной, столь знакомой им улице, все это пропало, и он снова разъединился с нею и стал думать о несделанных уроках, о том, что дед и отец ждут его, ведь он вышел всего на час. И он не знал, куда идти и что говорить. Стало неожиданно тускло и скучно.

И слова, которые вылетали изо рта, были необязательные, ничего не выражали, точно он не с ней разговаривал, а писал какой-то нелепый и трудный Диктант. Его вдруг обступило то, что к ней не имело отношения. Он стал думать об отце. В сущности, единственный человек, кому он мог рассказать о ней, ну не рассказать, а намекнуть, как бы случайно обмолвиться," был отец. А теперь отец, хотя и рядом, но далеко от него, и нет охоты ничего ему рассказывать.

Он впервые вдруг подумал об отце с раздражением, даже со злостью. И ведь будет ругаться, что ушел так надолго, и надо придумывать вескую причину и что-то врать.

И снова отец станет уходить и прощаться с ним, уходить, прощаться, будто они знакомые, которые раз в неделю ходят друг к другу в гости...

И в эти дни он будет засыпать с мыслью, какая ему никогда днем не приходила, неожиданной в своей очевидности: случилось что-то непоправимое, и это уже навсегда. Засыпая, он обычно старался избавиться от этой голой, навязчивой мысли, про себя крутил цветной привычный калейдоскоп, где мепькали повседневные, знакомые, приятные лица, где все смещалось и все расставлено четко - дом, школа, друзья, родители, занятия и отдых, все такое понятное и ничем не разрушенное, предвкушение спокойного сна, уютный сон, уютный, непугающий рассвет. Но на рассвете тепло улетучивалось, возникало предчувствие тревоги, а потом сама тревога электричеством дергала мозг: что-то случилось, распалось, и это правда, и не дурной сон, сон, наоборот, был хорошим, а это реально и будет с ним весь день и всю ночь, всегда... Отец был, и отца не было. Привычное слово "р,одители" повисло, как вывеска с выбитыми буквами. И каждое утро имело теперь марганцовочный, железный привкус несчастья.

Потом все восстанавливалось. Шли дела, заботы, уроки, и уже не думалось об этом с такой остротой; прошли дни, месяцы, и он привык к этому, почти как к должному, и только иногда вдруг снова возникало что-то неприятное, как бы веющее холодным, сырым ветром, заполняющее им пустую грудную клетку.

"Тысячи так живут"," услышал он однажды, как подруга говорила его матери.

Тысячи - может быть, а может быть, даже и миллион... но почему именно он должен попасть в это число"

? Ты чего там бормочешь сам с собой, как лунатик?

? Я лунатик и есть.

? Слушай, у меня есть предложение," сказала она.

? Валяй.

" Что значит "валяй"?

? Ну излагай, в смысле.

? Так вот. Пошли на американские аттракционы.

? Куда?

? В ЦПКиО, на американские аттракционы. Знаешь, какое там огненное кольцо с ухающими вагончиками, с музыкой - обалдение, это я тебе говорю. Я уже была раз с братом.

Ему следовало объяснить ей, что его уже заждались дед и отец, что отец должен проводить его домой, но ничего этого объяснять ей не стал; молча, легко согласился.

Раздался приглушенный звякающий звук, какой всегда издавал разболтанный отцовский телефон, дед крикнул:

? Послушай!

Сергей взял трубку, услышал торопливо-стертое:

? Добрый вечер." Узнал, и лицо его напряглось." Это ты" - звучало на том конце провода.

? Я... А кто же.

? А где мальчик?

? Гуляет.

" Что же? Гулять он и без вас может. Он и так целые дни один гуляет. А тут раз в кои веки.

? Так ему захотелось.

? Не лучшее проведение времени при наличии деда, отца.

? Он попросил отпустить его на час.

? Уже девять, и физику он не выучил.

" Через полчаса он будет дома.

? Не позже.

Секундная пауза. Громкое шуршание каких-то невидимых частичек.

? У тебя все?

? Все.

? До свидания.

? Будь здоров.

И трубка повешена.

Отец смотрит на него, не спрашивает. Он-то знает, кто звонил, знает, не слыша разговора, по первой его реакции, по выражению лица. Сергей говорит:

? Я, пожалуй, спущусь за ним... Вот так, разрешишь на час...

XI

Всумрачном дворе, мимо редких деревьев с мокрой жестяной листвой шел, торопливо вглядываясь в каждую тонкую и высокую фигуру. Мальчика не было.

Он давно уже не был в этом дворе, подходил к дому не двором, а улицей, хотя там было длиннее. Не любил этот двор. Впрочем, что значит: не любил" Это был хороший двор, если вдуматься, лучший в его жизни.

А если и не любил чего, то напоминания о том, что уже не существовало. Именно не воспоминания, а напоминания.

С этим двором был связан, пожалуй, лучший период его жизни. Тогда они жили все вместе. Отец с Антониной, и он со своей женой. Они получили эту квартиру в первый год их общей жизни, жизни, а не скитаний по хатам друзей, по чьим-то холодным дачам с доброжелательными подмигиваниями все понимающих дружков. "Ничего кадр". "Вот тебе ключ до трех часов".,

'И не объяснишь никому, что вот уже почти пять лет, целую жизнь этот "кадр"с ним, и что уже не кадр, а целый фильм без начала и без конца, и он уже не в силах понять и оценить, какая она со стороны. Порой во время этих хождений, когда, крадучись, уходили, словно отступающий какой-то патруль сквозь враждебное окружение, мимо коммунальных дверей, едких ночных сторожей, в отдельные какие-то моменты тоже смотрел на нее со стороны и самому казалось: ?Хорошо, теперь пора расставаться, сейчас провожу, поцелую напоследок и - свободен. Пойду по ночной Трубной к Центру, бульварами, одинокий, простившийся, возможно, даже навсегда, полный не того, что уже было," с ней, а другого, что еще будет, неизвестно с кем".,

Так бывало в какие-то призрачные мгновения, когда при свете голых коридорных ламп, горящих по-ночному вполнакала, но с беспощадной яркостью, шли, каждый сам по себе, стараясь не разбудить соседей, гордо шли, как бы никого не пуская в свою всем известную и никому тем не менее не доступную тайну.

И не скажешь - что ни на кого не смотрел. Нет, смотрел. И даже записывал чей-то телефончик на студенческом вечере и что-то жарко шептал соседке при свете костров, под звуки дружных песен, "на картошке" в колхозе.

Нет, черту не переступал. Что-то удерживало. Казалось, после этого уже не будет ничего, что было прежде. Но вертел головой по сторонам - видел всех хорошеньких девчонок Москвы, Советского Союза и даже братских стран, слышал, как они шелестят широкими, по моде тех лет, парашютными юбками.

Но боже, как тянуло к ней," именно после разлук, после ночных этих костров, случайных флир-тов, чьих-то любопытных взглядов и на минутку нежных рук, после долгих застолий со множеством глупостей, с громкими песнями, с анекдотами.

Долго он не мог без нее тогда.

Начало отношений, как сам он любил говорить потом, было "солдатское", с письмами, "шлю привет, жду ответ".,

Познакомились на вокзале, откуда эшелон увозил на целину.

То было время эшелонов, едущих на целину. Люди уезжали по путевкам райкомов и без них, рвались туда сами и там оставались надолго, навсегда. Другие бежали назад, уже после первых месяцев, не выдержав, рискуя комсомольским билетом и будущим.

"Это жизнь, новизна, это степь, это новые города, здесь чувствуешь себя человеком"," писал ему школьный товарищ, с детства романтический Толя Дмитриев.

"Рубим камыш, по профессии не оформляют, в палатке восемнадцать человек, напиваются, горланят песни... Больше всего хочу домой"," писал другой товарищ, слабогрудый, мрачный Юра Горлов.

Значит, надо разобраться самому.

Поначалу их отправляли на полгода в совхоз Амангельдинский Кустанайской области. Многие буквально рвались ехать, но кое-кто отмотался по состоянию здоровья. У него тоже был момент слабости. Он почти договорился о справке. Был такой малый, который все мог. И когда собрали их в деканате и ректор читал список, в карманчике уже лежала та спасительная справка.

Уже прочитали список, и надо было только подойти к декану, и он уже сделал несколько шагов, но увидел вдруг лицо отца. Он уже знал это вы-

ражение, своего рода гримасу, какая бывает при виде дохлой жирной мухи в углу окна, да и представились рожи ребят, всепонимающие, проницательные: "Заболел, бедненький, болезненный мальчишечка. Москва ему нужна. Москва излечит".,

Не хотелось быть Красносельским. Был у них такой Красносельский, всегда заболевавший в ответственные моменты, со скорбным взглядом влажных темных глаз.

Так и не вытащил ту справочку.

"Едем мы, друзья, в дальние края, станем новоселами и ты и я".,

Было, правда, смутное и жалкое чувство каких-то упущенных возможностей, счастья пофилонить, пошляться от весны по поздней осени, даже до зимы по любимой им тогда остро Москве. Особенно любил он ее летнюю, опустевшую, с просторными зелеными ее дворами, с маленькими двориками Арбата, с подрагивающими от электричества и волшебства танцплощадками

Сознание упущенных возможностей никогда не делает человека счастливым.

Однако решил.

Антонина собрала его умело и быстро. Для отца тоже не было другого решения, но все же, как ни скрывал, чуть боязно было, и потому рассуждал особенно четко и логично: "Школа жизни, реальность, самостоятельность и прочее". Отец не чужд был подобных рацей.

Все сверстники Сергея выпивали в последние дни. Прощались со своими девчонками, сидели в кафе, шатались группами по весенней Москве, пели с надрывом: "Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, что с девушкою я прощаюсь навсегда..."

А потом их построили возле института, посадили в автобусы и грузовики - и на вокзал.

Вот уж и загремели марши, речи, усиленные микрофоном, закачались белые буквы на красном кумаче лозунгов. А минут за десять до отхода сгрудилась в их купе теплая компания - ребята с их курса и еще две какие-то девчонки, которые не уезжали, а пришли проводить.

Одна была приятелева, вела себя почти как жена, давала советы, а вторая"просто подруга, ничья. Была она высокая, тоненькая, молчаливая, с небольшой змеиной головкой в голубой косынке с "г,олубем мира? Пикассо, в сарафане с вырезом, открывающим загорелую худенькую шею," как бы тургеневская, по ошибке надевшая эту голубую косынку с голубем, и только речь у нее была современная, отчетливая, немного едкая и полная внутренней уверенности... В чем только" А руки у нее были неожиданно пухлые, с детскими, в ямках локотками.

"Руку жала, провожала, руку жа-а-ла..." Все пели, кричали, прощались, обещали.

А они сидели, будто они никуда не едут, и ему было так легко, тихо, покойно от ее присутствия, что он на секунду решил: вот они сейчас вместе встанут и пойдут в город.

Однако не встанешь.

Но уже старосты групп стали волноваться и проверять списки, и стали ходить проводники, освобождая столики от пустых прощальных бутылок, и она поднялась, поправив свой чуть примятый зеленый сарафанчик, и протянула ему узкую ладонь, желая счастья, удачи и особенно - доброго пути.

И он сказал, придуриваясь, но, в сущности, совершенно серьезно:

"А давайте я вам письмо напишу. Это же интересно - письмо с целины.

? Звуковое"спросила она, поддерживая иронию, но как бы не принимая смысла.

? Нет, обычное, на бумаге, на почтовой, в линеечку.

? Пиши до востребования," вмешался приятель.

? Да брось ты, занимайся..."бросил он с раздражением приятелю. А девушка уже вышла и стояла около подножки.

Он что-то еще бормотал с тем обычным сплавом смущения и развязности, которые возникали у него в такие минуты, бормотал что-то незначащее и все смотрел на эти опущенные глаза, на легкую головку в косынке с голубем, на маленькие открытые ступни в индийских, с позолотой босоножках. Мысль о том, что уйдет - и все, показалась вдруг невозможной.

Она уже действительно уходила, вернее, ее оттирали назад, и чугунный настойчивый голос время от времени вещал: "До отхода поезда остается..."

Вот он снова ее увидел. Она вынырнула в небольшой кучке людей, рядом с райкомовскими мальчиками, держащими в руках транспаранты, и растерянными родителями, машущими руками и глотающими слезы.

? Ну, до свидания," кричал он ей." Счастливо оставаться... Извините, если что не так...

Она улыбалась, не зная, что ему отвечать, а в последний момент, когда состав уже тронулся, лицо ее вдруг сделалось таким, какое бывает у тех, кто провожает действительно своих и надолго.

Вся ее фигура в плещущемся сарафане, лицо и рука распластались, устремились за поездом. Она и вправду провожала его, прощалась.

? Пиши мне," кричала она ему." Николопесковский, 18"23. Ты слышишь"

? Слышу!" крикнул он." А кому?

" Мне! Гале Батуриной! Уходил, уходил поезд.

Его девушка махала рукой или платком. Разве разберешь теперь... А может, и не его девушка махала...

...Косили камыш с рассвета дотемна, потом их перевели на другой участок, строили совхоз Аман-гельдинский, их стройотряд направлен был на свинарник. Сначала жили в палатках, потом перебрались в саманные домики.

Задували в середине лета жгучие степные ветры, дышать в палатках ночью было невозможно, и он выходил и спал на мешковине. Но жрала мелкая всякая гнусность, мошка.

Иногда и дни казались долгими, однообразными, неповоротливыми. Сколько их еще здесь... А на самом деле они проносились быстро, и дело шло к осени.

Уезжал он иногда в Амангельды и в райцентр, где в белой известковой земле стояли азиатские домики с дувалами, а в центре в горделивой большой папахе - каменный Амангельды Иманов. А рядом была почта, и там девушка-казашка кокетливо, оценивающе смотрела на него, будто решая, стоит ли для такого возиться, искала в толстой пачке. Искала. Почти всегда находила от отца и лишь однажды от нее.

Письмо было безликое и, что называется, светское.

"Ну, как вы там, на далеких стройках" А у нас здесь в Москве то-то и то-то. Не за горами фестиваль молодежи. А также приезжает Ив Мон-тан" - и так далее и тому подобное.

И все-таки обрадовало.

Был звук оттуда, из далекой, несбыточной Москвы, предфестивальной, праздничной. Был сигнал от нее, придут н и потому интересной девушки с вокзала.

Да и сама эта жизнь в степи вдруг показалась удивительно привольной, счастливой, быстро летящей и бесконечной.

Однажды послали его вместе с Шакеном, водителем, за продуктами в райцентр.

Езды-то было всего сто - сто двадцать километров, но Шакен, восемнадцатилетний парень, круглолицый, с девичьим румянцем, решил вдруг сэкономить время, и они поехали кратчайшим путем, торфяным болотом.

Вначале машина шла сравнительно легко, торфяник подсох и не грозил никакими неприятностями до тех пор, пока они не забуксовали в неподвижной, черной, с глубокими морщинами, как лава, жиже. Буксовали, буксовали, потом вылезли и пошли вроде бы хорошо, и вдруг машина враз потеряла точку опоры, и они стали медленно погружаться, уходить в толстую, липкую жижу. Она только казалась упругой, как резина, а на самом деле все больше разверзалась, легко, без сопротивления пропускала вниз машину. Их засасывало быстро, бесповоротно.

Он пытался выбить стекло, друг что-то кричал ему, что-то непонятное, по-казахски. Он забыл сейчас русский язык. Сергей не понимал его и уже не слушал этот долгий, тягучий крик, он бил по стеклу, оно не поддавалось, потом треснуло, ломаясь прямо в ладони, горячо обжигая руки, сразу ставшие мокрыми. Он метнулся в острое отверстие, ножом обрезавшее, как бы проткнувшее грудь, плечо.

Открывалось что-то глухо, тускло блестевшее в слоновых серых складках, пахнущее гнилью, смутное, как бы густевшее на глазах. Вцепившись одной рукой в ускользающий борт машины, он схватил Шакена за плечо, тянул к себе, безжизненное тело было тяжелым, точно из чугуна.

Потом это тело показалось ему легким, так же, как и свое, из своего все время выходила тяжесть, влага, казалось, кровь вытекает тонкой, неостановимой струйкой, будто водопровод до конца не привернули и вот она течет, льется - еще минута, и кончится все.

Потом помнилось все смутно: больница какая-то, а точнее госпиталь военный, и там его резали, и помнит, что склонялось над ним рябое курносое лицо.

? Ну что" Чего ты" Знаешь, как это говорится: все пройдет, как с белых яблонь дым.

Но проходило долго.

Он спрашивал про Шакена, и отвечали, что жив, а ему показалось: врут.

Но однажды он увидел живого Шакена - живой Шакен с обвязанной головой, с круглым, без румянца, без цвета лицом, протягивал огромную загипсованную лапу.

? Ты спас... Ты, Сережа... Ты тогда спасал," говорил Шакен, и рот, будто подшитый по краям, пытался растянуться в улыбке, а может, и не в улыбке, может, он плакал, понять было трудно, Сергей только видел, что гипсовая рука подталкивает ему шоколадку." Отец... мать... благодарят... в Москву приеду... Я приеду... Ты приезжай...

Так говорил Шакен, прикрывая второй рукой рот, и непонятно было, зачем он прикрывает, ведь его и так трудно понять. Только когда на секунду опустил руку и Шакен, наконец, все-таки улыбнулся, Сергей увидел - рот у него, как у младенца или глубокого старика, без единого зуба.

...Шакен сумел оправиться раньше. Сергею казалось, что они, побратавшись в тот день, постоянно будут держать связь, писать, приезжать, видеться... Шакен пришел его проводить в аэропорт, и, когда самолет откатывался, он все видел белое пятно - забинтованную голову Шакена... Одно пись-мо получил, ответил, и потом всё, прервалось, заглохло, развело навсегда, будто на разных планетах жили.

XII

ВМоскву привезли забинтованного и сразу отправили в больницу, в хирургическое отделение. Теперь он ковылял по больничной палате, стоял у окна и смотрел на посетителей, иногда среди них был отец или деловитая Антонина, но чаще всего посторонние, незнакомые люди, другие шли к другим.

Но однажды, и он себе не поверил, маленькая и стройная, наподобие шахматной пешки, и как бы знакомая фигурка замаячила внизу. Он стал оглядываться, уже веря, еще не узнавая. И только когда, тоже не узнавая, а может быть, и не веря, и она посмотрела на него и помахала рукой в перчатке, как бы ему одному и"никому, одинаковым окнам, одинаковым фигуркам и пижамам, кирпичному зданию, безрадостному уже по цвету блеклого, казенного кирпича.

Помахали, постояли, оглядываясь, и поняли оба: "д,а?

? Как узнала" - крикнул он

Она не ответила, сделала какой-то круг руками - мол, случайно.

А потом она появлялась еще и еще, и пустынный больничный двор обрел смысл, звук, цвет травы и жизни.

Однажды он выскочил, минуя карантинные посты, и черным ходом прошел в подвал больницы, открыл дверь и увидел ее, расхаживающую взад-вперед от главного вестибюля к черному ходу.

Он даже не окликнул ее. Казалось, какая-то волна, световая или звуковая, повернула ее к нему. И она тут же вошла, вернее, нырнула в это подвальное смутное помещение со сплетением труб, с шахтами лифтов, которые, спускаясь, рождали грохот обвала.

Она стояла теперь рядом, какие-то полуслова выражали радость и удивление и вместе с тем ничего не выражали, говорить было не о чем, в сущности, да ему и не хотелось говорить. Слишком остро и сильно он чувствовал ее присутствие. Она стояла в бархатной юбке колоколом, румяная, а может, просто раскрасневшаяся и, как теперь, сегодня ему видится, очень молодая, почти девочка. А тогда совсем другое он ощущал и видел. Совершенно незнакомая и одновременно почти родная женщина стояла перед ним, нарядная, в тугом красном парашюте юбки, из которого струились стройные ноги на тоненьких шпилечках, по моде тех лет, его женщина, которую он не знал, но которая была предназначена судьбой (так он тогда видел, так представлял себе судьбу), женщина, которая ждала, скучала, писала письма (впрочем, правды ради, скажем: писала редко; а скучала ли, он не знаэт, но условимся так - скучала). И вот теперь, как логическое продолжение всего этого, в минуту большого несчастья его женщина пришла его выручать. И чувствуя вседозволенность, он молча притянул ее к себе. Какой-то слабый магнит удерживал ее, отталкивал к железной, с трубами стене, сопротивлялся его порыву. Он ощущал в эти секунды ее неподвижность, молчание, независимость и еще нежное тепло и тяжесть тела, странный азарт и интерес, какую-то почти спортивность цели. Но вот что-то бешеное, мгновенное бросало их друг к другу, и ничего уже не было ни существенным, ни важным - ни грохот лифта, ни запах хлорки и отвратительное повизгивание ржавых перил, он гнул ее вниз, словно собирался свалить на грязные ступеньки, она стелилась и выпрямлялась, будто деревце какое. И он делал с ней все и ничего не мог сделать. О, как это было вновь, как дико и одновременно счастливо, в подвальном грохоте, в бомбоубежищной опасной темноте! И не говорилось ничего, не вспыхивало дежурное слово "люблю", даже и мысли такой не было, даже и не подразумевалось, а было лишь то, что и определить невозможно. В первую очередь, наверное, томление юношеское, молодое, желание и что-то еще особенно удивительное и, может быть, даже потом никогда не испытанное: первость счастья...

А ведь не ребенок он уже был тогда. И знал квартирные закутки, и была Лиза Разина, старше его на несколько лет, переводчица. И помнилось, что в каком-то доме, деревянном, одноэтажном, около Сокольников, собирались двое на двое: она и ее подруга и он с Валькой Рюминым. Произносили тосты и читали стихи, потом разбредались по незнакомым сумрачным комнатам, и Лиза говорила ему что-то нежное, а ему казалось: вранье, говорит просто так, слышала где-то, что так надо и принято, а сама ведь не любит, и все это дурной студенческий роман, в ожидании чего-то другого и настоящего, что потом придет, а сейчас какие-то ничего не стоящие слова, чужая комната, утоление жажды...

А потом сходились все вчетвером, чуть стесняясь друг друга и оттого развязно и громко разговаривая, включался спасительный проигрыватель, точнее"р,адиола пузатого немецкого "Телефункена", звучал незабываемый блюз: "Мы с тобой пройдем чрез ресторана зал, нальем вина в искрящийся бокал, никто с тобою нас не разлучит, пускай мотив звучит".,

И уходили часа в два: "До свиданья, девочки". А девочки стояли тихонькие, корректные, в аккуратных своих юбочках, недотроги, студенточки старших курсов середины пятидесятых годов. И Сергей шел домой на Кировскую, мимо Красных ворот, что-то жгло и горело внутри, ощущение временности происходящего, ожидание будущего, которое, неизвестно, лучше ли, но обязательно другое.

Потом - тяжелая дубовая дверь, светлый подъезд с ампирной гипсовой лепниной, лифт не работает, и мимо подозрительного Петра Федоровича, бессменного вахтера, всезнающего или обязанного знать "кто, откуда, куда", горбуна, еще с достопамятных времен жившего в этом доме, старом московском доме, построенном немецкой компанией в конце прошлого века. Звучали гулко его шаги, он утишал их, будто шел в разведку на задание. Мелькали наглухо запертые массивные двери с фамилиями квартиросъемщиков, он знал эти фамилии, почти как азбуку, лучше таблицы Менделеева, там, в этих квартирах, жили его одноклассники, однокашники, а если смотреть с сегодняшнего дня и воспринимать все с исторической дистанции, то сверстники по поколению, где они теперь: Олег Кощеев, Сережа Ломикадзе, Таня Бород-кова, Юра Брауде..,

Затем он выходил на последнюю площадку, дальше идти уже было некуда, это был самый верхний этаж и его квартира. Открывал дверь, стараясь все делать с гангстерской точностью и осмотрительностью, но, как нарочно, лязгал засовом или ронял ключ, входил в комнату, снимал ботинки, отец и Антонина спали, но он знал, она все слышит, все примечает, во сколько пришел, выпивши или трезв, а уж потом когда-нибудь в другом, к этому не относящемся разговоре аукнется: пришел тогда-то и тогда-то, почти на рассвете, так несло, что хоть святых выноси, сильно подшофе.

"Подшофе" - вышедшее из употребления слово, из тех далеких времен, замененное ныне понятным и точным словом "поддатый".,

Ложась, он вспоминал и думал: "С Лизой надо кончать, ни ей ни мне это не нужно". Видел ту комнату, голую, серую, без признаков живущих здесь людей, кровать и пыльные стулья, будто дача не в сезон, и представлялось другое, нарядное, праздничное, светлое, с тускло мерцающими корешками книг в шкафах и с тонкой незнакомой женщиной, стоявшей у окна и курившей. Да, она была тонкая, высокая и курила у окна... Он еще не видел ее толком, но знал, что полюбит.

"Мы с тобой пройдем чрез ресторана зал..."

...Совсем недавно, буквально года два назад, на стоянке такси на Смоленской увидел приземистую женщину, энергичную и как бы без возраста. Она охраняла порядок, справедливость, равенство всех и не пропускала какого-то нахала, нагло лезшего вперед без очереди. Потом заметила его. Отвлеклась от нахала, сказала как бы сама себе: "Да, конечно", и решительно подошла к нему.

? Сергей"

? Да.

? Ковалевский"

? Так точно.

? Не узнаете?

Он изобразил внимание, недоумение.

? Я Лиза.

"Какая еще" - подумал он." Не помню такую".,.. Бедная, бедная Лиза.

? Вы Лиза, это так. Я Сергей, но я вас не узнаю. Вы перепутали что-то.

Она посмотрела на него туманно, с неприятной, как ему показалось, игривостью.

? Я Лиза Разина.

? Да?

Он замолчал и стал ее рассматривать, пытаясь узнать.

? Да, да, Лиза.

Но узнать ее он не мог.

? Ну, и как ты живешь, Сергей"

? Да разве расскажешь" Это же -лея жизнь.

? Дети"

? Да. Конечно. Сын. А у тебя?

? Нет.

? Ну, а вообще?

Именно "вообще", потому что ыв следовало задавать ответные вопросы, чтобы не прикоснуться к каким-то обнаженным проводам, чтобы не попасть в какие-то заминированные болевые зоны, из которых потом не выбраться, да и ни к чему все эти вопросы и расспросы с человеком, которого ты даже не узнал.

? Ну ладно, ладно, я ведь знаю, как это неловко и глупо," сказала она.

" Что" - удивился он.

? Да все эти встречи с тенями.

? Почему же?

? Знаю, знаю я это. Но вот что самое смешное: ты ведь меня тогда кем считал" Ну, по-честному?

? Как кем".,. Ну, моей приятельницей, подружкой.

? Нет, не так.

? Девушкой, которая мне нравилась.

? Да что ты сейчас-то!

? Ну, своей девушкой...

? Нет, врешь.

? Ну, раз вру и раз все сснет", зачем спрашивать" Может, ты сама и скажешь"

Она посмотрела на него и вновь, как и в начале, туманно усмехнувшись, легко и даже нежно произнесла короткое мужицкое словцо. И добавила:

? Вот кем.

? Да брось, чего ты там городишь.

? А знаешь, что самое смешное," сказала она, не слушая его." А самое смешное, что я тебя любила, и еще как. Ты был моей первой любовью.

? Первой" - произнес он, не в силах скрыть иронию.

? Да, любовью первой..." Она помолчала и сказала, улыбнувшись:? Извини и до свиданья. И спасибо тебе за то, что ты не говоришь, будто я совершенно не изменилась.

? Да ну что ты," ответил он." Все мы немножко все-таки меняемся.

Она уже не слышала, повернулась и энергично побежала, махнув рукой подкатывающемуся такси.

Шел потом по Садовому кольцу и думал: "Как же это так, я ведь за все эти двадцать лет, кажется, и не вспомнил о ней ни разу, я и тогда ее не знал, а сейчас и вовсе не узнал, и лицо то ее, прежнее, вспоминаю с трудом, а о чем мы тогда разговаривали".,." За все эти двадцать лет, только когда попадал в ее края, как бы тихое эхо тех Сокольников слышалось, точнее, тогда были не Сокольники, а нынешняя Преображенка, тогда хулиганская окраина, темные домики с палисадниками, собаки, сейчас ничего не осталось, многоэтажные корпуса с универсамами, будто тот район существовал в давние века, да и вообще не существовал, не осталось ничего, ни лица, ни слов, только само сочетание имени и фамилии, как позабытый код: "Лиза Разина". А еще, помнится, она учила испанский язык. И не забыл также, что говорила: "Как трудно устроиться на работу с испанским языком". И чуть выпив портвейну, она читала Гарсиа Лорку, все один и тот же "Романс о черной жандармерии", и говорила, что никогда ей не быть в Гренаде.

Но тогда, в больнице, в подвале, все было счастливо, празднично, и, целуя свою новую и единственную теперь женщину, он решил уже про себя: "Да. Это. Надолго. Навсегда".,

Теперь она приходила каждый день. И каждый день до самоистязания обнимались они в этом грохочущем, затянутом паутиной, пахнущем плесенью закутке, но не было ни стыда, ни страха, и легко и радостно было смотреть друг на друга, когда она выходила и стояла около открытой двери. Оттуда тянуло запахом воли и весны.

Когда он приходил в палату после этого, то хотелось разговаривать со всеми одиннадцатью ее обитателями, в том числе на главные темы, которые обсуждались в эти дни в палате. А темы эти были такие: а) установка в женском отделении телевизора с линзой; б) главный хирург Дмитрий Павлович, который, по общему мнению, все мог и все умел, вот уже неделю не появляется в больнице. (И поговаривают - правда, это держится в строгой тайне," что у него инфаркт. Поэтому все,, кто хотел именно к нему на операцию, приуныли.);

в) сквозняки в палатах и незаклеенные окна;

г) результаты футбольного сезона и степень" подготовленности нашей сборной к первенству мира в Стокгольме; д) унылое однообразие гарниров в больничной столовой; е) женщины, женщины вообще, женщины данной больницы, в том числе представительницы медперсонала, а также находящиеся в данный момент на излечении.

И, наконец, последнее, свежее: странная судьба девушки Зины, три дня назад доставленной в приемный покой.

Когда он приходил, рыжий Сашка, рябой мужик, грузчик, лежащий с ущемлением грыжи, хмуро помаргивая, понимающе скалясь, говорил:

? Ну, как там... Какая перспектива на любовном фронте? Смотри, как бы не накрыли... за этим самым.

В старые времена, может быть, он бы и оскорбился на такую пошлость, дал бы по морде обидчику, посягающему на святая святых, но сейчас никакого оскорбления, никакого душевного протеста и обиды он не чувствовал. Эти разговоры не имели ровно никакого отношения к тому, что происходило в его жизни. Это был другой язык, обозначавший именно то, чего не хватало сейчас этому здоровому парню.

Девушку Зину он увидел на следующий день.

Все смотрели популярные в те годы студенческие КВН, где сообразительные и стойкие одесситы состязались в смекалке с дисциплинированными технарями из политехнического. То было время студенческих ревю. Театра МЭИ и прочее и прочее.

В холле сидело множество людей в серых байковых халатах и пижамах, смеялись, а палаты, где стонали тяжелые, были на этот раз плотно закрыты.

Где-то позади всех сидела девушка с удивительным лицом. Было даже трудно определить, чем поражало это лицо. Да и неправильно сказать "поражало". Точнее, заставляло обернуться и долго в него всматриваться. И когда он ее впервые увидел, вернее, разглядел, го оно отложилось в его недлинной памяти в ряду нескольких лиц, поразивших его красотой. Он их помнил наперечет: девушка в Севастополе, она стояла в очереди на Морском причале, ждала катер на Омегу. Красавица? Опять не так. Просто лицо, лик, поразивший чистотой и нежностью, овалом, хотел бежать за ней, знакомиться, кадрить, но посмотрел на это лицо, и не смог подступиться. Помнил еще одну, в Костенках под Воронежем, на студенческой практике, на "мотаниях" около деревенского клуба. Девочка лет 15"16. И тогда тоже, не смея подойти, Он застыл в изумлении: драгоценно, небесно светились прозрачные, еще ничем не замутненные глаза. Таких, как эти две, он видел лишь в альбомах эпохи Возрождения. Они белели лбами венщиан-ских мадонн. Вот из такого-то короткого ряда было и лицо Зины, находящейся на излечении во второй хирургии.

Так же, как и все остальные, она тянулась к свету голубоватого маленького квадратика, увеличенного выпуклой линзой, отчего изображение приобретало слабый водянистый венчик. Темный ее зрак, как бы отразившийся в этом веселом квадратике, был неподвижен.

Она сидела тихо, незаинтересованно, мертво опустив руки на колени, а колени ее были закрыты чем-то темным. Иногда она откидывала голову и поводила плечами, и тогда вся ее фигура отплывала назад. Она сидела в кресле-каталке.

Она не могла ходить. Как говорилось- встарь, "обезножела". Это не было следствием долгой болезни, у нее не были нарушены в результате каких-то сложных процессов двигательные функции.

Просто она переломала все свои косточки, выбросившись из окна.

Вот эта история в передаче сестер.

Познакомилась с двумя какими-то. Один то ли артист, то ли учится на артиста. Играет на - музыкальных инструментах. Даже, по ее словам,, показывал ей этот музыкальный инструмент в черном футлярчике. Вроде флейты.

Второй был не артист, а просто так, приятель. Ребята были как ребята, одеты были небогато. Зина им очень понравилась. Произвела впечатление. Познакомились. Пошли в кафе "Русский чай" на Кировской. А там и выпить не дают. Один из них говорит: "Пойдем напротив, в "Сатурн". Там есть парень-джазист свой, устроит". Но парня того не оказалось. В ресторан не попали.

И что теперь делать7

Артист говорит: "Пошли ко мне". Неартист поддерживает: "Давайте посидим, музыку послушаем, поговорим". И она, рассказывают сестры, была в смущении. Сомнения у нее возникли. Идти так сразу" нехорошо, неверно. А не идти - жалко, интересные ребята, она еще таких не знала. И все-таки решила - не идти. Пошли в общественное место. Потоптались у порога и не попали. Тогда артист снова приглашает и, не дождавшись ответа, бежит в "Гастроном". И все делалось так, без ее согласия, но будто бы она уже согласилась. Приехали домой. Все нормально. Завели музыку. Разговоры. "Где ты учишься?? А она нигде не училась. Бросила. Потом она танцевала сначала с одним, потом с другим. Они снова предлагали выпить. Она отказалась Они сами. Оказалось, у них еще бутылочка была, кроме того, что в "Гастрономе" купили. Потом вышли из комнаты и начали о чем-то спорить. Это ей уже не понравилось. Затем один, неартист, вернулся, они стали танцевать, но все уже было не так, как раньше. Он опьянел, полез к ней. Она оттолкнула его.

На суде потом он утверждал, что она нанесла удар в лицо. Ей было странно слышать: "нанесла удар". Просто хлопнула его ладонью по щеке.

Он начал ругаться, кричать:

? Ты что, девочка, что ли7

? Да, девочка," она ответила.

? Ну, тем более, пора начать.

Тогда появился второй. Он был настроен более мирно:

? Ну и черт с ней, пусть катится.

Но первый стал орать на него... И тот полез тоже. Они оба лезли. И угрожали. Ей показалось, что они ее убьют. Тогда она решила схитрить:

? Ладно, я согласна, толы'О вы уйдите из комнаты." Хотела запереться. Но они, конечно, никуда не ушли.

Она стала быстро ходить по комнате, подошла к о"ну. Увидела: этаж третий, вроде невысокий. Она этого не боялась. Она не боялась высоты. Она боялась их. Девушка-спортсменка, разрядница, гимнастка. Вспрыгнула на подоконник, обернулась к ним и крикнула:

" Чао, дураки!

Она помнит, что земля подбросила ее, как будто она прыгала на батуте, только батут бып же-лезныи. Тем не менее встала и пошла. От этих двух идиотов подальше, подальше.

И тут услышала пронзительный женский крик:

? Девушка выбросилась...

И тогда она села на землю, на асфальт. Хотела встать, чтобы никто ее здесь не видел. Но не встала.

А сейчас она сидела молча и смотрела КВН.. Одесситы были находчивее, москвичи веселее.

Потом еще он видел ее в мертвый, послеобеденный час. Она ждала кого-то. Приходил человек, высокий, с военной выправкой, в спадающем с прямых плеч халате. Он внимательно наклонялся к ней и все спрашивал, спрашивал. Она отвечала вяло, неохотно. Потом он ушел, а ее увезли в палату.

? Следователь," сказала дежурная сестра с уважением, с сознанием важности происходящего.

Мнения у медперсонала разделились. Правильно ли сделала Зина" Может, уступила бы и была бы, значит, с руками и ногами, как все. Другие же сестры с этим категорически не соглашались, считали, что она поступила, как должна была поступить Честь дороже. Единства во мнениях не было. Но все сходились на одном: жалко девушку. Тем более такая красивая. Выходит, от красоты и страдает. Варная получается пословица: "Не родись красивой..."

Несколько раз Сергей разговаривал с ней. Она говорила медленно, трудно, будто с усилием возвращаясь из далекого отсюда мира.

Однажды он рассказал ей какой-то студенческий анекдот, привезенный с целины. Она рассмеялась. Смеялась долго и с наслаждением. Улыбка у нее была детская, простоватая. И щербинка в зубах тоже была детская. Когда она улыбалась, он подумал: "За что же так".,."

В день своей выписки, в счастливый сей день (ожидая выписку, собирая пожитки, сдавая казенное, названивая из автомата домой, сообщая, так сказать, сводку последних известий), он счастья не чувствовал - оно только смутно угадывалось. И сейчас еще его лицо сохраняло специфически больничное выражение, сугубо озабоченное и деловое, лицо человека, который должен поспеть на физиотерапию, подготовиться к какому-нибудь там промыванию или прочищению или "сачкануть" с данной процедуры, чтобы продумать себе культурные развлечения, занять место перед телемзором, очередь на партию в шахматы, который должен не забыть заскочить на секунду и в женское отделение, увидеть, что там происходит...

Вот так выглядел он, именно оз боченно-депо вым, а не счастливым и уже парящим надо всем этим.

Он простился с многочисленными своими соседями, с персоналом, со всеми, с кем можно было проститься, почему-то ему захотелось проститься и с ней, с Зиной. Он заглянул в ее палату. Соседки ее сказали, что она на операции. По громким голосам сестер, уборщицы, по полуоткрытой двери в операционную он понял, что там уже все кончилось.

Он догнал Зину в коридоре. Ее везли на каталке. Лицо ее открыто. Не было на нем следа боли, страдания, но, казапось, не было и следа жизни. Белое лицо покоилось на жесткой подушке.

? Зина," с ужасом сказал, а может быть, даже крикнул он.

? Ты что голосишь, человек после операции," сказала ему сестра.

? Да она, она, вы посмотрите," проговорил он, боясь еще раз взглянуть на ее лицо.

? Ну что она," сказала сестра и прикрыла Зи-нин подбородок простыней." Нормальное дело, после наркоза.

Он все еще не понимал, не верил, казалось, сестра обманывает, и он наклонился над нею. Дви-

жение застопорилось, кто-то стал отпихивать его, а он все всматривался, ища дыхания.

? Да что это" - бормотал он.

Белая тележка уже скрылась в палате, и он остался один в коридоре. Потом он подошел к ее палате и видел, как ее устраивали, так, чтобы голова лежала достаточно высоко, и как рядом с ней устанавливали капельницу. "Да, она жива"," впервые за эти беспорядочные и долго летящие мгновения понял он и стал спускаться по лестнице вниз. Он шел, держась за перила, чувствуя, как ослабели все-таки ноги за месяцы лежания, слышал голоса людей, стоявших у телефонов-автоматов на холодных площадках. О чем они просили" Кого ждали" О чем договаривались" Слышались звяканье монет, клацанье рычажков и, как один, все время продолжающийся, только на разные голоса, мерный разговор.

Спустился вниз, мимо белых, наглухо заклеенных окон второго этажа, в белый стеклянный коридорчик первого, мимо громко рычащей, всегда озлобленной вахтерши с пропусками, еще шаг, и последний автомат у дверей, автомат полусвободы, холл, справочное окошко, а там уже двор, снующие больничные пижамы, парк, оглушающий вдруг голосами, ветром, стуком домино, и навстречу идет она, его женщина.

Он разглядывает ее так, будто видит впервые. И, действительно, впервые в нормальную величину: не из окна вагона, не с высоты шестого этажа, не в больничном подвале. В самом деле, впервые.

? Да, вот так," зачем-то говорит он, забывая другие, секунду назад горевшие слова. Перед ним еще та палата, капельница, лицо Зины, не лицо, точнее, а маска, гипсово-неподвижная, и он говорит:? Девушку ту оперировали. Кажется, она жива.

? Да все будет в порядке, и ты сейчас забудь об этом, просто забудь," тихо, материнским таким голосом отвечает его женщина.

Его успокаивает этот тон, и он действительно начинает забывать. С каждым шагом он помнит все меньше.

? Вот так, кончено," говорит она и забирает у него сверток с вещами.

Он догадывается, что она ждет, когда он ее обнимет. Он ее обнимает, и они долго идут по парку. Больница остается позади, ее прямые кирпичные корпуса сереют над деревьями, он поворачивается, останавливается, что-то. прикидывает, вычисляет, ищет окно своей палаты, окно Зининой.

? Прощайся, прощайся с больницей, и хватит об этом, ты уже здоровый, посмотри на себя.

? А как я посмотрю на себя," бормочет он и вглядывается и будто бы находит квадратик того окна.

? Город такой праздничный. Мы с тобой пойдем в центр... Будем гулять," говорит ему его будущая жена.

? Почему" - спрашивает он." Почему он такой праздничный"

? Ты совершенно там оторвался от жизни, ты с Луны, что ли, свалился? Скоро фестиваль! Первый в Москве Всемирный фестиваль молодежи и студентов.

(Окончание следует.)

АЛЕКСАНДР ТКАЧЕНКО

И ничто не останавливается... Все так же падает Пизанская башня, и спортсмен уходит на своя круги. Все так же стоит жаворонок над пашней, как на вершине водяной струи. И это так очевидно, что я думаю: ведь когда-то должен кончиться пружинный

завод

воды в природе,

лесов в деревьях,

глаз в глазницах...

Ведь всего лишь за год мы вырастаем настолько.

что далекое становится близким, а близкое уже не представляет интереса. И ничто не останавливается... Железо постоянно меняет свои формы, и в нервы превращается трава, и все глубже уходят в землю корни, и все чаще о небе

думает голова.

Привязан я к тебе ?

как страшно! Как страшно, если ты уйдешь, и с высоты прекрасной, но вчерашней сверкнет печали

обоюдоострый нож.

Я буду источать тогда, как дерево, молчанья воду, капли глубины. Как страшно!

Нам с тобой доверены печати собственной вииы...

Привязан я к тебе!

Как странно... И как обрывок телетайпной ленты уходит поезд...

Непрестанно я покупаю на него билеты,

и непрестанно ищу причины опоздания, и, как всегда, их нахожу...

И оставаясь в прошлом доме, как страшно быть величиною мирозданья, которую другое мирозданье

держит на ладонн.

ИВАН

ЗАВРАЖИН

Произнесешь - "тропа", "д,орога",

да мало ль было их в судьбе!

Но те, что с отчего порога,

за словом видятся тебе.

"Родной порог? ?

ну, штамп избитый!

А все-то помнишь до конца

тот желтенький,

дождями мытый,

истертый камень у крыльца.

Свекла во поле подергана, повыбране. Травы инеем подернуты по выгонам. Собирались мои тетки на гуляночку, приглашали - в шутку - малого племянничка.

Ах, смущенье,

восхищенье,

принаряживанье,

припомаживанье,

подмолаживанье! Ах, гармоники зазывное старание, перламутровых ладов перевирание!

Только вас ли вызывают на свиданочки привирающие хромочки-тальяночки! Ради вас ли эти необыкновенные вечеринки в деревнях послевоенные]

Все равно пойдите, бусами побряцайте. Ишь ты, злятся те, которым по семнадцати! Женихи, погодки ваши, перестреляны, городскими, на вокзалах, перевстречены...

Выйди, выйди с пританцовкой,

с приговорочкой, а в щепотках - жалкой юбочки оборочки.

"Милый - в горку, я - вдогонку, думала, воротится..." Его мать над похоронкой, черная, колотится.

"За рекой четыре жителя. Нету Коли-уважителя,

Скинь колечко, глянь на пробу. Обещал любить до гробу.

Дроля мой, дроля мой, Что не думаешь домой!?

Кто отслужил, тому знакомо: забудешься недолгим сном - и вновь с повесткой военкома стоишь на пункте призывном. Прощай, родня, на два годочка! (По случаю такого дня - при новых шерстяных платочках, при шляпах фетровых родня.) Опять в строю носки ровняю, усваиваю ратный пыл, а сам-то знаю, сам-то знаю, что я ведь там, ребята, был, шел, попз, в суглинок зарывался, вставал, но честно истолок - как старшина ни сокрушался - три пары кирзовых сапог. И что за пекло в танке летом, и что за ад - в броне зимой, всей шкурой помню, но об этом, поди ж, тоскуется порой. Там полигоны, оцепленья, брусника мерзлая в снегу. И жаль, что до разоруженья назвать то место не могу... А может, правда, все впервые, и молод, и армейских дней не числят писари штабные при биографии моей! И сердце тает, сердце тает, который раз, как в первый раз. И тетка Саня причитает правдиво, хоть и напоказ.

Перед осенью в урок или в укор или просто - по земную благодать - тянет душу на Никольский косогор. Дальше - больше с этой горочки видать.

Там под ней - деревня малая одна. Для меня доныне дни войны из промазанного глиною окна сорока ее избушками черны.

На бескормице, в разруху, в амдород грудным хлебом поднимавшая меня, отдохнула ль от страданий и невзгод под крестами да под звездами родня!

Лето к лету - и полжизни пронеслось. Вот идет со мною дочка вдоль жнивья. Что недетское в тебе отозвалось, посерьезневшая девочка моя!

Все-то тяготы оправданы судьбой, коль ниспосланы людскому бытию это светлое блаженство, эта боль - детям родину показывать свою,

' чтобы пятки обжигал им прах земли, | чтобы сутью, а не фразой дорожить. Потому что наши дети подросли, потому что надо допго, долго жить.

= ич длив человеческая память. Одни события будто прикрывает легкой дымкой, и ты не знаешь, было ли это на самом деле или тебе только пригрезилось, а другие сохраняет в такой незамутненной ясности, что кажется, все случилось только вчера, хотя прошли десятилетия.

До сих пор не знаю, было ли это. Иногда чудится, что был сон. Проснулся ты от необъяснимого волнения, только сейчас с тобою происходило что-то тревожное, светлое. Лежишь, прислушиваешься к себе, силишься вспомнить, а уже в твою комнату новый день ворвался, вокруг тебя огромный, бесконечный мир, и ты в нем не песчинка, а его центр, его ось, и от этого твоя необъяснимая тревога разгорается, как пожар на ветру...

Вот такой мне вспоминается одна история, которая произошла давно. В ней словно два слоя: один верхний, зыбкий, похожий на сон; другой глубинный, реальный, где я отчетливо помню все: и даты, и лица, и даже отдельные фразы.

Только что пережили войну, которой, казалось, не будет конца и края. Мне шел семнадцатый, однако, я давно считал себя взрослым, так как третий год работал и на моем иждивении была мать и младший братишка. Жили мы в рабочем поселке разоренного Сталинграда. Почти полгода война перекатывалась через нас, рушила, жгла, убивала, и вот теперь, когда она догорала в далекой Германии, мне казалось, что нигде во всем свете так не ждут победу, как в нашем поселке. Ее ждали каждый день. Вот сегодня, вот завтра... вот возьмут Берлин...

И все же день Победы пришел внезапно. Начался он с отчаянного стука в окно.

? Вставайте! Война кончилась! - всполошенно кричал наш сосед Егорыч.

И вспыхнул ослепительный свет, зашлось сердце: "Кончилась! Кончилась... кончилась... Наконец-то..."

А потом длиннющий день 9 мая шел из двора во двор по всему поселку под гармонь, пляски и песни во всю глотку, режущий по живому истошный крк:: женщин и детей. Помню красные, разгоряченные лица, хмельные объятия и разговоры, разговоры, будто люди хотели выговориться сразу за все четыре года войны, в которые только работали, страдали и ждали. Ходили из дома в дом, и везде одно и то же: песни, крики, слезы.

К вечеру вернулись домой. Сидели за красным от винегрета столом. Устали от радости, слез, переговорили обо всем, всех вспомнили, всех помянули. В нашей семье из воевавших остался в живых отец, но три года нет вестей от моего старшего брата Погиб папин брат, погибли два маминых брата.

Рядом сидят наш дедушка, мамин отец, и сосед Егорыч. Они пьют разведенный морсом спирт. Егорыч, выставив, как пику, негнущуюся ногу, ошалело кричит мне:

? Андрюха! Шабаш войне. Шабаш! - и тут же без перехода запевает: - Броня крепка, и танки наши быстры!

После этого залпа он роняет голову на стол и забывается, а через несколько минут вздрагивает и опять глушит всех:

? Шабаш! Сдохла! Шабаш войне! Броня крепка, и танки наши быстры!

И вдруг из-за стола поднимается дедушка и идет к комоду. Я впервые вижу, какой он старый. Лицо, как земля, в глубоких бороздах, плечи ссохлись, красные глаза слезятся. Трясущимися руками достает он из железной коробки похоронки и, повернувшись ко всем нам, шепчет:

? Как же можно! Как же-е-е..." Его рыдания переходят в задавленный стон, и мне становится страшно. Вот сейчас он задохнется и упадет." Зачем обо-и-их-то-о-о... Ведь только два и бы-ы-ло-о...

Вот так и запомнилось мне 9 Мая. Кажется, и. сейчас слышу хрип и плач нашего дедушки...

А история эта случилась позже, через два года, но она тоже имеет отношение к тому дню Победы. Тогда я уже не работал, а учился в институте.

Шел сорок седьмой, второй год без войны. Явился он к нам, на Нижнюю Волгу, в еще не отстроенный Сталинград с сильными ветрами, крепкими морозами, от которых трескалась бесснежная земля.

Весна тоже не порадовала. В мае грянула жара, а потом, как из мартена, задули заволжские суховеи... Все ждали голода.

Сосед Егорыч торопил меня:

? Бросай ты свои книжки-тетрадки. Не до них сейчас...

Еще с весны мы уговорились ехать на заработки в колхоз. Егорыч в сорок четвертом вернулся по ранению и с тех пор слесарил в авторемонтных мастерских, но как только наступало лето, брал отпуск, и уезжал в село, и там всегда хорошо зарабатывал. Без этих заработков он не прокормил бы свою семью. А она у него немалая: трое ребят-школьников, теща-старуха и жена-домохозяйка.

? Пять душ на одной шее. И все есть просят," собираясь в деревню, говорил Егорыч." Вот тут и поворачивайся.

На этот раз у Егорыча была идея организовать свою сенокосную бригаду и заработать "кучу денег". Для бригады ему нужен был всего один человек, и он нацелился на меня. "Куча денег" входила и в мои планы. Хотя наша семья была и поменьше Егорычевой, но три иждивенца на одного работника тоже обуза порядочная.

Еще весной начал досрочно сдавать зачеты, а к июню рассчитался с экзаменами, и мы отправились в колхоз на Дон, где у Егорыча уже все было "на мази". Последнее ознаиало следующее: колхоз выделял нам пару лошадей - заезженных кляч, косилку-лобогрейку и разбитые конные грабли, которые ремонтировали сами. Расчет такой: работаем на колхозных харчах и получаем одну десятую заготовленного сена.

" и все-таки здесь выгоднее, чем на заводе или стройке," заговорщически подмигивал мне Егорыч." Во-первых, дома наши карточки." Он загибал палец на черной от въевшихся железных опилок и масла руке.

Я соглашался. Действительно, в нашей семье оставались мои хлебная и продуктовая карточки. А это каждый день твердых четыреста граммов хлеба и какие-то там граммы "приварка", который, правда, заменялся: мясо - на селедку, сахар"на повидло, жиры - на крупу и т. д.

? Во-вторых,? Егорыч гнул другой сбой палец к широкой ладони," одна десятая - зто тебе не хухры-мухры, а очень приличная плата. За лето мы, как пить дать, заработаем по две, а то и по три машины сена. А это на базаре ты знаешь что"

? Куча денег, какая нам нужна," весело выкрикивал я.

А Егорыч распалял себя дальше.

? Да мы с тобой, студент, заработаем столько, что нам и зима будет не зима. Только продать - не промахнуться... Знаешь, в какой цене' сено по этому году будет" - И он, закрыв глаза, задерживал дыхание."Вязанка полсотни! Ей-пра, не меньше...

Некоторые слова Егорыч сокращал, будто выгадывал время для работы "Ей-пра" означало: "Ей-богу, правда".,

И все-таки мудрый Егорыч промахнулся. Нет, не в продаже, а в нашей работе.

В тот год в лугах почти не было травы. Поднялась она всего на четверть; и ее сварила жара. Егорыч не сдавался. Прямо трехжильный мужик, с утра до вечера как заведенный. Я еле тянул с ним в паре. Он загнал и лошадей и меня, сам работал без передыху.

Бодая негнущейся ногой тощие пыльные валки, Егорыч кричал:

? Разве зто сено" Срамота! Давай на новое место!

Мы шастали с лобогрейкой по низинам, ложкам и балкам, даже залазили в овраги, кое-где косили вручную, но смогли сметать только десятка полтора жиденьких стожков. И это почти за все лето!

Несколько раз к нам наведывался председатель колхоза, качал головой и говорил:

? Как на погорелье - И уезжал. Наконец он сжалился над нами:

? Ладно, забирайте свою машину и катите. Вы ее заработали, хотя это никакая не десятая часть...

Можно было радоваться великодушию председателя, тому, что кончилась наша запальная и бестолковая работа, но радости не было, а была тревога и какая-то жалость к себе. Было жалко потерянного лета,. жалко вконец измотавшегося Егорыча, жалко, что так вышло. Всего одна машина сена никак не покрывала ни моих нужд, ни тем более прорех Егорыча.

Гадали и прикидывали мы всяко. Даже если удастся продать наше сено за две тысячи (королевская цена!), прибавка к моей стипендии, составлявшей 220 рублей, оказывалась мизерная.

" Можно придержать сено до амскормицы," рассуждал Егорыч," и тогда пойдет "д,вое... Но до весны и сам ноги протянешь. Нет," решительно обрывал он себя," надо что-то делать сейчас. Сейчас же...

А я знал, что сделать уже ничего нельзя. Отпуск Егорыча давно кончился: и его очередной и тот, что он брал за свой счет.

Мои каникулы тоже пропали... Надо было возвращаться, доставать машину и везти сено на продажу.

И мы вернулись.

" Через неделю будет машина, <м мы едем за сеном," сказал мне Егорыч и пропел иа дома.

Я спрашивал у его жены и старухи тещи, где Егорыч.

? На работе! - сердито отвечали они и смотрели на меня недобро, будто я и был причиной того, что Егорыч не жил дома.

Но вот ровно через неделю, сотрясая улицу, к их дому подкатил огромный, похожий на открытый вагон трофейный грузовик. Он издавал такой рык и грохот, что в окнах дребезжали стекла.

Во двор к нам влетел семилетний Васек, сынишка Егорыча, и прокричал:

? Вмиг собирайся! Батяня наказал.

Скоро я разглядывал чудо-машину. Низкий широченный кузов, громадная кабина, на массивном пё-

реднем бампере по краям две стойки с ярко-красными наконечниками. Назначение стоек я никак не мог определить, а они-то больше всего занимали меня.

? Видал, какого я "Гитлера" взнуздал." Появился улыбающийся Егорыч и игриво пнул ногой скат грузовика." Как думаешь, сколько можно нагрузить на такого чертолома?

? Да мы же там все сено заберем.

_ А чего" - подмигнул Егорыч." Все равно одна

машина.

? Где же ты его достал"

? Там уже нет," довольный собою, ответил сосед." Тут, брат, целая история, долго рассказывать...

Но я и сам теперь догадался, где последние дни пропадал Егорыч. Конечно, он ремонтировал эту колымагу.

В сорок третьем, после разгрома немцев, Сталинград был запружен трофейными машинами. Тогда по расчищенным от завалов улицам сновали автомашины всех марок, из всех стран Европы: и "мерседесы", и "фиаты", и "р,ено".,.. Но уже к концу войны они почти исчезли. Не было запчастей, резины, и их отправляли партиями в металлолом.

"Гитлер", наверное, последний трофейный грузовик во всем городе, и Егорычу было чем гордиться.

? Егорыч, а зто зачем" - не вытерпел я и указал на стойки.

? Полезай в кабину и погляди сверху," загадочно улыбнулся он.

Поднялся и ахнул. Кабина походила на рубку, и я почувствовал себя капитаном. Яркие наконечники стоек на бампере указывали габариты корабля. Гляди, какие удобства шоферу!

Водитель не глушил мотора, словно боялся, что не заведет его заново, и вся посудина тарахтела и сотрясалась, как груда железа.

Ехать нужно было километров девяносто по проселку, и поэтому двинулись сразу же, чтобы засветло добраться до места. Но засветло не удалось. В дороге "Гитлер"дважды намертво глох, и Егорыч с шофером по часу копались в моторе.

Наконец, видно, уже в полночь добрались до деревни, где и остановились на ночлег у знакомых Егорыча (у него они были везде).

Машину поставили перед воротами, вошли в просторный дом и уже через четверть часа сидели за поздним ужином. Мои спутники напрочь застряли за столом, а меня выручила дочка хозяина Люся, которая только что вернулась с улицы. Люся в этом году окончила десятилетку, сдавала в медицинский, но срезалась на первом экзамене, плохо написала сочинение.

Обо всем этом она рассказала мне легко, посмеиваясь над собой, но с твердой уверенностью, что она обязательно поступит в институт на будущий год, потому что "теперь знает, как это делается". Естественно, на меня, студента, она смотрела, как на пришельца из другого мира, из того неведомого и загадочного, куда сама собиралась шагнуть, да по своей же глупости оступилась.

...Мы вышли из дома. О чем говорили, не помню. Но не так уж трудно представить разговор юноши из города и семнадцатилетней сельской девушки, встретившихся впервые.

Сидели в широченной кабине "Гитлера" у дверок, а между нами еще добрый метр. Как только я начинал сокращать зто расстояние, Люся сразу распахивала дверцу и с легким цокотом ставила на подножку свои аккуратные "танкетки". Я считался неробким парнем - четыре года самостоятельной жизни что-то значили," однако так и не смог преодолеть тот проклятый метр в кабине "Гитлера".,

Поняв, что не все берется напором и смелостью, я уже не воевал за пространство между собой и Люсей, а только держал ее за руку и говорил, говорил.

Все забыл: забыл, о чем мы говорили, забыл ее лицо, глаза, волосы... Но до сих пор помню ее руки, не по-девичьи твердые, крепкие и сильные, помню налитые и в то же время нежные щеки. И помню свои ощущения. Со мной такое происходит часто.

Иду по парку, и острый запах свежескошенной травы вдруг возвращает меня в детство...

Бабушка подняла меня с постели, сунула в руки узелок с завтраком для деда. Он косит за речкой, и я, ежась от утренней прохлады, бегу по мокрой холодной траве. Это было так давно, что я уже забыл тот случай и, наверно, никогда бы о нем не вспомнил, если бы не дурманящий запах свежескошенной травы на газоне, через который только сейчас прошел. Вот так ко мне приходит, казалось, навсегда забытое.

Мы и просидели-то с Люсей, может, час, а может, полтора. Я держал ее руку, а когда хлопнула в доме дверь и стали выходить шофер, Егорыч и хозяин, я рванулся к Люсе, неловко поцеловал ее куда-то возле уха, она тоже на мгновение прижалась ко мне и выскочила из кабины.

Выскочила и растаяла в синеватой дымке нарождающегося утра...

Потом, когда мы поехали, я долго ощущал благодарное чувство встречи с человеком родниковой чистоты, от соприкосновения с которым сам становишься и чище и значительнее. Хотелось все время благодарить этого человека не словами, а тем все понимающим взглядом, каким посмотрели друг на друга, когда в доме хлопнула дверь и мы поняли, что расстаемся; хотелось сказать спасибо за то, что она удержала меня на той черте в кабине-рубке грузовика и наша близость не исчерпалась, а осталась в нас и вот теперь разлилась в трепетное чувство ожидания новой встречи, которая будет неведомо когда, но будет обязательно...

Этими чувствами я жил все утро. Мы приехали в колхоз, постояли у правления, потом двинулись в поле, начали метать сено из стожков в кузов "Гитлера". Вся работа будто шла в прорву, как-то мимо меня. Сначала я со стога кидал навильники вниз, в кузов, потом подавал сено вверх, слышал голоса Егорыча, шофера, что-то им отвечал, но все это происходило с кем-то другим, а я плавал в той синеватой дымке утра и улыбался славной девушке.

А неугомонный Егорыч все кричал и кричал нам сверху:

? Киньте, ребятки, вот тот пластик сенца. Киньте!

Рядом со мною, засыпанный трухою сена, сердито взмахивал вилами шофер.

Как и меня, его заливал пот, а Егорыч не давал нам и вздохнуть:

? Еще, ребятки, еще подайте... Ну...

И я как угорелый подавал и подавал сено Егорычу, а сам все прощался там, в кабине "Гитлера", с милой девушкой Люсей и никак не мог с нею проститься.

Наконец после сильной перепалки Егорыча с шофером мы подали ему гнет - огромное бревно и веревки. Шатаясь, как пьяный, я отошел от грузовика и был поражен его размерами. Как же эта махина сдвинется с места?

Потом завтракали, заправляли "Гитлера" горючим, доливали в радиатор воду, готовились в обратную дор у, а я все еще не мог прийти в себя. Громадный грузовик, похожий на самодвижущийся стог, стал медленно выбираться на дорогу...

Большой, сильный и счастливый, я лежал на вершине стога-перины и думал о самой прекрасной девушке. Кто она" Что делает сейчас? Встречу ли я ее когда-нибудь" С этими мыслями я, видно, и задремал.

Проснулся от истошного крика Егорыча. Он стоял метрах в десяти от машины сбоку дороги и вопил:

? Го-о-р-рим! Батюшки, го-о-р-р-и-им!

Я перевел взгляд с Егорыча на сено и увидел, как языки пламени охватывают мой стог-перину. А Егорыч уже кричал мне:

? Прыгай, шалопут! Прыгай!

Пока я сообразил, что к чему, огонь уже плясал вокруг. Оставался один путь - через верх кабины, где еще был просвет. Туда я и нырнул вниз головой, как в воду. Больно ударился грудью и подбородком о крышу кабины, скатился на капот и тут же, осыпаемый искрами и жаром яростно горевшего сена, свалился на землю.

"Гитлер"рванулся через канаву в поле и разрастающимся огненным шаром покатился прочь.

Через минуту из этого шара выскочила темная фигура водителя и мячом запрыгала по пыльной пересохшей траве. Огненный стог прокатился еще метров тридцать и вдруг, обновленно вспыхнув, стал разваливаться на полыхающие островки. Тут же мы услышали взрыв бензобака. Теперь огненный смерч, высоко взметнувшийся в небо, как гигантское рваное полотнище, с грохотом трепетал на ветру. От него отрывались красные куски, они мгновенно рассыпались, засевали огнем степь.

Все зто так меня поразило, что я не мог раскрыть рта и только ошалело смотрел.

Егорыч и водитель отчаянно метались по степи и, стащив с себя рубахи, сбивали пламя, а я не мог сдвинуться с места, раздавленный разразившейся катастрофой.

...Старый немецкий грузовик горел долго. На дороге останавливались автомашины, и люди с лопатами и фуфайками в руках бежали к нам помогать тушить степь. Благо, вокруг почти не было травы, и нам удавалось сдерживать проворные змейки огня. Они с треском, но уже обессиленно порхали по пересохшему редкому бурьяну и ломкой полыни. Лишь иногда пламя перескакивало на белесые кулиги ковыля, и тогда огонь, казалось, вновь набирал силу. Но кулиги, ослепительно вспыхнув, тут же гасли.

Степь уже не горела, унялся огонь и над "Гитлером", но от него разило таким жаром, что нельзя было подойти.

Перепачканные в саже, мы молча смотрели, как Догорает вонючая резина скатов. С раскаленного, остова машины, взметая снопы искр, время от времени на черную землю падали янтарные куски сгоревшего сена. И только Егорыч суетливо бегал вокруг и причитал:

? Батюшки, да что же это... что ж будет теперь, что же будет" Ведь тюрьма. Ей-пра, тюрьма...

. Водитель сгоревшей машины подавленно опустил голову и отвернулся. Прибежавшие с дороги к нам на помощь люди стали расходиться, незлобно ругая человеческую жадность и беспечность. Для всех было ясно: пожар произошел от искр из выхлопной трубы.

? Обычное дело," сказал один из шоферов," машина старая, а тут еще нагрузили выше ноздрей... Эх-хе...

Я ощутил такую усталость, что тут же сел на землю и долго не мог подняться. "Гитлер"догорал а вместе с ним догорало и во мне что-то. Я знал, что отпуск Егорыча, мои каникулы, наша "куча денег" развеялись дымом. Знал, что впереди тяжелая голодная зима, но не это пугало меня сейчас (зима будет потом, еще не скоро)...

Меня охватили тревога и страх. Боже, что же делать" Сгорело все: и та благостная ночь и то синее утро, которым я жил весь сегодняшний день, исчезла милая девушка Люся. Остался черный пепел.

Мне так и думалось все эти годы. Казалось, что образ славной ночной знакомой действительно сгорел в моей памяти бесследно там, в степи. Пожар помнил долго. Несколько раз рассказывал о нем, а потом и его забыл. Но о встрече с Люсей не вспоминал никогда.

А вот теперь она вдруг вспомнилась, неожиданно выплыла из каких-то глубинных тайников и воскресила и саму поездку, и пожар, и мои зыбкие юношеские чувства. Явилось сразу все, будто из вчера, и только образ девушки проступает затума-ненно, словно через легкую дымку. Я и до сих пор не знаю, что это было. Иногда мне кажется, она и впрямь явилась мне во сне, но во сне необычном, почти волшебном, какие бывают только в детстве.

На этом надо бы и кончить, и тогда рассказ не был бы печальным. Но здесь обрывается только верхний, романтический слой этой истории, а ее глубинный, связанный с Егорычем и нашей тяжелой послевоенной жизнью, имел свое продолжение.

Зима сорок седьмого - сорок восьмого была жестоко голодной. Еще голоднее, чем военные зимы. Нас спасла мороженая картошка, которую в вагонах привезли из Казани и других городов Поволжья на заводы и раздавали рабочим. Отец получил три мешка, и мы ее по крохам добавляли к пайку. Каждое утро мать вносила в солдатском котелке отца звенящие картошки и высыпала их в холодную воду. Пока мы умывались, собираясь на работу, в институт и школу, клубни оттаивали, и мама тут же терла их с кожурой на тер^е, добавляла горсть муки или отрубей и пекла оладьи. Из мороженой картошки они выходили сладкие, и мы ели их, запивая ячменным кофе. А хлеб, полученный по карточкам, оставался на обед и ужин.

В семье Егорыча было голоднее, чем в нашей, и он в ту зиму заболел.

Сначала у Егорыча из ноги выходили осколки, и его положили в госпиталь инвалидов войны. Но осколки вышли, а Егорыча не выписывали.

Я навещал его, и каждый ~раз меня пугал его вид. Будто в Егорыче образовалась невидимая губительная течь и через нее неудержимо уходит жизнь.

? Тает, как свеча," тихо плакала в коридоре госпиталя его жена." Ведь от него половина осталась...

Меня он встречал вымученной улыбкой.

? Ну как, студент" Как книжки-тетрадки... Грызешь...

? Грызу..? И мое горло сжимали спазмы. Егорыч смотрел на меня строго и, видя, что я могу заплакать, сердито прикрикивал: - Ты брось. Слышишь, брось! Мы ведь с тобою, Андрюха, опять летом поедем за сеном. И заработаем кучу денег...

3. "Юность" - 6.

33

Я кивал, а он, сделав усилие, точно после бега, говорил:

? А как же. Обязательно. Ведь, кто нас лодвел" "Гитлер?! Он, нечистая сила. Он... Ей-пра...

Койка Егорыча стояла у окна, и он всякий раз перед моим уходом долго смотрел на голые деревья. Я стоял и ждал.

? Вот как они станут оживать, и у меня все на поправку пойдет. Мне только до первых почек дотянуть... Ты не сомневайся. Скрипучее дерево долго живет...

А я видел, что Егорыч не жилец. Заострившийся восковой нос, впалые серые щеки и тусклый, неживой свет в глазах не могли меня обмануть. За войну я слишком много видел людей с такими лицами. Они уже не поднимались.

Однако Егорыч не такой, как все. Он мужик железный и, наверное, на одном своем упрямстве дожил не только до распустившихся почек, но и первой зеленой травы и листьев на деревьях. У него уже все пошло на поправку: и голос окреп, и в руке, которую он подавал, почувствовалась сила, и глаза зажглись, но вдруг весенней ночью внезапно остановилось сердце.

".,..Отказал мотор"," сказал бы сам Егорыч.

Больно ударила меня эта смерть. Она пришла оттуда, с войны, где все было болью и несправедливостью. 9 мая мы верили, что похоронили ее. Я вспомнил, как Егорыч ошалело выкрикивал: "Все, сдохла! Шабаш!? И все думали тогда, что это последние наши слезы и последняя боль. А вышло не так.

Хоронила Егорыча вся улица. Люди шли на кладбище и негромко говорили, что покойник подорвал свое здоровье непосильной работой.

? Сколько он переворочал этого железа! Страх...

? Работал, как каторжный. Ни дня, ни ночи...

Я слушал их, а сам думал: "Нет, Егорыч надорвался не на работе. Работа его держала на этом свете. Надорвался он там, на войне..."

И оттуда, из страшной сталинградской осени сорок второго, пахнуло такой ледяной стужей, что сдавило сердце и все во мне зацепенело: "Как же мы хотели забыть ее, проклятую, как бежали от нее, а война догнала... И первого Егорыча... Когда же ты нас отпустишь" Сколько будешь мучить..."

Шел в печальной толпе. Рядом всхлипывали. А мои слезы будто заклинило.

"Егорыч, Егорыч... Почему ты".,."

Я тогда еще не знал, что Егорыч открывает длинную череду моих родных, друзей и знакомых, которых до сих пор уносит война...

ИВАН РЯДЧЕНКО

Хлебная витрина

Месяц март, что за глупые шутки! Тучи бродят в горах, как стада. Беспрерывно четвертые сутки с неба льется на землю вода.

Капли лулят то звонче, то глуше, на асфальте пускаются в пляс. Словно сто стеклодувов из лужи пузыри выдувают для нас.

Дождь идет бесконечный и гулкий. Не заметно улыбок нигде. Лишь с витрины пшеничные булки улыбнулись летящей воде.

Колдунья

Весны и жгучего июня

неузаконенная дочь,

жила веселая колдунья.

не в силах дар свой превозмочь.

Она казалась всем счастливой, не зная слез, не зная зла. Глаза ее, как черносливы, таили тайны ремесла.

И в дождь и вечером погожим она, умея горечь скрыть, своим соседям и прохожим старалась радости дарить.

Но серебрился май за маем, промчались сорок две весны. Увы! Ведь мы не замечаем, как одиноки колдуны.

Как в неуменье ненавистном они, отбросив тайны прочь, себе самим в обычной жизни не в состоянии помочь.

книги

люблю электрички. Люблю их потому, что в вагоне электрички разглядываешь людей.

Они улыбаются, задумавшись о чем-то своем, разговаривают, смеются, подкрепляются хлебом с колбасой, читают, смотрят в окно.

Ты один из них. Такой же, как они. Ты смотришь в окно, читаешь книгу, думаешь о чем-то своем...

Напротив меня сидела женщина могучего телосложения.

Она наклонилась ко мне и сказала:

? Простите, если я вас побеспокою... Я вопросительно взглянул на нее.

? Нельзя узнать, какую книгу вы читаете?

? Драйзер. "Гений". Она просияла.

? Я обожаю Драйзера.

Обернулась к своей соседке, тощей дамочке с бледным личиком, и сказала:

? Я читала какой-то его роман. Это очень трогательная книга. Я все время плакала." Она шумно вздохнула." В этой книге рассказывается про одного богатого молодого человека. У него отец работал коммерческим директором. Он полюбил одну бедную девушку. Он с ней в лодке катался по озеру, и у нее родилась дочка. А потом он бросил эту девушку и женился на богатой..." Она замолчала. Волнение сжимало ей горло, мешало говорить." Бедная девушка уехала в другой город и стала воспитывать там свою дочку. Дочка была красивая и умная. А моледой человек стап коммерческим директором, а потом миллионером. У него был роскошный дом, машина, но не было у него счастья в жизни. Он не мог забыть девушку, которую он любил, и ему так было тяжело, что он заболел от тоски раком желудка. И вот он лежит в больнице, жить ему осталось недолго, и он говорит своей жене: "Я скоро умру, жить мне осталось недолго, позови ко мне в больницу женщину, которую я когда-то любил

Рисунки и которую очень обидел. И пусть она приведет сюда

Г. ПОНДОПУЛО свою дочь".,.. И вот та женщина приезжает и приводит

с собой дочку. А дочери было уже восемнадцать лет, и была она очень красивая и способная и очень походила на свою мать в молодости. И вот он увидел ту женщину, которую он любил, и свою дочь, и у него слезы потекли по щекам, и он сказал им: "Подойдите ко мне". И они подошли. У женщины волосы были совсем седые. Он положил ей руку на голову и заплакал." По коричневым щекам женщины текли крупные слезы. Она смахивала их пухлой ладонью и, всхлипывая, продолжала свой рассказ: - А своей жене он сказал: "Уходи и больше не показывайся мне на глаза. Пусть эти последние дни со мной проведет женщина, которую я любил, и моя дочь". И жена ушла, и они остались одни, и он сказал: "Это будут самые счастливые дни в моей жизни".,.." Женщина извлекла из сумки. огромных размеров носовой платок и громко высморкалась." Так прожили они около недели," сказала она." А потом он умер и завещал им с ои богатства...

Она заплакала громко, почти навзрыд.

Я испугался, боюсь глаза от книги оторвать, с тоской поглядываю на часы - до моей станции еще минут десять ехать, не меньше.

Огромная женщина внезапно успокоилась. Она обернулась к своей соседке и с грустью сказала:

" Меня муж бросил. Ушел к другой. Уехал с ней в Сибирь. У меня сынишка растет. Я живу в Апрелевке, а работаю в Москве, в овощном магазине. Мальчик у меня очень способный. Он учится в седьмом классе и ходит в музыкальную школу. Он играет на скрипке. Говорят, у него большой талант... Он очень любит меня. Если я задержусь на работе, он волнуется, идет встречать меня на станцию..." Она смотрит в окно, улыбается." Дождь идет. Сильный дождик, а у меня нет плаща с собой и зонтика нет." Она обернулась к своей соседке." Идет сильный дождь, у меня нет Плаща с собой, но меня это нисколько не волнует: я знаю, что меня на станции ждет Миша, с плащом и зонтиком.

? Вы воспитали хорошего сына," сказала соседка.

? Ему было восемь лет, когда нас бросил отец. Миша знает, что вся моя жизнь в нем. Мне многие делали предложение, но я всем отказывала: я решила посвятить свою жизнь сыну, и он зто понимает и ценит, он добрый и умный мальчик.

Поезд замедлил ход, он подходил к моей станции.

Я встал.

? Вы меня простите,"сказала женщина. "Я помешала вам читать.

Она смотрит на меня большими, влажными от слез, шоколадными глазами.

У нее симпатичное круглое лицо с крупным носом.

? У вас есть с собой плащ" - спросила она.

? Нет," сказал я.

? Вас встретит кто-нибудь на станции"

? Да-

? Жена?

? Да.

? Я очень рада за вас.

Я поклонился ей и ее соседке.

? До свидания," сказал я.

? До свидания," ответили женщины.

Книг в моем распоряжении столько, что и за три-четыре жизни не прочитаешь,? я заведую библиотекой в художественно-ремесленном училище.

Я читаю в метро, в троллейбусе, в - очередях и, конечно, дома"в любую свободную минуту.

К .сожалению, мне редко удается читать просто так, для своего удовольствия.

Чтение книг - моя работа, и работа не из легких и не всегда приятная: иной раз такое попадется, что весь день потом плюешься. Будто вместо воды хлебнул в потемках керосину.

Я просматриваю все новые книги подряд, чтобы уберечь ребят от "керосина".,

Я мало читаю в электричке - рядом люди, рядом жизнь, а за окном леса, поля, поселки, родная земля, родное небо..

Смотрю в окно электрички, и под стук колес в памяти всплывают события моей собс твен ной жизни.

Накурился за день, устал, хотелось есть - засиделись до позднего вечера на совещании.

Электричка отправлялась через десять минут.

Я подошел к киоску с заманчивой витриной - за стеклом коржики, булочки, разная кондитерская прелесть. А продавца за стеклом не было, и вс эта прелесть была недосягаема. Я вздохнул и пошел к электричке, голодный вдвойне.

У табачного киоска, тоже недосягаемого, топтался круглолицый мужчина средних лет. Я услышал, как он пробормотал грустно и укоризненно:

" Что за вокзал - коробка спичек не купишь! Во рту у него белела сигарета.

? Я могу подарить вам коробок спичек." Я протянул ему спички - почти полный коробок.

? Спасибо,"произнес он растерянно.

? Не стоит,"ответил я.

?* Вот, копейку возьмите," сказал мужчина и протянул мне огромную ладонь, на которой сиротливо лежала маленькая темная монетка.

Я засмеялся.

? Я вам подарок хотел сделать, а вы мне"копейку!

Он смутился, захлопнул свою огромную ладонь, и копейка исчезла.

? Простите," сказал он.

В электричке что-то зашипело.

? До свидания," кивнул я и вошел в вагон.

И тут же двери за мной с грохотом сомкнулись.

Я сел к окну и сразу увидел мужчину. Во рту у него дымилась сигарета. Он смотрел на меня сияющими глазами.

? Благодарю вас! - крикнул он."Счастливого вам пути!

Я помахал ему рукой. Электричка сдвинулась с места.

Он стоял на платформе и растроганно улыбался. Улыбка была милая, хорошая. Я долго не мог ее забыть.

Это воспоминание вполне заменило мне те булочки и коржики, о которых я мечтал на перроне у витрины киоска.

Думал, книг будет немного, поэтому и отправился в библиотечный коллектор, не прихватив с собой никого из ребят. Книг оказалось уйма - три тяжеленных пачки, и я намаялся с ними на переходах с одной линии метро на другую. Уж очень трудно три пачки нести"на третью рук не хватает, приходится прижимать ее локтем к ребрам, а она, проклятая, рвется на волю. Ты идешь скрюченный, напряженный...

Я вышел из прохладного подземелья метро на раскаленное Ленинградское шоссе, поставил пачки на тротуар, присел на них, чтобы отдышаться немного.

Сижу, растираю изрезанные бечевкой ладони, поглядываю по сторонам " не появится ли кто из

ребят.

Пора вставать и идти, а я все сижу и жду. И дождался.

В густой толпе пешеходов мелькнула знакомая пшеничная челка.

Я обрадовался: это Кулигин! Мраморщик с первого курса.

Он подошел ко мне, протянул руки:

? Дайте я понесу. Я встал:

? Бери одну. Я здорово намучился с тремя.

? Я две возьму," говорит Кулигин." Одну пачку неудобно нести - в одну сторону перевешивать будет.

Он взял две пачки и пошел. Я с трудом поспеваю за ним с одной.

Мы пришли в училище, когда только что прозвенел звонок на обеденный перерыв. Навстречу по лестнице мчатся ребята - спешат в столовую.

? Здравствуйте," кричат ребята." Здравствуйте... Здравствуйте... Здравствуйте.

Они заметили пачки книг. Обступили меня со всех сторон.

? Есть что-нибудь интересное? Про радио что-нибудь достали" Есть книги о партизанах"

Я не успеваю отвечать на все вопросы. Самые настырные умудрились расковырять бумагу, в которую завернуты книги; согнувшись в три погибели, пытаются прочитать заголовки на корешках переплетов.

Вот и библиотека наконец. -

Я пропускаю Кулигина вперед и своим телом преграждаю путь яростной толпе читателей.

? Ребята, приходите завтра! Мне нужно оформить эти книги. Завтра приходите!

Воспользовавшись замешательством читателей, запираю дверь на задвижку. Ребята долго еще кричали, умоляли впустить. Я не дрогнул.

Они смирились в конце концов и тихо разошлись. Только один кто-то остался за дверью и жалобно скулил.

? Впустите его," попросил Кулигин.

Девять часов утра. В училище тихо - идет первый урок.

СТАВЛЮ на стол ящичек, в который я складывал формуляры вчерашних посетителей.

Беру чистый лист бумаги, начальными буквами обозначаю разделы книжного фонда: художественная литература, искусство, техника, учебники и т. д. Вынимаю из ящичка формуляр, нахожу вчерашнюю запись, ставлю точку на разграфленном листе бумаги. Вынимаю из ящичка формуляр за формуляром, ставлю точки, соединяю их линиями: четыре точки, четыре черточки - прямоугольник получился. Соединяю противоположные вершины прямоугольника диагоналями - получается "почтовый конверт". Полный "почтовый конверт" - это десять книг.

Работа идет медленно, потому что делать ее механически я не могу: в формулярах читательские биографии ребят, мои удачи, мои поражения...

Из "вчерашнего" ящичка я вынул последний читательский формуляр.

Считаю "конверты", доли "конвертов" и ставлю в конце каждой графы итог, а потом подсчитываю, сколько всего книг было выдано за вчерашний день.

Беру библиотечный дневник - тонкую, отпечатанную в типографии тетрадь большого формата, в которой каждая страница - месяц со всеми своими днями.

С разграфленного листа бумаги переношу цифры в клеточки библиотечного дневника. Сравниваю итоги вчерашнего дня с итогами позавчерашнего. Радуюсь, если цифры растут, огорчаюсь, если они падают.

Иной раз в такой восторг придешь от вчерашней выдачи - за семьдесят перевалило, елки-палки! - что в диком азарте стучишь кулаком по столу.

Есть у меня одна слабость: в дни рекордных выдач меня неудержимо тянет к последнему библиотечному дневнику моей предшественницы.

Я извлекаю этот дневник из "архивного" ящика моего письменного стола и начинаю сравнивать цифры.

V нее в день двадцать книг брали, в лучшем случае" двадцать пять. V меня шестьдесят берут, а то и семьдесят! А бывают дни, когда и до ста доходит!

До ста, черт возьми!

Ребята склонились над серыми гранитными глыбами и тихо постукивают тяжеленными киянками, высекают простой геометрический орнамент.

Прозвенел звонок на перемену, но никто не тронулся с места: увлеклись работой.

Я стою у порога, смотрю на ребят.

В библиотеке они - озорные мальчишки, шумные, неугомонные. Здесь, в мастерской, в своих серых халатах, в защитных очках, сосредоточенные, полные внимания, они совсем другие - солидные рабочие люди.

? Вы, наверное, все книги в библиотеке прочитали"

? Нет," говорю я," не все.

Парень смутился. Ему показалось, что он обидел меня своим бестактным вопросом. Он даже покраснел, бедняга.

? Разве все книги прочитаешь" - прихожу я ему на помощь." V нас двенадцать тысяч разных книг в библиотеке... А знаешь, сколько книг может прочитать человек за свою жизнь"

Он улыбается.

? Нет, не знаю.

? Две-три тысячи," говорю я.

? Так мало"!

? Да, две-три тысячи, не больше." Воспользовавшись случаем, добавляю:? Вот почему так важно научиться выбирать хорошие книги, не читать всякую чепуху. Прочтешь какую-нибудь никчемную книжонку, потратишь на нее драгоценные часы, а на хорошую, на нужную времени не хватит...

Моя предшественница смотрела на читателей как на потенциальных расхитителей библиотечных богатств, как на вандалов, способных вырезать бритвой из книги красивую картинку.

Я целый месяц принимал у нее библиотеку и каких только ужасов не наслушался!

До нее библиотекарем была легкомысленная девица, у которой в книгохранилище вечно толклись мальчишки. V этой девицы пропало много книг, и ее уволили, заставив возместить нанесенный училищу ущерб. А ущерб был так велик, и выражался он

D такой чудовищной сумме денег, что моя предшественница почти год никаких книг, кроме учебников, на дом ребятам не выдавала, занималась почти исключительно так называемой внутрибиблио-течной работой и организацией "массовых" мероприятий: читательских конференций и литературных вечеров.

Она так устала от этой деятельности и от вечного страха перед мальчишками-читателями, что решила подыскать себе работу поспокойнее...

С каким-то странным удовольствием показывала она мне книги, изуродованные неведомыми варварами.

Она упорно внушала мне страх перед читателем. Делала это с самыми благими намерениями. Она боялась за меня - мальчишки, пользуясь моей неопытностью, растащат ценные Книги, и мне придется возмещать их стоимость из собственного кармана. А карман у меня пустой. Это было видно невооруженным глазом.

? Спрячьте дорогие книги подальше," говорила она." Поставьте их на самую высокую полку и забудьте о них.

Я послушался ее совета, и дорогие книги месяца два, наверное, пылились на самой высокой полке самого высокого стеллажа.

Я вздрагивал, когда в библиотеку заходили мальчишки. Я цепенел от страха, когда они врывались в обеденный перерыв в читальный зал галдящей толпой-Потом страх исчез внезапно и бесследно. Это случилось в тот день, когда в библиотеку пришел парень, о котором преподаватели и мастера производственного обучения говорили мне с дрожью в голосе: ?Хулиган! По нему тюрьма плачет".,

Он вразвалку подошел к стойке и облокотился на нее. V него была рыжая челка и зеленые разбойничьи глаза.

Был поздний час, нас было двое в библиотеке, все читатели разошлись по домам.

Я с опаской поглядывал на парня, а он, как зачарованный, смотрел в глубь книгохранилища на стеллажи, заставленные книгами.

Я увидел его глаза. Глаза мальчишки, который смотрит на книги, на таинственные ряды заманчивых книг.

Мне стало стыдно.

Впервые в жизни я испытал такой жгучий стыд. Это был стыд почти до слез, до отвращения к самому себе.

И страх, тот унизительный страх, который охватывал меня при виде мальчишек-читателей, покинул меня навсегда, выжженный стыдом.

Я понял, что у меня есть союзник, с которым мне ничего не страшно. Союзник этот"книги. Я с детских лет любил их бескорыстно и нежно. Они с лихвой отплатили мне за мою любовь...

? Вы еще выдаете" - спросил парень." Можно взять чего-нибудь почитать"

Я дал ему книгу о пограничниках. Не помню уже, какую. Он сказал "спасибо" и вышел из библиотеки, тихо прикрыв за собой дверь.

В библиотеке трудно говорить "нет".,

В нашей работе (как, впрочем, и в любой другой) решают "мелочи".,

Если в читальном зале уютно и тепло, если библиотека открыта, когда ей полагается быть открытой, если на полках порядок, а на стойке батарея картотек и каталог, в котором легко разобраться, если библиотекарь готов в лепешку расшибиться, чтобы раздобыть нужную читателю книгу, тогда неуклонно растет "посещаемость", а ?читаемость" приводит в восторг самых придирчивых инспекторов.

V стойки два новичка.

Один - маленький, крепкий, коренастый. Второй - высокий, худой, какой-то неустойчивый. На него посмотришь, он глаза отводит в сторону. А глаза у него голубовато-серые, мягкие. V маленького глаза карие, твердые.

? Тощин,"г,оворит маленький."Первый курс, Я ищу формуляр Тощина.

Друзья перешептываются, перелистывая картотеку.

? Выбрали что-нибудь" - спрашиваю я. Маленький задумался, а высокий, когда я на него

взглянул, отвел глаза в сторону и начал потихоньку отходить от стойки.

Я удивился, не смог скрыть своего удивления, и парень перепугался насмерть и спрятался от меня в самый дальний угол читального зала.

Маленький назвал несколько книг. Полистал одну, другую, третью. Позвал высокого.

Чтобы не спугнуть робкого парня, я повернулся к ребятам спиной, делаю вид, что занят книжной витриной.

Ребята посовещались немного, потом высокий снова забился в угол, а маленький попросил записать "Двух капитанов" Каверина. " Я протянул ему формуляр и сказал:

? Распишитесь вот здесь...

Он поманил пальцем высокого, и тот направился к стойке, двигаясь зигзагами. Казалось, что он идет против сильного ветра.

Он подошел, расписался в формуляре.

? Спасибо," сказал маленький." До свидания. Высокий, уже у самой двери, обернулся, улыбнулся мне застенчиво и чуть слышно произнес:

? До свидания. Спасибо.

Куликов возвращает "Педагогическую поэму".,

? Будешь ?Флаги на башнях" читать"

? Нет.

? Почему?

? Не хочу.

Лицо у него желтое, болезненное. Глаза черные, мрачные.

Я протягиваю ему стопку книг. Он просматривает заголовки. Разжимает рот.

" Читал.

Еще одна стопка книг. И снова:

" Читал... Читал... Читал...

V стойки очередь. Ребята ворчат.

? Скоро ты выберешь наконец? Сколько ждать можно"

? Вот каталог, вот картотека," говорю я." Выбирай сам. Видишь, ребята ждут"

Я выдаю ребятам книги. Изредка поглядываю на Куликова. Он злобно листает карточки.

Смотрит мне в глаза своими мрачными черными глазами.

? Покажите "Подвиг Магеллана? Стефана Цвейга.

Я побежал к стеллажам. Вот молодец, думаю. Прекрасную книгу выбрал!

Он брезгливо ее перелистал и с презрением швырнул на прилавок.

? Неинтересная," процедил сквозь зубы. Ребята смотрят на меня с сочувствием.

Один парнишка держит руке знакомый, изрядно уже потрепанный зеленый томик. Это "Всадник без головы" Майн Рида.

Я забираю у парня книжку, протягиваю ее Куликову.

? Хочешь почитать Майн Рида?

Он неохотно перелистывает зеленую книжку.

? Ладно," говорит." Запишите.

Взял книгу, резко от меня отвернулся, не сказал "спасибо".,

Я смотрю ему вслед. На душе у меня скверно.

Напряженная худая спина. Тонкая шея с глубоким желобком. Дома у него ад кромешный - отец пьет, издевается над матерью. Мать издерганная, нервная женщина...

Ушел.

Хлопнул дверью и ушел, не попрощавшись со мной.

Мише девять лет. Он берет книги нв абонемент отца, мастера производственного обучения. Я спрашиваю:

" Что тебе дать почитать" Он отвечает:

? Не знаю.

Голос у него тонкий, звонкий. Детский голос.

Ребята, работающие в читальном зале, отрываются от своих книг и с любопытством поглядывают на необыкновенного читателя.

Миша становится непроницаемо серьезным.

Виктор Марченко откладывает в сторону сборник орнаментов и направляется к Мише. '

? Ты ?Хоттабыча" читал" - спрашивает он.

" Читал," говорит Миша.

? "Школу? Гайдара читал"

" Чита-ал. Витя задумался.

? А "Том Сойер"Марка Твена" Читал"

? Не-ет, не читал.

? Не читал "Тома Сойера??! Ребята в зале зашумели, загалдели.

? Вот это да! Ну и ну! Витя говорит:

? Прочитаешь "Тома Сойера", бери "Гекльберри Финна".,

? Ладно.

Получил книгу, сказал "спасибо", шагает к выходу. Остановился. Разыскал глазами Виктора. Улыбнулся ему.

Тихо прикрыл за собой дверь.

Увидел я на полке книгу, забытую совершенно незаслуженно. Подумал: почему она стоит тут без всякой пользы" Не пора ли ей к читателю?

Книга ушла и долго не возвращалась - переходила из рук в руки.

На свою полку она вернулась только в июле, когда ребята разъехались на каникулы.

В читальный зал стремительно вбегают Лапов и Демидов.

? Кто написал "Утраченные иллюзии"? Бальзан или Флобер?

? Бальзак.

Демидов сразу потускнел, а Федя Лапов в восторге закричал:

" Что я тебе говорил!

Толкая друг друга в спину, они выходят из читального зала. . У стойки небольшая очередь.

Петя Аброськин умильно смотрит на меня своими маленькими голубенькими глазками, и я жду, как ждут удара, вот сейчас он скажет что-нибудь сладенькое и льстивое, этот единственный в своем роде мальчишка-подхалим.

? А вы все знаете," говорит Петя, радостно улыбаясь.

Я бросаю на него сердитый взгляд, я хочу обрезать его злым словом, но у меня ничего не получается...

Молча забираю у него книгу и кладу перед ним несколько новых, на выбор. Ребята в смущении опускают глаза.

? Опять Аброськин завел," раздается бас Володи Гайдукова.

Он ' работает в читальном зале, переводит на кальку орнаменты. Ребята усмехаются.

А Пете хоть бы что. Он улыбается, похохатывает, размахивает руками.

? А что, разве неправда? На любой вопрос в нашей библиотеке получишь ответ...

Он извивается от восторга.

А ребята смеются. Их забавляет откровенная, ничем не прикрытая льстивость. В лице Пети Абрось-кина они сталкиваются с нею впервые в своей

жизни.

Они смотрят на меня и на Петю. И смеются, дья^ волы.

Раздражение, чувство неловкости и стыда, терзавшие меня, улетучиваются под взглядами веселых мальчишек, и я тоже начинаю смеяться...

Петя Аброськин берет книгу и уходит, низко опустив голову.

У меня вдруг резко портится настроение. Мне не до смеха...

Ухожу в книгохранилище и долго стою у стеллажа с книгами по истории искусства, бессмысленно уставившись на корешки переплетов.

А ребята в читальном зале веселятся, вспоминая забавную сцену, свидетелями которой они были...

Я люблю покупать книги для нашей библиотеки.

Ребята так радуются новым книгам, что доставлять им эту радость - самое большое удовольствие, какое только можно себе представить.

Было время, когда я собирал книги. Я собирал "французов". Причем только в оригинале. Переводы меня не интересовали. Мне хотелось иметь у себя дома все лучшее, что было написано на французском языке.

Главным моим развлечением в те годы был прилавок букинистического магазина, заваленный старыми французскими книгами. И друзья у меня были такие же фанатики, как и я. Мы назначали друг другу свидания в букинистических магазинах. Мы могли часами говорить о книгах...

Все кончилось в тот самый день, как я принял библиотеку училища.

В моей коллекции с тех пор не прибавилось ни одной французской книги.

Не могу я, оказывается, с одинаковым увлечением и для ребят книги собирать и собственную коллекцию пополнять. Не хватает меня на это.

" Мы на гранит перешли," говорит Филиппов." С гранитом работать тяжело, зато он характер воспитывает: гранит упрямый, а я еще упрямей!

...Из всех новичков один только Володя Купцов, мраморщик, не брал у меня книг, хотя я и спускался не раз к нему в мастерскую, ласково с ним беседовал, приглашал в библиотеку.

Он мило улыбался, говорил, что придет, но почему-то не приходил.

Я обратился за помощью к Юре Петрову и Виктору Филиппову из той же группы мраморщиков.

? Он очень застенчивый," сказал Юра." Он боится к вам идти.

" Что же мне делать" - говорю я." Не вести же мне его сюда за ручку?

" Мы его сами приведем," сказал Филиппов.

Через пять минут дверь в читальный зал с грохотом распахнулась и в библиотеку ввалились три парня.

Юрка и Виктор, держа Купцова под руки, поставили его перед стойкой.

? Принимайте," говорит Филиппов." С пылу с жару.

Я засуетился - последний из могикан как-никак) Я так разволновался, что даже улыбнуться ребятам не могу, поблагодарить их за помощь.

Купцов стоит у стойки, крайне смущенный. Филиппов радостно улыбается. Юра задумчиво смотрит на меня.

" Мы пошли," говорит Юра." Нам в мастерскую пора. До свидания.

Он очень чуткий. Юра. Сразу почувствовал, что мне нужно остаться с Купцовым наедине.

? До свидания," говорю я рассеянно.

Все мои мысли заняты Купцовым. Как приручить его" Какую дать ему книгу?

Нужно такую повесть или роман подобрать, чтобы он через неделю примчался и сказал: "Дайте еще что-нибудь вроде этого" ..

Есть книги - ледоколы. Они ведут за собой к читателю караваны книг.

Ребята говорят: "Дайте, пожалуйста, еще что-нибудь вроде этого".,

Женя Савчук смотрел мне жалостно в глаза.

? Пожалуйста, может, у вас все-таки найдется что-нибудь о животных" Посмотрите, пожалуйста.

Он перечитал в библиотеке все, что было о животных, включая рыб и насекомых. Других книг он не признает.

Я топчусь у "зоологической" полки. Что делать" Он все перечитал. Все книги до одной.

А что если я ему Пришвина дам, мелькнула мысль, и я помчался к "советской художественной литературе".,

Женя с опаской взял в руки однотомник Пришвина и стал настороженно его перелистывать.

? Это о животных" - спрашивает он.

? Есть и о животных," отвечаю я уклончиво. Он замер вдруг над распахнутым томом. Читает

рассказ из "Лесной капели". Улыбается.

Я тоже улыбаюсь. У меня будто гора с плеч свалилась. Как это я раньше не подумал о Пришвине?

Женя пришел в библиотеку дней через десять и говорит:

? Дайте еще что-нибудь вроде этого.

Я дал ему Аксакова - "Детские годы Багрова-внука".,

Проходит неделя, и он снова просит ?что-нибудь вроде этого".,

"Казаки" Льва Толстого - вот какую книгу я дал ему в тот день! Я люблю эту повесть с юношеских лет и был счастлив, когда узнал, что она понравилась Жене.

Он стал образцовым читателем. Читает. Тургенева, Чехова, Паустовского... Обожаемых зверей своих он не забывает, и я специально для него покупаю новые книги о животных.

Попадётся хорошая книга, обрадуюсь - вот Женька будет доволен! Я спешу с этой книгой в училище. Загляну в мастерскую, где работает Женя:

? А у меня есть для тебя кое-что новенькое.

? О животных""спросит Женя.

? Да," скажу я," о животных.

? Спасибо," ответит Женя." Я приду. Вы только никому не отдавайте. Хорошо"

? Не отдам," пообещаю я." Ты приходи.

? Я приду," скажет Женя.

Ребята приходят в училище совсем маленькими - чуть над стойкой возвышаются.

Они просят сказки, "что-нибудь о ребятах", "что-нибудь про шпионов", просто ?что-нибудь".,..

Идут дни, недели и месяцы.

Ребята растут и взрослеют, но ты этого не замечаешь, потому что они растут у тебя на глазах.

И вдруг однажды с изумлением обнаруживаешь, как выросли ребята.

Первого сентября, после летних каникул, они приходят в библиотеку загорелые, широкоплечие, возмужавшие.

? У вас есть ?Фауст" Гёте" - спрашивает один.

? Дайте, пожалуйста, "Коммунистический Манифест"," говорит другой.

В библиотеку ворвался первокурсник и в диком восторге закричал:

? Ну и книгу вы дали - ребята животы надорвали от смеха! - Уже из-за двери, убегая, он крикнул:? Спасибо! Спасибо вам большое!

"Танкер "Дербент" Крымова - одна из самых моих любимых книг. Ребята редко поэтому отказываются, когда я предлагаю им прочитать эту повесть.

Чем больше нравится мне книга, тем легче бывает "продвинуть" ее к читателю.

? Дайте что-нибудь трудное, пожалуйста. Что-нибудь научное...

Шарапов гордится своим пухлым библиотечным формуляром.

? Кто-нибудь в училище прочитал столько, сколько я" - спрашивает он.

? Нет," говорю я." Ты у нас рекордсмен.

Он читает, будто семечки грызет. И книги выбирает, похожие на семечки.

Я много раз пытался подсунуть ему что-нибудь яркое и глубокое, но у него удивительное ?чутье" на талант. Совершенно безошибочное.

Полистает книжку, усмехнется.

? Дайте что-нибудь легкое," скажет." Чтобы не думалось...

Сколько раз я убеждался, как мало толку от назидательных бесед о пользе "р,азумного" чтения, и все-таки нет-нет да потянет на нотацию. Уж очень легко и приятно поучать. Научить значительно труднее.

...В одной крупной юношеской библиотеке я увидел "индивидуальные планы чтения?"типографским способом отпечатанные списки книг, которые дают последовательное и систематическое знакомство с какой-нибудь областью знания, темой, проблемой. Эти "планы" вкладываются в формуляр читателя. "А почему бы и мне не попробовать"" - подумал я и составил несколько "планов чтения" - "Книги о революции", "Великая Отечественная война", "Античное искусство", "Итальянское Возрождение", "Передвижники", "Книги о животных", "Радиотехника".,.. Отпечатал эти "планы" на машинке, вложил в ящичек, поставил на стойку.

Каждому читателю предлагаю этот ящичек.

Согласились читать "по плану" только трое. Один брал книги о революции, другой - по истории античного искусства, третий, радиолюбитель, стал читать книги по радиотехнике.

Я с большим почтением отношусь к этим ребятам. Сам я никогда не мог заставить себя читать вот так целеустремленно, все разбрасывался, увлекался то одним, то другим.

Я очень гордился своим успехом, хотя долго еще в училище было всего три ?целеустремленных" читателя.

К концу учебного года таких читателей стало больше - человек семь, наверно. Среди них был и я.

Он вынул из кармана записную книжку, полистал ее и спросил:

? "Микеланджело" у вас есть" Ромена Роллана?

? Есть.

? Дайте, пожалуйста, "Микеланджело" и еще какой-нибудь справочник по столярному делу. Только, пожалуйста, толковый! Самый полный, какой у вас есть-Стоит и ждет, серьезный, сосредоточенный.

"Ну, все! - подумал я." Без книг он жить уже не сможет!?

У Виктора Синицына тощий читательский формуляр. В него не подшито ни одного дополнительного листка. На неполных двух страницах выстроились в ряд Пушкин, Байрон, Гейне, Лермонтов, Гёте, Шиллер, Блок, Маяковский, Шолохов...

Когда на душе у меня тяжело и я недоволен собой, я беру в руки библиотечный формуляр Синицына и с великим наслаждением смотрю на корявые строчки, написанные моей рукой...

У Вити голубые глаза. Он маленький, подтянутый, очень аккуратный. Стоит у стойки и говорит:

? Дайте, пожалуйста, Тютчева...

Он всегда знает, что ему нужно. Он никогда не говорит: "Дайте что-нибудь интересненькое". Это взрослый человек.

Я отношусь к нему с глубоким уважением. И мне часто хочется выйти из-за стойки и пожать ему руку.

Это не принято, к сожалению.

Я смогу это сделать только на выпускном вечере...

Некоторые библиотечные инспекторы интересуются прежде всего тем, сколько было выдано общественно-политических книг. Если их было выдано много, они приходят к выводу, что библиотека со своими воспитательными задачами справляется успешно.

К сожалению, "мой" инспектор из городского управления тоже страдает этой арифметической болезнью. Я сказал ему однажды, что, на мой взгляд, в юношеской библиотеке "Овод? Войнич - несомненно политическая книга, хотя мы и относим ее в нашей статистике к ?художественной литературе". Он поморщился - к чему, мол, эта демагогия" - и снова повторил (в который уже раз), чтобы я "обратил особое внимание".,..

Я побаиваюсь своего инспектора, и в то же время мне его жалко: у меня ребята, у меня книги, у меня живое дело, а у него лишь голые цифры, которые поставляем ему я и мои коллеги.

Я понимаю, что он сам во всем виноват. Никто ведь не велел ему ограничивать себя сбором цифр. Он мог бы почаще бывать в библиотеках. Не как начальство, которое проверяет и поучает, а как старший товарищ. Он приходил бы ко мне, смотрел бы, как я работаю. Постоял бы со мной у стойки, поговорил бы с ребятами. А потом поделился бы со мной своими наблюдениями. И дал бы несколько дельных советов. А напоследок, уже прощаясь, сказал бы: "Загляните в такое-то училище. Там работает замечательный библиотекарь." И с улыбкой бы добавил: - Не удивляйтесь, если к вам будут приходить молодые библиотекари. У вас тоже есть чему поучиться".,

Он этого никогда не скажет, к сожалению. Не такой он человек. Полистает мой библиотечный дневник, произнесет пару кислых фраз, хмуро со мной попрощается и уйдет, сохраняя на желтоватом лице брюзгливо-начальственное выражение.

Сколько бы он мог принести пользы, думаю я, провожая его до дверей.

Какая увлекательная могла быть у него работа, если бы его действительно волновало наше общее дело...

Снимаю с полки "Овод? Войнич и в задумчивости иду в читальный зал, где меня ждет парнишка, которому столько лет, сколько мне было, когда я впервые прочитал эту книгу.

Мне было тогда четырнадцать лет.

Помню жаркий летний день, каникулы... Я лежу на земле, прижавшись пылающим лицом к прохладной траве, и мечтаю о мировой революции. Вижу себя вождем этой революции... Погибаю в решающем бою. Благодарное человечество провожает меня в последний путь... Я вижу толпы людей, море красных знамен. Слышу пламенные речи... По щекам моим текут слезы...

Меня ждет у стойки мальчишка четырнадцати лет.

Мой ровесник.

Мой единомышленник.

В каждом деле есть главное, есть сердцевина дела. Если не видишь эту сердцевину, не понимаешь, что же главное в твоем деле, то как бы усердно ни работал, пользы от твоего усердия будет мало.

Что же главное в моем деле?

Я должен научить ребят разбираться в книгах.

Выдаешь ребятам книги, пишешь каталожные карточки, отправляешь в переплет потрепанные книжки... День идет за днем. Не успеешь оглянуться - лето наступило. В библиотеку приходят проститься с тобой ребята, с которыми ты сроднился за три года. Они крепко жмут тебе руку, и ты им говоришь: "Не забывайте нас, ребята. Заходите". Они спускаются вниз по лестнице, грохоча тяжелыми ботинками, а ты идешь к окну, чтобы проводить их в дальний путь.

Они выходят за ворота училища. Выходят в самостоятельную жизнь.

Обернулись. Заметили меня в окне.

? До свидания," кричат." Не поминайте лихом)

Юра Петров смотрит в глубь книгохранилища на бесконечные ряды книг за моей спиной.

? Хочешь туда" - спрашиваю я. Он улыбается.

? Да.

Я распахиваю перед ним дверку, отделяющую читальный зал от книгохранилища.

? Спасибо," говорит Юра.

Я показываю ему наши богатства, вожу его по узким проходам между стеллажами и объясняю, где что стоит: вот книги по истории искусства, вот художественная литература, история, география, учебники...

Мы обошли все стеллажи, и я сказал:

? Вот стремянка, стол, стул... Найдешь интересную книжку, снимай ее с полки, присаживайся к столу и наслаждайся в свое удовольствие. А я поработаю еще немного. Хорошо"

Он улыбнулся и сказал:

? Хорошо. Спасибо.

Мне нужно "р,асписать" несколько свежих журналов. Работа эта требует внимания и сосредоточенности. Я откладываю ее на вечерние часы, когда основной поток читателей прошел и можно хоть'пять минут посидеть спокойно за столом.

Перелистываю журнал, бегло просматриваю статью. Затем беру плотную каталожную карточку и пишу круглым библиотечным почерком заглавие статьи, название журнала, номер, год, страницы...

Поскрипывает стремянка, слышатся осторожные шаги Юры. Отрываюсь от журнала. Вижу, каК Юра бережно вынимает из своего ряда книгу, перелистывает ее и ставит на место. И так книгу за книгой, все подряд. Иногда он надолго застывает с книгой в руке, иногда тут же ставит ее на полку. Он медленно идет вдоль нашего самого большого стеллажа, занимающего всю торцовую стену.

Из читального зала доносится негромкий разговор ребят. Вечером в библиотеке они говорят обо всем на свете, легко перескакивая с искусства на спорт, с международной политики на свои ребячьи дела.

Сидят за большим столом, переводят на желтоватую кальку орнаменты и беседуют.

Слова, проникая из читального зала в книгохранилище, теряются в книжном море, поглощаются рядами стеллажей. До меня доходит лишь тихий шелест голосов.

Иногда этот шелест сменяется шумным спором, криками, хохотом.

Тогда я иду в читальный зал и строгим голосом говорю:

? Ребята, потише1

Они ненадолго замолкают. Совсем молчать они не могут. Они устали молчать ha уроках.

Часов в семь ребята уходят из библиотеки.

Уходят все разом, весело переговариваясь и с наслаждением потягиваясь.

Мы остаемся с Юрой вдвоем в опустевшей библиотеке.

Я сижу за столом и бездумно смотрю в окно, вытянув гудящие от усталости ноги.

За окном зимний вечер. Желтыми пятнами мерцают фонари на пустынной улице.

Юра сидит на верхней ступени стремянки, высоко, под самым потолком. У него на коленях огромная книжища. Он улыбается. Глаза у него счастливые-счастливые.

Смотрю на Юру и завидую ему. Вынимаю из заветного шкафчика драгоценную книгу - великолепно изданное собрание офортов Рембрандта.

Перекидываю плотные страницы и... ничего не вижу. Все расплывается, тонет в сером тумане.

Устал. Пора домой.

? Юра," говорю я," пошли домой. Закрываю библиотеку. Спускаемся .вниз, одеваемся и выходим на улицу.

Идем по нашей тихой улочке, и Юра рассказывает о родной Кубани, о своих московских родственниках.

Маленькие, приземистые домишки, доживающие последние дни, приветливо смотрят на нас теплыми окошками. Впереди темной глыбой застыл недостроенный дом. За ним начинается шумное, ярко освещенное Ленинградское шоссе.

А здесь тишина и покой, высокое черное небо, деревянные заборы, палисадники, на калитках грозные таблички: "Осторожно! Злая собака!?

Тишину и покой нарушают лишь озорные мальчишки, барахтающиеся в снегу. '

Курносый парнишка в огромных валенках и в разлапистой шапке развалился на сугробе. Он изображает убитого в сражении. Его приятели смеются. Их шубы искрятся. Искрится сам воздух. -

Юра взглянул на ребят и улыбнулся.

Когда мы вошли в метро, он замолчал. Ему легче беседовать со мной на ходу, в темноте.

В метро светло и многолюдно, а на людях говорить ему трудно, он и без того немного стесняется.

Уж на что ребята не любители восторгаться вслух красотами природы, и то не выдержали.

? Ну и ну! - сказал Леня Коробов." Вот зто да!"Он взглянул на своих приятелей: - Давайте, ребята, здесь устроимся. Вон там, внизу, у пруда...

Три художника отделяются от нашей группы. Придерживая рукой подпрыгивающие на боку этюдники, бегут вниз по склону...

Стоят последние дни бабьего лета. Абрамцевский парк впереди - как огромный костер под синим-синим небом.

Мы идем к милому серому дому, с которым у каждого из нас так много связано.

В вестибюле надеваем поверх ботинок матерчатые туфли.

Бесшумно скользим по паркету. Даже самые неугомонные мальчишки притихли. Ходят из комнаты в комнату, взволнованные, молчаливые. Здесь жил Гоголь. Он был гостем Аксакова. Он ходил по этим комнатам, сидел в этом кресле... Здесь бывали Тургенев и Тютчев... А. потом, уже при Мамонтове, здесь гостили замечательные художники и артисты .

Первокурсники рассматривают все подряд - мебель, портреты, рисунки, цитаты из Гоголя и Тургенева... Старшие ребята подолгу стоят у рисунков Серова и Нестерова, у майолик Врубеля. Шепотом делятся с Зоей Михайловной своими впечатлениями, расспрашивают ее. И она тихим голосом рассказывает им историю этого дома. Она взволнована и очарована, будто пришла сюда впервые, как и ребята.

Зоя Михайловна преподает у нас историю искусства, "историю стилей", как говорят в училище. Почти все воскресные дни в лдае, июне и ранней осенью она отдает ребятам - показывает им Коломенское, Троице-Сергиев монастырь, Звенигород, Кусково, Останкино, Абрамцево...

Осмотрев особняк, выходим в парк. На поблекшей траве лужаек - желтые, оранжевые, - красные листья . Идем по тихим аллеям к скамье Врубеля, лотом к "избушке на курьих ножках" Васнецова.

Зоя Михайловна собирает кленовые листья. Женя Савчук ходит под кленами и выбирает самые красивые-листья. Соберет небольшой букет и несет его Зое Михайловне.

Старшие ребята степенно ходят по дорожке, негромко беседуют об искусстве.

Внизу, у пруда, три темные фигурки. Это наши художники.

." А ребята все пишут," говорит Женя Савчук.

? Эээ-ей! - кричит Крутихин и машет рукой.

Художники не шелохнулись, продолжают работать. Не слышали, наверное.

Ребятам хочется посмотреть, что там получилось у их товарищей. Они прощаются с Зоей Михайловной и со мной - программа поездки исчерпана, а до Москвы они и сами доберутся. Не маленькие. - Бегут по узкой дорожке тесной плотной группой, как на соревнованиях по бегу на большие дистанции. Ускоряют темп, и вот уже группа распалась, рассыпалась - кто-то вырвался вперед, кто-то отстал.

Они устали от тихой прогулки по аллеям парка. Бегут с веселым ожесточением, стараются обогнать ДРуг друга...

Леня Коробов возвращает первый том "Войны и мира".,

Я сижу за маленьким столиком у стойки. Я устал, у меня болит голова.

Леня протягивает книгу. Я делаю пометку в его читательском формуляре..

-г- Ну и книга!"тихо говорит Леня.

Леню Коробова терпеть не могут преподаватели и мастера производственного обучения. Они говорят, что такого нахала свет еще не видывал.

А мне он нравится. В нем нет ни капли робости перед взрослыми. Он говорит со всеми, как равный с равными. Именно это и нравится мне в нем. Мне надоело быть воспитателем среди воспитуе-мых.

С Леней можно поболтать по-дружески. От него можно услышать слова: "А вы неправы. Вы глубоко ошибаетесь..."

От этих слов приходишь в ярость и начинаешь орать, доказывая свою правоту.

Кричишь, размахиваешь руками, не думая о том, педагогично это или нет...

Я завеп Леню Коробова в книгохранилище и оставил одного среди книг.

Он вышел ко мне в читальный зал часа через два. Глаза у него сияли.

Подошел ко мне и сказал:

? Я вам завидую. Честное слово!

За окном дождь. Надвигается вечер. Я зажигаю свет. Просторный мир за окном становится лиловым, холодным, красивым.

Смотрю-на часы. Пора закрывать библиотеку, пора домой.

Иду в читальный зал.

Из- коридора доносится дробный стук дамских каблучков.

Выхожу посмотреть, кого зто занесло в училище в столь поздний час.

В коридоре никого нет, но дверь в кабинет истории искусства чуть приоткрыта, и там горит свет.

У большого шкафа, где хранятся наглядные пособия, стоит Зоя Михайловна.

" Что это вы в такую погоду в училище вернулись"" спрашиваю я.

Она машет рукой.

? Не говорите, я такая дура!

Она прижимает к груди крошечный букет цветов. Подошла ко мне, положила цветы на стол. Цветы завяли, поблекли. Они кажутся жалкими и несчастными.

? Это мне чеканщики подарили," говорит Зоя Михайловна." Они сидели у меня сегодня тихо-тихо. Я даже подумала: может, они заболели. Когда прозвенел звонок на перемену, Леня Коробов подошел и протянул мне цветок. И что-то такое сказал. Ребята встали, и у каждого в руке по цветку. По очереди подходят и протягивают цветы. И все такие серьезные. А потом все рассмеялись...

Она взглянула на меня исподлобья и спросила:

? Вы не будете считать меня сентиментальной бабой"

? Нет, не буду.

? Цветы эти собрал в лесу Сережа Антонов. Он мальчик очень застенчивый и никогда бы не решился преподнести мне этот букет. Кому-то из ребят пришла* в голову мысль: букет будет от группы, и каждый преподнесет мне по цветку. Так будет справедливо, решили они. Без подхалимажа... Они мне сами все рассказали. А я забыла поставить цветы в воду," продолжала она." Так устала, издергалась - у меня сегодня тяжелый день: восемь часов уроков. Думала к вам забежать, попросить у вас стакан, да ребята отвлекли. Пришла домой и вдруг вспомнила, что цветы остались без воды..." Она опустила голову, говорит "быстро-быстро:? Я разнервничалась ужасно. Все время о цветах думаю. Даже вижу эти цветы - они Лежат в шкафу,' в темноте, без воды, и гибнут. Я вижу, как они сохнут, осыпаются... Лев Семенович говорит: "Поехали в училище. Ты все равно спать не сможешь.". Вот мы и приехали..." Она робко взглядывает на меня - не смеюсь ли, потом улыбается весело:? Поехали домой" Вам давно пора закрывать библиотеку.

? Поехали," соглашаюсь я.

Она идет в читальный зал и говорит моим последним читателям:

? Ребята, пора домой! Собирайтесь!

Ребята с готовностью встают, словно они только и ждали этого призыва. Они сдают книги и покидают читальный зал.

Я запираю библиотеку. Мы спускаемся вниз.

Муж Зои Михайловны меряет шагами вестибюль. Зоя Михайловна знакомит меня с ним. Я надеваю плащ, и мы выходим в холод и сырость промозглого осеннего вечера.

Впереди идут ребята в своих тонких курточках. Одеться потеплее им не позволяет мальчишеское тщеславие.

? Ребята," кричит Зоя Михайловна," топайте скорей в метро - вы простудитесь!

" Что вы, Зоя Михайловна!

? Бегите, вам говорят! - строгим голосом повторяет Зоя Михайловна.

Они побежали. . - До свидания," кричат." До свидания!

Юра Петров сказал:

? Покажите все, что у вас есть о Маяковском. Книги о нем, его портреты, фотографии...

? Зачем это тебе нужно"

? Я хочу сделать портрет Маяковского. Это будет моя дипломная работа.

Дипломная работа мастера по художественной обработке камня"д,екоративная ваза иЛ1И копия с ?чужой" скульптуры. А Юра на портрет замахнулся!

Он взял у меня гору книг и исчез.

Я месяца два его не видел, а прежде он каждый вечер заходил в библиотеку.

Я встретил его однажды на лестнице. Он бежал куда-то с озабоченным видом.

? Я достал маску," крикнул он и умчался. Вскоре после этой встречи он пришел в библиотеку и сказал:

? Хотите посмотреть, что у меня получилось" Мы спустились на третий этаж.

? Я работаю в этой мастерской," сказал Юра." Мне директор разрешил работать здесь по вечерам и в выходные дни.

Он открыл дверь и сказал:

? Проходите. Вот здесь...

В углу мастерской на высокой подставке массивная, раза в два больше натуры, голова.

Когда мы спускались на третий этаж, я приготовил пару поощрительных фраз. Теперь молчу, не могу слова произнести.

На меня смотрит Маяковский, мой'любимый поэт, мой герой, человек, которого я люблю, как самого близкого и родного.

Глина теплая, живая... Голова чуть повернута на высокой крепкой шее...

Я долго стоял у этой живой и теплой глины. Стоял и молчал, взволнованный, потрясенный.

? Хорошо, Юра," произнес я наконец. - Прекрасно.

Он обрадовался, улыбнулся,

? Вам нравится?

? Да. Очень. Спасибо тебе большое.

Мы распрощались, и я пошел домой. И долго шел пешком через всю Москву. Часа полтора шел. Мне нужно было успокоиться, прийти в себя.

Я стал заходить к Юре в мастерскую, не дожидаясь приглашения. Я спрашивал:

" Можно" Он говорил:

? Заходите.

Я не произносил оценочных слов: ?хорошо", "плохое, "лучше", "хуже". Я просто смотрел. Минут пять постою у "Маяковского", скажу: "До свидания. Юра"," и уйду. На улице оглянусь на окна мастерской, в которой только что был," лишь эти окна светятся на черной стене училища - и иду к станции метро, и думаю о Юрке, желаю ему счастья и успехов, мечтаю о том дне, когда он станет знаменитым скульптором.

Эти мечты о Юркиной славе делали меня нетерпеливым. Мне хотелось, чтобы эта слава пришла скорей, а Юра все работал и работал каждый день до глубокой ночи.

Мне казалось, что он слишком много работает. То он неделю с подбородком мучается, то глаза ему не нравятся, то уши...

"Маяковский" потускнел, утратил теплоту и человечность, стал плакатным, заурядным, тысячу раз виденным.

?Юра, остановись! - хотелось мне крикнуть." Ты губишь свою работу".,

Я молчал. Какое я имел право давать советы художнику?

Он пришел однажды и сказал:

? Я сломал "Маяковского". Я не поверил.

? Нет, серьезно," подтвердил Юра, а сам улыбается." Хочу отдохнуть немного. Я сделаю потом все заново.

Он взял у меня "Тихий Дон"Шолохова. Чтобы отвлечься немного, как он сказал.

Для меня наступили тяжелые дни. Я каждый вечер ждал Юру, а он не появлялся.

Он пришел, когда я перестал уже ждать.

У меня пересохло во рту от волнения, когда я входил с ним в мастерскую.

Он зажег свет.

Все следы мучительного труда исчезли, портрет был ясный, цельный.

" Молодец, Юра," сказал я." Молодчина.

Он стоял рядом со мной и смотрел на свою работу.

? Я думаю вырубить портрет в граните," произнес он вполголоса." Мрамор Маяковскому не подойдет, мне кажется. Гранит будет серый, с грубой фактурой. А куб я отполирую. Он станет черным, блестящим. На передней грани куба я выбью вот эти слова...

Он тихим голосом прочитал:

Я вижу ?

где сор сегодня гниет, где только земля простая, на сажень вижу ?

из-под нее

коммуны

дома

прорастают.

Он читает просто и очень тихо, и я подумал: вот это и есть главная мысль портрета.

Маяковский смотрит на меня. Он смотрит на меня и вдаль, вперед, в будущее. Он отдал себя этому будущему.

Это лучший портрет Маяковского, который я когда-либо видел, подумал я.

Юра добавил:

? Я хочу показать "Маяковского" Георгию Константиновичу. Он обещал посмотреть и поправить, если будут ошибки. Я ведь слаб в анатомии.

Я должен был сказать: ?Юра, неужели ты4 не можешь обойтись без помощи Каретникова? Его нельзя подпускать к Маяковскому и на пушечный выстрел".,

Я промолчал...

Два года назад на заседании педагогического совета мы умоляли Каретникова создать в училище кружок скульптуры.

Я говорил о ребятах, которые буквально бредят скульптурой.

? Георгий Константинович," сказал я," сделайте доброе дело. Ребята вам по гроб жизни будут благодарны.

Он встал, погладил черные усы, откинул назад красивую гордую голову.

? Я должен сказать," произнес он с достоинством," что я принципиально против подобного кружка. Мы с вами готовим мастеров художественного ремесла, исполнителей, а не художников. Если мы начнем учить ребят скульптуре, живописи, мы только собьем их с толку. Они вообразят себя художниками, и им будет скучно заниматься тем делом, к которому мы их готовим...

Мы упрашивали его, убеждали, стыдили. Он слушал нас, поглаживая свои усы, и нагло улыбался. И мы поняли вдруг, что напрасно стараемся - он из тех людей, которые палец о палец не ударят без расчета на быструю и ощутимую выгоду для себя лично. А какая была ему выгода от кружка скульптуры "на общественных началах"7. Уж лучше он своих кургузых человечков будет лепить - его посильный вклад в один из тех пышных монументов, единственная радость от которых - замечательные гонорары их создателей...

Вскоре после того заседания педагогического совета Каретников сам напросился на работу, которая поначалу выглядела как вполне общественная.

Директор собрал всех преподавателей рисунка и лепки и спросил, кто бы взялся сделать экспозицию выставки моделей машин и станков и художественно эту выставку оформить. Это поручение Государственного комитета нашему училищу! Поручение ответственное - выставка всесоюзная! Модели машин и станков изготовлены в технических училищах, в кружках "Умелые руки".,

Каретников встал и сказал: "Я готов. С большим удовольствием". Директор спросил: "Есть еще желающие?? В ответ ему было молчание - желающих работать вместе с Каретниковым не оказалось.

Директор назначил ему в помощь двух мастеров производственного обучения.

Каретников не ошибся, конечно, не прогадал. На выставке его заметили из Государственного комитета, потому что в присутствии большого начальства Каретников становился обворожительным, энергичным и лаже талантливым, как это ни странно. Он получил премию, а потом и повышение - стал заместителем нашего директора.

Первым его подвигом на этом посту была беседа с корреспондентом газеты, которому поручили написать очерк о нашем училище.

Каретников водил корреспондента по мастерским, поддерживая его под локоток, шутил, улыбался, заливался соловьем.

"Ну и ну! - говорили друг другу преподаватели." Чего зто он так старается??

Ответ на этот вопрос мы получили в одном из ближайших номеров газеты.

Вместо очерка о нашем училище мы с изумлением прочитали маленькую, но очень прочувствованную статейку о молодом скульпторе, который "весь свой незаурядный талант отдает воспитанию мастеров художественного ремесла".,..

Я должен был сказать Юре, что я думаю о Каретникове, но проклятая педагогическая этика заткнула мне рот.

Прошло недели две, а может, и больше. Не помню точно. Был один из последних дней апреля. Через полчаса начинался первомайский вечер. На всех этажах гремела музыка.

Я закрыл библиотеку, спустился на третий этаж.

Вхожу в мастерскую, в которой работает Юра. Вижу Зою Михайловну.

? Зоя Михайловна, - говорю, - здравствуйте! С наступающим праздником!

Она молча взглянула на меня, ничего мне не ответила.

Я увидел спину Каретникова.

Высокий, широкоплечий, в новом дорогом костюме, он стоит, растопырив локти - чтобы не испачкать пиджак," и что-то лепит своими длинными крепкими пальцами.

Я закрыл за собой дверь и прошел к окну.

Каретников притомился. Опустил локти, откинул руки ладонями вверх, пошевелил пальцами, измазанными глиной. Отошел назад, любуется своей работой.

Я увидел "Маяковского".,

Вокруг мускулистой шеи развевается шарфик, символизируя стремительное движение вперед, навстречу ветру.

Я обернулся к Зое Михайловне: что это" такое?!

Она не ответила на мой взгляд.

Рядом с Каретниковым стоит Юра. По контрасту с внушительной фигурой скульптора он кажется невзрачным.

Сильные пальцы Каретникова мнут глину.

Он отступил немного назад, развел руки - боится испортить дорогой костюм.

Громкоговорители на этажах замолкли, потом заговорили голосом Анны Ивановны, помощника директора по воспитательной работе.

? Праздничный вечер начинается. Прошу проходить в актовый зал...

Каретников вздыхает. Обернулся к Юре. Его красивое лицо освещает мужественная улыбка.

? Теперь хорошо, по-моему. Как ты думаешь" Юра молчит.

Каретников оборачивается к зрителям, показывает свои руки, измазанные глиной.

? Пойду приведу себя в порядок, а то Анна Ивановна уже призывает.

Он направляется к дверям, бережно неся перед собой драгоценные руки мастера.

Мы молчим, с тоской смотрим на то, что осталось от "Маяковского".,

Выходим в коридор.

Юра остается в мастерской.

Он пришел ко мне на следующий день и положил на стойку книги, которые взял у меня полгода назад.

? Я сломал портрет," произнес он тихо." Буду делать вазу...

В читальном зале тихо, пусто: идет последняя неделя каникул.

Я устал без ребят, устал от тишины. Меня угнетают унылые ряды столов и стульев.

Кто-то стучит в дверь. Я говорю:

? Войдите.

Входит Толя Иванов, краснодеревец со второго курса.

Он вырос, окреп, загорел, неузнаваемо изменился за лето.

Толя спрашивает:

? Вы книги выдаете?

? Выдаю. Он вздохнул.

? Я устал н е читать. Дайте мне что-нибудь интересное, пожалуйста...

Девять часов вечера. Все читатели разошлись по домам. В библиотеке пусто и тихо. Я сижу за одним из столов в читальном зале и прислушиваюсь к дыханию училища.

Где-то на втором этаже хлопнула дверь, и до меня доносится истошный вопль циркулярной пилы.

Снова тишина.

И снова отчаянный вопль пилы.

Чьи-то голоса на лестнице. В мастерских занимается вторая смена.

Я сегодня дежурный по училищу. Захожу к лепщикам, к чеканщикам, подошел к мастерской, в которой работают краснодеревцы третьего курса.

В нерешительности останавливаюсь.

Каждый четверг я прихожу в эту мастерскую и рассказываю ребятам о последних событиях в жизни страны и мира. Это мое партийное поручение.

Я не был у ребят недели три, наверное.

Мне совестно. "Может, не заходить"" - мелькает трусливая мысль. Тяну дверь на себя.

Навстречу вырывается вопль циркулярной пилы.

Когда входишь в мастерскую, всегда немного теряешься. Все заняты работой. Пилят, строгают, что-то собирают, что-то переносят. И никому нет до тебя дела. Ты стоишь у дверей и в растерянности смотришь на ребят.

? Здравствуйте! "кричу что есть силы.

Ко мне подходит Василий Степанович, старый мастер производственного обучения.

" Что-то вы давно у нас не были," говорит он, по-волжски напирая на "о".,

Кто-то выключил пилу. Мастерская сразу стала меньше и уютнее.

Ко мне со всех сторон идут ребята.

? Вы нас совсем забыли," говорит комсорг группы Вася Деревягин.

Я чувствую, что начинаю краснеть.

? Давненько вы у нас не были," кричит из дальнего угла краснощекий Алешинский.

? Виноват," говорю я.

? А вы сегодня п-п-приходите," говорит Никан-кин, с трудом преодолевая заикание.

? Я же не готовился," говорю я.

? А в-вы п-п-просто расскажите, что з-з-знаете. Расскажите про Вьетнам.

? Приходите в десять," говорит Василий Степанович." Мы будем вас ждать.

Ребята возвращаются к верстакам.

Я бегу в библиотеку. Беру подшивку "Правды", последние номера "Нового времени". Читаю, размышляю, пишу на листке бумаги тезисы беседы.

В десять часов спускаюсь к ребятам. Они усаживаются вокруг меня на полу, поджав колени к подбородку," краснодеревцы любят почему-то сидеть на полу. Я волнуюсь, поглядываю в листок с тезисами, теряю нить мысли.

Увидел устремленные на меня глаза парней и успокоился - ребята слушали меня очень внимательно.

Я увлекся, забыл о бумажке с тезисами, и беседа пошла сама собой.

Ребята задают вопросы, и я не на все вопросы сумел ответить.

" Мне нужно заглянуть в энциклопедию," говорю я, сгорая со стыда." Я в следующий раз расскажу.

? Хорошо," говорят ребята."В следующий четверг.

Прощаясь со мной, они говорят:

? Не забывайте нас, пожалуйста. Приходите к нам каждый четверг...

В библиотеку зашел Саша Еремин, мраморщик. Он в прошлом году окончил училище.

Я обрадовался, вышел к нему из-за стойки, и мы обменялись рукопожатием.

? Как живете" - спросил Саша.

? Хорошо Спасибо.

? Все с ребятами воюете?

? Воюю.

Он поглядывает на меня и улыбается. Он здоровенный, веселый, высокий. Смотреть на него - одно удовольствие.

? Как ты живешь" - спрашиваю я." Где работаешь"

? В скульптурной мастерской.

? Работой доволен"

? Доволен. Платят только мало.

? Сколько ты получаешь"

Он называет сумму, которая в полтора раза превышает мою заработную плату.

? Это, по-твоему, мало" - удивился я.

? А разве много" - удивился он, в свою очередь." Вы знаете, сколько получают ребята, которые на кладбище работают" Памятники рубят, надписи высекают".,.

? Знаю. Много получают.

Он называв! сумму, в три раза превышающую мою заработную плату.

? Вот это я понимаю,"г,оворит Саша. "Так жить можно.

? А тебе уж и жить нельзя. Вон как принарядился!

Он ухмыляется.

? Есть ведь пословица: рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше.

? Это как понимать, что "лучше", что ?хуже"," сказал я." Можно много денег зашибить, не доливая пива в кружки. Говорят, некоторые ловкачи на пивной пене даже дачи строят. Ты поменял бы свою скульптурную мастерскую на такое прибыльное дело"

Он смеется.

? Нет, не поменял бы.

? Ну вот, а ты говоришь: глубже, лучше... Он задумчиво смотрит на меня и молчит.

Он положил локти на стойку, смотрит мне в глаза.

? Если не секрет, сколько, интересно, в ы получаете за свою работу?

Я растерянно молчу.

Он ждет ответа. '

Что делать - отвечаю.

Он вытаращил на меня глаза.

? Вы это серьезно"

? Да," говорю я." Серьезно." Я пытаюсь объяснить ему, почему он зарабатывает больше, чем я." У тебя работа тяжелая. Ты целый день киянкой машешь, каменной пылью дышишь, вот тебе и платят больше...

И еще чего-то я говорил ему, но без особой, признаться, убежденности. Свою работу я не считаю легкой.

Он качает головой.

" Чего же вы здесь сидите? Поискали бы себе что-нибудь получше. Неужели вы лучше работы не найдете?

? Не найду," сказал я.

Я резко раскритиковал книжонку, которую с восторженной улыбкой вернул парнишка с небесно-голубыми глазами.

В голубых глазах - обида и разочарование.

Ни бельмеса он в книгах не понимает, думает парень. Гнать таких надо к чертовой матери!

Когда я был "р,ядовым" читателем, я не задумывался, насколько полезна или бесполезна та или иная книга. Одни книги мне нравились, другие не нравились. Одни я перечитывал, другие не дочитывал.

Только в училище я понял, какая это сила - книги" и какая это ответственная должность - библиотекарь.

От сознания возложенной на меня ответственности меня порой бросает в дрожь.

"Вечер встреч" в нашем училище проводится в первую субботу января. Эго мой самый большой

Лраздник е году. Я толкаюсь среди мальчишек, с которыми сроднился за те годы, что они были моими читателями, и по которым скучаю, как скучают по родным и близким. "С Новым годом! - говорим мы друг другу." С новым счастьем!?

Они уже не мальчики, конечно, а взрослые люди, мужчины, но я не могу забыть, как эти мужчины просили у меня сказки, смущаясь и краснея. Они не знали, что я тоже любитель сказок, особенно восточных.

Они крепко жмут мне руку, и я вижу, что они так же радуются встрече со мной, как я радуюсь встрече: с ними.

? Где работаешь" - спрашиваю." Где учишься? Как жизнь"

Один художником стал, о нем пишут в газетах.

Другой женился. У него сын и дочь! Он показывает мне фотографии.

Третий только что действительную отслужил, в партию вступил. Серьезный, солидный человек...

И все учатся - вот что замечательно!

Кто на курсах мастеров, кто в художественной студии. И в техникумах учатся и в институтах... В каких только институтах не учатся наши ребята! В архитектурном, в строительном, в политехническом... А Федя Лапов в медицинский поступил, хочет быть детским врачом.

Я слушаю одного, другого, третьего...

Только человек, который работает или работал в школе (в самом широком смысле этого слова), может понять, какое удивительное, ни с чем не сравнимое волнение охватывает тебя, когда ты, после года разлуки, встречаешься на таком вот вечере со своими воспитанниками...

Задумался. Замечтался.

Со мной это и сейчас случается - вдруг отключусь, замечтаюсь,, как в далекие детские годы, когда я мог мечтать настолько "осязаемо", что иной раз по щекам моим текли слезы, и я слизывал их кончиком языка.

Вдруг почудилось, что я стою на палубе корабля, он мчится вперед на всех парусах.

Корабль этот - моя страна.

Я забился в дальний темный угол актового зала и смотрю оттуда на ребят... В движении корабля есть капля моего труда. Всего лишь капля. но моего труда!

Петрушин взял книгу, сказал "спасибо" и умчался, хлопнув дверью.

Спустя минуту дверь тихонько приоткрылась, и в узкую щель просунулась розовая физиономия.

? До свидания," сказал Петрушин." Я забыл с вами проститься...

"- Сегодня воскресенье, никого же нет в училище...

Я упорно молчал.

? Ну, пойдем! Я очень тебя прошу! Я уступил.

Мы поднимаемся по лестнице. Я рассказываю:

? Эту декоративную вазу вырубили мраморщики третьего курса... Розетки на потолке - работа лепщиков... Люстры делали чеканщики... Стены расписали альфрейщики... Почти вся мебель в училище изготовлена нашими краснодеревцами. На первом курсе они делают табуретки, на втором"столы, на третьем - великолепные книжные шкафы...

В училище Стоит воскресная тишина. А воскресная тишина в училище"это мертвая тишина. В ней есть что-то противоестественное.

В читальном зале чисто - посетителей вчера было на редкость мало," даже столы и стулья стоят на своих местах, на полу не видно ни одной бумажки.

Она вошла в читальный зал, оглянулась:

? Ты стоишь за этой стойкой и выдаешь книги"

? Да,? Сказал я.

? Куда можно плащ повесить" - спросила она." Я чувствую себя'здесь как-то неловко в плаще...

Я провел ее в книгохранилище и повесил ее плащ и мой тоже на тот гвоздь, на котором Сиротливо болтался мой черный рабочий халат.

? Как у тебя тут хорошо! Просто замечательно! - прошептала она.

? Ты еще ничего не видела.

? Все равно хорошо. Я чувствую, что хорошо...

? Вот книги по искусству," говорю я," а вот художественная литература...

Она медленно идет вдоль полок, бережно прикасается кончиками пальцев к корешкам переплетов.

'Она улыбается. Она счастлива. Она' напоминает мне мальчишек, которым я разрешаю иногда порыться в книгах - "в награду" за помощь или просто так: чтобы увидеть радость на мальчишеском лице. У нее даже щеки раскраснелись.

? Покажи мне читальный зал," попросила она. Мы вышли из книгохранилища. Она встала 3D

Стойку, на мое рабочее место, и обвела взглядом читальный зал.

? У тебя здесь очень симпатично," сказала она." Как-то по-домашнему уютно. Ребята, наверное, с удовольствием приходят к тебе по вечерам.

? Да, вечером здесь полно ребят. И выставить их отсюда бывает очень трудно.

Она прошла в зал и села за один из столикоп.

? Ты счастливый человек," сказала она." Я завидую тебе, если хочешь знать...

? Дайте что-нибудь жизненное," попросил Андреев.

? А что ты называешь жизненным?" спрашиваю я." "Анна Каренина" - жизненная книга?

? Хочется что-нибудь про нашу жизнь почитать, понимаете7 Про то, как м ы живем... Жизненного чего-нибудь хочется, одним словом...

? Тут где-то рядом твое училище," сказлла девушка, которая год спустя стала моей женой.

? Да," ответил я," совсем близко.

? Зайдем?

? Зачем?

" Мне хочется взглянуть на твою библиотеку Я молчал.

4. "Юность" М 6.

НИКОЛАИ УШАКОВ

".,..ВЕСНА ПОЗДНИХ ЛЕТ..."

Казалось, нет поэта с более устойчивой, проверенной десятилетиями поэтичеснои репутацией, чем Николай Ушаков (1899 - 1973). С первой книгой "Весна Республики", вышедшей в далеком 1927 году, пришла к нему слава не только сложившегося мастера, но и певца "второй природы" - строительных площадок и лабораторий, паровозных депо и шахт, бункеров и самолетных рулей. Поддерживаемая иаждой новой книгой поэта, она держала в плену такого прочтения не только критиков, годами писавших об Ушакове как о своеобразном "инвентаризаторе Вселенной", но и самого поэта: и свои размышления о поэзии и сами стихи он подчас слишком жестко ограничивал сформулированным им однажды и долгое время назавшимся универсальным принципом: "История поэзии - это история вхождения жизни в поэзию"," понимая при этом под жизнью ее вещественные приметы.

При жизни поэта вышло около сорока его сборников. Последний, который он успел еще увидеть, "Мой век", был самой большой, итоговой книгой. Но, вчитываясь в хорошо известные строки, вдумчивый читатель этой книги вдруг понимал, что перед ним не просто итог долгой поэтической жизни, но и открывающаяся новая, неизвестная ее страница.

Стихи, оставшиеся на письменном столе Ушакова после его внезапной смерти, стали бесспорным доказательством этого. Но то, что нам, читателям, представлялось неизвестной страницей, в действительности было результатом долгого и противоречивого пути "проб и ошибон", поисков, свершений и недоосуществленности, ноторым идет каждый честный художник, независимо от масштабов дарования и резонанса творчества. Недаром Ушаков в одной из дневниковых записей заметил, что поэт рождается дважды или не рождается вовсе.

И, перелистывая теперь страницы его рабочих тетрадей, вчитываясь в неразборчивые строки пока еще никому не известных стихов, написанных в разные годы, отчетливо видишь ту сложную работу, которая совершалась - незаметно для постороннего глаза - в душе художника на пути к самому себе.

Публикация Евг. АДЕЛЬГЕЙМА и Ирины ГИТОВИЧ

Какая тишина и неге! Какие солнечные дни! Но белая полоска снега, как ландыш молодой в тени. Еще в оврагах снег белеет, хоть в зелени стоят холмы, но свежестью спокойной веет в себе уверенной зимы.

1950.

Вдохновение

М рцал весь Харьков в отдаленье,

Госпром сиял в ночном окне.

Как лучшее стихотворенье,

Кек счастье, ты пришло ко мне.

Как в скезке, ангел белокрылый,

Ты, освещая ремесло,

к розами меня укрыло

и лилиями занесло.

И было горько мне и сладко,

и я не мог поднять руки,

я стал ручьем и без остатка

ушел в огонь и ледники.

И было грустно мне и мило,

и высказалось, как река,

все, что страдало и любило,

но не имело языка.

Все стало ярною приметой,

что к выражению рвалось,

что этой песнею неспетой

в тумане тлело и зажглось.

И стало ясного яснее,

чем существует белый свет.

И был я музыкой овеян,

которой и названья нет.

1935.

В такое время годе дни хороши подряд. Два белых парохода под музыку трубят. Уходят в воздух синий, всей белизной горя... Волна, как хвост певлиний, горит из-под руля. Два парохода дышат, один трубит, другой Два штурмана запишут о встрече под яйлой. А мы сошлись бесцельно, о нас мы не прочтем ни в книге корабельной, ни в дневнике твоем.

1943.

Весне

Хотя меж нами расстояния,

хотя меж нами времена,

но прежнего очарования

ты на мгновение попне.

Мое видение минутное,

как прежде, кажешься простой,

и душенька твоя уютнав

сияет ризой молодой.

Мной передуманная заново, протягиваешь руку мне, и бледная рука до самого туманного плеча в луне.

1950.

Опять весну переживешь... Хотя апрель похож на лето, хотя на август он похож. От электрического света звезды вечерней не уйдешь, и снова ты весны примета ?

ровательная ложь. Очаровательного цвета земля и небо, ну так что ж! - Хотя ты не весне, а лето, но теплый вечер так хорош, что говоришь словами Фета: "Еще весну переживешь!?

1951.

Нам смерть ревнивая внимала,

подстерегая нас двоих.

Пока меня ты обнимала,

она коснулась рук твоих.

Ушла соперницею грозной.

И ты, обняв меня, спала,

А я проснулся слишком поздно.

Ты рук уже не развела.

1923.

Старость

Вы - молодость, вы - благодать, А у него - виски седые, И он не смеет целовать Ладони ваши молодые. Минута счастья истекла. Томленье тянется веками,? Ведь даже тонкого стекла Бог не оставил между вами.

1948.

Если можно быпо бы сначала жить начать одним прекрасным днем. Я б хотел, чтоб иволге кричала, чтобы набухал простор дождем. Чтобы плакал мир его слезами, чтоб от слез мне было бы светло. Жить с сухими, жесткими глазами слишком, слишком, слишком тяжело.

1946.

Русская осень

Желто-коричневые дали, сине-малиновый закат... И озими твои привяли, и твой румянец сероват. Но я люблю тебя, как прежде, всегда одну, везде одну," ведь ты равна моей надежде на ненаглядную весну.

На атолле

На атопле, в океане теплом, позабыть тебя я не могу. Все летит душа к холодным ветлам, где на лыжах бродишь ты в снегу. У атолла в теплом океане, в чужедальней теплой стороне, кан на перламутровом экране, ты скользишь по льющейся волке. В теплом океане на атолле позабыть тебя я не могу. Гребень теплых вод не оттого ли для меня, как ты, всегда в снегу!

1947.

Море трагическое

Ступеньки ведут в глубину" в тугие и влажные своды. Элроновец сходит в волну, в тяжело-зеленую воду. Медузы с огнем голубым скользят, как трава голубая, и рыбы проходят над ним, холодным хвостом задевая. Как странно в зеленом лесу," лишь тень корабля шевелится. Стоит водолаз на весу в хрустальной и тихой гробнице. Подняться торопится он, да только такая обиде," доносит к нему телефон тягучий напев панихиды. Все ближе, все громче поют напев свой торжественно-жуткий, и пению тон задают унылые боцманов дудки. Весь царский затопленный флот в стеклянной пред ним плаща ице себе отходную поет, висит в вышине, шевелится...

1938.

Куст на косогоре

С зимою нам беда и горе: Смотри, как белый снег глубок. Смотри, какой на косогоре С сухими листьями дубок! Что может быть для нас печальней, чем белый снег, чем синий лед, чем этот куст сентиментальный, который нас переживет!

1941.

ЙЙЙ

Меж туч все больше свежей бирюзы. Все больше голых веток?черных кружс Вот самолет - не больше стрекозы - в осенней промелькнул лазурной луже. Ты занавеску подняла, глядишь - а самолет исчез, замолк - и значит, опять такая наступила тишь, что слышно, как душа поет и плачет.

1947.

1952 - 1954.

ЭЛЬДАР БАХЫШ

МУЖСКАЯ РАБОТА

н

еболыпой дом у самого краешка суши. Когда задувает норд, жесткий песок летит в лицо, стучит по брезенту спецовок.

Песок и морские волны, голубые под солнцем, черные в ненастье. И название у острова подходящее - Песчаный. Правда, определение "остров" успело устареть - от суши на Песчаный пролегла мощная дамба, день и ночь снуют по ней машины. Рядом начинается эстакада, простирающая руки далеко в открытое море.

Домик на берегу - цех капитального и подземного ремонта скважин нефтегазодобывающего управления (НГДУ) имени Серебровского. Здесь ы работает бригада Фируддина Велиева.

Нефтяники Каспия многим похожи иа моряков. Обветренные скулы, несходяп ни загар, походка вразвалочку - это приметы инешние, есть вещи поважнее, ^OUILI, от которых ходуном ходит эстакада, залитый водой скользкий настил, беспощадное солнце в штиль - море, оно н есть море, тем более такое своенравное и суровое, как Каспий. Он бывает спокойным в этом районе месяца три в году, нэ больше. Попятно, что характеры проявляются тут видней н резче, чем на суше," специфика работы такова.

Здесь нет профессий легких, каждая требует выдержки, сноровки, порой самоотверженности. И все-таки ремонтникам приходится, пожалуй, труднее других. Слишком много в их работе неожидав о-стей. Собственно, она во многом и строится на неожиданностях. Их работа - своею рода "Скорая помощь" в море. То песок забил скважипу, то, наоборот, обводнение... А каждый час простоя - многие тонны потерянной нефти.

Конечно, существует подробно разработанная технология ремонта. И все-таки талант мастера, его чутье, 1птуицш1 значат в ремонтном деле очен* мнего.

Чтобы приобрести настоящий класс ремонтника, нужны годы. И потому я, признаюсь, немного удивился - Фируддин Велиев, которого отрекомендовали как одного из опытнейших н умелых мастеров:, выглядел, пожалуй, моложе своих двадцати шести лет. Внешность, впрочем, обманчива. С виду кажется, что Фнруддин родился и прожил всю жизнь у моря - так по-хозяйски идет он по эстакаде, так, почти не глядя, прыгает на скачущую палубу катерка...

А в действительности Фируддин Велиев вырос в далеком азербайджанском селе Чалгушу (по-русски "певчая птица?) и в детстве видел море только на картинках.

Отца Фируддина в селе звали "кншн". И дома звали "кншн" - есть у азербайджанцев такое слово. Означает оно - мужчина, хозяин. Слово уважительное, не всех так зовут. Никогда соседи Фнрудднна не спрашивали "как папа". Всегда: "как хозяин"? Немало в Чалгушу и н окрестных селах живет ровесников старшего Велиена. Со многими ои с молодых лет дружен. И никто из них его иначе, как Мнрзаджан-кншн, никогда ие называет.

Как-то, еще мальчишкой, Фнруддин у отца спросил, отчего его так зовут. Тот посадил малыша на колено.

? Слушай, сынок! Топор наточить, огонь разжечь, камень тесать, траву коснть, либо грядки прополоть, дерево окопать - все это вместе называется одним словом: работа. Это большое слово, сынок, недаром говорят: у работы имя тяжелое, а ногн легкие.

Работу искать ие надо, она повсюду. Опусти голову - перед тобой котлован для фундамента дома. Фундамент зальешь, после стены поднимаешь, стропила, кронлю ладишь, а однажды оглядишься - и видишь, что ты уже внутри дома стоишь. Все это н есть мужская работа. Я в жизни работы не боялся. Шел арык рыть - брал самую тяжелую лопату, шел траву косить - там косил, где гуще. Я хочу, чтобы и ты жил так...

Вот какой был разговор, и Фнруддин его запомнил. Тем более что поговорить с отцом нечасто удавалось. Приходил мальчишка домой, спать ложился - отца нет, просыпался утром - его кровать уже пустая. Спрашивал" у матери:

? Где мужчина наш?

? На работе.

Воскресными вечерами всей семьей садились за стол. Отец во главе, братья по бокам. Самым разговорчивым в семье был Аллах еран, старший брат. И, как заговорит, все о море да о море, и слова другого нет.

Когда был маленьким Фнруддин, ему казалось, что либо Аллахвераи - хозяин моря, либо море - вроде бы член семьи: настолько разговоры о нем были привычны.

Мать, бывало, ворчала:

? Совсем с ума сошел. Видишь, как море ему в голону затесалось"

А Фируддин слушал н мечтал о море... И вот повезло.

Познал его как-то отец: "Сынок, что-то мне и здоровится. Садись-ка на жеребца, поезжай, искупай его в озере. Только далеко не езди!?

Фнруддин пулей вылетел из комнаты. Взобрался на коня, натянул поводья - только ветер в ушах засвистел. В себя пришел уже на морском берегу. Он тогда не знал стихов о море, которые теперь часами может читать, ои не знал нрава моря, его капризов, привычек, редких ласковых дней. Но уже тогда море не было для Фируддина чужим - с этой встречи, ради которой он впервые в жизни нарушил отцовский запрет.

Мирзаджан-киши встретил ыпа сурово:

? Ты где пропадал" Мать уже тревожится... Долго ли коня выкупать" Или к морю ездил, отвечай"

? Нет...

И тут отец неожиданно улыбнулся:

"Улдуз* по-азербайджански "Звезда". "Звездой надежды" называют чаш журнал читатели. И думаю, что справедливо называют. Многие наши авторы - молодежь, люди самых разных профессий. Например, Шахмар Гусейнов - актер. Рафик Тасиев - врач районной больницы, Фуад Исмаилов"р,абочий завода бытовых кондиционеров, а Саяд Будагов - строитель. Они делают самые первые шаги в литературе,и. выступая под рубриками "Первые стили". "Первые рассказы", не без основания связывают свои надежды на будущее с "Улдузом". Здесь у нас получили путевку в жизнь многие ныне известные в республике литераторы, такие, как Акрам Айлисли.Фикрет Годжа.Мамед Исмаил и другие. Эта известность и уважение дались нелегко. Они результат кропотливого труда и, что совершенно очевидно, активной творческой помощи наставников из редакции. Только один пример. Рассказ восьмиклассницы Таране Мамедовой был впервые представлен у нас в "Улдузе*. И этому представлению предшествовала кропотливая работа.

О чем пишут молодые на страницах "Улдуза?? Поэма Малика Фарруха "Запах земли" "о знатном механизаторе Сарфгре Имралиеве. Повесть Неймата - о нефтянике Нсрафилс Гусейнове. Поэт Талех Бабаев пишет о строителях Шамхорской ГЭС, над которой "Улдуз" аот уже несколько лет шефствует.

И публицистика журнала - в самой гуще жизни, на самом се острие. Недаром, например, статьи Ва и фа Ибрагима 6 БАМе удостоены премии Ленинского комсомола республики.

Сегодня мы знакомим читателей ?Юности* с работами журналистов "Улдула" и рисунками нашего художника Адалята Гасанова - в надежде, что с литературными произведениями таких мастеров, как Анар Элъчин. Пса Me пикзаде, Сабир Азери (ипсрвые они тоже печатались в *Улдузе?), вы успели познакомиться в русском переводе.

Юсиф Самедоглы, гллпныи ред.жтпр "Улдузл".,

На с н н м it е: оператор Нефтегазодобывающего управления (НГДУ) имени Серебровского Фируддин Велиев с участниками международной научной конференции.

? Ну, а по правде? Ты ведь еще только к дому подъезжал, а я уже понял, в чем дело. У нашего Белого (так жеребца звали) норов известный: если он в озере купается - после ушами прядает, а если в море - йогами перебирает, танцевать ему охота...

И добавил строго:

? Смотри, чтобы больше этого не было.

Фируддин тогда не понял недовольства отца. Только потом, когда старше стал, разобрался. Знал отец, что рассказы брата для мальчишки бесследно не проходят. Но не хотел, чтобы и второй сын покидал родной дом. И село. И работу - ту самую, простую н трудную, которую Мнрзаджан кншн ценил выше любой другой. Ту, которую своими руками делаешь, и видишь ее плоды. Мужскую работу.

Аллахверан приехал из Баку с большим чемоданом. Чемодан был битком набнт. И как всегда, Аллахверан достал из пего гостинцы, подарки... Всему семейству и соседям тоже. Опустел чемодан, только брата вещи остались - их совсем немного было, да книжка с картинками. "Календарь"," прочел Фнруддин на обложке.

Замечательные еннмкн там были: дома, деревья, мосты - цветные, красивые. А самое главное, что все это было на синем фоне, над водой, о таком Фируддин никогда не слышал.

Аллахверан повесил эту штуку над диваном. Спросил брата:

- Ну как, s снимках разобрался? - А чего разбираться? Это море, мосты, дома...

? Эх. ты... Море... мосты... Это целый город в море, на сваях! И не мосты это, а эстакады...

Аллахверан не жалел красок:

? Представляешь, целый город в открытом мор . "Нефтяные Камни" называется. Из Баку туда несколько часов надо теплоходом плыть. А как красиво там! Многоэтажные дома, улицы светом залиты, кинотеатр, клуб, цветы...

? А что там делают"

? Как что" Работают...

? Кто работает" "

? Нефтяники. Нефть добывают со дна моря.

? В нефтяники всех берут"

? Ну нет, не всех. Кто достоин. Тут Фнруддин набрался смелости:

? А нз меня выйдет нефтяник? Брат поглядел на него оценивающе:

? А почему же" Может выйти..." И тут же спохватился: - Только что же получается, дорогой ты мой" Я моряк, ты в нефтяники подашься, а кто же в деревне останется".,.

Фнруддин настаивать не стал.

? Да по/. - сказал,? я так... Просто спросил.

Конечно, брат вскоре забыл о разговоре. Мальчишке четырнадцать лет - в эту пору увлечения меняются чуть ие каждый день. Могло бы так и с Фн-рудднном произойти, конечно, хоть он о море мечтал всерьез. Но вышло иначе.

Перед окончанием восьмилетки классный руководитель завел с ребятами в классе Фируддина разговор о будущем. Зохра сказала:

? Я хочу стать врачом. Эйваз:

? Я инженером на строительстве.

Дошла очередь н до Велиева. Он растерялся - говорить, ие говорить" И бухиул:

? А я нефтяником буду!

? Значит, по стопам брата решил идти"

? Вот еще! Он моряк, я нефтяник. Где одно, где другое...

Очень запальчиво он это сказал, потому что все засмеялись - и учитель и ребята.

Но для Фнрудднна с этой минуты выбора уже не было. Вслух сказал, значит, делай.

Мир: аджан кипи не раз говорил: ?V мужчины, запомни, одно слово".,

Фнруддин окончил восьмилетку в Чалгушу па пятерки н четверки. Казалось бы, есть смысл учиться дальше, но отец возражал. Мужчина, хозяин рассуждал так: окончит сын десятый класс, уедет в Баку, в институт, н в деревню не вернется, а уж очень хотелось Мнрзаджану-кишн, чтобы сын работал в деревне. Чтобы дом построил, чтобы деревья сажал. Чтобы детей, к примеру, учнл н видел плоды своих трудов, и от земли не отрывался: стал бы, к примеру, сельским учителем...

А поскольку у мужчины слово с делом не расходится, забрал отец документы Фируддина и поехал с сыном в Шемаху, в педагогический техникум.

А дальше было вот что: отец вернулся домой, а Фируддин на следующий день отправился к директору техникума.

? Верните, пожалуйста, мои документы.

? Почему, а и бала '?

? Я хочу быть нефтяником.

? Если ты хочешь быть нефтяником, зачем же принес документы в педагогический"

? Это не я... Это отец принес...

Больше всего боялся Фируддин, что директор откажется вернуть документы. Но тот только головой покачал, открыл сейф...

С документами в руках Фнруддин вышел па улицу, впервые предоставленный самому себе. Он своего добился... Все последнее время только и думал, как избавиться от этого техникума. Ну а дальше? Куда идти" Этого он решительно не знал. Побрел куда глаза глядят и незаметно очутился около автовокзала. Там его окликнули - Сулейман, о воклассник, весело махал рукой с подножки автобуса.

? Ты куда?

? Я в Баку. Давай со мной!

И Фируддин сел в автобус, потому что назад возврата не было.

Отец, правда, обиделся крепко. Еще бы, вся деревня знала, что его сын будет поступать в педаго

1 Бала - мпльчик.

гпческий техникум. А он, сопляк, смотрите-ка, свою волю диктует. Отца осрамил перед всем народом. Едва ли не в первый раз в жизни Мирзаджан кнши не сдержал своего слова, не по своей вине, впрочем. Сын пошел в него характером, крутой, своенравный. Но отец даже разговаривать с ним не хотел. А потом, когда стал разговаривать, все равно не забывал Фируддину истории с техникумом. Долго не прощал...

Много воды утекло, п настал день, когда Мирза-джан-киши приехал к сыну в гости, на Песчаный.

? Хочу на твою работу посмотреть... Фнруддин вызвал катер.

? Пойдем на отдельное основание. Там ремонт сложный, а отдыхать негде, не устанешь, ай киши"

? Постыдись...

Фнруддин Велиев считался к этому времени уже одним нз лучших мастеров по ремонту в НГДУ, был награжден Золотым Знаком ЦК ВЛКСМ "Молодой гвардеец пятилетки", сфотографировался в Москве у Знамени Победы, стал лауреатом премии Ленинского комсомола республики... А для отца оставался непослушным сыном, сбежавшим в город от настоящей мужской работы.

Отдельное основание - это металлическая этажерка в открытом море. Сквозь щели в дощатом настиле видно, как волны лижут обросшие зелеными подорослямп ржавые трубы. Площадка тесная - в какой угол ни стань, все равно ты у кого-то на пути.

День погожий. Солпце жарит нещадно. Ребята, голые по пояс, в черных и рыжих потеках от тавота и ржавчины, ведут ремонт, опускают в "захворавшую" скважину трубы... Промывка, продувка, подъем - и снова и снова... Пот струится по лицам. Мышцы вздуваются от напряжения.

Мирзаджаиу киши тоже жарко, а теин пет. Но больше всего он ие от жары страдал, а от того, что стоит без дела, когда рядом работают. И помочь пе может - все мудреное, и непонятны фразы,

которыми перебрасываются ребята. Да и не нужна пм помощь, а лишним он себя чувствовать не привык.

Солнце уже село ннзко, когда наконец Фируддин утер лоб ладонью.

? Всё на сегодня!

Подошел, уперся руками в перила.

? Смотри, отец, какое море красивое! И Мнрзаджан-кнши ответил:

? Очень красивое, сынок...

Молчаливое нризнанне отца значило для Фируддина не меньше иных высоких наград. К нему лежал долгий путь...

После трех лет армии и окончания нефтяного техникума Фируддин стал работать помощником у известного ремонтника Рафи Фатуллы. У того за плечами большой стаж и опыт. "Теория - это хорошо," говаривал мастер Рафи," по только практика, она, брат, не менее ценна".,

А чему он учил Фируддина? Умению организовывать работу? Да, конечно. Но, кроме того, он учил его подмечать мелочи, нюансы, детали, не очень заметные со стороны.

Все это пригодилось, когда представился случай проявить себя. Фнруддину тогда было двадцать два года. На отдельном основании потребовалось срочно провести ремонт колонны в скважине. Случай рядовой, однако требующий опыта н умения "такие работы вели самые опытные мастера. Но все ведущие бригады ремонтников оказались в тот момент заняты, а Фнруддин - нет. Вот начальство н решило послать его, всходя, видимо, из того, что хуже не будет, а так - кто знает, может быть, и успеют ребята сделать что-то перед приходом опытных ремонтников.

Фируддин с товарищами успел все. И уложился по времени в две трети отведенной нормы - результат для молодого мастера прекрасный. Сам Фируддин считает, что успех решили четкая оценка ситуации н как следствие - верная организация работ. Это так, но, думаю, дело не только в этом.

Когда ремонтников на основаниях застает штормовая погода, сидят в будке, стенки фанерные скрипят, волны бьют о сваи, но,' кажется, нигде и никогда не бывает разговоров теплее н откровеннее. Шторм - дело долгое, обо всем можно переговорить.

На снимке: далеко в море шагнул нефтяной "г,ород".,

И тогда Фируддин начинает читать любимые строки из Расула Рзы:

Море - как человек!

И море еще - как время...

Но вот волны начинают стихать, становится светлее; ветер еще хлещет, холодный, пронизывающий. И тогда .уж так неохота выходить из будки, где тенло от табачного дыма и от жарких споров. Но выходить все-таки надо.

Обычно это бывает так: Фнруддин замолкает, первым надевает свою робу н говорит: "Я ношел, ребята". .И толкает дверь. Он никого не приглашает с собой нн словами, ни взглядом. Он просто раньше других выходит в непогоду, н остальные идут за ним. А поскольку работа морская по специфике своей тяжела, думаю, фактор энтузиазма и сплоченности тут "р,аботает" сильнее, чем где бы то нн было.

Вечером уютно горят ламны в общежитии. Занавески колышутся, дует сквозь щелн в окие. Из репродуктора на стене звучит медленная, протяжная мелодия азербайджанской народной неснн.

Пережидая с ребятами шторм на основании, я грешным делом подумал, что после таких вахт они должны бы отдыхать подальше друг от друга," трудно ведь видеть одни н те же лнца... Но нет, почти вся бригада здесь - Ильяс Садыхон, Мехман Чилнбиев, Шахрза Гусейнов... И Фнруддин здесь. Он долго жил в общежитии, да и теперь тут частенько остается.

Прислушиваюсь: сейчас речь о хоккейном турнире. Я заставал здесь ребят н за жаркими спорами о комсомольских делах, о международном положении...

Л год назад видел, как каждый вечер упорный

Фируддин запирался в комнате с молодыми помощниками бурильщика Гарагулу Таировым н Мамедом Мамедовым"помогал нм готовиться в ннстптут. Даже вместе с ними пошел потом документы сдавать...

Думал не раз, откуда в совсем молодом человеке такая озабоченность' судьбой молодых - такое приходит обычно с годами, с опытом...

Или не может он себе простить того, что уехал все-таки из Чалгушу, хотя и не мог поступить иначе... Отец ведь хотел, чтобы молодые оставались для настоящей мужской работы. А у Фирудднна такая работа здесь, в море. И не может он примириться с тем, что мало молодых идет на морские промыслы. Что ж, если Баку уже не нефтяная столица страны и если в республике интенсивно развиваются перспективные отрасли промышленности - электротехническая, радиоэлектронная, труд нефтяника иестал менее почетным, и молодые на промыслах нужны никак не меньше, чем прежде.

Об этом говорил Фируддин, выступая иа XXX съезде комсомола республики в марте 1978 года. Его выступление отметил кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана Гейдар Алиевич Алиев. Сейчас комсомол Азербайджана объявил морские нефтепромыслы ударной стройкой. Туда решено посылать лучших представителей молодежи. Это решенпе уже претворяется в жизнь. А в памятные дни съезда Фнруддин был избран членом бюро ЦК ЛКСМ Азербайджана.

Недавно мне попалась па глаза записная книжка Фируддина. Коричневый потертый переплет, залистанные страницы... С разрешения Велнева я открыл книжку. Один из обычных дней. Десять пунктов, аккуратно записанных и потом зачеркнутых второпях разными чернилами. Среди них: профилактический осмотр фильтра на 114-й буровой, проведение цехового комсомольского собрания, подготовка статьи для газеты, посещение общежития...

И я вспомнил рассказ о детстве Фирудднна. "Приходил домой - спать ложился, отца нет, просыпался утром - его кровать уже пустая. Спрашивал у матери: "Где мужчина наш?? "На работе".,

? А твой сып где родился" - спросил я у Фирудднна." Наверное, в Чалгушу?

? Нет, друг," сказал Фируддин, положив мне руку на плечо." Как раз ие в Чалгушу, а здесь. Открыл глаза - и увидел море. Наверное, морским человеком станет, как я...

Перевод Инны ДВОРКИНОЙ

ПЕСНЯ: ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА...

Беседа с Пола дом Бюль-Бюль Огаы

? Известно, что эстрадная песня сегодня - один из самых популярных жанров. Какой, по-вашему, она должна быть"

? Трудный вопрос вы мне задаете. Сколько песен я написал и сяел - и все равно ответить нелегко. Собственно говоря, спросите не только композитора"поэта, писателя, вообще художника о том, каким должно быть его произведение, п окажется, что отвечать ему непросто. Но поскольку вопрос задан...

Все вроде бы согласны с тем, что песня должна быть выстраданной, находить отклик в душе слушателя, доставлять ему эстетическое наслаждение. Однако каждый добивается или, вернее, стремится добиться этою своими путями. Мне современная эстрадная песня' представляется своего рода новеллой. В ней не должно быть ничего лишнего, за несколько минут исполнитель должен раскрыть, так сказать, характер песни. А для этого необходимы высокая исполнительская культура, мастерство, свободное владение всеми формами сценического .движения. При этом, конечно, важно, чтобы мироощущение композитора, его музыка, его язык были современны.

Я всегда думаю о диапазоне, о возможностях песни. И задаю себе один и тот же вопрос: как и ыз чего возникает она? Думаю, что и другие композиторы время от времени спрашивают себя об этом. К сожалению, по нашему радио и телевидению, в концертных залах звучит столько сухих, холодных и невыразительных песен, мелодии которых похожи одна на другую. Конечно, такие песни не могут встретить у слушателя эмоционального отклика, а, наоборот, бессодержательная, ремесленная, "проходная" портит вкус молодых слушателей, не умеющих порой отличить подлинное от поддельного.

Я сказал, примерно какими, по моему разумению, признаками должна обладать настоящая эстрадная песня. Добавлю еще, что она непременно должна опираться на прошлое, на какую-то эмоциональную информацию, нравственный опыт слушателя. Я стараюсь, чтоб мои песни-новеллы были, так сказать, одной ногой в прошлом, а другой - в настоящем. Разумеется, все это для будущего, для будущего песни и ее слушателей.

" Часто приходится слышать справедливую критику в адрес певцов-исполнителей. Вроде бы недостатки всем очевидны, а изживаются они очень медленно. В чем тут дело"

? Вопрос в принципе совершенно правилен, п честно скажу, что проблемы повышения мастерства исполнителей у нас очень остры. Можно сказать, что занимаются ими бессистемно, если вообще занимаются. Но тут еще вот в чем дело: в печати нередко публикуются мнения самые разноречивые. В противоречиях нет беды, если за каждой из сторон - обоснованная, весомая позиция. Ну, а если это, как часто бывает, случайная, заурядная публикация, отклики "по поводу?? Тогда читатель вполне справедливо спрашивает: кому же верить" Вопросы, связанные с эстрадной песней, перешли в довольно опасную категорию проблем, в которых все считают себя специалистами. Однако нет ничего хуже днлетаитских представлений о работе музыкантов.

? Припоминается такой случай. Однажды мне поручили написать о концерте одного молодого дирижера. Я добросовестно "высидел" концерт, потом поговорил с дирижером и с оркестрантами, познакомился дома с литературой, подобрал несколько подходящих цитат. Материал, в общем, как у нас говорят, складывался. Я его написал. И вышел материал гладкий, ровный, нн к чему не обязывающий. Что-то меня, однако, в нем тревожило. Газетная статья - это пища для размышлений десяткам тысяч читателей. Для нее нужен серьезный повод. А что же в данном случае? Неоперившийся дирижер, которому самому надо еще много учиться, совершенно заурядный концерт... А где же повод для выступления газеты, что произошло, о чем, собственно, говорить"

И я без сожаления отложил материал...

? Действительно, хорошо, что так случилось. Но сколько подобных статей выходит... Полное отсутствие профессионализма, убогий словарь... Сколько раз я пытался себя уговорить, что реагировать на подобные выступления не следует." никак пе могу. Как только читаю - в очередной раз," что "у такого-то есть свой мир", просто диву даюсь.

Свой мир действительно есть у каждого человека, .тут возражений нет, но мир певца, мпр художника - это, согласитесь, довольно ответственное понятие. А тут бывает, что у человека и голос толком не прорезался, а рецензент спешит говорить о его мире, причем мира этого в статье илп рецензии при всем желании разглядеть не удастся.

Наши критики привыкли, что есть исполнители и композиторы, которых надо хвалить, есть те, о которых нужно умалчивать. А критиковать - это, мол, дело неблагодарное. Предпочитают обходиться без критики. Конечно, это достаточно простой путь, по плодотворный ли"

Сегодня в нашей стране н во всем мире немало прекрасных певцов. Благодаря телевидению нх творчество в буквальнсм смысле слова у всех на глазах. Надо это использовать н учитьси лучшему. Однако у наших певцов сценические движения чаще всего примитивны, однообразны. Примитивный иллюстративный стиль поведения на сцене: "вздымание" рук, закатывание глаз или прижимание ладоней к сердцу - все это одинаково плохо, бледно, плоско, шаблонно. Певец должен быть актером. Правда, те упреки, которые я сделал, относятся ие только к исполнителям. Нередко режиссеры концертов и передач настоятельно требуют от них именно такой трактовки.

У наших исполнителей, на мой взгляд, две беды. Первая - стремление к чрезмерному форсированию голоса, часто без всякой на то нужды. Оно порой диктуется только желанием "показать" голос. И второе - неумелое, сильно снижающее впечатление заигрывание со зрительным залом.

Что сказать" Было время, когда голос был основой в исполнении народных мелодий, особенно это касается искусства исполнения мугама. Я за национальные традиции, без них хорошую современную песню не напишешь. Но ведь надо понимать, что природа, архитектоника, образный строй современной песни совершенно иные, чем мугам.

Французские певцы-шансонье - тихий речитатив, разговорные интонации - на первый взгляд ничего особенного. А прослушаешь песню - и видишь, как много тебе сумел рассказать большой мастер.

Хочу привести пример. Не так давно я был во Франции. Друзья много рассказывали мне там о популярном молодом шансонье Жюльене Клэре. До того много, что я, признаюсь, проникся к нему некоторым предубеждением. С таким настроением н пошел в концертный зал "Олимпия".,

И вот начался концерт, н я обо всем забыл. Играл прекрасный ансамбль, а Жюльен Клэр так пел, так прекрасно двигался по сцене, что я чувствовал себя .словно со мной разговаривал старый добрый знакомый.

Так вот я расстался с одним из своих предубеждений, зато утвердился во мнении, что настоящее искусство разрушает любую предвзятость.

Хочу сказать н еще об одной важной проблеме - взаимоотношении зрителей с исполнителем. Тема эта трудна, но говорить об этом надо. Бывает, зрители ведут себя бестактно, тут и неуместные выкрики, и просьбы повторить, н попытки павизать исполнителю волю зала - кто из певцов этого на себе не испытал"

Я прошу прощения за то, что говорю так резко, но говорить об этом спокойно не могу. Ведь человек начинает нервничать, если от него требуют снова и снова петь, к примеру, одну н ту же песню. У исполнителя есть свой план, свой рисунок концерта, и повторять ту или иную песню или исполнять другую, быть может, менее близкую ему, которую зал настойчиво требует, он не может. Импровизация - это редкий дар, это высокий талант, и далеко не нее нм обладают. Это, казалось бы, ясно как дважды два четыре. Однако история повторяется...

? Полвд, хотелось бы поговорить с вами о наших эстрадных певцах, услышать ваше мнение о них.

? Должен сказать, что с эстрадными певцами дело у нас обстоит не лучшим образом. Ведь подготовка эстрадного певца специфична, она в корне должна отличаться от подготовки, скажем, оперного солиста. У эстрадного певца должна быть линия, стиль и по меньшей мере свой репертуар. К сожалению, у нас в республике я таких певцов из числа молодых почти ие зиаю. Или этот жанр не нужен"В полуторамил-лионном городе Баку пет до сих пор молодежного вокально-инструментального ансамбля - я имею в виду достаточно профессионального.

Понятно, если нет заботы о воспитании молодых талантливых исполнителей, откуда им взяться?

Удивительно, что при такой постановке дела не-скммо талантливых ребят, которые н перспективе могут выйти па союзную аудиторию, у иас все-таки есть - это Джаваиншр Алиев, Заур Нуруллаев. К ним можно прибавить о г силы еще несколько имен. Вот я думаю: сегодня мы гордимся Муслимом

агомаевым, вокальным квартетом "Гая" - они широко известны и у нас в страве и за рубежом, и творческий почерк их, думаю, в комментариях не нуждается. Онн - гордость нашего сегодняшнего дня. Но кто же позаботится о завтрашнем?

? Кто, по-вашему, сейчас относится к лучшим эстрадным исполнителям Союза?

? Очень трудный вопрос. У нас немало замечательных певцов, и тут у каждого, наверное, свое мнение - кому что ближе. Лично мне из лучших советских исполнителей нравятся Иосиф Кобзон, София Ротару и Алла Пугачева. В их исполнении сильны элементы драматургии - то, что лично я очень цеию в эстрадном пении. Хотел бы отметить еще лауреата конкурса "Золотой Орфей" Розу Рымбаеву. Она очень интересно поет, даже удивляешься, откуда у этой хрупкой девушки такой сильный голос, такая проникновенная манера. Среди ансамблей нравится новый состав московских "Самоцветов".,

? Полад, говорят вы работаете над записями вашего отца, народного артиста СССР Бюль-Бюля.

? Да, я принимал участие в работе по реставрации магнитофонных записей отца. Фирма "Мелодия" выпустила альбом стереофонических грам ла нок "Искусство Бюль-Бюля". На этих дисках много народных песен. Я отношусь к ним как к точке отсчета и ие очень, признаюсь, люблю вариации на их темы. Народные песни сами по себе незабываемы. В азербайджанских народных мелодиях столько полета, столько чистоты, столько прекрасного, столько святого духа памяти народной. Всем нам есть что черпать из этого неис якающего источника, и как бедны те, кто проходит мимо.

? Расскажите о ваших последних работах и творческих планах.

? Планы прежние - работать и работать. Написал несколько новых песен, цикл "Мужество" на стихн Николая Добронравова... Обратился к стихам поэта Роберта Рождественского - написал на его стихн три песни-монолога. Работа для меня новая и не вполне обычная. Интересно, что стихн еще прн чтении захватили меня, я почувствовал, что буду писать музыку. Но формы этих стихотворений, их внутренний ритм резко отличаются от привычно песенного. Многие удивлялись, говорили, что на эти стихи песен написать нельзя. Но... монологи написаны, слушатели уже слышали их - я пел их на Центральном- телевидении.

И, конечно, как прежде, продолжаю совместную работу с азербайджанскими поэтами. Написаны песни "Азербайджан", "Журавли", "Я иду с первой встречи" на слова поэта Мастана Алиева. Писал песни на слова Наби Хазри, Джабира Новруза, Фикре-та Годжа и продолжаю сотрудничать с этими поэтами, так что будут и новые песнн.

? Вы ведь написали музыку и для многих фильмов азербайджанской киностудии.

? Да, я напнсал музыку к фильмам режиссера Эльдара Кулиева: "Попутный ветер", "Сердце, сердце". Мне очень нравится, что Кулиев отводит музыке в фильме важнейшую роль. Очень доволен этим сотрудничеством. Написана музыка и к последнему фильму Эльдара "Бухта радости". Фильм, кстати, удостоен Государственной премии Азербайджана. Сейчас пишу музыку к двухсерийному историческому фильму "Бабек".,

? И последний вопрос. Кому вы доверяете исполнение собственных песен"

? По-разному бывает. Конечно, не все свои песни я пою сам - для каждой песни характерен свой рисунок, свой голос, своя исполнительская манера. Я рад, что за исполнение моих песен берутся как известные, так и молодые певцы. Но есть и такие, которые пою сам. Согласитесь, мало кто может лучше композитора прочувствовать до конца то, что он сам написал.

Беседу вел Видади МАМЕДОВ Перевод Александра ГРИЧА

МАРК ИМШЕНЕЦКИИ

ДОНСКИЕ АТОМЩИКИ

Вернешься из командировки - близкие, друзья, коллеги обычно спрашивают: "Где был"?

? На БАМе," отвечаешь, к примеру.

? А-а, на БАМе," понимающе тянет твой собеседник." Понятно, понятно.

Что ему может быть понятно, если БАМ - три тысячи километров с гаком, а он даже не поинтересовался, на каком участке магистрали довелось быть"! Если на одном плече дороги - горы, на другом - болота, если в Нижнеаигарске живут буряты, а н Беркаките - якуты!

Так же было и в этот раз. Встречаюсь с одним.

? Где был" - спрашивает.

? На Атоммаше.

? А-а, ясно, ясно.

" Что тебе ясно"

? Ну, завод грохают такой. Где-то на Дону илн иа Волге...

? В Волгодонске, па берегу Цимлянского водохранилища...

? Во-во, правильно! Видел я фотографии: цехи какие-то необыкновенные строят...

? Уже кое-что построили. И продукцию начали давать. Стапкн работают. И Атоммаш уже не завод, а лропзЕОДственное объединение, завод-ппститут. Тысяч:! in жен р в рабочих: токарн, термисты, сварщики...

? Вот я и говорю, видел на фотографии сварщика. Приподнял он щиток и где-то там, иа верхотуре, улыбается, тыкает куда-то электродом...

? Нет, сварка там ие ручная, а плазменная: И сваривают детальки весом в сто, двести, а то и триста тонн. А цеховые краны могут поднять "д,етальку" и в шестьсот топн...

? Ну?!

? Вот тебе и "ну?!

Только не в этих, конечно, "слоновьих" весах н габаритах дело, а н самом и и о енио техническом оснащении завода. Там работают и монтируются не только первоклассное отечественное оборудование, но и станки нз Италия, Франции, Швеции, Японии, Швейцарии, США. Но "нафаршировать" цехн ультрасовременными станками - это тоже еще полдела. Сложнее другое: накопить людской потенциал, за короткий срок создать нз приехавших со всех концов страны производственный коллектив. Вот почему Атоммаш напоминает сейчас гигантский реактор, только процессы там идут посложнее, чем в атомном. Создаются цепочки устойчивых связей между подразделениями, выпаривают1

На снимке: токарь-карусельщик Владимир Гореликов (слева) и подручный Валерий Гольцов.

Фото В. ТИЛИКИНА.

ся ложные ценности, выпадают в осадок рвачество и халтура. И мало-помалу устанавливается между людьми цепная реакция веры в свой Атоммаш, надежды иа успех работы Атоммаша, любви к делу, которым живет Атоммаш. И кристаллизуется новый коллектив - донские атомщики...

Удивительный самолет ЯК-40: легкий, верткий, а в то же время - отличный плапер. Поэтому н взлетает он чуть не вертикально, а на посадку идет, как кенгуру, большими скачками. Только что а иллюми-ваторе было ослепительное в своей космической пер-возданности солнце, голубовато-фиолетовое небо, как вдруг - скачок вниз, н мы уже под облаками. Туман окутал море рваным одеялом. Одеяло старое, грязно-серого цвета. И лед на море тоже серый. И степь по берегу тоже серая. И чувствуешь себя сиро и одиноко в этой бескрайней, унылой степи, обнявшей скромный бетонный кубнк с надписью "Дэропорт Волгодонск".,

Весна еще только проклюнулась. Сошел снег, па-бухают почкн на тополях, вытянувшихся вдоль дороги, ведущей нз аэропорта. Но нет пока ни листочка, ни зеленой травинки, которые бы расцветили серое, однообразие. Умом, конечно, понимаешь: еще н месяца не. пройдет, как ярким ковром заиграет степь во берегам Цимлянского моря, запестреют разно-цветные треугольники парусов'на воде, наберут желтизны от солнца песчаные отмели. Какое уж уныние, когда кругом такая благодать! А пока... Ну, что тут поделать"! Кажется, что забросила тебя судьба в степную пустыню, где все начинается с колышка, где предстоит тебе жить долгие годы и строить загадочный завод-гигапт "Атоммаш".,..

Автобус бежит все дальше н дальше. Постепенно вропадает ощущение одиночества и уныния. Вот уже дорога пробирается между порядками аккуратненьких краснокирп чных домнков; вот уже мнмо замелькали мощные конструкции плотины Цимлянской ГЭС, рядом слева - гигантские захлопнувшиеся створкн шлюзовых ворот Волго-Донского канала, а справа - вдалеке, на гранитных постаментах шлюза - 15, казаки с шашкамн вздыбили могучих донских жеребцов.

Еще десять минут - и автобус едет городской улицей: пятиэтажные дома, клуб, новое здание автожелезнодорожного вокзала, институт, порт, над причалами которого, как добросовестные ученики, подняли руки многотонные краны.

И снова несколько километров незастроенного пространства, "нейтральная земля", как в шутку говорят здесь, словно нарочно оставленная, чтобы эффектнее почувствовать разницу между старым Цимлянском (Цымла - так называли эту донскую станицу) и новым Волгодонском, городом будущего, таким, как Набережные Челны, Тольятти, Усть-Илнмск. Сейчас, проезжая мимо первых шестна-дцатнэтажек, мнмо внушительно-мраморных стен кафе "Надежда", мимо высоченной трубы ТЭЦ, обгоняя маршрутные троллейбусы, спешащие к проходной первого корпуса, поверить в город будущего не так уж трудно. Но сколько надо было иметь веры в успех, сколько надежды, что "г,ород будет", сколько любви к этой бескрайней степн тогда, в августе ! 975-го, когда бетонировали первую буронабнвную сваю! Илн тогда, в феврале 1976-го, когда сдали под отделку первый дом Нового города. Илн тогда, в апреле 1976-го, когда уложили бетон в первый фундамент под оборудование. Вера, надежда, любовь - на этих трех китах выросли корпуса Атоммаша. Но это лишь начало. Закладывается новый завод, еще бо-

лее крупный по масштабам - "Энсргомаш". Предполагается, что в 1983 году население Волгодонска достигнет полумиллиона человек. Вот тебе и казачья станица Цымла!..

Есть у меня дома памятный сувенир нз города Обнинска. Небольшая шестигранная призма нз органического стекла. Сквозь прозрачные плоскости виде и упрятанный внутрь черный цилиндрик, на торце которого надпись: "Графит реактора первой АЗС". Когда читатели познакомятся с этими строчками, страна как раз будет отмечать юбилей этой новой отрасли энергетики: четверть века назад, 27 июня 1954 года, начала работать первая в мнре АЭС в Обнинске. Ее мощность сегодня представляется смехотворной: 5 тыс. квт. Атоммаш будет выпускать оборудование для АЭС общей мощностью до 8 млн. квт в год.

Сейчас на Атоммаше по-прежнему широко ведутся строительные работы, монтаж оборудования. Но параллельно уже действует н основное производство: к концу 1981 года первый атомный реактор в комплекте должен быть поставлен заказчику. Первоначально завод будет производить оборудование для атомных электростанций с реакторами на тепловых (медленных) нейтронах. Затем - такая конструктивная возможность заложена при проектировании Атоммаша - начнется производство оборудования АЭС с реакторами на быстрых нейтронах. "Быстрые станции" удовлетворят потребность в энергии в любом районе страны и в любом количестве...

Теперь к обнинскому черному цилиндрику графп та я добавил еще одип "атомный" сувенир - фиолетовую спнраль-стружку первого донского реактора. Обработка его деталей началась в корпусе - 1 в бригаде Юрия Ивановича Тихонова 15 августа 1978 года (эта дата - важная веха в исторнн Атоммаша). Я разыскал тех ребят, которые в тот исторический день легким нажатием кнопок и поворотом рычажков привели в действие карусельный станок, начав обработку первой донской "атомной" заготовки.

Володя Гореликов и Валерий Гольцов - экипаж, обслуживающий этот карусельный станок. По возрасту н по квалификации - типичные атоммашевцы. По убеждениям и настроениям - донские атомщики, связавшие свою судьбу с Волгодонском надолго. Скорее всего, навсегда.

Чтобы попасть в корпусный цех, надо миновать проходную первого корпуса, спуститься в подземный переход н долго топать светлым, красиво облицованным коридором, конец которого теряется где-то вдалеке. Пологая лестница выводвт на широкую площадь - иначе не назовешь," обрамленную стендами с показателями, обязательствами и фотографиями передовиков. Первое впечатление, когда ока зываешься на пролете," ощущение своей малости. Ну прямо-такн чувствуешь себя попавшим в страну великанов. Крыша пролета теряется где-то в поднебесье, там же, на гигантской высоте, скользят ярко-оранжевые махнны мостовых кранов с пугающей надписью "Грузоподъемность 250 тн". Станок, на котором работают Гореликов и Гольцов, довольно скромен по габаритам. Правда, когда я подошел, на его рабочем вращающемся столе (это и есть "карусель") "каталась" деталь, напоминающая корпус космического корабля, весом 95 тонп. Неподвижно закрепленные резцы толщиной с йогу снимали с заготовки увесистую стружку не в переносном, а в прямом значении этих слов. Программа была задана, никаких сбоев в работе станка не наблюдалось, поэтому карусельщик и его подручный курили, пристроившись у нижнего пульта. Я попросил ребят рассказать о себе.

ВОЛОДЯ ГОРЕЛИКОВ: - Можно, конечно, н рассказать, если кому это интересно. Тем более, что время терпит. Эта обечайка - в чертежах она называется "Зона патрубков" - будет сгонять вес на нашем станке 72 часа. Трое суток. "Похудеет" на 25 тонн. А ведь ехала к нам издалека, с Ижорско-го завода, из-под Ленинграда. Нет своих заготовок, говорят, закладывается новый завод "Энергомаш", а пока все в копеечку обходится: ведь 25 тонн металла, которые мы перегоним в стружку," это одна перевозка во что станет"! А зачем стружку туда-сюда возить"

ВАЛЕРИЙ ГОЛЬЦОВ: - Чего ты, Володь, все о производстве? Тебя же просили о себе рассказать...

ВОЛОДЯ ГОРЕЛИКОВ: - О себе что ж рассказать" Жнл я в Перми, работал на заводе карусельщиком. Пятый разряд, все вроде нормально. Сыну Витьке уже два с половиной, дочка родилась, Ниной назвали. Атоммаш уже тогда гремел, но как новостройка ударная. Многие пермяки уезжали, но молодежь в основном, двадцатилетние. А мве тогда уже двадцать шесть стукнуло. Крепкая профессия в руках. Хотелось, конечно, мир посмотреть, но куда ж со своим детским садом ехать за приключениями"! Вдруг в конце семьдесят шестого года попадается мне на глаза объявление: "Для работы на гиганте атомного машиностроения требуются квалифицированные рабочие следующих специальностей... Квартира в благоустроенном доме предоставляется в течение шести месяцев..." Пошел я в бюро по трудоустройству, навел все справки. Точно, нужны карусельщики. Пришел домой, говорю жене: "Ну, что, Надюха, где наша не пропадала? Рискнем?? "Давай," говорит." Только сначала один на разведку поезжай. А потом и нас заберешь". Вот так в феврале 1977-го я оказался в Волгодонске. Как сейчас помню, приехал на День Советской Армии, 23 февраля, значит...

ВАЛЕРИЙ ГОЛЬЦОВ: - А мне и советоваться не с кем было. Я, между прочим, холостой. Станочек свой токарный тоже было бросать ие жалко. Подумаешь, "I К62", таких малышей на каждом заводе пруд прудн. Я и до армии на нем работал. А когда послужил в танковых войсках, вернулся в Калугу к своему ?I К62" - тихой лошадкой мой станочек показался. Хотелось чего-нибудь помощней, посолидней. Да и тянуло па новые места, хоть я и калужский сам. Ну, думаю, Циолковский из меня не выйдет, надо попытать счастья в Волгодонске. Теперь не жалею...

ВОЛОДЯ ГОРЕЛИКОВ: - Теперь, конечно, у нас красота. А тогда, в феврале 1977-го, помню, не очень весело было смотреть на наш корпус: стены, правда, уже были, а до крыши еще дело не дошло. Хотя недолго я любовался на родной цех. Как только оформился, сразу же отправили на стажировку в Колпино на Ижорский завод. На целых полгода...

ВАЛЕРИЙ ГОЛЬЦОВ: - Здесь все прошли стажировку, пока цех достраивался. Я, например, шесть месяцев работал на заводе, осваивал карусельный станок.

ВОЛОДЯ ГОРЕЛИКОВ: - Короче говоря, возвращаюсь через полгода, дают комнату в благоустроеп-

и квартире а Новом городе. Вызвал я Надежду с ребятишками...

ВАЛЕРИЙ ГОЛЬЦОВ: Это тебе повезло, другим по полтора года ждать пришлось обещанного жилья...

ВОЛОДЯ ГОРЕЛИКОВ: - Тебе, выходит, тоже по-везло: холостяк, а получил отдельную комнату. Да, нам с тобой во многом повезло. Возьми хоть наш станок - первым иа пролеге смонтирован, первую заготовку для АЭС начали обрабатывать мы с тобой. А может, не в везении тут дело. Ведь мы с тобой, считай, ветераны Атоммаша, хотя н два года всего работаем. Но у нас н счет другой, не Ижора, где рабочие династии свой трудовой стаж не десятками, а сотнями лет мерят. Может, это и смешно, но я себя н впрямь ветераном чувствую. Тогда, вернувшись с Ижорского завода, я несколько месяцев проболтался на разных строительных работах, а в июне прошлого года мы начали монтаж станка. Все тут на нем - от фундаментных болтов до последнего винтнка - опробовано, прощупано своими руками. Итальянцы очень удивились, когда увидели свой станок в сборе. "Такого," говорят," в нашей прак тнке еще не бывало". Наладку мы вели вместе с ними, и 15 августа станок запустили с большой помпой...

ВАЛЕРИЙ ГОЛЬЦОВ: - Наш станок вообще-то предназначен для чистовых операций. Для грубой обдирки заготовок значительно надежнее вот такой, как у наших соседей - с Коломенского завода тяжелых станков. Наш - неженка, зато у него оченп чувствительная индикация, высокую точность обеспечивает. Но, пока еще не все станки смонтированы, приходится н нам снимать по 25 тонн стружки.

ВОЛОДЯ ГОРЕЛИКОВ: - Повезло мне с подручным. Быстро освоился, иной раз меня со станка выгоняет, чтоб самому поработать. Валера всем интересуется, не тратнт свободное время на бесконечные перекуры. Вообще у нас бригада, по-моему, хорошая, даже, может, лучшая на участке. Я как партгрупорг участка могу об этом судить. 42 человека под бригадирством Юрия Ивановича Тихонова. 18 человек - коммунисты, 13 - комсомольцы. Работаем на общий наряд. Не просто, конечно, в однп котел деньги складывать. Зато сама бригада подтягивает отстающих. Подвести бригаду невозможно: контролеров ОТК так не боишься, как осуждения со стороны товарищей. Многие в бригаде учатся. Я и сам оканчиваю второй курс Волгодонского филиала Таганрогского механического техникума. Будущая специальность все та же: обработка металлов резанием. Так что, наверно, Атоммаш - это на всю жизнь. Как говорят ребята, был пермяк, а стал казак...

Замигали сигнальные огнн на пультах станка. Володя стал к нижнему пульту, а подручный поднялся по трапу на мостнк, ухватил левой рукой передвижную коробку дублирующей системы управления. Мне подумалось, что в этот момент они напоминают капитана н рулевого большого океанского корабля, умело н точно выправляющих курс своего судва. И сам Атоммаш словно пришвартовался у причала Волгодонска на берегу Цимлянского моря, сверкая бело-голубой обшивкой своих корпусов. Он так красив и огромен, н не верится, что он надолго задержится у этого причала. Да так оно и есть, ибо это корабль, плывущий в будущее, в XXI век.

АЛЕКСЕЙ ФРОЛОВ, ЮРИЙ КОЗЛОВ

ХРАНИТЕЛИ ОКЕАНА

ЭКСПЕДИЦИЯ ЮНОСТИ

Можно печать наш рассказ о старшем инспекторе "Сахалннрыбвода? Александре Козлове с описания корабля рыбоохраны. Выкрашенный в белый цвет корабль, как айсберг, плавает по океану. На борту красные буквы ?Fish inspection)), на мачте длинный вымпел - треугольник - в центре две изогнувшихся рыбы образуют кольцо. Удивительно красивым кажется корабль со стороны, особенно на рассвете, когда солнце перекрашивает его в розовый цвет, и рыбы на вымпеле волнуются и трепещут, словно хотят спрыгнуть в воду. Сами названия кораблей рыбоохраны как бы передают нх родство с живой стихией океана: "Лотелла", "Афалина".,..

Можно начать с описания проверки иностранного судна, когда на мачте корабля рыбоохраны поднимается спецснгиал, а на воду спускается катер, в который сходят инспектор и матросы. По высоким волнам бежит катер. Становится бок о бок с судном. Вверх по хлипкому трапу карабкается инспектор на чужую палубу, а матросы бросают ему с катера портфель, где инспекторские документы.

Можно начать с описания процедуры проверки, когда инспектор сначала внимательно изучает документы на право ловли рыбы в нашей двухсотмильной зоне, потом снимает данные промыслового журнала, а потом спускается в трюм - смотреть рыбу и орудия лова.

" Часто они нарушают правила" - спросили мы как-то у Александра Козлова.

? Бывает," ответил он.

? Высаживаешься на корабль, сразу это чувствуешь"

? Бывает, чувствую. По лицам угадываю... На жаргоне своем говорить начинают, думают, я не понимаю...

? А как на чистую воду выводишь"

? Это - дело долгое. Иногда целый день на их судие проведешь... Вопросы, вопросы бесконечные. "Сколько времени идете таким-то курсом?? Отвечает. Говорю: "Распишитесь, пожалуйста, под своим ответом". Быстрее, быстрее спрашиваю. Если человек правду отвечает, ничего страшного, а если обманывает, все равно запутается. Потом енжу, анализирую ответы, противоречия ищу... И нахожу в конце концов. Только так можно добиться слов: "Да, я нарушил рыболовную конвенцию. Готов заплатить штраф..."

? Значит, чтобы быть инспектором, надо не только досконально знать законы, владеть иностранными языками, но и быть психологом, уметь логически мыслить...

? Надо быть еще и дипломатом, и гидрологом, и метеорологом, знать конструкцию наших и иностранных рыболовных кораблей, знать прибрежные и морские районы - где какое дно, где какая рыба, хорошо переносить качку... Что еще" - Он улыбнулся." Наверняка половину забыл... Вот таким должен быть идеальный инспектор! - И тут же добавил: - Но я, естественно, таковым не являюсь...

Александру Козлову - двадцать четыре года. В "Са-халннрыбвод" пришел в августе 1976-го, сразу после окончания Дальневосточного университета. Владивосток считает своим родным городом. Говорить о нем может долго. Мы тоже недавно из Владивостока...

Владивосток... В центре дома друг на друга непохожи. Особняки на сопках, деревья, деревья вокруг.

Идешь но главной улице - с одной стороны океан, корабли, краны портовые, а с другой - дома расступаются, между ними узкие переулки, вверх на сопки стремящиеся... Мы жили в гостинице с окнами на океан . и слышали прощальные гудкн пароходов... А какие, рассветы во Владивостоке! Словно розовые лепестки слетают с неба на океан и на город, и сразу становится светло. Солнце - сияющий воздушный шар - взлетает в небо, а океан расцветает парусами яхт. Летом много яхт плавает в океане. Белые, желтые, голубые треугольникн-паруса, подхваченные ветром, устремляются к горизонту...

? Все время мечтаю летом в отпуск пойти, но пока не получается," вздыхает Александр." И не получится. Лето для нас, инспекторов, самая напряжен-пая пора... С мая по сентябрь в море...

Мы н вели с ним эти разговоры в море на борту СРТМ "Сеймчап", арендованного "Сахалннрыбво-дом" как раз на летнее время. Нам очень хотелось попасть на "истинный", белоснежный рыбоохраннын корабль, вроде "Афалины", но, к сожалению, все белоснежные уже давным-давно патрулировали в двухсотмнльнон зоне.

? Ничего, ничего," утешнл нас перед дорогой начальник "Сахалинрыбвода? Юрий Васильевич Ла-pncEOj," корабль, может, и не самый лучший, зато инспектор надежный!

"Сеймчан"качался на волнах, гудели двигатели, унося корабль от Сахалина в пролив Екатерины между островами Итуруп и Кунашнр. Синей ниточкой тянулся за кораблем остров, но вскоре оборвалась нитка - вода, солнце и небо заполнили все видимое пространство.

Мы стояли на палубе, вглядываясь в темнеющий горизонт, вспоминая дни, проведенные на Сахалине. Впечатлепий было много...

Прилетели вечером. Два с половиной часа Летели нз Владивостока навстречу садящемуся солнцу. Сначала внизу были синие океанские волны, потом неожиданно скалистый берег возник в белых кружевах прибоя, и такие же синие волны, только каменные с зелеными лесистыми гребиямн, побежали под самолетом. В стеклянных дымчатых сумерках летел самолет.

Первые яркие звезды загорались то справа, то слева. Самолет приветствовал нх мигающими сигналами на крыльях. Уже можно было рассмотреть внизу контуры города. Словно передавая какой-то тревожный сигнал, горели вокруг газовые факелы. И вот, наконец, посадочная полоса в оправе синих огнен несется за самолетом...

Встречал Геннадий Иванович Саенко - начальник отдела охраны международных вод "Сахалинрыбвода". (В этом отделе, кстати, работает н Александр Козлов.) Энергично пожал руки, потом, несмотря нв протесты, взвалнл на плечи наши рюкзаки, забросил в "уазик". Поехали...

У Геннадия Саенко фигура боксера-тяжеловеса. И прическа под. стать - короткий ежик. Широкие плечи, плотная шея. Когда хочет повернуться к собеседнику, поворачивается всем корпусом.

О погоде говорим. Погода на Сахалине - тема всегда актуальная.

? Хорошо, что самолет вовремя прилетел," сказал Геннадий Иванович." Задержись рейс из-за погоды хотя бы на час, не встретил бы я вас.

". А что такое?

? Как что" Красная рыба на нерест пошла! Работы сейчас выше головы! Вот довезу вас до гостиницы н сразу в Порснайсж поеду. На ночь глядя. Там браконьеров поймали. Разбираться буду...

? Когда верцетесь"

? Не знаю..." Он задумчиво посмотрел на дорогу. Темнело стремительно. Тени деревьев мелькали. Словно руками, расталкивал лучамн фар "уазик" темноту." Постараюсь побыстрее. Может, вместе с вами н с Козловым в море пойду... Соскучился... Раньше, когда инспектором простым был, все время думал: когда же на берег? А стал начальником, думаю: когда же в морс? Пойдем в море, поближе познакомимся...

Но нам так н не удалось поближе познакомиться с Геннадием Саенко. Дело в Поронайске оказалось сложным, ему пришлось задержаться. В море ушли без него...

? Кстати, во многом благодаря Саенко," уже на "Сеймчане" рассказал нам Саша Козлов,? я стал рыбинспектором. Сами посудите: учится человек на Восточном факультете, изучает японскую филологию. Курсовые пишет по творчеству японских писателей Нацумэ Сосэкн н Акутагавы Рюноскэ. С чего бы ему становиться рыбинспектором?

? А как получилось"

? Каждое лето у нас практика. В одну практику я матросом ходил на теплоходе "Байкал" нз Владивостока через Японию в Гонконг н обратно. Впечатлений много было, но устал страшно. Не так легко, оказывается, матросом быть.. Hp н польза, естественно, немалая. Теперь матросская наука мие известна... Случалось потом с рыбаками на промысел ходить, сразу два дела делал. И как ловят, следил н обязанности матросские выполнял... Но не об этом речь. В следующую практику попал в "Сахалинрыб-вод", плавал при инспекторе Геннадии Саенко переводчиком. Как-то мы с ним сразу общий язык нашли, сработались. Происшествия случались. Несколько раз рыболовные шхуны от нас в бега пускались. Мы их догоняем, на ходу высаживаемся. Никто, конечно, на шхунах нам не рад... Как-то только выпрыгнули, с дубиной на-нас капитан бросается. А я о их трап руку себе разбил. Кровь льется, капитан с дубиной летит, спасибо, Геннадий его перехватил... А'в другой раз тоже на ходу высаживались, я прыгнул на палубу, а Геннадий в воду упал... Смотрю, корабли бортами стукнулись, все, думаю, пропал Геннадий Иванович, но тоже обошлось... Он нырнул, над головой у него борта сошлись, еле успелн его потом вытащить... ,

? Значит, понравилось тебе вот так рисковать"

? Не в этом дело. Не каждый ведь день в такие ситуации попадаешь. Во-первых, я крепко подружился с Геннадием, а во-вторых, почувствовал значимость работы инспектора. Серьезность, ответственность, еелн угодно - даже государственность... Это - настоящее мужское дело. Не то что сидеть в библиотеке, иероглифы разбирать... Как вернулся с практики домой, понял, не получится нз меня кабинетного работника. Все время море снится... Когда прощались, Геннадий.сказал: "Закончишь университет, приходи работать в "Сахалинрыбвод".,.. Будешь инспектором, и что самое ценное - переводчик тебе не нужен!? Вот так... И сейчас," продолжил Саша," когда попадаю в трудное положение, всегда вспоминаю, как действовал в подобной ситуации Саенко... Я у него многому научился...

И еще один случай, связанный с Саенко, рассказал нам Саша Козлов. Зимой, плавая иа "Лотелле",

Саенко увидел в бинокль, как браконьеры убнвают лежащего на льду калана. Он выстрелил в воздух из пистолета, а потом встал на лыжи и пошел в ту сторону по битому льду. Его отговаривали: утонешь, мол, а калана все равно не спасешь... Но он пошел, поднял раненого калана н принес его на "Лотеллу". Калана отпоили молоком, вылечили, а потом отпустили...

? Я не понимаю," говорил нам Саша," как можно убить калана? Это самый доверчивый зверь нз всех, каких я видел. К нему можно подплыть на лодке, он даже не пошевелится... Голову только повернет, посмотрит: дескать, чего тебе надо" Охота на них запрещена, н все равно..." Обычно добродушное Сашино лицо в такие минуты делалось мрачным. Даже очки начинали сверкать более решительно." Сейчас много делается, чтобы нх сберечь.

...Совсем стемнело. Ветерок подул. Легкий ветерок, однако сразу расхотелось стоять на палубе. Вернулись в каюту...

Ночью слышится тихий плеск воды. Н" разобрать, то ли в океане вода плещется, то ли на полу в каюте.

Фосфоресцирует океан, зеленоватые бликн из глубины поднимаются. А с неба серебряный лунный свет, как нз ковша, льется...

...На следующий же день, как прилетели в Южно-Сахалинск, отправились в "Сахалинрыбвод". Встре-гилнсь с начальником - Юрнем Васильевичем Ларионовым.

Сидим в его небольшом кабинете. Время от време-нв Юрий Васильевич звонит по телефону. Интересный называет позывной - "Лосось". На рыбоводный завод звонит, где этот самый лосось стараниями человека в искусственных условиях вылупляется нз нкрннок. Но пока дозвониться не может...

? Задач у нашей организации много," рассказывает Ларионов между делом." Рыбокомбинаты Сахалинской области - крупнейшие в стране поставщики консервов. Один Шикотан чего стоит! Огромнейший рыболовный флот ведет промысел. Шесть комбинатов - более ста миллионов банок консервов в год! Мы же следим за тем, чтобы ловля рыбы велась правильно, чтобы не происходило загрязнения окружающей среды. Десятого декабря тысяча девятьсот семьдесят шестого года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР "Овременных мерах по сохранению жнвых ресурсов и регулированию рыболовства в морских районах, прилегающих к побережью СССР". С той поры наши инспектора начали патрулировать в двухсотмнльной зоне. Рыбы в океане все меньше остается, рыболовное оборудование все улучшается и улучшается. А сколько иностранных судов по разрешительным билетам в нашей двухсотмильной зоне ловит! Следим, чтобы не ловили маломерную рыбу, чтобы не трогали запретные объекты континентального шельфа, то есть то, что на дне жнвет или растет," крабы, моллюски, водо-рослн. Чтобы рыболовные суда не заходили в запретные зовы - места обитания каланов, котиков, сивучей. Нельзя там судам находиться. Глубина небольшая, зверюшки ныряют, что будет, если рыбаки тралить начнут" Паника, подавят зверюшки друг друга... И, что главное, они совсем не переносят в воде нефтепродуктов... Ну и еще в нашем ведении рыбоводные заводы. В Калинино, недалеко отсюда, одни, куда я сейчас звоню. Дозвонюсь, сразу поедем туда...

...Утром мы находились много восточнее Сахалина. Почти в самом оживленном районе промысла. Острова возникли па горизонте. Каланов должны мы были вскоре увидеть, красную рыбу, идущую- на ие-рест, курильских медведей, охочих до рыбки, могучих сивучей и нерп, на свой маиер инспектирующих сети траулеров и сейнеров. Рано-рано проснулись в первое утро плавания. Еще солице нежилось в океанских водах, еще чайки не прокричали бодрыми утренними голосами, еще сивуч не сбросил в холодную воду длинное свое тело с нагретого камня... Однако инспектор Александр Козлов был уже на палубе. Он смотрел в бинокль на темные пятна на горизонте, которые при известной фантазии можно было принять за силуэты кораблей.

? Наши ловят," сказал Саша, протягивая бинокль. Мы по очереди смотрели в бинокль, однако ничего разобрать ие смогли.

? Ты что, корабли по силуэтам угадываешь" Он пожал плечами.

? Само по себе получается... Вон МРС - малый рыболовный сейнер, два СРТ - средних рыболовных траулера, два БМРТ - больших морозильных рыболовных траулера, их рыбаки "бармалеями" называют...

? Наши суда тоже всегда проверяешь"

? Иногда даже штрафую... Помню, оштрафовал раз одну МРСку - опи там маломерную рыбу ловили... "Что вы делаете" - кричу им." Мальков, ловите" Через десять лет вам вообще ловить нечего будет!? А они жаловаться иа меня - дескать, мы повышенные обязательства взяли, план квартальный в семнадцать дней выполняем, а инспектор нам работать мешает... Не понимают люди, что по отношению к живой природе только одно обязательство может у них быть - охранять ее, бережно к ней относиться! - Саша огорченно махнул рукой.

Тем временем "Сеймчан"совсем близко подошел к рыболовным кораблям, и Саша велел спускать на воду бот...

...Ларионов наконец дозвонился до Калининского рыбоводного завода.

Через полчаса сели в серую сахалннрыбводскую "Волгу" и поехали в Калиииио. Солице светило, в небе ни облачка. Хотели в одних рубашках ехать, но Ларионов уговорил взять с собой плащи. "Погода здесь моментально меняется..." Взяли плащи. Ларионов оказался прав. Через несколько часов плащи нам очень пригодились...

Дорога в Калинино пересекает несколько перевалов. Вокруг дороги буйная зелень. По спирали вверх закручивается шоссе, на самую вершину перевала. Не больно высока вершина, но почему-то в тумане. Белая кисея шевелится в ложбинках и под йогами. Холодно на вершине перевала, словно где-нибудь иа Памире.

Потом вниз идет шоссе, п снова солице светит, снова тепло. Но вскоре опять вверх, на второй перевал.

Когда спускались со второю перевала, дождь неожиданно хлынул. В сплошном потоке воды "плыла" машина. "Дворники" с трудом "р,азгребали" воду на ветровом стекле. Город Холмск миновали. По колено в воде стоял Холмск. Вдоль океанского побережья тянулась теперь дорога. С другой стороны могучие склоны.

Узенькая железная дорога тоже к побережью прижимается. А дождь все сильнее. Грязные ручьи со склонов размывают насыпь. Оголенные

5. "Юность" 6.

65 рельсы сиротливо выглядывают из воды. Везде трудятся ремонтные бригады в оранжевых куртках. Подправляют насыпь.

? Как бы не застрять в Калииино," сказал озабоченно Ларионов," дорогу размоет, не проедем обратно... Такая вот жизнь на нашем острове. Ничего не знаешь наперед... Дожди, снега, циклоны, антициклоны, тайфуны...

А вот и поворот на Калиииио Рыбоводный завод показался. Домики, питомники... Кругом сады, сады. Вокруг сопки. Головы в тумане, словно в белых папахах.

? Здравствуйте! Приехали наконец-то." Вышел нам навстречу директор завода Тимофей Тимофеевич Кочетков. Вид у него домашний - меховая безрукавка, шаровары в сапоги заправлены. Чувствуется, что здесь его дом. Не только усадьба, на крыльце которой он в данный момент стоит, но н весь рыбоводный завод, к которому он относится, судя по всему, с большим тщанием, нежели к собственной усадьбе. Иначе, как объяснишь повсеместную ухоженность, чистоту, аккуратность"

? А я уж думал, не доберетесь," сказал Тимофей Тимофеевич." Только сейчас ЗВОНИЛИ, сказали, селевая лавина дорогу намертво перекрыла. Дня два, говорят, раскапывать будут...

Во время осмотра рыболовных судов мы убедились в исключительной добросовестности, с которой инспектор Александр Козлов делает свое дело. Не было угла на судне, куда бы он не заглянул. Все капитаны его знали, вели себя сдержанно. Не спорили, когда ои велел в трюмах передвигать ящнкн или приподнимать трал, чтобы заглянуть в нижние ячейки - нет лн там остатков водорослей. Если есть водоросли, значит, грал тащилн по дну, а это - нарушение. Оголять дно океана, как объяснил нам Саша, равносильно тому, что сдирать кожу с человека.

Качка началась. На каждом корабле находились минимум по полчаса. А кораблей много. Рыбу минтай ловят и розового пучеглазого морского окуня. До самого горизонта вытянулась цепочка кораблей. Наших, японских... Скрипят, скрипят лебедки. Ползут, ползут на палубы тралы. Вокруг рыбаки в сверкающих резиновых костюмах, в касках, похожих на шахтерские. Бьется рыба, нерпы шныряют вокруг, а в небе чайки, словно вспороли огромную пуховую подушку...

" Чем отличаются японские корабли от наших" - объяснял Саша, пока плыли иа боте от одного корабля к друюму, распугивая спящих на воде сытых чаек." У японцев, ч го греха таить, оборудование лучше. Но у них на корабле иге одной цели подчи-веио - поймать как можно больше рыбы. А о том, как люди во время плавания живут, в каких условиях," никому дела нет. Каю тки у них, как ящики, только спать там и можно... И то ноги высовываются. Едят в трюмах, прямо в рабочей одежде. И вся энергия на судне у них от главного двигателя, вспомогательных двигателей нет. Вечно он тарахтит, корабль трясется. Я, когда в рубке иероглифы пишу, всегда йогой в переборку упираюсь, а то писать невозможно... Намо1аюсь иногда по их кораблям, иа наш попаду, прямо душой и телом отдыхаю... Можно хоть в каюте нормальной посидеть, в столовой чаю попить... Просторнее на наших кораблях. Люди людьми себя ощущают, а не приводными ремиями к тралу...

Ближе к вечеру мы почувствовали себя совершенно разбитыми от качки, от бесконечных прыжков с катера на трапы кораблей, с кораблей обратно на катер. Ногн гудели... Волны в глазах рябили...

Совсем поздно возвращались на "Сеимчан" - ho черной воде под яркими звездами. Иное здесь расположение звезд, не найтн знакомых рисунков...

? Сегодня была работа..." Саша откинулся на корму. Из темноты звучит его голос. Позади освещенные палубы кораблей. Промысел н ночью не прекращается." А случается, неделю по морю шастаешь - никого не встретишь... Словно вымерли...

? Ну н чем тогда занимаешься?

" Читаю...

? Японских писателей"

? Не только. Хотя японских тоже. Акутагаву люблю. Особенно рассказы из средневековой ЖИЗНИ... ОНИ много дают для понимания психологии простого японца... Ведь рыбаки в большинстве своем" люди простые... Недавно мве одни рыбак комплимент сделал: дескать, говоришь, инспектор, ва нашем северном хоккайдском дналекте... Раньше я по-другому говорил...

? Почему по-другому?

? Ну, в университете ведь учился правильному, литературному японскому. А потом все время с одними рыбаками общался. А они на Хоккайдо живут. Значит, и я, как они, говорить стал...

? Все равно ведь на пользу делу.

? Конечно. Уже не сделает вид, будто не понимает, что я говорю, что я хочу от него...

...Ночью проснулись от тарахтения катера. Инспектор Александр Козлов продолжал работать...

Комментарии:

Добавить комментарий