Журнал "Юность" № 1 1979 | Часть I

Лауреаты шунщрса "Зелаитмшжа *

Жюри конкурса "Зеленого листка" под председательством главного редактора журнала ?Юность" Б. Н. ПОЛЕВОГО рассмотрело опубликованные в 1978 году произведения молодых авторов в области прозы, поэзии, публицистики, графики и присудило:

первую премию"ЕЛЕНЕ МАТВЕЕВОЙ за повесть "Черновой вариант" в - 1,

вторые премии - ЛЕОНИДУ САПОЖНИКОВУ и ГЕОРГИЮ СТЕПАНИДИНУ за приключенческую повесть "Цепь" в Л5Л& 8, 9, ЕВГЕНИЮ ЧЕПУРНЫХ за цикл стихов в Л5 /,

третьи премии ?

АНДРЕЮ САЛЬНИКОВУ за оформление обложек "М 4, В, 6, 10, 11, ВЛАДИМИРУ ПАПЕРНОМУ за очерк "Как я был дизайнером" в - 1.

Еще одну третью премию поделили АНДРЕЙ ЯХОНТОВ за повесть "Плюс - минус десять дней" в - 1 и МИХАИЛ КРАСНОЩЕКОВ за очерк "Тропою БАМа" в - 1

Лауреаты "Зеленого листка" награждаются почетными дипломами и памятными значками.

Редакция ?Юности" поздравляет своих лауреатов.

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЕЖЕМЕСЯЧНИК СОЮЗА - ПИСАТЕЛЕЙ СССР

ЖУРНАЛ ОСНОВАН В 1955 ГОДУ

ИЗДАТЕЛЬСТВО .ПРАВДА" МОСКВА

январь (284)

Этот номер

?Юность"

по традиции

посвящает

творческим

дебютам

молодых

Главный редактор Б. Н. ПОЛЕВОЙ

Редакционная коллегия:

A. Г. АЛЕКСИН

B. И. АМЛИНСКИЙ Б. Л. ВАСИЛЬЕВ

B. Н. ГОРЯЕВ

А. Д. ДЕМЕНТЬЕВ

(зам. главного редактора)

Л. А. ЖЕЛЕЗНОВ

К. В. КОВАЛЬДЖИ

К. Ш. КУЛИЕВ

Г. А. МЕДЫНСКИЙ

C. Н. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ

A. С. ПЬЯНОВ (ответственный секретарь)

B. А. ТИТОВ

ДДРЕС РЕДАКЦИИ: 101524, гса МОСНВА,

УЛИЦА ГОРЬКОГО,

? 32/1

Ф

ТЕЛЕФОН РЕДАНЦИИ: 251 32 63

20-летие

Кубинской

революции

ФИДЕЛЬ КАСТРО

ПИСЬМА

Фидель Кастро (в центре) и его друзья

в тот майский день 1955 года, когда кровавый диктатор Батиста вынужден был освободить их из тюрьмы.

РЕВОЛЮЦИОНЕРА

© Издательство "Правда". ?Юность". 1979 г.

5277

Впервый день наступившего года все прогрессивное человечество отметило двадцатилетие Кубинсной революции. Эта революция занимает особое место в истории. Она привела н созданию первого социалистического государства в западном полушарии. Кубинский народ совершил революцию и отстоял ее завоевания, невзирая на противостояние самой мощной империалистической державы, расположенной всего в SO милях от берегов Кубы. Начало Кубинской революции было положено на рассвете 26 июля 1953 года штурмом казармы Монкада, предпринятым боевым отрядом революционной молодежи. Молодежь была в первых рядах тех, кто самоотверженно сражался в партизанских отрядах против войск диктатуры в горах Сьерра-Маэстра, вел полную опасностей подпольную работу в городах и селах, участвовал в забастовках, демонстрациях, митингах. Легендарным руководителем революции стал Фидель Кастро, ноторому во время штурма Мон-кады было всего 26 лет.

Удивителен и необычен жизненный путь этого человека. Родился он 13 августа 1926 года в семье разбогатевшего нубинсиого землевладельца (дед Фиделя по отцовской линии был бедным крестьянином в испанской провинции Галисия, а мать происходила из бедной крестьянской семьи на Кубе), учился в частных католических школах, в 1950 году" окончил Гаванский университет, получив днплом доктора права.

В студенческие годы Ф. Кастро, мировоззрение ио-торого формировалось под влиянием революционно-демократических, антиимпериалистических идей национального героя Кубы Хосе Марти, вступил в мелкобуржуазную "Партию кубинского народа". Эта массовая партия называлась еще партией "ортодоксов", потому что провозглашала себя наследницей заветов Хосе Марти. Ее лидер Эдуардо Чибас, пользовавшийся большой популярностью в стране, вел резную ири-тииу коррумпированного антинародного правительства так называемой партии "аутентиков" и в знак протеста против злоупотреблений правительства покончил с собой в 19Ы году. Уже будучи членом партии "ортодоксов", Ф. Кастро знакомится с произведениями классиков марксизма-ленинизма и стаиовитсл убежденным сторонником научного социализма. Однако, исходя из конкретных нубиисних условий, он продолжал оставаться в рядах партии "ортодоксов".,

Дело в том. что Народно-социалистической (коммунистической) партии Кубы приходилось действовать в крайне трудных условиях. Она проделала огромную работу по распространению марксизма-ленинизма, дала кубинсиим трудящимся вдохновляющий пример самоотверженности в борьбе за народные интересы. В результате марксистско-ленинские идеи смогли превратиться в притягательное и бесспорное учение для mhoi их революционных борцов Кубы. Однако именно в силу того, что этот организованный марксистско-ленинский авангард представлял наибольшую опасность для правящих классов страны и американского империализма, державшего Кубу в полуколониальной зависимости, они непрестанно вели против него фронтальное наступление, используя все средства - от самых жестких репрессий до пропагандистской обработки широких масс, чтобы представить коммунистов как ?чужеродную силу", как опасных "агентов иностранной державы" и т. п. Это подрывало связи коммунистов с народом. Несмотря на то, что партия была активным отрядом Демократического движения, она объективно на том этапе борьбы не имела возможности эффеитнвио воздействовать на развитие социально-политической обстановки в стране.

В такой обстановке Ф. Кастро решил нанести удар по классовым противникам социализма "с фланга". Он полагал, что с помощью революционной программы, которая могла найти поддержку среди рядовых членов партии "ортодоксов", не говоря прямо о коммунизме, можно было повести за собой широкие

12 июня 1954 г.

О себе могу сказать, что мое одиночество прекращается лишь тогда, когда в маленьком похоронном бюро, расположенном напротив моей камеры, кладут какого-либо умершего заключенного из тех, что нередко бывают таинственно повешены или. странным образом убиты - люди, чье здоровье было подорвано избиениями и пытками. Но я не могу их видеть, потому что как раз напротив единственного входа в мою камеру недвижимо высится шестифутовая ширма, специально рассчитанная на то. чтобы не позволить мне видеть ни одного человеческого существа, ни живого, ни мертвого. Это было бы слишком великодушно - дать мне возможность побыть в обществе трупа!

Июнь 1954 г.

По-прежнему меня держат в изоляции от ос-тчльных тоьарлцей. Это, несомненно, вызвано стремлением помешать духовной подготовке юношей, в которых I.HU видят своих самых непримиримых завтрашних противников. Нам запрещено даже обмениваться книгами. В остальном мне стало лучше. Сюда перевели РауляМою камеру (ты ее видела в "Боэмии") соединили с другим помещением, в четыре раза большим, и с просторным двором, который открыт с 7 утра до 9 с половиной вечера. Уборка производится тюремным персоналом, мы спим без света, для нас не устраивают перекличек и не выстраивают в течение дня. мы встаем, когда захотим. Всех этих поблажек я. конечно, не просил... Но я, однако, не знаю, сколько еще мы будем пребывать в этом

' Рауль Кастро - брат Фидели Кастро, также уча-ствововшии в штурме казармы Монкада.

"р,аю". Выборы вызовут огромное несогласие и недовольство. Режим будет вынужден объявить амнистию, чтобы ослабить напряженность в стране. Вопрос о политических заключенных до сего времени, к сожалению, бессовестным образом забытых, сам по себе становится в повестку дня. Велик контраст между тем, что представляют политики, и тем, что представляем мы. Наш час приближается. Раньше нас была горстка, теперь мы должны слиться с народом... Тактика станет другой. Те, кто видит в нас всего лишь группу, постыдно ошибутся. Ни мировоззрение, ни тактика изолированной группы никогда не будут нас характеризовать. Теперь я смогу, кроме того, душой и телом отдаться своему делу. Вся моя энергия и все мое время принадлежат ему. Я начну новую жизнь. Я намерен преодолевать все препятствия и провести все необходимые бои. Главное, что я, как никогда, ясно вижу наш путь и нашу цель. Я не теряю времени в тюрьме: учусь, наблюдаю, анализирую, строю планы, воспитываю людей. Мне известно, где находится все лучшее на Кубе и как найти его. Начиная, я был один, теперь нас много...

19 июня 1954 г.

...Невозможно требовать, чтобы критерии разных людей всегда полностью совпадали. Мы, восемь товарищей, которые организовали выступление 26 июля, не всегда думали совершенно идентично, но в то время у нас была возможность собираться и обсуждать все вопросы, чтобы достигнуть полного согласия. Мы, Абель2, Рауль и я, всегда находили решение для всех самых секрет-

Абель Сантамария Куадрадо - ближайший сподвижник Фиделя Кастро, зверски замученный бати стовскими палачами после штурма казармы Монкада.

массы и завоевать власть. Само развитие революционной борьбы должно было помочь более быстрому вызреванию классового самосознания трудящихся и переходу всех здоровых сил нации на позиции социализма.

Дальнейшее развитие событий подтвердило правоту стратегической линии Ф. Кастро. Вначале он предполагал действовать мирными средствами, с использованием парламента, однако государственный переворот, совершенный нубинской военщиной 10 марта 1S52 года, и установление террористической диктатуры ие оставили другой возможности, кроме вооруженной борьбы. И Ф. Кастро смело встал на этот путь.

Руководители "конституционных" буржуазных партий, включая и свергнутых переворотом "аутеи-тиков" и "ортодоксов", не хотели, да и ие могли вести борьбу против диктатуры с опорой на массовое движение. Они искали компромиссных решений и добивались благосклонности Вашингтона, который, собственно, и поставил Батисту у власти. Это было причиной глубокого нризиса этих партий, раскола и шатаний в их рядах.

Подлинным центром притяжения для многих решительных противников диктатуры, особенно из числа молодежи, в первую очередь "ортодоксов", стала революционная организация, которую начал создавать Ф. Кастро для подготовки вооруженного восстания. Это восстание, по мысли Ф. Кастро, с самого начала должно было быть тесно связано с социальной и массовой борьбой. Она рассматривалось как средство поднять народ на всеобщую революционную стачку и начать массовое движение против диктатуры, ориентированное не просто иа ее ликвидацию, но и на проведение коренной перестройки экономической и социальной жизни Кубы.

Штурм казармы Монкада, несмотря иа беспримерный героизм и мужество его участников, закончился поражением. Фидель Кастро и ого оставшиеся в живых соратники были пригогорены и длительным срокам тюремного заключения.

На судебном процессе Ф. Кастро выступил с яркой политической речью. Он разоблачил преступления диктатуры и изложил программу возглавленного им движения. В программе выдвигались такие цели, как свержение диктаторского режима, обеспечение суверенитета и независимости страны, уничтожение крупного помещичьего землевладения и передача земли крестьянам, проведение индустриализации, ликвидация полуколониальной зависимости от иностранных монополий, искоренение безработицы, расширение реальных демократических праз народа, и т. д.

Нелегально распрсстраненная под названием "История меня оправдает" речь Ф. Кастро сыграла важную роль в мобилизации масс на борьбу против диктатуры. По существу, ока превратилась в программный документ народно-демократического, антиимпериалистического, аграрного этапа Кубинской революции.

Трагический исход попытки организовать вооруженное восстание и тюремное заключение не сломили мужества Ф. Кастро. Лишенный свободы, не понятый и осуждаемый даже многими прогрессивными деятелями, он не утратил революционного оптимизма и настойчиво обдумывал пути продолжения борьбы против диктатуры. "Я не теряю времени в тюрьме," говорилось в одном из его писем на волю в июне 1S54 года,"учусь, наблюдаю, анализирую, разрабатываю планы, формирую кадры".,

Тюремное заключение было использовано Фиделем Кастро для углубленного изучения революционной теории. В письмах своим близким он среди книг, нал которыми работал, называет, в частности, труды К. Маркса - "Капитал" ("пять огромных томов п вопросам экономики, исследованным и изложенным с величайшей научной силой"), "Гражданская войт со Франции" и "18 брюмера Луи Бонапарта". Послед-

ных и важных вопросов. Хотя это и может показаться неправдой, но мы с Абелем не всегда думали одинаково и, несмотря на это, занимали совсем идентичные позиции. Нередко у меня возникали идеи, которые, как я заранее знал, Абель с самого начала не принял бы, но я был уверен, что в конце концов он согласится, выслушав объяснение моей точки зрения, потому что, будучи новичком в борьбе, он тем не менее обладал необычайно развитыми интуицией и умом. Я всегда верил в эти его качества, когда должен был принимать решения, не имея времени на то, чтобы предварительно обсудить их.

Новая обстановка сегодня не позволяет нам обсуждать, как раньше, все вопросы, но у нас есть намеченная линия, которой мы должны придерживаться. В Сантьяго-де-Куба я сказал вам, что вы заслужили место в руководстве движением. Я констатировал это сразу, как только встретился с остальными моими товарищами-заключенными, и мы официально утвердили это решение. Мы рассмотрели также вопрос о том, что руководство движением должно размещаться здесь, на острове Пинос, где находятся большинство руководивших борьбой и самоотверженные товарищи, которые добровольно избрали судьбу заключенных. Посему любое решение по важным вопросам должно приниматься здесь. Вы, как члены этого руководства и ответственные за работу на воле, должны скрупулезно выполнять принимаемые здесь решения, и вам нужно делать это с усердием и дисциплинированностью, к которым обязывают долг и ответственность, соответствующие занимаемым вами постам.

Известно, что я всегда был строг в этих вопросах, и именно в таком духе я хочу поговорить с вами сегодня.

Стремление к соглашению с "аутентиками" является опасным идеологическим уклоном. Если мы не сделали этого раньше, по сентаво собирая милостыню и идя на тысячи Жертв, чтобы приобрести оружие, тогда как им некуда было девать миллионы, поскольку мы считали, что у них нет способностей, моральной силы и идеологии, чтобы руководить революцией, то как же мы можем пойти на это сегодня, перешагивая через трупы и кровь тех, кто отдал свою жизнь за светлые идеалы".,.

Революция - это не возвращение к власти людей, которые морально и исторически ликвидированы, которые целиком и полностью повинны в нынешней ситуации. Хорошо запомните, что возможность нашей победы зиждется на уверенности в том, что народ окажет поддержку усилиям честных людей, с первых шагов выдвинувших революционные законы, поддержку, на которую не могут рассчитывать те, кто его обманул и предал.

Я хочу предупредить вас. чтобы вы не поддавались некоторым впечатлениям. Это очень важно. У Аурелиано1 сейчас нет даже самой отдаленной возможности организовать восстание - пи у Аурелиано, ни у кого другого. Тот, кто говорит обратное, беззастенчиво лжет, а обмануть можно кого угодно, но только не пас. Посему "Движение" не может связываться ни с кем, не может уделять внимания никакой повстанческой комедии, и любое решение на сей счет должно быть предварительно одобрено нами здесь. Нужна очень большая осторожность в отношении интриганов, политиканов и тех, кто играет в революцию!..

Наша задача состоит сейчас - и я хочу, чтобы вы хорошо поняли это," не в организации революционных ячеек, чтобы иметь в своем распоряжении большее или меньшее количество людей. Это было бы пагубной ошибкой. Неотложной занюю он особо отметил как "великолепную работу" и, сравнивал подход К. Марнса к оценке Луи Бонапарта с тем, нак рассматривал эту историческую личность В. Гюго, писал: "Там, где Гюго видел не более чем удачливого авантюриста, Маркс усматривает неизбежный результат социальных противоречий и борьбу господствовавших в тот момент интересов. Для одного история есть случайность, для другого - процесс, подчиняющийся законам. По правде говоря, фразы Гюго напоминают мне свои собственные выступления, полные поэтической веры в свободу, святого негодования против издевательств над ней и ожидания ее чудодейственного возвращения". С большим интересом изучает Ф. Кастро произведения В. И. Ленина, в первую очередь, как он сам пишет из тюрьмы, "бесценную" работу "Государство и революция".,

Труды основоположников марксизма-ленинизма производят на Ф- Кастро неизгладимое впечатление. Ему, в частности, импонирует их боевой полемический дух. В одном из посланий на волю, комментируя чтение работ К, Марнса и В. И. Ленина, он подчеркивает, что это были "д,ва подлинных образца для революционеров^. Но самое главное состоит в том, что углубленное знакомство с произведениями классиков марксизма-ленинизма давало, кан он потом сам неоднократно указывал, эффективное оружие борьбы. "Марксизм," подчеркивал Ф. Кастро,"д,ал нам прежде всего понимание исторической миссии рабочего класса, единственного подлинно революционного класса, призванного до основания разрушить капиталистическое общество, и понимание роли масс в революциях".,

Важнейшая задача, которую поставил Ф. Кастро перед собой в тюрьме, состояла в воссоздании революционной организации. Эта задача была нрайне трудной для человека, находившегося в тюремной изоляции. Она осложнялась еще и тем, что ему приходилось иметь дело с политически недостаточно подготовленными людьми, которые не всегда умели правильно разобраться в сложной обстановке, разгадать ловкие трюки и ходы прожженных буржуазных политиканов. Но он в нонечном счете блестяще справился с этой задачей. С выходом Фиделя Кастро на свободу в мае 1955 года по амнистии, объявленной под давлением демократических сил страны, на политической ареие Кубы появилась мощная революционная организация "Движение 26 июля", а затем и победоносная Повстанческая армия, которые сыграли ведущую роль в дальнейшем развитии борьбы против Батисты. Вокруг руководства "Движения 26 июля" и командования Повстанческой армии, возглавленных Ф. Кастро, сплотились в ходе борьбы все подлинно революционные силы страны, включая коммунистов, которые внесли весомый вклад в дело революции. Диктатура была свергнута. Дальнейшее развитие революционного процесса, обострение классовой борьбы и беззастенчивое вмешательство американского империализма еще больше сплотили революционный авангард нубийского народа, сформировавший единую марксистско-ленинскую партию, и сам народ, ставший под ее руководством на путь строительства социализма.

Отмечая славный революционный юбилей братского нубинсного народа, "Юность" публикует в переводе на русский язык ряд писем, написанных Фиделем Кастро в бэтистовской тюрьме на острове Пи-иос. Эти письма - яркий человеческий документ, раскрывающий облик выдающегося революционера, который стоит ныне во главе социалистической Кубы.

Олег ДАРУСЕНКОВ

дачей в настоящий момент является привлечение на нашу сторону общественного мнения, пропаганда наших идей и завоевание поддержки со стороны народных масс. Наша революционная программа - самая полная, наша линия - самая ясная, наша история - самая самоотверженная. У нас право на доверие народа, без которого - я готоа повторять это тысячу раз - невозможно осуществить революцию. Раньше мы были безвестными пионерами этих идеи, теперь же вынуждены драться за них с открытым забралом. Тактика должна быть совсем другой. Для нас не должно иметь значения, привлечь ли на 10 человек больше или меньше, когда необходимо создать условия для мобилизации в один прекрасный день десятков тысяч людей. Я имею основание знать о том. что для этого необходимо, поскольку на мне лежала огромная задача найти их и организовать, борясь против миллиона интриг, а интриганов и посредственностей можно победить лишь идейной твердостью, которую мы и должны насадить, чтобы люди не меняли позиции, как рубашки.

И если сейчас в наших рядах есть люди, которые ничего не хотят, кроме стрельбы, и готовы пойти на сделку даже с дьяволом, лишь бы получить оружие, они должны быть безоговорочно исключены, равно как расстреляны те, кто в нужный час струсит (именно они, как правило, больше всего выказывают свое нетерпение сейчас). Нам нужны не гангстеры, не авантюристы, а люди, осознающие свою историческую ответственность, умеющие ждать и терпеливо работать на благо будущего родины.

Такова наша главная забота, и в этом направлении должны мы идти и для этого готовим руководителей путем постоянной учебы, выработки дисциплины и характера. Разве может для нас что-либо значить продолжительность тюремного заключения, если мы знаем, что в нужный момент выполним свою миссию? Я уверяю вас, что никогда раньше иа Кубе ие готовилось ничего более замечательного.

Если эта линия неправильна, то почему же день ото дня растут симпатии парода к нам, в то время как круги, которые раньше были могущественными, слабеют".,.

Благодаря нашим позициям мы можем рассчитывать на полную поддержку масс ортодоксов, которые стоят выше всех тенденций и насчитывают сотни тысяч граждан. Эти массы являются сторонниками независимой линии, которая всегда была нашей революционной линией. Открытое провозглашение ее было очень правильным шагом...

И что же нового в том, что мы лишний раз объявим о нашей солидарности с идеалами Чиба-са, если мы привезли с собой в Сантъяго-де-Куба пластинку с записью его последнего выступления по радио, рассчитывая на то, что оно эффективно поможет поднять народ? И разве эта пластинка не содержит самое радикальное провозглашение этой линии" Защита ее вовсе не означает, что мы включаемся в какое-либо политическое течение, а лишь служит подтверждением перед лицом народа наших исторических позиций.

Мы возлагаем надежды не на группки конспираторов-полуночников или запутавшихся студентов, а на народ. Давайте же как можно скорее выйдем на улицы с нашей программой, единственной подлинно революционной программой, и нашими идеями, чтобы организовать потом великое революционное движение, которое должно стать венцом идеалов тех, кто пал!

Вот в чем задача, ей вы должны посвятить вашу энергию и энергию тех товарищей, которые понимают эту истину. Я передаю вам это как приказ "Движения". Я дал вам на ближайшие недели непосредственные задания, и они должны быть обязательно выполнены. Любые другие намерения, которые выходят за рамки этой начер-

тайной линии, особенно любой план немедленных насильственных действий, следует отставить. Газета "Патрия нуэва? 1 (великолепное название) должна ориентироваться на эту линию, стараясь, конечно, избегать ненужных потасовок. Что касается названия нашего "Движения", то зтот вопрос пока не решен. Временно подписывайте любые заявления как "бойцы Монкады".,

Доверие, которое мы вам оказываем, основывается на прошедшей проверку верности, смелости, заслугах и безграничной любви к нашему делу, но не на вашей опытности, и именно поэтому вы должны полностью верить тому, кто живет лишь для того, чтобы исполнить священную миссию, и знает, что он делает.

Вы должны отдать сейчас приоритет речи *, и в этом деле вам следует добиться максимальной координации действий. Я хочу, кроме того, чтобы вы представили мне финансовый отчет, зашифровав его.

Позднее начнется другая работа. Очень настойчиво прошу вас беречь здоровье, потому что борьба будет длительной и тяжелой. Не нужно убиваться, нужно работать методически. Постарайтесь сократить до минимума поглощающие энергию поездки по провинциальным городам, стоящие сейчас задачи не требуют их. - Тех, кто вам будет говорить, что революция произойдет в такой-то день или в такой-то месяц, посылайте к черту.

Надеюсь, что вы сумеете полностью оправдать доверие к вам и нашу веру в вас. Не забывайте, что я буду строг, критикуя так же, как делал это, когда мы собирались на 25-й уЛице. Новые руководители должны суметь по-настоящему занять место тех, кто пал.

3 октября 1954 г.

В течение двух недель я глубоко и всесторонне продумал позиции и возможности .нашего "Движения" в нынешней ситуации на Кубе. Неоспоримая реальность, превышающая мои силы, которые находятся в нечеловеческом напряжении уже несколько месяцев, элементарное чувство достоинства, долга и ответственности обязывает меня сделать решительные выводы. Они станут руководством к действию с момента их одобрения, после прочтения и обсуждения этого письма остальными заключенными товарищами, в руках которых до сего дня в принципе находилось высшее идеологическое и тактическое руководство нашей борьбой.

Ответственность, которая по праву и в силу революционной морали возложена в "Движении" на нас, находящихся в заключении, в настоящее время лишена всякого смысла. Признание того, что по историческим причинам высшее руководство находится здесь, абсолютно потеряло свою эффективность. Причины к тому различны. Главная из них - жесткие тюремные меры и почти полная изоляция, в которую мы поставлены. Однако отчасти причина кроется и в той незавидной роли, которую играют члены нашего "Движения" на воле. В известной степени она обусловлена непреодолимыми обстоятельствами, но это ни в коей мере не исключает довольно большой личной вины.

Что касается меня, то я с непоколебимым терпением и несмотря на огромные препятствия, устремив взор в более или менее далекое будущее и с полной верой в успех, пытался, чтобы "Движение" заняло достойное ему место. Однако за блестящими моральными победами в тяжелые дни. последовавшие за 26 июля, на протяжении всего судебного процесса, наступил длительный период инерции, бесплодности, упадка. Мы оказались совершенно не на высоте тех непомерных препятствий, которые воздвигали перед нами трусость и убогость среды и жестокие преследования со стороны наших врагов. Наши советы, инструкции и инициативы ничего не дали. Совершенно напрасно писал я страницу за страницей, указывая, что делать. Среда, порочная атмосфера страны оказались сильнее. Нельзя претендовать на то, чтобы стать обновителями общества и руководителями народа, если нет способности противостоять глупым поветриям эпохи. У меня вызывает неимоверное страдание, когда я вижу наших людей запутавшимися в той рутине и тех дорогах, с которых мы должны были бы давным-давно сойти. Они жалко задыхаются в зловонии маразматического авантюризма, лишенного принципов и идеологии.

Сейчас совершенно невозможно указать какую-либо линию и быть уверенным, что ей последуют ate товарищи. Мы, вне всякого сомнения, переживаем серьезный кризис, подобный тому, который в обстановке столько раз объявлявшихся революционных выступлений подрывал до 26 июля наши ряды и вызвал дезертирство многих ячеек. Наши товарищи, находящиеся в изгнании, перенося голод, трудности работы и разного рода беды, не могут не впасть в отчаяние. Материальная помощь, которую им оказывают те, кто имеет огромные средства, неизбежно связывает им руки. Я знаю, будь мы о Мексике, они пришли бы к нам, и все мы вместе, в этом я уверен, возвратились бы на Кубу даже вплавь и без особых объявлений на сей счет. Но мы находимся в заключении, а они вернутся с кем угодно, следуя зову родины, даже под угрозой смерти и под руководством того, кого им навяжут, у кого не более высокие идеалы, а большая мошна. Меня беспокоит их судьба, потому что они хорошие люди и Куба нуждается в них. "Движение 26 июля" исключается полностью из всех затеваемых революционных планов. Основную вину за это я возлагаю на тех руководителей, которые находятся на Кубе. Они слепы до самоубийства. Просто невероятно, как они не видят, что против "Движения 26 июля" плетется грязный заговор всех заинтересованных сил, потому что это событие выходит за рамки традиционных представлении. является беспрецедентным актом во всей нашей республиканской истории, подвигом веры и мужества горстки юношей, не имеющих никакого политического бага-wa и каких-либо ресурсов, которые ие крали, не разбойничали, ие похищали никого, чтобы собрать деньги, которые виртуозно обманули всю службу безопасности диктатуры, которые с беспримерным подъемом пошли на штурм столь мощного бастиона и столь превосходящих сил противника, что другого подобного случая не было у освободительного движения, и которые, кроме того, имели четкий план борьбы и цельную революционную программу. Естественно, такое пробуждение нового революционного поколения поставило все социальные привилегии и все политические иерархии под смертельную угрозу. Никогда еще не было столь единодушной реакции со стороны существующих политических сил с целью предать забвению, замолчать эпизод, столь выдающийся по своему героизму, идеалам, жертвенности и патриотизму. Вплоть до того, что по случаю чествования этой даты хотят за внешней похвалой скрыть самую ценную суть события: "Очень много говорится о том, что штурм казармы Монкада был необдуманным и безумным предприятием, не имевшим четкого плана. Но именно в этом критикуемом обстоятельстве и есть его самая сильная сторона. Они шли не за тем, чтобы взять власть. Они шли на смерть" (Араселио Аскуй. "Речь в Испанском клубе?). Другими словами, не отрицается то, что многие говорят, а принимается, и в этом хотят видеть заслугу. Тем самым нас лишают подлинной заслуги, состоящей в том, что люди шли на смерть ради великой цели, нас лишают наших идей, нам отказывают в революционной цели, а это равнозначно лишению нас всего. Наш долг состоит не в том, чтобы стать в результате бездействия сообщниками этого заговора молчания и мистификации, направленного на то, чтобы принизить и опошлить принесенные нами жертвы и нашу борьбу, а в том, чтобы выступить против него во всеоружии ума, ловкости и энергии. Это и должно было быть первейшей и главнейшей задачей для вас, находящихся но. свободе, которую вы не только далеко не выполнили, но даже не пытались выполнить. Чему вы посвятили свои силы в течение стольких месяцев" Ведь наемники заинтересованы в том, чтобы скрыть свои преступления и представить нас шайкой злодеев, а определенные политические силы - в том, чтобы замолчать наши подлинные заслуги. Что сделали наши товарищи, чтобы не позволить осуществиться этим замыслам? Не знаю, известно ли им, что все, что до сих пор сделано в этом смысле на еолс, является результатом огромных усилий, предпринятых нами отсюда. Мы надеялись, что вы будете расчищать путь, пока мы куем здесь образцовых революционеров упорной работой по их образованию и политическому воспитанию. Надеялись напрасно... Поэтому у псевдореволюционеров нет другой заботы, кроме того, чтобы расколоть "Движение" и поделить его останки, как стервятники, потому что они - жалкие политиканы, неспособные искать и готовить людей. Они не удостаивают "Движение" уважительного отношения и стремятся лишь использовать его членов в качестве пушечного мяса. Как все было бы по-другому, будь мы на свободе! Они это знают. Или была бы совершена серьезная глубокая революция, возглавленная "Движением 26 июля", или "Движение 26 июля" в одиночку пошло бы на революцию. Но никто не заинтересован в том, чтобы мы вышли на свободу. Если бы преступления, совершенные в Сантьяго-де-Куба, были бы достаточно полно разоблачены, если бы народ Кубы представил все величие нашего жеста, правительство было бы вынуждено открыть перед нами тюремные двери, как оно было вынуждено открыть их для Пинчо Гутьереса и вскоре откроет для заключенных по делу Кантри-клаба. У них были товарищи, которые посвятили свою энергию и ум борьбе за их освобождение. И пока мы гнием в тюрьмах, а аутентики и ортодоксы-заговорщики (то же можно сказать и об аутептиках, следующих за Грау) преднамеренно и подло замалчивают эти преступления, наши товарищи по штурму Монкады, забыв о павших и о своих идеалах, готовы участвовать в их балагане и служить им пушечным мясом. Нет! Нужно иметь достоинство. Нужно уметь заставить уважать себя.

Если существует действительное желание свергнуть диктатуру, то почему же не используются все средства для борьбы за то, чтобы вызволить из тюрем людей, которые могут внести решающий вклад в эту борьбу? Невозможно скрыть, что в данном случае преследуются не подлежащие разглашению цели реставрации власти или ее захвата, а мы являемся препятствием на пути этих амбиций.

Вы до сих пор никак не можете понять, насколько мне горько осознавать, что наши товарищи покоятся забытыми в земле, не будучи в состоянии служить даже знаменем в бою, служить делу разоблачения тирана, который их убил, Те, кто поступает так, забывают, что своей трусостью и недальновидностью они копают могилу для многих будущих революционеров. Если в Сантьяго-де-Куба было убито 70 человек, совершено невиданное кровопускание и об этом публично еще не было сказано ни слова, в следующий раз осмелевшие палачи убьют 500 человек и, может быть, убьют еще много других из наших потерявших ориентировку товарищей.

Отсюда я не в состоянии положить конец путанице и хаосу, которые сегодня охватили "Движение". Такая задача не по силам тому, кто находится практически в изоляции. Кроме того, мне известно, что кое-кто дошел до того, что оспаривает право на высшее руководство "Движением" у общего собрания находящихся здесь заключенных и пытается придать такие организационные формы "Движению", которые свели бы на нет такое право для нашей группы, являющейся мозгом и душой "Движения". Мои инструкции, которые всегда даются с полного согласия других заключенных, не выполняются, или выполняются плохо, или полностью не признаются. В этих условиях мы не можем продолжать осуществлять руководство "Движением" отсюда. Знайте, что с этого момента такая обязанность целиком и полностью ложится на вас. Не нужно больше устраивать дискуссии по этому вопросу. Что касается меня, то с этого момента я полностью слагаю с себя эти полномочия. И не теряйте времени, пытаясь переубедить меня. Мне не нужны ни призрачные посты, ни разговоры ради разговоров. В ваших руках жизнь всех наших товарищей и ответственность перед историей. Эту ответственность мы не можем взять на себя, не имея никакой информации и совершенно не зная, что на самом деле происходит на ёОле. #СеАвю вам осуществлять руководство достойно и лишь прошу не забывать о памяти павших и не делать ничего, что запятнало бы ее. Когда-нибудь мы соберемся вместе, обсудим все и потребуем ответа. Если в результате этого "Движение" распадется, если многие дезертируют и покинут прекрасиос знамя, под которым мы пошли на смерть ради подлинных идеалов, мы, оставшиеся здесь, все начнем сначала.

Я знаю, что некоторые критикуют меня за то, что я говорю о гражданско-революционном движении вместо того, чтобы ратовать повсюду за повстанческие планы. Пусть только зти мастера "р,еволюционных дел" не забывают, что за несколько дней до 26 июля я занимался севом риса в Пинар-делъ-Рио! Или, может быть, все мы, находящиеся здесь в тюрьме, перестали быть бойцами, потому что появилась новая порода, более радикальная, чем наша?

Я очень глубоко огорчен тем, как поступили с речью1. Больше я, конечно, не скажу ни слова об этом. Для чего я пошел на все жертвы и убивал себя за работой" Ведь не попусту же. Пяти месяцев оказалось недостаточно, чтобы донести ее до народа. Безразличие, проявленное в этом 'деле, свидетельствует о достойном сожаления невежестве в отношении того значения, которое имеют идеи в истории. Очень горько наблюдать, как рабочие просят свободы для арестованных по делу Кант-ри-клаба, даже не вспоминая об участниках штурма Монкады, так как не знают, что там отдавали свои жизни 80 молодых кубинцев - подавляющее большинство которых были бедными рабочими," чтобы добиться не только свободы, но и реализации самой широкой и смелой социальной программы, за какую когда-либо пролилась кубинская кровь. Товарищ Хосе Суарес сообщил мне, что, как ему сказали в тюрьме Принсипе, речь была задержана потому, что некоторые товарищи считают нынешний момент неподходящим, чтобы выходить с ней. После того, как в течение 14 месяцев все замалчивают совершенные преступления, разве не бессовестно таким поведением вносить свою лепту в это бесчестие? Разве позднее это будет нужно" Позднее нужно будет разоблачать другие преступления! Сделайте так, чтобы речь стала как можно скорее достоянием улицы. На сей раз это всего лишь просьба. Хотя бы для того, чтобы помешать повторению в ближайшее время подобных ужасных убийств арестованных. Скрывать ее - это преступление и предательство. Если начнутся репрессии, то они прежде всего будут обращены против меня, человека, который и без того перенес и продолжает переносить многое. Если кого-нибудь и убьют в камере при первой революционной вспышке, так это буду я. И тем не менее я хочу, чтобы речь сделали достоянием улицы, не теряя ни минуты. Не заставляйте мое сердце обливаться кровью из-за бессилия! Вы более жестоки, чем те, кто держит меня здесь в заключении.

Я хочу засвидетельствовать в этом письме свое удовлетворение той глубокой и примерной верностью, которую постоянно проявляли товарищи Мельба Эрнандес и Айде Сантамария.

Больше мне нечего добавить.

Это письмо будет подписано в случае их полного согласия всеми остальными заключенными на острове Пинос, для чего я немедленно передаю его в их руки.

15 марта 1955 г.

Быть заключенным - значит быть обреченным на вынужденное молчание. Слушать и читать, что говорится и пишется, не имея возможности высказать свое мнение. Выносить нападки трусов, которые пользуются обстоятельствами, чтобы выступать против тех, кто не может защищаться, и делать заявления, которые, будь у нас на то материальные возможности, заслужили бы нашего немедленного ответа.

Мы знаем, что все это нужно выносить стойко, мужественно и спокойно, как горькую жертвенную чашу, которую требует любой идеал. Но бывают случаи, когда необходимо преодолеть все препятствия, ибо невозможно хранить молчание в то время, как задевается достоинство. Я пишу эти строки не в поисках аплодисментов, которые так часто излишне дарятся за видимость заслуг, за театральный жест и в которых отказывают тем, кто умеет выполнять долг просто и естесхвенно. Я делаю это в силу чистой совести, внимания и уважения к народу, верности ему...

Заинтересованность, которую подавляющее большинство наших граждан проявило к тому, чтобы мы вышли на свободу, проистекает из прирожденного чувства справедливости у масс, чувства глубоко гуманного, свойственного народу, который не является и не может быть равнодушным. Вокруг этого ставшего необоримым чувства развязана настоящая оргия демагогии, лицемерия, оппортунизма и злой воли. Что думаем мы, политические заключенные, обо всем этом? Таков, возможно, вопрос, которым задаются тысячи граждан, а может быть, и не один деятель режима. Интерес в данном случае особенно велик, потому что речь идет о тех, кто был в Монкаде, кого не включили ни в одну из амнистий, кто является объектом всех надругательств, кто является гвоздем всех проблем. Речь идет о тех, кого больше всего ненавидят или, может быть, больше всех боятся...

Некоторые официальные представители говорят, что "будут включены даже монкадисты". О нас нельзя говорить без этих "д,аже", "включены" или "исключены". Они проявляют сомнения, колеблются, хотя отлично знают, что если провести on рос, то 99 процентов народа выскажутся за наше освобождение. Ведь народ нелегко обмануть, от него нельзя скрыть правду. Однако они ие уверены в том, что думает один процент - тс, кто носит военную форму. Они боятся не угодить этому проценту, и боятся не без причины, потому что военных из корыстных побуждений натравливают против нас. Фальсифицируют факты, вводят на 90 дней предварительную цензуру печати, принимают закон об охране общественного порядка - все это для того, чтобы никто и никогда не узнал, что произошло в Монкаде," кто проявлял гуманность в бою, а кто допустил деяния, которые однажды с ужасом будут помянуты в истории.

Какую странную линию проводит правительство в отношении нас! На публике нас называют убийцами, в узком кругу - рыцарями. На публике ожесточенно нападают на нас, а частным образом нас посещают на высоком уровне, угощают сигарой, предлагают книгу, все ведут себя очень вежливо. Несколько дней назад пришли три министра - приятные, обходительные, внимательные, один из них говорит: "Не беспокойся, это пройдет. Я сам подкладывал много бомб и готовил покушение на /Шчадо'г в "Кантри-клаб". Я тоже был политическим заключенным".,

Узурпатор проводит пресс-конференцию в Сантьяго-де-Куба и заявляет, что общественное мнение настроено не в нашу пользу. А несколько дней спустя происходит выходящий из ряда вон случай: масса жителей Орьенте во время митинга, устроенного партией, к которой мы не принадлежим, митинга, на котором, как свидетелъствиют журналисты, собралось самое большое количество людей за всю избирательную кампанию, без конца выкрикивала наши имена и требовала нашего освобождения. Великолепный ответ благородного и преданного парода, который хорошо знает историю Монкады.

Теперь наша очередь ответить столь же гражданственно на моральный вызов, который нам бросает режим, заявляя, что амнистия будет в том

2 Кровавый кубинский диктатор, свергнутый в 1933 году в результате народного восстания.

случае, если заключенные и высланные из страны изменят свою позицию, если они возьмут на себя молчаливое или открытое обязательство признать правительство.

Однажды фарисеи спросили Христа, должны ли они платить дань Цезарю. Ответ должен был поссорить его либо с Цезарем, либо с народом. Фарисеям всех времен хорошо знакома эта хитрость. Именно так пытаются сегодня дискредитировать нас в глазах народа или найти повод, чтобы оставить в тюрьме.

Я совершенно не хочу доказывать режиму необходимость проведения амнистии, меня это вовсе не волнует. В чем я заинтересован, так это в том. чтобы показать фальшь его аргументации, неискренность его слов, трусливость и подлость ловушки, которую он расставляет для тех, кто находится в тюрьме за то, что боролся против него.

Говорят, что они великодушны, потому что сильны. На деле же они злопамятны, потому что слабы. Говорят, что они не испытывают ненависти. Однако они обрушили ее на нас так, как это нигсогда еще не делалось в отношении любой группы кубинцев.

"Амнистия будет тогда, когда наступит мир". На каких моральных основаниях могут делать подобные заявления люди, которые вот уже на протяжении трех лет рекламируют, что совершили государственный переворот, чтобы дать мир рес-публигсе? Значит, нет мира, следовательно, государственный переворот не принес мира, и, таким образом, правительство признает свой обман спустя три года после установления диктатуры, сознается в конечном счете в том, что на Кубе нет мира с того самого дня, когда они захватили власть.

"Лучшим доказательством отсутствия диктатуры является то, что у нас нет политических заключенных".," говорили они в течение многих месяцев. Сегодня, когда тюрьмы переполнены и громадное количество людей находится в изгнании, они не могут говорить о том, что мы живем при демократическом конституционном режиме. Собственные слова осуждают их.

"Для проведения амнистии необходимо, чтобы противники режима изменили свою позицию". Другими словами, совершается преступление против прав человека. Нас превращают в заложников. С нами поступают так же, как поступали нацисты в оккупированных странах. Поэтому мы сегодня являемся не только политическими заключенными, но и заложниками диктатуры.

"Для проведения амнистии необходимо предварительное обязательство признать режим". Подлецы, предлагающие это, полагают, что за 20 месяцев изгнания или тюремного заключения па острове мы под воздействием самых жестких мер, принятых против нас, утратили стойкость. С доходных и удобных позиций в правительстве, которые им хотелось бы сохранить навечно, они имеют низость разговаривать подобным образом с теми, кто, будучи в тысячу раз честнее их, похоронен в тюремных застенках. Пишущий эти строки вот уже 16 месяцев изолирован в одиночке, но у него достаточно сил, чтобы не унизить свое достоинство. Наше заключение противоправно. Я не понимаю, почему право должно быть на стороне тех. кто напал на казармы с целью ликвидации конституционной законности, установленной народом, а не тех, кто пошел на это, чтобы заставить уважать законность. Почему право должно быть на стороне тех, кто лишил народ суве

Фидель Кастро вскоре после штурма казармы Монкада (на допросе).

ренитета и свободы, а не тех, кто вступил в бой, чтобы вернуть их народу. Почему они должны иметь право управлять республикой против народной воли, в то время как мы за свою аерность принципам чахнем в тюрьме. Посмотрите на жизненный путь тех, кто правит, и вы найдете там уйму темных дел, мошенничества, нечестно нажитых состояний. Сравните его с жизненным путем тех, кто погиб в Сантьяго-де-Куба, и тех из нас, кто находится здесь в заключении. На нем нет ни одного пятна, ни одного бесчестного поступка. Наша личная свобода есть неотъемлемое право, принадлежащее нам. как гражданам, родившимся в стране, которая не признает никаких хозяев. Силой можно отобрать у нас это и все другие права, но никогда и никому не удается добиться от нас, чтобы мы согласились пользоваться ими ценой недостойного компромисса. Словом, за паше освобождение мы не отдадим ни крупицы нашей чести.

Именно они должны взять на себя обязательство уважать законы республики, которые бесчестно растоптаны ими. Именно очи должны уважать суверенитет и волю нации, которые так сгсандаль-но попраны ими 1 ноября. Именно они должны создать обстановку мира и спокойствия в стране, которую на протяжении трех лет держат в страхе и аолнении. Ответственность ложится на них. Без 10 марта не было бы необходимости вступать в бой 26 июля и никто из граждан не превратился бы в политического заключенного.

Мы не являемся ни профессиональными возмутителями спокойствия, ни слепыми сторонниками насилия при условии, что наше стремление сделать родину лучшей может осуществиться с помощью оружия убеждения и ума. Нет такого иарода, который, пошел бы за группой авантюристов, пытающихся ввергнуть страну в гражданскую войну там, где не царит несправедливость и мирные легальные пути открыты всем гражданам, участвующим в гражданском столкновении идей. Мы согласны с Марти в том, что "преступником является тот, кто толкает страну к войне, которую можно избежать, но и тот, кто не идет на войну, которая неизбежна". И кубинский народ никогда не увидит нас в роли поджигателей гражданской войЬы, которую можно избежать, но я повторяю, что всякий раз. когда Куба отсажет-ся в постыдном положении, как это случилось после 10 марта, преступлением явится отказ от неизбежного восстания.

. Если бы мы увидели, что перемена обстоятельств и обстановка позитивных конституционных гарантий диктуют изменение тактики борьбы, мы пошли бы на это, но лишь в силу интересов и желания нации и никогда в силу трусливого и постыдного соглашения с правительством. И если от нас требуют этого компромисса как цену за предоставление свободы, мы отвечаем категорическим "нет".,

Нет, мы не устали. После 20 месяцев мы стойки и непоколебимы, как и в первый день. Мы не хотим амнистии ценой бесчестия. Мы не ста-" нем к позорному столбу, поставленному бесчестными угнетателями. Лучше тысяча лет тюрьмы, чем унижение. Лучше тысяча лет тюрьмы, чем утрата достоинства. Мы делаем это заявление обдуманно, без страха и ненависти.

Сейчас, когда прежде всего нужны кубинцы, готовые принести себя в жертву, чтобы спасти гражданскую совесть нашего народа, мы с удовольствием предлагаем себя. Мы молоды и не страдаем от ублюдочных амбиций. Так что пусть нас не боятся политиканы, которые по разным более или менее замаскированным дорожкам уже спешат, на карнавал личных вожделений, позабыв об .огромной несправедливости, от которой страдаем, родина.

И теперь не только амнистии, но даже улучше-, ния условий тюремного содержания, через которые режим проявляет свою ненависть и ярость в отношеции нас, мы не будем просить. Единственное, что мы приняли бы от наших врагов с удов Летворен'йем. как сказал однажды Антонио. Мас-)СО, тй~к;-это окровавленный эшафот, на который другие ниши " товарищи, более счастливые, чем мы, сумели взойти.'.с высоко поднятой головой и спокойной совестью .человека, приносящего себя в жертву святому и справедливому делу родины. ' В ответ на позорное соглашательство сегодня, 77 лет спустя после героического протеста Бронзового Титанамы провозглашаем себя его духовными сыновьями.

2 мая 1955 г.

...Что касается материальных удобств, то, если бы не. необходимость жить, при минимальном материальном благополучии, поверь мне, я был бы счастлив, имея пристанище в коммунальной квартире и ложась спать на кушетку с ящиком для хранения постельного белья. Мне достаточно одного блюда из маланги или картошки, которые я нахожу столь же изысканными, как манна не

1 Имеется в виду Антонио. Масео," герой освободительной борьбы кубинского народа против испанского колониализма в XIX ;веке.

бесная. Несмотря на всю дороговизну жизни, я могу роскошно жить на 40 разумно использованных сентаво в день. Это никакое не преувеличение, я говорю откровенно. От меня будет .меньше проку, если я стану привыкать к необходимости иметь больше для жизни, если забуду о том, что можно быть лишенным всего и не чувствовать себя несчастным. Именно так научился я жить, и это делает из меня грозного, страстного, закаленного самопожертвованием идейного борца. Я смогу вести пропаганду собственным примером, что красноречивее всягсих слов. Насколько меньше будут связывать меня нужды материальной жизни, настолько независимее и полезнее я буду.

Зачем я должен идти на жертвы, чтобы купить гуайяберу2, брюки и все такое прочее? Я выйду отсюда в своем поношенном шерстяном костюме, хотя сейчас и разгар лета. Разве я не возвратил другой костюм, гсоторый мне не по карману и в котором у меня никогда не было нужды" Не думай, что я эксцентрик или стал таковым, просто нужно по одежке протягивать ножки - я бедняк, у меня ничего нет, я ни разу не украл ни одного сентаво, ни у кого не попрошайничал, а своей карьерой пожертвовал ради нашего дела. Ради чего я должен носить гуайяберы из тонкой хлопчатки, будто я богач, или чиновниг:, или казнокрад? Если сейчас у меня совсем нет заработка и. чтобы иметь что-нибудь, кто-то должен дать мне это, я не могу, не должен и не соглашусь быть хоть в каг:ой-то мере нахлебником у кого бы то ни было. С того момента, как я оказался здесь, самые большие мои усилия были направлены на то, чтобы дать понять, и я, не уставая, делал это, что мне совершенно ничего не нужно. Мне необходимы лишь книги, а книги я рассматриваю как духовные ценности. Словом, я не могу не беспокоиться по поводу всех затрат, которые делаются в связи с нашим выходом из тюрьмы. И даже те, которые совершенно необходимы, очень беспокоят меня, потому что мне до сих пор не пришло в голову спросить, как ты выходишь из положения. Это не недовольство, а горечь от всего этого. Вы не можете чувствовать себя спокойно, пока так или иначе не покажете свою любовь и заботу в отношении меня. Я крепок, как дуб, безразличен к лишениям, мои нужды не стоят тех жертв, которые вы приносите и за которые я искренне выговариваю вам. Что за нужда каждый раз доказывать любовь, о которой я и так очень хорошо знаю? И не на словах. Это реальность, в которой нужно отдавать себе отчет. Меня очень трогает стремление доставить мне как можно больше маленьких радостей. Но ведь это прекрасно можно сделать и без материальных жертв! Хочешь пример"Увидеть мои книги в полном порядке по прибытии доставило бы мне удовольствие и радость, сделало бы меня более счастливым, чем что-либо еще, и в то же время не вызывало бы печаль, недовольство и горечь. Я не имею права на слабости. Какими бы маленькими они ни были сегодня, завтра от меня уже ничего нельзя было бы ждать...

* Национальная кубинская рубашка, которая стоит относительно дорого и заменяет пиджак, особенно летом.

ЛЕВ ХАХАЛИН

Моснвич. Ему 36 лет. По профессии детсний врач, научный сотруднин Академии медицинских наун.

омментарии к биографии известного лица)

"Скорбь без гнева - безрассудство". ЛЕОПАРДИ

н жил уже свои пятнадцатый год, ему казалось - долго: та;< много он знал. А может быть, и это ему казалось.

Он вздохнул и уловил горчащий вкус: где-то разводили сягые дымные костры.

? Андрюша, закрой горло," сказала мама. Кузьмин оглянулся - она стояла с Николашкой на

руках и большими глазами смотрела на него, на Кузьмина.

Он поправил шарф и потупился. Скоро," напомнил он себе.

Последние дни были пыткой: отец, под чьим суровым взглядом он цепенел, мама и ее тетка, Анна Петровна," все они пристально разглядывали его, будто обнаружив что-то новое на его деланно равнодушном лицо.

Пятнадцатый раз для Кузьмина начиналась осень (а он уже знал, что это лучшая его пора) - приходило успокоение, тихий восторг, и в груди, казалось, рос живой горячий шар. Мир, великий мир со всеми своими запахами и красками осенью подступал вплотную. Ни звон и резкость зимы, ни неистовство и беспокойство весны не открывали ему мир в такой полноте, как тихое утро в сентябре. Не приносили ему той радости, которую, хоть мимолетно, он ощущал осенью и по дороге в Школу и, случайно, среди безысходности его школьных будней, взглянув в окно.

? Опять мечтает... Ну, пошли! - сказал отец. Он склонился, заглядывая Кузьмину в лицо.

? Андрей! - сказал он." Пожалуйста, слушайся Анну Петровну!

Кузьмин ткнулся губами в его твердую гладкую щеку, почувствовал знакомый запах "Шипра" и пе-решел в мамины руки.

? Андрюшенька! - шепнула она ему, прижима-, ясь мокрым от слез лицом." Андрюшенька!..

Николашка послушно поцеловал его мокрыми губами и поспешно опять влез маме на руки. Анну Петровну он целовать не стал, надул губы.

Они ушли в вагон, появились в окне, немые. Потом громко, напугав Николашку, крикнул паровоз, такой длинный, сыто лоснящийся, похожий на сжатую пружину (а отец сказал, что совсем он не похож), и, фукнув паром, увел покорные серо-голубые вагоны с табличками "Москва - Будапешт" Вена" в моросящую, мутную даль со странно-ярко горящими красными семафорами.

Отец и мама что-то немо говорили из уходящего окна вагона, и Кузьмин на все согласно кивал головой, а паровоз легко и быстро разгонялся и уходил.

Кузьмин долго смотрел вслед поезду, не смарги-ая а Анна Петровна терпеливо ждала, неподвижно стоя у него за спиной. Наконец он повернулся к ней с тем равнодушным, выводящим из себя отца и учителей выражением и стал молча ждать ее приказа. Она молчала. Ему пришлось поднять голову.

Она спокойно и выжидательно смотрела на него. Пришлось сказать "Всё" и первым шагнуть по направлению к выходу с перрона.

Они прошли мимо пригородных платформ с зелененькими вагончиками и короткими, похожими на жуков паровозиками, через толпу суетящихся людей, и, когда Кузьмин остановился, разглядывая их и заодно испытывая Анну Петровну, она тоже остановилась. Потом они вышли на площадь, где на том же самом месте, что и час назад, стоял отцовский "ЗИМ", сели в него, и в последний раз добрый шофер повез их, но уже не домой.

В машине, где все еще оставался запах отца, тот, который пропитывал весь дом, все его мундиры и даже, казалось Кузьмину, людей, у Кузьмина сделался озноб.

Нет, у него не было предчувствия перемен, страха, жалости к себе или заискивающей суетливости, когда Анна Петровна взяла его за руку и вместе с ней он вошел в ее большую комнату с антресолью в коммунальной квартире старого трехэтажного дома на другом краю Москвы.

За окном были сумерки, нудно шел дождь. Она постелила ему на антресоли. Он сжался в комочек под одеялом и, согреваясь в подступающем жару - он простудился - и уже плавая в нем, почувствовал голчок в сердце: это из далекого далека маминой мыслью о нем толкнуло волнение.

"Мамочка!" - шепнул он, и тотчас натянулась звонкая струна, затеребила его. В жару он заплакал, а струна все больнее дергала его. Когда боль стала непереносимой, угрожающей, струна оборвалась, и, будто омытый его горячими слезами, наутро мир предстал перед ним в прозрачной яркости чистого синего неба и неразмытых контуров незнакомого города, прихваченного воздвиженским морозцем.

День начинался и заканчивался полосканием горла из тяжелой, толстого фарфора кружки с выцветшими васильками на стенках. От настоя голос бар-хател, наливался теплом, а в груди будто прибавлялось дыхания. Иногда Кузьмин даже пробовал петь. А ангины через год кончились.

Бич последних лет - ежевечерняя проверка домашних заданий"не свистел над головой, и Кузьмин приучился сам себя проверять: на первых же неделях учебы в новой школе он нахватал двоек и, не слыша упреков и нудных нотаций, а видя только напряженное лицо Анны Петровны (Крестны), стал незаметно для себя стараться, и мало-помалу двойки исчезли.

Он становился общительным и веселым, играл за школьную команду в волейбол (в девятом классе он начал быстро расти, оставаясь худым и подвижным). На фотографии тех лет нескладный Кузьмин выглядывает из клубов дыма со сцены актового зала школы - показательный опыт на вечере отдыха.

Он долго отвыкал от озноба страха, державшего его в постоянном напряжении там, в старом доме и старой школе, и, когда короткий путь до школы стал легким, веселым, когда свобода незаметно вошла в его плоть, к нему вернулось любопытство, беззлобная шкодливость и то известное чувство, когда нет рук, ног, горла, головной боли, а есть просто неутомимое тело: носитель, хвататель и прыгатель.

Он учился в девятом классе, когда появилась новенькая, и ее присутствие, ощущаемое всем телом как изнеможение, паралич, изменило его представление о своих приятелях и еще больше - о себе.

(В тот день у него особенно сильно зудели противные розовые прыщики на щеках; даже на контрольной он не переставал их расчесывать и, вернувшись домой, в нетерпении сразу же бросился к зеркалу. Толстое, благородно-овальное зеркало громоздкого трюмо - общее зеркало всей квартиры - по краям было замутнено, слепо, и только в центре холодно и глубинно сияло как бы изнутри освещенное поле.

Волшебное зеркало стерло случайные черты - прыщики, царапину на подбородке, оспину над растрепанными губами," и на Кузьмина издалека внимательно посмотрел тонколицый красивый мужчина. Кузьмин отступил - одежда расплылась неопределенным пятном, а лицо осунулось, просветлели глаза, брови обрели излом, а губы сложились, упрямо подобрались.)

Он стоял и разглядывал себя - он понимал - настоящего, того, который уже существовал в той дали, и не знал, что лицо его в эти минуты меняется, сродняется со своим изображением.

Он показал себе язык. За этим занятием его застала Крестна, вышедшая из кухни посмотреть, что это он так замешкался. Ее лицо в зеркале разгладилось, открылась теплота взгляда, а губы ее, оказывается, все время улыбались. Кузьмин оглянулся на нее, настоящую," и вдруг разглядел все это.

? Да, ты будешь красивым," спокойно сказала Крестна, и Кузьмин заинтересовался." Рот, лоб - все наше. Ты доброго человека как узнаешь" - вдруг спросила она.

' - По глазам," быстро ответил Кузьмин.

? А умного"

? По глазам!

? Выходит, глаза-то главное?

? Верно! - подумав, засмеялся Кузьмин.

А вечером, сыграв на его давнишнем интересе к большой черно-лаковой шкатулке, она допустила его к ней.

Кузьмин увидел улежавшиеся на своих местах пачку писем и документов, замшевый мешочек-кисет с набитым брюшком, две медали военного времени, позеленевший изящный наперсток и десяток фотографий на картоне.

Она была дерзко-красива, высокомерна: то присевшая на минутку в плетеное кресло (и нетерпение чувствовалось в туфельке, выглянувшей из-под платья, в руке, сжавшей тонкие стебли тюльпанов), то в костюме амазонки взошедшая на ступени дачной беседки (сжимающая хлыст, с раздутыми ноздрями и косящим взглядом она была все еще в азарте скачки); даже севшая у ног мужа с дочкой на коленях, она испытующе и Гордо глядела на Кузьмина с этих фотографий.

? Какая ты была! - восхитился Кузьмин.

? Красотою красив, да норов -спесив," усмехаясь, отозвалась Крестна.

? Ты была богатой" - еще раз разглядывая интерьеры, спросил Кузьмин.

" Мои мужья были богаты," сказала Крестна." Мы с твоей бабушкой бедные были. Какая же я тебе больше нравлюсь"

? Теперешняя," не покривив душой, решил Кузьмин." Там ты злая." Он оглянулся на нее, боясь, что обидел.

Но она улыбалась.

? Свет ты мой ясный," чистым голосом сказала она.

В темноте, в слабом свете лампады, дождавшись, когда она отмолится, он спросил с антресоли, где спал:

? Крестна, ты думаешь - бог есть"

И после долгого молчания, когда Кузьмин уже почти перестал дышать, дожидаясь ответа, готовый извиниться, она ответила:

? У тех, для кого свой крест тяжел, он есть.

Он подобрал на улице мокрого, грязного котенка. Обезумевший от ужаса перед катящейся мимо рычащей громадой машин, беззвучно разевающий маленькую беззубую пасть, горбя спину, котенок попятился от присевшего на корточки Кузьмина к стене, под струю из водосточной трубы. "Что, брат" - спросил Кузьмин." Маму потерял" Пошли к нам жить"? Всей квартирой кота назвали Васькой. (Через год летом в деревне он исчез. И странно - долгие годы Кузьмин помнил о нем, пока что-то не подсказало ему, что Васьки уже нет. Но то была уже иная, другая жизнь.)

Он опять стал много читать.

По воскресеньям, получив деньги на дорогу, он ехал в центр, гордо предъявлял офицеру читательский билет и проходил, за ограду, шел мимо очереди в Мавзолей, в юношеский филиал Исторической. библиотеки. Там, в недетской тишине, ..В высоком сумрачном зале уважительные, неторопливые библиотекарши выискивали для него вытребованные книги, и, устроившись поудобнее, он склонял над ними голову. От книги он хотел совсем немного - чтобы она не повторяла известного ему, и как правило, у такой книги было странное какое-то, вневременное название. Мир действительно был неисчерпаем, но не было в нем места для Кузьмина.

Однажды, утомившись и соскучившись над медленно разматываемой- историей, он поднял голову и напротив себя увидел белобрысого Алешку Галкина, с которым познакомился в пионерском лагере, вступившись за него перед Косым- (Косой мордовал всех подряд, особенно безошибочно находя паникеров. Кузьмин, вышколенный в дворовых драках старого шумного дома, коротко двинул Косого в ухо и, вывернув ему карманы, вернул Алешке ножичек. Остальную добычу он сунул себе в карман, чем сильно разочаровал Алешку. И теперь Алешка несколько свысока разговаривал с Кузьминым.) Кузьмин соврал, что им по дороге, они разговорились, и после нескольких встреч в библиотеке Алешка ввел Кузьмина в свой дом. Вот тогда и началась эта дружба с Галкиным-старшим, В. А.

Кузьмину сразу же понравилась привычка В. А. гримасничать, щурить правый глаз, задавая ехидные вопросы.

Маленький, плешивый, В. А. стремительно двигался по квартире, оставляя за собой следы беспорядка - раскрытые книги, передвинутые с места на место стулья, папиросный пепел. Если его монолог затягивался, то постепенно на столе вырастали завалы книг - цитируемых, оспариваемых или просто взятых на всякий случай.

...Были тихие воскресные вечера за накрытым скатертью столом под шелковым, в те годы уже вышедшим из моды абажуром с бахромой, с чаем, неутомительными разговорами. Были дивные рассказы в лицах - о гениях интуиции, их видениях и миражах, об озарениях, нелепых ошибках и пустых капризах, слепых заблуждениях, о высоте помыслов и убогости средств - из уст бескорыстного человека, теперь работающего на тихой должности, спрятавшегося сейчас от напасти и наветов на нелюбимой работе, человека невыговорившегося и тайно надорвавшегося. "Гений популяризации"," отзовется когда-нибудь о нем Кузьмин.

Если бы не долговязый, скептически настроенный ко всему на свете Алешка (из отцовского уголка на диване зло и ехидно комментирующий рассказы В. А.), если бы не откровенное любопытство его мамы к подробностям жизни генеральской семьи Кузьминых, сконфуженно обрываемое В. А. если бы не тень неуважительности в их отношении к В. А. то дом Галкиных стал бы для Кузьмина незамутненным источником.

Общаясь с В. А. он узнал всю меру своего невежества и безмятежно принял это к сведению. Но пришло время, и лучший в мире слушатель стал задавать вопросы, и их опережающая рассказ дальновидность поразила В. А. Он осторожно подсунул Кузьмину давние работы отечественных генетиков: полуфантастические, масштабные, они будили воображение, переступая через скучные мелкие факты, недоказуемость некоторых положений.

Кузьмина поразил рассказ В. А. о Кольцове. В. А. работал с ним и объяснил грузного человека, сумрачно косящегося на тихую лабораторную возню, человека с чудовищной интуицией, заменяющей ему и электронный микроскоп и биохимическую лабораторию.

Не ведая робости, Кузьмин спрашивал в который раз:

? А как же это он делал"

У В. А. начинало пылать лицо, потел нос, он метался по комнате под ожидающим взглядом Кузьмина, он пытался что-то объяснить, но рано или поздно ему приходилось выдавливать из себя:

? Это талант... Кузьмин отмахивался:

? Нет, как он это делал"

? Андрюша, есть выражение: "Ученый - это тот, у кого не руки чешутся, а мозги"," понимаете?

Кузьмин не понимал. Кузьмин снимал газетную обертку с возвращаемой книги, устраивался на стуле и начинал задавать вопросы.

Очень скоро В. А. почувствовал царапающую хватку еще молочных зубов Кузьмина, и поразительная легкость, восприимчивость, с которой Кузьмин в споре усваивал труднейшие умозрительные доказательства, удивили его, многоопытного.

Затем, случилось, он однажды перебил Кузьмина. "Этого не может быть, Андрюша"," сказал он твердо, как в былые времена, председательствуя где-нибудь на семинаре. И на него, истребляя все возражения, обрушилось доказательство, которое, он знал, играючи было рождено сейчас, в эту ми-

нуту. В А. откинулся на спинку стула, пряча растерянное лицо в тени. Алешка засмеялся, жмурясь от удовольствия, и, покраснев, В. А. потребовал, чтобы он замолчал В. А. попросил: "Объясните мне все от начала до конца, Андрюша!?

И Кузьмин развернул перед ним поразительно гармоничную картину устройства своего мира, мира, в котором не было места заданности.

Со смущением и тихим восторгом, как перед ненароком открывшейся наготой совершенства, в отдельных фрагментах этой картины В- А. с изумлением узнал уже раньше рожденные, но ныне объявленные еретическими идеи; недоступные для ознакомления, преданные анафеме, они вдруг стихийно рождались вновь.

Но главное было в диалектичности, естественности, с которой Кузьмин объяснял живой мир: "Не он, а мы случайны! Какой великий дан нам шанс!.."

В. А. перевел разговор на другую тему, и мальчишки уже дурачились, а он сел на диван, закрылся от них газетой, и по нему ударила вторая волна - он испугался. Испугался, что это чудо, искра задохнется. В следующий приход Кузьмина он попытался расспросить его о доме - и встретил отпор. Он угадал причину и, полный сочувствия, навсегда отступился от расспросов.

Он принял на себя добровольное бремя: охранить, напитать искру, вздуть пламя...

? Таких книг, дорогой, еще нет," все чаще стал отвечать он Кузьмину." Вот статейку из "Нейчер", свеженькую, я бы мог вам дать. Но ведь вы английский язык не уважаете, не" - Он насмешливо улыбался.

А Кузьмина поражало иногда топтание В. А. на очевидностях, иногда В. А. рассказывал ему вещи, о которых он, Кузьмин, как будто раньше слышал. Однажды они поссорились. В. А. крикнул ему: "Много на себя берете, Андрюша! Ведь вы даже не дилетант! Как вы можете спорить!? Алешка из уголка подал реплику: "Не кричи! Сам говорил, что у него..." В. А. замахал на Алешку руками.

Безошибочно угадав, В. А. открыл Кузьмину Баха и Бетховена и, деликатно промолчав всю обратную дорогу с концерта, был вознагражден трудным "Спасибо!".,

Ему же он открыл тайное тайных: дал изданную в 1922 году на шершавой желтой бумаге тетрадочку: "Опрокину мир, разломлю луну! Разбужу грозу, молнией сгорю!" - и, смущаясь, выслушал вежливые комплименты. "Ни черта вы в стихах не понимаете, Андрюша!" - сказал он, странно досадуя на то, что Кузьмин не может, не станет его изначальной копией.

Однажды вечером Алешка прибежал к Кузьмину домой: "Пошли скорей! Отец зовет!? Была зима, но они бежали всю дорогу, не обращая внимания -на соблазнительные сугробы и накатанные ледяные дорожки. Алешка бежал очень быстро и все время оглядывался на Кузьмина.

Еще в прихожей Кузьмин почувствовал знакомый запах валерьянки. В. А. лежал на диване, лицом к стене. Узнав Кузьмина по шагам, он просто ткнул рукой в сторону стола.

? Доказали! - сказал он." Все доказали! Запоминайте, миленький: Уотсон и Криг. Доказали спиральную структуру ДНК.

? Спираль! - ахнул Кузьмин.

? Конечно же! - взмолился В. А." Экономичко, компактно" и чудо как просто. А знаете ли вы, миленький," взревел он, усаживаясь на диване,?

знаете ли вы, что еще лет двадцать назад на обыкновенном семинаре Кольцов так и сказал - и о радикалах и о нелинейной структуре!.. Боже мой, опоздали мы, Андрюшенька!.. Дайте мне папиросы!!" скомандовал он домашним." Это же бред! Держать в руках ключи к ядру клетки и получить за это по рукам! Андрюша, миленький! Если - тебе!" когда-нибудь! - примерещится что-нибудь та-кое-этакое! - не болтай попусту! Доказывай! Не спорь! Работай! Пусть все эти штукари, чиновные рожи говорят, что ты сумасшедший! Что ты не материалист! Что ты не читал того-то и сего-то! Плюй!! С Ивана Великого! Доказывай!.. Да дайте же мне, наконец, папиросы! - другим тоном попросил он, и Кузьмин разыскал их на подоконнике.

? Слушайте! - сказал В. А." Русская наука всегда" со времен Ломоносова! - была на узловых проблемах. Мы же великие! Мы же от громадности своей только глобальными темами и занимаемся, мы же фантазеры! Вот так - с мелком, по досточке" какую гипотезу родили! А чтоб проверить - ни-ни! Спорить - будем, но доказывать - мы гордые, не станем! Ах, Кольцов, Кольцов!.." В. А. закурил, обвел их всех, сидящих у дивана, обиженным взглядом и приказал Кузьмину: - Идите на кухню и читайте"я журнал на работе украл, завтра он по рукам пойдет, потом его не сыщешь. Дайте ему чаю!!

В первом часу ночи, когда Кузьмин, пришептывая губами, разбирал последнюю страницу труднейшего английского текста, В. А. вышел к нему на кухню, отобрал журнал, перевел последние абзацы и проводил до дома.

? Запомни этот день," после долгого молчания обронил он." Началось! Взяли бога за бороду!..

? Алешин папа заболел" - спросила Крестна.

? Да," сказал Кузьмин, валясь на кровать." А хуже всего, что теперь ему не поможешь. Сердце у него болит.

? Спи, родной," попросила Крестна." Сердце много стерпеть может.

2

Как обычно, весной он становился беспокоен.

Прибывающий на улицы свежий возбуждающий воздух и какой-то резкий свет, дрожащее в небе солнце, давняя детская тревога, случалось, тянули его за двери, но чаще он вдруг испытывал острейшее безотчетное чувство счастья и тогда стремился к уединению. Изо дня в день что-то росло в нем, не сообразуясь со вчерашними планами и сегодняшними заботами, и бродило, вызывая смену настроений. Последней школьной весной Кузьмин повадился лазить через низенькую стену Монастырского сада - прибольничного парка - и однажды увидел Мишку-одноклассника, мелькнувшего в окнах заброшенного корпуса.

Мишка страстно искал клад. Он планомерно и настойчиво изучал весь этот трехэтажный пузатый корпус, начиная от сырого подвала, а Кузьмин, покопавшись немного вместе с ним в хламе, поднялся на чердак этого скелета, в свое время бывшего монастырским приютом, гостиницей, учрежденческим корпусом, жилым домом.

Ветер нанес на чердачный песок тонкий спой земли, и у растрескивающихся стен уже укоренились тонкие деревца; жесткая высокая трава росла под открытым небом, и какие-то лишайники ютились в сырых углах. Сгнившие тряпки, сломанные стулья, проржавевший и рассыпающийся остов дивана лежали в мало-мальски прикрытых углах, а все открытое пространство было обжито неприхотливой жизнью - травой, деревцами, злой короткой крапивой, жирующей на прахе материи.

Он с удовольствием познавал, что по освоенному травой песку можно смело шагать, твердо ставить ногу, а под сыроватой голью трещат перекрытия, и вся ближняя поверхность приходит потом в шоро ховатое движение. Чтобы слышать этот, казалось, непереставаемый шорох, он ложился на песок и внимал; над ним текло небо с ватными клочками облаков, под ним, покачиваясь, вращалась земля, и, если раскинуть руки, при замирающих ударах сердца приходило освобождение: он воспарял над собственным телсм. Сначала отрешенность возникала на мгновения (он с испугом и восторгом возвращался из нее), но ледяная ясность мышления манила, и он повторял эти опыты до бесконечности.

Мишка, разочарованный неудачей - он верил, этот невысокий толстун, обрастающий диким черным волосом, что монахи спрятали где-нибудь здесь камешки и монетки," поднялся из глубины подвала на крышу и все так же упорно стал простукивать киянкой печные трубы, кирпичные стены. В одной из труб он вскрыл пустую нишу. Когда свет нырнул в нее, ограниченную первозданно розовыми кирпичами, Мишка долго бессмысленно разглядывал что-то в ее глубине, а потом со вздохом сел на песок.

" Чего разлегся" - буркнул он." Не надеешься, что ли"

? Неинтересно стало," лениво сказал Кузьмин." Ну его, клад этот! На фига тебе деньги, Мишк?

Мишка недоверчиво и даже как-то обиженно посмотрел на Кузьмина.

? Придуриваешься" - Он насупленно оглядел Кузьмина." Для жизни. К морю, например, съездить. Одеться вот, как ты. У меня папаша не генерал...

? Ты давай папаш не трогай," предостерег его Кузьмин. И, помолчав, сказал: - На такую жизнь и заработать можно.

? Ага!"Мишка сплюнул." Уродоваться!

? Если клад не найдешь, будешь ведь уродоваться?

? Как все," угрюмо согласился Мишка." Не повезет - я на север от папаши смотаюсь.

" Мишк! - сказал Кузьмин, начиная хихикать." Я, наверное, дурак - мне денег совсем не хочется... Знаешь, Крестна рассказывала - и деньги у нее были и удовольствия всякие, а счастья не было, одни хлопоты.

? Счастье в труде, да? Это мы учили!

? Ну, а в чем?

? В достатке, уважении," объявил Мишка." Ну, в личной жизни...

? Каком, чьем уважении""спросил Кузьмин. Ему и в голову не приходило, что насупленный Мишка все так точно знает.

" Чего ты привязался? Ну, самоуважении - подходит" - сказал тогда Мишка и еще потратил много лет, работая тяжело и яростно, дозревая до этого смысла.

Они приняли в свою компанию Алешку - в качестве эксперта-историка," и тот, весьма начитанный, указал им места в парке, где следовало бы покопать. Кузьмин нахохотался до слез, слушая деловой разговор своих компаньонов - так серьезны они были, так рассудительны.

Вечерами, после того, как больных загоняли в палаты, засидевшихся картежников, а то и замершую в укромном уголке парочку спугивала компания деловитых молодых людей с лопатами в руках. Во время этих сельскохозяйственных работ Кузьмин попробовал впервые вино (инициатива Мишки) и табак (Алешка уже покуривал).

Они много спорили - заканчивался десятый класс, двое собирались поступать в институты," лениво ковыряясь лопатами в тяжелой, сырой земле, дурачились. Алешка до икоты боялся вкрадчивых вечерних шорохов и, когда копать и куролесить надоедало, рассказывал им жуткие истории, а они, переглядываясь, шуршали ветками за своими спинами, попугивали его.

Иногда Алешка читал им свои стихи, и завороженный Мишка и притихший Кузьмин были первой его аудиторией.

О, предначертанность случая!

Однажды Мишкина лопата странно скребнула в земле. Они бросили свои шуточки и принялись копать всерьез. Обнажилась округлая стенка бочонка. Ручками лопат они стучали по ней, вызывая глухой звук. Они оглядывались, начали суетиться. Шепотом поспорили"монастырская казна или монастырское винцо"

Уже смеркалось, и они заспешили: подкопав бочонок, откатили его в сторону, заметили, переглядываясь, что внутри него что-то перекатывается.

? Дубовый! - быстро ощупывая бочонок, сообщил им Мишка." Солидно заховали. Значится, так, как договорились: мне - половина, вам - другая!

? Д-даваи открывай," заикаясь, бормотал Алешка." Торце-вой обруч сним-ай, дурак.

Им пришлось выламывать дно. В темноте в узкую щель разбитого дна ничего не было видно; они Толкались вокруг бочонка, руки их суетились.

? Ну-ка, Леха, снимай куртку, постели - я на нее добро вывалю," распорядился потеющий Мишка.

Алешка подчинился; втянув голову в плечи и подавшись вперед, он зябко обхватил себя руками. Ноги у него дрожали.

Мишка перевернул бочонок, и что-то, стукаясь о стенки, высыпалось. Сгрудившись, все трое сели на корточки перед бочонком, и Мишка осторожно отвалил его.

? О-о-о! - схватился за щеки Алешка и, опрокинув Кузьмина, сиганув через него, высоко подпрыгивая, ринулся в сторону, прямо на освещенные аллеи парка, навстречу переполошенному собачьему лаю. Было слышно, как он икает, ломясь через кусты.

Воспоминание о выражении Мишкиного лица в ту минуту всю жизнь вызывало хохот у Кузьмина.

? Атанда! - на карачках отползая, шепнул Мишка. Он кинулся к монастырской стене.

На коричневой подкладке Алешкиной курточки белели разъятые косточки детского скелетика, а поодаль - маленький череп.

Кузьмин, сначала тоже подавшийся в сторону, еще посидел над ними, ожидая возвращения ребят, а потом, все сильнее разбираемый смехом, пошел домой. За чаем (по обычаю, все жильцы вечером собирались на кухне - пить чай) Кузьмин прыскал, и пьяненький дядя Ваня, распаренно-красный, чисто выбритый по случаю пенсии, ласково ему кивал, и Кузьмин уже совсем было собрался рассказать им эту смешную историю, но Крестна, царившая за столом, взглядом пресекала его попытки.

? Тот пьяный, хоть и старый, а ты как себя вел) - отчитала она Кузьмина в комнате." Что за пересмешки!

? Слушай, Крестна..." хихикая, начинал в кото-

2. "Юность" Mv 1.

рый раз Кузьмин. Наконец ему удалось рассказать ей.

? Ох, дураки! - закачала она головой." Монастырь-то был женский, захудалый! Ослушниц там держали! Косточки-то хоть зарыли" Отведешь меня завтра.

Она разбудила Кузьмина чуть свет, перелезла вместе с ним через стену. Оглядев разорение, озабоченно покачала головой.

Она встала у ямы на колени, сложила на ее дне косточки, подкатила к ним черепочек. Потом бросила в яму горсть сырой глины и выжидательно посмотрела на Кузьмина. Он бросил на косточки горсть земли, и в нем что-то изменилось.

? Засыпай," сказала Крестна.

Кузьмин взялся было за лопату, но происшедшая в нем перемена подтолкнула его, и он стал глину ссыпать в яму руками.

? Засыпь ровней и дерном прикрой," настояла Крестна." Чтобы больше его никто не беспокоил." Она встряхнула Алешкину курточку и подала ее Кузьмину." Ну, иди!

Кузьмин отошел и услышал, как Крестна сказала: "Ну, прощай!" - поклонилась и пошла к стене. У самой стены они оглянулись.

? Вот матери бывают! - высказался дома Кузьмин." Людоедки!

? Ей воздалось, Андрюша,? шепнула Крестна.

? От кого же это" Может быть, от бога?

? От людей, от совести... Назови это так.

? Так не бывает," зло сказал Кузьмин." Такие люди не меняются. Это не люди вообще-то.

? А я" - Крестна подняла на него полные боли, с проступившими слезами глаза." Какая я, Андрюша?

? Ты" - изумился Кузьмин.

? Я обманула первого своего мужа, Николая Ивановича, и он застрелился." Она говорила это и все выпрямлялась, поднимала голову, становилась огромной, а он, Кузьмин," все меньше и меньше." Да, Андрюша. А в день моей второй свадьбы умерла Лялечка - поперхнулась наперстком." Крестна судорожно вздохнула." А того мужа я бросила в восемнадцатом году... И он умер в тюрьме, от сердечного приступа...

Кузьмин с вытаращенными глазами затряс головой.

? Неправда, Крестна! - останавливая ее, сказал он.

? Это было, миленький мой. Не бойся правды обо мне. Но посмотри на меня - разве это живое лицо" - Она потрогала, как чужие, лоб, щеки и губы." Я их не чувствую - их нет... Прости меня! И пойми: все плохое делается от головы, а хорошее - от сердца. Живи сердцем!

Кузьмин не понимал ее. Из-под него выбили опору, и он висел над землей, и не зв что было схватиться.

Он подошел к Крестне, уперся лбом в жесткое ее плечо.

? Какая страшная штука жизнь! - решил он, помолчав.

? Только когда оглядываешься," тихо возразила Крестна." Люби меня по-прежнему, Андрюшенька! - сказала она, всматриваясь а его лицо." Я тобой свою душу спасаю.

? Я люблю тебя," ответил Кузьмин. И она прижалась к нему лицом." Выпей валерьянки," заволновался он," сердце болит, да?

? Не волнуйся," отстраняясь, сказала Крестна." У меня сердце крепкое. Мне еще тебя выводить а люди надо. А человек живет, пока что-то не сносится: душа или тело. Дело держит человека, душу

17 ему укрепляет." Она приклонила к нему голову." Тебе в школу пора," напомнила она, с любовью оглядывая его, и понаблюдала, как он собирается.

Он ушел, а она прилегла отдохнуть. Закрыла глаза и вспомнила тот жаркий летний вечер, почти ночь; затемненный город, глухую тишину пустых улиц, свою слабость и облегчающие слезы в живой теплоте храма, общего горя и общей молитвы. В тот день она получила повестку-похоронку на третьего своего мужа, но было много работы, она печатала до спазма в пальцах, и внимательный начальник канцелярии отпустил наконец ее отоспаться и выплакаться. Город, куда она попала с эвакуированным наркоматом, был мал, жили в тесноте, раздражающей ее, и, придя к себе "д,омой", слушая тихий плач детей соседки, она припомнила недавний рассказ знакомого о хворающем сыне племянницы. Ей представилось, что он так же скулит, но тут же поняла, что дети плачут вместе с матерью-вдовой, и, взвинченная этой всей безысходностью, она кинулась на улицу, на работу, но, не дойдя до нее квартала, свернула, вошла за ограду церкви. В храме она пробыла до утра, отходя и согреваясь проступившими наконец-то слезами. С того дня лицо у нее стало меняться. На службе к этому долго не могли привыкнуть - она чувствовала на себе удивленные взгляды бывших поклонников, и у нее иногда, против воли, появлялась на губах улыбка - они казались ей, старухе, детьми. Их удивление прошло, странно сочетаясь с испугом и настороженностью, когда она сдала в банк прежде сберегаемые и тщательно запрятанные драгоценности - подарки второго мужа, "цацки".,

Когда она вспоминала о том лете, у нее начинала кружиться голова.

Сейчас она встала, оправила постель и пошла на ;*.ухню - надо было готовить обед.

? Извини, Анна Петровна," сказал дядя Ваня," за вчерашнее. Фронтовики собрались, ну и... Андрюша...

? Андрюша своему делу смеялся," успокоила его Крестна.

3

Приближались выпускные экзамены и конкурс в институт, а на тумбочке у Крестниной кровати в английском, тонком, с подкладкой конверте лежало письмо, в котором впервые за эти годы четким мелким почерком отец обратился к Кузьмину.

Почти три года Кузьмин писал родителям поздравления к праздникам и дням рождения, трафа-ретно сообщая об отметках, благодаря за подарки. А Крестна округлыми буквами дописывала короткие письма, дважды в год отсылая им фотографии Кузьмина. В ответ шли наставительные письма, изредка, с оказией, они получали посылки с вещами - пальто, костюмами, обувью. Все эти вещи всегда были впору, потому что на обороте фотографии Крестна указывала рост и размер обуви Кузьмина.

И теперь, круша привычную жизнь, с папиросной бумаги он услышал громкий голос отца: "Дорогой Андрей! Все эти годы я не имел повода упрекнуть тебя, так как ты сознательно относился к своим обязанностям и сильно подтянулся в смысле учебы. Надеюсь, что теперь ты не тот равнодушный мальчик, которого мы с мамой Со страхом и болью оставили на Родине.

Думаю, что аттестат зрелости у тебя будет посредственным, и это почти не оставляет тебе шансов для поступления в серьезный институт. Эго расплата за легкомыслие и недисциплинированность, которые ты проявлял раньше. Анна Петровна сообщила нам, что благодаря знакомству с биологом ты выбрал медицинский институт. Это огорчает меня.

Я всегда чувствовал глубокое уважение к медикам, ты много раз слышал о том, что во время Великой Отечественной войны они спасли мне жизнь. Это дает мне право, помимо родительского долга, сказать, что у тебя, к сожалению, нет качеств, которые позволят стать тебе настоящим врачом: усидчивости, упорства, воли, чувства ответственности. Я пишу об этом, потому что чувствую себя в ответе за твой правильный выбор жизненного пути.

Я хотел и сейчас хочу, чтобы ты знал - только армия может помочь слабовольным людям. В армии, где сама структура пронизана дисциплиной, человек неглупый обязательно обретает чувство собственного достоинства, так как обязательно находит свое место, как говорится, в общем строю.

Подумай обо всем этом, Андрей, и, прошу тебя, ответь мне, несмотря на свою занятость, хотя бы коротко.

Крепко целую. Передай мою благодарность и пожелания здоровья Анне Петровне. Твой папа".,

Письмо, адресованное лично ему и прочитанное сначала им, а потом Крестной, лежало на тумбочке, нарушая привычный порядок.

? Зачем ты написала им" - недовольный, спросил он Крестну.

? А чего же прятаться? Ты решил"д,ержи ответ.

Он все тянул с ответом, как вдруг пришла телеграмма - мама и Николашка возвращались домой.

...Сломали на знакомой двери рассохшиеся печати, он вошел в как бы уменьшившуюся квартирку; он узнал, казалось, позабытый запах родного дома.

Крестна мыла окна; Кузьмин безошибочно расставил мебель, снял наволочку, жесткую и желтую, с люстры, и вечером, когда ее зажгли, чтобы попить чай на дорогу, он оказался почти дома, перенесясь на три года назад, в невозможное, оцепенелое время.

Загудел тихо лифт, поднимая кого-то к ним на этаж, и знакомый озноб пробежал по его плечам. Он, кажется, побледнел, и Крестна заметила это.

? Тесно здесь будет," сказала она,

" Можно я у тебя жить буду" - не глядя на нее, спросил Кузьмин.

? Хорошо," отозвалась Крестна и отвернулась.

Он поразился тому, какая у него красивая мать.

? Войдем в купе," сказала мама, и быстрые слезы в ее прекрасных глазах исчезли.

Они сели на мягкие диваны и молчали, любовно переглядываясь.

? Ты совсем не изменилась, Крестна! - улыбнулась мама." Даже помолодела.

Крестна отмахнулась:

? Вот ты, Ниночка, прямо настоящей дамой стала." Говорила она это одобрительно и любовалась мамой." Коля-то большой какой!

? У меня часы есть!"сказал пригоженький Николашка." И тебе купили," сообщил он, сидя напротив Кузьмина и разглядывая его, как будто зная про него что-то особенное.

? Посиди спокойно, Коля! - строго сказала мама." Как твои экзамены, Андрюшенька" - Она смотрела на Кузьмина, и ему казалось - гладила рукой по лицу.

? Нормально," прокашлявшись, ответил Кузьмин." Четыре, четыре.

У мамы были новые, нерешительно округлые жесты. Он поразился мягкому, ласкающему движению руки, когда она взяла сумочку, длинный цветной зонтик, поправила завиток волос над нежным ушком. От нее чуждо пахло, она была новой. Он опять удивился, поняв, что эта красивая женщина - его мама.

Едва вошли в квартиру (мама радостно и как-то растерянно огляделась в комнате, провела-погладила рукой сервант), как Николашка потребовал еды. Кузьмин повел его мыть руки.

? А где ванна" - плаксиво спросил Николашка.

? Нет у нас ванны.

? Где же ты моешься" - приготовляясь зареветь, спросил он.

? В бане.

? В сауне" - поморщился Николашка." Я не люблю сауну, а папа любит, но ему нельзя. А кто тебе спинку трет"

? Дядя Ваня," улыбнулся Кузьмин,

? Кто это - дядя Ваня, твой папа?

? Смотри, рукава намочил, балда," сказал Кузьмин.

Он чинно сидел за столом, деликатно, по кусочку, без хлеба сглатывал неведомой нежности колбасу, смаковал крепчайший кофе. Рядом с чашкой, в нетерпеливо и неаккуратно надорванной упаковке лежали пластинки жевательной резинки, и он косился на них. Взять ее он решился только после того, как Николашка, намусорив, заявил, что он сыт, и потребовал конфет. Мама, слегка нахмурясь, протянула Николашке упаковку, а потом, спохватившись, предложила ее и Кузьмину. Потом Кузьмина отправили укладывать Николашку спать в альков за портьерой, на родительской кровати под голубым одеялом.

? А пижама?

? Поспи сегодня без пижамки, Коленька," отозвалась мама." Куда она запропастилась"

Мама рылась в распахнутых чемоданах. Николашка притворно захныкал.

? А ну, давай спи,? шепотом сказал Кузьмин." Не то щелбан заработаешь!

Николашка прикрыл один глаз, выложил ручки, пай-мальчик, на одеяло, но хитрил. Кузьмин угрожающе выпятил подбородок. Тогда Николашка что-то очень быстро сказал ему по-английски и замер, с испугом и интересом ожидая реакцию.

? Спи, иностранец! - сказал Кузьмин и, отвернувшись, еще долго улыбался.

Когда Николашкин нос уткнулся в подушку, полуоткрылся рот, лицо потеряло капризное выражение, Кузьмин вышел в комнату.

Мама и Крестна с удовольствием, молча, рылись в чемоданах, извлекая из них массу красивых вещей. "Все для тебя!" - довольным голосом сказала мама, и Кузьмин, повинуясь странному чувству, попытался благодарно ее поцеловать. С удовольствием он надел лишь тяжелые часы; весь остальной гардероб смутил его изобилием.

"Что бы почувствовал Мишка, успокоение" - подумал он. Самоутверждающий вид - оценил он себя, глядя в зеркало, однако мама и Крестна находили, что он очень хорош. Они занялись какими-то воздушно-легкими женскими вещами, а он сел в /гол дивана и стал листать кипу журналов, привезенных мамой.

Там было много боевой техники. Со вкусом снятая, она вызывала восхищение своим законченным видом: в танках ощущались тяжесть и ломовая сила, в самолетах - коварная стремительность, а ракеты едва удерживались на стартовых площадках, В статьях, помеченных отцом, были угрозы, хвастовство, насмешка.

? Там интересно жить" - спросил Кузьмин, листая журнал мод.

? Нашим - очень трудно," отозвалась мама, перебирая какие-то свертки в чемодане." Сумасшедший мир. Для них войны как будто и не было... Несутся без оглядки куда-то..." Лицо у мамы было озабоченным - она не могла что-то отыскать в чемодане.

? А как Вася" - негромко и как бы между прочим спросила Крестна.

? Он подал рапорт о возвращении," рассказывала мама." Очень устал. И еще..." Мама строго и внимательно посмотрела на Крестну и Кузьмина." Он считает, что его место здесь, дома - там забыли весь пережитый ужас, опять лезут на рожон. Ну, а папа," сказала она Кузьмину, откладывая какую-то вещь," ты ведь знаешь, Андрюша," человек долга. Он не идет с совестью на компромиссы.

" Что, может быть война" - тихо спросила Крестна. У нее было очень напряженное лицо, в наступившей тишине заметил Кузьмин." Ведь прошло всего одиннадцать лет!

? Как папа жалеет, что ты не хочешь стать офицером! - сказала мама со вздохом." Но вот в этом - весь он." Она протянула Кузьмину тяжелый сверток - "Биологию? Вилли. На суперобложке отец написал: "желаю - с полной самоотдачей и без жалости к себе".,

? Вот тебе мой отчет," сказалв Крестна мвме, доставая из своей сумки толстую тетрадь, в которой все это время она вела бухгалтерию.

? Какой отчет, Крестна! - Мама оттолкнула от себя тетрадку." Сколько ты, для меня сделала!.. Как мне тебя отблагодарить!..

? Ну, обживайтесь," сказала раскрасневшаяся Крестна, пряча тетрадь обратно в сумку." Пойдем мы с Андрюшей... Пусть у меня поживет, а ты пока устраивайся, Ниночка.

Мама растерянно оглянулась на Кузьмина:

? Как же так?

? Ему ж заниматься нужно," тихо сказала Крестна.

? Я каждый день к тебе приходить буду! - сказал смущенный Кузьмин.

? Так... неловко..." Мама смотрела на него, на Крестну." Только пока экзамены, да?

Дома Крестна сразу же стала развешивать их обновы в своем большом шкафу - каждую вещь она еще раз ощупывала, оглаживала - и, покончив с этим, села, довольно улыбнувшись Кузьмину:

" Что, хорошая книга?

" М-м-м! - Кузьмин помотал головой, не отрываясь от текста.

К маме он приходил после каждого экзамена; иногда гулял с Николашкой во дворе, вводя хны-калку в традиционно спаянный коллектив бывшего своего мира. А мама была озабочена ремонтом, оформлением документов, Николашкой; Кузьмин все сильнее любил ее, совсем незнакомую, ничем не напоминающую прежнюю тихую, молчаливую, но такую родную маму. Теперь почему-то он не мог вернуть ей маленькую записочку, подобранную им с пола, когда он расставлял мебель: "28 сентября. Поезд - 129, путь 6, вагон 9. В 13.40. Сказать про горло у Андр."," последнее, что мама написала перед отъездом.

Потом мама и Николашка уехали нэ юг, а Кузьмин, беззаботно наплясавшись на выпускном вечоре, подал документы в медицинский институт, прилично сдал экзамены и был принят.

Отец приехал, когда Кузьмин уже веселился на зимних каникулах в спортлагере, и встретились они не сразу

4

Вответ на мою просьбу профессор Ю. Ф. Лужин написал: "Студенческий научный кружок нашей кафедры в те годы особой любовью студентов не пользовался... Тем более было неординарно, что в кружок пришел второкурсник, изменив кружку при кафедре патологической физиологии, увлечению второкурсников.

Руководя кружком (я был доцентом), я следовал правилу развивать способности студентов к самостоятельному поиску, ограничивая, впрочем, тематику кругом интересов кафедры.

Проблема биологических стимуляторов и их воздействия на человеческий организм не была научной темой кафедры, и, к слову сказать, широких исследований по ней не проводилось ни у нас, ни за рубежом. Ло-видимому, за массой дел я выпустил Кузьмина из виду, а потом, часто видя его работающим вместе с ассистентом кафедры Тишиным Б. Б. (ныне профессором, зам. директора института фармакологии), решил, что они проводят одно из тех крупных экспериментальных исследований, которые создали имя уважаемому Б. Б. Тишину. В тот период Кузьмин как-то отдалился от кружка, перестал посещать его заседания. Поэтому, когда в октябре 1961 года (я восстановил это по архиву кружка) Кузьмин предложил мне заслушать материалы его трехлетней работы, я, как говорится, "ухватился" за это предложение - зная наверное, что речь идет о фрагменте йа работы Б. Б. Тишина. По этой же причине я не потребовал предварительного представления текста доклада.

Предупредив руководителя кафедры - покойного академика АН СССР Агеева А. С." и сотрудников о том, что, вероятно, будет интересный доклад, я постарался придать тому заседанию несколько официальную обстановку. Помню, что мы заняли не ассистентскую, а учебную комнату... ^Кузьмин был как-то особенно тщательно одет и Сильно волновался. Помнится, что я обратил внимание на его горящие уши и сказал что-то вроде: "А мы вас за них еще и не трепали!?

Он отказался от привычных в те годы иллюстраций в виде таблиц, а использовал диапроектор (в чем сказалось, на мой взгляд, уже тогда его умение пользоваться наиболее эффективными методами работы). Кузьмин вызвал удивление и смех аудитории, испросив час времени для доклада,.."

Академик еще что-то закруглял в своем вступительном слове, а у него, Кузьмина, уже запылало лицо и глухо забилось сердце. Он перешел к экрану, взял холодными пальцами навязанную ему Лужиным указку и, сдерживая себя, будто со стороны слыша свой утончившийся голос, медленно и громко сказал ключевую фразу, эпиграф, неуместный в этой аудитории: "По своему действию биостимуляторы напоминают эффект живой воды, не оставляя, как и она, органических следов ' своего присутствия".,

Краем глаза он увидел, как взметнулись брови академика, поймал его удивленный, взгляд и, отвлекаясь от всего этого, глубоко вздохнув, начал

до:слад.

Сначала он сухо изложил им содержание таблиц. Он рассказывал им удивительные вещи, великим тщанием добытые будничными вечерами, каникулярными днями; рассказывал им, как сказку, как историю чужих находок и заблуждений, о связях отдельных фактов, об их грозном невидимом значении, и, загоревшись, уже открыто пылая лицом, потеряв над собой контроль и становясь от этого красноречивее и убедительней, не следя за их реакцией, он все сильнее и сильнее убеждался в верности самостоятельно складывающейся концепции. Сейчас, проверяя на слух уже давно про себя подозревае-м.ую истину, он вдруг увидел, именно в эту минуту ощутил ее гармоничность, естественность и, главное, громадность, узрел ранее, не замеченные им связи собственной концепции с другими, казалось, необъяснимыми фактами. В эту минуту он готов" был крикнуть: "Это истина!".,..

? ...Уже в конце первого курса Кузьмин понял, что учеба превратится в тоскливую зубрежку, если он не приложит к чему-нибудь свои голову и руки. Первая же лекция по патофизиологии, вдохновенно прочитанная молодым профессором, привела его в кружок на этой кафедре. Он взял тему для реферативного сообщения, явился к В. А. с восторгом рассказал о своих планах, но В. А. сморщился, как от лимона. Выяснилось, что и Алешка (он учился на истфаке МГУ) записался в кружок. Прехитрый 6. А. помучив скепсисом, допустил их к своей запертой в шкафах отдельной библиотеке, собравшей в себе следы увлечений Алешкиных предков - философа-натуралиста, историка - и биолога, самого В. А. Копаясь в неслыханно интересных книгах, Кузьмин позабыл жалкую тему своего реферата, открыв, что тоненьким, пересыхающим ручейком реку отечественной медицины питало и малоизвестное направление - о воздействии биостимуляторов на человека. Они с Алешкой, склонным к изысканиям чудес и кладов, разделили работу: Алешка создавал историческую композицию этого направления, а Кузьмин по крохам собирал фактический материал.

На заседании кружка он сделал вопиюще-увлеченное сообщение и был побит камнями - за отсутствие критического отношения к чудесам этих ветхих старичков и земляных бабушек, пророков и колдунов.

С удовольствием выслушав рассказ Кузьмина о его позоре, В. А. подсказал: "Иди в фармакологию". И в течение всех этих лет подкармливал его свежайшей зарубежной информацией. "А это не блеф" - возвращая очередной журнал, спрашивал Кузьмин. "Все ваши учебники - просто Ветхий завет, сборник анекдотов и урна для праха!"кричал В. А.

Сначала Кузьмина волновали, влюбляли и просто разили наповал сами факты. Он долгое время пребывал в восторге от самого процесса их добычи. Но вот они стали складываться в таблицы, в них непонятно сосуществовать, и Кузьмин, еще продолжая заниматься добычей этой руды науки, начал время от времени задумываться, разглядывая результаты своих трудов. Он показывал таблицы В. А. Тишину, спрашивал их совета. Оба они, казалось, сговорившись, отвечали ему: "Здесь что-то есть..." Он сам чувствовал это и долго ждал какого-то откровения, озарения, искал ответ в чужих работах...

Мудрость пришла к нему тихим шагом. И вот однажды, прочитав последнюю страницу очередной статьи, он. ощутил себя изменившимся - он ясно и определенно знал, что известные ему объяснения фактов его не устраивают. Незаметно для себя он

стал фантазировать, и медленно, очень медленно, но всегда рывками, ступеньками вверх, что-то стало прорисовываться, и в таком законченном виде, что он не сомневался в истинности.

...И теперь, заканчивая сообщение, он легко разделился на две части - одна его половина еще делала последние выкладки, управляла его рукой, подававшей знаки ассистирующему за диапроектором Тишину, языком и телом, а другая - со знакомой легкостью уже жестоко препарировала его собственный доклад, и, наконец, словно возвращаясь из полета и складывая крылья, он оглянулся на высоту, в которой только что был, испугался ее и не сказал - сробел, засмущался - заранее приготовленное: "Эти данные подтверждают известное мнение, гипотезу о том, что в основе всякой болезни лежит временная несостоятельность организма или органа и, следовательно, средство лечения любой болезни находится в самом организме. Его надо только возбудить".,

Смолчав на этот раз, спрятав эту фразу, он смутил себя навсегда, ибо сказано было: "Смутное чувство бездонно".,

Закончив, он развязно махнул рукой - давая знак Тишину," и сел у экрана, мгновенно вспотев и почувствовав слабость, дурноту и почему-то стыд.

Академик, потыкивая карандашом в листочек с повесткой заседания кружка, сидел задумавшись. Брови у него были огорчительно-удивленно подняты. Кузьмин увидел серебристое сияние седой его шевелюры на макушке и усмехнулся про себя мысли о возможном символическом значении этого сияния.

Лужин, приоткрыв рот, озадаченно и растерянно смотрел на Кузьмина и, когда они встретились взглядами, сморгнул и, встряхнувшись, деловито завертел головой.

Тишин, издали поглядев на Кузьмина, чуть-чуть усмехнулся. Ассистенты и кружковцы перешептывались, посматривая на Кузьмина.

? Кто хочет высказаться" - прокашлявшись, громко спросил академик.

После минуты тишины он сказал:

? У меня есть несколько вопросов, з-э, Андрей Васильевич.

Отвечая ему, Кузьмин рассказал, Что он пользовался аптечными препаратами, что опыты с культурами тканей он ставил с сотрудниками институтов морфологии и рака, что микрофото делались там же, что он читает на двух языках и что о°н сердечно благодарит Тишина за помощь и консультации.

Отмахнувшись от убогих вопросиков Кузьмину с мест, академик сказал:

" Мы имеем дело с законченным исследованием. По уровню исполнения - на диссертационной глубине," заключил он, поглядев на реакцию Кузьмина поверх очков. Потом он их поправил." Ряд приведенных фактов принципиально нов, и их достоверность не вызывает сомнения. Разработана оригинальная методика..." Академик и в самом деле бормотал стандартные фразы, как на какой-нибудь защите." Однако," академик встал, набирая в голосе и канонизме, застегнул все пуговицы на пиджаке," однако бросить этакую работу, не оформив ее соответствующим образом, было бы позором и бездарностью." Он повернулся всем корпусом и уставился на Кузьмина." Что это вы сидели в уголочке три года? Где публикации" - Академик свирепо поглядел на Лужина и Тишина." Боря," сердито сказал он Тишину," вы-то куда смотрели"!

Потом выступали ассистенты, старательная староста кружка, а Тишин смолчал. Только один раз он заговорщицки подмигнул Кузьмину.

Уже расходились; Кузьмин, делал вид, что не замечает любопытных взглядов, упаковывал отцовский диапроектор, когда в дверь заглянул Лужин и увел его в ассистентскую, где на диване без пиджаков и с чашками в руках сидели академик и Тишин. Лужин сунул в руки Кузьмину чашку горького кофе и подпихнул его к стулу, поближе к Дивану. Здесь Лужин держался по-хозяйски гостеприимно. Сладкая улыбка на его лице о многом сказала Кузьмину.

? А на экзамене наш Андрюша едва на четверку вытянул," насмешничал Тишин." А еще надежда кафедры!

? Это пустяки," сказал академик, глядя в чашку." Я у вас и вовсе "неуд" получу. Суть в другом," сменив тон и явно прицениваясь к Кузьмину, протянул он," хватит ли у этого милого юноши терпения, а не старания доказать то, что он сегодня местами декларировал" Насчет живой воды, а?

? Хватит," после паузы хриплым голосом сказал Кузьмин.

? Ну, договорились," сказал академия." Через год - понимаете" - через год посмотрим! Не понимаете! - Академик улыбнулся." Я о распределении вам толкую, чудак вы этакий!

Тишин тоже насмешливо и укоризненно, как на глупого, смотрел на Кузьмина.

? Спасибо," сказал Кузьмин и встал. Пол под ним качался.

? А работку со всеми официальными справочками мне через недельку представьте. И каждый квартал - мне отчет!

Только по дороге (он ее и не заметил) до Кузьмина дошло все значение этого "Посмотрим!".,

Ах, как он мучился с этой своей первой публикацией! Потом ни одна статья так дорого ему не стоила - тогда он отмучился за все свои работы сразу.

То непомерно большая, то куцая, она изводила его всю неделю, не отпуская от себя ни на минуту, отравляя утро и вечер. Он не мог смотреть в сторону машинки - повторенные по многу раз фразы бесили его своим утраченным смыслом, невнятностью. Он пробовал вычеркнуть их, написать по-новому и бился над бумагой с сотнями слов; но с неумолимостью истины рано или поздно из-под ленты выбивалась та, первая, исходная фраза.

Наконец вечером, накануне последнего дня, более или менее чисто перепечатав работу, он решил сократить статью, сведя все таблицы в одну, и провозился до ночи.

Среди механической работы, которую он разнообразил тихим насвистыванием, пританцовыванием и всевозможными междометиями, ему стала мешать навязчиво пробивающаяся со столбцов таблицы некая указательная тенденция результатов, но он уже был утомлен - и отмахнулся от нее. Со слипающимися глазами, найдя в себе силы убрать машинку в футляр, выбросить мусор и истерзанные черновики, он тихонечко проскрипел ступеньками к себе на антресоль, повалился на кровать. Сразу уснуть он не смог.

Когда отпустила затекшая спина, прошла тяжесть в затылке и сделался прохладнее лоб, в голове стали суетиться обрывки мыслей, в ухо то басом, то дискантом полез голос академика: "Через год - через год!" - шевельнула хвостом мысль о зачете по нелюбимой хирургии... Когда он ворочался, эти обрывки, казалось, пересыпаются, стукаясь друг о друга, в голове.

Чушь какая-то, лохмотья, подумал он. Спи-засни, попросил он, оставь все для подкорки. Тишин прав - все стоящее не пропадает. Он сел, достал из-под матраца сигареты, закурил и стал вглядываться в мрак, рассеиваемый лампадой, там внизу, под антресолью. Когда огонек стал подпаливать ему нос, он пригасил сигарету и лег с закрытыми глазами.

Сначала он лежал, уговаривая себя: тише, тише. Сон пришел, как пробуждение - испуганное, внезапное. На миг в голубом свете перед его глазами вспыхнула таблица, странным образом, бессистемно раскрашенная. Сворачиваясь в лист, обретая трехмерность, она приманивала к себе, а когда он потянулся к ней рукой, стала уклоняться. Наконец эта борьба надоела ему, во сне еще он притворился равнодушным, безразличным, и она встала перед ним. Но как только Он внимательно вгляделся в нее, она расплылась, обманув его.

Плавая по самой поверхности сна, в этой борьбе он переваливал свое неуклюжее длинное тело через какой-то край и с этого края неведомыми еще анализаторами схватывал кусочек успокоительной тишины комнаты, ровное дыхание Крестны, легкие отблески лампадного света и только тогда позволял себе вернуться в сон.

Утром он проснулся невыспавшимся, с равнодушно-оцепенелыми мыслями, но с тем знакомым чувством наполненности, которое всегда означало, что из глубины сна он вынес находку.

Впереди был ужасно суетливый день - он уже цедился сереньким светом через итальянское окно на его антресоли; внизу, на уголке обеденного стола, аккуратной стопкой листов лежала перепечатанная статья (он даже обрадовался ее законченному, оформленному виду), а Крестна в углу шептала молитву.

Вчера на лекции Маринка написала ему: "Великий ученый! Если ты не сводишь меня на этой неделе в кино - берегись!? "Идолище мое, я делаю карьеру, образумься!" - ответил ей Кузьмин. Сейчас он решил, что отдаст статью и уведет Маринку в кино вместо сдвоенной лекции, а потом рванет в лабораторию.

Крестна с поклонами трижды перекрестилась, провела рукой, как умылась, по лицу и отошла от икон. Кузьмин осторожно покашлял.

? Когда же ты лег?

? Еще темно было," ответил Кузьмин, потягиваясь." Слушай, Крестна, а что за сны с четверга на пятницу?

? Все сны вещие," в который раз сказала ему Анна Петровна, Крестна.

5

Она скоропостижно умерла в декабре 1962 года, перед самым Новым годом.

Кузьмин пришел из института рано, сбежав с лекции по психиатрии, предполагая пообедать, заглянуть в магазины и, дождавшись конца рабочего дня деятелей науки, засесть в лаборатории института рака с новым интересным знакомым - аспирантом этого института Н. очень целеустремленным парнем.

В почтовом ящике он обнаружил открытку из "Медкниги" на переводную монографию и, на ходу размышляя об этой книге, поднялся к себе на третий этаж. (В доме не было лифта. Когда-то громадные многокомнатные квартиры разгородили на ком-муналочки, и теперь часть жильцов поднималась к себе по гулкой парадной лестнице, а Кузьмин"по черной, узкой, халтурно покрашенной. На стене между вторым и третьим этажами сохранились еще давнишние его надписи. Проходя мимо в хорошем настроении, Кузьмин перечеркивал их пальцем - и они уже почти стерлись.)

За разболтанной, никогда не задерживающей кухонные запахи дверью, слышался голос диктора радио; ключ лежал в портфеле - и Кузьмин позвонил. В эти часы в квартире оставалась только Крестна, и он удивился тому, Что она не идет, пришаркивая одним тапочком, открывать ему дверь.

В прихожей, поставив на тумбочку трюмо портфель и мельком взглянув на себя в зеркало, Кузьмин сбросил пальто. Он насвистывал и перед тем, как идти мыть руки, привычно заглянул в комнату.

Крестна лежала на полу у стола, подогнув под себя руки и отвернув лицо. Край платья задрался и был виден конец короткого чулка.

Он сразу все понял - по позе, по обвисшей тишине комнаты. Он подошел к ее телу, ступая осторожно и нерешительно, взял тяжелую ее руку, заглянул в чужое, незнакомое лицо - увидел пятна, широкие зрачки. В руке, подвернутой под живот, была разбитая пипетка, а на краю стола лежал опрокинутый пузырек с глазными каплями, тот, который еще позавчера он принес из аптеки и за которым она потянулась в ту последнюю минуту, когда, сказав ей из коридора "Пока!", он открыл входную дверь.

Он посидел около нее на корточках, с закрытыми глазами, потом, отвернувшись, поправил платье и вышел в коридор.

У телефона он сел на стул и задумался - звонить ли маме на работу. Он вызвал милицию. Через час приехал участковый и какой-то мужчина в гражданском. Милиционеры кое-как допросили его. Он помог им перенести Крестну на ее кровать и сел рядом с ней.

Когда он подписал протокол, участковый пожал ему руку и, вглядываясь в лицо, сказал: "Сочувствую вашему горю. Я сам вызову медиков".,

Потом приехали грубые мужики в синих халатах с носилками, а потом он остался один, глядя на непривычно затоптанный пол.

Ему захотелось есть. На кухне, увидев прибранный стол и подумав, что ему придется есть одному последний приготовленный ею обед, он почувствовал ужас.

На улице было слякотно. Навстречу ему с рынка несли жидкие елочки, оранжевые шарики апельсинов в авоськах, все вокруг торопились, толкали его плечами, ношей задевали по ногам. В кафе на него странно посмотрела кассирша. Он ел теплые разваренные пельмени и считал их. Потом он шатался по улицам; когда замерзало лицо, заходил в первый же подъезд, вставал у батареи отопления и грелся. Внутри у него была пустота, и чужие случайные слова долгим повторяющимся эхом стучали в голове.

Когда он открыл входную дверь, в коридор вышли соседи: дядя Ваня, одинокая соседка-старушка. Лица у них были уже заплаканы; от небритого дяди Вани застарело пахло неухоженностью, он обнял Кузьмина, зарыдал ему в ухо... Они выспрашивали подробности, охали и снова принимались плакать. Утеревшись, дядя Ваня сказал: "Вымолила Анна Петровна себе прощение - легко-то как померла!?

Он позвонил родителям. Мама заплакала, сказала, что сейчас придет. Пришли они через час.

В комнате, оглядевшись и поплакав, глядя на Крестнику кровать, тумбочку, мама по-простому высморкалась в платок.

? Ах! - сказала она." А ведь Крестна, бедненькая, предчувствовала! На прошлой неделе всю родню обошла, в кои-то годы! К нам приходила," сказала она Кузьмину." Говорила, что поздравительные открытки всем отправила... Надо смертное искать," сказала она Кузьмину.

Отец, Николашка и Кузьмин сидели за столом, а мама поднялась, открыла шкаф. На полке, в глубине, лежал как-то отдельно большой узел. Развернули грубый холст, Кузьмин увидел белые, почти физкультурные тапочки с неудобной твердой подошвой. Под бельем лежал конверт - "Кузьминым".,

Из него на стол выпали две сберкнижки, гербовая бумага и сложенный вчетверо лист почтовой бумаги.

"Дорогие мои родные! Пришло мое время. Благословляю вас на долгое житье в добром здравии, благополучии и радости! Не скорбите обо мне сердцем, вы знаете, что я свое прожила.

Простите мне невольные вины, я же прощаю вам.

Спасибо тебе, Ниночка, и гебе, Вася, за то, что украсили мою старость Андрюшенькой, очистили мое сердце.

Положите меня между Николаем Ивановичем и Лялечкой, поставьте православный крест, памятников не надо. Все заботы о могиле я поручила храму Св. Петра, там же меня и проводят.

Деньги на похороны и обряд отложены, Ниночка, на твое имя на отдельную сберкнижку. Полным наследником всего (здесь отец с мамой переглянулись) остального имущества оставляю Андрюшеньку. Бумага в этом конверте.

Андрюшенька, любимый мой!

Благословляю тебя на жизнь, в счастьи и уважении. Живи достойно. Прощай. Прости.

Прощайте, мои родные, благослови вас бог!?

Похороны оказались неожиданно торжественными и легкими, несуетливыми для Кузьминых.

Еще когда автобус подъехал к воротам кладбища, их удивило скопление старушек в черных платках, стариков с сизыми носами; знакомая Кузьмину молчаливая и суровая старуха (никто из Кузьминых ее чина так и не узнал), жестом раздвинув толпу и так же коротко выслав из толпы незаметных крепеньких мужичков - помочь вынести гроб," поклонилась маме, приняла, ковшиком, из рук в руки, деньги, туго завернутые в платок. Пристойно, спервоначалу подровнявшись, а потом в ногу шагнув, мужички внесли гроб в церковь.

На следующий день, приехав, как им было велено, в церковь к трем часам, Кузьмины застали конец отпевания. Гроб нескромно стоял вблизи прохода, окруженный множеством свечей. От высокого ли мрака, дрожания голосов, запаха свечей, неизвестности церемонии у Кузьмина сделался озноб, притом, что видел, слышал и обонял он необыкновенно ярко.

Кто-то, толкнув его плечом, быстро пробежал к гробу, в котором неподвижно-величественно и укоряюще лежала Крестна, заглянул в ее лицо и припал к рукам, захлебываясь в слезах и лепете. Этот человек в длинном черном пальто, круглый и короткошеий, оглянулся на Кузьмина, что-то шепча, и Кузьмин узнал дебила, которого дразнили все мальчишки в округе," и содрогнулся.

А тот шептал: "Вечная память, вечная память!?

Кузьмин закрыл рукой глаза. И тотчас рядом оказалась мама. Он освободился от ее рук.

Долго, с какими-то многозначительными паузами заканчивалось отпевание. Слабоголосый хор печально выводил слова, и Кузьмин стал ощущать тяжесть пальто на плечах, подступала дурнота; но тут вышел батюшка.

С нескрываемым любопытством, какими-то озорными ясными глазами он оглядел всех Кузьминых и их родственников и сделал приглашающий жест. Мама громко зарыдала.

Кузьмин поцеловал Крестну в белую бумажку на разглаженном спокойном лбу, отошел, издали разглядывая ее лицо.

Падал снежок, было очень холодно. Гроб вынесли, деликатно подождали (мама замешкалась с кутьей), пока Кузьмины займут свое место во главе процессии. Двинулись мелким шагом к могиле.

Вслед за Кузьминым шел хор, слабо что-то голосивший, какие-то дети со свечами в руках догнали его.

"Навсегда, нассегда"," внушал он себе.

Уже у могилы, кружа вокруг гроба, священник среди скороговорки бросил Кузьмину: "Ухо потри!?

От стука молотка вздрагивала кладбищенская тишина, ссыпался с веток снег.

Поминки прошли тихо: были соседи, кокая-то старушка (она все благодарила маму за Крестницы вещи), незнакомый пьяненький мужичок. Посидели, выпили и, не зная, о чем друг с другом говорить, разошлись.

Мама вымыла на кухне всю посуду, одарила соседей закусками и вернулась в комнату.

Отец сидел за столом, как раз на Крестнином углу, сидел на том самом месте, где она упала, и листал библию. Кузьмин как-то отрешенно заметил, что у него стали совсем седые виски и уже набухли под глазами мешочки. Надо бы ему сменить линзы, подумал Кузьмин, заметив, что отец часто снимает очки, трет глаза.

? Пересядь, пожалуйста," сказал он отцу, и отец пересел на диван, к Николашке, тревожно глянув на Кузьмина.

Мама села к Кузьмину за стол, положила руки на скатерть и сказала:

? Как же жить теперь будешь, Андрюшенька? Он непонимающе посмотрел иа нее.

? Быт как устроишь" - объяснил отец.

? Я всо умею," вяло сказал Кузьмин.

? Поживи у нас!

? Вам и так тесно. Здесь я буду жить," вздохнул Кузьмин.

? Летом переедем," твердо сказал отец - Дом уже отделывают.

? Тебе надо перевести лицевой счет на свое имя," подсказала мама Кузьмину." Ах, Крестна! Обо всем подумала, спасибо!

? Ты ей многим обязан," с дивана сказал отец Кузьмину." Но принципиальность сохрани - она хоть в бога верила, но святой не было..." Он вопросительно посмотрел на Кузьмина. (Кузьмин вспомнил: "Ты недостоин быть пионером," процедил отец, пристально его рассматривая." Я исключаю тебя! Сними галстук!" - приказал он и, не дождавшись, пока заплакавший Кузьмин распустит узел, рванул треснувшую ткань.)

? Вася! - попросила мама." Сегодня!..

? Ох уж эта сентиментальность," отец посмотрел на своих сыновей. Николашка по-волчьи осклабился." Ладно-ладно! "согласился отец." Мне уже говорили - неделикатен! Ну, пошли!

Уже когда одевались, он сказал наставительно, не удержался:

? Деньгами распорядись с умом. Не так-то их много!

" Может быть, они вам нужны" - спросил Кузьмин." Ну, переезд ведь..." Он отметил только острое любопытство в дьявольских Николашкиных глазах." Или не давайте мне денег, я на эти проживу, Крестнины...

" Что ты! - сказала мама укоризненно." Это же завещанное!

Они ушли чем-то озабоченные, а он остался, не зная ни где лечь ему спать, ни что делать с обедом, стоявшим в кастрюлях в холодильнике, ни что делать с узлом ее постели, положенным на время поминок на антресоль.

Обед он в тот же вечер отдал дяде Ване. Он выпил с ним водки, но от еды отказался, просто, испытывая впервые странное удовольствие, понаблюдал за тем, как побритый и от этого помолодевший, дядя Ваня ест. И остался у него ночевать.

Негасимая лампадка погасла через день. Он спохватился, внезапно на занятиях вспомнив, что не подлил в нее масла, и бросился домой, но, когда вошел в комнату, иконы были уже темны, а лик Христа невнятен. "Нет тебя!" - сказал Кузьмин ему.

Первого января он вынул из почтового ящика поздравительную открытку на свое имя. Крестна писала: "С Новым годом, с новыми радостями и новым счастьем!.."

В зимние каникулы к нему пришла Маринка (она выскочила все-таки на пятом курсе замуж, только что развелась и, веселая, бойкая и уже взрослая, теперь пыталась снова прибрать Кузьмина к рукам). Они выпили совсем немного, и выговаривался, в основном, Кузьмин, а она, научившаяся в своем коротком замужестве, слушала, свернувшись клубочком на диване. И лицо у нее горело. (Около полуночи у самых дверей комнаты начал беспокойно ходить и кашлять дядя Ваня, и Кузьмину стало страшновато. "Выключи свет," сказала Маринка." И он уйдет"). Утром, оглушенный, Кузьмин был готов отдать ей все, что угодно, и она унесла одну из икон. Оставшись один, он поглядел на развороченный стол, на лежащую на боку лампадку - она пила из нее - н все вспомнил, волнение отступило; он снова надолго вернулся в печаль.

Маринка приходила еще раз, уже во время государственных экзаменов, с ничтожным поводом, что-то недоговаривая. Он поглядел на нее, чуть располневшую, игривую...

? Позови меня замуж," сказала Маринка в темноте.

? Нет, Идолище, не могу." Он поцеловал ее." Как другу тебе говорю - не надо.

? Ну, скажи мне, товарищ, почему "не надо"" - Маринка села, расчетливо прикрываясь простынкой.

? Этого не объяснишь," тихо сказал Кузьмин, по кошачьему отсвету глаз угадывая, где она." Для тебя же во мне нет тайны"

? Андрюшенька! - сообразив, сказала Маринка. Потом она засмеялась: - Нет такой любви, Андрюшенька, поверь! Уж как я Левку любила, вспомню" сама себе не верю. А потом вдруг все кончилось. Начались деловые отношения: я ему - быт, он мне - зарплату, я для него - женщина, он для меня - мужчина. Нормально, в общем.

? А почему вы развелись" - Кузьмин закурил.

? Очень уж скучно с ним стало, разговаривать перестали даже. Ну, соглашайся, дурашечка! - Маринка потянула его за руку, отобрала сигарету." Я - во! - какой женой буду!

Но замуж он ее не взял.

Колесо все раскручивалось: сдав терапию и хирургию, вместе со всеми остальными он почувствовал, что впереди уже близко - поворот, и ему ужасно сильно захотелось поскорее заглянуть за угол, вам знакомо это чувство'

Прошло еще два года. В "протоколе апробации кандидатской диссертации аспиранта второго года Кузьмина А. В." написано буквально следующее: ".,..Диссертация непомерно раздута, содержит много отвлеченных рассуждений, затуманивающих интересные конкретные факты и выводы".,

Он был страшно удивлен - они не поняли, нет, не захотели понять! Он с ревнивым страхом вложил в эти листочки всю картину ясного чистого мира, а они... Ему не хватает плеши или, быть может, седин, они думают, что он упражняется в... Он мучительно покраснел и обиделся, когда Тишин глухо сказал: "Занесло!?

К этому времени он уже не был так по-детски влюблен в него, уже видел потолок Тишина; с раздражением, еще не привыкнув, замечал, что Тишин не всегда успевает за ним, медленно, без смака, осмысливает повороты, в которые их толкают, втягивают прекрасные неумолимые факты, и боится, топчется у границы обозреваемости, не хочет заглянуть в блеклую тень, мир догадок.

Эти два года Кузьмин жил с аппетитом: почти не отвлекаясь, он лез в дебри. Не ограничивая себя, он фантазировал немыслимые условия экспериментов и, когда все хором доказывали бредовость его желаний, садился на телефон и разыскивал лаборатории, безвестные НИИ, влезая то в биофизику, то в генетику; заразил скептиков-математиков, и те, наивные, строили ему математические модели его пробирочных чудес по оживлению клеток.

Временами нечеловеческая интуиция вела его из эксперимента в эксперимент, открывала короткие тропинки в джунглях вероятностей, переносила через нагромождения невнятных результатов. Пришло благословенное время!

Поставив эксперимент и добившись устойчивого результата, он сбрасывал его на руки лаборантам (академик - шеф - подарил ему двух "р,абов") и шел дальше, и все не мог угнаться за опережающим шагом догадки. И этому пути не было конца.

Дома росли вороха бумаг - таблиц, отдельных листочков, на которых он сам себе объяснял ошеломительные результаты.

Время от времени шеф требовал с него оброк - статью. Кузьмин строил таблицу, приписывал к ней страничку текста, и статейка выпархивала из рук.

Время от времени Тишин мимоходом бросал: "Остановился бы! Проверь в клинике. И вообще - для кого ты работаешь"?

? Рано еще об этом," бормотал Кузьмин, с вожделением вглядываясь в окуляр микроскопа." Нет, ты погляди! Она же оживела чуть-чуть, а" Миленькая," говорил Кузьмин," да ты же умница! Сейчас я тебя подкормлю...

Крайне вежливо Лужин шептал: "Не забудьте о практической ценности работы, Андрей Васильевич!?

? Никоим образом," ответствовал Кузьмин." Вот консервант улучшили чуть-чуть..." (Делались первые пересадки почки у человека.) Но ко всему прикладному он относился как-то равнодушно.

На кафедру зашел Н. Негромкий и вежливый, он внимательно изучил препараты Кузьмина - бодрые культуры клеток, обработанных живой водой," и, чем-то озаботясь, тихо распрощался.

Пожимая его маленькую твердую ручку: "Все мышцы качаешь" Молодец!" - позавидовал Кузьмин и объяснил:

? Не могу, понимаешь, сейчас разбрасываться! Извини, ладно"

Несколько дней его немножко грызла совесть - он знал, что приход Н. связан, наверно, с неладами в лаборатории, но тут обнаружилось, что под действием его живой воды клетки вдруг замерли, заснули, будто дожидаясь от него какого-то нового толчка, инструкции.

В. А. учинив строгий допрос, говорил: "Смелее, Андрюша, смелее! Это что-нибудь да значит! Мир велик, а в твоей живой воде слишком много простой воды, а?? Ему Кузьмин решался сказать: "Похоже, она (клетка) соображает, что хочет!?

Родители видели, что он счастлив. Мама следила за его костюмами, длиной волос над воротничком и весом; отец (он нашел себя на какой-то новой работе), ставя Кузьмина в пример Николашке, напоминал: "Цени, как тебе повезло!?

(? Да, пап! - говорил Кузьмин." Но для чего это все надо, если люди заготовили такую кучу оружия? Против лома нет приема.

? Ох! - говорил отец." Занимайся своим делом! Между прочим, у тебя оборонная тема! Что вы топчетесь, медики-биологи! Шевелитесь! Вся эта сволочь такие гадости наприготовила! Голыми не окажемся?

? Не окажемся! - взвивался Кузьмин." Что же вы их в сорок пятом не добили" Они же ведь все живое хотят уничтожить. Жи-во-е. Великое, единственное, невоспроизводимое! Отнять у человека его единственную жизнь!..

? Ну и дурак ты, сын," сказал отец с неожиданной обидой." "жизнь! Живое!? Это что - твое собственное? В бою люди жизнь отдавали - что же, от них ничего не осталось" Честь - вот единственное, что принадлежит тебе лично. А твоя жизнь принадлежит Родине, делу, если человек, конечно, не скотина у кормушки. А о таких и говорить нечего.)

Он выезжал на картошку со студентами, бывали загулы в Алешкиной компании болтливых гуманитариев (там гремели магнитофоны, свечи потрескивали от табачного дыма, и с лент на разных языках орали: "Ты моя любовь, мое счастье, мое солнце! О, я люблю тебя!?" страстно, нежно, томно, печально, торжествующе и лживо). Было два коротких романа, безболезненно давших Кузьмину навыки веселой игры - в любовь с открытыми глазами.

А свои двухмесячные аспирантские каникулы он проводил в экспедициях, где с успехом совмещал приличный приработок и поиски своих трав.

В конце второго года аспирантуры шеф остановил его, танцующего от спешки, в коридоре.

Посмеиваясь, он оглядел - с ног до лохматой головы - беспардонно недовольного задержкой Кузьмина и вытянул у него из рук громадный штатив с разноцветными пробирками; стрельнув на них взглядом, шеф хмыкнул. "Кажется, это уже не по теме диссертации, а" Молодец! Оформляй работу - через месяц апробация. Должен успеть, понятно"" - сказал он.

Задав лаборантам работу, Кузьмин затворился дома и, в один день переломав привычный ритм, сел писать этот злосчастный первый вариант диссертации. Он писал, выдавая по двадцать страниц в день, самостоятельно освоив экспресс-метод иллюстрирования - вырывая нужные таблицы из копий собственных статей. Он еще играл в бирюльки, баловень: все, что рождалось в нем при сведении материала в целое, казалось блестящим ходом мысли, имело, он Считал, самостоятельное значение, и он писал легко, раскованно, без тени сомнения.

А теперь, принимая из рук Лужина исчерканную пачку листов, всю в крючках и занозах знаков препинания," вот теперь он скис.

Начинались каникулы. С Алешкиной помощью пристроившись в археологическую экспедицию (ему необходимо было попасть в Среднюю Азию - раздобыть "солнечный корень"), он весело прожил пол-гора месяца и вернулся в Москву дочерна загорелый, с корявыми - он ощущал их лопатами - руками, с набитым карманом и парочкой корней в рюкзаке, распираемом засушенными травами, местной бузиной и неведомым органическим составом в бутылке.

На раскопках он встретил удивительно дружно живущего со вселенной парня, заразился"на время - от него философией фаталиста ("Слушай, брат, не суетись. Все, что с тобой должно случиться, случится!?), и поэтому, встретив прежде других на кафедре бледную физиономию Лужина, проторчавшего все лето в Москве, он не принял всерьез напоминание про окончательный вариант диссертации.

В сентябре шеф потребовал ее.

? Я бы хотел кое-что довести," сказал Кузьмин, прижимая к груди бутылку со среднеазиатской панацеей.

? Э-э, дружок! - протянул шеф, понимающе поглядывая на бутылку." В докторской доведете. Место ждать не будет, понимаете?

Сев заново над листочками, Кузьмин обнаружил, что с некоторыми замечаниями он согласен. Зато никем не тронутые "Выводы" обескуражили его своей поверхностью. Он переписал их, и тогда, естественно, пришлось ломать текст.

Он сам того не заметил, что за лето в нем произошли некоторые перемены, как будто его мозг (машинка - называл его про себя Кузьмин) утряс всю известную ему сумму фактов, рассортировал их по полочкам, и снова освободилось место, и снова были неясности.

? Опять что-то новое," пожаловался Лужин шефу, покачивая на ладони легкий кузьминский труд.

? Вы анархист," изрек шеф для Кузьмина и забрал диссертацию с собой.

Кузьмин ходил на кафедру каждый день, но теперь больше околачивался в ассистентской: варил кофе для преподавателей, изредка подменял кого-нибудь из них (к радости студентов), ходил в библиотеки, сидел в Институте рака с Н. помогая ему наладить новые методики, и легкомысленно ждал вердикта.

Никто не знал, что Лужин, познакомившись со вторым вариантом диссертации и сделав из этого знакомства правильные выводы, воспользовался паузой и занял уготованное в институте фармакологии Кузьмину место своим заочным аспирантом, который хоть и опаздывал с диссертацией, но не был ни выскочкой, ни торопыгой. И когда шеф, вполне насладившись чтением кузьминской диссертации и даже сделав маленькие выписочки в свой секретный архив, позвонил самому директору института и они, обменявшись приятельскими приветствиями, заговорили о деле, одними только цитатами из Кузьмина шеф заинтересовал его. Но на следующий день директор разыскал шефа в Академии и огорошил. Шеф бросился на кафедру, яростно выкручивая у машины руль, но по дороге вспомнил, что дальновидный Лужин уже поправляет здоровье в Кисловодске. В ученом совете шефу удалось отсрочить утверждение протокола апробации Кузьмина на две недели; но не более, сказали ему.

Кузьмин же устраивал печатание автореферата. Он познакомился с вежливыми вымогателями от полиграфии, собирал последние бумажки и оттиски статей в свое "Дело", и высокомерные девицы из секретариата ученого совета уже стали узнавать его.

Поднялась суета. Тишин обзванивал приятелей, искал достойное место для Кузьмина, но все больше и больше убеждался, что кузьминские проблемы пока мало кого интересуют. (Ему говорили: "Да что ты! Во силен! Жаль, у нас даже пристегнуть его не к кому!..")

Кузьмин узнал об этой суете случайно, перехватив ненароком разговор шефа. Он перестал ходить на кафедру, сидел дома, к телефону не подходил. Не блаженное опустошение - безразличие владело им. Откуда-то появилась сонливость, и, случалось, целыми днями он валялся на кровати, собирая вокруг себя пепельницы, полные окурков, и грязные бутылки из-под кефира. Осаждалась муть, подобная обиде, безадресной и давнишней.

Однажды заспанный дядя Ваня подозвал его к телефону. ("Тебя академик кой-тех наук спрашивает"," зашептал он озабоченно.) Шеф предложил Кузьмину место на кафедре в Челябинске. Кузьмин сразу же отказался - дремавшая все это время интуиция, которую он воспринимал как подталкивание изнутри, а со стороны это выглядело как капризничанье, метание," интуиция воспротивилась.

? У вас очень сложное положение," попытался объяснить ему шеф." В прикладные лаборатории вы не пойдете - это я прекрасно понимаю. Но тематических лабораторий пока, увы, нет. Надо Думать, что делать: досрочное завершение диссертации - это не столько почетно, сколь хлопотно, понимаете? Зайдите-ка ко мне завтра, а?

Дядя Ваня, подмерзая на линолеуме босиком и в исподнем, дожидался, пока Кузьмин закончит разговор.

? Точно - академик звонил" Стряслось чего" Ты скажи

? Пустые хлопоты, дядь Вань Иди спать. Извини!

? Если чего - ты скажи...

? Спасибо! - Кузьмин слабо улыбнулся ему." Это судьба, дядь Вань.

Назавтра Тишин с огорчением доложил, что приказ о досрочном отчислении Кузьмина из аспирантуры подписан и документы направлены в министерство. Пуповина оборвалась.

? Знаете," сказал Кузьмин шефу и Тишину, сознательно усаживаясь на то же самое место у дивана, что и четыре года назад," все даже к лучшему. Мне надо оглядеться.

Они непонимающе смотрели на него.

Вечером Кузьмин с шампанским зашел к Галкину-старшему, новоиспеченному пенсионеру. (В. А. совсем облысел; его маленькие глазки за толстыми линзами пучились, он нездорово обрюзг. "Совсем крабом стал"," доверчиво посетовал он еще в прихожей, энергично стаскивая с Кузьмина пальто.)

? За чаем о серьезном не говорим," потребовал В. А. и Кузьмин потешал Галкиных рассказами о своих летних приключениях.

В. А. оспорил философию фатализма, но не очень-то он был убедителен.

? Ну, а как вам моя новорожденная"спросил Кузьмин, кивая на экземпляр диссертации, подаренный им В. А. и теперь весь проложенный закладками.

? Заслуживает,"махнул рукой В- А." Далеконько вы ушли!

? Это я ушел," сказал Кузьмин.

? Ну-ну! Где же будете работать, кандидат"

" Что-то никуда не тянет," признался Кузьмин." Подходящее место - тю-тю! Если бы не деньги - просто поболтался бы.

В. А. даже расцвел. Он перебежал из своего уголка на диване к Кузьмину за стол и стал зачарованно его разглядывать.

? В пасечники, в лесники охота пойти, да?

? Ну, телепат!.." сказал искренне удивленный Кузьмин.

? Хе-хе! - ужасно чем-то довольный, сказал В. А." Слушаешь, как травки шепчутся, птички поют...

? Ох, хорошо! - вздохнул Кузьмин.

? Вся истина в том, что себе надо довериться," сказал В. А. вспоминая что-то свое." Все, что через силу," комом идет и отрыгивается. Подари!"Он протянул Кузьмину диссертацию." Нет-нет, надпиши по всем правилам, строго: "Многоуважаемому..." Вот так штука! - сказал он." А у нас-то - транспозиции инициалов!

? Верно! - сказал Кузьмин." Сие что-нибудь да значит, а? "Он написал: "Первому Учителю от Кузьмина".,

? Ох, нескромный ты! - пожурил его В. А." Хотя правильно: вера, она горы сворачивает.

? Если честно - сам не знаю, что у меня получилось. Иногда чувствую - истина, иногда кажется - какая-то приблизительность. Надо чтобы отстоялось..." тихо рассказывал Кузьмин.

Они еще пили чай, ждали Алешку; он пришел, выпотрошенный, рассказывал про своих дураков из восьмого "А"; они вспоминали себя, свои штучки, потом провожались - словом, когда Кузьмин вернулся домой, было поздно. На кухне он взбодрил еще теплый чайник, заварил зеленый чай и стал пить его, чашка за чашкой, как этим летом в экспедиции, по ночам, пропитывая себя водой, ушедшей днем потом, сиплым дыханием и слюной.

Телевизора у него не было, репродуктор сломался, и только мощный ход будильника регистрировал истекающее время. Кузьмин залез на антресоль, накурился до одури и заснул, когда исподволь пошел шелестящий дождь - на рассвете.

В министерстве ему легко дали уговорить себя, и, получив тонюсенькую папочку со своими документами, он вышел на улицу, имея, как говорится, все при себе.

Деньги кончались, они расплывались, потому что он стал много болтаться по улицам, стараясь не сидеть дома, чтобы не дергаться от телефонных звонков. А ему звонили: Тишин, Н. даже Лужин. Пытался дозвониться до него и отец.

Вечерами дядя Ваня отчитывался перед Кузьминым по бумажке, присовокупляя к каждому звонившему характеристику: настырный, вежливенький, начальник какой-то...

А на улицах и в самых неожиданных местах Кузьмин встречал массу знакомых, на их вопросы он отвечал уклончиво, и все они, представьте, думали, что он темнит по соображениям государственной тайны. Его брала досада - так слепы они были!

Однажды, очутившись неподалеку от Маринкиного дома, он позвонил ей. Ее мама дала ему новый номер телефона.

? Узнай меня, Идолище!"сказал Кузьмин.

? Андрюшенька! - обрадовалась Маринка, а за ее голосом в трубке Кузьмин услышал нежный младенческий плач." Как живешь, Великий ученый"

? Успокой ребенка," сказал ей Кузьмин.

? Сейчас папочкино дежурство," хихикнула Маринка." Пусть отдувается. У меня парень, знаешь"

? Все нормально""спросил Кузьмин и пожалел: что-то сиротское было в его голосе.

? А ну-ка, расскажи," велела Маринка. Вытянув из него новости, она сказала: - Какой ты, Андрюшенька, еще ребенок!.. Ходи по земле!

За два дня она нашла ему работу.

Подстриженный, приодетый, он явился. Деловая женщина - директор медучилища," скептически поглядев на него, подписала заявление, познакомила с преподавателями.

? ...Голубкова! Не списывайте, пожалуйста! Спрячьте зеркало, Сапожникова!.. Сегодня, девочки, мы познакомимся с обезболивающими...

? Андрей Васильевич! Вы женаты" А сколько вам лет".,.

Пожалуй, только через месяц он научился не пялиться в открытую на отовсюду торчащие круглые коленки, на точеные шейки, обвитые прячущимися в вырезах цепочками, на дерзко облегающие свитера. У него появилась новая привычка"перед выходом из учительской поглядеть на себя в зеркало.

И из сотен их веселых, нежных лиц где-то в самой глубине Кузьмина стало складываться одно единственное, необыкновенное, нежность и тайна которого не сравнимы были ни с чем. Лишь изредка оно мелькало где-нибудь в толпе, и он бросался ему навстречу, и всегда оказывалось, что он ошибся.

А в декабре он случайно узнал, что неподалеку, в ближайшем Подмосковье, создается новая лаборатория с широкой медико-биологической тематикой, с перспективой превратиться в НИИ. Шеф и Тишин сели на телефоны и, выяснив все подробности, нагрянули, приехали к Кузьмину домой. До прихода Кузьмина они сидели у Дяди Вани и играли с ним в шашки на деньги, несколько проигрались, но были веселы, озорно возбуждены.

Шеф обошел всю комнату, поднялся на антресоль и изрек оттуда, перевесившись через перила:

? Неплохой у вас кабинетик, Андрюша. Мне бы в свое время такую лафу! А он хитренький," сказал шеф Тишину." Он не зря на эту лабораторию засмотрелся - он там будет пророк и основоположник." Шеф подмигнул Кузьмину. За столом он сел на Крестнино место, по-домашнему расслабился и, как всегда, не чванился.

Одарив Кузьмина официальной справкой с перечислением заслуг, за чаем с любопытством выслушав рассказ дяди Вани о приключениях батальонного разведчика, они отбыли.

? Не беспокойся, Андрюша," потирая коленки, сказал дядя Ваня,? я деньги им в карманы ссыпал. Это я - чтоб они не скучали. А старый-то - азартный, страсть! Кто ж такой"? И удивился:? Ну, дела!

? Опять ноги болят" - спросил Кузьмин." Я тебе другую пропись на растирку дам!

? А может, твоей водой побрызгать, а" - безнадежно спросил дядя Ваня.

Собрав нужные бумаги, с отменной характеристикой ("И не извиняйтесь! Другому повороту я бы удивилась"," сказала директор медучилища), заверенный в любви и уважении Лужина ("Большому кораблю" большое плаванье!?), Кузьмин поехал знакомиться.

7

Дорога, как всегда в первый раз, показалась долгой. Выйдя на заваленную снегом платформу, почти в одиночестве, Кузьмин повертел головой, у противоположного края платформы увидел красное пятно - стрелку-указатель; нахватав в ботинки снегу, он дошел до нее, прочел название лаборатории.

Стрелка была нацелена на поле, пустое и почти ровное из-за лежащего на нем снега. По нему бегали спиральки холодных ветерков, взвиваясь и опадая. Едва натоптанная тропинка привела к опушке леса, к расчищенной асфальтовой дорожке.

Лес был гулок, пушист. Четким стуком где-то вдали работал механизм, но ни голосов, ни "других живых звуков больше не было. Кузьмин сориентировался, пошел налево, в глубину леса, и дорожка уперлась в зеленые ворота, из-за которых почему-то слышалось требовательное мычание.

Кузьмин разыскал кнопку звонка и долго звонил, ему казалось, беззвучно. Открылось окошечко, он просунул в него уже отвердевшее от холода лицо и объяснил усатому вахтеру кто-что, был впущен за ворота, на пустынный, заметенный снегом плац, в глубине которого стояли низенькие, напоминающие казармы дома.

Тут же, рядом с воротами, за веревочное кольцо была привязана корова с ужасно вздувшимися черно-белыми боками.

Она посмотрела на Кузьмина довольно-таки вопросительно, потом задрала вверх голову с белыми закрученными рогами и опять требовательно замычала. Кузьмин с опаской поглядел на ее бока и живот. За спиной раздался скрип снега" подошел вахтер с белым эмалированным ведром, присел и, не обращая внимания на Кузьмина, стал доить корову. Она перестала орать и теперь уже с любопытством начала разглядывать Кузьмина.

Кузьмин присвистнул, цокнул языком и, ухмыляясь, пошел разыскивать товарища Герасименко.

? ...Только ваша инициатива и желание будут определять круг проблем. Нас интересует все, буквально все! Но у нас нет ничего готового. Вам самому надо создавать лабораторию, покупать, получать оборудование. Даже грузить его, возможно, придется лично. Есть деньги, штатные должности - давайте работать!"г,орячо говорил товарищ Герасименко, сняв только шапку в нетопленной, скучно покрашенной комнате.

Во время произнесения эгой речи Кузьмин смотрел на отечные глаза, пробивающуюся седину на висках Герасименко, и, вероятно, у него менялось лицо, потому что Герасименко говорил все горячее и горячее. Он сидел за неказистым канцелярским столом в овчинном полушубке, а сбоку, грея ему щеку, стояла электрическая плитка. Герасименко перехватил взгляд.

" Мы ведь начинаем только," объясняюще сказал он." Ну?

? Я подумаю," постаравшись, веско сказал Кузьмин. Он пожал руку Герасименко и вышел, тщательно притвооив дверь, на заснеженный двор, ограничиваемый белыми коровниками, как он теперь догадался. На его глазах к торцу одного из зданий подъехала машина, и две тепло одетые бабы стали сбрасывать на снег легкие кубики прессованного сена. Пахнуло летом, полем.

Герасименко удивленно поднял голову от бумаг, когда Кузьмин, крепко прихлопнув дверь, снова вошел в комнатку. Герасименко принял папочку с бумагами, сунул ее в стол и сказал:

? Зачислим с завтрашнего дня как "и. о.", а потом проведем по конкурсу, младшим научным пока, конечно, до защиты.

До лета Кузьмин всего десяток раз и бывал на этой экспериментальной базе лаборатории, а все остальное время он бегал по канцеляриям, приемным, складам и базам, осваивал науку быть любезным и терпеливым, терпеть хамство и чиновную вежливость, пробивая аппаратуру, посуду, реактивы мебель, а заодно - корма, кирпич, спецодежду, транспорт и великое множество других важных вещей.

Когда телеграммой его вызвали в ученый совет (шеф втиснул-таки Кузьмина вне очереди на защиту), он даже в первое мгновение подосадовал - срывалась важная деловая встреча," но потом опомнился, обрадовался.

...Банкет был в "Будапеште". Кузьмина славословили. Шеф очаровал отца категоричностью выносимых им характеристик, с ловкостью дамского угодника ухаживал за мамой, пел туристские песни и произносил кавказские тосты.

Тишин сказал прочувствованную речь (кое-кому она показалась длинноватой), но Кузьмин правильно понял все намеки.

Поразительно: торопливо и горячо говорил Н. Он даже размахивал руками, будто что-то обнимая. Могло показаться, что он подавлен существом работы Кузьмина и видит в ней какой-то другой, скрытый смысл. Кузьмин благодарно кивал ему, привставал, прерывая, а Н. все пытался что-то ему объяснить. ("Ну, рожай, рожай!" - пробормотал - Кузьмин с удивлением услышал - шеф.)

Тихо, без аффектации выступил В. А. Когда Кузьмин подошел к нему - целоваться, В. А. в ухо ему шепнул: "Ты прости, Андрюшенька, я ж совсем пьяный!?

Кузьмину желали скорее написать докторскую, книгу..." словом, было сказано все, что полагается говорить на банкете.

Импровизируя ответную речь, Кузьмин обнаружил, что ему надо благодарить каждого сидящего за столом.

После банкета Кузьмин провожал до дома старенького своего оппонента. Тот решительно отказался от такси и всю дорогу громко объяснял Кузьмину важность каких-то там ферментных групп, а в подъезде, долго тряся ему руку, вдруг сказал, заглядывая в глаза:

? Знаете, я не разобрал сначала, решил, что диссертация-то" докторская. И, честное слово, так отзыв сначала и написал. А в Совете меня отговорили - сложностей много, рассмотрение затянется... Конфуз получился..." Он виновато глянул на Кузьмина.

? Да, действительно конфуз," легко согласился утомленный Кузьмин и хохотнул, что, как он полагал, от него требозалось.

Старичок отстранился, оскорбленно сказал:

? С вами конфуз приключился, молодой человек, с вами!

Летом Герасименко начал строиться и очень бурно. Он перелез в сапоги, ходил все время в каске, не стеснялся орать или подсобить строителям.

Кузьмина (то ли оттого, что он был первым сотрудником, то ли Герасименко испытывал к нему какую-то симпатию) посадили на бумаги: лаборатория объявила конкурс, и в корпусах и во дворе понемногу стали появляться новые люди.

За это время Кузьмин обучился давать уклончивые и дипломатичные ответы, вежливо отказывать, пренебрегать лестью. Ему довелось разговаривать по телефону с легендарными личностями, как правило, стеснительно просившими за кого-нибудь; он гам звонил знакомым ребятам и сманивал их в лабораторию Герасименко.

Но вот время конкурса истекло, и Кузьмин явился в уже несколько более солидный кабинет Герасименко, торжественно выложил ему на стол "Дела". Он собирался дать свое заключение на каждого соискателя, но сильно изменившийся за лето Герасименко довольно-таки грубо выставил его за дверь.

? Спасибо," сказал он, не вставая с кресла и нехотя поднимая голову." Идите, я сам разберусь, кого вы наприглашали.

Холуйское выражение своего лица Кузьмин почувствовал сразу же за дверью кабинета. Он скомкал рукой возникшую сразу после слов Герасименко нерешительную полуулыбку и, задохнувшись, на одном ударе сердца выскочил за проходную.

Он долго ходил по лесу, успокаиваясь, начиная трезво оценивать весь фонтан судорожно пришедших порывов: написать заявление об уходе, вернуться в кабинет и потребовать объяснений, надуться и не разговаривать с Герасименко...

Совсем поздно, в сумерках, по-воровски прокравшись на территорию лаборатории, шмыгнув под освещенными окнами герасименковского кабинета, ом на ощупь разыскал в своей комнатке портфель, плащ и шляпу, а потом пошел на станцию. Еще по дороге он заметил устало идущего туда же, к ярким станционными огням, Герасименко и сбавил шаг, сошел с асфальтовой дорожки на мягкую пыльную обочину, чтобы не выдать себя. И уехал он на следующей электричке. Поужинал в грязноватом вокзальном буфете, против обыкновения не обращая внимания на грязь, шум и толкотню. Опять вокруг была суета, отожествляемая им в детстве с течением жизни, а теперь - только с придонным колыханием ее мути.

"Господи, куда же я делся"," спросил он себя.

В первый же удобный день, сказавшись занятым, он приехал на кафедру. Начинался учебный год, вес пришли из отпусков, были веселы и ничем не озабочены. Кузьмин строил из себя облеченного полномочиями, успешно темнил, а сам приглядывался к шефу. Тишину, ребятам.

Они попивали кофе в ассистентской, и загоревший в горах шеф обронил фразу:

? Всегда есть два пути - лезть вглубь или оживлять теории практическим применением. Любой из путей всегда персонифицирован, и что-то мне не припомнится удачных раздвоений личности...

Вечером Кузьмин пошел в кинотеатр, пытался познакомиться там с девушкой, но, то ли шутки у него были злые, то ли чувствовалось, что ему хочется поплакаться, девушке он не понравился. Вернувшись домой, он разыскал методические указания и написал программу для своей группы, очень удачно сочетающую поиск с прикладным направлением, надеялся он.

С официальным видом он передал эту программу равнодушному и вялому Герасименко. Герасименко сидел в кабинете, один, распустив узел галстука (все труднее и труднее стало заставать его в одиночестве); он мельком глянул в листочки, удовлетворенно хмыкнул и сунул в ящик стола. Потом он поднял на Кузьмина глаза, и Кузьмин, сатанея от прочитанной в них насмешки, попятился к двери.

? Задержитесь на минутку," остановил его Герасименко, и в нагретом кабинетике явственно пронесся коньячный запашок." Послезавтра приедет комиссия," сказал Герасименко, отводя глаза." Конкурсные выборы, прием строительных работ, ну и разные другие дела. Постарайтесь быть на виду...

И опять в его глазах Кузьмин увидел непереносимое выражение какого-то знания.

Кузьмин был представлен членом комиссии, было названо имя шефа. Кузьмин сподобился быть на банкете "а ля фуршет", Кузьмин сказал короткий гост, но через две недели пришло утвержденное и измененное штатное расписание, и группа биостимуляторов в нем не предусматривалась.'"

Кузьмин узнал об этом на совещании, куда пришел без приглашения, полагая, что его просто не успели оповестить - в тот день была такая суета, такое возбуждение!

Герасименко - в новом костюме-тройке, в ослепительно белой рубашке, воротничком которой подпиралось еще смуглое с лета его лицо," говорил как-то резковато, и в полной тишине аудитории голос его звучал наставительно, по-директорски. Закончив сообщение, он пригласил заведующих лабо-1 раториямик себе в кабинет.

Помучившись четверть часа, Кузьмин не выдержал и заглянул туда - в кабинете сидели новые, малознакомые сотрудники, дым стоял коромыслом, и Герасименко опять горячился. Морщась, он попросил Кузьмина зайти через час. По взглядам Кузьмин понял, что помешал... Он с удовольствием "опять побегал бы по лесу, но уже шли затяжные дожди, лес промок, был гол и продуваем ветром с поля, поэтому он вернулся в не свою уже комнату, сел за еще не отчужденный от него стол и размашисто написал заявление об уходе.

? ...Вы меня обманули," сказал Кузьмин.

" Меня самого обманули! - сказал Герасименко, обмякая на глазах." Вы думаете я что-нибудь могу" Может быть, через год меня самого здесь не будет! Еще бы! Вы все так ловко- написали планы," он безошибочно достал из .ящика знакомые Кузьмину листочки с программой," что мы и на космос и на рак выходим... Кому же, как не какому-нибудь академику, этим заниматься!

Он закурил, не предложив сигареты "Кузьмину. Кузьмин вытащил свою пачку.

? Знал бы ты, как со мной в Академии разговаривают! Как? Как с "временно исполняющим обязанности"! Очень уж мы масштабными получаемся, не по мне должность! И ты хорош - собрал цветник: гений на гении. Лаборатория-то вышла - лакомый' кусочек!? Герасименко поднял, наконец, на Кузьмина усталью, запавшие глаза.

? Я ' уйду,"сказал Кузьмин, обретая решительность.

? Надо бороться," убежденно сказал Герасименко." Надо доказать, что только ты, именно ты мо-

; жешь сделать рывок. Это азбука в. науке: А пусти-ка без меня некоторые попробуют достать и животных и все остальное, тут-то они и!.. Герасименко думал о себе и о лаборатории, но "только как о своей лаборатории; обида мучила его, задерганного, спеленатого высокими рекомендация-"ми вылощенных блатных сотрудников, дипломатично-уклончивых в высказываниях, как-то быстро наведших друг с другом общий язык, заполонивших своими машинами плац, но томных и ленивых, боя-. щихся коров, морских свинок, смеющихся над фермой кур, что казалось ему, ветеринару, противоестественным и претило.

? После банкета я прочитал твои статьи," совсем переходя на "ты", после долгого молчания сказал Герасименко." Ну, и приятель твой, этот, Н. объяснил мне, что к чему Ты - на уровне! Почему ты ко мне пошел" Деваться было больше некуда?

? Я думал, что здесь не будет прикладных тем..." признался Кузьмин." Биостимуляторы - это пока лабораторная проблема.

? Ну? А Н. говорит, что.,. Он, между прочим, очень высокого о тебе мнения. Почему ты к нему не пойдешь" У него проблема будь здоров! И какие возможности!.. А тебя рак не интересует"

? Почему же..." сказал Кузьмин." Как модель и он годится. Но ведь там Н. Он ведь работает параллельно.

? Ну, дела! - негромко засмеялся Герасименко, и глаза у него потеплели, ушла напряженность." Я и определения такому случаю не найду! Приятеля подводить не хочешь" А если он тупой"

? Он не тупой," со вздохом стал объяснять Кузьмин." Он экспериментатор не очень сильный...

Глаза у Герасименко смеялись, и даже толстоватые губы смягчились.

? Ладно! - махнул он рукой." Значит, так: рви свое заявление," он глазами показал на папочку в руках у Кузьмина," и отправляйся в библиотеку, Читай, пиши, словом, давай печатную продукцию Срок - месяц. За это время я что-нибудь придумаю... Нет, это я хорошо решил," сказал он, оживляясь." Спрячу-ка я тебя куда-нибудь подальше, а то ведь втянут тебя в какую-нибудь дрязгу.

До самых ноябрьских праздников Кузьмин усердно готовил обзор по медико-биологическим проблемам, вчитывался в последние работы генетиков, иммунологов и биофизиков, находя все новые и новые стимулы к размышлению. За этот месяц в нем дописалась, просохла и перевернулась страница; он освободился от последних связей со своей диссертацией; он как бы распахнул окна, впустил свежий ветер и свет. К нему вернулось чувство легкости и свободы, хотелось заняться чем-нибудь новеньким.

А Герасименко устроил ему командировку.

? Ну, смотри! - сказал он тоном, который теперь почему-то не коробил Кузьмина." Я тебя к своей учительнице посылаю. Других таких людей не бывает. Задание у тебя одно: помоги ей, чем можешь. Если понравится, останься, поработай. И вообще приглядись: дело там делают или так...

И Кузьмин поехал к Коломенской в маленький город, в центр России.

8

Вгород поезд пришел днем. Прелестная русская речь и степенность поразили Кузьмина еще на вокзале: он вертел головой, изумлялся.

Ветеринарный институт стоял на краю старого города, открываясь своими фермами в поля. С боем прорвавшись через проходную, Кузьмин долго ис кал административный корпус и заплутался. С чемоданом, оттягивающим руку, он одиноко бродил между невысоких построек, сильно напоминавших ему только что покинутую экспериментальную базу лаборатории Герасименко. В пижонские полуботинки набился снег, потому что на многих дорожках и следов-то не было. У одних двустворчатых ворот были свежие крупные собачьи следы. Не волки пи, подумал он. Ему захотелось подурачиться, и, подойдя к воротам вплотную, он подвыл. И долго стоял, принюхиваясь к живому теппу.

Чистенький двухэтажный корпус лаборатории прижимался к самому забору. На площадке второго этажа разлетевшийся Кузьмин чуть не сбил двух женщин. Бормоча извинения он ринулся к двери и стал дергать ее. запертую.

"Вы к кому" - спросила его пожилая женщина в длинном синем халате поверх душегрейки. Он сказал. "Это я. Сейчас у нас обеденный перерыв, и вы нас застали просто случайно"," ответила Коломен-

екая. Кузьмин вглядывался в ее грустное узкое лицо, ему показалось, что он видел ее раньше.

Представив директору (они нашли его в телятнике, инспектирующим маленькое суетливое стадо), Коломенская вновь привела Кузьмина в лабораторию. Его посадили пить чай, накормили жареной картошкой с салом, показали ему лабораторию - довольно слабо оснащенную, познакомили с сотрудниками. В четыре часа помощница Коломенской, Любочка, отвела его - через дырку в заборе - во флигеле-чек на усадьбе злой институтской вахтерши - он оставил там чемодан," а потом в столовую камвольной фабрики: показала Кузьмина гардеробщику ч смешливым девчонкам на раздаче. С этого дня быт Кузьмина устроился.

Имея несколько дней перед командировкой, Кузьмин, добросовестно попытался познакомиться с работами Коломенской, но, обшарив весь авторский отдел в медицинской библиотеке, не нашел ни од-чой ее статьи. Немного озадаченный и готовый выступить в любой роли, Кузьмин привез сюда оттиски своих статей, он вручил их Коломенской вместе с личным письмом Герасименко.

? Какие чудесные вещи вы проделываете," сказала ему Коломенская через два дня, возвращая оттиски." Может быть, вы нас подучите? Нам надо максимально возбудить клетку, подготовить ее к Удару.

В ученицы Кузьмину дали тихую светлолицую Любочку, старшего лаборанта - чуть медлительную девушку, прячущуюся в синий халатик. Как сурово он обращался с ней! В его терпеливости совсем не было теплоты, легкости или даже насмешливости. У Любочки под его взглядом дрожали руки, она тихонько бегала плакать в тесную фотокомнату, особенно если он, сморщившись, цокал языком и сам брался за флакончики со средами. Около шести вечера Коломенская останавливала работу, и Кузьмин отправлялся домой, во флигелек.

Здесь, в средней полосе, начиналась тихая снежная зима: иногда по утрам Кузьмин пыхтел, отворяя наружную дверь, приваленную пушистым ночным снегом. По воскресеньям с утра он колол на всю неделю дрова, потом мылся в хозяйкиной баньке, стоявшей над оврагом среди высоких голоствольных сосен. На задах усадьбы забор был повален, и она, переходя в овражистый лес, казалось, продолжалась до самого горизонта. С этой стороны и заходили тугие снежные тучи, заравнивающие овраг и ключ на его дне.

После бани, начистившись, Кузьмин отправлялся на обед к Коломенской. В просторном ее доме он с удобствами располагался около книжного шкафа и, беря наугад книги, успевал проглотить несколько страниц прозы, а чаще стихов.

Вернувшись от Коломенской, он опять шел в баню" стирать. Первое время он щеголял в своих модных нейлоновых рубашках, но потом, главным образом из-за холода во всем лабораторном корпусе, перелез в свитеры. К Коломенской же он всегда являлся при галстуке.

В декабре, накануне годовщины смерти Крестны, он получил поздравительную телеграмму от родителей и, еще не понимая, к чему она, пришел в лабораторию. Из заказного письма (переслал Герасименко) выпала открытка: ВАК утвердил его в звании кандидата наук. Он обрадовался.

- Это такой важный этап! - сказала Коломенская, когда вино было разлито в лабораторные стаканчики и гигли." Всегда трудно найти подходящие слова, если хочешь быть искренним, поэтому я

повторю стихи: "Я пью за здоровье не многих, не многих, но верных друзей, друзей неуклончиво-строгих в соблазнах изменчивых дней..." '. Дорогой Андрей Васильевич! Вы работаете у нас недавно, но мы уже полюбили вас за умение работать, быть неуклончиво строгим. За ваши успехи1

С Кузьминым чокались, торжественно пожимали ему руку, а Любочка отлучилась куда-то на минутку, а потом под аплодисменты вручила ему роскошную ручку с золотым пером. Он благодарил их всех и кланялся, а они все хлопали, пока он не догадался поцеловать ужасно смущенную Любочку.

Он обучил Любочку своим методикам и теперь только краем глаза следил за тем, как она работает.

После Нового года (он благостно отпраздновал его у Любочки, кроме него, в гостях была еще Коломенская) он беззастенчиво сунул нос в соседние комнаты, где работали ребята-аспиранты - милые солидные парни, поначалу потешавшие его своей сугубой основательностью. С московской легкостью он перешел с ними на "ты" и стал поглядывать на их пробирки.

Пожалуй, только добродушно-мордастый Федор добровольно и даже несколько суетясь подпустил Кузьмина к своим хилым культурам тканей. Руки у Кузьмина зудели, и он целую неделю провел у Федора в комнате, натаскивая его на культивировании фибробластов. Пока у Федора совсем ничего не получалось, Кузьмин был терпелив, вежлив, по-столичному академичен. Когда же Федор стал из раза в раз все тверже творить чудо оживления этой ленивой клетки, Кузьмин стал придирчив, язвителен и нетерпелив. При всем том он делался смешно благожелателен и даже сюсюкал, когда Федор хоть чуть-чуть начинал задумываться о модификации методики. "Это же классная идея! - говорил Кузьмин." А ну, попробуем!?

Однажды он увязался с ним на ферму, но всей процедуры забора крови и кожи не выдержал, ушел, когда увидел набычившееся, отупевшее лицо Федора.

А в Любочкинои комнате были милый порядок, тишина. Любочка гнула спину над препаратами. "Попробую устроить один фокус!" - пообещал Кузьмин и порылся в термостате, ему попались подходящие культуры ткани (он даже не спросил, зачем они здесь), и он начал, дурачась, импровизировать.

? Любаш," сказал он через два дня," посмотри, какая прелесть! Давай делать вот так, а? А потом раздобудем другие стимуляторы и ка-ак!..

? Да, интересно," отозвалась Любочка, выбираясь из-за его микроскопа и принимаясь за свою рутину." Опять ругаться будут - не успеваю!

" Что это на тебя наваливают! - возмутился большой начальник Кузьмин, отбирая у Любочки часть стекол." Считать трансформации"

Игнорируя правила лаборатории, он закурил и, привычно, механически точно заправив под прижимные клеммы стеклышко с отпечатком ткани, стал считать клетки. Потом он взял следующее стеклышко, потом еще одно.

" Что за черт! - сказал он." Любаш, почему ты останавливаешь трансформацию на этой стадии"

Любочка подняла голову от окуляра микроскопа, вздохнула и, умоляюще поглядев на Кузьмина, объяснила: это они испытывали противоопухолевую вакцину!

Кузьмин засмеялся, он смеялся, откинувшись на стуле и шаркая ботинками по полу. Отсмеявшись, он

1 Вяземский П. А. "Друзьям".,

32 покашлял, стараясь быть серьезным, осторожно высказался:

? Очень странный путь, Любочка! И вообще где логика?

Любочка только грустно поглядела на него.

Кузьмин сбегал к Федору, взял кусочек опухолевой ткани и поставил опыт собственными руками.

Последние три часа он жил как на иголках. Пока стеклышки сушились, он выскочил в коридор подурить. Любочка со своего места оцепенело наблюдала за ним. В тот же день он повторил опыт, взяв другую опухолевую ткань.

Через трое суток он постучался в дверь кабинета Коломенской.

? Неужели так просто" - спросил он ее, протягивая свои препараты.

Коломенская рассмотрела препараты под микроскопом.

? Если бы это случалось каждый раз! - вздохнула она." А этому я не перестаю удивляться сама...

? А если для усиления попробовать стимуляторы" - сам себя спросил Кузьмин." Тогда трансформация короткая, антигенность максимальная..." Он думал вслух.

? Я надеялась на то, что вы поможете нам," сказала Коломенская.

Кузьмин поднял голову и наконец-то понял, что заставляло его вглядываться в ее лицо," она была очень похожа на Крестну: взглядом, вопрошающим "Кто ты"", лицом стоика, несуетливыми движениями человека, экономящего силы.

Вернувшись во флигелечек, он рассеянно затопил печь, сбегал с ведрами за водой. Он двигался, делал все механически правильно, но как с закрытыми глазами, ибо видел только то, о чем думал. ("Это бред, это чудо! Шаманство, находка, случайность".,.")

Как всегда, он начал с программы. Она получилась большой, на полгода. Коломенская написала Герасименко. Тот ответил: "Согласен! Желаю успеха!?

Сначала ничего не получалось: злые толстые клетки почти не чувствовали его живую воду.

Не хватало реактивов, стимуляторы работали отвратительно, нужны были свои: чистые, мощные.

Кузьмин за три дня обернулся в Москву и обратно: набил чемодан старыми запасами, побегал по аптекам и складам, где у него были знакомые; заглянул на час к родителям, но полдня просидел с Тишиным, клянча, выпытывая и подначивая; он обзвонил ребят, имевших выходы на электронный микроскоп, аналитическую аппаратуру, иммунохимию, но что-то удержало его от звонка Н. и Галкиным.

...Неудержим азарт поиска: сначала идешь шагом, вздрагиваешь от неожиданных теней, миражей, но вот мелькнула цель, и ты узнаешь ее мгновенно, по обрывающему сердце испугу. Тогда - вперед! Что-то выпрыгивает из-под ног, что-то цепляется за руки, но вперед, вперед! Вдруг - удача, снова цель мелькнула раз, другой... Поворот!! - береги дыхание - в одну сторону, в другую! Настигаешь ее на проложенной кем-то безвестным твердой тропинке, уже ближе, ближе удача, и вдруг проваливаешься в болото - рвешься из него!"вырвался! И вот она - цель, близко, перед глазами - загоняй ее под флажки, ставь облаву!..

...Как только он вернулся к методичной лабораторной работе, вернулась, вызывая недоумение окружающих, его аспирантская привычка поздно вставать.

Очнувшись от глухого сна, он, прикрыв глаза, покуривал; потом, накинув на плечи одеяло, добегал до печки, бросал в топку на угольки заготовленную щепу и полешки и снова забирался под одеяло, иногда задремывал. Когда флигелек прогревался, он напяливал на себя свитер и делал зарядку. Возбуждаясь от яркого искрения снега за окном, он пил теплый чай, брился и отправлялся на торжок.

В лабораторию он попадал к полудню, с ярким румянцем во все щеки, то с кульком льдистой квашеной капусты, то с мочеными яблоками, возбужденный, с сияющими глазами, напоминая беззаботного отпускника болтливостью, суетным любопытством к чужим делам и запасом ничего не значащих впечатлений. Лучшие часы наступали вечером.

Коломенская и Любочка быстро поняли, что его стихия - одиночество, работа в полном согласии и понимании, и стали подлаживаться, оставляя его в лаборатории одного пораньше.

"Я остался без котлет - муха съела мой обед. Люба кашки принесет и от гибели спасет"," так он тихо пел по вечерам, иногда насвистывал этот мотивчик. И в самом деле, хлопала внизу дверь, и появлялась Любочка, в полушубке, укутанная платком, с кастрюлькой. Идиллия - он ел кашу, почти урча, а она смотрела на него. Днем, случалось, он все еще покрикивал на нее или, цокнув языком, принимался готовить препарат сам, но вечерами, когда она приходила к нему в лабораторию и сидела тут же, рядом"протяни руку! - в домашнем платьице, он начинал дурачиться. Смешно, но он заметил - их стараются оставлять вдвоем. Иногда он думал: она? Тихая, ласковая, верная... Под домашним платьицем обозначались формы, складненькая фигурка, но ни разу ему не хотелось положить руку на ее плечо, вдохнуть запах ее волос. Иногда, когда он очень уж упрашивал, она пела; чистый ее голос, выводящий медленные слова, волновал его, но не к ней обращено было это волнение.

После ухода Любочки он начинал работать еще собранней - было не до насвистывания.

Если от запахов и голода его начинало мутить, он открывал в соседней комнатке окно и, вывалившись до пояса наружу и разглядывая яркие ночные звезды, пил холодный вкусный воздух. Каждый вечер, около полуночи, дождавшись мигания в проеме окна красного сигнального огня беззвучного рейсового самолета, он уходил из лаборатории и пробирался по черноте узких заметенных переулочков к себе во флигелек. Редкие, золотистым дрожанием светящиеся окна томили его в эту глухую пору, как и самолет, ушедший на Москву, и он поспешал, окоченевший, к теплу.

В черную метель, когда вихрь, кружа, обхватывал его голову, врывался под опущенные уши шапки, он, ослепший, шатался под ветром, упираясь и размахивая руками, и однажды, в сине-белой вспышке замыкания уличных проводов сквозь зажмуренные веки увидел себя как бы со стороны: на серебряно-сверкающем снегу, отчаянно, как с призраком, борясь с невидимым сопротивлением, стоял одинокий человек, "На свету и в тьме ночной одинокий я. нагой. И дрожу, а вдруг все так: воровской я слышу шаг" - вспомнились Алешкины стихи.

Растопив печь и ужасно боясь угореть, полусонный, он тыркался по флигелечку, жуя на ходу, и одинокая свеча (там не было электричества) да пламя из топки, стелящееся по полу, не освещающее потолок, делали его дом похожим на нору.

Он наметил дорожку. Теперь следовало протоптать ее, ощупать ногой и глазами каждый милли-

3. "Юность" N° 1.

метр. Опыт пошел в серию, и Кузьмин немного освободился. Мало-помалу его охватила знакомая хандра - признак неудовлетворенности. Он вдруг обратил внимание на то, что Любочка стирает его халаты, и придал этому какое-то особое значение, сконфузил ее, а через час, отойдя духом над препаратами, спросил, бестолковый, пойдет ли ему борода. А вечером вдруг написал письмо родителям.

9

Он пришел обедать в столовую фабрики. Сел на свое постоянное место и, меланхолично прихлебывая суп, отметил, что сегодня он не в одиночестве," за другим столиком сидели четыре девушки. Трое из них, видимо, убеждали четвертую и, похоже, уже давно, потому что время от времени они отвлекались, поглядывали по сторонам, и Кузьмин, конечно, попался им на глаза.

Одна из них повернулась к нему вполоборота, и Кузьмин застыл с ложкой в руке, проливая суп себе на колени.

Он растянул обед на полчаса, все разглядывая ее. Она мало говорила, и ее голоса он не расслышал, но жесты - она поправляла короткую толстую косу, провела рукой по плечу - напомнили ему плавностью и законченностью маму. Он пригляделся к другим девушкам, несколько развязным, с вульгарными, как он определял это про себя, жестами, с громкими голосами, "и сразу и навсегда потерял к ним интерес.

Она встала, и он увидел легкую ее фигуру, а когда вся компания прошла мимо него, он разглядел ее лицо, немного холодноватое из-за глаз, но прекрасно вылепленное, с благородным подъемом бровей, маленьким высокомерным ртом. Он ощутил спрятанную в этом лице тайну, загадку, ту самую, которую хотел обрести и узнать. Он загляделся ей вслед.

Назавтра, естественно, он был на посту, но пообедал в одиночестве. Поразмыслив, он походил вокруг фабрики, нашел афишу Дома культуры и, приодевшись, явился на танцы, готовый ко всему. Он проторчал в зале у стены до самого последнего вальса и ушел, странно опустошенный. На следующий день в лаборатории он был рассеян и дважды ходил обедать.

Еще целую неделю он, подгадывая разные часы, высиживал в столовой по сорок минут, но встреча не случилась.

К этому времени он стал работать с человеческой тканью, беря образцы опухолевых клеток в отделениях городской больницы, прямо в операционных.

...Он спускался по лестнице из гинекологического отделения, когда из окна увидел эту девушку с двумя подружками.

В кармане у него лежали образцы, и надо было торопиться, но, поглядев на часы, он разрешил себе полчаса опоздания и деланно неторопливо спустился в вестибюль.

Девушки стояли и уговаривали равнодушную, твердо сидящую на стуле гардеробщицу отнести в отделение пакет-передачу, говорили, что отпросились с работы, их голоса были просительно высоки, но среди них Кузьмин не услышал голос светловолосой.

Он подошел и спросил: "В чем дело"? По тому, как они посмотрели на него, он понял, что узнан. Спросил-то он всех, но глядел на одну светловоло-

33 сую. Она и ответила, прямо и спокойно поглядев ему в глаза.

Он взял передачу и размеренным шагом человека в своем праве поднялся в гинекологию, нашел четвертую подружку, передал ей пакет, велел ей, обалдевшей, писать записку, а сам разыскал закуток ординаторской, попросил "историю болезни" этой девушки и убедился: конечно же, "прерывание беременности".,

Спустившись вниз, он, как и надеялся, увидел, что светловолосая одна и ждет: в расстегнутом пальто, спустив платок на плечи, она стояла у стены, рассматривала мрачные медицинские плакаты. Она прочитала записку, холодно сказала ему: "Спасибо"," и, на ходу застегиваясь, пошла к выходу. Лихорадочно быстро (под насмешливым взглядом гардеробщицы) Кузьмин оделся и побежал догонять. ("Девушка, девушка! У меня ноги больные, не успеваю!,.") Он проводил ее до проходной фабрики, весь путь балагуря и пытаясь ее разговорить, но узнал лишь, что ее зовут Наташа.

Забавляя ее, он не забывал греть ладонью флакончики с клетками и никак, никак не мог выключить тикающие в ухе часы. Когда они подсказали, что время отсрочки истекло и опыт не может быть признан безупречным, он незаметно выбросил флакончики в сугроб.

Когда они с Наташей распрощались (она только кивнула, так и не ответив, где они встретятся), он припустился бежать в лабораторию, а Наташа осторожно подглядывала за ним через заиндевевшее стекло проходной. На работе ее засыпали вопросами подружки; она отшучивалась и смеялась вместе с ними.

На следующий день, встретив Наташу в столовой в свой обычный час - и не удивившись этому! - он не вернулся в лабораторию, а поехал в центр города покупать билеты в кино.

Еще было слишком холодно, чтобы прогуливаться по городу, поэтому приходилось по нескольку раз смотреть один и тот же фильм (то, что раньше раздражало Кузьмина - перешептывания в кинозале,"теперь казалось естественным и правильным), ходить к Наташе в общежитие под прокурорские взгляды комендантши-

Постепенно она разговорилась, перестала косить на него; если ей надо было что-то ему сказать, она поворачивала голову, и он обалдело любовался тем, как она говорит, как размыкаются ее губы, как она хмурит брови и, недовольная его глупым видом, отворачивается. Иней опушал платок и уголки воротника ее жалкого пальтеца, и из этой глубины, пронизывая, парализуя, на него внимательно-холодновато смотрели серо-голубые глаза. Кузьмин поражался тому, как много может сказать мимолетная улыбка, взгляд, стремительно охватывающий всего его, и плавный жест руки, поправляющей клапан кармана на его пальто. Он опять стал тщательно бриться, придирчиво проверяя ладонью гладкость кожи, опять перелез в белые рубашечки.

Он узнал, кто она и где родилась; что она учится в вечернем техникуме, а мечтает быть художником-костюмером, что в Москве она была только раз, на два дня, и ей понравилось. Она узнала о нем много больше, почти все.

Он приглашал ее в один из трех ресторанов города, он навязывался познакомиться с ее родней, но она так взглянула на него"он не знал, что и подумать.

И когда однажды, прерывая декламацию стихов, она сама, без всякого нажима, пригласила его на танцы в Дом культуры, он, уже зная кое-что об укладе городка, принял это приглашение как дар, как награду за подавляемое желание взять ее за руку, приблизить к себе ее лицо и узнать, внять его тайне.

А на танцах он усвоил и еще один урок: будучи приглашенным, он получил, оказывается, на этот вечер какие-то права на нее - она танцевала только с ним, в паузах держала его за руку, подвела к своим подружкам, познакомила его с ними и позже в тесном буфете выпила с ним вино из одного стакана. И в тот вечер он впервые поцеловал ее.

Она, как сумела, постаралась ответить на его поцелуй, и он с восторгом, мальчишеским чувством превосходства над всем миром отметил, что делать этого она не умеет.

А через неделю она согласилась прийти к нему после занятий в техникуме.

Он волновался: перегрел, а потом слишком выстудил флигелечек, наставил на стол бутылок и всякой чепухи, а не подумал о том, что она просто голодна. Она сама приготовила яичницу на двоих, выпила без всякого жеманства вина, когда у печки ей стало жарко, пересела поближе к нему.

? А Таню выписали," сказала она.

? Как долго!" отозвался Кузьмин." Зачем она?

? Правильно сделала," сказала Наташа." Зачем ей ребенок, если папаши нет. Мы ей все так и объяснили.

? Я видел," сказал Кузьмин." А ведь мог родиться человек... Может быть, и папочка бы нашелся!

? Брось! - усмехнулась Наташа."Он даже с фабрики уволился, когда узнал. Вот так!

? А вдруг узнал бы о ребенке и вернулся...

" Может быть, ты и вернулся бы," улыбаясь, сказала Наташа," но чтобы Валерка вернулся - нет!

? Наташк! А люди ведь меняются...

? А-а! Горбатого могила исправит!

Они сидели при полной иллюминации "три свечи и печная топка. Наташа задула ближайшую к себе свечу.

? Смотри, без света останешься.

? Ну, а если бы ты попала в такую ситуацию: с ребенком и без мужа?

Наташа засмеялась:

? Ты меня совсем не знаешь, Андрей. Если я на это пойду, значит, я решила навсегда." Она посмотрела на него, и он понял, что она хотела сказать ему этим взглядом.

? Слушай," сказал Кузьмин после молчания." Но ведь это невозможно решать навсегда. Это как сделка. Например, вдруг ты разлюбишь"

? Это мужикам легко говорить: любишь-разлюбишь..." сказала Наташа." Вот такая уж я есть.

Они смотрели друг на друга, и тишина и пламень становились непереносимыми. Он поднялся с пола, шагнул к ней, не шелохнув язычки свечей; она потянулась навстречу его рукам, тесно прижалась грудью, одной рукой обхватывая его за шею и пряча свое лицо в его лице, но другая ее рука сторожила его движения. В самые мучительные мгновения он даже чувствовал отпор этой руки; наконец он оторвался от ее губ и, отстраняясь, поцеловал эту руку, теперь слабую, доверчивую. Ласка этой руки была самой нежной, самой значительной, и Наташа отдала ему эту руку - до самых дверей общежития. Там она подставила ему щеку и, попрощавшись уже холодеющим взглядом, исчезла.

"Март неверен: то плачет, то смеется", была оттепель, оказывается.

Полдороги Кузьмин целеустремленно месил рыхлый снег, карабкаясь на холм, а на его вершине, задохнувшись, остановился. Под ним лежал покойно задремывающий городок с пунктирным обозначением улиц, с маленькими, придавленными снегом домишками; где-то в этой темиоте ложилась спать Наташа.

В лицо Кузьмину мягкой, влажной волной, от самых звезд, повеял ветер. Кузьмин снял шапку. "Наташа," позвал он шепотом,? Наташенька!" - И долго стоял с закрытыми глазами, дожидаясь хотя бы эха. Когда он открыл глаза, мир был прежний, но все-таки изменившийся.

Неужели это она" - подумал он. Не ласковая, не тихая... Господи, да разве мне мать нужна? Он нырнул в себя, прислушал-я: пришло ощущаемое кожей, вызывающее головокружение и слабость воспоминание движения ее пальцев по лицу. Нет, понял он, это навсегда, она уже во мне. Все, Кузьмин" - спросил он себя.

Их разговор оставил в нем осадок, и он знал, что навсегда, как заклятье. Ну, что ж, вот такая она есть, подумал он и ошибся.

Во флигелечке он разулся, рассовал носки, ботинки, брюки вокруг еще теплой печки, допил вино и, отведя, как рукой, все тревожное, лег на кровать. Не заснул: пришла знакомая ясность. Он поднялся, набросал в топку дров.

Со стороны казалось"вытянувшись, лочти обжигая ступни о разогревающуюся печь, лениво покуривая, лежит человек, то потрогает себя за ухо, то взлохматит волосы, и лицо у него спокойное. А была легкость, быстрота. Он пробежался по результатам опытов последней серии, быстро рассортировал их и прикинул длину дистанции.

Коломенская, методично изучив препараты (в томительном ожидании Кузьмин успел помрачнеть), сказала:

? Боюсь, что это не совсем то. Я не вижу обычных "включений".,

? "Включения" были, кажется, на предыдущей стадии трансформации,? Кузьмин пододвинул к ней груду стеклышек." По идее - это первая стадия нормализации." Он начинал сердиться.

? Я не упрямлюсь, дорогой Андрей Васильевич," сказала Коломенская, складывая, как девочка, руки на коленях." Поверьте, все пятнадцать лет я видела эффект только после появления "включений". Вы же знаете: факт неоспооим!

"Посмотрим!" - бормотнул про себя насупленный Кузьмин.

...Лаборатория снова потребовала всего его внимания. Любочка, Коломенская, перешедший в их комнату Федор - он не ощущал их рядом. Дни летели кувырком" перепроверяя себя, он вдруг обратил внимание на странную краткую метаморфозу опухолевой клетки, и вот уже целую .неделю, задержи-саясь на этой стадии, он получал поразительные результаты. Ему не хватало большой техники, той, которая через несколько лет тяжелым-шагом пройдет этот путь, а пока он бился,' захлебываясь, силясь переварить-' значение и суть открывшегося феномена. И, главное, не мог погасить внезапно, интуитивно возникшую тревогу.

Кажется,, он загрузил себя вдосталь - появилась и не уходила тупая головная боль, однажды он испытал известное ему по клиническим учебникам ?чувство падения в лифте" - это пропустило удар сердце. За эти'дни в его лице "произошли грубые перемены - на лоб легли морщины, уголки рта поднялись, появился прищур. Иногда, обхватив голову руками, подолгу он сидел, раскачиваясь, над микроскопом; перебирая возможные объяснения. У него появился чудовищный аппетит к сладкому: за три дня он съел литровую банку с медом, невесть откуда (для него) оказавшуюся в лаборатории. Он машинально отметил, что в те дни голова не болела, и позже сообразил: то постоянное сосущее чувство пустоты в животе - просто глюкозный голод. Пожалуй, он впервые подумал о себе - надо себя питать, а то тело сносится.

И все-таки он был в тупике. Уже прошло желание доказать свою правоту, хвастливое чувство превосходства, он остался один на один с загадкой и оказался бессилен.

Утомленный, он возвратился к простой, будничной работе, но сосредоточенность взгляда, медлительность движений и приступы внезапных "отсутствий" не прошли.

Все это время, возникая и исчезая в столовой, Наташа улыбалась ему странной, ожидающей улыбкой. А он воспринимал еа, как через стемло; ему доставало сил только на внимательное рассматривание ее. Все, что она говорила, он тотчас забывал.

Он не знал, что пока он сидит до полуночи в лаборатории, она ходит вдоль забора, пропуская занятия в техникуме, мучаясь недоверием и ревностью к Любочке, только что ушедшей с кастрюлькой домой. И вот однажды сквозь "лабораторные шумы ему послышался стук в наружные двери корпуса.

? Кто там" - рявкнул он, сбежав вниз (наверху застывал агар, и надо было следить за температурой его охлаждения).

? Это я," услышал он Наташин голос. И обрадовался.

Он прижался к ней, настывшей, и она, стряхнув варежку, прижала руку к его лбу.

Укутавшись в пальто, она тихо ходила по гулкой лаборатории, приглядывалась к его рукоделию и даже нашлась, когда надо было перехватить флакончики. Он сел за микроскоп с фотонасадкой, настроил его, со вздохом убедился в стабильности непонятной ему картинки, а она хозяйственно вскипятила чай, налила ему в блюдечко сгущенки и села в уголке на Любочкин стул.

Взъерошенный, какой-то обсосанный Кузьмин наконец сладко потянулся:

? На сегодня все! Пошли, Наташенька." Он вдруг разглядел ее новое красивое платье.

? Я уже неделю в нем," сказала Наташа.

? Знаешь, Нат, я был ужасно загружен,"смутился Кузьмин. И не удержался:? Прости, а?

Он встретил ее странный, изучающий взгляд и, вообразив, что сейчас был хвастлив, смутился.

Он тщательно закрыл все окна, навесил засов на наружную дверь внизу, спрятал ключ и уже на тропинке к дыре в заборе, отходя на морозце, по тишине, яркости звезд и устойчивости плотного воздуха понял, что время позднее.

? Тебя же не пустят в общагу! - испугался он, наивный.

Она кивнула, поднимая на него неразличимые в темноте глаза. Он отвел с ее лба прядку волос, взял ее лицо в ладони и долго-долго, перенесясь далеко вперед, разглядывал его, покорное, с прикрывающимися глазами.

? Я люблю тебя," сказал он.

? Да," сказала Наташа." И я люблю тебя.

Она лежала рядом, уступив ему во всем смело и откровенно, с первой минуты, как бы решив для себя пройти этот путь до конца. Они не спали. Он боялся, что ей тесно, отодвигался, но ее рука, та, что раньше упиралась ему в грудь, теперь ненавязчиво касалась его, и отчуждения не возникало.

В пять утра на стекле появился отсвет. Сиплым от курения голосом Кузьмин спросил:

? Выйдешь за меня? Я люблю тебя.

И опять та нежная рука, вытянувшись из-под одеяла, легла ему на сердце, а другая обняла за шею, притянула.

Был будний день, и Наташа ушла на работу. Целуя Кузьмина, она сказала, во сколько придет в столовую, велела купить торт и вина.

Вечером она перенесла к нему чемодан; чуть позже, к накрытому столу, заявились девчонки. Когда они с обязательным визгом ввалились в фли-гелечек, Кузьмин смутился, был скован, а Наташа - естественна, и это сильнее другого открыло ему разницу в их решимости. Он другими глазами смотрел на нее, представлял ее в московской квартире, в Алешкиной компании, и знал уже, что и там она будет так же естественно держаться, останется такой же красивой и близкой ему. Он подумал о том, что она говорила: о верности и многом другом," и обрадовался.

Кузьмин танцевал с девчонками под музыку из транзистора, припоминал для них смешные анекдоты и подглядывал за Наташей.

В десять часов она без церемоний выставила девчонок (все они дружно обсмеяли предложение Кузьмина проводить их до общежития), принесла дрова и закрыла дверь.

Весь этот день, отрывая его от дела, она была с ним памятью прикосновений, вырвавшегося стона и быстрых слез.

Он сейчас обнял ее, не жадно и слепо, а нежно, решив про себя пробиться навсегда к ее ровному теплу - ведь каждого человека что-то греет!

Они больше не говорили о любви; слова уже были однажды сказаны, и, значит, каждый поручился за себя; Кузьмину оставалось только ждать, и однажды он, размыкая объятия, уловил задерживающее прикосновение ее осторожных пальцев к своим плечам, и, наконец, пришла ночь, когда она заснула, обняв его за шею.

А он не спал, лежал, не шевелясь, прислушиваясь, и вдруг, как услышанный вздох, пришло: "Динь-дон! Динь-дон!.. Слышишь этот тихий звон"В сердце он ко мне стучится - значит, что-нибудь случится??

(Окончание следует).

АЛЕКСАНДР ПАСТУШЕНКО

Александру Пастушенко 27 лет.

Служил в армии, сейчас работает элентрином на ВДНХ.

1. марш-бросок

Рота-а-аШ В ружье!.." не прозвучала - пронзила Алешкино сознание команда дневального. Спрыгнув со второго яруса койки на пол, он в полутьме рукой нащупал табурет, на котором аккуратной стопкой было сложено обмундирование, быстро схватил его и принялся напяливать на себя.

Сосед по койке Ахмед Джанибеков больно толкнул локтем" голова окончательно прояснилась. Брюки" раз, куртка - два. "Теперь сапоги. Только бы успеть, только бы успеть". Лихорадочно ухватив портянку, Алешка Седых одним движением обмотал ею ступню и сунул ногу в сапог. Моментально тем же способом натянул и второй сапог. Взяв ремень и пилотку, выдернул из-под койки вещмешок, бросился к "пирамиде" с оружием. Краем глаза успел заметить, что Ахмед еще возится с пуговицами на брюках.

Рванув крышку "пирамиды", отбросил ее вверх. Автомат на плечо, противогаз - на другое. Теперь самое противное, как считал Седых: штык-нож, подсумок с магазинами, шанцевый инструмент. Как долго с ними всегда приходится возиться - ужас. Дрожащими от волнения руками нанизал все это на ремень и бросился в сторону от "пирамиды". На ходу поправляя сползшую с плеча лямку сумки противогаза и застегивая ремень, выскочил из казармы. "Старики" уже стояли в строю. "И как это они успевают" - удивленно подумал Алешка." Ведь всех раньше, кажется, вскочил, а они уже тут".,

? Опаздываете, рядовой Седых," суровым голосом произнес стоящий перед строем и смотрящий на секундомер старшина."Пооперативнее надо работать.

"Опять придирается," с раздражением подумал о нем Алешка, занимая свое место в строю." И что я ему плохого сделал..."

Через несколько секунд вся рота была в сборе. Строгим взглядом окинув строй, старшина зычным голосом скомандовал:

? Рота-а-а! Равняись! Смирно! - И не спеша, внимательно осматривая солдат, пошел вдоль строя.

"Сейчас наверняка подойдет ко мне и к чему-нибудь придерется. И что за человек. Вечно мною недоволен, вечно ему что-то не так. Чего он меня так не любит"?

Алешка служил уже второй месяц и, как ему казалось, с первого же дня не понравился своему старшине. Всегда придирается к нему, делает замечания: неправильно честь отдал, неправильно обратился, неправильно отошел. До наряда вне очереди, правда, дело еще не дошло, но гроза уже надвигалась. Алешка это чувствовал. "Вот и сейчас, всех пройдет, а возле меня обязательно остановится," думал он." Чем-нибудь я ему обязательно не понравлюсь. Такое уж, видно, создание - этот старшина. Если не взлюбит - то до конца. Эх, не повезло со старшиной". г

? Рядовой Седых, что у вас за вид" - сурово заговорил старшина, остановившись напротив." На каком плече должен висеть противогаз? Почему пуговицы обмундирования расстегнуты" А это что такое" - Нагнувшись к Алешкиному сапогу, старшина двумя пальцами потянул торчащий из голенища кончик портянки.

"Вот оно, начинается. Никому ни слова, а мне целую кучу замечаний".,

? Вольно! - скомандовал старшина." Обмундирование и снаряжение привести в полный порядок!

Алешка торопливо перебросил лямку сумки противогаза с одного плеча на другое и быстрыми движениями пальцев принялся застегивать . пуговицы своего обмундирования. Едва он застегнул последнюю пуговицу, раздалась команда:

? Равняйсь! Смирно! Алешка вытянулся и замер.

? Нале-во! Шаго-ом марш!

Через несколько минут рота была за пределами военного городка. Вышагивая по пыльной дороге, он на ходу засунул портянку поглубже в сапог и время от времени бросал взгляды на шагающего сбоку старшину. "Ишь какой," неприязненно думал Алешка." Ручищи что кувалды, а ноги как у слона. Такому можно хоть сто километров без отдыха шагать. И вечно придирается".,

Неожиданно ему вспомнилось, как старшина сделал первое замечание. Их рота построилась на обед. А перед построением Алешка не успел почистить сапоги, что обязательно надо делать. Уже в строю он потер ногой об ногу, стараясь смахнуть пыль. Спереди сапоги вроде заблестели, но вот сзади... Сзади на них ле;,."л густой слой пыли. "А-а, сойдет," подумал он." Авось, не заметит". Но старшина, осмотрев строй, внезапно приказал: "Кру-гом!? И вся грязь и пыль Алешкиных сапог бросились в глаза. Наряд он ему в тот раз не объявил, но внушение сделал серьезное. Алешка до сих пор помнит его строгий колючий взгляд.

? Рота-а-а! Бего-ом марш!"скомандовал старшина, прерывая его воспоминания.

"Вот оно, начинается," недовольно подумал он," сейчас будет, как в бане. Ох, старшина, старшина..." И Алешка учащенно заработал ногами.

В строю бежать тяжелее и в то же время легче. Тяжелее - потому что нельзя самостоятельно выбирать себе дорогу; нельзя петлять, словно заяц. А легче - потому что постоянно ощущаешь локоть товарища, и в прямом и в переносном смысле этого слова. В трудную минуту, когда кажется, что нет больше сил, когда уже задыхаешься и чувствуешь, что вот-вот готов свалиться замертво - глянешь на соседа справа, на соседа слева, и будто открывается второе дыхание. Они-то ведь бегут"и ничего, а ты чем хуже? Алешка знал это еще с учебного пункта. Именно это во время бега прибавляло ему сил, не давало свалиться под ноги своим товарищам, заставляло бежать, бежать и бежать. До тех пор, пока не звучала команда: "Стой!? Вот и сейчас, правой рукой сжав ремень автомата, а левой прижимая к бедру сумку с противогазом, он бежал и ждал только одного: команды "стой" или же в крайнем случае ?шагом марш".,

Но старшина скомандовал:

? Газы!

Это слово прозвучало резко, хлестко, для Алешки оно было словно пощечина. "Вот когда начинается "баня","машинально подумал он, выхватывая из сумки шлем-маску противогаза и натягивая ее себе на лицо. Дышать сразу же сделалось тяжело. Стекла очков мгновенно запотели и все вокруг поплыло, как в тумане. "И кто только изобрел эти проклятые намордники" Самого бы изобретателя сюда. Нет, не изобретатель виноват. Ох, старшина, старшина... А может, и не старшина".,

? Подтянись! - услышал Алешка голос старшины." Шире шаг!

Когда рота пробежала километра три-четыре, Алешка почувствовал, что его начинает подташнивать. Дышать становилось все труднее и труднее. Стекла шлем-маски окончательно запотели, и он едва различал спины впереди бегущих солдат. "Когда же это кончится, когда" - шептал он самому себе." Долго ли еще бежать" Ну, старшина, ну, погоди".,

? Не отставать! Шире шаг! - глухо, будто откуда-то из подземелья, донеслась команда старшины.

"Во, только и знаешь кричать","уже без недовольства, как-то равнодушно подумал Алешка. Сапоги словно сделались свинцовыми и отрывать от земли их стало невыносимо. Хэбэ пропиталось потом, который к тому же еще и застилал глаза. Вытереть или хотя бы смахнуть его было невозможно! Мешала шлем-маска. А снять нельзя: "Газы". "Газы" - и все тут, ничего не поделаешь. Многое, очень многое таится в этом слове...

Легким не хватало воздуха. Алешке казалось, что еще минута, еще секунда" и он задохнется... Упадет. Но проходила минута, другая, третья, а он не задыхался, бежал, бежал, все бежал и бежал. Он даже удивился. И это придало ему силы. Растопырив локти, почувствовал, что и слева и справа от него бегут такие же, как и он. Бегут. И ничего. И впереди "его бегут и сзади. Значит, и он будет бежать. Будет, будет, будет, черт побери, будет. И он бежал. "Вот она. Вот она - солдатская служба," лихорадочно вертелось у него в сознании." Вот она какая... Вот что такое армия... Вся тут, в этих мгновениях. Вот как. Вот. И бежать еще целых два года, целых два года. Два года, два года... Два года..."

? Рота-а! Шаго-ом марш!

"У-ух, наконец-то! Наконец," выдохнул Алешка, сбавляя темп бега, переходя на шаг."Еще бы противогаз сдернуть..."

? Рота-а! Отбой!

Молниеносным движением Алешка сорвал шлем-маску с лица. Раскрыв рот, принялся хватать воздух.

? Ух, ох, ух, ох,"стонал он." Хорошо! Как хорошо!

Пот катился с его лица. Теперь, когда у него была возможность, он даже и не пытался вытереть его. Не до этого. Воздух. Какой воздух! Глубоко, всей грудью он вдыхал его и не мог надышаться. Таким воздухом, казалось, он еще ни разу не дышал. Чудо. Истинное чудо, а не воздух. Как хорошо, что он есть, что его много. Хватит надолго, на всю жизнь, на вечность. А может быть, и на всю армейскую службу - на целых два года! Хорошо. Как хорошо! Да, оказывается, только в армии можно понять всю цену этого сокровища. А Алешка и не знал этого раньше. Вот как бывает.

Поправив ремень автомата, он радостно улыбнулся и глянул на шагающего сбоку старшину. Тот строго и в то же время как-то снисходительно посматривал на молодых солдат, словно ничего и не произошло. Весь его вид как бы говорил: "Ничего, скоро привыкнете, втянетесь, возмужаете".,

"Чудак-человек,"подумал о нем Алешка," такой воздух чистый, а он не радуется".,

Прошагав еще несколько сот метров, старшина остановил роту на привал. Алешка, не снимая с себя снаряжения, бухнулся в траву и блаженно закрыл глаза. Несколько минут лежал он неподвижно. Потом, перевернувшись на спину и усевшись прямо на земле, отложил в сторону автомат, принялся стаскивать с ног сапоги. Старшина, сидя на невысоком полусгнившем пеньке, о чем-то беседовал с сержантом Краснухиным - командиром отделения, в состав которого входил Седых. Кончив говорить, он поднялся с пенька и направился в Алешкину сторону. "Ну, опять гроза надвигается. Опять ругать будет. К чему-нибудь да прицепится. И чего ему от меня надо" Вот человечина".,

? Ну что, Алексей, устал" "спросил старшина, садясь на землю рядом с ним.

? Немножечко, товарищ старшина," ответил тот. Молодому солдату показалось, что голос у старшины сейчас прозвучал не так, как звучит обычно; не официально, не по-командирски, а как-то по-граждански, "по-домашнему".,

? Ну, ничего, не вешай нос," опять проговорил старшина." Это только сначала наша служба кажется тяжелой, а втянешься - все будет нипочем. Помнишь, как Суворов в свое время говорил" "Тяжело в ученье - легко в бою". Солдатская закалка ой как пригодится в жизни. А что у тебя с ногой"

? Да натер. Портянка сбилась.

? Сбилась, говоришь" Эх, дружок, да ты, видно, совсем не умеешь наматывать портянки. Что же это ты так? Тебя что, на учебном пункте этому не учили"

? Учили, товарищ старшина. Но она как-то сама сползла с ноги.

? Нет, если портянку намотать на ногу правильно, с умением, она никогда сама не сползет. Дай-

Рисунок Л. КУЗЬМОВА.

ка, я тебе покажу, как это делается." Старшина взял в руки портянку, расправил ее, потом подвинулся к ноге солдата и несколькими движениями ловко обмотнул ее.

? Вот так. Смотри, показываю еще раз. Алешке даже сделалось как-то неловко. Еще бы,

старшина, сам старшина, который только и знает, что придираться к мелочам, и вдруг ему портянку наматывает. Такое не часто увидишь.

? Ну как, уловил" - спросил тот, he замечая Алешкиной неловкости." А теперь сам попробуй.

Седых нерешительно расправил портянку и стал наматывать ее на ногу.

? Так, правильно," ободряюще звучал голос старшины." А вот в этом месте, на пятке, наматывай как можно плотнее. Еще плотнее. С силой. Вот гак. Ну, видишь, получилось. Вот так всегда и наматывай. И ноги твои будут целы и боеспособность на высшем уровне." Старшина улыбнулся.

И Алешке вдруг сделалось легко и весело, неловкость прошла,

? Спасибо, товарищ старшина," проговорил он.

? Тебе спасибо, Алексей," ответил тот, лряча улыбку." Такой слабенький на вид, а марш-бросок отмахал, и хоть бы хны. Молодец. Настоящий солдат.

Старшина поднялся, отошел. А Седых быстро стал натягивать сапоги. "Хороший у меня старшина," думал он." Простой. И совсем не грозный. Повезло с командиром. Хорошо-то как". Вскочив на ноги, Алешка Седых поднял с земли автомат, аккуратно повесил его на плечо. И в тот же момент прозвучала команда:

? Рота-al Подъем!

Старшина, расставив ноги на ширину плеч, строгим взглядом смотрел на своих подчиненных. Марш-бросок продолжался,

2. на стрельбище

Молодые стройные березки рассыпались вдоль стрельбища, словно атакующие новобранцы. Одни из них жались друг к другу и как бы образовывали небольшие толпы, другие росли .в одиночестве. Далее шли крупные ветвистые березы. Эти будто старослужащие: не толпились, не толкали друг друга локтями. Они ?шли в атаку" по всем правилам военного искусства - длинными цепями, на определенном расстоянии друг от друга. Залюбовавшись чарующей красой леса, Степан оступился и рухнул в какую-ro канаву.

? Тьфу, дьявол, так и шею недолго свернуть," выругался он. Выбравшись из канавы, принялся рукавом обтирать ствол автомага. Затем он повесил автомат на плечо и быстро зашагал по лесу.

Рота, в которой служил Степан, сейчас находилась на стрельбище, выполняла упражнения. Несколько минут назад Степан "отстрелялся" и теперь шагал менять оцепление.

Вскоре лес кончился, и Степан вышел к берегу небольшой речушки. В этом месте и находился южный пост оцепления. Сменить он должен был ефрейтора Филатова. Поискав знакомую фигуру сослуживца глазами и не найдя ее, Степан медленно прошелся вдоль кустиков, что росли на самом берегу реки. В этот момент сзади него что-то хрустнуло и над самым ухом коротко прозвучало:

? Руки вверх!

Степан резко обернулся и увидел перед собой ефрейтора Филатова.

" Что, испугался" - самодовольно улыбнулся тот." Прошел в двух шагах от меня, а не заметил. То-то. Учись маскироваться, пока я жив. А то демобилизуюсь - не у кого будет. Как стрельнул"

? На троечку.

? Слабо. Служишь уже четвертый месяц, а все пуляешь в "молоко".,

? Да черт ее знает, эту мишень," вздохнул Степан." Кажется, из рогатки легче попасть, чем из автомата.

? Ладно, научишься." Ефрейтор ладонью хлопнул Степана по животу и зашагал прочь. На ходу обернулся и крикнул: - Смотри в оба, а то здесь грибники лазают! Еще забредут под пули!

? Хорошо, хорошо! - отозвался Степан. Проводив ефрейтора взглядом, он, сам не зная

почему, вздохнул, потом повернулся и медленно побрел вдоль берега. "И кого тут смотреть" - подумал он."На стрельбище все равно никто не сунется. Вон предупредительные знаки на каждом шагу стоят, да и выстрелы хорошо слышно. Какой дурак туда полезет" Тем более что местные жители знают, где находится стрельбище, и за грибами в эти места не ходят. Скучно. Искупаться, что ли"

Нет, не буду. Все-таки какой-никакой, а пост. Нельзя".,

Степан шел, лениво переставляя ноги; Поднял голову вверх, вглядываясь в синеву неба. Стояла прекрасная июльская пора, и небо казалось каким-то бездонным и в то же время очень близким. Казалось, стоило протянуть руку и можно было схватить его, подтянуть к земле.

В этот момент из-за деревьев послышался треск мотоцикла. Степан встрепенулся. Шум мотоцикла нарастал и притом довольно быстро. Вероятно, мотоцикл несся на полной скорости. "А ведь дороги здесь нет," отметил про себя Степан." Прет прямо по лесу. Лихач".,

Через несколько секунд из кустов вынырнул мотоцикл.

? Стой" Куда прешь"! - закричал Степан, бросаясь навстречу." А ну, поворачивай!

Взвизгнув тормозами, мотоцикл чихнул и остановился.

" Чего прешь, как на буфет"! - еще более грозно закричал Степан, подходя к мотоциклисту." Не видишь - стрельбище здесь!

? А я и без тебя это знаю," ответил водитель тонким голоском, одновременно глуша двигатель и снимая с головы шлем.

? Девчонка," удивленно протянул Степан, увидев длинные пышные волосы и туго обтянутую курточкой грудь." Вот это да-а...

? Она самая," озорно улыбнувшись, ответила девушка." А ты чего здесь торчишь"

? Значит, надо, если тор*чу," ответил Степан уже менее грозно. Он ожидал увидеть в мотоциклисте мужчину или какого-нибудь желторотого юнца и потому приготовился как следует отчитать нарушителя. Но перед ним на мотоцикле восседала молодая и довольно симпатичная девушка. На вид ей было лет восемнадцать-девятнадцать. В глаза Степану бросились новые, плотно облегающие бедра джинсы. Он растерялся и, не зная, что предпринять, молчал. Первой нарушила паузу мотоциклистка.

? Ну, что, искупаемся" - предложила она, вешая шлем на руль мотоцикла.

? Не положено здесь купаться.

" Мало ли что здесь не положено. А мне нравится.

" Мало ли что тебе нравится. А не положено," в тон ей ответил Степан.

? Ух ты, какой!

? Такой.

? А я здесь всегда купаюсь. Это - мое любимое место.

? А кто же тебе, интересно, разрешает" Здесь же стрельбище.

? А я купаюсь, когда вас здесь не бывает. Тут тихо, красиво.

? Сейчас-то не тихо. Слышишь выстрелы"

? Сейчас да. Но как только вы уйдете отсюда, я приеду.

? Вот тогда и приезжай. А сейчас не положено.

? Заладил: не положено, не положено. Я же не на стрельбище хочу проехать, а совсем в другую сторону"к речке.

? Все равно не положено.

? Ух, какой несговорчивый.

Степан промолчал. Ему показалось, что эта девчонка издевается над ним. Он старался придумать что-нибудь веское, убедительное, но ничего не получалось.

? А ты, я вижу, еще молодой," произнесла мотоциклистка." Небось, служишь-то вторую неделю? Са-ла-га! "Запрокинув голову, она громко рассмеялась.

? "Старик? я," соврал Степан.

Последнее слово и особенно смех этой девчонки больно задели его самолюбие. Поправив висящий на плече автомат и шагнув к насмешнице, буркнул:

? Ладно, давай отсюда... А то хуже будет.

" Что хуже-то" Что хуже?!

Она опять, откинув голову назад, закатилась смехом. Голос звучал звонко, жизнерадостно. И это еще больше обидело Степана. Не зная, что предпринять, он рванул с правого плеча автомат и... повесил его на левое. Эти суетливые движения еще больше рассмешили юную нарушительницу.

? Ты крепче держись за свой незаряженный автомат! Крепче! - сквозь смех бросала она." А то ненароком оступишься и упадешь! Ха-ха-ха-ха! Ой, не могу! Насмешил ты меня. На целую неделю насмешил! Спасибо! Как хоть зовут"

? Степа," неожиданно для самого себя брякнул Степан.

? Ха-ха-ха! Спасибо тебе, Степа. Да ты не красней. Уеду я сейчас, уеду." Вдоволь насмеявшись, она сняла с руля шлем, надела его, застегнула ремешок и резким движением ноги завела двигатель. Затем, прибавив газ, включила скорость и рывком тронулась с места. На ходу обернувшись, крикнула:? До свидания, Степа! Степа-недотепа.

Смеха ее на этот раз Степан не услышал: заглушил треск мотоцикла. Оставшись один, он глубоко вдохнул, на секунду задержав дыхание, и с шумом выдохнул.

"Огонь," подумал он." Настоящий огонь".,

Ему вдруг сделалось грустно. Нестерпимо захотелось опять увидеть эту озорную девчонку. Поговорить с ней. Посмеяться. Вместе посмеяться. Рассказать ей какую-нибудь историю из своей жизни. Но мотоцикл трещал уже где-то далеко за деревьями и вернуть его было невозможно.

"Эх, жалко, уехала," с горечью подумал Степан." И теперь, наверное, уже никогда не увижу ее. А мотоцикл она водит классно. Вот бы мне так научиться, а то я даже на велосипеде не умею ездить. Смешно. И зачем я ее прогнал" Эх, Степа, Степа. Действительно, Степа-недотепа. А может быть, она из соседней деревни, тогда еще не все потеряно".,

? Эй, Соснихин, ты где?! - раздался чей-то голос за кустами.

? Здесь я! - закричал Степан.

Из-за кустов показался ефрейтор Филатов.

? Топай на стрельбище," сказал он, подходя к Степану." Командир роты разрешил тебе по новой стрелять. Может быть, свою тройку исправишь.

? А ты как стрельнул' - спросил Степан.

? Как всегда, на "отлично"," пренебрежительным тоном ответил ефрейтор. И добавил:"Давай, чеши. Да не подкачай. А то своим трояком весь взвод назад тянешь.

? Хорошо, я постараюсь," сказал Степан и быстро зашагал в сторону стрельбища.

Уже лежа на огневом рубеже и целясь в мишень, он подумал: "Если бы той девчонке дать автомат, она бы наверняка не промахнулась. А чем же я хуже? Попаду. Обязан попасть".,

? Огонь! - раздался над ним голос командира роты.

Степан тотчас подвел мушку под обрез мишени и плавно нажал спуск.

ЧУЖОЙ

ЕКАТЕРИНА МАРКОВА

Актриса театра "Современник?

1

дверь позвонили. Позвонили протяжно и резко. Это был чужой звонок: тач никто не звонил из домашних. Сунув ноги в тапки и набросив халат на плечи, я громко, пополам с зевком, крикнула хрипловатым со сна голосом:

? Кто там?

И услышала в ответ без паузы мужской голос, вяло пробормотавший свое дежурное:

? Слесаря вызывали"

Ну да, конечно же, вызывали. Как-то не сразу сообразила, что именно такой звонок непременно должен принадлежать слесарю, водопроводчику, работнику Мосгаза - протяжный, равнодушный звонок, не заинтересованный хоть маломальской надеждой на неожиданность встречи или, наоборот, удрученный ее неизбежностью.

Вообще я бы могла по звонку определить стоящего за дверью. Мой сын втыкался в кнопку звонка с разбегу. Не переводя дыхания, он наугад бил наотмашь ладошкой по стене и тут же отдергивал руку, удовлетворенный прямым попаданием. Мой муж звонил всегда виновато и напряженно, словно еще за дверью просил прощения... Торжественно и заливисто разливался по квартире доскональный звонок тети Даши, и как его органичное продолжение заполнял собой все пустоты квартиры ее зычный уверенный голос. Тимошка, моя подруга, пружинила кнопку двумя короткими тире, как в азбуке Морзе, а звонок ее мужа Андрея уныло и безнадежно зависал где-то на уровне антресолей, забитых пропыленными старыми чемоданами.

Сама я звонила всегда кратко и исчерпывающе. Мой звонок как бы снимал вопрос с лиц, открывающих мне двери моего дома. Да, именно так я звонила - безапелляционным, не дающим права на расспросы звонком.

Продвигаясь к двери, я успела, окинув полусонным взглядом квартиру, определить, на какое время засяду за уборку. Моя квартира в сей ранний час представляла собой довольно тоскливое зрелище. Споткнувшись о лыжную палку, перегородившую прихожую, залитую июльским солнцем, я чертыхнулась и, откинув со лба волосы, пробормотала в дверь:

? Сейчас, сейчас...

В ответ молчали. Пристраивая палку острием в поролоновый коврик в углу ..рихожей я с внезапно прорвавшейся сквозь заслоны моего еще дремлющего существа злостью успела подумать о том, равнодушно молчавшем за дверью:

"А чего ему, собственно, зря колыхать воздух" Ему-то что" Он хоть час за дверью торчать будет. Сервис проклятый!? От этого неожиданного всплеска моя взбудораженная мысль переметнулась к неизбежному финалу встречи: обладаю ли я необходимой трешкой или, на худой случай, двумя рублями за е г о бессмысленное ковыряние в засорившейся раковине, которая вскоре после его ухода будет так же безнадежно и тупо копить грязную воду. И лишь чмокающие присоски резинового приспособления, всегда удручающего безысходностью своей конструкции, способны будут на мгновение всколыхнуть ее мутные воды.

Еще больше разозлившись от мысли, что трешки у меня нет, я открыла дверь.

Беспардонный солнечный зайчик, метнувшийся от зеркала прихожей, в одно короткое мгновение высветил глаза пришедшего на помощь "сервиса". Зажмурил их на секунду своей неожиданной выходкой, заставил взметнуть резким движением копну прямой, непокорной "соломы" и завис нимбообраз-но над его головой.

Наши глаза встретились на секунду, чтобы отпрянуть в лихорадочном поиске спасения. Но спасения не было. Между нами лежал порог моего дома длиной в один шаг - непреодолимый, как бездонная пропасть. Откуда-то изнутри тупыми толчками поднималось нечто неведомое.

Интуитивно схватившись рукой за дверной проем, я нагнула голову и, зацепившись взглядом за тупой носок его ботинка, услышала над пылающим ухом такой далекий, такой знакомый голос:

? Слесаря вызывали"

Сейчас голос звучал жестко и чуть издевательски.

В этом голосе было что-то необъяснимое, перебросившее мостик через непреодолимую бездну порога и как бы предлагающее суровые, но определенные правила игры. Не смея поднять головы, я отступила назад, перехватила побелевшими пальцами косяк двери и пропустила его в квартиру.

...Он был ни на кого не похож.

В классе его уважали и побаивались. Он появился в этой школе год назад и сразу заслужил прозвище "сфинкс" своей поразительной способностью молчать, когда, казалось бы, невозможно не высказаться, и умением заставить свое лицо оставаться бесстрастным и покойным в самые критические минуты. Правда, Кузя заметила, что его внутреннее состояние выдают руки. Длинные, тонкие пальцы начинали подергиваться, и он, зная о том, прятал их в карманы брюк. Кузя единственная сделала это открытие, и потому, когда Грымза заводилась и осыпала Турбина несправедливыми упреками, Кузя знала, что на всегдашнюю реплику классной руководительницы: "Что за манера держать руки в карманах"!" - Турбин вытащит их сжатыми в кулаки и всем телом упрется на вытянутых руках в парту.

Тесное знакомство седьмого "А" с Турбиным началось в первый же день его появления в новой школе.

После уроков надо было мыть класс, и дежурная бригада, в которую включили новенького, осталась в школе. Как всегда, собрали по десять копеек и отправили толстого Макаркина в буфет за пирожками с повидлом. В ожидании пирожков бригада ?ходила на головах". Было беспричинно весело, швабры превратились в копья, которые летали по классу, тряпки, выданные хроменькой уборщицей Тасей, витали под потолком, кружа на уровне качающихся светильников, из парт громоздились баррикады, а классная доска превратилась в поле словесного боя, где все по очереди состязались в остроумии. Дежурная гардеробщица несколько раз прибегала с первого этажа и с опаской заглядывала в класс, откуда ревело и стонало на всю школу.

Потом была передышка: все ели пирожки," и снова заглядывала дежурная, решившая, что затишье это не к добру.

Потом с удвоенной энергией на сытый желудок взметались вверх тряпки, стучали парты и швабры" и весь этаж ходил ходуном.

От Кузи, с любопытством наблюдавшей за новеньким, не укрылось, что он несколько раз выходил в коридор и с беспокойством глядел на часы, а возвращаясь, вновь занимал свое место на подоконнике.

Казалось, происходящее вокруг его не интересовало, он словно постоянно прислушивался к какому-то внутреннему процессу, происходящему в нем, сосредоточенный и собранный. Потом, еще раз глянув на часы, новенький, не обращая внимания на любопытные взгляды сразу утихомирившихся одноклассников, засучил по-деловому рукава и начал двигать парты в угол.

Все молча следили за каждым движением новенького, а когда он, намочив в остывшей воде тряпку и лихо закрутив ее по швабре, начал шаркать по полу, всех разом прорвало:

? Во дает новенький!

? Турбин, где это ты так насобачился?

? Халтурно драишь, Турбин!

? Угол-то чего не вылизал"

? Слушай, может, тебе вместо Таси уборщицей, а?

? Эй, новенький, перед кем выпендриваешься?!

? В любимчики захотелось, новичок? Новенький, казалось, не слышал адресованных

ему реплик, которые становились все злей и настойчивей. Он был весь поглощен мытьем пола, и ничто в мире не волновало его, кроме ловко снующей швабры, и ничто не радовало глаз, кроме отмытых блестящих кусков пола.

? Ну, ты, жлобье, кончай показуху! - Нога задиры и драчуна Генки Парфенова решительно посягнула на проворные движения швабры, и тряпка захрустела под наступившей ногой. Новенький от неожиданности потерял равновесие, поскользнувшись на мокром полу, неловко упал в растекавшуюся от тряпки лужу. Дикий хохот сотряс ст"ны класса. Гурман Макаркин даже захрюкал от восторга, а Нина Зиновьева, заложив в рот четыре грязных пальца, засвистела соловьем-разбойником.

А потом наступила тишина... Стало на мгновение слышно, как стенные часы в коридоре с усилием дергают тяжелыми стрелками и где-то этажом выше Тася гремит ключами. Все столпились вокруг новенького, который почему-то не спешил подниматься с пола.

Он сидел в луже с таким немыслимым достоинством, и так гордо торчала на .худой длинной шее его голова с пылающими оттопыренными ушами, что у Кузи сильно защипало в носу и сглотнуть слюну вдруг стало трудно и больно. По какому-то неведомому приказу она шагнула к новенькому и, протянув руку, прошептала:

? Давай помогу1

Мгновенный взгляд голубых глаз обжег таким презрением, что Кузина протянутая рука сама дернулась и спряталась за спину.

Новенький медленно поднялся с пола, с сожалением оглядел замоченные брюки с аккуратными стрелочками, неторопливым движением втиснул в карманы сжатые кулаки и медленно подошел к напружинившемуся Генке. Глядя прямо ему в глаза, процедил сквозь зубы:

? Если бы мы жили в XIX веке, я бы вызвал тебя на дуэль. Но, к сожалению, традиция сия канула в Лету. Поэтому живи! Сейчас я тебя бить не буду, ибо времени жаль, а оно у меня, время то бишь, на вес золота...

Новенький вытащил из кармана руку и снисходительно хлопнул обескураженного Генку по плечу: живи, живи, мол, дыши воздухом, так и быть.

Генка от растерянности даже не оскорбился, а одноклассники стояли пораженные манерой новичка говорить изысканно и старомодно, ошеломленные "г,о поведением - странным, непривычным и будто гипнотизирующим. "

А новенький домыл пол, сдвинул на место парты, тщательно протер мокрой тряпкой батареи и подоконники, вымыл начисто доску.

Дежурная бригада седьмого "А" рассредоточилась по подоконникам длинного школьного коридора и с напряжением, во множество глаз следила за малейшим движением новенького.

А тот отнес пустое ведро с тряпкой в туалет, расправил засученные рукава рубашки, причесался пятерней, вытащил из кармана сложенный выутюженный носовой платок, вытер вспотевшее лицо, бросил мимолетный взгляд на стенные часы и. схватив портфель, прошествовал мимо одноклассников.

Лицо его не выражало ровным счетом ничего, и Куэе на секунду показалось, будто все только что происшедшее в классе лишь ее воображение.

Геика Парфенов сидел на подоконнике нахохлившийся и злой и, когда толстый Макаркин взглянул на него с любопытством, отвесил тому увесистый подзатыльник.

...Он единственный называл ее по имени. Только для него о была не дурацкой Кузей, а Наташей или милости ой государыней Натальей...".,

И потом, у него был свой мир...

Залитый осенним солнцем, грустным, как прощальный взгляд, маленький дворик действительно казался частичкой другого мира. Это был один из немногих столичных двориков, сохранивших черты своей былой принадлежности к купеческому Замоскворечью.

Маленькая арка выводила из этого обособленного мирка в другой, привычный мир с грохочущими грузовиками по набережной, к серым гранитным берегам Канавы, к видоизмененному, осовремененному Балчугу.

Небольшое полукружье арки по какому-то старинному тайному сговору не пропускало во дворик ни грохота автомобилей, ни разноголосья прохожих, группами спешащих посетить Третьяковскую галерею, ни любопытных взглядов туристов, посягающих на любую утаенность нацеленными объективами фотоаппаратов.

Особенно хорош был дворик весенней порой, когда на лужайках возле покосившихся сараюшек пробивалась трогательная, робкая травка, желтели непритязательно скромные одуванчики. В эту пору почему-то еще острей ощущалась изолированность дворика, еще радостней воспринималось всемогущество этого мира, стойко отторгавшего московскую вездесущую суету.

Небольшой двухэтажный дом смотрел окнами на набережную, а старая каменная лестница с выщербленными временем ступенями выходила во дворик. Под этой лестницей, как правило, выгуливались по выходным дням два младших Турбина. В осталь-

ные дни недели двойняшки отбывали повинность на пятидневке в детском саду.

И еще была голубятня, тоже будто бы сохранившаяся с каких-то далеких купеческих времен. Темное деревянное сооружение с современными заплатами-досками, со свежеоструганными перилами на шаткой многоступенчатой лестнице. Хозяином голубятни был Игорь Турбин. К нему слетались все голуби Замоскворечья. Облепляли сизыми стаями голубятню, поначалу подрагивая крыльями, но постепенно, словно успокаиваясь, примирялись с той гулкой, грохочущей жизнью, которая бурлила за пределами двора. Их бормочущее ворчание волнами разливалось по дворику, озвучивая его застывшее оцепенение.

И в этом монотонном клохтанье словно чудилось преклонение перед тихим, обособленным мирком за его стремление оставаться самим собой.

Голуби, которые принадлежали Игорю, совсем не походили на тех сытых, самодовольных, что разгуливали по переулку возле Кузиного дома. Казалось, голуби Игоря были одухотворены жизнью дворика, и их глаза-бусинки были осмысленными и прозрачными.

Игорь размахивал длинным шестом, развевалась красная тряпица, привязанная на тонкий его конец, пронзительный свист разлетался над крышами домов, а внизу, застывшие от восхищения и гордости, задрав кверху смешные одинаковые мордашки, жмурились младшие Турбины.

Гибкий, с горящими глазами, копной непокорной соломы вокруг головы, мечется он по площадке, и - словно продолжение его длинной гуттаперчевой фигурки - вибрирующий шест в небе, и стаи голубей плавают в весеннем счастливом воздухе, вобравшем в эту пору все запахи щедрой, оживающей после спячки земли...

2

На кухне хлюпала резиновая присоска. Чавкала и словно измывалась, назойливо утверждая свою вопиющую примитивность.

Я не могла взять себя в руки. Пальцы мелко и противно подрагивали, и сигарета никак не укладывалась между пальцами.

Голова была пустая и гулкая. Перед глазами упорно стояла кухонная раковина, и все мысли, как разбухшие крошки хлеба с грязных тарелок, беспорядочно кружили по поверхности. В распахнутую форточку врывались будничные голоса прохожих, визжали на детской площадке дети, тормозили машины, не жалея дефицитной резины, но над всем этим миром звуков зловеще господствовало одно - безысходное, изматывающе-однообразное.

..." Турбин, выйди из класса... и без родителей в школ)у не возвращайся," зловеще прозвучал голос географички Антонины Валерьевны, и густые брови ее свирепо сошлись на переносице. Это был самый точный признак крайнего состояния. Брови классной руководительницы, кустистые и широкие, были явным излишеством на ее лице с мелкими и какими-то незаконченными чертами. Брови же словно перекочевали с чьего-то лица по недоразумению да так ,и остались над маленькими черными глазками, уныло нависая, когда ничто не выводило Антонину Валерьевну из себя, и начиная копошиться лохматыми гусеницами при малейшем раздражении.

По ее бровям ученики седьмого -"А" узнавали/ есть ли какой-нибудь шанс на спасение; или же дело, гиблое м кара будет суровой.

Кетда брови Грымзы стягивались к переносице, но оставалась между ними глубокая продольная морщинка," в глазах провинившихся еще мелькали робкие проблески надежды, но когда обе лохматые гусеницы безысходно срастались в одну ровную линию - дело грозило вызовом родителей в школу или же путешествием "на ковер"к директору.

V-Николая Николаевича Басова, директора школы, будто в насмешку, брови отсутствовали напрочь, и каждый раз жертва седьмого "А", вызванная "на ковер", при всем трагизме ситуации силилась не прыснуть от ' смеха, "и все, словно по сговору, скромно опускали глаза от лица директора на цветастый ковер под ногами, силясь сосредоточиться на витиеватых узорах. У директора тоже была кличка, звали его Сом - за сонный, почти неподвижный взгляд огромных серых глаз навыкате и тяжелую астматическую одышку. Сом был справедливый и добрый...

? Турбин, выйди из класса...

Он встал, со стуком откинув крышку парты, бледный, с непроницаемым лицом, и медленно пошел по ' проходу своей удивительной, гордой походкой.' У самой двери он чуть повернул голову, и Кузя с ужасом скорей почувствовала, а не увидела, как презрительная усмешка тронула его тонкие губы...

Длинный пепельный столбик развалился на белом подоконнике в серую маленькую горку. Легчайшие частички пепла зашевелились От ветра и через секунду растворились, растаяли бесследно.

На кухне из крана текла вода, текла безостановочно. Она заливала мне глаза, щеки, затекала в рот и уши, холодила шею прохладными струйками, стекала знобко вдоль позвоночника.

Мне казалось, что прошла вечность. Минуты исчислялись годами. Может-быть, прошло мгновение, а может, жизнь... Это мое состояние было вне всех существующих измерений.

Беспокоила лишь одна навязчивая мысль: такое уже было...- Не я, моя природа проживала это странное оцепенение. Разум был не в состоянии вспомнить, помнили клетки, кожа...

Я силилась вспомнить" и не могла. Я чувствовала то, всегда смешившее меня утреннее бессилие, когда попытки сжать руку в кулак тщетны и забавны...

Перед глазами мелькали разноцветные крестики и какие-то черточки, похожие на иероглифы, в висках билась кровь, но Кузя и не думала останавливаться. Она неслась по тротуару, впечатываясь с размаху в прохожих и вместо извинений лишь переводя дух.

Люди ругались или просто укоризненно покачивали головами и оторопело смотрели вслед.

Ее неприлично рыжая голова дымилась в морозном воздухе, летящий изо рта пар мгновенно индевел на бровях и ресницах, щеки горели немые-, лимым жаром, а в горле стоял тугой горький комок, который никак не таял и не глотался. ,

На углу машина сгребала снег в огромную кучу, и Кузя, не успев .затормозить, нелепо" растопы-, рив руки, пролетела в сугроб. Взметнулся вверх пушистый снежный фейерверк, дружно заржали первоклашки, стайкой слетевшие со школьной резной ограды, улыбнулась хмурая толстая дворничиха...

Мама Игоря Турбина ?' молодая женщина с немолодым лицом и странными, вывернутыми -суставами пальцев - была уже в кабинете Сома. Посреди пустынного коридора, неуютного и непривычного без звонкого школьного многоголосия и сутолоки, стоял Игорь.

Кузя, запыхавшаяся, красная, как рак, сдернула вывалянные в снегу варежки, шумно хлюпнула носом, шагнула к Турбину. Хотела сказать, но вместо слов из горла вырвался всхлип. Подняла глаза. Турбин улыбался.

Кузя вдруг увидела себя со стороны: лохматую, распаренную, сопливую. Со страхом дернулась: не смеется ли он над ней, нелепой, дурацкой предательницей.

Он не смеялся. Глаза его, высвеченные изнутри какой-то особой лучистой улыбкой, глядели ласково и внимательно.

"Это я, то есть мы с Макаркиным... но виновата я, потому что..."

Мокрая варежка перекочевала из Кузиных рук, утонула в больших ладонях. "Не продолжайте, мадемуазель, не стоит того. Я верую, что это была минутная слабость. А женщинам принято прощать слабости, не так ли"?

Кузя снова с облегчением всхлипнула, потянула мокрую варежку из рук Турбина.

"У тебя, как у породистого щенка, лапы здоровые..."

"Это точно. Но передние конечности - это еще полбеды. Зато интенсивный рост задних приводит в отчаяние мою родительницу. Не напасешься, говорит, обуви на тебя... Милостивая государыня Наталья, не разводите сырости, внемлите речам недостойного раба вашего, тем паче что женских слез он совершенно не в силах вынести".,

Но слезы из глаз милостивой государыни Натальи сыпались горохом, а недостойный ее раб комкал в ладонях вымокшие варежки и бормотал под нос слова, которые ровным счетом не были нужны ни ему, ни ей.

Тогда впервые Кузя поняла, что ей хорошо с ним, так покойно и уверенно, как никогда раньше и не бывало. Слезы высохли, варежки заняли свое место на коридорной батарее, а Игорь с Кузей сидели на подоконнике, болтая ногами, и несли несусветную чепуху.

Когда же распахнулась дверь и появилось лицо Грымзы с распластанными в одну линию бровями, Кузю словно ветром сдуло. В одну секунду очутилась она на ковре перед удивленным Сомом и оторопевшей мамой Игоря.

" Что за выходки, Кузнецова" - просипел сзади Грымзин голос.

? Это не выходки, Антонина Валерьевна. Я пришла потому, чго Игорь ни в чем не виноват. Это мы с Макаркиным...

Это они, Кузя и толстый Макаркин, на ледяных дорожках катка в парке культуры "р,азвлекались диким способом", как потом выразилась женщина-лейтенант в детской комнате отделения милиции. Натянули леску посреди дорожки парка, разбили камнем лампу в фонаре, освещающем этот участок катка, и, засев в сугробе, следили за тем, как мальчишки и девчонки, кувыркаясь на льду, квасили носы, расшибали коленки, ревели на весь' парк.

Теперь Кузя даже и не могла объяснить причину этого "р,азвлечения". Просто в обществе Макарки-на она шалела. Макаркин был ее другом с детства, с ним пошла она в младшую группу детского

сада, их горшки стояли всегда рядом, и шкафчики с одеждой, где красовались ее клубничка и его груша, тоже были по соседству. Их родители дружили семьями, и жили они на одной лестничной площадке.

Макаркин наперекор всем бытующим представлениям о темпераменте толстых людей был невероятно шумный и подвижный. "Дикошарый"," называла его воспитательница Ольга Ивановна в детском саду и, когда детей выводили на прогулку, первым делом объявляла: "Макаркин и Кузнецова, отойдите дальше друг от друга. А то от вашего соседства добра не жди..."

В детской комнате, пока они сидели вдвоем, чуть притихший, но неутихомирившийся Макаркин развалил все игрушки, стащил с полок все книги, и, когда в комнату заглянула женщина-лейтенант, было ощущение, что прошел тайфун.

Кузя назвала свою фамилию и имя, телефон. При ней состоялся разговор с отцом. Отца Кузя очень любила, но знала отлично одно его свойство. Обычно спокойный и тихий, он, выведенный из себя, становился белый -как мел, и его гнев был страшен.

В такие минуты Кузя боялась больше всего, что с ним случится какой-нибудь сердечный приступ или припадок: таким болезненно-страшным выглядел он в своем гневе. По тону отца Кузя поняла, что дома ее ждет именно это.

Хладнокровный же Макаркин спокойно соврал, что телефона у него нет, а живет он без отца, с одной мамой.

? Ну что же, тогда придется сообщить в школу," объявила женщина-лейтенант.

? Сообщайте," пожал плечами Макаркин и подмигнул Кузе.

На вопрос о фамилии и имени Кузя с ужасом услышала ответ:

? Турбин Игорь, седьмой "А", школа 556. Хотела закричать, чтоб он не смел, но не

закричала. Хотела вернуться в детскую комнату и признаться строгой женщине-лейтенанту в макар-кинском гнусном вранье, но не вернулась...

Макаркин был другом детства, а кто такой ей этот Турбин - просто новенький...

Когда Турбина отчитывала Грымза, а он стоял бледный и не отпирался, не отрицал ничего, у Кузи в животе было холодно, а на душе мерзко. Она написала Макаркину записку, что если он -не признается, то это сделает она. Макаркин порвал записку, проглотил ее, как леденец, и пошептался с соседом по парте Генкой Парфеновым.

Потом они оба многообещающе показали ей по кулаку, состроив при этом самые зверские физиономии.

Перед началом уроков Кузя еще в полупустом классе выболтала двум своим подружкам, что побывала вчера в отделении милиции за хулиганство в общественных местах. Кузя говорила об этом несвойственным ей пижонским тоном, бравируя своей наглостью и выдавая ее за отвагу. Не называя имени сообщника, она взяла с подруг слово, что все, о чем поведала, останется между ними в тайне. Те пообещали молчать.

Но вдруг белобрысая очкарик Тимошка прыснула и мотнула головой в дверной проем, где маячила фигура новенького. Он слышал, он думал, что это она... Это было непереносимо.

В тот день на уроках она ничего не слышала, не воспринимала. Презрительная усмешка на тонких губах новенького стояла перед ее глазами.

Кузина мама, пощупав голову дочери, вернувшейся из школы в состоянии тупой отрешенности, попыталась уложить ее в постель. У Кузи было необычное свойство: когда случались какие-нибудь неприятности, она много ела и спала.

И в этот раз, плотно пообедав, Кузя уснула мертвым сном, лишь коснувшись щекой прохладной подушки. Проснулась час спустя от прикосновения ко лбу мягкой маминой ладошки. Оторопело глянула на часы и, сорвав шубу с вешалки, без шапки вылетела из дома.

Часы показывали четверть пятого, и мама Турбина, конечно же, уже была в школе.

У них были одинаковые глаза. Только у Игоря не было той непонятной оловянной поволоки, время от времени туманившей взгляд его мамы. В такие мгновения казалось, что снова и снова уходила она во что-то дорогое и далекое, недоступное и невозвратное. Даже когда она смеялась, ее глаза вдруг обращались в прошлое. Казалось, что, чем лучше ей было сейчас, тем острей скорбела она о чем-то навсегда ушедшем. Она была верна той своей жизни, и даже дети не могли вернуть ее в сиюминутность...

А потом Кузя попала домой к Турбиным, когда понесла больному Игорю домашнее задание. Вскарабкалась по выщербленным ступенькам на второй этаж и очутилась на огромной деревянной галерее с двумя дверьми, ведущими в комнаты. Отсюда с террасы был виден весь дворик: запорошенные снегом крыши сараюшек с длинными причудливыми сосульками, заснеженная голубятня, несколько рядов чуть голубоватого от синьки, схваченного морозом, стылого, заскорузлого белья.

Повеяло каким-то ароматом другой, незнакомой Кузе жизни. Долго стояла она на старинной деревянной галерее и не могла отвести глаз от зимнего дворика.

А потом очутилась в одной из двух маленьких комнаток, где жили Турбины.

Игорь мыл пол. Увидев Кузю, кивнул ей, бросил под ноги отжатую тряпку и, отвесив старомодный поклон, попросил охрипшим от простуды голосом зайти в ?хоромы". "Хоромы" по сравнению с Кузиной современной квартирой, с изысканным полированным гарнитуром были маленькие и полупустые" круглый обеденный стол с табуретками, обшарпанный буфет, две железные кровати с сетками и всюду множество книг.

Мама Игоря сидела за столом и читала. Игорь поднял ее вместе с табуреткой и понес в другую комнату.

? Гошка, прекрати сейчас же, живот болеть будет, надорвешься," смеялась мама Игоря, и лицо ее розовело и становилось девчоночьим.

" Мамочка, своя же ноша-то, как раз та самая, которая рук не тянет.

? Ох, и дурной гы у меня, Гошка, здоровый вроде бы, а дурной. Правда ведь, Наташенька, дурной"

? Да нет, он у вас хороший," улыбалась смущенно Кузя.

? Да ну," нарочито удивлялась мама." Неужто хороший" А я думала, дурной. Ну-ка покажись, может, я что-то просмотрела.

Игорь медленно поворачивался вокруг себя, вытянувшись на носочках и сложив руки, как балерина, над головой.

? Точно, просмотрела. Глаза-то какие голубые. Ой, Гошенька, да ты у меня хорошенький какой) - Мама всплескивала руками, смеялась, а глаза подергивались уже знакомой Кузе поволокой, убегали куда-то далеко-далеко.

Кузя с Игорем, разложив учебники, занимались за круглым столом. А мама кипятила чайник и выкладывала из банки в вазочку вишневое варенье, "Гошкино любимое", своими неловкими больными руками.

? Это полиартрит," пояснил Игорь, перехватив взгляд Кузи," такая болезнь. Когда папа умер, маме очень тяжко приходилось. Петька с Алешкой совсем маленькие, помощи ждать неоткуда. Мама работала на двух работах и, видимо, надорвалась. Вообще она у меня грандиозный человек. Очень сильная и воля железная... Ну, давай, чего там задали"

По всем предметам Турбин был первым учеником. Давалось ему все это без усилий. Одаренный от природы поразительной цепкой памятью и каким-то особым складом ума, он все хватал на лету и усваивал прочно и навсегда.

За два урока контрольной он успевал решить четыре варианта, и весь класс без зазрения совести пользовался его шпаргалками и подсказками.

Грымза, поначалу невзлюбившая новенького, уже через месяц таяла и млела, когда Турбин выходил к доске и вместо положенного параграфа выплескивал на притихший класс ворох интересных, раздобытых неизвестно где сведений о Магеллане, Беринге, кругосветных путешествиях, экзотических африканских странах.

Одна Кузя знала, откуда он их выискал. Библиотека Игоря Турбина была уникальной.

? От отца осталось," неохотно ответил однажды Игорь на Кузин вопрос, откуда такое количество книг. Старые, с пожелтевшими от времени страницами, в тяжелых золотистых и кожаных переплетах, все они были аккуратно расставлены по полкам, опоясывающим в несколько рядов стены обеих комнат." Мама хотела продать кое-что, но я не дал. Во-первых, это отцу принадлежало, а во-вторых, тридцатку в месяц я и так заработаю.

"Где" - чуть не сорвалось у Кузи с языка, но она промолчала.

Все, связанное с Игорем, было необычно и интересно. К|узя стала частым гостем в маленьком дворике. Даже приводила по пятницам из сада двойняшек.

? Помощница моя," улыбалась благодарно мама Игоря.

Одно оставалось загадкой для Кузи: куда каждый день на три часа исчезает Игорь после школы.

Но и эту тайну он раскрыл ей охотно и без малейших сомнений.

Когда-то у отца Игоря был друг. Как и сам отец, он был физиком и работал в какой-то лаборатории. Чтобы помочь семье друга сводить концы с концами, он взял Игоря лаборантом. Поэтому Кузя не удивилась, когда на имя директора школы пришло письмо из Новосибирского академгородка, в котором говорилось о незаурядных способностях Игоря в области физики, что было ясно из присланных им ответов и решенных задач. Московской школе было предложено послать Игоря учиться в особую школу при академгородке.

Кузя обрадовалась и огорчилась одновременно. Она уже не мыслила своей жизни без Игоря, без его голубятни и старинной галереи, без глазастых двойняшек и вечерних копаний на книжных полках.

Зато мама Игоря словно светилась изнутри гордостью и счастьем.

? Знаешь, Наташенька, я так рада за Гошку, у нас ведь там друзей много осталось, отец наш там начинал. И потом, это верный путь в институт. Отец был бы доволен...

На кухне выключили воду. Стало тихо. Совсем тихо, до напряженного звона в ушах. Уличные шумы, словно покорившись всеобщей минуте молчания, какой-то единой скорби, зависли на уровне моего окна. На кухне чиркнула спичка. Я вздрогнула. Где-то этажом выше жалобно мяукнул котенок.

Я вспомнила. Мое теперешнее оцепенение... Такое уже было.

В белом, бесконечно длинном коридоре послеродового отделения женщина во врачебной шапочке до бровей низким хрипловатым голосом сказала мне, что мой ребенок, мой сын, появившийся на свет неделю назад, не будет жить.

Я почувствовала тогда, как мое тело, перестав принадлежать мне, стало невесомым и, отталкиваясь легкими толчками от какой-то малости меня, спо

Мама Игоря умерла две недели спустя. Просто не проснулась утром. - Какая легкая смерть," приговаривали соседки, сморкаясь в платки и гладя по головам притихших, испуганных двойняшек.

Кузе было непонятно, как смерть может быть легкой, и еще ей казалось, что эти две толстые слезливые бабки даже были рады, что вот не они, а она умерла, еще такая молодая. Словно убийственно несправедливое нарушение очередности вдохнуло в них ощущение собственной незыблемости на этой земле.

Кузя впервые в жизни столкнулась так близко со смертью. Это было непостижимо.

Добрый гармоничный мир, в котором жила Кузя, треснул, развалился.

Совсем недавно на уроке литературы Кузя читала наизусть отрывок из "Войны и мира", который ей выбрал Игорь.

Накануне вечером Игорь проверял уже вызубренный Кузей текст. Это была сцена смерти князя Андрея...

"Князь Андрей не только знал, что он умрет, но он чувствовал, что он умирает, что он уже умер наполовину. Он испытывал сознание отчужденности от всего земного и радостной, и странной легкости бытия. Он, не торопясь и не тревожась, ожидал того, что предстояло ему. То грозное, вечное, неведомое и - далекое, присутствие которого он не переставал ощущать в продолжение всей своей жизни, теперь для него было близкое и по той странной легкости бытия, которую он испытывал - почти понятное и ощущаемое...

Засыпая, он думал все о том же, о чем он думал все это время," о жизни и смерти. И больше о смерти. Он чувствовал себя ближе к ней.

"Любовь" Что такое любовь"" - думал он. Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. Все есть, все существует только потому, что я люблю. Все связано одною ею. Любовь есть бог, и умереть - значит мне, частице любви, вернуться к общему и вечному источнику".,

Когда Кузя закончила читать, в глазах мамы Игоря стояли слезы, и она, не стесняясь их, проговорила задумчиво:

? Боже мой, какой великий писатель. Только гению доступно так написать.

Кузя тогда не поняла. Она выучила этот отрывок потому, что его выбрал Игорь. Она даже не понимала толком, о чем он...

собно.1 чувствовать, закружилось и понеслось куда-то, меняясь в размерах, разбухая каждой бывшей моей клеточкой.

А потом наступило то самое оцепенение, когда время обращается вспять и лишь вечность - единственное точное измерение.

Я не плакала тогда, что было, наверное, неестественным и странным, не спрашивала: почему, как же так, за что" Я видела вновь и вновь его маленькое желтое личико в белой косыночке с какими-то лишь одной мне видимыми подергиваниями полуприкрытых век. Потом тупо смотрела в окно, где, задрав вверх неприкрытую голову, стоял под падающим снегом мой тогда уже похудевший Макаркин, смотрела и не жалела ни его, ни себя, ни нашего ребенка. Что же, так создан мир - приказывал мне жестко и трезво мой ополчившийся разум. И я повторяла беззвучно: да, так создан мир...

Моему сыну месяц назад исполнилось семь лет. "Дикошарый" - называет его воспитательница Ольга Ивановна. В сентябре он пойдет в школу.

А я все никак не могу избавиться от его маленького желтого личика в косыночке. Иногда просыпаюсь среди ночи и брожу до утра по спящей квартире, уговаривая себя, что все ведь уже давно в прошлом... Но, видно, все не проходит никогда, иначе откуда эта истязающая по ночам глухая, отчаянная тоска...

На кухне снова захлюпала присоска, или, как ее называли в хозяйственном магазине, негодуя на мою неграмотность, вантуз.

Надо было на что-то решаться... "Слесаря вызывали"" - эхом прозвучал в голове насмешливый знакомый голос. Только сейчас я вдруг увидела себя со стороны - невыспавшаяся, ворчливая мегера со всклокоченными после сна волосами, заспанными глазами, в мятом халате, из-под которого на полметра торчит хвост ночной рубашки. Я почувствовала, как внезапно кровь прилила к щекам... "Господи, и это взамен ясной, жизнерадостной Кузи"," пронеслось в голове. Я прислонилась лбом к оконному стеклу в мутных затеках и пятнах наследившего дождя. "Хотя какое это теперь имеет значение".,."

Двойняшек Турбиных отправили к тетке в Подмосковье. У Кузи мучительно ныло сердце, когда на вокзале они с Игорем отрывали от себя цепляющиеся ручонки.

А когда за окном поплыли, качаясь в ритм поезда, одинаковые голубые помпоны рядом с лицом чужой добродушной женщины, Кузя разрыдалась, как маленькая, пряча лицо в колючем воротнике пальто Игоря.

Игорь гладил Кузины волосы и тихонько приговаривал:

? Да полноте, матушка Наталья Алексеевна, я пойду работать и совсем скоро заберу их обратно...

Игорь перешел в школу рабочей молодежи и устроился на завод.

На носу были выпускные экзамены. Виделись Кузя с Игорем редко.

В выходные дни Игорь уезжал к тетке в Подмосковье. Он очень изменился. Похудел, под глазами залегли темные тени, взгляд стал жестче, а речь определенней.

Однажды выставленная мамой на улицу - проветрить голову от учебников,? Кузя забрела во дворик.

Заброшенная голубятня уныло мокла -под моросящим весенним дождем, одинокий голубь, разгуливающий возле лестницы, увидев Кузю, виновато спрятал голову в подмокшие взъерошенные перья и засеменил прочь, подрагивая сложенными крыльями.

Под лестницей, ведущей на галерею, разлилась традиционная лужа. Здесь каждую весну хлюпали резиновыми сапожками двойняшки, пуская бумажные кораблики. Отчужденно глядела с террасы бабка Нюта. Бабкины глаза со знакомым Кузе сиреневатым налетом старости глядели на Кузю и, казалось, не видели ее.

? Бабушка Нюта, это я, Наташа. Вы не узнаете меня?

Бабка закивала головой.

? Да как же, узнала теперь. Редко заходишь, деточка. Как твоя учеба? Заходи, чайком тебя сейчас напою.

Бабка засуетилась, сделалась словоохотливой и радушной.

Кузе не хотелось чаю, но она не стала обижать бобку и поднялась к ней в комнату.

Тесная, душная комната, с иконостасом в углу, горящей лампадкой, цветами из бумаги и воска, скорей напоминала келью.

Прихлебывая чай из блюдечка, бабка строчила слово за слово, будто читала заупокой по семье Турбиных.

? Истинно божий человек была мать их, Зинаида Ильинична. И чувствовала ведь конец-то свой и никому даже пожалеть ее не дала. Сгорела ведь, истаяла, как свеча, не пережила смерти Евгения своего. Надо было бы взбодриться ей, ради детей зажить. А она все об нем одном тосковала. Игорек у ней золото. На работе своей так вымотается, идет по двору, еле ноги передвигает. Ему бы выспаться лечь, а здесь уроки... заглянула к нему вче-рась вечером, а он спит за столом с книжкой под щекой, заместо подушки. Нельзя ему так надрываться, у него самый рост организма сейчас. Он, вишь, в отца упорный. Должен, говорит, двойня-шей в дом забрать, а то без них совсем не жизнь. Я ему: "Игорек, может, у тетки-то им и лучше? Она и сготовит, и постирает, и ласка им, сиротам, женская нужна". А он ни в какую. Сам, говорит, должен отвечать за них. Мама же тащила нас три года одна" Что же я, говорит, не выдержу, что ли" Да я, говорит, бабка Нюта, всяческое уважение к самому себе потеряю. А без этого я никак жить не могу, ежели без уважения к себе самому. А уж как двойняшей жалко, уж как их, сироток обездоленных, жалко...

Бабка запричитала, завыла, развернувшись к божьему лику, закрестилось мелко, выпрашивая у господа милости к рабам его малолетним.

Кузя отодвинула чашку и, пробормотав "д,о свидания", вышла на террасу.

Долго бродила она вдоль арки под мелким моросящим дождем.

Уже стемнело, когда раздались торопливые шаги и гибкая тень заскользила по каменному своду арки.

Кузя кинулась навстречу. Игорь вздрогнул.

? Наталья, это ты" Ты чего" Кузя мотнула головой:

? Я... ничего.

Шагнула к нему, обхватила обеими руками за шею...

На улице по-прежнему противно моросил дождь, время от времени забрасывая резкими порывами ветра охапки сырости в полутемную арку. . Фары мчавшихся по набережной машин выхватывали на мгновение из ее полукружия две застывшие фигуры.

Голоса редких прохожих обрывками непонятных разговоров залетали в арку. Кузя чувствовала на лбу его теплые губы. Они двигались почти беззвучно, но ей было внятно каждое его движение, чуть уловимый шелест его губ.

? Только не надо меня жалеть. Слышишь, Наташка, пусть все жалеют, а ты не должна. Я не хочу... И поэтому ты не смеешь...

? Гошенька, а помнишь у Достоевского... У него любить - значит жалеть. Я ведь жалею не так, как бабка Нюта. Я в другом смысле, еще неискаженном... Жалею, значит...

? Если я буду знать, что ты у меня есть,? я все смогу... Мне так нужна ты. Кузя ты моя...

На кухне резко зазвонил телефон.

Еще крепче прижавшись лбом к стеклу, сквозь муть разводов я увидела, как гуськом потянулись на детскую площадку неуклюжие, смешные детса-довцы.

Требовательные телефонные гудки сверлили внутренности, и с каждым звонком поднималось откуда-то из глубины желание войти в кухню, прижать к уху прохладную трубку, увидеть нарочито презрительную усмешку..

Наверняка звонил мой Макаркин.

Когда я работала дома, он всегда звонил из своего МИДа и каждый раз обеспокоенно спрашивал:

? Ну, ты по мне хоть капельку соскучилась"

Как будто я могла, не солгав ему, ответить: да. Макаркин часто повторял изумленно:

? У меня такое чувство, что мне всю жизнь предназначено домогаться тебя.

Мне показалось, что есть нечто символичное в том, что именно сейчас я стою, прижавшись лбом к стеклу, и вижу мир через мутную пелену дождевых затеков.

Полтора года назад, вернувшись из-за границы, истосковавшись по Москве, по ее суматошным улицам, непрекращающейся толчее метро, беспорядочной сутолоке москвичей и приезжих, я отправилась бродить по городу. Просто так, куда приведут ноги...

Говорят, подсознание никогда не прекращает своей работы. Человек живет, не отдавая отчета в своих мгновенных, чиркающих, как след падающей звезды, ощущениях, не фиксируя и не запоминая своих ассоциаций, тревожных снов. Он не ведает о разоблачительной деятельности собственного никогда не дремлющего подсознания, которое вдруг внезапным прорывом из подкорки выдает, как вычислительная машина, результат многолетней работы, расшифровывая и переводя на чувственный, эмоциональный язык свой неведомый код...

Мои ноги словно знали, куда меня привести... Я остолбенела от неожиданности, очутившись вдруг на берегу Канавы и внезапно зажмурившись от нахлынувших детских воспоминаний. Так же, как тогда, спешили возбужденными группами школьники на экскурсию в Третьяковку, а с другой стороны Канавы оронзовый Репин, величественный и покойный, с застывшей навсегда кистью в руке, следил

4 ?Юность" N> 1.

издалека за потомками, спешащими на свидание к его картинам. Так же неслись над водой напевные "и - раз!" - и легкие многовесельные байдарки скользили как бы без усилий по темной, неподвижной воде.

Я подошла к красному кирпичному зданию моей школы.

? Тетя, у вас случайно спичек не найдется" - таинственно, вполголоса обратился ко мне долговязый школьник.

? Найдется, деточка," усмехнулась я и протянула ему зажигалку.

? Ух ты! - восхитился долговязый." Я сейчас." И скрылся за углом школы, откуда через несколько секунд послышался дружный кашель.

? Спасибо," появился долговязый, пряча в кулаке дымящуюся сигарету и с одобрением разглядывая мой "фирменный" джинсовый комбинезон.

? Да не за что, кашляйте," ответила я. Долговязый довольно ухмыльнулся и скрылся за

углом.

На тротуаре билась и взлетала тяжелая веревка, и школьницы, выстроившись в длинную очередь, с визгом и хохотом мастерски прыгали через нее, проделывая ногами всевозможные пируэты. "Мы прыгали кг"-то по-другому. Ишь, как все усовершенствовалось"," пронеслось в голове. И я почувствовала вдруг нахлынувшую жгучую зависть к этим визгливым девчонкам с голыми коленками, к их нз замутненному дождевыми разводами веселью, ко всему их истовому школьному бытию.

Из распахнутых окон выплеснулся, зажурчал по переулку голосистый звонок, призывавший подняться в классы и продолжить уроки.

Рванулись к школьным дверям растекшиеся по переулку школьники и, образовав пробку, заорали, засвистели в радостном ажиотаже, завизжали придавленные в толчее первоклашки. Высунулся из окна второго этажа толстый флегматичный парень, жующий пирожок, захрюкал, оживился от открывшейся ему дверной давки. А уже через секунд/ все окна были облеплены смеющимися, сияющими физиономиями, все разом загомонили, заулюлюкали...

Прошествовали шатающейся походкой на вялых ногах обалдевшие "курильщики" из-за угла. Долговязый бросил на меня быстрый, хитрый взгляд, замедлил шаг:

? А вы, наверное, учились здесь когда-то" Да?

? Вот именно когда-то. При царе Горохе. В другой жизни," засмеялась я.

Долговязый понимающе кивнул головой, опять хитро сощурился.

? А нас учат, что никакой другой жизни нет, есть одна-единственная, да и та принадлежит не тебе, а обществу.

Я опять засмеялась:

? Сочувствую вашим учителям - если в головах учеников все ими сказанное потом таким образом перерабатывается.

Долговязый вдруг стал серьезным и очень конкретно сказал:

? Зачем вы все время смеетесь, когда вам... совсем наоборот" - Он зашагал к крыльцу, махнув на прощание рукой. Потом вдруг в два прыжка вернулся и посоветовал: - А вы не расстраивайтесь. Нам сегодня историк рассказал, будто на обратной стороне перстня царя Соломона, знаете, что было написано: "И это пройдет..."

И, разогнавшись, долговязый одним ударом пропихнул в дверь визжавшую пробку...

49

По моим ногам прогрохотал игрушечный самосвал на длинной веревке, опрокинулся от неожиданной преграды. Оглушительно заревел щекастый малыш.

Нагнувшись, я поставила самосвал на колеса.

? Ну, вот и все в порядке. Не реви. Просто случилась небольшая авария.

Малыш радостно всхлипнул, выставил вперед указательный палец.

? Сама ревешь...

Женщина поставила тяжелые сумки на асфальт, потянула малыша за руку.

" Митюша, не приставай к тете, пойдем.

? Скажите, вы здесь давно живете? Женщина сочувственно обвела взглядом мое

мокрое от слез лицо.

? Давно.

? Здесь, на месте этого сквера, был дом... Деревянный, с каменной аркой... с голубятней во дворе... Его снесли... Как же так".,. Давно... снесли"

Женщина нагнула голову, пригладила растрепанную челку на голове малыша и, не глядя на меня, проговорила:

? Давно. Года три назад...

? И... куда".,.

? Не знаю. Наверное, по новым районам. Как обычно. Да вы пойдите в райжилотдел - вам скажут.

Я кивнула головой, отошла к парапету набережной. Снова прогрохотал на длинной веревке зеленый игрушечный самосвал.

" Мама, а почему тетя плачет" Соринка - очень больно, да?

? Да, Митюша, это больно...

Говорят, когда у человека отнимают руку, она, уже несуществующая, продолжает болеть. Это потому, что клетки мозга еще живы. Они живут долго, истязая человека своей несуществующей, нереальной болью. А потом... человек привыкает. При-выкает к тому, что он навсегда лишен такой, казалось бы, необходимой части себя. Привыкает не только из-за того, что отмирают клетки мозга. А потому, что мощью своего сознания понимает невозвратность, невосполнимость потери.

Это навсегда...

Я поняла, что живуча, как кошка. Моя способность адаптироваться в новых условиях была бесподобной. Она могла привести в восхищение окружающих. Безмерно страдало от этого лишь одно существо - я сама. Остальным всем моим так называемым близким было удобно и легко...

Я даже чувствовала тогда какое-то странное облегчение.

? Ну, вот и все," думала я тогда." И все. И пусть... Пусть так. Может, и к лучшему.

Уже потом дано мне было понять, что эта моя тогдашняя невесомость была сродни не облегчению, она была началом моей огромной пустоты.

"Так балдеть от музыки..." - неодобрительно заметила Нинка Зиновьева на дне рождения у Кузи, когда после игры в фанты все уселись в кресла и Кузина мама поставила "Болеро" Равеля.

Никто не умел так слушать музыку, как Игорь. Глаза его, всегда насмешливо-тревожные, становились прозрачными и бездонными. У Кузи замирало сердце, когда она тонула в их завораживающей глубине, понимая обреченно, что ей не выплыть, и проживая свою гибель, как волшебный, сладостный сон. Сердце замирало, ноги становились ватными и холодными, боковое зрение прекращало свою деятельность, и все богатство мира сосредото-

Иесли умирает человек, с ним умирает первый его снег, и первый поцелуй, и первый бой... Все это забирает он с собой.

Ноги принесли меня к моему первому... всему. Остальное потом было неправдой. Может быть, случается, что первое остается последним... Только, наверное, надо много прожить, чтобы понять это. Мой провокатор-подсознание копило во мне все эти долгие годы свой безжалостный приговор. Сквозь череду промелькнувших дней проступило единое: сейчас я жила исполнением своего жгучего затаенного Желания.

Ноги несли меня к прокладному полукружию арки, к старинной террасе из потемневшего дерева, к голубятне, к незатейливым лужайкам из желтых одуванчиков.

Мое стесненное дыхание будто экономило силы для полного глубокого вздоха. Я знала, что лишь во дворике я наконец продохну, словно лишь воздуху моего детства будет дано, как тому долговязому, единым толчком пробить возникшую преграду. Я знала: там наступит долгожданный покой, когда мой разум и совесть, освобожденные великодушием прощения, соединятся в гармоничном понимании содеянного за долгие годы. Я отдавала отчет, что стремлюсь даже не к прощению: кому или чему дано быть судьей жизни человеческой" Я хотела быть понятой...

Наверное, это было непозволительной роскошью" в придачу к моей благополучной жизни...

Мутные затеки на стекле вдруг поплыли, извиваясь, стали расползаться и корежиться, искажая до неузнаваемости знакомую картину двора.

Телефонные звонки, затихнув ненадолго, вновь наполнили квартиру резкими неуместными звуками. Мой Макаркин тщетно взывал ко мне...

Так далеко от него я еще никогда не была.

Инстинктивно я протерла глаза.

Картинка моего двора встала на место. На детских качелях, подпихиваемый в спину несколькими парами ладошек, бесстрашно взмывал к небу, мелькая зачиненными пластырем коленками, мой дико-шарый сын.

Я давно не плакала. Пожалуй, с той самой минуты, когда, ничего не понимая, как вкопанная, я замерла перед тем местом, куда принесли меня ноги.

Я тупо глядела тогда на аккуратные дорожки, посыпанные песком, на зеленые свежевыкрашенные скамейки, на густую зелень скверика, по какой-то невероятной ошибке занявшего место дворика Игоря Турбина.

Из глубины сквера холодно и строго светили окна какого-то учреждения, голые, не утепленные занавесками или шторами.

Изумленно посмотрел на меня прохожий в очках.

Участливо глянули глаза толстой женщины с раздутыми (хозяйственными сумками в обеих руках.

? Почему плачет тетя" - заинтересовался важный щекастый малыш.

Женщина с сумками виновато улыбнулась.

" Митюша, не отставай. Держись за сумку. У тети, наверное, соринка в глаз попала. Ты ведь сам знаешь, как это больно, когда в глаз попадает соринка!

чивалось для Кузи в заполонивших голубизной весь белый свет единственных, неповторимых его глазах. Сквозь плотность вобранных им звуков глядел он отрешенно на Кузю, не видя ее завороженного лица, переполненный чудодейственной силой таинственной и непостижимой стихии.

Кузина мама занималась грамзаписью, и в их доме был культ музыки. Огромные динамики, установленные в разных углах просторного холла, передавали все тонкости и нюансы звуков, записанных на диски Кузиной мамой.

Постепенно заскучавшие одноклассники перебирались в Кузину комнату, где яростно вертелась на полу бутылка, соединяя довольных девятиклассников в целующиеся по условиям игры пары.

? Темнота - друг молодежи," торжественно провозглашал Макаркин, щелкнув выключателем и поставив на пол горящую свечку.

Лишь Турбин и Кузина мама надолго замирали в удобных мягких креслах, слушая одну за другой пластинки с классической музыкой.

? Это поразительно, как сильно мальчик чувствует классику," вздыхала потом на кухне мама, перемывая груды грязных тарелок.

Кузя, зная эту страсть Игоря, часто доставала через маму билеты в консерваторию.

Он слушал музыку не расслабленно, как многие" блаженно откинувшись в кресле и полуприкрыв глаза. Он был весь, как натянутая тетива," казалось, тронь его, и он зазвенит от напряжения.

Сосредоточенный и молчаливый, провожал он Кузю до подъезда и, едва кивнув на прощание, стремительно исчезал в темноте.

Однажды Кузя, забыв отдать ему перчатки, засунутые в карман ее пальто, побежала догонять Игоря.

Он шел, натыкаясь на прохожих, заложив руки в карманы и почему-то неестественно задрав вверх плечи.

Выйдя на набережную, он повернул в противоположную от его дома сторону. Кузя не осмелилась окликнуть, позвать. Она шла за ним по петляющим переулкам Замоскворечья.

Было пусто, и сухие охапки нападавших листьев внятно шелестели под ногами в застывшем, безветренном воздухе. Каждый шаг гулко отлетал к стенам уснувших домов и, отталкиваясь, как бы разбивался, наткнувшись на свое спешащее навстречу повторение.

Игорь шел стремительно, не прислушиваясь к шуму торопящихся за ним ног. На углу неожиданно открывшейся площади он вдруг резко повернул и столкнулся с разогнавшейся Кузей. Он не удивился, не растерялся.

Жестко блеснули в полумраке глаза с незнакомым Кузе выражением. Стиснув до боли ее ладошку, он прошептал отчетливо:

? Из кожи вон вылезу, а Алешку с Петькой буду учить музыке. Так и запомни мои слова...

Кузя поспешно кивнула, протянула Игорю огромный кленовый лист в багрово-желтых переливах осени. Игорь стоял, покусывая длинный стебелек листа, а глаза его были далеко-далеко, подернутые оловянной маминой поволокой. У Кузи тогда сжалось сердце от этого нового его жесткого взгляда...

" Ма-а-ма, мам," пронзительный голос моего сына требовательно взмывал в поднебесье.

? Три-четыре. Ма-а-ма, мам," дружно присоединились к голосу моего Петьки солидарные с ним детсадовцы.

Я распахнула окно, махнула рукой: вижу, мол, твои подвиги, горжусь. Вспомнила, как в первый год его пребывания в саду, когда под нашими окнами еще не было детской площадки, я с напряжением, до боли в глазах следила из театрального бинокля за каждой его прогулкой. Маленький, смешной, в оранжевом тулупчике с капюшоном, он старательно слизывал снег с варежек, а я швыряла бинокль и мчалась во весь дух спасать моего малыша от неизбежной простуды.

Укоризненно качала головой воспитательница Ольга Ивановна. Родным с детства, нарочито грубоватым голосом выговаривала мне:

? Кузнецова, возьми себя в руки и прекрати беготню. Ничего с твоим ненаглядным не сделается...

Тогда во мне еще жил атавизм давнего страха за его жизнь, который терзал меня безустанно с той минуты, когда руки впервые почувствовали почти невесомость врученной мне ревущей, перепеленатой ноши. Это был животный, не регулируемый сознанием страх. Уже позже, когда он стал вытесняться постепенно другими чувствами - нежностью, гордостью, ответственностью за его судьбу,? я поняла, что тот страх был самым сильным ощущением в моей жизни. Он был хитроумен и действен в своей потенциальной силе. Доведенная этим страхом до крайности, я не спала тогда, почти не ела, я слушала дыхание сына, и каждый плач сводил меня с ума, отнимал силы и властно выхолащивал все остальные ощущения.

Этот мой страх был способен, наверное, будь он преобразован в энергию, совершать невероятные действия.

Кажется, тогда я была способна на все - и на любую жертву и на любую жестокость. В редкие минуты просветления, временного освобождения от гнета страха, я ужасалась себе. Как-то вдруг вспомнила случай из моего детства.

На даче у соседской собаки Ласты родились щенки. Их было трое. Три неуклюжих лохматых комочка. Они только-только встали на свои дрожащие, неумелые лапы и тыкались друг в друга крутолобыми мордочками смешно и трогательно. Все над ними причитали и восторгались, гладили счастливую Ласту с блестящими, по-человечески осмысленными от значительности происшедшего глазами.

Через несколько дней за щенком пришел человек. Он только вошел в калитку, а Ласта уже напружинилась, забегала вокруг дремавши* на солнце детенышей. Человек тихо переговаривался с хозяйкой, пил чай под навесом и даже не глядел. - сторону щенков.

А Ласта тихо скулила и, вылизывая щенков своим горячим шершавым языком, тоскливо глядела на пришедшего.

Мы, дети, еще не понимая сути происходящего, почувствовали ее тоску и отчаяние, попробовали приласкать се и щенков, но собака грозно зарычала, шерсть вздыбилась, а в глазах вспыхнули незнакомые зловещие огоньки. Мы были просто потрясены переменой такой всегда ласковой, покладистой Ласты.

? О, это самый могучий инстинкт из всех существующих - инстинкт материнства," непонятно пояснила нам тогда хозяйка Ласты, видимо, жалея бедную собаку и сочувствуя ей.

? А зачем же вы отдаете щенка, если сами переживаете" - поинтересовалась я.

Ластина хозяйка грустно усмехнулась и, погладив меня по голове, пояснила:

" Что же делать, деточка?' Не могу же я дер-

жать столько собак. Я все понимаю, но что ж делать"!

Я всегда поражалась удивительному свойству взрослых все понимать и тем не менее делать этому наперекор.

Поражалась до тех пор, пока сама впервые, все понимая, не поступила иначе... Наверное, это был мой первый взрослый поступок.

Ласту заперли на маленькой застекленной веранде, пока хозяйкин знакомый забирал щенка. Собака металась по веранде и выла высоким, отчаянным голосом.

Когда человек, засунув за пазуху щенка, направился к калитке, зазвенели разбитые, падающие на пол стекла и окровавленная, взъерошенная Ласта разъяренной тигрицей в два прыжка настигла уходящего и кинулась на него.

Страшно закричала хозяйка, завизжали дети, а большая добрая Ласта душила в железных объятиях своего смертельного врага"существо, посягнувшее на ее детеныша.

Я до сих пор помню ее глаза. Тоскливые, переполненные тусклым, отчаянным страхом.

Теперь я спокойно смотрела на бесконечные синяки и ссадины моего сына, тем более что они были непреходящи. Болел он редко и легко.

" Мам, скинь нам карамелек. Заверни в пакет - мы поймаем. Они в вазочке на кухне...

Задрав вверх головы, детсадовцы просительно глядели в окно.

На кухне послышался лязг собираемых инструментов, поспешные шаги в прихожей. Через секунду из вывернутого крана в ванной хлынула вода.

Я ??шла в кухню. Мои ноздри с жадностью втянули ах дешевых папирос и какой-то еще, чу-жому знакомый запах, ненадолго поселившийся - мое* кухне

Кузя влетела на старинную террасу и, чуть не сбив с ног изумленную бабку Нюру, повисла на шее Игоря, болтая ногами и дико выкрикивая:

? Ура! Поздравляйте! Принята!

Взлохмаченный Кузиными суматошными объятиями, Турбин счастливо смеялся тихим, добрым смехом, целовал Кузины тугие щеки и приговаривал:

? А кто говорил, что Кузя самая талантливая, самая умная, самая распрекрасная...

Ах, как он умел радоваться чужому счастью, этот Турбин! Как он умел горевать над чужой бедой...

5

Кузя была принята в Ленинградское Мухинское художественное училище. Отец Кузи сам кончал Мухинское, был коренным ленинградцем.

В Ленинграде жила любимая Кузина бабулен-ция. Бабушка, прошедшая голодную блокаду, пережившая смерть самых близких людей, заражала Кузю своей удивительной жизнеспособностью, фанатичной любовью к своему городу.

Каждый год на каникулах Кузя приезжала к ба-буленции и неизменно ухватывала хвостик ускользающих белых ночей. Бабушка сердилась на Кузю, когда та возвращалась домой не на рассвете, ворчала, что так можно проспать всю жизнь.

? Ну, явилась - не запылилась. На улице-то красота к ая, а ты спать заваливаешься. Я в твои годы в пору белых ночей и глаз не смыкала. И хотелось спать, а чувствовала - нет, нельзя такое упускать... Бывало, весь Петербург исколесишь. На улицах людно, весело - где песни запевают, где, глядишь, пляски устроят под гармошку. А уж когда на острова выбирались - дух замирал... Нельзя, Наташенька, такое проспать... Потом спохватишься, да уж поздно будет.

У Кузи тоже замирал дух от той гармонии, которой освящен был Ленинград в пору белых ночей. Казалось, ночь залюбовалась городом и, оцепенев от его простой и торжественной красоты, все медлила и медлила накинуть на него свое темное покрывало. Замешкалась ночь, а тут уж на цыпочках подкрадывается румяный рассвет. И отступала, негодуя и сожалея, чуть виноватая ночь, а сама ждала и томилась полюбившимся видением города и, с нетерпением дождавшись своего часа, вновь и вновь медлила затуманить любимые черты, смешать четкость линий, одарить изнуренных сладостной бессонницей жителей прохладной благодатью.

А потом проходила влюбленность, и асе короче становились безудержные свидания.

Но наступала пора, когда равнодушно и делово накидывала охладевшая к красотам города ночь свой волшебный плащ. И обессиленный город смежал уставшие веки, мгновенно и крепко засыпал.

Кузя не очень сопротивлялась желанию родителей послать ее учиться в Ленинград. Она знала, что будет скучать по Игорю. Но они виделись и так очень редко.

Выпускные экзамены, напряженные занятия рисунком и подготовка работ к творческому конкурсу в училище - это занимало весь день, которого никак не хватало, и приходилось урывать часы, предназначенные для сна. А тут еще внезапная, переродившаяся из детской привязанности любовь напропалую хиппующего Макаркина. Для него вдруг свет клином сошелся на Кузе. Макаркин таял и сох, сох и таял. Он свирепо ревновал ее к Турбину, грозился убить Кузю, себя, Игоря. Родители Макаркина паниковали, шептались вечерами с Кузиной мамой, приходили в отчаяние от надвигающегося неотвратимого провала их страдающего отпрыска в институт международных отношений. Макаркин-ская безумная любовь не вызывала у Кузи особых эмоций.

Она даже немножечко презирала его за то, что он умудрялся выражать все, что чувствует, ничего не оставляя для себя. И все-таки Макаркина Кузя по-своему любила и даже поцеловала его в щеку, когда в день рождения он осыпал ее дождем белой сирени.

Кузина мама нарочито равнодушным голосом стала вдруг обращать ее внимание на то, как повзрослел Валерик, какой стал красивый, высокий и, главное, как удивительны его манеры. Кузя смеялась, разоблачая мамины хитрости:

" Мамочка, ну что Макаркин барышня, что ли"! Видите ли, манеры у него удивительные! И где это ты манеры разглядела сквозь его патлы и драные джинсы" И потом не надо меня сватать. Все равно не выйдет!..

Кулек с карамельками спилотировал на тротуар. Как по команде, все детсадовцы дружно засопели, зашелестели фантиками, заверещали вразнобой:

? Спасибо, тетя Наташа!

Голоса у всех были умильные, подслащенные карамельками.

Я почувствовала, как мой рот ползет - углам в невольной улыбке. "Господи, до чего же смешные..."

S3

? А это еще что" Что вы все едите? Сколько раз внушала вам: портить аппетит не разрешаю. Все дети как дети, а вы - как стадо баранов. Наказание, а не дети," пророкотал под окнами голос Ольги Ивановны." И кто это вас так, кстати, угостил"! А?

Я поспешно спрятала голову за штору. А голос Ольги Ивановны бушевал под окном.

? Кузнецова, прекрати безобразие. И нечего прятаться за штору. Нашкодит, а потом прячется! Это же надо - всей группе аппетит испортить! Сегодня же позвоню твоей матери." И оставив меня в покое, уже детям: - А теперь все хором плюнем. Три-четыре. Макаркин, почему ты не плюешь"

И счастливый голос Макаркина:

? А я уж все заглотил, Ольга Иванна...

Первого сентября двойняшки Турбины должны были пойти в школу.

Всю весну и лето Игорь работал в две смены. Надо было обмундировывать первоклашек по всем правилам.

Вернувшись из Ленинграда после экзаменов уже студенткой первого курса, Кузя повела двойняшек в "Детский мир"покупать школьные формы, ранцы, тетрадки, запасаться разными ластиками, линеечками, обложками.

Кузя чувствовала в обеих руках потные от волнения маленькие ладошки. Двойняшки впервые попали в "Детский мир"и, изумленные, с восторгом таращились по сторонам.

Здесь, в нарядной громкоголосой толпе детей, Кузя вдруг заметила, как плохо одеты двойняшки. Их застиранные самодельные костюмчики были тесными >и неуклюжими. Брюки, едва доходившие до тоненьких щиколоток, пузырились на коленках, рукава рубашек были закатаны, чтобы скрыть их не достающую до запястьев длину. Кузя почувствовала тогда прилив острой жалости и нежности к малышам, мысленно дала себе слово откладывать для них всю будущую стипендию. Тогда Кузя еще не понимала, как легко давать себе слово в семнадцать лет и какая огромная пропасть между словом и исполнением обещанного.

Кузя чувствовала: Игорь очень хотел, чтобы она осталась в Москве на первое сентября, разделила с ним счастливый день вступления двойняшек в школьную жизнь. Он просил ее об этом глазами, вдруг неожиданно повисающими паузами. Просил всем своим существом. Не было только слов.

Великодушно предоставлял ей Игорь возможность оправдаться перед собой за свою несостоятельность якобы непониманием. Он не хотел ради Кузи переводить свою просьбу на язык слов, когда отказать было бы уже невероятно. Кузя знала это и злилась на себя за жгучее желание начать студенческую жизнь с того дня, который всегда был самым любимым на протяжении десяти школьных лет.

За три дня до начала учебного года заболела бабуленция, и Кузя пут же взяла билет на поезд. Теперь вроде бы ее совесть была чиста.

Двойняшки, замерев от восторга, стояли перед зеркалом в новеньких школьных формах и блестящих ботинках.

Но больше них сиял сам Игорь. Его лучистые глаза заботливо и счастливо оглядывали малышей; руки, ловкие и сильные, любовно расправляли складочки на одежде первоклашек. Перехватив внимательный Кузин взгляд, он отвел глаза и нарочито грозно обратился к двойняшкам:

? Помилуйте, господа, примерка давно закончена. Позвольте помочь вашим сиятельствам снять мундиры.

Двойняшки заливались веселым смехом, смеялся и Игорь, а Кузя стояла посреди комнаты.со своим дурацким чемоданом и чувствовала, как Игорю не хочется смеяться.

Потом был вокзал с его привычной сутолокой, с равнодушным немигающим глазом семафора.

Лицо Игоря, напряженное от усилий сохранить всегдашнюю невозмутимость... Сделать вид, что ничего не произошло... И глаза почему-то виноватые... Его, а не Кузины виноватые глаза, впервые избегающие ее растерянного взгляда..

Хрустнули суставы переплетенных побелевших пальцев.

Я вдруг задохнулась. Пронзительно и коротко чиркнула, как молния, мысль, которая обожгла... Я знала, что потеряю его... Меня вдруг словно сдули, точно воздушный шарик.

Как же все запутанно и сложно, если через столько лет дано было мне понять тот ускользающий его взгляд на шумной платформе Ленинградского вокзала...

Год назад, каким-то невероятным образом разыскав мой телефон, мне позвонила моя школьная подруга очкарик Тимошка.

? Кто это""не поняла я, услышав, что звонит некто Людмила Ивановна Тимофеева.

После короткой паузы Тимошка удивленно протянула:

? Ну, ты нахалка! Не узнать своей боевой подруги"! Ты эти номера, старушка, приканчивай. Считаю до трех: не узнаешь - повешу трубку.

Действительно, как же меня угораздило не узнать сразу Тимошку?

Я представила себе, как она сейчас обескуражен но хлопает бесцветными ресничками"часто-часто, словно промаргивается," и смешно морщит розовый нос.

? Извини, Тимофей, родненький. Мне простительно" я ведь, страшно скезать, с другого континента недавно вернулась. Знаешь, еще в себя никак не приду.

? Да, знаю, лягушка-путешественница. Ну, как ты" Как Валерка? Я знаю, что у вас парень уже здоровый. Как зовут"

? Петром Валерьевичем величают. Уже шесть годков стукнуло. Здоровый мужик... Тимош, а ты как? Работаешь там же?

? Там же. Надоело до смерти. Слушай, Кузька, мы здесь как-то встречались... вас с Валеркой вспоминали.

? Подожди. Кто это вы"

? Ну кто, одноклассники твои бывшие, балда. Господи, такие все другие стали... Я тогда грешным делом подумала - может, и не стоило. Веселья было мало, а послевкусие до сих пор сохраняется... горькое-прегорькое.

? Тимош...

" Чего"

? Да нет, ничего. Когда повидаемся-то"

? Господи, да хоть сегодня. Чего спросить-то хотела? Про Турбина, что ли"

? Ага...

? Ничегошеньки про него не знаю. Ой, погоди, как же не знаю? Знаю самое главное. Проучился в медицинском полгода и был отчислен за непосещаемость.

? Почему?

? Нинка Зиновьева видела Грымзу. Правда, это очень давно было. Один из двойняшек очень чем-то болел.

? А чем?

? Ты знаешь, не помню... У них ведь наследственность еще та. Грымза еще вроде Нинке сказала, что Игорь на части разрывается, а мы все свинтусы и могли бы помочь... А потом обвиняла нас, что все мы, бездари вроде бы, институты позакан-чивали, а он - самый блестящий и расталантливый... Ну, и так далее. Сама Грымза хотела вмешаться в эту историю с отчислением Турбина, сходить к ректору, но Игорь категорически запретил. Ты ведь знаешь, какой он гордый. Да и как Турбин относится ко всем, кто проявляет участие, ты знаешь. Не говоря уж о помощи. Ты-то знаешь...

Да, я знала. Только мне - не теперешней, нет, а тогдашней Кузе - приоткрыл он лазеечку в свою жизнь, в свою судьбу, в свое сердце. Только мне гордый, независимый Турбин дал право участия и суматошной, беспорядочной помощи. Только мне доверил он теплые ладошки своих ненаглядных двойняшек и разрешил им привязаться ко мне, привыкнуть.

"И это пройдет"?

Нет, царь Соломон с долговязым курильщиком явно ошибались.

Это останется. Как бесконечный невидимый шлейф будет тянуться всегда, опутывать, обескураживать, разбивать разумные доводы и соображения здравого смысла, сбивать с толку - это мое вечное бремя, вечная ноша...

Ленинградская студенческая жизнь оказалась невероятно насыщенной, шумной.

Общительная Кузя быстро обросла компанией новых друзей.

Жить с бабушкой Кузе очень нравилось. Та не угнетала внучку нотациями и советами, не призывала к благоразумию, охотно соглашалась на многочисленные студенческие сборища в своей петербургской старомодной квартире.

Бабушка познакомила Кузю с сотрудниками Русского музея и Эрмитажа, и Кузя по целым дням пропадала в запасниках, извлекая для себя из их богатейших коллекций новые имена, новые впечатления, новые представления о живописи.

Иногда она просила Кузю съездить с ней в Репино, где жила ее дальняя родственница. Кузя забирала с собой мольберт, краски, и, пока две старушки устраивали чаепития и вспоминали дорогих ушедших из жизни людей, она бродила по лесу, спускалась к заливу, выбирая натуру, и делала наброски пейзажей, стараясь не упускать никаких нюансов и деталей натуры, за что ее всегда расхваливала бабушка.

В мансарде бабушкиного дома размещалась мастерская. В ней среди засилья гипсовых фигур работала Кузя. Бабушка была прекрасным скульптором.

Кузе очень нравилась ее лаконичная, жесткая манера, мужская, четкая. В то же время скульптуры ее были согреты мудрым теплым пониманием людей, даже какой-то затаенной снисходительностью к ним.

Больше всего любила Кузя бабушкиного Чехова. Он сидел на садовой скамейке, чуть нагнувшись вперед, его гибкие, нервные пальцы обхватили переплетенные ноги, а голова, красивая, гордая, на длинной шее, была чуть склонена к плечу, словно он прислушивался к себе, одухотворенный пока еще неясными переплетениями человеческих судеб, переполненный любовью и жалостью к своим мятущимся героям.

Чем пристальнее вглядывалась Кузя в скульптуру, тем больше поражалась тому непрерывному движению, которое было передано в абсолютно неподвижной позе писателя," движению мысли, интеллекта, внутреннему беспокойству и сосредоточенной одержимости.

Кузя могла проследить каждое движение, предшествовавшее запечатленной позе Чехова. Вот он порывисто поднял правую руку, расстегнул тугой стоячий ворот рубашки, крутнул головой, вздохнул глубоко-глубоко и, еще не выдохнув до конца, бросил на колени руки. Еще раз хотел пошевелить головой, освобождаясь от крахмального воротничка, да так и замер, чуть наклонив голову, от вдруг нахлынувших ощущений, расслабив от всегдашнего близорукого прищура свои прекрасные всевидящие глаза...

Игорь появился в Ленинграде внезапно. Как всегда, Кузя позвонила в перерыве между лекциями.

? Булька, приветик! У меня все тип-топ. Как ты"

? Тоже тип-топ. Наташка, к тебе гость приехал. Турбин твой. Слушай, замечательное лицо у него. Сейчас таких лиц уже не бывает, знаешь, какое-то народовольческое... Я бы, пожалуй, поработала над ним...

Кузя почувствовала, как ее бросило в жар. Игорь здесь, в Ленинграде. Как неожиданно! Три дня назад получила от него обстоятельное письмо - и хоть бы словечко.

? Буль, подожди. Ясное дело, он тебе будет позировать. А он сам-то где?

? А он отправился Ленинград смотреть. Я его чаем напоила, и он пошел. Я ему, конечно, сказала, что нужно увидеть в первую очередь...

На лекции Кузя ничего не слышала. Ей было не по себе. Она даже не понимала - рада она его приезду или нет. Когда на ноябрьские праздники как снег на голову свалился Макаркин - она была ему рада...

Да, она была рада Макаркину. С ним было всегда просто и весело. А вот сейчас она никак не могла разгрести той сумятицы чувств, которые нахлынули с появлением Турбина. Что-то неясное копошилось в Кузе, какое-то незнакомое, чужеродное, как соринка в глазу, чувство. Это ?что-то" мешало ей собраться с мыслями, принять радостно и ясно его приезд.

После лекций Кузя вывалилась на крыльцо в галдящей толпе студентов. Подхваченная с двух сторон под руки, она скользила по ступенькам, когда вдруг увидела Турбина.

Он стоял, прижавшись спиной к толстому стволу дерева, почти впечатавшись в его изборожденную глубокими морщинами плоть, и глазами выискивал в толпе студентов ее рыжую голову.

Его всегдашние длинные волосы были непривычно коротко подстрижены, открытая худая шея и торчащие уши подчеркивали болезненную бледность кожи и угловатость хрупкой его фигуры. Светлый вылинявший плащик казался убогим и нелепым на фоне заснеженных ленинградских улиц. Стиснутая в руках черная меховая шапка, отделанная кожей, так не вязалась с плащом, что он, видимо, понимая это, сдернул ее с головы, неуклюже комкая в руках.

Кузя успела отметить, что на Игоря обращают внимание и даже оглядываются.

? О, господи," фыркнула бегущая впереди блондинка из параллельной группы, оглянувшись назад, стрельнула глазами на застывшую у дерева одинокую фигуру, привлекая к нему внимание однокурсников.

Кузя вспыхнула и опустила глаза.

? Я сейчас... тетрадку оставила... Впрочем, не ждите меня...

Рванулась обратно к институтским дверям, промчалась мимо оторопевшей вахтерши в опустевшую аудиторию, плюхнулась с размаху на подоконник.

В морозном воздухе, как разбухшие бабочки-капустницы, плавно кружились громадные бесформенные снежинки. Их нежелание падать на землю под ноги равнодушным пешеходам, их истовое стремление кружить и плавать в воздухе - где каждая из них хороша и грациозна - словно сообщали им силу, и они задерживали свое неизбежное слияние в бесформенную массу, покоряясь легчайшим дуновениям ветра, украшали своей белизной видимый мир.

Подоконник был холодным и узким. Дверь в аудиторию распахивалась и со стуком захлопывалась пробегающими студентами.

Снежинки за окном множились, превращаясь в беспорядочный головокружительный хоровод. К вечеру Ленинград завалит снегом... Выйдут на улицы розовощекие дворники с метлами и лопатами, заскребут скребками, сковыривая скользкий утрамбованный нарост. Замелькают в воздухе слепленные снежки, зазвенят разбитые стекла под сердитые крики непонятливых взрослых, закраснеют носами-морковками неуклюжие снеговики во дворах и скверах...

Снег шел вовсю... В окно аудитории со звоном ткнулся туго слепленный снежок. Махнула Кузе рукой незнакомая девушка в лохматой шапке с ушами, сгребла снег для следующего снежка, с хохотом увернулась от настигшего ее на месте преступления растрепанного длинноволосого студента. Отделилась от морщинистого тополиного ствола нелепая фигура в вылинялом плаще, медленно двинулась вдоль институтского здания, комкая в застывших руках меховую шапку и словно нехотя переставляя ноги. Ткнулся в воротник плаща настигший снежок, заливисто зазвенел смех бегущей извиняться девушки в шапке с ушами - и смолк, споткнувшись о его лицо. Наверное, у Игоря было такое лицо, что Кузя слышала, кас споткнулся этот смех...

Кузя всегда поражалась удивительному свойству взрослых все понимать и тем не менее делать этому наперекор. Поражалась до тех пор, пока сама, все понимая, не поступила иначе. Наверное, это был первый взрослый Кузин поступок.

Впрочем, тогда это уже была нз Кузя. Это была я...

6

Вванной не было слышно ни шума воды, ни звона инструментов, ни шороха движений. Я вдруг четко увидела его, сидящего на краешке ванны.

Застывшая, напряженная фигура чуть внаклок, как тогда в зале консерватории, отсутствующие, рзспах-н/тые навстречу нахлынувшим воспоминаниям ненаглядные его глаза, тонкий рот с чуть подрагивающими уголками, копна непокорной спутанной "соломы", в густоте которой мгновенно теплеют замерзшие кончики пальцев. Меня знобило.

Отшвырнув халат, путаясь в джинсах, лихорадочно ввинчивая непослушными пальцами пуговицы

кофты не в те петли, я замерла на секунду перед дверью в ванную. Распахнула ее.

Из незавинченного крана, словно пересмеиваясь, захлебываясь, падали в раковину торопливые звенящие капли.

Тараторя и перебивая друг друга, они, как бы боясь, что их не дослушают, рассказывали какие-то невероятные истории.

Махровый коврик, аккуратно сдвинутый в сторону...

Резиновый вантуз, сохнущий в углу ванной.. Мое бледное лицо в зеркале над раковиной с чужими немигающими глазами. И все...

Я почему-то очень осторожно прикрыла дверь ванной, вышла в коридор.

Из неприкрытой входной двери доносился шум лифта, звон бутылок в мусоропроводе. Беспардонный солнечный зайчик, метнувшийся от коридорного зеркала, ослепил мои глаза своей неожиданной выходкой.

Со стуком упала лыжная палка, перегородив мне дорогу.

Я захлопнула дверь, пристроила палку острием в поролоновый коврик. Откинув со лба упавшую прядку волос, оглядела квартиру, пытаясь определить, на какое время я засяду за уборку. Моя квартира представляла собой довольно тоскливое зрелище...

Я подошла к окну.

Как из другого мира, ворвались будничные голоса прохожих, визг тормозов, смех куда-то спешащих людей.

На детской площадке с жалобным скрипом раскачивались пустые качели. Брошенные, беспомощные, как чье-то безвозвратно ушедшее детство.

ПОВЕСТЬ

ВИКТОРИЯ ТУБЕЛЬСКЛЯ

Окончила Государственный педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза.

Переводчица. Участница VI Всесоюзного и Московсного совещаний молодых писателей.

Pncviinn

А. БАРАХТЯНСКОГО.

ергеев приехал в Элайне в начале лета.

Автобус, который доставил его из райцентра, был дребезжащий, пропахший бензином и ходил редко: три раза в день.

Над шоссе, над мягким от жары асфальтом колыхалось марево. Уходящий автобус попал в него и стал бесформенным, зыбким, как амеба.

Проселочная дорога петляла по влажному лугу. От нее ответвлялись тропинки, терялись среди высоких трав и цветов. Они вели к хуторам, но Сергееву не хотелось делать большой крюк, только чтобы спросить, в правильном ли направлении он двигается.

Совсем близко от Сергеева вдоль канавы вышагивал аист. Сергеев пошел медленнее. Ему нравилось смотреть, как аист перебирает тонкими и такими хрупкими на вид красными ногами и как стремительно бросает вниз и вперед маленькую головку на длинной шее. Аист, занятый ловлей лягушек, не обращал на Сергеева ни малейшего внимания, как будто человека и вовсе не существовало.

Сергеев поставил чемодан на дорогу, закурил.

Вдалеке показался мальчик на велосипеде. Сергеев думал, что он затормозит, увидев незнакомого человека, сидящего посреди дороги на чемодане, но зтот мальчик, светловолосый, в шортах и теннисных тапочках, пронесся мимо Сергеева, словно чужие встречались здесь на каждом шагу, как аисты.

? Скажи, пожалуйста," крикнул ему вслед Сергеев," как пройти ко дворцу?

Мальчик махнул рукой в сторону леса.

Сергеев не торопился. Он сидел, подставив лицо солнцу, прислушиваясь к звукам, из которых состояла тишина: к пению жаворонков, жужжанию шмелей и едва уловимому шороху травы.

"Узнаю дорогу в том доме, на опушке"," решил Сергеев.

Когда он подошел к ограде, большая собака, колли, лежащая у двери, подняла голову, но вместо того, чтобы залаять, все так же лежа завиляла хвостом.

Пожилой седоволосый человек, которого Сергеев не заметил за кустами смородины, выпрямился.

? Не скажете ли вы, как пройти ко дворцу?

? Сейчас направо, по липовой аллее." Он отряхнул колени, выпачканные землей, и недоуменно посмотрел на Сергеева, который все еще стоял у ограды, любуясь розовыми пионами.

? Вам что-нибудь еще нужно"

? Нет, нет," смущенно пробормотал Сергеев." Большое спасибо, извините. В аллее было сумрачно, пахло прелью, грибами. В нескольких местах аллею

пересекали солнечные полосы - память о срубленных липах.

Сергеев так старательно обходил лужи, что и не заметил, как оказался перед чугунной створкой ворот - другая лежала на земле, и сквозь нее росла трава. И неизвестно было, что легче и нежнее - зеленые перышки травы или фантастические чугунные цветы и плоды, которые сыпались из рогов изобилия.

Он нагнулся, потрогал чугунный виноградный лист.

Во дворе громоздился строительный мусор: битый кирпич, ржавое железо с крыши, бидоны из-под краски. Под ногами хрустело стекло.

Дворец, чистенький, аккуратный после ремонта, выглядел жизнерадостно, как хорошо ухоженный младенец. Победно блестели новые водосточные трубы. Во всех трех этажах вставлены стекла и даже как будто вымыты.

Сергеев был опытным реставратором и знал, как обманчивы фасады дворцов, выкрашенные в веселый желтый цвет. Он умел отличать мертвые дворцы от живых.

Этот дворец, построенный Растрелли, погиб во время войны, когда нацисты устроили в нем штаб, а затем вывезли все: картины, мебель, даже паркет. Потом, после войны, о дворце забыли. Конечно, в те трудные времена было не до дворцов - Сергеев все это понимал. Но как художник он не мог примириться с тем, что просто так, от сырости и холода, гибла великолепная роспись, отваливалась лепнина, исчезала навсегда красота.

"Слава богу," думал Сергеев," сюда не успели проникнуть туристы. Уж они бы испоганили дворец окончательно. Что им стоит вырезать перочинным ножичком на двери, которой и цены-то нет, свои имена! Или на стене, поверх позолоты, нецензурные слова..."

Он шагнул на мраморную лестницу. Зажмурился на мгновение, вспомнил, какой он ее видел на гравюре. От статуи "Весна" остался только цоколь и две маленькие узкие ступни, сахарно поблескивающие на изломе.

? Вы художник Сергеев"

? ".,..е-е-е-в"," подхватило эхо. Он обернулся.

Девушка в белой блузке с кружевами протянула ему руку и покраснела.

? Скуиня Вия. Я сегодня дежурю по школе, и мне поручили вас встретить.

Она повела Сергеева по галерее. Он шел немного сзади и удивился, что Вия в такую жару в чулках и лаковых туфлях на высоком каблуке.

? Как у вас здесь хорошо!"сказал Сергеев.

? Хорошо" Вы, наверное, шутите?

? Почему?

? Вы же из Москвы. Разве ее можно сравнить с Элайне? У вас там все есть: театры, музеи, выставки...

? По-моему, грех жаловаться. Такого дворца в Москве нет, и аистов тоже.

Она вежливо улыбнулась.

? Здесь наша школа-восьмилетка." Вия показала на стеклянную дверь, за которой виднелись ряды пустых вешалок.

? Школа во дворце"-удивился Сергеев.

? Это просто безобразие! - сказала Вия." У всех школы, как школы, новые, современные. А нам все только обещают построить.

? А вы учительница, Вия?

? Да, преподаю историю.

Сергеев не умел весело и легко болтать с незнакомыми людьми и уже начинал мучиться оттого, что приходилось выдумывать, что бы сказать. Молчать он не мог себе позволить - это было бы невежливо. Но Вия уже повернула ключ и пропустила Сергеева в узкую комнату, видимо, выгороженную из большого зала. Он протиснулся между железной больничной кроватью и черным шкафом, обильно украшенным резьбой, ища, куда бы поставить чемодан. Наконец Сергеев водрузил его на единственный стул у окна, а сам остался стоять.

? Вы можете пообедать в кооперативной столовой. Это с другой стороны парка. И магазин там же." Вия задумалась." Так. Что я еще забыла вам сказать"

? А привидения здесь есть" - спросил Сергеев, просто так, чтобы поддержать разговор.

" Что это"

Он не ожидал, что Вия не знает этого слова, и засмеялся от глупости ситуации, в которую сам себя поставил.

Вия тоже засмеялась, как обычно смеются люди,_ для которых ваш язык"не родной, если они не уловили шутки, готовые рассмеяться по-настоящему чуть позже, когда им объяснят, в чем дело.

? Они появляются по ночам. То есть, конечно, не появляются, потому что на самом деле их нет." Сергеев ужаснулся собственной галиматье." Понимаете, это души людей, которые никак не могут найти себе покоя и являются живым...

? А, знаю. Это spoki. Никогда не слышала.

? Значит, я могу спать спокойно.

? Здесь очень тихо," ответила Вия серьезно." Вам никто не будет мешать.

Когда последний звук ее шагов отскочил, как мячик, от стен галереи, Сергеев внезапно почувствовал, что очень устал. Устал настолько, что ему даже не хотелось пойти посмотреть на плафоны, которые предстояло реставрировать.

Он прилег, закрыл глаза, стремясь ни о чем не думать, но вопреки его воле возник холодный мартовский вечер с закатом на все небо, и в этом зеленом небе - большая, обманчиво близкая звезда. Лед на лужах был тонкий, морщился, как пенка на молоке.

? Опять эта звезда," услышал Сергеев голос Марины." Интересно, как она называется?

? Давайте напишем в "Вечерку" и спросим," сказал Сергеев." Только как объяснить, какую мы имеем в виду?

? Очень просто: "Дорогая редакция, как называется звезда, которая появляется около семи часов вечера на Садовой, между овощной палаткой и высотным зданием??

Сергеев видел свое собственное лицо. Ок улыбался через силу, только подыгрывая ее веселости, а глаза были жалкие, с предчувствием боли. Он знал: Марина остановится у подъезда серого дома, а он не осмелится спросить, к кому он ее провожает.

Он ничего не знал о жизни Марины, не энал, замужем ли она, и считал себя не в праве задавать вопросы. А может быть, просто боялся услышать нечто такое, бесповоротно определенное, что отняло бы у него возможность иногда видеть Марину, говорить с ней. Не знать было легче-Так, думая о Марине, Сергеев заснул. Над ним, на потолке, утопая ногами в облаке, стояла нимфа, держа в руках лиру. Игривый ветер раздувал ее легкую одежду и нес пухлое облако в угол, туда, где серело зловещее пятно сырости.

Вечером, закончив работу, Сергеев шел обычно через поле на озеро купаться. Рожь была еще зеленовато-голубая, но уже высокая, начинала зацветать. Солнце съезжало к горизонту за огромный гранитный валун, покрытый желтым лишайником.

Однажды Сергеев встретил на тропинке человека, у которого спрашивал дорогу в день своего приезда, и поздоровался с ним.

Человек улыбнулся, склонил голову в вежливом поклоне.

? Позвольте представиться - Андерс, учитель латышского языка и литературы, правда, уже на пенсии.

? Очень приятно," сказал Сергеев." Как поживают ваши пионы"

? Вам они понравились" Это очень редкий сорт. Что же еще делать пенсионеру, как не разводить цветы... Вы не возражаете, если я немного провожу вас? Здесь, в нашей глуши, редко выпадает возможность поговорить с новым человеком, а тем более с художником.

? Боюсь, что я плохой собеседник, я больше люблю слушать.

? Я тоже. Что же нам делать" - Андерс засмеялся.

Сергееву понравилось, как учитель смеется," он с недоверием относился к людям, которые вкладывали в смех подтекст: иронию, сарказм или чувство собственного превосходства. В смехе Андерса ничего этого не было.

? Я возьму на себя инициативу в разговоре," улыбаясь, сказал учитель," но прежде я хотел бы знать ваше имя.

? Владимир Сергеевич.

? Вы не против, если я буду называть вас Владимир"У нас, латышей, нет отчеств.

? Но я же не могу называть вас по имени. Это невежливо.

? Пустяки! Выберите, что вам больше подходит: Эдгар, учитель Андерс или просто Андерс. Я даже согласен на Эдгара Теодоровича, если вам так удобнее.

Наступило то время перед заходом солнца, когда все становится четким и ярким. Казалось, ничего не стоило пересчитать лепестки ромашки, которая росла на другом конце поля, и разглядеть каждый извив на черной коре старого дуба.

У учителя было загорелое лицо человека, живущего тихо и мирно на лоне природы, а седину его Сергеев не мог назвать иначе, как благородной, потому что поседел Андерс не от суеты, а оттого, что всю жизнь, наверно, приносил пользу, учил детей.

"Какое-то особенное у него лицо," подумал Сергеев." Старинное".,

Ему захотелось нарисовать учителя, но он не знал, как Андерс к этому отнесется, и решил, что попросит его попозировать, когда лучше с ним познакомится.

? Скажите, Эдгар Теодорович, откуда вы так хорошо знаете русский" - спросил Сергеев.

? Учился в русской классической гимназии в Риге... Представьте, до сих пор помню генеалогию русски* царей." Он замолчал, считая, видимо, что все эти подробности Сергееву неинтересны, и спросил: - А как дворец?

Сергеев почувствовал в его вопросе неподдельную тревогу, как будто Андерс говорил о живом существе.

? Плохо, очень плохо. Собственно, речь идет даже не столько о реставрации, сколько об имитации. Многое придется делать заново. Мне еще повезло: на плафонах всего три абсолютно утраченных куска, там, где протекала крыша. Скажите, это правда, что в большом танцевальном зале хранили картошку?

? К сожалению, правда.

? Неужели во всей округе не нашпи более подходящего'места?!" взорвался Сергеез." Или, может, оешили картошку облагородить, приблизить ее по ценности к золоту? Да что там золото! Эта картошка и вовсе бесценна...

? Дожить бы только до того времени, когда Элайне будет закончено," сказал Андерс." Если бы вы знали, как мне хочется снова увидеть дворец таким, каким он был когда-то, во времена моей молодости.

? Вашей молодости" - переспросил Сергеев.

Он, изучавший интерьеры дворца по сохранившимся описаниям, по старинным гравюрам, совершенно упустил из виду, что на земле существуют люди, видевшие дворец живым.

? В ту пору я сидел за одной партой с Мишей Шаховским. Его отцу принадлежал тогда дворец," объяснил Андерс." Один раз Миша пригласил меня провести несколько дней в имении. Мы ехали в экипаже." Учитель улыбнулся." Кучер был в белых перчатках. У главного входа, где пологие лестницы справа и слева...

? Рампы," уточнил Сергеев." До них еще не добрались. Ступеньки держатся на честном слове, опасно ходить...

? ...там стояла мать Миши и махала нам рукой.

? Она была красивая" - жадно спросил Сергеев." Какого цвета на ней было платье?

Он нуждался в деталях, чтобы представить себе тот далекий день, в который сейчас всматривался учитель.

? Я не помню ее лица, е вот цвет платья, как ни странно, помню: светло-розовый. Да и что я тогда понимал в красоте! Мне было всего четырнадцать лет. Вечером устроили праздник в честь нашего приезда. Зажгли свечи. Кругом позолота, амуры в пастушеских шляпах, все это отражается в зеркалах, не поймешь, где отражение, где настоящее. Я был пьян, но не от вина. Мы знели меру, не то, что нынешняя молодежь. Я был пьян от этого великолепия. Потом долго не мог заснуть. Балкон выходит в парк, жасмином пахнет. Вдруг спышу голос: "Господин гимназист, не скучно ли вам?? И смех. Это горничные меня дразнили...

Кроме того, что Сергеев вообще предпочитал слушать, он особенно любил слушать стариков и благодаря им проникать в непостижимый мир, существовавший до его появления на свет.

В этом мире, с которым его связывали старики, все было другое: вещи, от которых теперь не осталось даже названий, улицы и дома, человеческие лица и взаимоотношения. Но самое главное, что Сергеев стремился понять и что труднее всего оказывалось для его воображения - это ритм. Все совершалось гораздо медленнее, и он сравнивал эту замедленность времени с движением часовой стрелки - сам он жил с издерганностью стрелки секундной.

Сергееву казалось, что в той далекой стране, откуда быпи родом старики, зимой шел медленный снег и каждую снежинку, севшую на рукав, можно было разглядеть до мельчайших подробностей.

Там текли медленные реки, а дни стояли на месте, как облака на горизонте.

Андерс и Сергеев вышли к озеру.

У берега вода была прозрачная, чуть желтоватая, с ярко-зелеными, как салат, водорослями на мягких, послушных любому движению воды стеблях.

Среди водорослей паслись стада мальков.

Время от времени они все, как один, фантастически согласованно поворачивались к солнцу боком, вспыхивая ослепительным серебром.

Сергеев разделся и перешагнул через этот веселый аквариум и поплыл, раздвигая черную тугую воду. Он перевернулся на спину, зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что рядом с Андерсом на берегу сидит Вия.

? Добрый вечер! - крикнул Сергеев.

Ему внезапно стало нестерпимо весело. Он даже недоуменно огляделся, пытаясь обнаружить источник хорошего настроения. Все так же остро пахла озерная вода, на бреющем полете пронеслась ласточка.

И тогда Сергеев понял, что радость возникла в нем самом и радуется он потому, что на берегу его ждут двое.

Он оделся за кустами орешника и заспешил

к ним.

Тень Сергеева вытянулась и легпа на траву, превратив его в солнечные чесы. Стрелка уткнулась Вии в колени. Она подняла голову и взглянула на Сергеева снизу вверх грустно и умоляюще.

Сергееву стало страшно: он узнал эту улыбку, эти жалкие, потерянные глаза - наверное, он так смотрел на Марину, он понимал, что это такое.

Вия часто встречалась Сергееву то в магазине, то во дворе у каменных львов, то в парке. Она как будто всегда спешила по важному и неотложному делу и совершенно не собиралась разговаривать с Сергеевым. Только улыбалась вежливо. Впрочем, все эти мимолетные впечатления ожили в памяти Сергеева только сейчас. На самом деле он так же мало обращал внимания на выражение лица этой девушки, как на выражение лица продавщицы кооператива, куда ходил за хлебом. Если бы Сергеева попросили описать Вию, он, пожалуй, не смог бы этого сделать.

"Оказывается, у нее веснушки," удивился Сергеев," а волосы чуть рыжеватые..."

? Вы ведь знакомы с Вией," сказал Андерс." Она была моей лучшей ученицей, теперь мы коллеги.

? Вам не скучно у нас" - спросила Вия." Я после Риги, после университета, никак не могла опять привыкнуть.

" Что вы, здесь прекрасно!

Радость не исчезла. Это было так странно и хорошо, что Сергеев рассмеялся.

? Вспомнили что-нибудь смешное" - спросил Андерс.

? Один анекдот." Нужно было оправдать смех.

? Расскажите.

Как назло, Сергеев ничего не мог вспомнить,

? Не стоит," сказал он." Ерунда какая-то. Воздух над озером уже голубел, деревья теряли

прежнюю четкость.

? Который час" - спросил Сергеев Вию." Мои, наверно, бегут вперед. Очень светло.

? Уже десять.

? Странно, тут никогда не бывает по-настоящему темно.

? У нас другое время," сказал Андерс." Раньше на границе переводили часы.

Валун в поле почернеп, расплылся.

Сергеев провел рукой по его шершавому боку с чувством посетителя музея, за которым бдительно следят старушки-смотрительницы, а он все же нарушает грозный запрет таблички: "Трогать руками воспрещается".,

? Наверно, этот камень видел Растрелли," сказал Сергеев.

Вот в чем причина великого музейного соблазна - иллюзия, будто можно потрогать время.

? Подумать только," сказал учитель," когда Растрелли приехал сюда к Бирону, еще не существовало ни Зимнего дворца, ни Екатерининского, ни Смольного... Вы можете себе это представить"

, - Нет, не могу.

? А молодого Растрелли можете?

Сергеев вспомнил портрет: пожилой, грузный со спокойными глазами, мэтр в зените славы... Каков же тот, другой, почти ровесник его, Сергеева?

...Невысокий худенький человек в кафтане табачного цвета, размахивая руками и что-то напевая, быстро шел по тропинке. В руке у него была ромашка, такая же светлая, как пудреные волосы. Лицо - по контрасту с седыми волосами - смуглое и совсем юное...

Таким показался ему молодой итальянец.

? Вероятно, он бып веселый и обаятельный," сказал Сергеев." ЧелоЕек угрюмый и хмурый никогда бы не придумал такого, дворца.

? Ему трудно, очень трудно здесь приходилось." В голосе Эдгара Теодоровича прозвучала такая уверенность, что он, видимо, сам ее почувствовал, и, застенчиво улыбнувшись, пояснил: - Я уже давно занимаюсь историей дворца, собрал много материала. Все же лучше, чем коллекционировать на старости лет наклейки от бутылок или спичечные коробки. Может быть, кому-нибудь пригодится. Так вот - я видел чертежи Растрелли в одной немецкой монографии. Он много раз переделывал первоначальный, одобренный Бироном проект. Бирон был капризен, деспотичен: то ему одно не нравилось, то другое. То требовал убрать лестницу при парадном въезде, то поставить трехэтажную сквозную башню, то велел делать овальные конюшни вместо четырехугольных.

? Конечно, Бирона волновали конюшни," сказал Сергеев." Недаром же он был, кажется, в свое время конюшим у Анны Иоанновны.

? Когда Растрелли строил дворец, Бирон был уже самым могущественным человеком в Российской империи. Растрелли не мог ни настоять на своем, ни возразить - от того, понравится проект Бирону или нет, очень много зависело. Заказ временщика был очень почетен, или, как теперь говорят, престижен.

? А мы Бирона в седьмом классе проходим," сказала Вия и опять замолчала.

Сергеев и Андерс проводили ее до дома.

В окнах горел свет. Вия все не отпирала калитку, и это ее ожидание, ее надежда, что Сергеев условится встретиться с ней завтра, мучительно отдавались в его душе - вот так же он до самого последнего мгновения ждал, прощаясь с Мариной, как чуда, одной фразы, самой обыкновенной фразы, но Марина никогда ее не произносила. Каждый раз Сергеев прощался с ней навсегда...

На крыльце Вия обернулась. Хлопнула дверь.

? Эдгар Теодорович," сказал Сергеев," можно, я вам задам глупый вопрос? Вам попадались когда-нибудь счастливые люди"

? Нет.

? Ни разу?

? Никогда. Но я считаю, что мне просто не везет. Мне обычно рассказывают о всяких неприятностях и несчастьях и просят совета. Думают, что раз я стар, то уже все понимаю в жизни. А счастливым советы не нужны...

? Значит, для вас нет тайн в Элайне?

? Ну, это немудрено. У нас все про всех все знают. Что поделаешь - Элайне маленькое. Например, в тот же день, как вы появились в наших краях, я был осведомлен о том, зачем вы приехали и как ваша фамилия.

Колли мчался по кирпичной дорожке навстречу хозяину.

? А вы добрый человек," сказал Андерс." Клаус на вас не залаял. Я это еще тогда заметил, в первый раз, когда вы спрашивали у меня дорогу.

? У него, наверно, просто было тогда хорошее настроение.

? Нет, Клаус прекрасно разбирается в людях. Вам не нравится, что вы добры"

? Да," признался Сергеев." Я бы предпочел быть злым, злым и сильным.

? Как вы думаете, злые мечтают стать добрыми"

? Нет, им хорошо живется и так.

? То есть это люди самодовольные?

? Да, в конечном счете самодовольные," согласился Сергеев." Странную мы с вами дискуссию затеяли.

? Какая же это дискуссия?! Я вам ни разу не возразил.

На западе, над лесом, еще розовели перистые облака, а над дворцом небо уже потеряло прозрачность, стало сиреневым. Объятый светлым небом без звезд, дворец был невесом и призрачен. Его легко мог унести туман, наползавший из парка.

Сергеев стоял и любовался. Он никак не мог привыкнуть к красоте дворца, к его непостижимой легкости.

Никогда еще Сергеев не представлял себе так ясно, каким был дворец - до тончайших изгибов золотых завитков, до беспечной улыбки амура, придерживающего пухлой ручкой картуш над входом в большой танцевальный зал. Амуры складывали крылышки, как бабочки на цветах. Их хохочущая золотая стая пролетела по анфиладе и рассыпалась по стенам и карнизам. На плафонах били солнечные лучи в просвет триумфальных облаков. Греческие боги правили колесницами. С неба сыпались розы. Их было так много, что облака не могли их удержать - розы падали вниз, застревали в резных рамах зеркал.

И опять будто привиделось: по выложенному звездами паркету скользил Растрелли. Лицо его выражало недовольство - истинный мастер, он уже испытывал неудовлетворенность тем, что сделал. Совершенство манило его, дразнило, мучало - недосягаемое, как горизонт.

И этот дворец, несуществующий, погибший," одновременно тот, который будет после реставрации.

"Он опять будет таким же прекрасным, обязательно будет"," сказал сам себе Сергеев.

С липы сорвалась птица. Тревожно закричала спросонья.

Дорога упиралась в кирху.

Сергеев знал об умении старых мастеров ставить церкви так, чтобы они казались концом пути, и все-таки это поражало. Он готов был поклясться, что современнейшее шоссе с белыми столбиками и яркими дорожными знаками кончается у кирхи.

Ветер раздувал кроны каштанов. Сложенная из разноцветных камней - серых, черных, красноватых," кирха пестрела в мелькании теней и солнечных пятен, как птичье яйцо.

Сергеев условился встретиться здесь с Андер-сом - учитель обещал показать ему деревянные скульптуры.

Играл орган. Сергееву захотелось послушать. Он осторожно, на цыпочках, вошел, сел на скамью. Музыка заполняла все пространство под высокими сводами. Солнечные лучи сужались готическими окнами, становились острыми, как лезвие.

"Это бы понравилось Марине"," подумал Сер-геев.

Как много он бы отдал, чтобы Марина сидела сейчас рядом с ним...

Сергеев даже не заметил, что пастор спустился с кафедры, и служба кончилась. Старушка с седыми букольками, двигаясь по проходу, уронила молитвенник. Сергеев его поднял, протянул старушке. Она заулыбалась, произнесла длинную фразу.

? А, вот вы где," сказал Андерс." Я так и решил, что вы Бахом наслаждаетесь. Сейчас все выйдут, и мы, никому не мешая, полюбуемся на апостолов.

? А пастор нас не выгонит" Он и так все время на меня смотрел.

? Он просто хороший оратор. Знаете, есть такой прием - выбрать какого-нибудь человека и обращаться только к нему. Наверно, он вас использовал сегодня в этом качестве, благо вы лицо для него новое.

? Но какой от меня прок? Все равно я не понимаю по-латышски и не мог реагировать: кивать головой, выражать свое согласие или несогласие... А о чем говорил пастор?

? О милосердии, кажется. Я застал самый конец. В солнечном луче промелькнула оса, села на полевые цветы, расставленные в вазах у алтаря.

? Вот они," гордо сказал Андерс. Деревянные фигурки украшали узкую лестницу,

ведущую на кафедру, они чинно подымались друг за другом; последнего апостола, голова которого чуть высовывалась над краем кафедры, было трудно разглядеть. Лица апостолов выражали простодушие и наивность. Мудрость, данная не опытом, не знанием, а высшим неприятием зла. Даже самые отъявленные подлецы не осмелились бы обмануть людей с такими лицами.

? Судя по манере - восемнадцатый век! - сказал Сергеев восхищенно." И все целы! Поразительно!

? Жаль, если апостолов заберут в музей. Я так привык к ним, часто хожу смотреть. И здесь, в кирхе, они на месте. Остается только надеяться, что эксперты из Риги, которые приезжали зимой, про них забыли.

? Ну, нет. Искусствоведы - люди одержимые. Такое сокровище они из рук не выпустят. Может быть, они собираются объявить кирху историческим памятником и поэтому не трогают скульптуры"

? Хорошо бы," сказал Андерс." Тогда кирху отремонтируют и будут поддерживать в порядке, а то трудновато приходится - средств прихожан часто не хватает. Зимой ведь каждый день надо подтапливать, иначе все отсыреет. А откуда взять деньги на уголь" Сами видели - верующих теперь мало.

Они возвращались через кладбище.

Солнечные пятна мелькали на сочной траве, высвечивали розовые, белые, красные цветы, покрытые капельками воды. Пахло нагретыми на солнце кустами туи. Повсюду сажали рассаду, поливали или разравнивали граблями желтый песок вокруг могил. От этого кладбище становилось похожим на сад, в нем не было мрачности - только покой летнего дня.

Но попадались и могилы, на которые никто не пришел, с замшелыми каменными крестами, заросшие ландышами. Одну из них дикий виноград обвил так плотно, что превратил безвкусную статую, аллегорию скорби, в зеленую мумию.

? Кристина-Ольга Свемпе," прочел Сергеев." 1900"1972. Всего два года прошло... Неужели у нее никого не осталось"

? Здесь никого," ответил Андерс." Памятник поставила дальняя родственница из Лиепаи. Сын Кристины в прошлом году приезжал из Канады, положил цветы...

? А как он оказался в Канаде?

? Ушел с немцами.

Сергеев родился в самом конце войны, и с ней его связывали непосредственно только два воспоминания.

Пришел старьевщик, и мама полезла на антресоли за всякой рухлядью. Она стояла на табуретке и бросала на пол старые платья и кофты, пахнущие нафталином. Вдруг среди них блеснула металлическая пуговица. Володя потянул за рукав и вытащил папину гимнастерку.

? А шинель возьмете" - спросила мама." Тут еще сапоги есть.

? Давай," согласился старьевщик. Он пощупал сукно.

? Новая совсем. Не жалко продавать-то"

? Зачем она нам" - ответила мама." Война, слава богу, пять лет назад кончилась.

? Погоны отпори," сказал старьевщик." Ишь ты, майорские.

Он сложил вещи в мешок и долго отсчитывал деньги, слюнявя пальцы.

А еще летом, на даче, они с мамой ходили в магазин за хлебом. Мама споткнулась о корень и сломала каблук. Володя очень развеселился оттого, что мама хромает, и тоже стал прихрамывать, для компании.

На просеке какие-то люди в серо-зеленом строили дорогу. При виде мамы и Володи некоторые выпрямились, заулыбались, другие продолжали копать канаву и возить в тачках щебень, не обращая на них никакого внимания.

Один, лысоватый, в очках, сказал что-то на непонятном языке, вытащил из кармана маленький молоток. Мама сняла туфлю, отдала ему вместе с каблуком. Он приложил каблук, дробно застучал молоточком.

Мама обулась, потопала. Человек отошел, стал сыпать щебень в тачку.

Все остальное было из книг, фильмов, рассказов отца, и Сергеев спросил Андерса, пытаясь понять:

? Он был совсем мальчишкой тогда?

? Да, ему было лет шестнадцать. Здесь в сорок четвертом немцы мобилизовывали всех без разбора, почти детей. Люди оказывались между двух огней. Боялись, что если служил в немецкой армии, то русские расстреляют, и уходили вместе с нацистами.

Аллея кончалась у полукруглой стены, сложенной из песчаника. Учитель прошел по газону, поправил розы и гвоздики, лежавшие на траве.

По стене сверху донизу тянулись имена. Сергеев стал читать и внезапно наткнулся на фамилию Андерс.

? Здесь ваша фамилия," сказал он удивленно. Эдгар Теодорович выпрямился. Солнце било ему

в глаза, он щурился.

? Это мой сын. Его повесили немцы. Он прятал двух русских, бежавших из лагеря.

Кровь бросилась в лицо Сергееву. Он готов был сквозь землю провалиться от праздного своего любопытства.

? Извините меня, Эдгар Теодорович, я понятия не имел...

" Что вы, Володя! - Он положил руку Сергееву на плечо, успокаивая." Знаете то место, где яблони прямо посреди поля?

? Да, я еще удивился: сад, жасмин цветет, а дома нет.

? Там был дом," сказал Андерс." Полуразрушенный. В него бомба еще в самом начале войны попала. Вот там они и прятались в подвале. Они очень радовались, что я говорю по-русски. Я носил им еду, когда Каспар заболел...

Он вынул тряпочку, стал протирать буквы. Но до самой верхней надписи на двух языках - латышском и русском - "Вечная слава героям-комсомольцам" ему было трудно дотянуться. Сергеев хотел помочь ему, но подумал, что Андерс может воспринять это как фальшивый жест, как внешнее выражение сочувствия.

Сергеев молчал. Любые слова казались нелепым и ненужным сотрясением воздуха.

На лугу протяжно кричали чибисы. Дул в лицо теплый ветер. Сергеев дошел с учителем до развилки и попрощался.

? Еще успею сегодня поработать," сказал он.

? Отдохните хоть в воскресенье. Вы же целые дни сидите скрючившись.

? Не могу, Эдгар Теодорович.

Только там, на деревянном настиле под самым потолком, куда нужно было карабкаться по шаткой, сколоченной из досок лестнице, исчезала боль, засевшая в душе Сергеева с тех пор, как он полюбил Марину. Это не значило, что боль проходит, просто за работой он забывал о ней, оставшись один на один с греческими богами, с их величавыми или торжествующими улыбками, странными на исковерканных лицах, покрытых оспинами там, где осыпалась краска. Розовые, легкие тела парили в голубом небе, еле видные, стертые сыростью...

Танцевали во дворе под магнитофон. Песенка была английская, хрипловатая. Сергеев прислушался к словам: он знал немного английский. Обычный набор - листья падают, она его больше не любит, не покидай меня, бэби ..

Песенка дурманила, от нее исходила приятная искусственная грусть для тех, кому грустить не о чем.

Вия танцевала с высоким красивым парнем. Когда они попадали в широкий освещенный круг от керосиновой лампы, висевшей на дубе, Сергеев видел, как Вия беспокойно смотрит по сторонам. Он понимал, что Вия ищет его, и беспомощно улыбался ей, как будто Вия могла разглядеть в темноте его улыбку.

В круг от лампы попала невеста. У нее было круглое румяное лицо, над которым громоздилась высокая прическа. Тушь на ресницах поплыЛе от духоты.

Утром Сергеев ездил в райцентр за розами для нее. Ему повезло, потому что, как сказала продавщица в цветочном магазине, сорт "Супер Стар" - настоящая редкость. Он купил пятнадцать роз на очень длинных стеблях и нес их головками вниз - так носили цветы латыши.

Потом он зашел на почту и позвонил Марине. Никто не отвечал. Он долго слушал гудки, прежде чем повесить трубку. Наверное, работает с делегацией.

Сергеев часто вспоминал тот вечер, когда впервые увидел Марину.

В старинной подмосковной усадьбе, несмотря на мороз, было много посетителей. Мягкое шарканье тапочек по паркету и голоса экскурсоводов докатывались до зеленой гостиной, где работал Сергеев, как монотонный, далекий и даже успокаивающий шум. Сергеев был надежно защищен от экскурсий табличкой, которую он собственноручно повесил на дверную ручку в форме орлиной головы: "Ведутся реставрационные работы. Вход воспрещен". Вчера заведующая забыла ее повесить, и Сергееву постоянно приходилось объявлять сверху, что зал закрыт.

Солнце разбухало, наливалось красным, теряло лучи. Сергеев спустился покурить и увидел в окно, у флигеля, где помещалась администрация музея, интуристовскую "Волгу". Из нее вышли пожилой стройный человек без шапки и девушка, наоборот, закутанная, в платке с бахромой. Минут через десять ручка с птичьей головой повернулась, и эти двое появились вместе с заведующей.

? Владимир Сергеевич," сказала она." Познакомьтесь. Специалист по туристским объектам из Франции, председатель..." Сергеев не уловил длинного сокращения." Интересуется реставрацией. Побеседуйте с ним, пожалуйста.

Переводчица очень внимательно слушала Сергеева, уточняла, говорила "Стоп" - и французские слова, звонкие и круглые, заперекагывались по гостиной, как в те далекие времена, когда в ампирных креслах сидели декольтированные дамы.

Она на секунду замолкала, француз, весело и лукаво глядя на Сергеева, задавал новый вопрос. Сначала Сергеев думал, что внимание, с которым Марина его слушает, чисто профессиональное, но потом он почувствовал, что ей интересно тоже, и незаметно для себя Сергеев, поощряемый ее интересом, стал рассказывать именно ей, а не французу.

Морозный румянец уже давно исчез с ее щек. Она побледнела, под глазами обозначились круги.

? Вы, наверное, очень устали""спросил Сергеев.

Марина кивнула, не успев ответить - заговорил француз, оживленно жестикулируя. Убеждая в чем-то Сергеева, он несколько раз дотронулся до его плеча. Странная вещь - переводя француза, Марина преобразилась. За секунду до этого поникшая, она заговорила так же темпераментно, как он, с теми же жестами и даже, как француз, дотронулась до плеча Сергеева.

? Ну, нам пора," сказала наконец Марина, посмотрев на часы.

? Я вам покажу дорогу," предложил Сергеев." А то вы заблудитесь в наших анфиладах.

Шел мелкий снег. Сергеев был без пальто, и на улице мороз сразу пробрал его до костей.

? Идите обратно," сказала Марина." Вы простудитесь.

Он чувствовал печаль от непоправимости того, что сейчас будет," Марина захлопнет дверцу и исчезнет, и он больше ее никогда не увидит. И тогда Сергеев сказал:

? Вы не довезете меня до Москвы"

? Пожалуйста. Только быстрей. Месье Шуар торопится.

Всю дорогу Марина что-то объясняла французу. Сергеев, естественно, ничего не понимал, но ему просто нравилось слушать Марину и смотреть на нее. Он долго не мог определить для себя словами то необычное, что было в ней и так притягивало его," вежливую доброжелательность.

Француза высадили около гостиницы. Он долго благодарил Сергеева, потом обернулся, помахал рукой.

? На сегодня - все," сказала Марина." Теперь я могу помолчать. Если бы вы знали, какое это блаженство.

Она отпустила машину.

? А теперь вы куда" - спросил Сергеев.

" Мне тут близко. Пройдусь немного пешком, подышу.

? Я вас провожу," сказал Сергеев.

Горели желтые фонари, наполняя бульвар теплым домашним светом. Гомонили, устраиваясь на ночлег, гапки. Они пикировали на старый вяз, так сильно раскачивая ветки, что те птицы, которые уже сидели, неминуемо должны были свалиться. Но они оставались совершенно неподвижны, черно-серые плотные сгустки.

Галки всегда прилетали только на это место. Сколько уже галочьих поколений сменилось с тех времен, когда Володя играл здесь консервной банкой в хоккей и съезжал с ледяных горок. Вероятно, этот вяз был закодирован в птичьих генах.

Марина молчала. Сергеев молчал тоже"он знал, что такое усталость, и уважал ее у других. Потом она спросила:

? А вы где в детстве гуляли"

? Здесь.

? Значит, мы земляки.

Нет, в его детских воспоминаниях не было девочки, похожей на Марину. Были огромные воздушные шары, привязанные к палке. Пушкин на своем старом месте...

? Не помните, как стоял Пушкин - лицом или спиной к бульвару" - спросил Сергеев.

? Кажется, лицом. А помните, тут продавали восковых уточек. Очень хотелось их иметь, но мне почему-то этих уточек никогда не покупали.

? Верно." Он обрадовался, что есть общие воспоминания." Они в тазах плавали.

? А как в них играли"

? Не знаю. У меня их тоже никогда не было. Извините, что я заставляю вас говорить.

? Нет, нет, ничего.

Снег сталкивался со светом фонарей и снова исчезал, стремительно и неуловимо. Сергеев не подозревал еще, что будет вспоминать как счастье каждую мельчайшую подробность этого вечера"морозное солнце за окном, поворот ручки с птичьей головой и даже запах сигарет, которые курил француз...

? А в Ленинграде вы тоже работали" - спросила Марина.

? Приходилось.

? Трудно"

? Трудно," согласился Сергеев." Вернее, кропотливо. Представляете, какие огромные залы бывают во дворцах. И вот сравниваешь, что ты сделал за день и что осталось. Кажется, что никогда не кончишь.

? И все же заканчиваешь," сказала Марина." Как это, наверно, прекрасно - смотреть, задрав голову, на этот потолок! Он твой и больше ничей, правда?

? Вы угадали," засмеялся Сергеев." Я даже потом испытываю нечто вроде ревности. Честное слово, я ревную потолки, когда приходят экскурсии.

" Чувствую, что если б ваша воля, вы бы закрыли дворцы и никого туда не пускали.

? Ну, не такое уж я чудовище." Ему нравилось, что Марина шутит." Вас бы я пустил.

? Спасибо," неожиданно серьезно поблагодарила Марина.

? Раз мы уж заговорили о профессиональных тайнах, можно я вас тоже спрошу? Когда вы переводили француза, я заметил, что вы в точности повторяли его манеру говорить, его жесты. Вы как будто играли его...

? А, это очень хороший признак," сказала Марина." Значит, я уже постигла его характер. Чтобы действительно хорошо переводить, надо превратиться в того, кого переводишь. Но только это не похоже на актерскую игру, это что-то другое...

? А сколько дней вы уже работаете с Шуаром?

? Три.

? И так вжились в образ?

? Это очень быстро происходит. Тем-то, наверно, переводчик и отличается от актера, что у него нет времени на репетиции. Необходимо выразить другого человека на русском языке сейчас, сию минуту...

? А вы всех людей изучаете с такой быстротой"

? Нет, это чисто профессиональное качество. Только тех, кого перевожу. К сожалению, на остальных оно не распространяется...

Марина остановилась у подъезда большого серого дома.

? Ну, вот, вы меня и проводили.

? Вы здесь живете?

? Нет, я здесь не живу," сказала Марина холодно, как будто в невинном вопросе Сергеева крылось что-то для нее неприятное.

" Можно вам позвонить"

" Меня трудно застать. Обычно я возвращаюсь гораздо позже, часов в одиннадцать. Сегодня просто повезло.

? Я постараюсь вам дозвониться.

Записать номер телефона было не на чем, и он записал его на снегу.

? Всего доброго," попрощалась Марина." И большое вам .спасибо. Шуар остался очень доволен беседой с вами.

Он долго смотрел на цифры, чтобы запомнить.

Сергеев шел по свежевыпавшему снегу, мимо посольских особняков, милиционеров, мерзнущих у своих будок, и за ним тянулись следы, привязывали его, как собаку на длинной веревке, к подъезду серого дома...

Музыка кончилась, и внезапно наступившая тишина отвлекла Сергеева от его мыслей, вернула на хутор.

Никто не знал, где Сергеев сейчас. Никому там, в Москве, и в голову не приходило, что на земле существует такой хутор, где трава во дворе мокрая от росы, и скоро будет гроза, и пахнет укропом, и Вия безошибочно угадывает, что Сергеев стоит у сарая, и она идет к нему, потому что больше не принадлежит себе, а почему-то ему, Сергееву. Она зависит от его слов, улыбки, взгляда. Он может сделать так, что ей будет отвратительно плохо - как ему сейчас - или, наоборот, радостно. Да, как ни странно, он, человек несчастный, мог сделать другого счастливым.

? Вам скучно" - спросила Вия.

? Нет," ответил Сергеев и взял ее за руку. Ее пальцы послушно лежали в его ладони.

? А теперь объясните, почему из всех, кто работает во дворце, пригласили сюда, на свадьбу, именно меня, совершенно чужого. Ведь ни председатель, ни его дочь со мной даже не знакомы. Уж если речь идет об официальных отношениях, следовало бы позвать директора музея Рокманиса. Вам это не кажется странным?

? Я не знаю...

? Это вы попросили председателя меня пригласить"

Ее рука напряглась.

Никогда еще Сергеев так остро не чувствовал одиночества. Жалость к себе была невыносима - и он уткнулся лицом в плечо Вии, как будто она могла спасти его от этой жалости.

Она гладила его по голове и шептала что-то по-латышски ласково и протяжно...

5. "Юность" - 1.

Моросил дождь. Во дворе, среди развороченной грузовиками глины, растеклась лужа. Она добралась уже до лестницы, до каменных львов. Постаменты от времени совсем ушли в землю, и львы лежали прямо в желтой воде.

Сергееву нравилось работать в ненастье. Зал под ним исчезал в рассеянной мгле. Яркий свет переносной лампы на длинной ноге создавал ощущение уюта. Когда зябли руки, Сергеев грел их над ее синим колпачком.

Он опрыскал клеем щеку Афродиты, чтобы закрепить краску, включил утюг. Под карнизами толклись комары, спасались от дождя. Тишина дворца усиливала, как микрофон, их писк. Далеко, в самом начале анфилады, послышались шаги.

"Только бы не сюда," повторял, как заклинание, Сергеев." Только бы не сюда". Ему не хотелось ни с кем разговаривать.

Он наложил фланель на лицо Афродиты, осторожно провел утюгом и в ту же секунду почувствовал, что на него кто-то смотрит: внизу стояла Вия.

? Я подымусь, можно" - спросила она радостно. Вия сняла плащ и держала его в руках, ища, куда

бы повесить.

? Кладите на настил," сказал Сергеев." Я тут еще не приспособился к приему гостей.

Она аккуратно положила плащ на доски. Сергеев удивился выражению озабоченности и серьезности на ее лице, как будто она совершала нечто очень важное.

Свет лампы падал прямо на Вию, делал ядовито-розовым платье, заставлял блестеть неподвижные волосы, покрытые лаком.

"Она специально наряжалась для меня"," подумал Сергеев.

Он не мог разделить ее праздничности и оттого чувствовал себя последней дрянью.

"Сейчас скажу, что не люблю ее, и попрошу больше никогда не приходить," решил Сергеев" Господи, как ей объяснить"?

? А я вам пирог с ревенем принесла." Вия развернула пергаментную бумагу." Берите, он еще теплый.

Пирог пах корицей, праздником его детства, и это обезоружило Сергеева. Там, где-то за тридевять лет, плыл по квартире такой же запах и беспрерывно заливался звонок. Сергеев прислушался - время меняло звуки, и теперь казалось, что звонок наигрывает мелодию, а гости в прихожей смеются, шутят и здороваются ей в такт. "Как ты вырос, старик!" - говорили они и брали Володю на руки. Все предметы становились непривычными: вроде те и в то же время не те. Это пугало, но страх был приятен, потому что в любую секунду Володя мог попроситься вниз:

Вия устроилась на табуретке в углу, смотрела, как он ест.

" Что нового" - спросил Сергеев, прерывая тягостное молчание.

? Сегодня в клубе концерт нашего хора. Я так боюсь." Она приложила ладони к щекам, и этот жест кольнул Сергеева своей деланностью: вот именно так принято изображать страх." Нас приедут слушать из Министерства культуры.

? Почему из Министерства культуры"

? Они отбирают лучшие хоры для праздника песни. Если повезет, будем выступать в Риге... Вы придете?

? В котором часу" - Он знал, что не придет.

? В семь." Вия встала." А здесь должно хорошо звучать.

Она запела.

Сергееву было мучительно неловко. Он уставился на сине-стальное брюшко утюга. Еще только не хватало, чтобы сбежались скульпторы, которые работали в белом зале под предводительством Тамары Ивановны. Или, что еще хуже, появился директор музея Рокманис. Он ничего не скажет, только посмотрит сквозь Сергеева и пожмет плечами. После чего удалится, сверкая, как всегда, до блеска начищенными башмаками, худенький, туго стянутый джинсовым костюмом. А Тамара Ивановна останется и будет хлопать...

Так и есть. На пороге возникла беленькая, некрасивая Танечка, а за ней еще, еще... Сергеев прикрыл глаза, чтобы не видеть их любопытные лица. Все это было настолько нелепо, что ему стало смешно. Он попытался сдержать смех, но не смог и громко фыркнул.

? Тише," осуждающе сказали внизу." Слушать мешаете.

На лицах скульпторш проступили грусть и растроганность. Танечка в задумчивости обняла за плечи свою подругу. Они слегка раскачивались в такт. Кто-то начал подпевать мелодию.

Вия вытянула руки и уронила их бессильным жестом. Так делали певицы, которые выступали по телевизору...

Внизу захлопали. Вия совсем не была смущена. Сергеев поразился ее самообладанию. А может быть, она просто не понимала.

Сергеев помог ей спуститься.

? Прекрасная песня," вздохнула Тамара Ивановна." Прямо за душу берёт.

? А про что она" - спросила Танечка.

? Там грустные слова." Вия вдруг покраснела." Девушке любит рыбака и ждет его на берегу. А он никогда не вернется.

Тамара Ивановна смотрела на Вию с многозначительным выражением, как человек, знающий чужую тайну.

? Вы уже кончили музицировать" - осведомился Рокманис. Он стоял в дверях, маленький, стройный/ невозмутимый." Жаль, я не успел. Слишком длинные залы.

На его лице сияла самая светская, самая обходительная улыбка. Рокманис наклонился, поцеловал Вии руку. И это не показалось ни вычурным, ни странным - такая утрированная вежливость была для него органичной. Все так же улыбаясь и держа ее руку в своей, Рокманис спросил о чем-то Вию по-латышски. Она не ответила. Рокманис повторил вопрос, тихо, настойчиво. Вия вырвала руку и быстро пошла, почти побежала из зала.

"Не может быть.,." думал Сергеев." Рокманис и Вия... Что он ей сказал" Все из-за меня..."

Он ненавидел себя. Какое право он имел причинять боль другим людям? Бред! Что это за право такое? Не существует такого права! Но он же ни в чем не виноват... Так получилось. Легко сказать, получилось... Ворвался в чужую жизнь, в чужие отношения...

Несколько минут Рокманис смотрел в окно на раскисшую дорожку, на зеленые громады лип, и Сергеева поразило выражение глубочайшего интереса на его лице, как будто там, в парке, происходило что-то совершенно необычное.

Когда в зале, кроме них двоих, никого не осталось, Рокманис оторвался от созерцания пейзажа.

? Вы, вероятно, догадались, что я сказал Вии" - обратился он к Сергееву, сидевшему на ступеньках.

? Нет," растерянно сказал Сергеев.

? Я вам переведу, если позволите. Я напомнил Вии, что у вас договор только до октября. Потом вы уедете, а она останется. И еще я попросил Вию больше не приходить сюда.

Он говорил спокойно и печально, и эта печаль уничтожила ощущение неловкости и досады.

? Наверное, мне лучше уехать сейчас," сказал Сергеев.

Рокманис посмотрел на него внимательно, изучающе.

? Как знаете... Но лично я не могу вас отпустить. Кем я вас заменю? Летом трудно найти реставраторов.

Директор опять подошел к окну, но уже без прежнего интереса Скорее всего он даже не заметил, что над парком заголубело небо.

Сергеев забрале; на настил. "Мыло было уже настругано, и он взбил пену в тазике. В солнечном луче пузырьки вспыхнули зеленым и розовым. Он приподнял кисточкей их невесомые тельца и перенес на лицо Афродиты. Когда Сергеев смыл пену, на щеке богини проступил нежный, детский румянец. Она была совсем еще девочка, и в том, как парила она на фоне облаков, в растопыренных пальцах, в неловко поставленной ступне сквозила скованность подростка.

"Это бы понравилось Марине"," подумал Сергеев. Он представил себе, как легко и осторожно она дотрагивается до щеки Афродиты.

Сергеев помнил этот жест и из-за него - людей, спрашивающих лишние билеты у кинотеатра, где проходила неделя французского кино, и сам фильм, забавный и никчемный, и свое смятение, когда он увидел Марину в толпе, на лестнице, после сеанса.

Он решил не догонять ее, предохранить душу от нового мучения, но в следующее мгновение уже протискивался, продирался вперед. Он был совсем рядом, но Марина не замечала его. Она смеялась, окруженная весело переговаривающейся группой людей. Отчаянно предоставив все счастливому случаю, Сергеев ждал, не отрывая глаз от ее лица, от волос, таких тяжелых, что они не вздрагивали от смеха. А время уходило беспощадно, и лестница уж кончалась, и тогда Сергеев позвал:

" Марина!

? А, Володя! - Она остановилась, улыбнулась рассеянно." Как вам фильм?

? Ничего особенного.

? Извините, я спешу. Я вам позвоню во вторник. Она никогда не звонила, но Сергеев, поддерживая иллюзию, сказал:

? Я буду дома часов в семь.

Она дотронулась до руки Сергеева, заторопилась к выходу. Потом, уже у самых дверей, в сутолоке, обернулась, посмотрепа на Сергеева искоса и грустно...

? Ку-ку! - окликнула его Тамара Ивановна." Пошли обедать.

Сергеев не стал ей показывать богиню.

Запах мокрой травы и земли отдавал горечью. Туман обволакивал деревья. Они теряли четкость стволов и ветвей, оставалось только приглушенное зеленое сияние. Капли переливались с листа на лист, и липы были полны шороха.

Тамара Ивановна остановилась, глубоко вздохнула и выдохнула через рот, разведя руки.

? Да выпрямитесь же! - Она ткнула Сергеева в спину." Делайте, как я. Вдох - выдох, вдох - выдох. Это очень полезно.

" Мне и так хорошо," сказал Сергеев.

Тамара Ивановна пугала его своей активностью. Она вечно бегала с листом и собирала деньги: на

электрический чайник, на подарки ко дню рождения или на турпоходы. У нее была специальная карта со всеми достопримечательностями, и в выходные дни она в сопровождении еще двух-трех скульпторш отправлялась с рюкзаком осматривать развалины тевтонского замка или пещеру с летучими мышами.

Особенно настойчиво Тамара Ивановна приглашала Сергеева, но он неизменно отказывался.

Он любил просто греться на солнце, купаться в озере или идти Куда глаза глядят по лесной дороге. Он не знал, куда она ведет, потому что всегда уставал и поворачивал обратно. Если была плохая погода, Сергеев ловил на шоссе попутную машину и ехал в город. Какой-нибудь грузовик всегда останавливался. Он испытывал благодарность к шоферам-латышам за их молчаливость.

Если же Сергеева подбирали москвичи, путешествующие на "жигулях", он охотно болтал с ними, показывал, где находится универмаг, и сам заражался их беззаботным отпускным настроением.

В городе он покупал газеты и журналы, обедал в маленьком, всегда пустом ресторане и шел звонить Марине. Никто не отвечал.

Но была, конечно, еще одна причина неприятия Сергеевым путешествий, организуемых Тамарой Ивановной, гораздо более подспудная: он стыдился этой женщины. Стыдился ее бесцеремонности, ярко накрашенного рта, громкого голоса.

? Очень жаль, что вы с нами вчера не пошли," обиженно поджав губы, протянула Тамара Ивановна." Прекрасное получилось мероприятие.

? Я не мог," зачем-то стал оправдываться Сергеев.

? Вы всегда не можете... Было так интересно, мы заблудились.

Сергеева совершенно не интересовали подробности очередного турпохода, но из вежливости он спросил:

? Где?

? В Бумбери. Там старая мельница. Посмотрели, посидели у пруда и хотели возвращаться. Только не знаем, куда свернуть: направо или налево. Тут на дороге женщина показалась. Мы к ней кинулись, а она говорит: "Не понимаю". На хутор зашли, а там опять старик что-то по-своему. "Не понимаю" и все тут.

Тамара Ивановна так возмущалась, как будто это кто-то специально подстроил.

? Со мной .тоже так было," сказал Сергеев. Однажды он спросил дорогу у старушки, которая

пасла корову. Старушка уловила только слово "Элайне" и долго объясняла по-латышски и показывала руками. Сергеев слушал и кивал головой. Но, видно, все-таки повернул че туда - старушка догнала его и довела до развилки. Корова нехотя тащилась сзади на длинной цепи.

Сейчас, рассказывая, Сергеев иронизировал над своей непонятливостью, но то, что он почувствовал тогда, пожимая на прощание морщинистую, сухонькую руку - великое людское братство," оставалось неприкосновенным.

? Да, местные жительницы к вам неравнодушны,? Тамара Ивановна понизила голос, хотя рядом никого не было." Я хочу с вами серьезно поговорить, Владимир Сергеевич." Обычно она называла его Володя." Вы думаете, что никто не замечает, а все просто возмущены вашим поведением." Она сделала паузу, ожидая, что Сергеев что-нибудь скажет, но он молчал." Привыкли в Москве к легким победам! - уже с пафосом продолжала Тамара Ивановна." Решили здесь попробовать. А Вия! Тоже хороша!

" М",, вот что," очень тихо сказал Сергеев; веселый, легкий холодок злобы поднимался к сердцу." Не смейте трогать Вию! Что вы во всем этом понимаете!

" Что я понимаю" - Тамара Ивановна отскочила и стояла теперь перед Сергеевым, тяжело дыша." Думаешь, все кругом слепые! Как тебе только не стыдно!

? Если нам еще когда-нибудь придется общаться по делу," сказал Сергеев, прерывая ее крик, мучительно несовместимый с тишиной и величием парка," не забывайте, что мы на "вы" и на брудершафт никогда не пили!

Он повернулся и зашагал обратно ко Дворцу.

В голове кружились необыкновенные по своему остроумию и унизительности фразы, но без применения они мгновенно теряли блеск. Оставалось только омерзение, как будто он угодил лицом в паутину. Чувствуешь ее на коже, пытаешься снять, но она так тонка, что невозможно нащупать.

Прямо из-под ног выпрыгнул лягушонок. Сергеев нагнулся, вычерпнул его из травы. Лягушонок смирно сидел на ладони, его белое горло чуть заметно пульсировало.

Сергеев осторожно погладил его указательным пальцем.

Он не был больше сторонним наблюдателем, и поэтому это был теперь его лягушонок, и парк был его, и дворец, и богиня любви с детским лицом.

И, может быть, не существовало больше одиночества.

Сергеев отпер калитку и в недоумении огляделся, как будто попал не туда: вместо пионов вдоль кирпичной дорожки росли мелкие лиловые цветочки.

Это было, конечно, глупо: пионы не могут цвести вечно, но тот первый день его приезда в Элайне оказался так тесно связан с ними, что Сергеев не мог представить себе дом учителя без их розового великолепия.

Дверь была не заперта, но Сергеев все равно позвонил.

? Володя, как хорошо, что вы пришли! - Андерс раздвинул герань, стоявшую на подоконнике." А я болею...

Учитель лежал на тахте, укутанный по горло одеялом.

? С сердцем что-то," пожаловался он." Никогда со мной этого не было. Видно, первый звоночек с того света.

? Вам ничего не нужно" Сьездить в город за лекарствами"

? Нет, нет, че беспокойтесь! Все есть. Принесли из амбулатории.

Запах лекарства - смесь валерианки и камфары" чувствовался, несмотря на открытое окно. Сергеев знал, как этот запах въедается в одежду, в стены, в дыхание. Он напоминал больницу, улыбающееся ему навстречу лицо отца на больничной койке и обозначал для Сергеева только одно - смерть.

" Можно я проветрю" - Сергеев распахнул дверь и вторую створку окна.

Сквозняк вздул занавески, смахнул с низкого столика рецепты.

Здесь все было из другого, медленного времени: оленьи рога на стене, словарь Брокгауза и Ефрона, толстые немецкие книги с готическими буквами на корешках, скатерть с вышитыми крестиком гномами...

Запах лекарства исчез, вытесненный запахом сена, мяты и озерной воды.

? Ну, все," сказал Сергеев, закрывая дверь и чувствуя удовлетворение, как после трудной работы." Теперь я буду вас развлекать.

Он рассказал про Афродиту. Ему хотелось поделиться своей радостью со стариком, разломить эту радость пополам, как хлеб.

Учитель оживился. Из его глаз ушел страх, внутреннее напряжение, с каким люди прислушиваются к своей болезни.

? Знаете, она удивительная, эта Афродита," продолжал Сергеев." Она совершенно не похожа на все, над чем я работал до сих пор. Ни беспечности, ни жеманства, она даже не очень красива...

? А какой это зал" - спросил Эдгар Теодорович.

? Я теперь в голубом.

? Ну, конечно, она другая! - торжествующе сказал учитель." Ведь эскизы к этому залу Растрелли делал много лет спустя. Работа была прервана, понимаете? Дворцовый переворот. Бирон был свергнут Минихом и отправлен в ссылку. Так что несколько залов остались неоконченными.

? А сколько лет Бирон был в опале?

? Около двадцати пяти лет. Пока Екатерина Великая не даровала ему высочайшее помилование. И вот Бирон возвращается в Курляндию и приглашает Растрелли в Элайне. Удивительная история, лучше всяких историй с привидениями! Вы только подумайте, как странно оказалась связана судьба Растрелли с нашим дворцом! Между его первым приездом и последним - когда он доделывал голубой зал - целая жизнь. Элайне в начале и Элайне в конце... Да, конечно, Афродита совсем другая, потому что Растрелли уже был другим. Он знал, что такое жизнь, и не питал больше никаких иллюзий, тем более, что незадолго до того, кйк Бирон вызвал его, Екатерина отправила Растрелли в отставку с пожизненной пенсией.. Поражаешься, как Екатерина могла так обойтись с великим архитектором, нанести ему такое оскорбление, ведь она сама жила в Зимнем дворце! - Андерс был не на шутку взволнован, даже возмущен.

" Мода изменилась," сказал Сергеев." Появились новые архитекторы. Растрелли больше не был ей нужен,

? Как хорошо все-таки, что он понадобился хотя бы Бирону! Снова Курляндский герцог, возникший из небытия, снова дворец... Подождите меня немного, я только побреюсь, и мы пойдем смотреть Афродиту

? Никуда я вас не пущу. Посмотрим, когда выздоровеете

На подоконник вспорхнула синица, в крайнем любопытстве уставилась блестящими глазками на людей в комнате. Сергеев махнул рукой.

? Зачем вы ее прогнали" - спросил Андерс.

? Есть такая примета: если птица залетит, будет известие. А я не хочу никаких известий.

? Даже хороших"

? У меня уже так давно не было хороших известий, что, прогоняя синицу, я ничем не рисковал.

Странно, с какой легкостью он заговорил о себе. Обычно Сергеев всячески избегал этого. А то, что он сказал однажды учителю, что любит слушать," абсолютная правда. Пряча себя, Сергеев научился Двумя-тремя вопросами превращать разговор в монолог. Он не хитрил - ему неизменно интересны были истории о чужих делах, чужой жизни, чужой любви. Сергеев слушал их, как сказки, как нечто, не имеющее к нему никакого отношения. Иногда он даже испытывал чувство вины перед собеседниками, которые и не подозревали, что их :;:слание поделиться с ним своими горестями служило самой прочной гарантией, что они не будут интересоваться им.

Неужели он попался в собственную ловушку? Да нет, какая ловушка! Просто учитель добр к нему, оттого и вырвалась эта фраза о синице... Синичка, птичка синичка...

А на стене фотография мальчика. Уши по-детски оттопырены, косой пробор. Лицо, пожалуй, некрасивое. Нет, не некрасивое, а никакое. Может, он нефотогеничен, этот мальчик, Или он никакой, потому что все еще скрыто, не проявилось, жизнь не наложила пока своего отпечатка. Все еще будет... Страшно смотреть на такие фотографии. Мы-то знаем, что случилось, а мальчик на фотографии не знает, что его повесят... Нет, он не может быть никаким! Просто фотографии никогда не передают человеческой сути. Верность, доброту, способность отдать свою жизнь ради других не заснять на пленку.

Андерс заметил направление взгляда Сергеева.

? Это Каспар," сказал он и добавил ласковое, уменьшительное: - Каспаринь.

Конечно, по сравнению с горем учителя его беда" совершенная ерунда. А можно ли вообще сравнивать горе? Ведь боль у каждого своя. Ею нельзя обменяться. Люди потому и такие разные, что у них разная беда.

? Я хотел бы нарисовать ваш портрет, Эдгар Теодорович.

" Меня рисовать" - удивился Андерс." Неужели вы не нашли более привлекательной модели"

? Не нашел. Ну как, согласны попозировать" Тогда я сделаю несколько набросков прямо сейчас.

? Ничего, что я не брит" - серьезно спросил Андерс и тут же улыбнулся, поняв, что его озабоченность смешна." Хочется остаться красивым для потомков.

Солнечный прямоугольник с тенью гераниевых листьев был обманчиво неподвижным, казался навсегда повешенным у изголовья. Андерс замер, он даже старался не мигать.

? Нет, нет," сказал Сергеев," разговаривайте, улыбайтесь, двигайтесь, только не поворачивайтесь в профиль.

? Я думал, нельзя," виновато произнес Андерс-

? И вообще не обращайте на меня внимания. Как изобразить медленное время? Оно здесь,

свернулось внутри раковины-пепельницы, просвечивает на солнце розоватым. Оно многолико, оно девочка Афродита, оно деревянные апостолы, карабкающиеся по кафедре все вверх и вверх - куда только их несет""оно такая смешная, такая наивная теперь премудрость Брокгауза и Ефрона, оно дворец.

" Мужественный вы человек," сказал учитель." Других подбадриваете, шутите, смеетесь.

? Это вам кажется, Эдгар Теодорович." Он был удивлен неожиданной оценкой." Я человек слабый.

" Что с вами случилось, Володя?

Вопрос был поставлен прямо. Сергеев поднял глаза.

? Почему вы думаете, будто со мной что-то случилось"

Ради чего он так отчаянно защищается? Учитель стар, он знает людей, и его не обмануть. И все-таки невыносимо признаться, что ты несчастен.

? Иногда вы забываете следить за выражением своего лица.

? Да," сказал Сергеев," все верно. Только помочь мне нельзя, поэтому говорить об этом бесполезно. Лучше я вам расскажу другую историю, про Вию.

? Я все знаю, Володя.

? Откуда?

? У нас, в Элайне, ничего утаить нельзя. Для вас это, вероятно, странно. Вы не привыкли к такому, потому что живете в огромном городе. Вот вы и ведете себя без оглядки, открыто и не подозреваете даже, какую пищу даете для пересудов. Одно ваше появление на свадьбе так взбудоражило умы, что до сих пор никак не успокоятся.

? Вот видите, какая от меня польза. Есть о ком почесать языки.

? А я рад за вас," сказал Андерс." Разумеется, это сложно, но я уверен - все уладится. Вия согласится переехать к вам, в Москву.

'? Ну и фантазия у ваших сельских, кумушек. Какая чудовищная, жуткая нелепость! ": Сергеев был в отчаянии от несуразности происходящего." Да ведь все по-другому, вы даже не представляете, насколько все по-другому...

? Как же так? Значит, все неправда?

? Абсолютный бред. А правда в том, что я, к сожалению, знаю на своей шкуре, что такое любовь, Эдгар Теодорович. И я не мог допустить, чтобы Вия, ни в чем не повинный человек, мучилась так же, как мучаюсь я. Я не смог, понимаете, не смог оттолкнуть ее. И у меня никогда не повернется язык сказать Вии, что я ее не люблю.

? Но это же грех, страшный грех! Разве можно так поступать с людьми, изображать чувства, которых нет"

? Да ничего я не изображаю," сказал Сергеев с досадой.

Он отложил набросок: новое, гневное лицо Ан-дерса мешало ему рисовать то, прежнее, доброе и сосредоточенное.

? Ну вот, вы разволновались из-за меня. Честное слово, не стоит!

Сергеев вовсе не намерен был спорить, доказывать свою точку зрения. Он и не ждал, что учитель согласится с ним, но он не предполагал, что тот настолько нетерпим - даже не попытается понять.

Хором тикали часы: будильник - торопливо и бойко, часы с маятником - глухо и размеренно. Они показывали одно и то же время: без пяти девять.

Солнечный квадрат над головой Андерса исчез.

? Не сердитесь на меня, Эдгар Теодорович.

? Я не сержусь.

Но Сергеев чувствовал отчужденность собеседни-, ка и не знал, как преодолеть ее.

Он возвращался от Андерса в сумерках. Сергеев уже так привык к этим местам, что находил путь почти рефлекторно. Неужели он когда-то спрашивал где находится дворец?

В липовой аллее было темно, дворец белел в самом ее конце. Казалось, он излучает слабый свет, как звездное небо.

ссПо этой аллее ехал Растрелли," думал Сергеев." Как будто возвращался на родину, к местам давно любимым. Ему, наверное, было хорошо здесь когда-то, потому что он был молод и, может быть, тогда впервые ощутил могущество своего таланта..."

Он живо представил себе, как уже старый Растрелли выходит из кареты и идет пешком, медленно передвигая ноги," ему хочется немного размяться после долгого пути. Карета тихонько катится за ним.

Ворота открыты - его ждут. И Растрелли, тяжело дыша, торопится навстречу дворцу, как к давнему Яругу, с которым разлучила жизнь, улыбается ему и кивает.

Сергееву не хотелось возиться с ключами, отпирать дверь на галерею. Можно было влезть в комнату через окно.

На подоконнике что-то лежало. Он чиркнул спичкой: прижатая цветами, светлела записка. Сергеев успел прочесть: "Я вас очень ждала, потом искала после концерта..." Спичка погасла.

"Господи, дарить мне цветы..."

Он присел на спину каменного льва, закурил. Над дворцом стояли такие большие размытые звезды, что, казалось, смотришь на них сквозь слезы. Они притягивали, вызывали оцепенение, как огонь.

Комментарии:

Добавить комментарий