Журнал "Слово" № 9 | 1989 год | Часть II

В амальгаме живых, первородных впечатлений Центральной России, книжных философских влияний, воздействия разнородных - подчас взаимоисключающих - новых веяний в литературе и складывались первые вещи Зайцева: "В дороге". "Волки", "Мгла", "Священник Кронид". "Деревня", "Миф" и т. д. Первая книжка рассказов, вышедшая в 1906 года, подвела некоторые итоги и вызвала одобрительный отзыв А. Блока в его известной статье "Ореалистах": "Есть среди "р,еалистов" молодой писатель, который намеками, еще отдаленными пока, являет живую, весеннюю землю, играющую кровь и летучий воздух. Это - Борис Зайцев".,

Пантеистическое начало в ранних зай-цевских произведениях сильно заметно: от него чувство слиянности с природой, ощущение единого, живого и восходящего к космосу мира, где все взаимосвязано - люди, волки, поля, небо. Отсюда и некая "безличность" зайцевской прозы, о которой писал в своей характерной, заостренной, даже утрированной манере Корней Чуковский: "Грибы и телята, и люди, и страусы, и собаки, и яблоки, и рыбы, и медведи, - все сливается для Зайцева в одно безликое, безглазое, "сплошное" животное, облепившее землю, текучее, плодоносящее, неоскуде-вающее чревом, без слов, без мыслей - прекрасное, упоительное именно своей "сплошностью", "безглазостью", "безмыслием". В то же время зайцевский пантеизм, его "язычество", в котором Чуковский находил нечто уитменовское, рубенсовскую ?животную" веру, воплощен с помощью нежных словесных красок, импрессионистического письма, подсвеченного мягким авторским лиризмом.

Оригинальность, самобытность первых произведений Зайцева широко открывает ему двери самых разных изданий - газет "Утро России" и "Речь", журналов "Правда", "Новый путь", "Вопросы жизни", "Золотое руно", "Перевал".,.. Движенье писателя в 1900-е годы можно определить как путь от модернизма к реализму, от пантеизма - к идеализму, к простой и традиционной русской духовности, от Леонида Андреева и Федора Сологуба - к Жуковскому и Тургеневу, к Сергию Радонежскому, от "языческих" метафор - к спокойной уравновешенности и прозрачности слога.

Если говорить о дореволюционном творчестве Зайцева в целом, то итоговой по отношению к нему можно считать повесть "Голубая звезда" с ее центральным героем, бескорыстным и чистым мечтателем Христофоровым. Дух и искания интеллигенции русской накануне великих социальных потрясений выражены в ней в слове прозрачном, создающем особенное, "зайцевское" настроение.

Здесь, очевидно, и проявляется тайна его художественного дарования, магия его воздействия на читателя. То, о чем позднее сказал поэт и критик Г. Адамович: "Он не резонерствует, он крайне редко заставляет своих героев рассуждать, высказывать отвлеченные мысли. Бунин тоже этого не любил, а Зайцев любит еще меньше. Но в искусстве создавать то, что прежде было принято называть "настроением", у Зайцева едва ли найдутся соперники. Он обладает какой-то гипнотической силой внушения.

и как бы порой ни хотелось сопротивляться этому чуть-чуть прохладному благодушию, этой нежности и печали, в конце концов, закрывая книгу, чувствуешь, что зайцевская тончайшая паутинка тебя опутала. Зайцев на все глядит по-своему, обо всем по-своему рассказывает и, хотим мы того или не хотим, этим "своим" он наделяет и читателя".,

События двух революций и гражданской войны явились тем потрясением, которое окончательно изменило и духовный, и художественный облик Зайцева. Он пережил немало (в февральско-мар-товские дни семнадцатого года в Петрограде был убит толпой его племянник, выпускник Павловского юнкерского училища: сам Зайцев перенес лишения, голод, а затем и арест, как и другие члены Всероссийского комитета помощи голодающим). В 1922 году вместе с издателем 3. И. Гржебиным он выехал в Берлин, за границу. Как оказалось, навсегда.

Пережитое, страдания и потрясения вызвали в Зайцеве религиозный подъем; с этой поры, можно сказать, он жил и писал при свете Евангелия. Это отразилось даже на стиле, который сделался строже и проще, многое ?чисто" художественное, "эстетическое" ушло - открылось новое. Но о чем бы ни писал - о Москве революционной или о великом живописце Возрождения, - тональность была как бы единая: спокойная, почти летописная.

Если говорить о позиции писателя, на расколовшийся, на отторгнутый от него мир взирающего, то это будет, говоря зайцевскими же словами, "и осуждение, и покаяние", "признание вины". Взгляд религиозный, хоть и "в миру" высказанный, кротость в соединении с твердостью взгляда. Это характерно и для первой крупной вещи, написанной в эмиграции, - романа "Золотой узор", и для небольшой работы "Преподобный Сергий Радонежский".,

Читая жизнеописание знаменитого русского святого четырнадцатого века, отмечаешь одну особенность в его облике, Зайцеву, видимо, очень близкую. Это скромность подвижничества. "В этом отношении, как и в других, - говорит Зайцев, - жизнь Сергия дает образ постепенного, ясного, внутренне здорового движения. Это непрерывное, недраматическое восхождение. Святость растет в нем органично. Путь Савла, вдруг почувствовавшего себя Павлом, - не его путь".,

Одним из главных художественных памятников России отошедшей, самым обширным из писаний Зайцева является его автобиографическая тетралогия - "Путешествие Глеба? (1937), "Тишина? (1948), "Юность" (1950), "Древо жизни" (1954). Вместе с другими крупными писателями русского зарубежья, именно вдалеке от Родины обратившимися к впечатлениям детства, отрочества, молодости, создает он "историю своей жизни", "наполовину автобиографию". В списке этом выделяется, конечно, "Жизнь Арсеньева? Бунина, хотя и прочие книги отмечены блеском поэзии, сладким и горьким сном прошлого. Именно "издалека? Россия виделась значительнее, крупнее.

Главная мысль тетралогии (впрочем, как и всего позднего творчества Зайцева), может быть определена его словами, высказанными в одном из очерков о любимой (можно сказать, второй после России духовной родины) Италии: "Времени нет. Пока жив человек... Бывшее полвека столь же живо, а то и живее вчерашнего..." И в другом месте: "Все достойное живет в вечности этой".,

Заключительные страницы последней, четвертой книги - "Древо жизни" навеяны путешествием Зайцева с женой в июле - сентябре 1935 года в "р,усскую Финляндию" - новая вспышка ностальгической тоски по Родине и признание в сыновней любви к ней. Сохранились письма той поры другу и любимому художнику - Бунину, где темы эти проходят лейтмотивом.

Именно неотступная мысль о России подвигает Зайцева к созданию серии беллетризованных биографий - В. А. Жуковского (1951), И. С. Тургенева (1932), А. П. Чехова (1954). Необычен, оригинален самый жанр, избранный Зайцевым. Это очень "личные" книги.

Любовь к человеку, к великой цивилизации и великой культуре, которая, по мысли Данте, движет Солнце и другие звезды, двигала и пером Зайцева. Этот замечательный писатель был в высшей степени наделен даром предугадывать будущее. Быть может, оттого, что трезво и спокойно оценил прошлое - ту прошлую, подобно "Титанику", затонувшую Россию, трагическую обреченность которой так хорошо осознавал.

"Тучи мы не заметили, - подытоживал он закономерность свершившегося, - хоть бессознательно и ощущали тягость. Барометр стоял низко. Утомление, распущенность и маловерие как на верхах, так и в средней интеллигенции народ же "безмолвствовал", а разрушительное в нем копилось.

Материально Россия неслась все вперед, но моральной устойчивости никакой, дух смятения и уныния овладевал (...).

Тяжело вспоминать. Дорого мы заплатили, но уж значит достаточно набралось грехов. Революция - всегда расплата. Прежнюю Россию упрекать нечего: лучше на себя оборотиться. Какие мы были граждане, какие сыны России, Родины"?

Вот она, быть может, святая святых Бориса Константиновича Зайцева, внутренний источник его тихого негасимого света. Взять на себя ответственность, идти от своей вины и видеть в этом залог доброго будущего. Его медленная и упорная борьба за "д,ушу живу" в русском человеке, его настойчивое утверждение ценностей духовных, без которых люди потеряют высший смысл бытия, а значит, и право именоваться людьми, обещают книгам Зайцева не просто возвращение в Россию, но исключительную возможность воздействия и в новой жизни.

Три небольшие миниатюры, с которыми вы познакомитесь, едины в душевном волеизлиянии писателя - в них живет Россия, далекая и очень близкая, близкая до мельчайших оттенков, и незабываемая..' И все три в Советском Союзе публикуются впервые.

ИВАН ШМЕЛЕВ

ЯБЛОЧНЫЙ СПАС

КУДЕСНИКИ

СЛОВА

Завтра - Преображение, а после завтра меня повезут куда-то к Храму Христа Спасителя, в огромный розовый дом Е саду, за чугунной решеткой, держать экзамен в гимназию, и я учу и учу "Священную Историю? Афинского, "Завтра" - это только так говорят, - а повезут годика через два-три, а говорят "завтра" потому, что экзамен всегда бывает на другой день после Спаса-Преображения. Все у нас говорят, что главное - Закон Божий хорошо знать. Я его хорошо знаю, даже что на какой странице, но все-таки очень страшно, так страшно, что даже дух захватывает, как только вспомнишь. Горкин знает, что я боюсь. Одним топориком он вырезал мне недавно страшного ?щелкуна", который грызет орехи. Он меня успокаивает. Поманит в холодок под доски, на кучу стружек, и начнет спрашивать из книжки. Читает он, пожалуй, хуже меня, но все почему-то знает, чего даже и я не знаю. "А ну-ка, - скажет, - расскажи мне чего-нибудь из божественного..." Я ему расскажу, и он похвалит.

? Хорошо умеешь, - а выговаривает он на "о", как и все наши плотники, и ат этого, что ли, делается мне покойней, - не бось, они тебя возьмут в училище, ты все знаешь, а вот завтра у нас Яблошный Спас... про него умеешь" Та-ак. А яблоки почему кропят" Вот и не так знаешь. Они тебя вспро-сют, а ты и не скажешь. А сколько у нас Спасов" Вот и опять не так умеешь. Они тебя учнуть вспрашивать, а ты... Как так у тебя не сказано" А ты хорошенько погляди, должно быть.

? Да нету же ничего... - говорю я, совсем расстроенный, - написано только, что святят яблоки!

? И кропят. А почему кропят" А-а! Они тебя вспросют, - ну, а сколько, скажут, у нас Спасов" А ты и не знаешь. Три Спаса. Первый Спас - загибает он желтый от политуры палец, страшно расплющенный, - медовый Спас, Крест выносят. Значит, лету конец, мед можно выламывать, пчела не обижается... уж пошабашила. Второй Спас, завтра который вот, - яблошный, Спас-Преображение, яблоки кропят. А почему? А вот. Адам-Ева согрешили, змей их яблоком обманул, а не велено было, от греха! А Христос возшел на гору и освятил. С того и стали остерегаться. А который до окропенья поест, у того в животе червь заведется, и холера бывает. А как окроплено, то без вреда. А третий Спас называется орешный, орехи поспели, после Успенья. У нас в селе крестный ход, икону Спаса носят, и все орехи грызут. Бывало, батюшке насбираем мешок орехов, а он нам лапши молочной - для роз-говин. Вот ты им и скажи, и возьмут в училищу.

Преображение Господне... Ласковый, тихий свет от него в душе - доныне. Должно быть, от утреннего сада, от светлого голубого неба, от ворохов соломы, от яблочков грушовки, хоронящихся в зелени, в которой уже желтеют отдельные листочки, - зелено-золотистый, мягкий. Ясный, голубоватый день, не жарко, август. Подсолнухи уже переросли заборы и выглядывают на улицу, - не идет ли уж крестный ход? Скоро их шапки срежут и понесут под пенье на золотых хоругвях. Первое яблочко, грушовка в нашем саду, - поспела, закраснелась. Будем ее трясти - для завтра. Горкин утром еще сказал:

? После обеда на Болото с тобой поедем за яблоками. Такая радость. Отец - староста у Казанской, уже распорядился:

? Вот что, Горкин... Возьмешь на Болоте у Крапивкиш яблок мер пять-шесть, для прихожан и ребятам нашим, "бели", что ли... да наблюдных, для освящения, покрасови-тей, меру. Для причта еще меры две, почище каких. Протодьякону особо пошлем меру апортовых, покрупней он любит.

? Ондрей Максимыч земляк мне, на совесть дает. Ему и с Курска, и с Волги гонят. А чего для себя прикажете?

? Это я сам. Арбуз вот у него выбери на вырез, астраханский, сахарный...

? Орбузы у него... рассахарные всегда, с подтреском.

Самому князю Долгорукову посылает! У него в лобазе золотой диплом висит на стенке под образом, каки орлы-те!.. На всю Москву гремит.

После обеда трясем грушовку. За хозяина - Горкин. Приказчик Василь-Василич, хоть у него и стройки, а полчасика выберет - прибежит. Допускают еще, из уважения, только старичка-лавочника Трифоныча. Плотников не пускают, но они забираются на доски и советуют, как трясти. В саду необыкновенно светло, золотисто: лето сухое, деревья поредели и подсохли, много подсолнухов по забору, кисло трещат кузнечики, и кажется, что и от этого треска исходит свет - золотистый, жаркий. Разросшаяся крапива и лопухи еще густеют сочно, и только под ними хмуро; а обдерганные кусты смородины так и блестят от света. Блестят и яблони - глянцем ветвей и листьев, матовым лоском яблок, и вишни, совсем сквозные, залитые янтарнцм клеем. Горкин ведет к грушовке, сбрасывает картуз, жилетку, плюет в кулак.

? Погоди, стой... - говорит он, прикидывая глазом. - Я ее легким трясом, на первый сорт. Яблочко квелое у ней... ну, маненько подшибем - ничего, лучше сочком пойдет... а силой не берись!

Он прилаживается и встряхивает, легким трясом. Падает первый сорт. Все кидаются в лопухи, в крапиву. Вязкий, вялый какой-то запах от лопухов, и пронзительно-едкий - от крапивы, мешаются со сладким духом, необычайно тонким, как где-то пролитые духи, - от яблок. Ползают все, даже грузный Василь-Василич, у которого лопнула на спине жилетка, и видно розовую рубаху лодочкой; даже и толстый Три-фоныч, весь в муке. Все берут в горсть и нюхают: ааа... гру-агавка!..

Зажмуришься и вдыхаешь - такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость-крепость - со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной смородины. Нежаркое уже солнце и нежное голубое небо, сияющее в ветвях, на яблочках...

И теперь еще, не в родной стране, когда встретишь невидное яблочко, похожее на грушовку запахом, зажмешь в ладони, зажмуришься, - ив сладковатом и сочном духе вспомнится, как живое, - маленький сад, когда-то казавшийся огромным, лучший из всех садов, какие ни есть на свете, теперь без следа пропавший... с березками и рябиной, с яб-лоньками, с кустиками малины, черной, белой и красной смородины, крыжовника виноградного, с пышными лопухами и крапивой, далекий сад... - до погнутых гвоздей забора, до трещинки на вишне с затеками слюдяного блеска, с капельками янтарно-малинового клея, - все, до последнего яблочка верхушки за золотым листочком, горящим, как золотое стеклышко!.. И двор увидишь, с великой лужей, уже повысохшеи, с сухими колеями, с угрязшими кирпичами, с досками, влипшими до дождей, с увязнувшей навсегда опоркой... и серые сараи, с шелковым лоском времени, с запахами смолы и дегтя, и вознесенную до амбарной крыши гору кулей пузатых, с овсом и солью, слежавшеюся в камень, с прильнувшими цепко голубями, со струйками золотого овсеца... и высокие штабеля досок, плачущие смолой на солнце, и трескучие пачки драни, и чурбачки, и стружки...

? Да пускай, Панкратыч!.. - оттирает плечом Василь-Василич, засучив рукава рубахи, - ей-Богу, на стройку на-доть!..

? Да постой, голова елова... - не пускает Горкин, - побьешь, дуролом, яблочки...

Встряхивает и Василь-Василич: словно налетает буря, шумит со свистом, - и сыплются дождем яблочки, по голове, на плечи. Орут плотники на досках: "эт-та тряха-ну-ул, Василь-Василич!? Трясет и Трифоныч, и опять Горкин, и еще раз Василь-Василич, которого давно кличут. Трясу и я, поднятый до пустых ветвей.

? Эх, бывало, у нас трясли... зальешься! - вздыхает Василь-Василич, застегивая на ходу жилетку, - да иду, чоррт вас!..

" Черкается еще, елова голова... на таком деле... - строго говорит Горкин. - Эн еще где хоронится!.. - оглядывает он макушку. - Да не стрясешь... воробьям на розговины пойдет, последышек.

Мы сидим в замятой траве; пахнет последним летом, сухою горечью, яблочным свежим духом; блестят паутинки на крапиве, льются-дрожат на яблоньках. Кажется мне, что дрожат они от сухого треска кузнечиков.

? Осенние-то песни!.. - говорит Горкин грустно. - Прощай, лето. Подошли Спасы - готовь запасы. У нас ласточки, бывало, на отлете... Надо бы обязательно на Покров домой съездить... да чего там, нет никого.

Сколько уж говорил - и никогда не съездит: привык к месту.

? В Павлове у нас яблока... пятак мера! - говорит Трифоныч. - А яблоко-то какое... па-влов-ское!

Меры три собрали. Несут на шесте в корзине, продев в ушки. Выпрашивают плотники, выклянчивают мальчишки, прыгая на одной ноге:

Крива-крива ручка.

Кто даст - тот князь.

Кто не даст - тот соба-чий глаз.

Собачий глаз! Собачий глаз!

Горкин отмахивается, лягается:

" Ма-хонькие, что ли... Приходи завтра к Казанской - дам и пару.

КНИГИ X. С. ШМЕЛЕВА

СОЧИНЕНИЯ. Изд. 2-е. М.: Книгоизд. писателей, 1917. я

Неупиваемая чаша. Забавные приключения. Рассказы. Париж: Русская земля, 1921.

Неупиваемая чаша. Повесть

М-: Кооперат. т-во "Задруга", 1922.

Человек из ресторана. Повесть

М.: Гос. изд-во, 1922. Служители правды. Повесть. Изд. 3-е. М.: Гос. изд-во, 1922.

Рваный барин. Рассказ. М." Пг.: Гос. изд-во, 1923.

Стена. Рассказы. М.-рика, 1928.

-Л.: Земля и фаб-

Человек из ресторана. АЛ.: Гослитиздат, 1957.

Повести и рассказы. М.: Гослитиздат, I960.

Повести и рассказы. М.: Худож. лит. 1966.

Повести и рассказы. М.: Худож. лит. 1983.

лето Господне. Праздники. Радости. Скорби. М.: Сов. Россия, 1988.

КНИГИ Б. К. ЗАЙЦЕВА Дальний край. М. 1915

Собрание сочинений. Т. 1?7. М. Книгоиздательство писателей в Москве, 1917? 1919.

Беседа о войне. М. 1917.

Собрание сочинений. Т. 1?7. Берлин ?

Пг. - М. 1922"1923.

Путники и другие рассказы. Париж, 1921. Рафаэль. Книга рассказов. М. 1922. Данте и его поэма. М. 1922. Улица св. Николая. Рассказы. 1918"1921. Берлин, 1923.

Преподобный Сергий Радонежский. Париж, 1925.

Странное путешествие. Париж, 1927. Афон. Париж, 1928.

Дом в Пасси. Берлин, 1935. Валаам. Таллинн, 1936. Москва. Париж, 1939. Москва. Мюнхен, 1960, 1973. Река времен. Нью-Йорк, 1968. Голубая звезда: Повести и рассказы. Из воспоминаний. (Сост. предисл. и ком-мент. Александра Романенко. - М.: Московский рабочий, 1989. (Литературная летопись Москвы).

БОРИС ЗАЙЦЕВ

СЛОВО о

КУДЕСНИКИ

СЛОВА

РОДИНЕ

В России мы некогда жили, дышали ее воздухом, любовались полями, лесами, водами, чувствовали себя в своем народе. Нечесаный, сермяжный мужик был все-таки родной, как и интеллигент российский - врач, учитель, инженер. Жили и полагали: все это естественно, так и надо, есть Россия, была и будет, это наш дом, и особенно с ним мудрить не приходится.

Никак нельзя сказать, чтобы у нас, у просвещенного слоя, воспитывалось тогда чувство России. Скорее - считалось оно само не вполне уместным. Нам всегда ставили в пример Запад. Мы читали и знали о Западе больше, чем о России, и относились к нему почтительнее. К России же так себе, запанибрата. Мы Россию даже мало знали. Многие из нас так и не побывали в Киеве, не видали Кавказа, Урала, Сибири. Случалось, лучше знали древности, музеи Рима, Флоренции, чем Московский Кремль.

С тех пор точно бы целый век прошел. Из хозяев страны, перед которой заискивал Запад, мы обратились в изгнанников, странников, нежелательных, нелюбимых. Не приходится распространяться: все и так ясно.

В нелегких условиях, причудливо, получудесно, но все-таки мы живем. Может быть, и бесправные, но нищи ли мы внутренне? Вот это вопрос. И ответ на него, мой: нет, не нищи.

Святыни бывают различные, и различна их иерархия. Но бесспорно среди них место России. У кого есть настоящая Родина и чувство ее, тот не нищ.

Одно дело - воспринимать изнутри. Другое - со стороны. Судьба поставила нас теперь именно как бы в сторонку. Что же, может быть, в облегченном виде зрение и верней.

Многое видишь о Родине теперь по-иному, иначе оцениваешь. Находясь в стране старой и прочной культуры, ясней чувствуешь, например, что не так молода, многозначительно не молода и не безродна Россия. Когда в самой России жили среди повседневности, деревянных изб, проселочных дорог, неисторического пейзажа, менее это замечали. Издали избы, бани, заборы не так существенны - хотя, конечно, черты природы, запахи, птицы, реки России в спиритуальный пейзаж ее вошли. Все это помним мы и любим... - порою даже мучительно. Но, кроме этого, яснее, чише видим общий, тысячелетний и духовный облик Родины.

Сильнее ощущаешь связь истории, связь поколений и строительства и внутреннее их ядро, отливающее разными оттенками, но в существе своем все то же, лишь вековым путем движущееся. Представляется это движение и значительнее, чем казалось раньше.

Нынешний год для России в некотором смысле юбилейный, он уже назван Владимировским: девятьсот пятьдесят лет крещения Руси.

Князь Владимир Святой - нечто и поэтически-легендарное, и сказочное, и школьное, но вместе - и совсем уже История, началась настоящая, большая История России - под солнечным светом, при солнце! Каков был в действительности этот Владимир, через толщу веков сказать трудно, осталось все же дуновение вольности и широты, широкошум-ности и света - света, самое главное! Это не та Волчица, что вскармливала Ромула и Рема - навсегда дала железный отблеск Риму. Некие черты поэта были во Владимире. Стороной художественной, видимо, уязвило его и христианство: в свете принято христианство не столь для "порядка", "устоев", нравоучения, сколько за его внутренно-светлый, музыкальный дух. Россия с тем вместе возведена ко вселенскому.

Последствия оказались огромны - для всего творчества. Местное оплодотворено вселенским, но не теряет своеобразия. Зодчие возводят храм св. Софии в Киеве и Новгороде, позже во Владимире, Пскове, Новгородской области, в самой Москве - византийское сочетается со славянским. Живописцы расписывают храмы, те же древние киевские и новгородские святыни, и другие - Успенский Собор в Москве, северные Ферапонтов, Кирилло-Белозерский монастыри! Являются творения и более "личные" - Дионисий, Андрей Рублев и т. п. Высоты, благородство и спиритуальность иконописи русской по-настоящему поняты и оценены только совсем недавно.

Если взять область звука, поражаешься древностью и возвышенным величием музыки в России. Когда русский духовный хор исполняет на концертах в Париже песнопения старины, т. н. "знаменных распевов", то пред иностранцами - новый мир, а у русского холодок по спине; это вещи сложены около тысячи лет назад, может быть, в Киево-Печерской лавре. Напевы величественны, суровы в своей чистоте, неизу-крашенности, писаны "знаменем", т. е. как бы иероглифически, нот теперешних не было, звуки изображались рисуночками. Творения эти уцелели в татарщине. Прошли через всю Россию, вошли в обиход церковный не только областей средне-русских, но и Севера: Валаамского монастыря. Соловецкого, всюду принимая местные черты. И вот в какой-нибудь обители св. Трифона Печенегского, на берегу Ледовитого океана, где монахи живут полгода при незахо-дящем солнце, полгода в непрерывной тьме, во времена Иоанна Грозного уже пели древние знаменные распевы, прикочевавшие с юга. А царь Федор Иоаннович - музыкант и композитор знаменитых распевов"

Молодая страна! Молодая культура! Мы не только славяне и татары, мы и наследники великого Востока (Византии), Родина наша была и есть гигантский котел, столетиями вываривавший из смесей племен и рас нечто совсем свое и совсем особенное.

Пусть Азия затопила средневековье наше, но вот уцелели и древнее зодчество, и иконопись, и музыка - все перекинулось на север, более пощаженный. Уцелел и таинственный обломок поэзии - ему ровно 750 лет - "Слово о Полку Иго-реве" - настоящий талисман литературы русской, до конца XVIII в. потаенно укрывавшийся в единственном списке XVI века - Спасо-Ярославский монастырь сберег нам его. А теперь "Слово" переведено на многие языки (только что вышел новый, отличный перевод его на французский*). Вызывает оно у иностранцев по-прежнему изумление: как это в России XII века мог существовать такой поэт!

Вот и существовал, может быть, и не один такой существовал: но лишь один дошел до нас.

Пути русского творчества долги, сложны - чрез подвиги наших святых, основателей монастырей и просветителей полудиких племен, чрез творения зодчих, музыкантов, иконописцев, народную песнь и былину, чрез созерцания заволжских старцев, Русь Московскую Алексея Михайловича, Петровский разрыв-созидание - чрез все многовековое странствие выходит творящий дух Родины в эпоху, для нас уже не легендарную, а совсем как бы живую и настоящую - девятнадцатый век.

Живя у себя дома, в прежней мирной России, мы сызмальства питались Пушкиными и Гоголями. Отрочество наше озарял Тургенев. Юность - Лев Толстой, позже пришли Достоевский; Чехов. Мы выросли во мнении, что литература наша очень хороша, но она - продолжение всего нашего склада, наших имений, троек, охот. Своя, домашняя.

Так и должно быть, в родном доме должно быть тепло, светло, радостно. Ну, много еще "неустроенного" и "темного" в стране, но все же ничего удивительного, что у нас Толстой и Достоевский, как ни удивительно для ребенка, возрастающего в любящей семье, и семье, им любимой, что мать, отец кажутся существами вообще лучшими, не сравненными ни с кем, и главное - так и надо, иначе быть не может. Отношения "со стороны" нет.

Так и у нас было с нашим, т. е. России богатством духовным. Но вот нечто произошло, всем известное. Как, почему, какова цель, не об этом сейчас речь. Важно то, что изменилось положение "сына Родины". Он попал из хозяев в зрители. И тут-то вот и оказалось, что высшее цветение культуры русской, девятнадцатый век, воспринимает он тоже не совсем так, как раньше.

Уже говорилось, что древняя наша духовная культура с чужбины нам кажется и величественней, и значительнее, и старше. Но не одна древняя. И на девятнадцатый век - иной

* Кульмана и Беагель. Это уже пятый перевод на французский язык.

угол зрения. Пушкины и Толстые - не только очаровательное наше домашнее, отцы и деды, земляки по московским и тульским губерниям, вскормившие и вспоившие нашу юность, охранявшие ее подобно домашним ларям. Они выступили теперь на международном сквозняке. И в нем еще выросли. Слово их оказалось не местным, а, в русской одежде, "всеобщим", на весь мир сказанным, и настолько "своим", ни на что не похожим.

Вот голос самого жизнелюбивого, казалось бы, самого "р,енессансного" из них, наименее уязвленного стрелой. А все-таки:

И долго буду тем любезен я народу. Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я Свободу И милость к падшим призывал.

Ведь это еще Пушкин, до решительного гоголевского перелома в литературе нашей - а что же Гоголь сам, и Достоевский, и Толстой, Тургенев, Чехов... Мимо каких это "падших" прошли они равнодушно" Какую "милость" могли отвергнуть" Некий общий климат литературы русской девятнадцатого века, неповторимый и незаменимый. Из "прохладного" Запада, на фоне крепко, иной раз жестко очерченного его духовного пейзажа - пейзаж и климат русской литературы выступает несколько душевнее и трогательнее. Человечнейший и христианнейший из всех... - это только теперь мы с особенною остротою почувствовали. А где корни его" Сложно и путано историческое плетение, все-таки можно сказать: девятнадцатый русский век, со всей славой его, не с неба свалился. Создан сынами тысячелетней России. Ярчайший ее плод.

Нельзя сказать, чтобы и мир его не заметил. Вот столетие Пушкина. Оно отпраздновано в десятках городов, десятках стран Европы, Азии, Африки, Америки и Австралии. Лев Толстой безраздельно властвует над "планетой" нашей. Чехов слышен в Лондоне, Нью-Йорке, Австралии.

Европейскими лаврами увенчан Бунин.

Не меньше того и в музыке. По всему свету ходит теперь и Мусоргский, и Римский-Корсаков, Чайковский, Рахманинов, Стравинский, Гречанинов. А Шаляпин"Мы только что видели его похороны - кажется, в первый раз оказан такой почет иностранному артисту.

Для русского человека в изгнании мировая слава Родины и сознание мировой значительности духа русского имеет и еще оттенок: защиты, укрытия в одиночестве и заброшенности. Даже больше - связи, соединения. Не просто мы бесприютные. "Кое-что" за плечами и есть. Сейчас мы в изгнании, а что завтра будет, еще неизвестно. Наследие же, история, величие Родины - этого не отнять. И поклонения не отнять, и надежды.

Может быть, не всегда ведь будет так, как сейчас. Не вечно же болеть "стране нашей Российской". Возможно, приближаются новые времена - ив них будет возможно возвращение в свой, отчий дом.

Так что вот: блеск культуры духовной, в древности, своеобразие, блеск ее и в новое время, величие России в тысячелетнем движении и ощущение почти мистическое - слитности своей сыновней с отошедшими, с цепью поколений, с грандиозным целым, как бы существом. Сквозь тысячу лет бытия на горестной земле, борьбы, трудов, войн, преступлений - немеркнущее духовное ядро, живое сердце, - вот интуиция Родины. Чужбина, беспризорность, беды - пусть. Негеройская жизнь, обывательская, но над нею нечто.

Думается и так: те, кому дано возвратиться на Родину, не гордыню или заносчивость должны принести с собой. Любить - не значит превозноситься. Сознавать себя "помнящими родство" не значит ненавидеть или презирать иной народ, иную культуру, иную расу. Свет Божий просторен, всем хватит места. В имперском своем могуществе Россия объединяла в прошлом. Должна быть терпима и не исключительна в будущем - исходя именно из всего своего духовного прошлого: от святых ее до великой ее литературы все говорили о скромности, милосердии, человеколюбии. И не только говорили.

Святые юноши - князья Борис и Глеб, например, первые страстротерпцы наши, подтвердили это самой мученической своею смертью, завещав России свой "образ кротости". Этого забывать нельзя. Истинная Россия есть страна милости, а не ненависти.

ОПТИНА ПУСТЫНЬ

Когда я был ребенком, мы жили в Жиздринском уезде Калужской губернии, в селе Усты. На лето выезжали иногда в имение отца под Калугу, на Оке. Ездили на лошадях, с кормежками и отдыхали в пути, с медлительною основательностью прошлого. Правда, в этой основательности было многое вхождение в Россию, такая жизненная с ней близость, какой не могут дать быстрые передвижения. И вот сейчас - через столько лет! - как живые видишь Брынские леса, березы большака под Козельском, осенние зеленя у Перемышля.

Отправлялись обычно с утра, очень рано. В Сухиничах "кормили", т. е. останавливались в грязной гостинице на базарной площади и давали отдых лошадям. Подкреплялись и сами захваченной из дому снедью. Часа через три тройка уже вновь запряжена, опять большак и опять справа синеют леса, слева поля, иногда проезжаем мимо имений - впереди, к вечеру, Козельск.

В Козельске ночевали. Этот городок мне всегда нравился - Сухиничи и Перемышль просто захолустье, убожество, тоска уездного городишки, но в Козельске лучше и поэтичнее: много церквей, зелени, все понарядней, чудесный луг по Жиздре, а за нею бор, в нем знаменитый монастырь - кажется, купола его видны и из Козельска.

Какое-то свое действие на Козельск Оптина Пустынь имела, я уверен. Или, может быть, и возникла около него не случайно - Козельск древний, благородный городок, некогда геройски отбивший татар (помнится, там была даже княгиня-мученица). Так что это Русь вековая, прославленная. Около лабазов Сухиничей монастырь не возник бы.

Наша семья не была религиозна. По тому времени просвещенные люди, типа родителей моих, считали все "такое" суеверием и пустяками. Так что ребенком, не раз проезжая в двух-трех верстах от Оптиной, я ни разу ее не посетил.

Но в Устах водилось у меня много приятелей, разных Са-восек, Масеток, Романов, да и нянюшка Дашенька, кухарка Варвара не раз рассказывали об Оптиной и удивительном старце Амвросии. Нащи бабы из Устов ходили к нему за советами, слава его была очень велика, текла самотеком, из уст в уста, без шуму, но с любовью. Знали, что если в жизни недоумение, запутанность, горе - надо идти к о. Амвросию, он все разберет, утишит и утешит.

*

* * л

Судя по тому, что потом приходилось читать и слышать об

Оптиной, укрывавшейся золотыми своими крестами в лесах, это обитель, прославившаяся благодаря старчеству. За девятнадцатый век в ней прошла целая династия старцев. Старцы не управляли ничем, они жили отдельно, в скиту, и являлись живым словом, монастыря в миру: мир шел к ним за помощью, советом, поучением. Это давало, конечно, глубокую, сердечную связь монастыря с миром, святыня становилась не отдаленно-сияющею, а своей, родной.

История монастыря дает несколько обликов старцев. О. Леонид, простонародный и прямой, с оттенком юродства. Тихий и некрасивый, но просвещенный о. Макарий, любитель духовной литературы и музыки, издающий совместно с Иваном Киреевским писания о. Паисия Величковского (основателя старчества). Наконец, о. Амвросий, наиболее из всех прославленный, быть может наиболее гармонический и ясный тип оптинского старца. Нектарий, Анатолий - целый ряд*.

Я представляю себе жизнь и "творчество" монастыря так: допустим, я паломник. Подъезжаю со стороны Козельска к реке Жиздре. Вокруг луга, за рекою вековой бор. Чтобы попасть в монастырь, надо переправиться на пароме: вода - черта легкая, но все же отделяющая один мир от другого. Наверно, еще два-три богомольца будут на этом пароме. Монах тянет веревку, кучер слезет, станет помогать. Поплескивает вода, мы будто бы стоим, а уже берег отделился. Кулик низко пролетит к отмели той самой Жиздры, где мальчиком ловил я пескарей. Будет пахнуть речною влагой, лугами, а главное - сосновым бором. Там, среди лесов, четырехугольник монастыря с высокою белой колокольней в средине. По углам стен - башни. Ямщик привезет меня в монастырскую гостиницу - большая прелесть в чистых половичках на лестнице, в цветах на окне номера, иконах в углу с теплящейся лампадкой, видами обители на стенках, в запахе кипариса, ладана, постных щей - это все знакомо по Афону, вероятно, в Оптиной имело еще более русский облик. (Над Афоном всегда веяние Эллады, там не может быть запаха русского бора).

Тишина, скромность, благообразие долгих церковных служб... Но это как обычно в монастыре. И вот иду дорожкою среди сосен, от монастыря в скит к старцу - тою самою дорожкою, какой ходит Алеша Карамазов. Смерть Зосимы, ночь сомнений Алешиных, "Кана Галилейская", вечный шум этих сосен, ночные звезды, по которым ощутил он вновь Истину... Но сейчас солнечное утро. Мы вступаем в ограду скита. Здесь разбросано несколько домиков, среди них небольшая церковь. Около домиков цветы. Деревянные дорожки проложены от одного к другому. Очень тихо. Сосны шумят, цветы цветут, пчелы жужжат, солнце греет,.. - вот облик скитской жизни.

Мы подымемся на одно из крылечек, войдем в коридор. Направо будет дверь в зальце-приемную, налево - в комнату старца. Уже посетители собрались, ждут. Из окон видны розы и мальвы и левкои цветника. Старец еще не вышел, он читает полученные за день письма, диктует ответы, некоторые пишет сам.

* *

Я слышал рассказ одного близкого мне человека из артистического мира, прожившего в Оптиной довольно долго, много наблюдавшего за старцами. Они произвели на него глубочайшее впечатление. (Это было незадолго до войны. Я думаю, он видел Анатолия (младшего). Нектария и Варсонофия.) Помню, он отмечал в них соединение высокой аристократичности, тончайшей духовной выделки с простонародно русским обличьем. Острейшую душевную проницательность утверждал он - способность сразу и безошибочно определять человека, видеть его насквозь, со всеми его болями, радостями, дарованиями и грехами. Он называл их "великими художниками души". В противоположность о. Иоанну Кронштадтскому, они вполне далеки от экстаза и нервной экзальтации. Спокойная и кроткая любовность - основа их.

И вот. если бы я был оптинским паломником, я ждал бы в солнечном утре в зальце выхода о. Амвросия - принес бы ему грешную свою мирскую душу. Как взглянул бы он на меня" Что сказал бы" Жутко перед взглядом человека, от которого ничто в тебе не скрыто, которого долгая, святая жизнь так облегчила, истончила, что как будто через него уж иной мир чувствуется. Мог ли бы я ему отдаться? Вот что важно. (Мне лично кажется это чрезвычайно трудным.) Ведь в старчестве так: если я не случайный посетитель "зальца", то кончается тем, что я выбираю себе старца духовным руководителем, вручаю ему свою волю, и что он скажет, так тому и быть, я должен безусловно, безоглядно ему верить - это предполагает совершенную любовь и совершенное пред ним смирение. Как смириться? Как найти в себе силы себя отвергнуть" А между тем, это постоянно бывает, и наверное для наших измученных и загрязненных душ полезно... Впрочем, я не видал никогда Амвросия и не познал его действия на себе.

О. В. Ш. в своей "Записи" рассказывает, как старец Варсо-нофий женил его самого, В. Ш. - выбрал ему невесту, ей тоже внушил, за кого она должна выйти - какой гигантский мир в скромных праведниках, какая сила! Но ведь и даны им дары необычайные - В. Ш. вскользь упоминает, что старец Нектарий читал письма, не распечатывая их - просто сортировал: налево просьбы, вот это благодарственные, тут надо ответ дать, и т. п.

О. Амвросий был старец болезненный, к шестидесяти пяти годам сильно ослабевший. Его жизнь такая: вставал около четырех, в постели умывался теплой водой, стоя на коленях. Келейник вычитывал ему правило, затем начиналось чтение писем (он получал их до шестидесяти в день), и только к девяти, напившись чаю, выходил к посетителям. Высокого роста, сгорбленный, ходил в ватном подряснике. Когда снимал камилавку, открывался большой умный лоб его. Редкая длинная борода, очень добрые проницательные глаза. Его ждала "вся Россия" - простая, страждущая Русь, женщины, дети. Келейник докладывал: "там, батюшка, собрались разные народы - московские, смоленские, вяземские, тульские, калужские, орловские - хотят вас видеть".,

Старец молился перед иконой Богоматери, затем начинал расточать себя. Любовь, ее обилие! На всех хватало любви. "Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные, и аз упокою вы" - они и шли. Не было для о. Амвросия неважного, малого человеческого горя, говорит о. Четвериков, хорошо его знавший. Он принимал с 9 до 12-ти, потом с 2-х до вечера, и иногда, уже совсем ослабший от болезни, усталый, беседовал лежа на своей койке - но беседовал. И с чем только к нему не являлись! Под его защиту, помощь шла обманутая девушка, отвергнутая родителями и обществом, а вот у святого человека этот "незаконный" мальчик бегал и прыгал по келье, старик ласкал его, ободрял мать и даже материально ей помогал.

Спрашивали, выходить ли замуж, жениться ли, ехать ли на заработки. Спрашивала баба со слезами, как ей кормить господских индюшек, чтобы не дохли. Он спокойно ее расспрашивал и давал совет, а когда указывали ему, что напрасно он теряет время на такие пустяки, говорил: "Да ведь в этих индюшках вся ее жизнь".,

Так раздавал он себя, не меряя и не считая. Не потому ли всегда хватало, всегда было вино в мехах его, что был соединен он прямо с первым и безграничным океаном любви"

Все это происходило так ужасно давно! Мест, где прошло мое раннее детство, я не видал десятки лет. Жизнь изменилась безмерно. Вероятно, нет нашего белого, двухэтажного дома в Устах, ничего не осталось от усадьбы в Буданове, под Калугою, куда мы ездили. Через Сухиничи давно прошла железная дорога, и никто не ездит более "на долгих". Козельск, наверно, все такой же... Оптикой... просто нет.

Всю горечь, всю тяжесть неравной борьбы за нее пришлось вынести старцам Анатолию и Нектарию - могиканам оптин-ской династии. Революция надвигалась - злобная, бешено разрушительная. Оптина Пустынь погибла, т. е. здания существуют, но их назначение иное. Место, где бывал Гоголь, куда приезжали Соловьев и Достоевский, где жил Леонтьев и куда наведывался сам Толстой - ушло на дно таинственного озера - до времени. В новой татарщине нет места Опти-ной. Вокруг, по лесам Брынским, по соседним деревушкам, таятся бывшие обитатели обители. Появились в окрестностях и новые люди - православные из Москвы, художники, люди высокой культуры, селятся вблизи бывшего монастыря, как бы питаются его подземным светом. Собирают и записывают черты высоких жизней старцев, некоторые работают, есть и такие, кто приезжают на лето из города; как бы на дачу. Мне недавно пришлось у знакомых читать описание Пасхальной ночи - оттуда. Как сияла огнями сельская церковь за рекой, как река разлилась и надо было в лодке плыть к заутрене - я знаю и сам, как черны эти ночи пасхальные у нас в деревне, как жгут звезды, как плывут, дробятся отражения плошек и фонариков в реке, как чудно и таинственно - плыть по воде святою ночью.

Далекий разлив, тьма, благовест... да воскреснет Бог и да расточатся враги Его.

К МОЛОДЫМ!

Быть может, позволительно тем. кому не увидеть уже "все небо в алмазах", т. е. "старшим", пожелать чего-то русской ищущей и горячей, даже в блужданиях своих, молодежи.

"Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение..." Это не только для молодежи: это для всех: "в человеках благоволение". Значит: доброе расположение.

Юноши, девушки России, несите в себе Человека, не угашайте его! Ах, как важно, чтобы Человек, живой, свободный, то, что называется личностью, не умирал. Пусть думает он и говорит своими думами и чувствами, собственным языком, не заучивая прописей, добиваясь освободиться от них. Это не гордыня сверхчеловека. Это только свобода, отсутствие рабства. Достоинство Человека есть вольное следование пути Божию - пути любви, человечности, сострадания. Нет, что бы там ни было, человек человеку брат, а не волк. Пусть будущее все более зависит от действий массовых, от каких-то волн человеческого общения (общение необходимо и неизбежно, уединенность полная невозможна и даже грешна; "башня из слоновой кости" - грех этой башни почти в каждом из "нашего" поколения, так ведь и расплата же была за это), - но да не потонет личность человеческая в движениях народных. Вы, молодые, берегите личность, берегите себя, боритесь за это, уважайте образ Божий в себе и других и благо вам будет.

Вы, молодые писатели родины, вступающие на наш путь, оглядывайтесь на великих отцов ваших, создавших истинную славу России: на золотой наш литературный век, на облики Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова - художников вольного слова, открытого всем сердцам, ибо братски открыты были их сердца. Ни указки, ни палки! Вольное излияние, обуздываемое лишь самим собою, проверяемое, обрабатываемое (не щадя сил, подобно тому, как работал Толстой над "Войной и миром", Гоголь в Риме над "Мертвыми душами"). В тишине, незаметности возрастало великое, на раскладном столе римской комнатки Via Felice писались эти "Мертвые души", за гроши продавал Достоевский мировые свои вещи до прихода мировой посмертной славы.

Любите наше дело. Если вы писатели, для вас главное - любить писание, и самим над ним и мучиться, и радоваться, ни с кем, ни с чем не считаясь.

Вот мои слова к вам, неведомые сотоварищи, неведомое юношество России. Никаких открытий, ничего необычайного. Но есть правда, хоть и известная, а повторять ее следует.

Посылаю эти слова в чувстве благоволения, не как поучение какое-то, а как братское обращение старшего.

Л. Козелин. Историческое описание Козельской Введенской Оптииой Пустыни н состоящего при ней скита св. Иоанна Предтечи. Часть 1, часть 2. СПб.: 1847, I862. М.: 1876, 1885.

Л. Козелин. Обозрение Козельского Оптина монастыря и бывших в нем до начала XVIII столетня храмов. Калуга.: 1857, 1860.

Историческое описание Козельской On-тиной Пустыни и предтечева скита (Калужской губернии). Составленное Е. В. Издание Оптиной Пустыни. Свято-Троицкая

КНИГИ ОБ ОПТИНОЙ ПУСТЫНИ

Сергиева Лавра, собственная типография.: 1902.

С. А. Нилус. Святыня под спудом. Сергиев Посад.: 1911.

С. А. Нилус. На берегу Божьей реки. Тро-ице-Сергиев Посад.: 1916. Калифорния.: 1969.

С. Четвериков. Оптина Пустынь. Париж.: 1926.

Рукописное собрание ГБ СССР им. В. И. Ленина. Указатель. Т. 1, вып. 2. 1917"1947. М-: 1947. Собрание Оптиной Введенской Пустыни, с. 272"287.

И. М. Концевич. Оптина Пустынь и ее время. Джорданвиль.: 1970.

Письмо А. Г. Достоевской В. Е. Троицкому о пребывании Ф. М. в Оптиной Пустыни в июле 1878 года. (В кн. Памятники культуры. Новые открытия. 1976. М.: Наука, 1977).

В. А. Солоухин. Время собирать камни.

Москва, 1980, - 2. То же в кн. В. Солоухин. Время собирать камни. М.: Современник, 1980.

Н. А. Павлович. Оптина Пустынь. Почему туда езднли великие! "Прометей". Т. 12. М.: Мол. гвардия, 1980.

В. Борисов. Оптина Пустынь. Наше наследие, 1988, - 4.

ИЗДАНО ВПЕРВЫЕ

ЧТОБ СЕРДЦЕМ ВОЗЛЕТЕТЬ ВО ОБЛАСТИ ЗАОЧНЫ...

Со школьных лет мы усвоили, что Пушкин, подчеркивая важную роль поэта в обществе, в известном стихотворении представил его в образе библейского пророка: ".,..и, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей". Такая соотнесенность как бы подкрепляла высоким авторитетом первоисточника пушкинское понимание назначения поэта, идя в русле многовековой традиции использования - прямого или переосмысленного - библейских сюжетов и персонажей в искусстве.

Но вот есть у Пушкина другое стихотворение, - начинающееся строкой: "Отцы пустынники и жены непорочны...", ядром которого является переложение одной из молитв ( Ефрема Сирина ). Зададимся вопросом: а в этом случае - какова цель обращения Пушкина к сугубо религиозному тексту? Ведь никаких иносказаний - молитва воспроизведена в стихах с замечательной точностью. Остается предположить, что поэта захватило само ее содержание: ее нравственный пафос и человечность, ее мудрость и простодушие, становящиеся под пушкинским пером предметом высокой поэзии.

...А теперь скажем несколько слов об одной любопытной, весьма необычной .книге - книге, явившейся - в числе других - показателем тех общественно-культурных перемен, которые происходят в наше время. Книга эта, выпущенная издательством ?Художественная литература" под грифом внедренческого объединения "Ноосфера? (и на его средства) и издательского отдела Московского патриархата, называется "Воскрешение" и имеет подзаголовок: сборник духовной поэзии. Составитель ее поэт и председатель объединения О. С. Хабаров.

Строго говоря, понятия "д,уховная поэзия", "д,уховные стихи" относятся к одной из форм народно-поэтического творчества, получившей отражение в древнерусских рукописях XV? XVII веков. Эти'стихи, возникшие как сплав христианского религиозного сознания, церковной книжности и фольклорной традиции, когда-то распевались нищими - слепцами, каликами перехожими. С течением времени эти стихи приобретали все более книжный характер, закрепляли признаки своеобразного литературного жанра, видоизменялись и развивались вместе с национальной поэтической системой. К XIX - XX векам в русской литературе появляются авторские поэтические обработки тех или иных библейских сюжетов, преданий, богослужебных текстов; стихи, содержанием которых становятся размышления о сути бытия человека, его ценностных ори-ентациях, его отношениях с миром реальным и - идеальным. Причем последний часто предстает в традиционных религиозно-мифологических образах. Одним из классических образцов в этом роде и является стихотворение Пушкина "Отцы пустынники".,

Интеллектуально-нравственная напряженность подобных стихов в известной степени привела к переосмыслению, расширению понятия "д,уховная поэзия". Оно приобрело, таким образом, значение настроенности авторов на определенный лад, пишущих, слагающих стихи, как сказано у Пушкина, "чтоб сердцем возлететь во области заочны". Вот такой смысл и имеет подзаголовок сборника, о котором у нас идет речь. В него вошли стихотворения более 120 авторов разных поколений от таких звезд русской поэзии, как М. Лермонтов, как И. Бунин, А. Белый, М. Волошин, 3. Гиппиус, Вяч. Иванов, Б. Пастернак, а также маститых современников: Б. Ахмадулиной, И. Бродского, А. Жигулина, Б. Окуджавы, Н. Рубцова, В. Солоухина, Н Тряпкина и других - до впервые встречающихся с читателем. Такое широкое представительство имен, большой диапазон тем, очевидная художественная неравноценность произведений, словом, подлинное многоголосие - придает сборнику тот демократический характер, который был изначально присущ этой поэзии.

"Магистральная тема книги, - пишет в кратком, но очень содержательном вступлении к ней митрополит Питирим, - возрождение духовности, воскрешение исторической памяти, любовь к России, сопровождаемая чувством боли, покаяния и надежды".,

Разумеется, представлены в сборнике и стихи, носящие сугубо религиозный характер, - прежде всего те, которые принадлежат служителям церкви, а также другим, по слову митрополита, "исповедникам веры". Но и они, подчеркивается во вступлении, подтверждают, что "р,елигиозные идеалы отнюдь не исключают гражданского пафоса, более того, неотделимы от патриотизма и готовности к активной жизненной позиции".,

Но главным, конечно, остается здесь то мироощущение поэтов, которое сопряжено с жаждой воплощения в жизнь высших нравственных ценностей, сознанием личной неотделимости от судеб народа и вековых традиций его жизни, кровной связи с Отчизной.

Учитывая интерес читателей к сборнику, обращающему их внимание, как пишет автор вступления, "на существование целого "метафизического" и "д,уховного" направления в современной поэзии", его издатели предполагают выпустить второй, куда наряду с поэзией "д,уховной" войдут и стихи, выражающие - как одно из проявлений высшей духовности человечества - тревогу и озабоченность по поводу жгучей проблемы современности - сохранения среды нашего обитания.

Как и в первом сборнике, мы найдем здесь имена ряда известных поэтов. Но - и это принципиально для обеих книг - преимущественно будут представлены те поэты, знакомство с которыми читателей только начинается.

Публикуем подборку стихотворений из сборника "Воскрешение".,

Б. ПЕТРОВ

ИВАН БУНИН

СЛОВО

Молчат гробницы, мумии и кости, "

Лишь слову жизнь дана: Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь Письмена.

И нет у нас иного достоянья!

Умейте же беречь Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,

Наш дар бессмертный - речь.

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

РОДИНЕ

Рыдай, буревая стихия, В столбах громового огня! Россия, Россия, Россия - Безумствуй, сжигая меня.

В твои роковые разрухи, В глухие твои глубины - Струят крылорукие духи Свои светозарные сны. Не плачьте: склоните колени Туда - в ураганы огней, В грома серафических пений, В потоки космических дней!

Сухие пустыни позора, Моря неизливные слез - Лучом безглагольного взора Согреет сошедший Христос.

Пусть в небе - кольца Сатурна, И млечных путей серебро, Кипи фосфорически бурно, Земли огневое ядро!

И ты, огневая стихия, Безумствуй, сжигая меня, Россия, Россия, Россия - Мессия грядущего дня!

ЗИНАИДА ГИППИУС

ЗНАЙТЕ!

Она не погибнет, - знайте! Она не погибнет, Россия. Они всколосятся, - верьте! - Поля ее золотые.

И мы не погибнем, - верьте! Но что нам наше спасенье? Россия спасется, - знайте! И близко ее воскресенье.

ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ РОЖДЕСТВО

В ночи звучащей и горящей Бесшумно рухнув, мой затвор, Пронизан славой тверди зрящей, В сквозной сливается шатер.

Лохмотья ветерок колышет; Спят овцы; слушает пастух, Глядит на звезды: небо дышит, - И слышит и не слышит слух...

Воскресло зримое когда-то Пред тем, как я родился слеп: И ребра каменного ската В мерцанье звездном, и вертеп".,.

Земля несет под сердцем бремя Девятый месяц - днесь, как встарь, - Пещерою зияет время... Поют рождественский тропарь.

ИРИНА ОДОЕВЦЕВА

Скользит слеза из-под опухших век, Звенят монеты на церковном блюде, О чем бы ни молился человек, Он непременно молится о чуде.

Чтоб дважды два вдруг оказалось пять

И розами вдруг расцвела солома,

Чтобы к тебе домой прийти опять,

Хотя и нету ни тебя, ни дома,

Чтоб из-под холмика

с могильною травой

Ты вышел вдруг веселый и живой.

ГЛЕБ ГОРБОВСКИЙ

Ворвалась внезапная осень. Весь мир обложили дожди. Куда меня ветер забросит" Остались какие пути" До солнца" - попробуй дойди. До сердца" но эта дорога почти что до самого Бога.

ЮРИЙ лощиц

СОРОК ДНЕЙ

Когда в казарму армии особой Тебя введут, смущенный новичок, Ты эту койку походя не трогай, У этой койки - свой особый срок.

К ней сорок дней никто не прикоснется. И поперек простынки номерной Горячей лентой наша память льется О том, кто нас навек прикрыл собой.

Мы от воронки оттащили Кольку, И он шепнул, бинтов своих белей: "На сорок дней мою оставьте койку... Хочу я с вами... эти сорок дней..."

И сорок дней уральские Сереги И смуглые рябята из Хивы Улыбку оставляют на пороге И здесь не поднимают головы.

И сорок дней, как кровь его живая, Та лента поперечная горит. И сорок дней мы молимся, не зная Ни строчки из отеческих молитв.

НИКОЛАЙ РУБЦОВ ФЕРАПОНТОВО

В потемневших лучах горизонта Я смотрел на окрестности те, Где узрела душа Ферапонта Что-то Божье в земной красоте. И однажды возникло из грезы, Из молящейся этой души, Как вода, как трава, как березы. Диво дивное в русской глуши! И небесно-земной Дионисий, Из соседних явившись земель, Это дивное диво возвысил До черты небывалой досель-Неподвижно стояли деревья, И ромашки белели во мгле, И казалась мне эта деревня Чем-то самым святым на земле...

ФЕДОР СУХОВ

Отходил, отступался от Бога, Ну а после прощенья просил, - Верю истинно, верю глубоко В торжество неразгаданных сил.

В тайну зримого мира и в тайну Отдаленных, незримых миров... Я по небу ночному витаю, Да поможет мне Бог Саваоф!

Укрепит меня и не оставит, Будет, будет все время со мной! Возглаголит своими устами, Возгремит над печалью земной.

Над моими земными грехами Благодатный расщедрится дождь, И никто никого не охает В эту тихую-тихую ночь.

И никто никого не обидит, В мире мир утвердится... Тогда Прибодрится земная обитель. Возликуют ее города.

Явят радость свою все-то веси, Запоют веселей петухи, Еле зримое млеко созвездий Утолит - не мои ли" - стихи.

Не мои ли скорбящие строки Небо звездное обвеселит, Васильками незримой дороги Просветленный утешится лик.

Давно уже стало общим местом утверждение о том, что писатель в России больше, чем просто писатель. Действительно, русская литература слишком много на себя берёт, поскольку всегда воспринимает слово как дело. В этом - ее своеобразие, ее сила; в этом же - причина постоянных колебаний российских литераторов между творчеством и конкретной деятельностью во благо общества. Характерно в этом смысле, например, признание Андрея Платонова, который в 1924 году писал в автобиографии: "Засуха 1921 г. произвела на меня чрезвычайно сильное впечатление и, будучи техником, я не мог уже заниматься созерцательным делом - литературой". Но как бы ни были тернисты жизненные пути истинных художников слова, в конце концов они становились писателями, ибо сама литература звала их, чтобы их слово становилось делом. Так и с Платоновым. Предлагаемые вниманию читателей два платоновских рассказа относятся к 1923 году - по многим причинам поворотному году в его судьбе. Можно уверенно сказать, что именно с этого года он начал говорить своим голосом, что отмечалось как современниками, так и более поздними исследователями его творчества. К тому времени Платонов уже автор брошюры "Электрификация? (1921) и сборника стихов "Голубая глубина? (1922). Молодой двадцатичетырехлетний человек внимательно и настороженно прислушивался к себе, но продолжал работать в Воронежском губземуправлении, не предполагая резко изменять собственную жизнь. Причиной тому стало его отцовство: в 1923 году жена Мария Александровна Кашинцева родила сына Платона, или Тотку, как любовно звал его сам Платонов. Домашние хлопоты счастливых родителей на три года отодвинули созревшее к тому времени решение главы семьи о профессиональном писательстве. Однако посетив в том же году Москву, Андрей Платонов все же заводит знакомства со столичными литераторами А. Веронским и А. Неверовым. Он много читает и много пишет, усиленно интересуется философией, о чем можно судить и по рассказу "История иерея Прокопия Жабрина", где есть реминисценция на название фундаментального труда П. Флоренского "Столп и утверждение истины" (1914). Этот рассказ, впервые опубликованный в воронежской газете "Репейник? (1923, - 10), вошел в первый сборник прозы писателя "Епифанские шлюзы" (1927). "Рассказ не состоящего больше во жлобах" был напечатан в "Нашей газете? (1923, - 69). Оба этих рассказа, широкой публике неизвестные, воспроизводятся по первой публикации. В них отразились эпоха и стиль Платонова, который мы сейчас узнаем даже по одной его фразе.

А. ЗНАТНОВ

ПОСЛЕДНИЕ ИЗДАНИЯ А. ПЛАТОНОВА

Собр. сочинений в 3-х т. - М.: Сов. Россия, 1985. Избранная проза. - М.: Книжная палата, 1988. Ювенильное море. (Сборник прозы). - М.: Современник, 1988.

Чевенгур. - М.: Сов. Россия. 1989. Возвращение. - М.: Мол. гвардия, 1989.

Звездов много, молонья сверкует - сколь неизречимы чудеса натуры! В городах - машины, сияющие ночью улицы, умные вразумительные люди, вкусные вещества, и прочее. А в полях - география, звездный свет, тихий ход рек, дыхание почвы, речь пахаря с встающим солнцем.

Миллиарды лет жили до меня мои предки - неглупые старики.

Их жизнь и работа запечатлелись в голове моей. Я - живой, памятник своих предков и их завет и надежда. И то в этой голове, которая делалась миллионы веков, не хватает силы узреть весь мир, уложить его в сердце и сделать лучшим, чем он есть.

Имеем лишь слово - инструмент нежный и из слов сплетаем и перекидываем тростниковые мосты меж своими живыми душами.

Хорошо в мире, без сомнения. Обжился я, притерпелся, а давно ли ставить ноги прямо вкрутую не мог, а полз корягой, верил всему, что видимо и не видимо.

И все таковые же были из нашей Тарараевки - невидный обглоданный народ, не помнящий, как называется их уездный город или другой какой правительственный пункт.

Помню в Красную армию нас забрали. Приехали в Москву. Измордовались наши ребята в дороге. Слезли и очумели - ну, теперь мы пропали.

Кто что спросит, а мы:

? А? Што" А?

? Откуда, земляки"

? А? Што"

71

JU Tfir1

Ml T .1 щ

Жил он в уездном обыкновенном советском городе, весьма смиренном. Здесь даже революции не было: стали сразу быть совучреждения, для коих мобилизовали по приказу Чрез.-Рев. Уштаба местных барышень, от 18 до 30 лет, дав им по аршину ситца и по коробке бычков - для начала.

Иерей Прокопий жил не спеша, всегда в одинаковой температуре, твердо, как некий столп и утверждение истины. Ибо истина и есть покой. Покой же наилучше обретается в супружестве, когда сатанинская густая сила, томящая душу демоном сомнения и движения, да исходит во чрево жены.

? Жено! Ты спасешь мир от Сатаны-Разрушителя, знойного духа, мужа страсти и всякой свирепости. Да обретется для всякой живой души на земле жена, носительница мира и благоволения! Аминь.

Хорошо, во благомыслии жил иерей Прокопий. И вот единожды, как говорится в суете, рак крякнул: свою могущественную длань иерей Прокопий опустил на главу благоверной. Была на дворе духота, мухи поедом ели, бога, говорят, нету - так бы и расшиб бы горшок какой-нибудь. А тут жена Анфиса ходит - сопит, из дому гонит: полы будет мыть, к празднику прибирать. Прокопий, иерей, утром не наелся: пища пошла на оскудение, а день велик - деться некуда, сила в теле напирает.

И совершил Прокопий злодейство.

Жена Анфиса раз - в Чрез.-Рев. Уштаб: мой поп Прокоп дерется и власть советскую ругает (сука была баба).

Стоят дома, несоразмерные с человеком. Идет человек, крутит тростью и лопочет - неведомо что. Играет где-то жалостная музыка. Жутко и чудно нам. Далеко остались матери и сестры - жалко их стало, зря дома не любили их как следует.

И тут чепуха с нами пошла. Старые красноармейцы смеются над нами: пропали, говорят, теперь вы, товарищи. Лучше загодя проси у товарища Троцкого отпуска на побывку - вон он в клубе, ступай.

Пришли мы, человека три, в клуб.

? Вон, показывают, товарищ Троцкий.

? Дак тож видимость одна, говорим мы," партрет.

? Нет," отвечают," это не видимость, это у буржуев видимость и обман один, а у нас, у пролетариев," правда и живая личность. Проси отпуска. Мы разом: товарищ Троцкий, дозвольте домой на деревню к отцу-матери на побывку, вскорости возвратимся, а теперича надобно домой...

А товарищ Троцкий отвечает басом:

" Что ж вы, товарищи, аль дезертировать захотели. Не успели приехать, уж побывку вам.

? Да мы, товарищ Троцкий, не привыкли еще и по дому соскучились...

? Ну, ступай, несознательный элемент, да живее оборачивайся, стало быть. Не распускайся в дороге: мажь сапоги, пуговицы пришивай, не будь рохлей, ты ведь будущий красный воин.

? Покорно благодарим. Уж будьте покойны." Собрались мы и уехали. Командир наш дал нам по тыще даже: от товарища, - говорит, - Троцкого - на харчи и табак, теперь вали смело. Такого уважительного товарища, должно, на свете еще не было.

? Ну-с через месяц нас троих же, четвертый на поезд не сел, взяли в волость как дезертиров. Тут-то я до всего дознался: вспомнил, как похохатывал командир, когда давал нам по тыще, как у товарища Троцкого губы не шевелились при разговоре. Не живая личность, а живая картина была в клубе и за картиной сидел и рычал командир наш.

Ну, ничего. Приехавши в Москву, мы окончательно определились на красноармейскую службу. Сажать нас не посадили, а посмеялись и сказали: дураки вы, товарищи, надо ликвидировать вашу безграмотность и пройти с вами политграмоту. Вали каждый на свое место - думай больше и гляди глазами.

Ничего себе настало время - люди все ласковые и свои.

А через месяц я все-таки женился, не потому, что надобность особая была, а давали мануфактуры, самовар, койку большую, скатерти, посуду всякую, обмемблирование и прочий семейный причандал.

И отправил я супругу со всем казенным имуществом к родне - и радость, и помощь. Теперь я понимаю политику и во жлобах не состою.

Блпидифор БАКЛАЖАНОВ

111

? Как так поп дерется" - спросил комиссар, товарищ Оковаленков." Арестовать этого неестественного элемента. Дать предписание Учеке!

И стал пребывать иерей Прокопий в затворничестве.

? За что, отец, присовокупились к нам?

спросил его

купец Гнилосыров." Вам тут быть немыслимое дело.

Иерей Прокопий прохаркнулся, прочистил свой чугунный бас:

? Го, го, го! - Да все бабы, стервы, шут их дери!

И стала с этой поры Анфиса носить Прокопию обеды в Учеку, ходит-плачет: товарищ комиссар, отпусти домой Прокопа Жабрина.

? Обождет," отвечал тов. Оковаленков," элемент весьма контрреволюционный. Пускай поступит на службу советской власти." Смоет свой позор трудом.

Обрадовались Анфиса, а потом и Прокоп. Должность нашли сразу: в канцелярии Чрез.-Уфинтройки.

Прослужил иерей Прокопий месяц, два, три: делов никаких нету, скука, дожди пошли на улице.

? Хоть бы живность какую увидеть, говорить бы с кем," думал Прокоп," люди кругом все охальники...

Приучился Прокоп курить: чадит весь день.

Сидел иерей на входящих и исходящих. Придет бумажка: "Предлагаю уплатить моему отряду жалование за 4 месяца вперед. Комиссар, командир, член большевиков Федор Калабашкин. Угрожаю захватом города и привлечением его жителей к революционной ответственности по революционной совести. Комиссар Калабашкин. - 8137421".,

Долго мыслит над ней Прокопий, потом запишет и опять задумается.

И было три праздника подряд. Анфиса опять начала грызть попа. Тогда он придумал в единочасье: поймал у себя двух вошек и посадил их в пустую спичечную коробку: живите себе на покое и впотьмах.

На другой день взял зверьков на службу. Раскрыл входящий и пустил их на белый лист пастись. Сам пописывает, а глазами следит, как вошки бродят в поисках продовольствия, но тщетно.

Жить стало способней и радостно одолевалось время бытия иерея.

Но судьба стремительна и еще неодолимы для человека тяжкие стопы ее. Через полгода скончался иерей Прокопий Жабрин, журналист Чрез.-Уфинтройки. Страшна и таинственна была смерть его: от частого курения образовался в горле иерея слой сажи. И надо же было привезти одному старому знакомому Прокопия, мужичку из дальней деревни, корчажку самогонки весьма крепкой.

Давно не выпивал Прокопий: взял и дернул. Самогон вдруг вспыхнул в нелуженном горле - и загорелась сажа от махорки.

Иоганн ПУПКОВ Публикация М. А. ПЛАТОНОВОЙ

"Популярная библиотека" ооювана в ]987 году. Формируется ома на основе изучения социологами Института книги читательского спроса. Серия утверждается ежегодно после ее обсуждения на страницах газеты "Книжное обозрение". И всякий раз издательство "Книжная палата" уведомляет об этом, преподнося читателю очередной том - частицу материализованных ?читательских интересов". "Популярную библиотеку" по праву считают одним из первых шагов на пути демократизации издательского дела.

АХМАТОВА А. Я - голос ваш. - 20,4 п. 5 р. 200 ООО экз.

Книга влючает избранные произведения Анны Ахматовой: стихи, поэмы, прозу. В числе впервые публикуемых в книжном издании стихов поэта - знаменитый "Реквием", увидевший свет на страницах журнала "Октябрь" в 987 году. Ряд строф известных стихотворений приводится в уточненной текстологической редакции.

ВОСПОМИНАНИЯ О БАБЕЛЕ. / Сост. А. Пирожкова - 24 п. 3 р. 60 к. 100 000 экз.

Об Исааке Эммануиловиче Бабеле, самобытном и неповторимом мастере современной прозы,

вспоминают его друзья, писатели, близко знавшие, любившие его самого и его книги.

Среди них: И. Эренбург, К. Паустовский, Л. Славин, В. Ходасевич, В. Шкловский, Л. Утесов,

редактор В. Полонский и многие другие.

Составитель сборника вдова писателя. В книгу вошли и ее воспоминания. ВЫСОЦКИЙ В. Поэзия и проза. - 24 п. 3 р. 50 к. 200 000 экз.

Наследие Владимира Высоцкого как поэта и писателя представлено объемно и многообразно. Наряду со стихами и песнями, "Романом о девочках", опубликованном в журнале "Нева", читатель найдет здесь серьезный литературно-критический анализ творчества В. Высоцкого, исследование его феномена.

В книге приводится библиография публикаций произведений В. Высоцкого и литературы о нем. НАБОКОВ В. Другие берега. - 20 п. 3 р. 80 к. 300 000 экз.

Предлагаемый сборник знакомит с Набоковым - изящным мемуаристом и художником слова, с Набоковым - мастером сюжета и великолепным стилистом.

В сборник вошли автобиографический роман "Другие берега", роман "Подвиг", рассказы разных пег. Они были написаны автором на русском языке и изданы при его жизни американскими издательствами.

ПАСПРНАК Б. Доктор Живаго. - 33 п. 6 р. 200 000 экз.

Роман "Доктор Живаго" - итоговое произведение выдающегося поэта и прозаика Бориса Пастернака. Центральная тема романа - судьба интеллигента, художника в революции - разворачивается на фоне драматических переломных событий в жизни народа, всей страны.

ПИЛЬНЯК Б. Повесть непогашенной луны. - 20,6 л. 2 р. 50 к. 200 000 экз.

В сборник избранной прозы Бориса Пильняка вошли наиболее значительные его произведения: "Повесть непогашенной луны", повесть "Заволочье", роман "Волга впадает в Каспийское море".,

'Уильям Меикпис ПККВПИ: Творчество. Воспоминания. Ьнбпмографическне разыскания. - 28,4 л. 1 р. 90 к. 24 000 экз.

Посвящается творчеству известного английского писателя-реалиста XIX в. Уильяма Теккерея {^8^^"1863). Содержит вступительную статью; перечень произведений автора, переведенных на русский язык, литературы о жизни и творчестве писателя, изданной на русском языке за 1847?^986 гг. В приложении - стихотворения, рисунки писателя, воспоминания современников о Теккерее, высказывания русских и советских писателей о его творчестве.

УВАЖАЕМЫЕ ЧН1АТЕПИ1

Журнал "Слово" и издательство "Книжная палата" предлагают ответить на вопросы традиционного конкурса. Напоминаем, что победителей ждут семь призов, на этот раз - семь книг "Популярной библиотеки".,

1. Какая книга была выпущена первой в серии "Популярная библиотека??

2. "Я, как угорелый, пишу большое повествование в прозе, охватывающее годы нашей жизни, от гАусагета до последней войны..." - писал Б. Пастернак в одном из писем о замысле романа "Доктор Живаго". Что стоит за именем собственным "Мусагет"!

3. "Поэзию люблю почти всю", - говорил о своих литературных пристрастиях Владимир Высоцкий. Со многими известными поэтами его связывали дружеские отношения. Кому именно посвятил В. Высоцкий свою "Притчу о Правде и Лжи"?

0993

39

ВОСПОМИНАНИЯ. ОЧЕРКИ. ПИСЬМА.

АРОН СИМАНОВИЧ

РАССКАЗЫВАЕТ СЕКРЕТАРЬ

РАСПУТИНА

Гинцбург подчеркивал, что война принесла значительное ухудшение еврейского вопроса. Создается впечатление, что верховный командующий, Николай Николаевич, желает воспользоваться случаем, чтобы совершенно истребить еврейство. Положение с каждым днем ухудшается. Все еврейство пришло к заключению, что наступило время, когда необходимо выступить энергично против гонителей еврейства. Момент очень удобный, так как в Петербурге существуют прекрасные связи. Эти связи необходимо использовать не только для помощи отдельным евреям, но и для улучшения положения всего еврейского народа. Еврейское общество постановило мобилизовать все свои связи, средства и силы, чтобы добиться равноправия евреев. В средствах недостатка не будет. Евреи постановили за помощь в этом деле пожертвовать огромные суммы. Если я сумел бы провести равноправие евреев, я мог бы сделаться самым богатым человеком в России и, кроме того, мое имя будет занесено в еврейские памятные книги ("пинкес?).

? Ты имеешь прекрасные связи, - говорил Гинцбург, - и бываешь в таких местах, где еще никогда не ступала нога еврея. Бери на помощь Распутина, с которым ты находишься в столь близких и коротких отношениях. Было бы грех не использовать такие обстоятельства. Я пришел к заключению, что Распутин может провести все, что он захочет. Он способен переубедить всех министров. Мы не мажем терпеть, чтобы Николай Николаевич и его сопо-движники в районе военных операций грабили и убивали несчастных евреев и чтобы их по всей России так притесняли. Ты получишь от нас все, что тебе понадобится. Возьмись сейчас за работу и, если ты сделаешься жертвой твоих стараний, то вместе с тобой погибнет весь еврейский народ.

Разговор с Гинцбургом произвел на меня глубокое впечатление. Я обещал ему всецело предаться борьбе за права и интересы моего народа, и мы советовались относительно предпринимаемых шагов. Положение было опасно и требовало сугубой осторожности. Мы признали, что сперва необходимо заполучить на нашу сторону министров, чтобы провести у царя необходимые мероприятия.

Я предложил созвать конференцию еврейских представителей с Распутиным, чтобы они лично могли убедиться во взглядах Распутина на еврейский вопрос. Гинцбург согласился с моим предложением. После этого я навестил Распутина и рассказал ему, что мы все ждем его содействия в борьбе за равноправие евреев. Он дал мне свое полное согласие и также согласился участвовать в конференции с еврейскими представителями. Она состоялась в доме Гинцбурга, и в назначенный час я привез туда Распутина. Там собралось много виднейших представителей еврейства; между ними находились: известный своей благотворительностью барон Гинцбург, присяжный поверенный Слиозберг, Лев Бродский, Герасим Шалит, Самуил Гуревич, директор банка Манд ель, Варшавский, Поляков и др.

Нарочно к участию на конференции не был привлечен ни один адвокат кроме Слиозберга, так как Распутин заявил, что он с адвокатами и социалистами не желает разговаривать. А Слиозбергу сделали исключение, так как Распутин против него ничего не имел. Он его считал хорошим евреем и поэтому на его профессию он не обращал особого внимания.

При появлении Распутина в салоне Гинцбурга ему была устроена очень торжественная встреча. Многие из приветствовавших его плакали.

Распутин был очень тронут встречей. Он очень внимательно выслушал наши жалобы на преследования евреев и обещал сделать все, чтобы еще при своей жизни провести равноправие евреев. К этому он прибавил:

? Вы все должны помогать Симановичу, чтобы он мог подкупить нужных людей. Поступайте, как поступали ваши отцы, которые умели заключать финансовые сделки даже с царями. Что стало с вами! Вы уже теперь не поступаете, как поступали ваши деды. Еврейский вопрос должен быть решен при помощи подкупа или хитрости. Что касается меня, то будьте совершенно спокойны. Я окажу вам всякую помощь.

Эта встреча со всемогущим при царе Распутиным оставила на всех присутствовавших евреев колоссальное впечатление. Они стали верить, что наше начинание должно иметь успех.

После конференции состоялся ужин. Распутин собирался сесть рядом за столом с молодой и красивой женой Гинцбурга. Хозяин дома, который знал славу Распутина как бабника, очень просил меня сесть между его женой и Распутиным. Я исполнил его просьбу и его ревность утихла. Эта небольшая сцена была замечена другими гостями, которые очень смеялись над ней. После встречи с еврейскими представителями Распутин уже не скрывал свое расположение к евреям и охотно исполнял их просьбы. Я старался по возможности использовать его настроение. Он часто жаловался на противодействие, к евреям враждебно настроенных, министров и других влиятельных лиц. В связи с этим он просил меня познакомить его с людьми, которые могли давать ему интересную информацию по еврейскому вопросу.

При этом он мне рассказывал, что в общем царь уж совсем не так враждебно относится к евреям, как это принято думать. Слово "еврей" все же неприятно действует на царскую семью. Неприязнь к евреям прививается в детях императорской семьи уже с малых лет няньками и прочей прислугой. Распутин рассказывал, что министр внутренних дел Маклаков при играх с наследником старался его запугать словами: "Подожди только, тебя заберут жиды!". Из боязни наследник при этих словах даже кричал.

После составления подходящего списка кандидатов в министры Распутин стал все чаще и чаще заговаривать с царем относительно еврейского вопроса, причем царь все же высказывал большую осторожность не столько из-за своего антисемитизма, сколько вследствие других причин.

Я вскоре сам нашел подходящий случай хлопотать перед царем о моих единоплеменниках. Дело касалось следующего: двести еврейских зубных врачей были приговорены к арестантским ротам из-за того, что будто они приобрели свои дипломы врачей, только чтобы обойти закон еврейской оседлости. Все они были честные, спокойные люди и многие из них имели семьи. Я решился ими за-няться. Я пригласил к себе представителей приговоренных врачей и предложил их свести с Распутиным. Когда Распутин явился, все взмолились о его помощи против министра юстиции Щегловито-ва. Он ответил: "Как вам помочь! Щегловитов столь твердолоб, что не выполняет даже царских приказов, если они гласят в пользу евреев. Вы должны поручить дело Симановичу. Он перехитрит ЦДег-ловитова. Подайте прошение".,

Мы решили прошение о помиловании подать в следующее воскресенье. Этот день Распутин собирался провести в Царском Селе, а именно, утром он хотел присутствовать вместе с царской семьей

Продолжение. Начало в ?? 5?6.

ИЗ ПЕРВЫХ УСТ

на обедне, а потом завтракать у Вырубовой. Все шло по программе. На завтрак явился также царь со всей семьей. Он был в отличном расположении духа. Вырубова была посвящена в наш план и хотела нам помочь. После завтрака она сказала царю:

? Симанович также здесь.

Царь вскочил шутливо из-за стола и сказал:

? Он, наверно, хочет меня провести. Он вышел ко мне и спросил:

" Что ты хочешь"

Скрывая мое волнение, я сказал, что имею один бриллиант в сто карат и желаю его продать. Я уже предложил этот бриллиант царице, но она находит его слишком дорогим.

? Я не могу во время войны покупать бриллианты, - ответил он, - ты, наверно, имеешь другое дело. Говори.

В этот момент к нам подошел Распутин. Он слышал последние слова царя.

? Ты угадал, - сказал он ему.

Царь, по-видимому, не имел охоты входить в подробности нашего дела. Он уже предчувствовал, к чему наше дело сводилось.

? Сколько евреев" - спросил он.

? Двести, - ответил Распутин.

? Ну, я уже знал, давайте сюда прошение.

Я передал царю прошение, которое он просмотрел. "- Ах, эти зубодеры! - сказал он. - Но министр юстиции и слышать не хочет об их помиловании.

? Ваше Величество, - возразил я, - что означает: не хочет слышать" Министр не смеет прекословить, когда Ваше Величество приказывает.

Распутин ударил кулаком по столу и вскричал: - Как он смеет не повиноваться при исполнении твоих приказов! Царь, видимо, смутился.

? Ваше Величество, - сказал я. - Осмелился бы предложить следующее. Вы подписываете прошение. После отъезда Вашего Величества я передам прошение Танееву (начальнику царской канцелярии), и он уже распорядится о дальнейшем.

Царь последовал моему совету. Дантисты были помилованы. Они устроили денежный сбор, собрали 800 рублей, и на эти деньги была куплена и поднесена Распутину соболья шуба.

Я же получил еврейский медовый пирог, бутылку красного вина и серебряный еврейский кубок.

Мое возрастающее влияние заставало моих реакционных противников следить за мной. Таким путем они хотели добыть обвинительный материал против меня и установить круг моих знакомств.

Чтобы избежать этой слежки, я не принимал лиц, обращавшихся ко мне по еврейским делам на моей квартире. Я обычно встречал их в одном из учрежденных мною игорных клубов, где мне легче было укрыться от глаз моих шпиков. Очень странно было положение охранной полиции в этом деле. Она также считала нужным за мной следить, но по моему распоряжению одновременно агенты охранной полиции также следили за агентами моих противников. Я должен заметить, что за мою деятельность в пользу евреев я не получил ни копейки денег. Я отклонял гонорар, так как не хотел испортить мою репутацию перед министрами и уменьшить значение моего влияния, а предпочитал зарабатывать другими путями.

НИКОЛАИ НИКОЛАЕВИЧ

За кровавое воскресенье 9-го января 1905 года Николай II получил прозвище "кровавый".,

Он его не заслужил. Он был слабым, бесхарактерным человеком, и вся его жизнь была путаной, без плана. Все зависело от того, кто в данный момент находился около царя и имел на него влияние. Если не было противоположного влияния, царя можно было уговорить к любому делу и направить по любому направлению.

Его действия быки противоречивы, бессмысленны, смешны, и поэтому они имели пагубные последствия. Он казался безучастным и равнодушным. Его безучастие в решающие моменты жизни многих удивляло и отчаивало. Он действовал, как царь, супруг, отец и товарищ, как офицер и христианин не должен был действовать.

Действительным "кровавым Николаем" был верховный главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич. Только немногим известно, что психическое состояние великого князя носило явно патологические признаки (?). Он страдал болезненной жаждой крови.

Рассказывают, что эта его болезнь обнаружилась в первый раз во время русско-турецкой войны, в которой он участвовал молодым офицером.

В мирное время он утолял свою жажду крови на животных. Он не упускал случая убить животное и поэтому был страстным охотником.

Распутин пробовал его лечить, и это послужило поводом их сближения.

Мировая война предоставила Николаю Николаевичу неограниченные возможности к удовлетворению этого страшного влечения.

На полях сражений, в кровавой работе в военно-полевых судах и в жестоких гонениях мирного населения он мог давать полную волю своему болезненному стремлению. Без малейшего признака ответственности он мог себе все позволять. Его власть была неограниченна. Его жертвами были инородцы: евреи, галичане, поляки, немцы. Их обвиняли в шпионстве, дезертирстве и других преступлениях и вследствие этого вешали и расстреливали целыми толпами.

Николай Николаевич меньше интересовался доказательствами виновности, чем страшным возмездием. Своих подчиненных он собственноручно бил до крови, не щадил он даже генералов. Перед последними он изредка должен был извиняться, но за сотни тысяч казненных и убитых евреев он один перед Богом несет полную ответственность.

Когда речь идет о кровавых действиях Николая Николаевича, то нельзя умолчать о той печальной роли, которую при этом играл его сотрудник, начальник генерального штаба, генерал Янушкевич. В противоположность Николаю Николаевичу он был совсем здоровый человек, но по жестокости он даже превосходил его. Самым настойчивым образом он преследовал евреев и в этом отношении имел тайные полномочия великого князя. Положение в особенности ухудшилось с тех пор, как переговоры Янушкевича с евреями по одному делу кончились для Янушкевича неудачей. Дело в следующем: Янушкевич владел заложенным за четыреста тысяч рублей имением. Янушкевич через одного своего родственника обратился ко мне с просьбой узнать, согласятся ли еврейские банки перенять этот долг от Тульского поземельного банка. Я переговорил с банками, но, к сожалению, получил отказ. В результате Янушкевич сделался страстным врагом евреев. Сотни тысяч еврейских жизней лежат на его совести.

В своей борьбе с евреями Янушкевич пользовался поддержкой своего друга, командующего северо-восточным фронтом, генерала Рузского. При отступлении с Карпат Рузским были учинены преследования евреев, по своей жестокости не имевшие примера в прошлом. Действия солдат и казаков не поддаются описанию. Еврейское население там просто истреблялось. Знакомый полковой командир рассказывал мне следующий показательный случай.

Несколько казаков под начальством урядника были посланы на разведку. Маленький отряд вернулся лишь через три дня. Все уже думали, что они попали в плен или перебиты. Урядник доложил, что они все это время были заняты избиением евреев. Он был уверен, что этим он искоренял шпионаж. Случай произошел в Галиции.

Начальник штаба псковского фронта, лично мне известный генерал Бонч-Бруевич рассказывал мне, что, назначенный командующим фронтом, генерал Рузский уверял его, что все евреи шпионы. По его мнению еврейские шпионы являются виновниками всех русских неудач, и это преступление должно быть искуплено уничтожением всего еврейства.

Заведенные генералом Рузским преследования евреев все усиливались. Почти ежедневно я умолял Распутина прекратить деятельность жестокого генерала. Распутин согласился добиться воздействия на Рузского, но последний, узнав об этом, начал интриговать против Распутина. Ему удалось восстановить против Распутина Николая Николаевича. Это случилось еще в то время, когда юго-западным фронтом командовал генерал Рузский. Скоро произошел между Распутиным и Рузским формальный разрыв по следующему поводу.

Одна дама, княгиня Тарханова, ходатайствовала перед Рузским о помиловании евреев, уличенных в неблаговидных поступках при военных поставках. Она предъявила письмо, в котором Распутин также хлопотал об этих евреях. Начальник штаба Рузского пояснил, что Рузский просьбу исполнить не может и очень возмущен, что Распутин осмеливается его беспокоить своими просьбами.

Борьба между Распутиным и Рузским кончилась победой первого. Генерал счел нужным подать в отставку, указав причину: болезненное состояние своего здоровья. Но так как он чувствовал превосходство Распутина над собой, то он решил с ним помириться и с этой целью явился к нему в полной парадной форме и при орденах, но ему была оказана очень холодная встреча.

? "Слушай, генерал! - говорил ему Распутин, - ты - вор. Ты украл у царя ордена. Тебя стоило бы повесить, а не дать обратно твою должность. Я не хочу твоей крови, но как ты осмеливаешься являться ко мне? Ты враг царя!?

Рузский побледнел и удалился.

После этого Распутин обратился к военному следователю, приведшему к нему Рузского, и сказал ему:

"Если ты хоть раз еще ко мне приведешь таких разбойников, то я и тебя перестану принимать".,

Только после смерти Распутина Рузскому посчастливилось опять вернуться на должность командующего псковским фронтом. Он перешел на сторону революционеров и помогал им, когда они заставили царя отказаться от престола.

СТРАДАНИЯ ИНОРОДЦЕВ

Во время войны ко мне обращалось очень много молодых евреев с мольбами освободить их от воинской повинности. Для этого имелось много путей, но я выбирал всегда наиболее удобный для данного случая. Однако часто совершенно отсутствовала какая-нибудь законная возможность и я должен был прибегать к исключительным мерам.

Продолжение следует

АННА ВЫРУБОВА

ЦМШИ СЕЛЕ

МИСТИФИКАЦИЯ?

Литературным мистификациям, как известно, несть числа. Истовые книголюбы, к примеру, прекрасно знают, что в середине 18-го столетия Дж. Макферсон издавал романтические произведения, которые он приписал шотландскому барду Оссиаму, жившему, по преданию, в 3-м веке? Для них не секрет, кто, скажем, скрывался под вымышленным именем испанской актрисы Клары Газуль - создателя ряда популярных пьес, равно как под маской сербского сказителя И. Маглано-вича, выпустившего в свое время сборник "Гузла? (кстати, 11 стихотворений из данного сборника переложил в 1835 году А. С. Пушкин - "Песни западных славян"). Стоит им услышать имена этой испанки или этого серба - они тотчас назовут автора мистификации: Проспер Мериме. Упоминание фамилии некоего Конрада Куяу напомнит истовым книголюбам о недавней скандальной истории с "собственноручными дневниками Адольфа Г ит-лера". А уж о "тайне? Козьмы Пруткова и говорить нечего - она по силам любому школьнику-хорошисту...

К мистификациям относится и "Дневник" фрейлины последней российской императрицы Анны Вырубовой, сочиненный ученым, филологом и историком П. Е. Щеголевым совместно с А. К Толстым. Думается, однако, что для характеристики "Дневника" точнее подходит слово фальсификация. Именно фальсификация, поскольку его авторов заботило не столько создание творческого почерка фрейлины, ее стилистической манеры, сколько сознательное искажение некоторых фактов, нарочитое придание им сенсационности, даже порой скандальности, что достигается отнюдь не просто. Надо умело сместить акценты, придать рассказу определенную тональность, добавить в рисуемую картину желательные штрихи и оттенки. И все это, разумеется, на фоне реальных событий. Словом, цель, которую преследовали создатели лже-"Дневника", была достигнута: "воспоминания? Вырубовой сыграли роль эдакого средства внедрения в легковерные умы читателей неверных представлений о действительном положении дел, подлили воду на мельницу тех, кто желал дискредитации царской семьи, кто пытался предвзято представить дворцовую обстановку последних лет правления Романовых. "Поистине, при чтении "Дневника", - говорится в предисловии, предпосланном его публикации, - временами кажется, что самый воздух дворцовых тайничков и рас-путинского подполья струится по этим листкам, до того эти страницы насыщены безумием, болезненностью и кровью, окрасившими собой все незадачливое царствование последнего самодержца".,

Не станем вдаваться подробно во все детали и анализировать текст "Дневника", возьмем один лишь момент. У читателей, которые с ним ознакомятся, должно создаться ощущение, что Вырубову связывало с Григорием Распутиным нечто такое, о чем в приличном обществе вслух не говорят. Несомненно, превратное представление о взаимоотношениях фрейлины и "старца" - да и о многих других проблемах - рассеялось бы, будь своевременно доступны для широкого читателя не пропущенные через цензурное сито целый ряд свидетельств и документов, в частности, записка В. М. Руднева, товарища прокурора екатеринославского окружного суда, который распоряжением министра юстиции Керенского в марте 1917 года был командирован в Петроград в Чрезвычайную комиссию по расследованию злоупотреблений бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц. Имеется в виду тот самый Руднев, который пять месяцев спустя вынужден был подать рапорт с просьбой отстранить его от участия в следственной работе из-за попыток председателя Комиссии надавить на него и побудить к "явно пристрастным действиям". Медицинские освидетельствования, пишет В. М. Руднев в своей записке, проведенные по распоряжению Следственной комиссии в 1917 году, "установили с полной несомненностью, что г-жа Вырубова девственница". (Как же так, - спросит иной читатель, - ведь фрейлина была замужем? Верно! Однако это уже другая история, и при случае мы о ней, конечно же, расскажем.)

Мало кто знает, что наряду с поддельным "Дневником? Вырубовой, печатавшимся на страницах журнала "Минувшие дни" (приложение к вечернему выпуску ленинградской "Красной газеты", декабрь 1927 г. - март 1928 г.), существуют настоящие мемуары фрейлины, написанные ею в эмиграции и впервые выпущенные отдельным изданием в Париже в 1922 году.

В этом номере мы начинаем впервые знакомить советских читателей с фрагментами воспоминаний Вырубовой из книги ?Фрейлина ее величества", вы-

Государь рассказывал, что великий князь Николай Николаевич постоянно, без ведома государя, вызывал министров в ставку, давая им те или иные приказания, что создавало двоевластие в России. После падения Варшавы государь решил бесповоротно, без всякого давления со стороны Распутина или государыни или моей, стать самому во главе армии; это было единственно его личным непоколебимым желанием и убеждением, что только при этом условии враг будет побежден. "Если бы Вы знали, как мне тяжело не принимать деятельного участия в помощи моей любимой армии", - говорил неоднократно государь. Свидетельствую, так как я переживала с ними все дни до его отъезда в ставку, что императрица Александра Федоровна ничуть не толкала его на этот шаг, как пишет в своей книге М. Жилиард, и что будто из-за сплетней, которые я распространяла о мнимой измене великого князя Николая Николаевича, государь решился взять командование в свои руки. Государь и раньше бы взял командование, если бы не опасение обидеть великого князя Николая Николаевича, как о том он говорил в моем присутствии.

Ясно помню вечер, когда был создан Совет Министров в Царском Селе. Я обедала у их величеств до заседания, которое назначено было на вечер. За обедом государь волновался, говоря, что какие бы доводы ему ни представляли, он останется непреклонным. Уходя, он сказал нам: "Ну, молитесь за меня!? Помню, я сняла образок и дала ему в руки. Время шло, императрица волновалась за государя, и когда пробило 11 часов, а он все еще не возвращался, она, накинув шаль, позвала детей и меня на балкон, идущий вокруг дворца. Через кружевные шторы, в ярко освещенной угловой гостиной были видны фигуры заседающих: один из министров, стоя, говорил. Уже подали чай. когда вошел государь, веселый, кинулся в свое кресло и. протянув нам руки, сказал: "Я был непреклонен, посмотрите, как я вспотел!? Передавая мне образок и смеясь, он продолжал: "Я все время сжимал его в левой руке. Выслушав все длинные, скучные речи министров, я сказал приблизительно так: "Господа! Моя воля непреклонна, я уезжаю в ставку через два дня! Некоторые министры выглядели, как в воду опущенные!?

Государь казался мне иным человеком до отъезда. Еще один разговор предстоял государю - с императрицей-матерью, которая наслышалась за это время всяких сплетен о мнимом немецком шпионаже, о влиянии Распутина и т. д. и, думаю, всем этим басням вполне верила. Около двух часов, по рассказу государя, она уговаривала его отказаться от своего решения. Государь ездил к императрице-матери в Петроград, в Елагинский Дворец, где императрица проводила лето. Государь рассказывал, что разговор происходил в саду: он доказывал, что если будет война продолжаться так, как сейчас, то армии грозит полное поражение. Государь передавал, что разговор с матерью был еще тяжелее, чем с министрами, и что они расстались, не поняв друг друга.

Перед отъездом в армию государь с семьей причастился Св. Таик в Феодоровском соборе; я приходила поздравлять его после обедни, когда они всей семьей пили чай в зеленой гостиной императрицы.

Из ставки государь писал государыне, и она читала мне письмо, где он писал о впечатлениях, вызванных его приездом. Великий князь был сердит, но сдерживался, тогда как окружающие не могли скрыть своего разочарования и злобы: ".,..точно каждый из них намеревался управлять Россией!?

Все, что писалось в иностранной печати, выставляло великого князя Николая Николаевича патриотом, а государя орудием германского влияния. Но как только помазанник божий стал во главе своей армии, счастье вернулось к русскому оружию, и отступление прекратилось.

Один из величайших актов государя во время войны - это запрещение продажи вин по всей России.

В октябре государь вернулся ненадолго в Царское Село и, уезжая, увез с собой наследника Алексея Николаевича. Это был первый случай, что государыня с ним рассталась. Она очень по нему тоскова-

шедшей в 1928 году в латвийском буржуазном издательстве "Ориент". Обращение редакции к мемуарам Вырубовой не случайно. Читатели наверняка обратили внимание на серию уже помещенных в "Слове" материалов: "Рассказывает секретарь Распутина", "Дневник Николая II", "Последние дни Романовых". Добавляя к ним мемуары Вырубовой, мы тем самым хотим связать "прямую речь" непосредственных активных участников одних и тех же событий периода заката самодержавия в единый узел свидетельств очевидцев, дать возможность читателям ознакомиться со "взглядом изнутри", и одновременно наметить подступы к освещению очень важного и сложного периода в истории нашей страны: от Февраля до Октября (так будет называться и рубрика, материалы которой объявлены в нашей Афише).

Но прежде чем приступить к публикации воспоминаний Вырубовой - несколько слов о самой фрейлине и о чуть ли не детективной истории, которую "закрутили" публикаторы фальсифицированного "Дневника", дабы заставить читателей во что бы то ни стало поверить в подлинность "р,уки" Вырубовой.

Анна Александровна Вырубова (1884"после 1929) - дочь потомственного царедворца А. С. Танеева, статс-секретаря и главноуправляющего собственной его величества канцелярией, внучка генерала Толстого, флигель-адъютанта Александра II, правнучка фельдмаршала Кутузова и праправнучка друга Павла I, графа Кутайсова. В 1904 году была назначена городской фрейлиной, а в 1905-м ей было предложено заменить заболевшую свитскую фрейлину, княжну С. И. Джамбакур-Орбелиани. С 1920 года - в эмиграции.

Забота о спасении своих архивов, о сохранении "Дневника", который Вырубова, по свидетельству его публикаторов, вела "в течение ряда лет и особенно интенсивно - в последние предреволюционные годы", превратилась у нее после Февраля 1917-го в идею фикс. В конце концов она приходит к мысли снять копию со своих записок. Пропадет оригинал - останется дубликат. Более того, Вырубова решила перевести свои дневники на французский язык. Дескать, если не удастся переправить рукопись за границу, "на тот берег", и она безвозвратно пропадет, то в России останется текст на иностранном языке, который в случае чего (обыск, к примеру) вряд ли заинтересует красноармейцев. На французский "Дневник" переводила близкая подруга Вырубовой Мария Гагаринская. Язык она знала плохо и потому, мол, в тексте много ляпсусов, грамматических ошибок, забавных русизмов. Работа продвигалась крайне медленно, время не ждало, и Вырубова для быстроты дела отказывается от перевода, решив просто снять с "Дневника" русскую копию (хотя 8 тетрадок из 25 были уже переведены на французский). Переписывать Гагаринской помогали Любовь и Вера Головины. После неудачного перехода границы бывшая фрейлина императрицы была арестована, ей разрешили вернуться в Петроград, где она поселилась на Фурштад-ской, - вместе с матерью, сестрой милосердия Е. Веселовой и старым лакеем Берчиком, прослужившим в семье Танеевых свыше 45 лет. Постоянные обыски и аресты мешали Вырубовой лично руководить изготовлением дубликата "Дневника", и посему, дескать, он получился очень запутанным, составленным в неправильном хронологическом порядке, словом, все в нем оказалось "вперемешку".,

И все же опасениям фрейлины суждено было сбыться. Записи ее погибли. При весьма загадочных обстоятельствах. Настя, сестра горничной Вырубовой, переносила их в кувшине из-под молока (I). Наткнувшись на милиционеров, она до того испугалась, что бросила кувшин в прорубь (!!).

Описав эту историю с массой "правдоподобных" деталей, изобретательности, трагических переплетений выдумки и фактов, публикаторы фальшивого "Дневника" уверяют, что Вырубову нисколько не огорчила утрата оригинала. Ведь дубликат-то, хранившийся у лакея Берчика, не погиб. Кое-что в нем, правда, расплылось - он лежал в сыром месте, - кое-что смылось, кое-что вообще разобрать невозможно. Потому в изданном Щего-левым "Дневнике" постоянно встречаются не только сноски об ошибках, допущенных фрейлиной при написании некоторых имен, о путанице в названиях и датах, но и пропуски текста," мол, восстановить не удалось.

Что и говорить, эффект достоверности с помощью всех этих "мелких хитростей" срабатывает безотказно. Сомнений относительно подлинности "Дневника", его авторства у неискушенного читателя не оставалось. Ему трудно было не поверить в реальность "Дневника? Вырубовой. И он поверил, конечно. И верил не один десяток лет, а многие, возможно, продолжали бы верить и сегодня, не наступи времена откровений и открытий, уничтожения "семи печатей", постепенного исчезновения белых пятен - не только в истории политической, но и литературной. Этой цели служит и наша сегодняшняя публикация фрагментов настоящих воспоминаний Анны Александровны Вырубовой.

А. СЕВЕРОВ

ла, - и Алексей Николаевич ежедневно писал матери большим детским почерком. В 9 часов вечера она ходила наверх в его комнату молиться, - в тот час, когда он ложился спать. Государыня весь день работала в лазарете.

Железная дорога выдала мне за увечье 100.000 рублей. На эти деньги я основала лазарет для солдат-инвалидов, где они обучались всякому ремеслу; начали с 60 человек, а потом расширили на 100. Испытав на опыте, как тяжело быть калекой, я хотела хоть нескольким облегчить их жизнь в будущем. Через год мы выпустили 200 человек мастеровых, сапожников, переплетчиков. Впоследствии, может быть, не раз мои милые инвалиды спасали мне жизнь во время революции, это показывает, что все же есть люди, которые помнят добро.

Невзирая на самоотверженную работу императрицы, продолжали кричать, что государыня и я германские шпионы. В начале войны императрица получила единственное письмо от своего брата, принца Гессенского, где он упрекал государыню в том, что она так мало делает для облегчения участи германских военнопленных. Императрица со слезами на глазах говорила мне об этом. Как могла она что-либо сделать для них" Когда императрица основала комитет для наших военнопленных в Германии, через который они получили массу посылок, то газета "Новое Время" напечатала об этом в таком духе, что можно было подумать, что комитет этот в Зимнем Дворце основан собственно для германских военнопленных. Кто-то доложил об этом графу Ростовцеву, секретарю ее величества, но ему так и не удалось поместить опровержение.

Все, кто носил в это время немецкие фамилии, подозревались в шпионаже. Так, граф Фредерике и Штюрмер, не говорившие по-немецки, выставлялись первыми шпионами; но больше всего страдали балтийские бароны; многих из них без причин отправляли в Сибирь по приказанию великого князя Николая Николаевича, в то время как сыновья их и братья сражались в русской армии. В тяжелую минуту государь мог бы скорее опереться на них, чем на русское дворянство, которое почти все оказалось не на высоте своего долга. Может быть, шпионами были скорее те, кто больше всего кричал об измене и чернил имя русской государыни!

Но армия была еще предана государю. Вспоминаю ясно день, когда государь, как-то раз вернувшись из ставки, вошел сияющий в комнату импе.ратрицы, чтобы показать ей Георгиевский крест, который прислали ему армии южного фронта. Ее величество сама приколола ему крест, и он заставил нас всех к нему приложиться. Он буквально не помнил себя от радости.

Отец мой - единственный из всех министров понял поступок государя и написал государю сочувственное письмо. Государь ему ответил чудным письмом. В этом письме государь изливает свою наболевшую душу, пишет, что далее так продолжаться не может, объясняет, что именно побудило его сделать этот шаг, и заканчивает словами: "управление же делами государства, конечно, оставляю за собою". Подпись гласила: "Глубоко Вас уважающий и любящий Николай".,

В 1918 году, когда я была в третий раз арестована большевиками, при обыске было отобрано с другими бумагами и это историческое письмо.

* - *

Трудно и противно говорить о петроградском обществе, которое, невзирая на войну, веселилось и кутило целыми днями. Рестораны и театры процветали. По рассказу одной французской портнихи, ни в один сезон не заказывалось столько костюмов, как зимой 1915? 1916 годов, и не покупалось такое количество бриллиантов: война как будто не существовала.

Кроме кутежей общество развлекалось новым и весьма интересным занятием, распусканием всевозможных сплетен на императрицу. Типичный случай мне рассказывала моя сестра. К ней утром влетела ее belle soeur г-жа Дерфельден со словами: "Сегодня мы распускаем слухи на заводах, как императрица спаивает государя, и все этому верят". Рассказываю об этом типичном случае, так как дама эта была весьма близка к великокняжескому кругу, который сверг их величества с престола и неожиданно их самих. Говорили, что она присутствовала на ужине в доме Юсуповых в ночь убийства Распутина.

Из Австрии приехала одна из городских фрейлин императрицы, Мария Александровна Васильчикова, которая была другом великого князя Сергея Александровича и его супруги и хорошо знакома с государыней. Васильчикова просила приема у государыни, но так как она приехала из Австрии, которая в данную минуту воевала с Россией, ей в приеме отказали. Приезжала ли она с политической целью или нет, осталось неизвестным, но фрейлинский шифр с нее сняли - выслали ее из Петрограда в ее имение. Клеветники же уверяли, что она была вызвана государыней для переговоров о сепаратном мире с Австрией или Германией.

Дело о Васильчиковой было, между прочим, одним из обвинений, которое и на меня возводила следственная комиссия. Все, что я слыхала о ней, было почерпнуто мной из письма Елизаветы Федоровны к государыне, которое она мне читала. Великая княгиня писала, чтобы государыня ни за что не принимала ?that horrid masha". Вспоминая дружбу великой княгини с ней, которой я была свидетельницей, в детстве, мне стало грустно за нее.

Клевета на государство не только распространялась в обществе, но велась также систематически в армии, в высшем командном составе, а более всего союзом земств и городов.

В этой кампании принимали деятельное участие знаменитые Гучков и Пуришкевич. Так в вихре увеселений и кутежей и при планомерной организованной клевете на помазанников божьих - началась зима 1915"1916 года, темная прелюдия худших времен.

Весной 1916 года здоровье мое еще не вполне окрепло, и меня послали с санитарным поездом, переполненным больными и ранеными солдатами и офицерами, в Крым. Со мной поехали 3 агента секретной полиции - будто бы для охраны, а в сущности с целью шпионажа.

Эта охрана была одним из тех неизбежных зол, которые окружали их величества. Государыня в особенности тяготилась и протестовала против этой "охраны"; она говорила, что государь и она хуже пленников. Каждый шаг их величеств записывался, подслушивались даже разговоры по телефону. Ничто не доставляло их величествам большего удовольствия, как "надуть" полицию; когда удавалось избегнуть слежки, пройти или проехать там, где их не ожидали, они радовались, как школьники.

За свою жизнь они никогда не страшились и за все годы я ни разу не слышала разговора о каких-либо опасениях с их стороны. Как раз во время прогулки с государем в Крыму, "охранник" сорвался с горы и скатился прямо к ногам государя. Нужно было видеть его лицо. Государь остановился и, топнув ногой, крикнул: "Пошел вон!? Несчастный кинулся (5ежать.

Однажды гуляя с императрицей в Петергофе, мы встретили моего отца и императрица долго с ним беседовала. Только что мы отошли, как на него наскочили два "агента" с допросом "по какому делу он смел беспокоить государыню". Когда отец назвал себя, они моментально отскочили - странно было им его не знать...

Итак, я отправилась на юг. Государыня при проливном дожде приехала проводить поезд. Мы ехали до Евпатории 5 суток. Городской голова Дуван дал мне помещение в его даче, окруженной большим садом на самом берегу моря; здесь я прожила около двух месяцев, принимая грязевые ванны. За это время я познакомилась с некоторыми интересными людьми, между прочим, с караимским Гахамом, образованным и очень милым человеком. Он, как и все караимы, был глубоко предан их величествам. Получила известие, что ее величество уехала в ставку, откуда вся царская семья должна была проехать на смотры в Одессу и Севастополь. Государыня телеграммой меня вызвала к себе. Отправилась я туда в автомобиле через степь, цветущую красными маками, по проселочным дорогам. В Севастополь дежурный солдат из-за военного времени не хотел меня пропустить. К счастью, я захватила телеграмму государыни, которую и показала ему. Тогда меня пропустили к царскому поезду. Завтракала с государыней. Государь с детьми вернулся около 6 часов с морского смотра. Ночевала я у друзей и на другой день вернулась в Евпаторию. Их величества обещались приехать вскоре туда же, и, действительно, 16 мая они прибыли на день в Евпаторию.

Встреча в Евпатории была одна из самых красивых. Толпа инородцев, татар, караимов в национальных костюмах; вся площадь перед собором - один сплошной ковер розанов. И все залито южным солнцем. Утро их величества посвятили разъездам по церквам, санаториям и лазаретам, днем же приехали ко мне и оставались до вечера; гуляли по берегу моря, сидели на песке и пили чай на балконе. К чаю местные караимы и татары прислали всевозможные сласти и фрукты. Любопытная толпа, которая все время не расходилась, не дала государю выкупаться в море, чем он был очень недоволен. Наследник выстроил крепость на берегу, которую местные гимназисты обнесли после забором и оберегали как святыню. Обедала я в поезде у их величеств и проехала с ними несколько станций.

В конце июня я вернулась в Царское Село. Лето было очень жаркое; но государыня продолжала свою неутомимую деятельность. В лазарете, к сожалению, слишком привыкли к частому посещению государыни; некоторые офицеры в ее присутствии стали себя держать развязно. Ее величество этого не замечала; когда я несколько раз просила ее ездить туда реже и лучше посещать учреждения в столице, государыня сердилась.

Атмосфера в городе сгущалась, слухи и клевета на государыню стали принимать чудовищные размеры, но их величества, и в особенности государь, продолжали не придавать им никакого значения и относились к этим слухам с полным презрением, не замечая грозящей опасности. Я сознавала, что все, что говорилось против меня, против Распутина или министров, говорилось против их величеств, но молчала. Родители мои тоже понимали, насколько серьезно было положение; моя бедная мать получила два дерзких письма, одно от княгини Голицыной, "belle soeur? Родзянко, - второе от г-жи Тимашевой. Первая писала, что она и на улице стыдится показаться с моей матерью, чтобы люди не подумали, что она принадлежит к "немецкому шпионажу". Родители мои в то время жили в Терио-ках, и я их изредка навещала.

Единственно, где я забывалась, - это в моем лазарете, который был переполнен. Купили клочок земли и стали сооружать деревянные бараки. Многие жертвовали мне деньги на это доброе дело, но и здесь злоба и зависть не оставляли меня; люди думали, вероятно, что их величества дают мне огромные суммы на лазарет. Лично государь мне пожертвовал 20.000. Ее величество денег не жертвовала, а подарила церковную утварь в походную церковь. Меня мучили всевозможными просьбами, с раннего утра до поздней ночи. И все говорили в один голос: "Ваше одно слово все устроит". Я никого не гнала вон, но положение мое было очень трудное. Если я за кого просила то или иное должностное лицо, то лишь потому, что именно я прошу - скорее отказывали; а убедить в этом бедноту было так же трудно, как уверить ее в том, что у меня нет денег.

Как-то придя ко мне, одна дама стала требовать, чтобы я содействовала назначению ее мужа губернатором. Когда я начала убеждать ее, что не могу ничего сделать, она раскричалась на меня и грозила мне отомстить...

Как часто я видела в глазах придворных и разных высоких лиц злобу и недоброжелательность. Все эти взгляды я всегда замечала и сознавала, что иначе не может быть после пущенной травли и клеветы, чернившей через меня государыню. Посидев в тюрьмах и часто голодая и нуждаясь, я каюсь ежечасно, что мало думала о страдании и горе других, - особенно же заключенных: им и калекам хотела бы посвятить жизнь, если господь приведет когда-либо вернуться на родину.

В жаркие летние дни государыня иногда ездила кататься в Павловск. Она заезжала за мной в коляске; за нами в четырехместном экипаже ехали великие княжны. Они выходили из экипажей в отдаленной части Павловского парка и гуляли по лужайкам, собирая полевые цветы. Однажды мы ехали в Павловск по дороге к "белой березе". Правил любимый их величествами кучер Коньков. Вдруг один из великолепнейших вороных рысаков захрипел, повалился на бок и тут же околел. Вторая лошадь испугалась и стала биться. Императрица вскочила, бледная, и помогла мне выйти. Мы вернулись в экипаже детей. На меня этот случай произвел тяжелое впечатление. Конюшенное начальство приходило потом извиняться.

В лазаретах в Царском Селе устраивали для раненых всевозможные развлечения и концерты, в которых принимали участие лучшие певцы, рассказчики и т. д.

В августе из Крыма приехал Гахам караимский. Он представлялся государыне и несколько раз побывал у наследника, который слушал с восторгом легенды и сказки, которые Гахам ему рассказывал. Га-хам первый умолял обратить внимание на деятельность сэра Бьюкэ-нена и на заговор, который готовился в стенах посольства с ведома и согласия сэра Бьюкэнена. Гахам раньше служил по Министерству иностранных дел в Персии и был знаком с политикой англичан. Но государыня отвечала, что это сказки, так как Бьюкэнен был полномочный посол короля английского, ее двоюродного брата и нашего союзника. В ужасе она оборвала разговор.

Через несколько дней мы уехали в ставку навестить государя. Вероятно, все эти именитые иностранцы, проживавшие в ставке, одинаково работали с сэром Бьюкэненом. Их было множество: генерал Вильям со штабом от Англии, генерал Жанен от Франции, генерал Риккель - бельгиец, а также итальянские, сербские, японские генералы и офицеры. Как-то раз после завтрака все они и наши генералы и офицеры штаба толпились в саду, пока их величества совершали "сербль", разговаривая с приглашенными. Сзади меня иностранные офицеры, громко разговаривая, обзывали государыню обидными словами и во всеуслышанье делали замечания: "Вот она снова приехала к мужу передать последние приказания Распутина". "Свита, - говорил другой, - ненавидит, когда она приезжает; ее приезд обозначает перемену в правительстве", и т. д. Я отошла, мне стало почти дурно. Но императрица не верила и приходила в раздражение, когда я ей повторяла слышанное.

Великие князья и чины штаба приглашались к завтраку, но великие князья часто "заболевали" и к завтраку не появлялись во время приезда ее величества; "заболевал" также генерал Алексеев. Государь не хотел замечать их отсутствия. Государыня же мучилась, не зная, что предпринять. При всем ее уме и недоверчивости, императрица, к моему изумлению, не сознавала, какой нежеланной гостьей она была в ставке. Ехала она, только окрыленная любовью к мужу, считая дни до их свидания. Я лично угадывала разные оскорбления и во взглядах, и в "любезных" пожатиях руки и понимала,

что злоба эта направлена через меня на государыню.

Вскоре их величества узнали, что генерал Алексеев, талантливый офицер и помощник государя, состоял в переписке с предателем Гучковым. Когда государь его спросил, он ответил, что это неправда. Чтобы дать понятие, как безудержно в высшем командном составе плелась клевета на государыню, расскажу следующий случай.

Генерал Алексеев вызвал генерала Иванова, главнокомандующего армиями южного фронта, и заявил ему, что, к сожалению, он уволен с поста главнокомандующего по приказанию государыни, Распутина и Вырубовой. Генерал Иванов не поверил генералу Алексееву. Он ответил ему: "Личность государыни императрицы священна для меня - другие же фамилии я не знаю!? Алексеев оскорбился недоверием к нему генерала Иванова и пожаловался на него государю, который его стал не замечать. Генерал Иванов, рассказывая мне об этом, плакал; слезы текли по его седой бороде. Государь, думаю, гневался на Алексеева, но в такое серьезное время, вероятно, не знал, кем его заменить, так как считал его талантливейшим генералом. Впоследствии государь изменил свое обращение с генералом Ивановым и был к нему ласков.

В ставке государыня с детьми и свитой жила в поезде. В час дня за нами приезжали моторы, и мы отправлялись в губернаторский дом к завтраку. Два казака конвоя стояли внизу, наверх вела крутая лестница; первая комната была зала, где ожидали выхода их величеств. Большая столовая с темными обоями. Из залы шла дверь в темный кабинет и спальню с двумя походными кроватями государя и наследника. Летом завтракали в саду в палатке. Сад был расположен на высоком берегу Днепра, откуда открывался чудный вид на реку и окрестности Могилева. Мы радовались, смотря на Алексея Николаевича. Любо было видеть, как он вырос, возмужал и окреп; он выглядел юношей, сидя около отца за завтраком; пропала и его застенчивость; он болтал и шалил. Особенным его другом стал старик бельгиец генерал Риккель.

Каждый день после завтрака наши горничные привозили нам из поезда платья, и мы переодевались в каком-нибудь углу для прогулки. Государь уходил гулять со свитой. Императрица оставалась в лесу с Алексеем Николаевичем, сидя на траве. Она часто разговаривала с проходившими и проезжавшими крестьянами и их детьми. Народ казался мне там несчастным. Бедно одетые и приниженные, когда они узнавали, кто с ними говорит, они становились на колени и целовали руки и платье государыни; казалось, что крестьяне, несмотря на ужасы войны, оставались верными своему царю. Окружающая же свита и приближенные жили своими эгоистичными интересами, интригами и кознями, которые они строили друг против друга.

После прогулки и чая в губернаторском доме государыня возвращалась к себе в поезд. Сюда к обеду приезжали государь и Алексей Николаевич; фрейлина и я обыкновенно обедали с августейшей семьей.

Среди неправды, интриг и злобы было, однако, и в Могилеве одно светлое'местечко, куда я приносила свою больную душу и слезы. То был братский монастырь. Там находилась чудотворная икона Могилевской Божьей Матери... Я каждый день урывала минутку, чтобы съездить приложиться к иконе. Услышав об иконе, государыня также ездила раза два в монастырь. Был и государь, но в нашем отсутствии. В одну из самых тяжелых минут душевной муки, когда мне казалась близка неминуемая катастрофа, помню, я отвезла Божьей Матери мои бриллиантовые серьги. По странному стечению обстоятельств, единственной маленькой иконой, которую мне разрешили иметь в крепости, была икона Божьей Матери Могилевской," отобрав все остальные, солдаты швырнули мне ее на колени... И первое приветствие по освобождении из Петропавловской крепости была та же икона, присланная из Могилева монахами, вероятно, узнавшими о мх>ем заключении,

В последний раз, когда мы ездили в ставку, в одно время с нами приехала туда княгиня Палей с детьми, чтобы навестить великого князя Павла Александровича. Она приехала из Киева, где жила императрица-мать и великие князья Александр Михайлович и Николай Михайлович. Я два раза была у них, один раз одна, второй раз с их величествами и детьми. Мне было тяжело слышать их разговор, так как они приехали начиненные сплетнями и слухами и не верили моим опровержениям. Вторым событием был приезд в ставку Родзянко, который требовал удаления Протопопова. Редко кого государь "не любил", но он "не любил" Родзянку, принял его холодно и не пригласил к завтраку. Но зато Родзянко чествовали в штабе! Видела государя вечером. Он выглядел бледным и за чаем почти не говорил. Прощаясь со мной, он сказал: "Родзянко has worried me awfully. I feel his motives are quite false". Затем рассказал, что Родзянко уверял его, что Протопопов будто бы сумасшедший!.. "Вероятно, с тех пор, как я назначил его министром", - усмехнулся государь. Выходя из двери вагона, он еще обернулся к нам, сказав: "Все эти господа воображают, что помогают мне, а на самом деле только между собой грызутся; дали бы мне окончить войну".,.. и, вздохнув, государь прошел к ожидавшему его автомобилю.

На душе становилось все тяжелее и тяжелее; генерал Воейков жаловался, что великие князья заказывают себе поезда иногда за час до отъезда государя, не считаясь с ним, и если генерал отказывал, то строили против него всякие козни и интриги.

В последний раз мы были в ставке в ноябре 1916 г. Его величество уезжал с нами, а также его многочисленная свита и великий князь

Дмитрий Павлович. Последний сидел на кушетке, где лежала государыня, и рассказывал ей всевозможные анекдоты; дети и я работали тут же, смежная дверь в отделение государя была открыта, и он занимался за письменным столом. Изредка он подходил к дверям с папироской в руках и, оглядывая нас своим спокойным взглядом, вдруг от души начинал смеяться какой-нибудь шутке великого князя Дмитрия Павловича. Вспоминая это путешествие, я после думала: неужели тот же великий князь Дмитрий Павлович через три недели мог так сильно опечалить и оскорбить их величества".,.

Вскоре как-то раз, придя днем к государыне, я застала ее в горьких слезах. На коленях у нее лежало только что полученное письмо из ставки. Я узнала от нее, что государь прислал ей письмо великого князя Николая Михайловича, которое тот принес самолично и положил ему на стол. Письмо содержало низкие, несправедливые обвинения на государыню и кончалось угрозами, что если она не изменится, то начнутся покушения. "Но что я сделала?!" - говорила государыня, закрывая лицо руками. По рассказу одного из флигель-адъютантов и в ставке знали цель приезда великого князя Николая Михайловича и потому были немало удивлены, когда увидели его приглашенным к завтраку.

Государь любил государыню больше своей жизни. Объясняю себе подобное поведение только тем, что все мысли государя были поглощены войной.

Помню, как в это время он несколько раз упоминал о будущих переменах конституционного характера. Повторяю, сердце и душа государя были на войне; к внутренней политике, может быть, в то время он относился слишком легко. После каждого разговора он всегда повторял: "Выгоним немца, тогда примусь за внутренние дела!? Я знаю, что государь все хотел дать, что требовали, но - после победоносного конца войны. "Почему, - говорил он много, много раз и в ставке и в Царском Селе, - не хотят понять, что нельзя проводить внутренние государственные реформы, пока враг на русской земле? Сперва надо выгнать врага!? Казалось, и государыня находила, что в минуту войны не стоило заниматься "мелочами", как она выражалась.

Раз вечером она показала мне дерзкое письмо княгини Василь-чиковой, но только сказала: "That is not all clever, or well brought up on her part, - и смеясь, добавила, - at least she could have written on a proper piece of paper, as on writes to a Sovereign*.

Письмо было написано на двух листочках из блокнота. Государь побелел от гнева. Сразу приказал вызвать графа Фредерикса. К нему было страшно подойти. Третье подобное дерзкое письмо написал ей первый чин двора, некто Балашев, чуть ли не на десяти страницах. У государыни тряслись руки, пока она читала. Видя ее душевную скорбь, в сотый раз спрашивала себя: что случилось с петроградским обществом? Заболели ли они все душевно, или заразились какой-то эпидемией, свирепствующей в военное время. Трудно разобрать, но факт тот: все были в ненормально возбужденном состоянии.

В декабре 19.16 года ее величество, чтобы отдохнуть душою, поехала на день в Новгород с двумя великими княжнами и маленькой свитой, где посетила лазареты, монастыри, и слушала обедню в Софийском соборе. До отъезда государыня посетила Юрьевский и Десятинный монастыри. В последнем она зашла к старице Марии Михайловне, в ее крошечную келью, где в тяжелых веригах на железной кровати лежала много лет старушка. Когда государыня вошла, старица протянула к ней свои высохшие руки и произнесла: "Вот идет мученица - царица Александра!? Обняла ее и благословила. Через несколько дней старица почила.

* * *

Через два дня после нашего возвращения из Новгорода, именно 17 декабря, началась "бескровная революция" убийством Распутина. 1.6 декабря днем государыня послала меня к Григорию Ефимовичу отвезти ему икону, привезенную ею из Новгорода. Я не особенно любила ездить на его квартиру, зная, что моя поездка будет лишний раз фальшиво истолкована клеветниками.

Я оставалась минут 15, слышала от него, что он собирается поздно вечером ехать к Феликсу Юсупову, знакомиться с его женой Ириной Александровной. Хотя я знала, что Распутин часто видался с Феликсом Юсуповым, однако мне показалось странным, что он едет к ним так поздно, но он ответил мне, что Феликс не хочет, чтобы об этом узнали его родители. Когда я уезжала, Григорий Ефимович сказал мне странную фразу: "Что еще тебе нужно от меня, ты уже все получила..."

Я рассказала государыне, что Распутин собирается к Юсуповым знакомиться с Ириной Александровной. "Должно быть какая-нибудь ошибка, - ответила государыня, - так как Ирина в Крыму и родителей Юсуповых нет в городе".,

Продолжение следует 75

РЕДКАЯ КНИГА

Александра Львовна ТОЛСТАЯ (1884"1979), младшая дочь создателя "Войны и мира", одна из деятельных помощников отца, была рядом с ним на протяжении долгого времени. Лев Николаевич, чьи отношения с семьей были очень сложными, Саше доверял бесконечно. Достаточно сказать, что только она заранее знала о его решении уйти из Ясной Поляны, помогала собираться в дорогу. В пути, не доехав еще до последнего своего, случайного пристанища в Астапове, именно ей написал он с дороги, посвящая в дальнейшие планы. В 1910 году Л. Н. Толстой сделал Александру Львовну официальной наследницей своей литературной сокровищницы. По завещанию, после смерти все его сочинения переходили в ее полную собственность. При этом, впрочем, была меж ними (и старшей сестрой Татьяной Львовной) договоренность: получив формально эти юридические права, Александра (а в случае ее смерти - Таня) сделает все, чтобы творения отца стали всенародным достоянием, а не частной архивной коллекцией.

Александра Львовна при жизни Толстого, как и мать, и сестра, не раз, помогая отцу, переписывала набело его произведения. О своих сочинениях в то время не помышляла. Потребность высказаться, вспомнить возникла позже. Она не вела, подобно Татьяне Львовне, дневниковых записей в течение более полувека ("Дневник", "Друзья и гости Ясной Поляны"); она не стремилась в своих описаниях к исключительной исторической объективности, подобно Сергею Львовичу ("Очерки былого"); она, хотя и находилась в яснополянской трагедии во враждующих лагерях со Львом Львовичем ("В Ясной Поляне. Правда о моем отце и его жизни") и отдала дань субъективным оценкам в своей работе "Отец", вышедшей в Нью-Йорке в 19S3 году, другую книгу - "Проблески во тьме" - писала как вещь глубоко личную, оригинальную, ничем не похожую на воспоминания остальных членов семьи великого писателя, бравшихся за перо.

И еще одно - до конца оставалась Александра Львовна верна светлой памяти отца и долгу перед его величием: сначала в Советской России, потом - за рубежом. В 20-е годы, после отъезда сестры Тани за границу, была она "заведующей Опытно-показательной станцией", директором Музея-усадьбы в Ясной Поляне. И, кроме того, - ходоком и просителем по многочисленным скорбным делам, а не только инициатором мероприятий по линии культурно-просветительской работы. Для многих служила она примером мужества, была носителем милосердия, борцом за правду. Отцовское "не могу молчать" перешло у нее в кредо всей жизни - "не могу лгать". И никогда, даже в самые трудные годы, не теряла она веры в будущее России, пыталась найти в людях человеческое, защитить духовное.

В 1929 году Александра Львовна покинула родину, эмигрировала в США. Написала за свою жизнь немного. Но это редкие страницы нашей мемуарной литературы, ибо изложенное - не только часть истории культуры Отечества, но и неоценимый вклад в свод знаний о том, что мы и кто мы есть, откуда пошли.

Книга очерков "Проблески во тьме", значительную часть которых мы предлагаем вниманию читателей журнала "Слово", вышла в 1965 году. Это летопись, шедшая от сердца. Но без надрыва - повествование искреннее, незамутненное, в чем-то даже наивное. Это взгляд человека - сквозь неоднозначные и бурные, первородные революционные процессы - на многие проблемы нового, не известного дотоле общежития. И есть еще в книге одна подкупающая отличительная черта: она не мешает размышлять вместе с автором над глобальными проблемами и бытовыми мелочами текущей действительности и ушедшего прошлого. Вступительное слово и публикация Ю. КРАСИКОВА

АЛЕКСАНДРА ТОЛСТАЯ

ПРОБЛЕСКИ ВО ТЬМЕ

"СУДЬБЕ ВОПРЕКИ?

? Почему бы нам не начать издавать Толстого" - спросил меня раз приехавший из Петербурга писатель. - Неужели вы никогда об этом не думали"

? Ну, конечно, думала, - отвечала я, - но нельзя же издавать сейчас, когда все разрушается...

? Именно сейчас, в 1918 году, - сказал он со спокойной уверенностью, - судьбе вопреки. Разве нельзя начать хотя бы редакционную работу?

? Из этого ничего не выйдет.

Но мысль запала. И, чем больше я думала, тем возможнее и заманчивее казалось это дело.

Полные собрания сочинений, печатавшиеся до сего времени матерью, Сытиным и другими, были далеко не полными. Некоторые произведения, как например "Воскресение", были искажены цензурой, религиозно-философские статьи запрещены совсем, дневники и письма напечатаны лишь частично.

Друзья, с которыми я советовалась об организации этого дела, отнеслись к нему сочувственно. Мысль о созидательной, творческой работе во время всеобщего разрушения их увлекала. Особенно горячее сочувствие я встретила в Петербурге. Анатолий Федорович Кони, академики Алексей Александрович Шахматов, Всеволод Измаилович Срезневский, писатель Александр Модестович Хирьяков, толстовец-финн и другие - все приняли горячее участие в организации, которой мы дали название: Общество изучения и распространения творений Л. Н. Толстого (позднее оно было перерегистрировано в Кооперативное Товарищество).

В Петербурге мы собирались большей частью на квартире у моряка-толстовца. Несмотря на скромное положение редактора какого-то морского журнала, у него на Васильевском острове была прекрасная квартира, похожая на кают-компанию, со множеством картин с морскими видами по стенам. В царские времена этот толстовец-финн издавал отцовские запрещенные статьи, сидел за них в тюрьме, ввозил их контрабандой на своей яхте из Финляндии.

Для начала работ надо было достать денег. От сумм, вырученных от издания посмертных произведений отца и истраченных, согласно его воле, на покупку яснополянской земли для крестьян, осталось около 20 ООО. С помощью книгоиздательства "Задруга" нам удалось выцарапать из банка эти деньги.

Позднее книгоиздательство "Задруга" согласилось взять на себя издание первого полного собрания сочинений Толстого и оплачивать нашу редакционную работу. К "Задруге" присоединились московская "Кооперация" и некоторые другие центральные кооперативные организации.

Первым нашим руководителем по работам в Румянцев-ском музее, где хранились все рукописи отца до 1880 года, был Тихон Иванович Полнер, позднее его заменил проф. Ал. Евг. Грузинский. В. И. Срезневский приезжал в Москву периодически. В одной из больших зал музея, где мы меньше всего мешали стуком машинок, нам поставили несколько столов. Музей не отапливался. Трубы лопались, как и везде. Мы работали в шубах, валенках, вязаных перчатках, изредка согреваясь гимнастическими упражнениями.

Стужа в нетопленном, каменном здании, с насквозь промерзшими стенами, куда не проникает солнце, где приходилось часами сидеть неподвижно, - хуже, чем на дворе. Согреться невозможно. Сначала остывали ноги, постепенно леденящий холод проникал глубже, казалось, насквозь промерзало все нутро, начиналась дрожь.. Мы запахивали шубы, старались не двигаться, но дрожь усиливалась, стучали зубы.

Неизданная комедия "Зараженное семейство", начало повести "Как гибнет любовь", дневники, письма, варианты "Детства", бесконечные варианты "Войны и мира" были уложены в двенадцати желтеньких ящиках, набитых так, что, когда вынималась рукопись, запихнуть ее обратно было почти невозможно. Мать любила рассказывать, как один из братьев убирал кладовую и выбросил в канаву вместе со всяким хламом груду бумаг. "Хорошо, что я заметила, - заключала она свой рассказ, - я глазам своим не поверила, когда увидела, что это рукописи "Войны и мира". Кабы не я, все рукописи погибли бы".,

Забывая холод и голод, мы читали новые сцены, характеристики героев "Войны и мира", и бывало иногда непонятно и обидно, зачем отец выбросил те или иные страницы.

Мы радовались, как дети, когда удавалось разобрать трудные слова, хвастались друг перед другом. Машинистки состязались в количестве напечатанных листов.

Брат Сергей и я проверяли дневники. Сначала он следил по тексту, затем я. Мы привыкли к почерку отца, но все же нам приходилось прочитывать одно и то же бесконечное число раз, находя все новые и новые ошибки. Мы особенно торжествовали, когда находили такие ошибки, как вместо Банкет Платона, как было напечатано в дневниках издания Черткова, оказался Бином Ньютона.

Работа увлекла решительно всех. Среди нас были знатоки иностранных языков. Они выправляли французский текст переписки отца с тетенькой Татьяной Андреевной. Это были дамы гладкопричесанные, в стареньких, когда-то очень дорогих шубах.

Моряк-толстовец, хороший фотограф, работал в другом помещении, снимал неизданные произведения отца. В то время нам мерещились новые бои с большевиками на улицах Москвы, разрушение, гибель рукописей. Мы переписывали, фотографировали и держали копии в разных местах. Одна из копий неизданных произведений была даже послана в университет "Станфорд" в Америку.

К двенадцати часам, когда дрожь во всем теле делалась совершенно невыносимой, звали пить чай. Каждый из нас брал с собой свою посуду, принесенную из дома, завтрак, и мы все шли вниз в подвальный этаж. Откуда-то приносились громадные чайники с кипятком.

Профессора, ученые, исхудавшие музейные работницы, сняв перчатки, грели руки о дымящиеся кружки. Бережно, стараясь не расплескать, они несли драгоценную мутную жидкость, напиток из сухой моркови и земляничного листа, который мы называли чаем, каждый разворачивал свой пакетик с завтраком: кусочек пайкового хлеба, две картошки, сухую воблу.

" Морковь чрезвычайно питательна, - говорил один из ученых, разворачивая газетную бумагу, из которой показывались две темные вареные "каротели", - она вполне может заменить хлеб...

? Да, но ее тоже не всегда можно достать. Вы знаете, моя жена делает замечательные лепешки, она в ржаную муку прибавляет картофельные очистки и, когда может, - яблоко.

Я старалась не замечать этих голодных глаз, дрожащих, жадных рук...

Чай горячий, обжигает горло, но стараешься поглотить его как можно больше. Две, три большие кружки. С завистью мы косились на одного из профессоров, у него черный хлеб переложен тоненькими кусочками прозрачного копченого сала. Сахара почти ни у кого нет. Охотно предлагают друг другу сахарин.

Я приношу себе большей частью тоненький кусочек хлеба и воблу. Она твердая, ее надо долго жевать, и потому на время исчезает чувство голода, а главное, после соленого можно влить в себя большее количество чая.

Но вот мы, разогретые, веселые, снова садимся за рукописи. В глазах рябит от косого, неразборчивого почерка. В самых ранних рукописях он мельче и буквы круглее. Мы погружаемся в рукописи. Еще три с половиной часа холода, а остывание наступает скорее, чем утром.

Эти несколько лет, которые мы проработали в Румянцев-ском музее, были для меня самыми яркими и, пожалуй, счастливыми в мрачные, безотрадные дни революции. Проделанная нами работа давала большое внутреннее удовлетворение. За эти годы были разобраны, каталогизированы, переписаны, сверены с текстом и частью сфотографированы рукописи, хранящиеся в Румянцевском музее. Многие произведения были проредактированы и подготовлены к печати.

В 1923 году книгоиздательство "Задруга", преследовавшееся много лет, было окончательно разгромлено большевиками. Это было началом уничтожения всех кооперативных писательских организаций. Денег на редакционные работы взять было неоткуда. После долгих колебаний мы наконец согласились соединиться с В. Г. Чертковым и нашу совместную работу предложить для напечатания Госиздату.

В. Г. Чертков в то время сорганизовал вокруг себя редакционную группу, состоящую большей частью из толстовцев, работавших над редактированием произведений, написанных отцом после 1880 года.

К 1928 году - столетию со дня рождения отца - должно было выйти первое полное собрание сочинений Толстого в 90 томах. Но с момента перехода нашего дела к государству я перестала им интересоваться. Издание Толстого было одним из тех многочисленных дел, которые громко рекламируются, но в сущности не делаются большевиками. С одной стороны, большевики запрещали народным библиотекам и школам держать книги Толстого; религиозно-философские статьи и "Круг чтения" сделались библиографической редкостью, - с другой, большевики взялись издавать 90-томное собрание сочинений Толстого, которое в конце концов за шесть лет свелось к выпуску в количестве 1000 экземпляров нескольких томов.

И кто же может купить это полное собрание, стоящее около 300 рублей" Иностранцы" Сами большевики" Разумеется, ни рабочий, ни крестьянин, ни голодающий интеллигент. Поэтому с точки зрения распространения идей Толстого издание это не имело бы никакого значения.

Но приведение в порядок рукописей отца, редакционная работа, проделанная небольшой кучкой людей в столь тяжких условиях, является одним из тех подвигов русской интеллигенции, которые "судьбе вопреки" совершались и совершаются в настоящее время в России оставшимися в живых русскими людьми.

"БАТЮШКА-БЛАГОДЕТЕЛЬ?

Мужики разгромили Малое Пирогово, где жил князь Оболенский*, и он с женой и детьми приехал в Ясную Поляну.

Сестра Таня уступила ему низ своего дома-флигеля, а сама переехала наверх. В большом доме жили две старушки: мама и тетенька Татьяна Андреевна. Тихо было здесь и мертво. Иногда только, когда из флигеля прибегала маленькая Танечка, оживал старый дом, просыпалась бабушка, часто дремавшая теперь в кресле-качалке. Куда девалась ее прежняя энергия, работоспособность" Ее мало что интересовало. Читать, писать ей было трудно, глаза плохи стали. Тетенька писала мемуары, иногда пела, и от ее дребезжавшего и пресекающегося, но все еще прекрасного и звонкого голоса делалось еще тоскливее

Приблизительно в это время появился и "благодетель". Он был писатель, приезжал к отцу и раньше и всегда привозил с собой новые изобретения. В Крыму в 1900 г. когда только что появились автомобили, он приехал к нам в Гаспру, к ужасу матери усадил отца в автомобиль и укатил с ним куда-то. Позднее он привез в Ясную Поляну граммофон и, несмотря на протесты отца, оставил его в подарок семье. Ходил он согнувшись, точно стеснялся своего роста, и казалось, что его худое тело вот-вот сложится пополам. Должно быть, лицо у него было правильное, может быть, красивое, смуглое, с правильными чертами; но поражало не это, а выражение слащавости.

В 1918 году в Туле создалось общество "Ясная Поляна". Писатель был избран председателем этого общества, поселился в Ясной Поляне в бывшем кабинете отца, в большом доме и стал хозяйничать.

Основание общества "Ясная Поляна" в момент общей разрухи, когда еще не вполне прошла волна усадебных погромов, несомненно, имело большое значение. Местные большевики, не освоившиеся с властью, может быть, даже и не поверившие еще в свое могущество, действовали осмотрительно и осторожно, а то, что какое-то официальное объединение заботилось о Ясной Поляне, было очень важно. В 1919 году, когда Деникин был уже недалеко от Тулы, общество "Ясная Поляна" совершенно серьезно обсуждало вопрос о том, что Красная и Белая армии должны сговориться, чтобы бои происходили вне зоны Ясной Поляны.

? Общество "Ясная Поляна" состояло из чрезвычайно порядочных людей, но вскоре оказалось, что под прикрытием общества председатель действовал самостоятельно, члены общества пробовали протестовать, но напрасно. Он говорил так ласково и сладко, таким таинственным туманом окутывал свои начинания, что члены правления молчали в бессильном недоумении. Мысль построить в Ясной Поляне школу - памятник Толстому - впервые зародилась в обществе. Таинственно появился откуда-то лес для школы и лежал несколько месяцев под дождем. Председатель выбрал место для постройки, произошла торжественная закладка фундамента, но прекрасный сосновый лес исчез куда-то так же таинственно, как появился, и писатель теперь все внимание устремил на постройку шоссе. Работали землекопы, подвозили шлак с завода Косой горы. Он отдавал приказания служащим, приказывал запрягать и отпрягать лошадей.

В те редкие приезды, когда мне удавалось навестить Ясную Поляну, я бывала не раз поражена странностью той роли, не то спасителя Ясной Поляны и ее обитателей, не то управляющего, которую взял на себя председатель общества. Он вечно что-то раздавал полуголодному и раздетому населению: кусочки мыла, шоколада, и вид у него был такой, точно он благодетельствовал их по гроб жизни. Со свойственной ему ловкостью, именем Толстого он выпрашивал у правительства всевозможные продукты и вместо того, чтобы передавать их на склад Ясной Поляны для правильного распределения, разыгрывал из себя благодетеля и распоряжался ими сам, пользуясь этим для того, чтобы постоянно захватывать все большую и большую власть над жителями Ясной Поляны, не могущими достать ни предметов первой необходимости, ни питания.

Тетенька шутя прозвала писателя "батюшкой-благодетелем". Это прозвище так и осталось за ним навсегда.

Не знаю кому: обществу "Ясная Поляна", писателю или сестре Тане пришла в голову мысль об организации в Ясной Поляне советского хозяйства, но, когда я была в Москве, ко мне приехал Коля Оболенский и спросил, не имею ли я чего-либо против его назначения заведующим.

Я откровенно сказала ему, что считаю его непригодным для этого дела. Он возразил мне, что все остальные члены его семьи, даже мама, не возражают. Я поняла, что мой протест не имел никакого значения и действительно, Комиссариат земледелия вскоре назначил его заведующим имением.

Оболенский пропал бы без писателя, и, хотя писатель его в грош не ставил, они поладили.

Власть писателя особенно возросла после того, как, заручившись мандатами, он съездил на Украину за хлебом.

В 1918"1919 годах хлеб в наших местах не родился и крестьяне голодали. Пекли хлеб с зелеными яблоками, с желудями. Желудей в те годы родилось видимо-невидимо. Крестьяне мешками таскали их домой, мололи муку, пекли хлеб. Хлеб выходил невкусный, и у всего населения зубы от желудевой муки были черные, точно выкрашенные. Улыбнется красивая девушка, а зубы черные, смоляные, даже жутко.

Вернулся писатель с вагонами белой муки, крупами, сахаром не только для обитателей усадьбы Ясная Поляна, но и для всей яснополянской деревни.

? Батюшка, благодетель ты наш, - вздыхали бабы, - дай Бог здоровья ему, деткам его, внукам. Спас от голодной смерти.

Все обитатели Ясной Поляны его приветствовали.

? Пропал бы без него, - говорил Оболенский, - удивительный человек! Все раздобудет.

Служащие в яснополянском доме не знали, как и чем угодить благодетелю, а он покрикивал на них, да и на всех обитателей Ясной Поляны. Кричал на мать и на сестру, когда она хотела внести порядок в распределение продуктов.

? И чего вы вмешиваетесь, - грубо резал он, - ведь вы решительно ничего в делах не понимаете, весь ваш удельный вес равняется нулю.

Сестре было больно. А я выходила из себя:

? Выгони ты его, - горячилась я, - как он смеет говорить грубости!

Но сестра терпела. У нее более кроткий характер, чем у меня.

Я не могла не видеть, как в Ясной Поляне распоряжаются чуждые и отцу, и нам люди. Отцовским именем выпрашивали подачки у правительства, неправильно распределяли, окружали себя родственниками и фаворитами, а усадьба постепенно приходила все в больший и больший упадок. Зарастал старый парк, погибали плодовые деревья, в Чепыже срезали старые березы, разрушались постройки. В доме все изменилось, только две отцовские комнаты оставались в том же виде, что и при нем, но почему-то в кабинете грудой были навалены посмертные венки, что придавало совершенно иной характер всей обстановке.

У Оболенского было четыре помощника: три мальчика по 17 лет и бывший кучер Адриан Павлович, который тянулся изо всех сил, чтобы поддержать хозяйство. Один из помощников был сын писателя. И смешно и противно было смотреть, как этот молокосос, заложив ногу за ногу, развалясь в мягком кресле, заставлял пожилого Адриана Павловича стоять перед ним, пока он отдавал распоряжения.

Более 1150 человек были на государственном снабжении, получали пайки, хотя земля, всего 30 десятин, обрабатывалась крестьянами исполу.

Старушки держались в загоне. Помню, мама никак не могла добиться, чтобы в большом доме вымыли и вставили вторые рамы. А была уже поздняя осень, холодно, во флигеле, где жил Оболенский, дом был уже давно утеплен. Наконец, мама, стоя на сквозняке, сама стала мыть стекла.

Таня не могла добиться лошадей, когда надо было ехать в город.

Это продолжалось около года. Все чувствовали, что в Ясной Поляне неблагополучно. У Тани во флигеле устроили совещание. Благодетель долго и туманно говорил о творческой созидательной работе в Ясной Поляне, где стройный оркестр под управлением вдохновенного дирижера будет играть прекраснейшую симфонию.

? Я желал бы играть одну из скрипок, - сказал брат Сергей, принимая всерьез речь благодетеля.

Таня, на минутку оторвавшись от вязанья (она всегда что-нибудь делала), иронически улыбнулась.

? Пф! - фыркнул благодетель. - А не думаете ли вы, Сергей Львович, что вы нарушаете стройность оркестра" - и, помолчав, добавил снисходительно. - Ну, мы вам дадим последнюю скрипку...

Закипело у меня внутри. И, несмотря на уговоры сестры и брата, налетела я на благодетеля, накричала, уехала в Москву и записалась на прием к Луначарскому.

Это было мое первое знакомство с наркомом по просвещению. Поразила несерьезность обстановки: письменные столы, конторки, заваленные бумагами, пишущие машинки, машинистка, стенографистка, тощий молодой человек, мольберты, два художника, скульптор... Луначарский позировал, художники лихорадочно работали. Нарком встал мне навстречу, приветливо поздоровался и опять сел в том же положении, как и раньше.

" Что я могу для вас сделать" - спросил он, не поворачивая головы.

Меня смутила обстановка, говорить было трудно, но я сделала усилие и коротко, обстоятельно изложила ему дело о Ясной Поляне.

" Мне кажется, - сказала я в заключение, - что Ясная Поляна должна быть не советским хозяйством, а музеем, как дом Гете в Германии...

Луначарский слушал молча, не перебивая, и вдруг неожиданно вскочил и стал бегать по комнате, диктуя стенографистке. Я смотрела на него со все возрастающим изумлением. Актер, играющий роль министра. Его стремительность, звучный, сдобный голос, золотое пенсне на носу - все было "нарочно". И, играя, Луначарский упивался своим положением, властью, любовался собой и жадно следил за впечатлением, которое производил на окружающих.

Не успела я опомниться, как уже держала в руках бумагу с назначением меня полномочным комиссаром Ясной Поляны. Внизу красовалась подпись красными чернилами: "А. Луначарский", стояла печать народного комиссариата по просвещению.

Очень довольный впечатлением, произведенным на меня, нарком продолжал позировать, а я вышла из комнаты, ошеломленная его поступком. Победа была слишком легкая, сегодня я комиссар, а завтра могут и в тюрьму засадить.

Я выселила писателя, против желания всех служащих. Тетенька уверяла, что он никогда не уедет.

Я сказала ему, что я назначена комиссаром Ясной Поляны и считаю его пребывание в Ясной Поляне бесполезным. Он по обыкновению начал говорить мне грубости. Я стояла на своем. Через полчаса я получила от него длинное письмо с точным, прекрасным изложением взглядов моего отца.

? Ваш отец не поступил бы так, - писал благодетель, - и, разумеется, был бы прав.

Через два часа сторожа выносили вещи писателя. Он уехал, провожаемый любовью и уважением всей усадьбы.

В Ясной Поляне читали вслух "Село Степанчиково" и ждали возвращения Фомы Опискина. Действительно, писатель не исчез. Несколько лет спустя мне еще раз пришлось столкнуться с ним.

Расставшись с Ясной Поляной, ему не хотелось расставаться с именем Толстого, давшим ему такое блестящее положение. Заручившись мандатом от какой-то организации или общества, писатель отправился на Украину и получил несколько вагонов с продовольствием и всяким добром, на этот раз для организации дома отдыха для украинских ученых в Крыму, в Гаспре, в бывшем имении графини Паниной, где в 1901 году тяжело болел отец.

Получив все это богатство, писатель почему-то передумал и, вместо устройства дома отдыха, ликвидировал имущество Украинского Наркомпрода и уплыл в Константинополь закупать английские костюмы.

Украинские ученые, приехав в Гаспру, были поражены, найдя там пустой, необорудованный дом; разобиженные, вернулись обратно и сообщили властям о том, что случилось...

В. О. Булгаков, бывший секретарь отца, рассказал мне, что, приехав в Севастополь к писателю, он застал там следующую картину.

Несколько недель в Севастополе жил советский чиновник, командированный Наркомпродом для расследования дела о Гаспринском доме отдыха. Писатель только что вернулся из Турции, распорядился английскими костюмами и теперь осуществлял новый проект: создание в Севастополе музея Льва Толстого.

Советского чиновника писатель просвещал, толково и ясно излагал ему учение Толстого о непротивлении злу насилием, рассказывая ему о близости к Толстому, ловко и осторожно выставляя свое значение в жизни Толстого и свою дружбу с великим писателем. Чиновник трепетал. Но один раз разговорился с Булгаковым и, видя, что Булгаков не защищает писателя, он стал с жаром говорить ему о том, что писатель не имел права ликвидировать продовольствие, ехать в Турцию, покупать английские костюмы, он должен ответить перед властями за свои незаконные действия.

? Под суд, в тюрьму его!

И, набравшись храбрости, ревизор заводил речь об отчетах. Писатель слушал, а затем кротко начинал говорить о христианской любви. Долго ли, коротко ли продолжалась эта комедия - не знаю. Писатель не пострадал, но в крымских газетах появилась заметка, подписанная семьей Толстых и всеми толстовскими организациями, о том, что мы ничего общего с деятельностью писателя не имеем и за действия его не отвечаем.

Продолжение следует

// Л у Ы I у

ЭССЕ. КНИГИ. КУМИРЫ.

Марк АЛДАНОВ (Марк Александрович Ландау) родился 7 ноября 1886 г. в Киеве. В 1910 г. окончил сразу два факультета Киевского университета - юридический и физико-математический. Продолжил обучение в Париже по специальности инженера-химика. В 1915 г. опубликовал литературоведческое исследование "Толстой и Роллан". В годы первой мировой войны участвовал в Петербурге в разработке способов защиты от газовой атаки (работы в области химии продолжал всю жизнь: в 1937-м вышла его "Актинохи-мия", в 1951-м - "К возможности новых концепций в химии"). После Октября эмигрировал во Францию. За рубежом издал ряд увлекательных по сюжету романов, действие которых охватывает события русской и западноевропейской истории на рубеже XVIII и XIX веков: тетралогия "Мыслитель" ("Святая Елена, маленький остров", 1923, "Девятое термидора", 1923, "Чертов мост", 1925, "Заговор", 1927). Романы тридцатых годов составляют трилогию о судьбах интеллигенции в русской революции: "Ключ", "Бегство", "Пещера". В 1931 г. выходит его книга "Десятая симфония" - о Бетховене.

Скончался писатель 25 февраля 1957 г. в Ницце.

Долгие годы советский читатель не мог познакомиться с творчеством М. Алданова. Лишь в последнее время поло

МАРК АЛДАНОВ

жение меняется. Журнал "Сельская жизнь" напечатал его роман "Девятое термидоре", "Дружба народов" - роман "Ключ", "Юность" собирается опубликовать "Святую Елену..."

Мы же предлагаем главу из авантюрно-фантастического романа "Бред". Любопытно, что при первой публикации своего произведения автор опустил этот отрывок. Главное действующее лицо романа Шелль, поясняет М. Алданов, работает в разных разведках под кличкой "г,раф Сен-Жер-мэн", поскольку всю свою жизнь был увлечен личностью этого авантюриста XVIII столетия. Шеллю предлагают способствовать вывозу из Москвы ученого Николая Майкова, сделавшего важное открытие. Он мучительно колеблется: принять ли опасное и почти неосуществимое предложение? Находясь на острове Капри, Шелль узнает из газет о смерти Сталина. Нервное напряжение у него усиливается. Чтобы снять стресс, он принимает мексиканское снадобье Ололеукви. Лекарство вызывает у него бред-Публикацией главы из романа "Бред? (в сокращенном варианте) редакция возобновляет свою традиционную рубрику ?Фантастика" и впредь будет регулярно знакомить подписчиков с произведениями этого популярного жанра.

ФАНТАСТИКА

Отчего же вам не уехать в Америку, гражданин Майков" Вы стали бы там директором огромной лаборатории, получали бы тысяч двадцать долларов жалованья в год да еще, быть может, с участием в прибылях. Лабораторию вам дали бы превосходную, вы были бы в ней полным хозяином, под вашим руководством работало бы человек десять молодых ученых. У вас был бы собственный дом с садом. Вас знал бы весь ученый и даже неученый мир: газеты присылали бы к вам репортеров за интервью, - шутка ли сказать, такое огромное открытие! А здесь вы живете в этой убогой комнатушке с продранным диваном, с некрашенным кухонным шкафом, с тремя грязными стульями, с шатающимся крошечным письменным столом, с которого, вероятно, вечно все падает. Есть ли у вас ванна? Нет" Человек, не имеющий ванны, не может даже претендовать на уважение. А ваши соседи" Верно, они вам отравляют жизнь. На заказ трудно было бы придумать столь бездарное существование для столь одаренного человека, как вы. У нас на Западе дураки говорят, что вам чужды мещанские привычки и требования. У вас этого, должно быть, не говорят. Как и нам, вам хочется хорошей или хотя бы сносной жизни. Сюда входит, разумеется, и свобода, особенно бытовая, - без политической свободы вы, пожалуй, могли бы обойтись. Вы ученый, изобретатель, вам важна независимость, важно общение с другими людьми науки.

Здесь вы работаете в казенной лаборатории, не очень плохой, но и не очень хорошей, над вами много начальства, и вы должны подчиняться, как школьник. Между вашими товарищами есть, наверное, хорошие люди, но, по воле советской судьбы, они прежде всего конкуренты. Каждый ваш успех - это неуспех для них. Они поневоле ревниво следят за вами, некоторые вас подсиживают, кое-кто на вас доносит. Ваше открытие рассматривается в комиссии. Ее руководители - коммунисты и, по общему правилу, ничего не понимают в науке. Большинство других не очень желает, чтобы выдвинулся новый человек. А что такое "выдвинулся?? Если ваше открытие будет признано ценным, вы получите повышение в ученом чине, у вас будет квартира из двух комнат, столь же дрянная, как эта, вам могут дать и какой-нибудь орденок. Ваши товарищи будут шипеть и издеваться. При первой же, хотя бы ничтожной, неудаче вас съедят враги и завистники. Я знаю, вы были в свое время арестованы. За что, мне неизвестно. Верно, кто-нибудь возвел на вас обвинение, в лучшем случае якобы научное: ошибка, просчет, недостижение обещанного результата. Возможно, что это был просто вздор. Но, допустим, он сказал правду: вы в самом деле сделали ошибку. Это бывает, это даже неизбежно в работе. В Америке частные предприниматели в своих расчетах делают поправку на возможные ошибки. Если она была очень велика, на Западе ученый может потерять место. Вас же посадили в тюрьму. В худшем же случае вас обвинили в том, что вы когда-то были кадетом или меньшевиком, или народным социалистом. Разве при таких условиях можно плодотворно работать" Или я говорю неправду?

? Я не понимаю, к чему вы это все говорите.

? Надеюсь, вы не думаете, будто вы работаете на Россию? Так могут думать только дураки или люди, цепляющиеся за соломинку, чтобы не превращать свою жизнь уж в совершенную бессмыслицу. Вы работаете на Сталина и на мировую революцию, то есть на невежественного, тупого, хотя и хитрого, злодея, и на то, чтобы превратить еще миллиард людей в глупое, быстро развращающееся стадо. Что вам здесь делать" Вашим открытием могли бы заинтересоваться лишь в том случае, если б вам покровительствовал какой-нибудь сановник. А как вы к нему пролезете? Вы пролезать не умеете. Да это и довольно опасно. От Кремля до Лубянки два шага и в прямом, и в переносном смысле этих слов. Тут логически построенный роман. Композиция прекрасная, как у всех средних романистов. Глава первая: он никто. Глава пятая: он лакей при большой особе. Глава десятая: он сам большая особа. Глава пятнадцатая: он в застенке. Но допустим, допустим, все будет гладко. Пустят ли вас без заложников за границу обменяться мыслями с западными учеными" Едва ли. Для этого надо совершенно продаться большевикам. Можете ли вы читать иностранные книги лучших писателей наших дней" Не можете: вашими литературными вкусами ведает начальство, читай то, что тебе разрешают. В Америке вы тотчас составили бы себе большую прекрасную библиотеку. Какая это радость - покупать и читать книги! Помните предсмертное обращение к ним Пушкина: "Прощайте, друзья".,. А теперь у вас эта жалкая полка. И печать вы читаете только советскую; она, помимо всего прочего, самая скучная и бездарная в мире. Разве не так?

? Это так, но все-таки убирайтесь поскорее. Я терпеть не могу шпионов.

" Что такое шпион"Эдит Кавелл занималась шпионажем, ее одна из воевавших сорок лет тому назад сторон расстреляла, а другая поставила ей памятник. В пору войны тысячи французов из Resistance погибли, как шпионы, и их теперь признает героями вся Франция. "La trahison est une question de dates*, - говорил Ta-лейран. Они делали свое дело не ради денег. Им все же платили, и это совершенно естественно, "людям надо есть и пить", - говорит полковник. Их мотивы" А почему вы знаете мои" Продался я или нет, это вопрос личный, частный и малоинтересный. Вообще не судите строго, а то понадобится слишком большая скамья подсудимых. У вас есть другая возможность: стать мучеником. Нехорошо. Это при царях можно было стать мучеником, с разными величественными словами. Есть ведь такие слова - бриллианты, чаще всего фальшивые: "Я умираю-за свободу" и так далее. А теперь нельзя. Никто и не узнает о вашем мученичестве или узнает года через два. Да и всем решительно все равно: одним мучеником больше. Лучше утешайтесь угрыэеньями совести: для кокетливых людей они клад. Или вы не кокетливы" Наташа об этом мне не сказала, я вообще плохо вас понимаю. Ведь и Ололеукви было для того, чтобы вас понять. Ради Бога, говорите больше, говорите не односложно, говорите ярко... Ну, вот, вы здесь из самых лучших, но ведь и вы подписывали разные верноподданические телеграммы Тиберию: "Расстреляли таких-то, спасибо вам сердечное, гениальный Иосиф Виссарионович!? Ведь подписывали" И я на вашем месте подписывал бы, но "бы" это сослагательное наклонение, а в изъявительном я ничего не подписывал. Поедем в Америку, чтобы больше не подписывать, а? Да, здесь и каяться неудобно: из десяти собеседников уж один наверное сексот. Пошловато" Может быть, но чистая правда. Человека вылечить можно разве только сорокаведерными бочками правды, да и то не наверное. Русской интеллигенции больше нет. "Почиют вечным сном - высокородные бароны". Была, была русская интеллигенция! И литература была, да какая: благородная, талантливая, порою гениальная. Мы думали, что русская литература не продается, ни купить, ни запугать ее нельзя. А теперь откроешь наудачу книгу - автор продался, ну, не целиком, а на пятьдесят процентов, на двадцать, на десять продался. Правда, прежде правительство у вас было гордое и непонятливое. При Николае I было запрещено не только ругать правительство, но хвалить его: не нуждаемся. Нынешние правители догадались: "Как же не хвалить" Пусть лоб расшибают!? Они уже тридцать пять лет развращают людей с большим, замечательным, изумительным успехом. Русский народ был одним из наиболее умных, наиболее тонких, наиболее "д,уховных" в мире. Но действия самой колоссальной развращающей силы в истории он не выдержал, да и не мог выдержать. С немцами при Гитлере случилось то же самое: почти все к нему шмыгнули, писатели, философы, ученые. Можно еще сказать, что дело не в человеке и даже не в народе, началась новая историческая эпоха, и т. д. Непременно скажите это: хорошее утешение, социологическое... Я все же надеюсь, что у вас от прошлого осталось хоть немного чувства иронии, а? Наташа говорила, что прежде вы ругали всех и вся. А теперь у вас какая-то "панацея". Тусклый вы что-то выходите, Николай Аркадьевич. А может быть, вам хотелось бы, чтобы и на Западе все продавались, чтобы везде были только пресмыкающиеся люди. Но это не так. От меня никто приветственных телеграмм не требует, а если б кто потребовал, я послал бы его к черту. Да на Западе и чисток никаких нет. Послушайте, а ваша скука, чудовищная, невероятная, невыносимая скука Советской России! Записывали ли вы ваш день" Плохая работа, плохой обед, эта ужасная комната. То же и завтра, и день за днем, и год за годом. Говорят, у вашей молодежи "г,орят глаза", она, видите ли, и без свободы, при этой чудовищной скуке, "р,адостно строит новую жизнь". Может, и строит, да такова эта новая жизнь, что уж лучше было бы не строить. Они ведь бодрые атеисты - редкая и глупая порода людей. Что могут они понимать со своим птичьим комсомольским разумом! И вовсе не горят у них глаза. Глаза горят только у служащих Интуриста. Они-то и есть "фанатики", им отлично платят. У гитлеровских фанатиков тоже, верно, горели глаза. Нет, поедем на Запад, поедем, дорогой гражданин Майков. Я, разумеется, не говорю, что все зло находится по одну сторону Железного Занавеса, есть достаточно зла и по другую сторону. И государственных людей на Западе почти нет. Черчилль единственный, но он человек из Вальтера Скотта, ему бы, вместо Айвенго, драться на турнире в Ашби-ле-ла-Зуш. Больше, кажется, никого нет. Многие вам назовут Неру, я очень не люблю этого лицемера, который считает себя спасителем мира. Одна у него, впрочем, была светлая мысль: он первый понял, что под видом крайней новой демократии можно убедить людей проглотить любой старый завалявшийся хлам, кашмирский и другой. Но все-таки в свободном мире государственные люди, а у вас государственные звери.

? Вы даром теряете время. Я за границу не уеду. И вам не стоило приезжать сюда для того, чтобы говорить мне об удобствах жизни в Америке и о преимуществах политической свободы перед рабством.

? Я начал с практических доводов. Понимаю, понимаю, они для вас не имеют значения. Конечно, я говорил общие места, но ведь у вас и общие места забыли. Постойте, быть может, вы опасаетесь, что вас плохо встретят русские эмигранты" Я их мало знаю и мало ими интересуюсь. Ничего плохого о них сказать не могу, кроме разве самого худшего: того, что они ?quantite negligeable", они Чан-Кай-Шеки без Формозы. Верно, между ними есть и очень хорошие, и очень плохие люди. Видите, я не боюсь общих мест. И странно было бы, если б в России остались только плохие, а за границей оказались только хорошие или наоборот. Ведь и самый отъезд определялся миллионом случайностей, а с ним и взглядом человека. Везде и всегда в мире был принцип: cujus regio, ejus ге-ligio. Помню, Вольтер говорил мне...

? Кто вам говорил"

? Вольтер. При Людовике XV я встречался во Франции с самыми знаменитыми людьми. Сколько раз я разговаривал с самим королем. Фридрих тоже меня любил, он говорил, что граф Сен-Жермэн самый замечательный человек его времени и, конечно, лучший из врачей.

? Так, так... Значит, вы просто не в своем уме".,.

? ...Вы не в своем уме, - сказал извозчик. - Где же это видано, чтобы на извозчике ехать из Берлина в Москву! Летите туда на аэроплане и спуститесь на парашюте. Так всегда поступает со своими агентами полковник - 1. Если вас не поймают, то вы таким же способом вывезете на Запад вашего Майкова.

? Нет ничего легче, чем дать глупый совет, и я у вас советов не просил. Я и в Помпею ездил на извозчике, и Наташу катаю по Капри. Я вам дам тысячу лир на чай. Но я очень спешу.

? Вздор, некуда спешить в жизни.

? Да у меня завтра в университете экзамен по истории религий. А я не знаю учения Нила Сорского. Не успел прочесть.

? Это обычный кошмар во сне. Никакого экзамена у вас нет. Мне тоже часто снится, будто я для экзаменов консерватории не успел разучить тарантеллу.

? Как же вы, простой извозчик, можете учиться в консерватории! Вы все врете. На чай будет две тысячи лир.

? За две тысячи лир я могу вас отвезти в дом умалишенных. Вы все равно туда попадете, у вас, верно, дурная наследственность.

? Как вы смеете говорить дерзости! Я вас задушу, как араба в Сантандере.

? Только умалишенный может верить в панацею... А ваш полковник несерьезный человек...

? ...Странно, что у меня оба полковника смешиваются, ведь они совершенно разные люди, как и мы с вами. Впрочем, все люди друг друга стоят... Да, не вышел из меня писатель. Мое несчастье: я ведь и честолюбец, и болтун, и сноб. Очень печально... Угостите меня водочкой.

? У меня нет водки.

? Позор! Что же у вас в этом высоком до потолка шкапу? Он заперт английским ключом.

? У меня там виолончель.

? Вы играете на виолончели" Вдруг вы играете тарантеллу! Услышать ее здесь это было бы вроде того, как услышать в доме Гитлера сионистский гимн.

? Какая тарантелла" Что за вздор!

? Да ведь я для Наташи устроил здесь на Капри тарантеллу. Рядом с нашей гостиницей артисты ее играют всю ночь, И моя жизнь вообще фильм, положенный на музыку тарантеллы. Простите, что выражаюсь пошловато. Я и вообще пошловатый человек: "д,емонический". И никаких открытий я не сделал, я просто граф Сен-Жермэн... А в чем заключается ваше открытие?

? Вы отлично это знаете, ведь за этим приехали. В способе продления человеческой жизни.' Я нашел панацею.

" Человечество давно ищет панацею. Либиг говорил, что нет идеи более тонкой, более возвышенной, сильнее действующей на творческую работу людей. А его современник и тоже знаменитый химик Распай уверял, что панацею нашел. Кажется, это была камфора? Разумеется, у вас ваше открытие записано как следует: с формулами, с цифрами, а? Где же вы храните записку? Тоже в этом кухонном шкапу с английским замком?

? Вы, верно, очень любите кинематограф? Это прямо для фильма: папка с секретнейшими документами, шпион ее похищает. И при этом подумывает: если он не отдаст, то я его убью... Вы, верно, убивали людей" Может, этим и хвастаете? Хотя бы перед собой"

? Нет, не хвастаю. А убивать случалось, как теперь столь многим. Я ведь воевал*. Когда люди на ваших глазах живьем горят, зажженные вашим огнеметом, а вас за это награждают, то моральные понятия очень упрощаются. Да, я убивал людей, это очень просто. Раз как-то я даже своими руками задушил человека в Испании. У меня это записано в той розовой тетрадке, да я и без нее помню все чуть не наизусть. Жаль, что плохо написано, хотел, чтобы вышла "новелла", да не удалось, очень плохой я писатель. Хотите, расскажу?

? Не хочу.

? Да вы не сердитесь, что у меня бред. Мой бред особый, от Ололеукви. Вы можете об этом снадобье прочесть в специальных медицинских книгах, и не в мексиканских, а в немецких. Я из-за них и приобрел его в Мексике. Не люблю немцев из-за Наташи, но в их науку верю. Заинтересовался: неужели правда, что дает такой бред? Оказалось, почти все правда. Моя розовая тетрадка осталась в Берлине, на левой полке в кабинете, там, где у меня легкомысленные гравюры... Все еще, к сожалению, имею слабость к "легкомысленному", поэтому и люблю восемнадцатый век. Вот ведь в ту же тетрадку записал и свой, еще худший, рассказ об Оленьем Парке. Даже не рассказ, а "эскиз". Видите, какие я слова знаю: "эскиз", "новелла". Там я хотел вывести и дуру Эдду, она у меня sous-madame. Тоже вышла дрянь, от бездарности, да и от лени.

? Тяжел ваш бред умалишенного. Но задушить меня вам не удалось бы. Я закричу, сбегутся соседи.

? Помилуйте, я нисколько не собираюсь. Разве только так, могла проскользнуть мыслишка.

? У вас руки душителя.

? Полковник - 1 тоже все посматривал на мои руки. А я всего только одного человека и задушил: того араба в Сантандере...

... - За горло" Едва ли. Остались бы следы, а к его телу были допущены тысячи людей. Уж скорее отравили. Или "лечили" по методам Генриха Ягоды. Но и этого с уверенностью сказать нельзя. Верно, останется "неразрешенной загадкой истории".,

" Может быть. Вроде как убийство Тимберия. На Капри говорят не "Тиберий", а "Тимберий". Они все очень любят своего Тиберия, Наташа не хотела верить. Я ведь говорил вам, что я женюсь на Наташе. Она, кажется, ваша любимица" Может быть, и вы в нее были влюблены" Только она, бедная, не знает, кто я такой. Что будет, если узнает, а" Что мне тогда делать: кончать самоубийством, а? Еще в молодости об этом подумывал и, верно, так и сделал бы, если б немного не надеялся найти тихую пристань. Так вы думаете, что Иосифу Виссарионовичу помогли умереть" Это было бы приятно, очень приятно. Ведь более страшного человека в истории никогда не существовало. Как мне жаль, что я никогда его не видел. Вы тоже нет"

? Я видел. Был у него с докладом о моем изобретении. * - Не может быть! Были у Сталина?

? Был. Для меня выхлопотал аудиенцию мой школьный товарищ, бывший в то время сановником. Но на беду, когда Иосиф Виссарионович меня принял, он уже подумывал о том, чтобы расстрелять этого сановника. Через некоторое время меня и посадили на Лубянку. Еле ноги унес.

? Да расскажите подробнее об этом посещении, уж если о панацее рассказывать не хотите. Какой он, товарищ Сталин"Цо то есть за чловэк?

? У него тоже панацея. У меня две, а у него третья. Его панацея - провокация. Всю жизнь что-то и кого-то провоцировал и почти всегда с успехом.

? Где он вас принимал"

? В своем кабинете, где же еще?

? Да, да, я читал описания, я столько о нем читал! На столе пять телефонов, самых важных а России. На темно-зеленых стенах портреты Маркса и Ленина. Это тоже символ его панацеи: он в книги Маркса отроду не заглядывал, а Ленина терпеть не мог. Дальше?

? Да что же дальше? Вы сами за меня рассказываете...

? Это потому, что я в вас все перевоплощаюсь. Или стараюсь, да плохо. Вы по дороге, верно, прошли через несколько комнат, там были люди. У всех на лицах было написано обожание. Одни, верно, "обожают его по-солдатски". Про себя думают, что, чем беззастенчивее лесть, тем лучше. Может, они правы. И он тоже прав, cela fait partie du metier. Иногда делает вид, будто это море лести ему противно. Тиберий тоже притворялся, будто не любит низкопоклонства. После какого-то заседания - сената, что ли" - сказал: "О, человеческая низость!" или что-то такое в этом роде. Но люди, хорошо его знавшие, после этого льстили ему еще больше. Ваш-то, конечно, делает вид, что считает потоки лести полезными для дела, ввиду глупости и стадности людей. Это тоже не он выдумал. И, может быть, так и надо: только у таких, как он, и есть настоящий престиж. В демократических государствах престиж создается изредка после смерти человека, а в рабских он после смерти исчезает. Но ведь это "после смерти" ему, как им всем, не так интересно. Вы думаете, что время все поставит на место" Какое же именно время? Одно поставит, а следующее переменит. Быть может, близкое потомство будет исходить всецело из ненависти к нему и его делам: что угодно, да лишь бы на них не походило! А потом будут и рецидивы сталинизма. Да и что в потомстве? Далеко до потомства! Теперь у него все в иностранной политике, а ведь прежде она его и не очень интересовала. Внутренние враги как будто уничтожены. Велик соблазн, - он в два-три месяца может овладеть европейским континентом. Правда, он и так владыка полумира, но полуцивилизованные страны, от Китая до Албании, ему мало интересны. Велик соблазн, но велик и риск. Однако с его шансами Наполеон давно начал бы войну, - разумеется, Наполеон-коммунист. Он и тут "средний". Знамение эпохи; взбурлил ее средний человек, страшный и все-таки средний. Загадка в том, что никакой загадки нет. Ничего в нем нет драматического, он не похож ни на Мефистофеля, ни на Ричарда III, в нем даже почти непостижимое отсутствие романтики. Это, конечно, минус для исторической личности. Но биографы что-либо придумают, будут во все времена глупые и изобретательные биографы. Ну, исторические заслуги найдут, найдут даже заслугу психологическую: построил огромное здание только на зле и ненависти, открыл колоссальный резервуар, из которого они будут литься столетьями. Да, все спасенье в том, что велик и риск. Это в мое время можно было начинать войны без риска. Мои приятели, Людовик XV, Фридрих II, знали, что ни им, ни их престолу поражение ничем не грозит. А теперь зеленая зала в Нюрнберге с виселицей и трапом... Так он ваше открытие отверг? Противоречит диалектическому материализму, а? Так, так. Но ведь он все-таки умер, а? Я сам читал об этом в неаполитанской газете, еще и Наташе прочел. Она была поражена, но "не особенно".,.. Наташа всегда говорит "не особенно". И не думайте, что мне снилось... Это полковнику - 1 приснилось, будто пророк Иеремия проиграл в покер два миллиона марок. А я проиграл меньше сорока тысяч... Вы Сеньориты не принимаете? В Мексике народ называет

Ололеукви Сеньоритой. Уж не знаю, почему. Быть может, потому, что бред так часто связан с женщинами. У меня тоже бывали такие виденья. А верно, все эти сановники, особенно те, что выпивают, входя к нему в столовую, думают: "А вдруг случится такой ужас и я за вином брякну то, что действительно о нем думаю!? Ведь тех, кто поважнее, он иногда приглашает к себе запросто на обеды. Атавизм старого кавказского гостеприимства? Любит угощать людей и выпивать с ними" Ведь человек же он все-таки, а? Или и тут его панацея? "Проговорюсь за вином, тогда они проговорятся". Он ведь и с Бухариным не раз коротал вечерок, и с Рыковым выпивал. И, верно, злобы к ним не чувствовал. Не чувствовал, быть может, и тогда, когда отправлял их в застенок: просто так будет лучше. Ну, а мелкая сошка - дело другое. Эти и в самом деле гордились тем, что каждый день видят вблизи самого могущественного, самого знаменитого человека на земле! Из-за него перейдут в историю, попадут в романы, в театральные пьесы 21-го столетия. Да и восхищались отчасти тоже искренно: как-никак, продержался у власти столько лет, всех своих врагов погубил, никто с ним справиться не мог. У более умных было, наверное, и сомнение: все-таки что же это такое" как это могло случиться" ведь мы-то знаем, что ничего особенного в нем нет, хотя он умен и хитер; он и говорить по-русски как следует не научился, ничего не читал, ничего сколько-нибудь интересного отроду не написал и не сказал. Но над всем преобладал у них, разумеется, ужас. Как и Гитлер, он вполне обладал этим ценным для государственного деятеля качеством: умел вызывать страх в людях. И больше всех дрожали высокопоставленные сановники, то есть те, к которым он выказывал благосклонность: они ведь лучше всех знали, что он органически неспособен сказать правду. Главные сановники иногда с ним еще спорят, но очень точно знают, когда надо перестать спорить. Некоторые из них, быть может, считают его душевнобольным и не так уж ошибаются... Да, да, я все говорю за вас, простите. Что же было"

? В ту минуту, как меня к нему ввели, секретарша подавала ему чай...

? Ему было бы приятнее, если б чай подавал какой-нибудь сановник, но он не каждому сановнику доверил бы свой чай. Секретарша, конечно, старая, сто раз проверенная коммунистка, "преданная, как собака". И уж, конечно, он прекрасно понимает, что если б дела сложились иначе, то она с таким же видом восторженного обожания входила бы в кабинет Троцкого. Кто знает, что и у нее на уме, в ее крошечном умишке" Что же он ей сказал"

? Сказал одно слово: "Спички". Кажется, чем-то остался недоволен. Но зачем мне рассказывать, когда вы все знаете лучше?

? Он, конечно, сказал: "У моей матери была коза, ты очень на нее похожа". Говорят, многие сановники слышали от него эту остроумную шутку, и у них верно тоже, как у нее, лица немедленно расплывались в восторженную улыбку. Перед ним лежала груда бумаг. По слухам, он сразу все схватывает и тотчас принимает решение. Иногда пишет на полях несколько слов, обычно грубоватых, почти всегда безграмотных. Прежде он еще немного стыдился, что плохо знает русский язык. Литературные способности Троцкого и Бухарина его раздражали. Давно больше не обращает внимания. По существу же то, что он пишет на бумагах, наверно, по-своему умно и целесообразно, так и должен писать диктатор, хорошо знающий свое ремесло и своих подчиненных. Его резолюции не покрывались для вечности лаком, как когда-то замечания царей на бумагах, но читались подчиненными с неизмеримо большим трепетом: почти по каждой из них тот или другой подчиненный мог предвидеть собственную судьбу, более или менее отдаленную: он редко расправлялся с людьми немедленно. Были, должно быть, и вырезки из иностранных газет. Если его в них называли дьяволом, он, наверное, читал с удовольствием. Но приходил в бешенство, когда говорили, что он некультурен, невежествен или же, что он не всемогущ, что власть принадлежит Политбюро. Все-таки в общем это чтение доставляло ему наслаждение. Видел, каждый день видел, что иностранные державы не только не хотят войны, а трясутся при одной мысли о ней. России же объявлял прямо противоположное, это входит в панацею. Теперь главный вопрос: быть ли войне или нет" Разница между ним и всем остальным человечеством была в том, что решение этого вопроса зависело именно от него. Великое было наслаждение! А коммунистические идеи" Быть может, когда-то они и занимали некоторое место в его жизни, крошечное место. Гомеопатическая это была идейность и тогда. Но и от нее ничего не осталось и не могло остаться в той кровавой бане, в которой он жил столько лет. Да и когда же он беспокоился о счастье человечества! Он ведь людей всегда терпеть не мог. Будущее общество его совершенно не интересовало. Ему в этом обществе было бы нестерпимо скучно, просто не знал бы, что с собой делать. Кроме власти, он ничего никогда в жизни не любил. В молодости могла быть власть над десятками отпетых людей, теперь над сотнями миллионов. Жизнь без нее потеряла бы для него не только всякую прелесть, но и всякий интерес. Для сохранения власти нужно казнить, он это и делал. Быть может, вначале еще волновался - за себя, конечно: "сломаю себе шею!? А потом делал равнодушно, без сожаления и уж, конечно, без "садизма". Наслаждение испытывал разве лишь в исключительных случаях. Донесения о подготовке убийства Троцкого, потом о выполнении этого дельца были, вероятно, одной из величайших радостей его жизни. Люди, быть может, наивно предполагают, будто его по ночам преследуют кошмары, будто в его видениях проходят бесконечные ряды казненных, как это описывается в разных классических и неклассических трагедиях! В действительности он, наверное, о них никогда и не думает, - разве просто кто-либо вспомнится по какой-нибудь случайной ассоциации, иногда, быть может, и забавной. Его лакеям, должно быть, неловко или даже тяжело говорить с ним о замученных товарищах: все-таки не у всех же такие нервы, как у него. Иные казненные еще так недавно тут пили винцо и шутили с ним. Вчера тот, а кто завтра? Vivat sequens! Да еще вдруг пробежит по лицу тень" А как, верно, им хотелось узнать подробности убийства Троцкого! Узнавали, может быть, стороной. Нет, какие уж идеи! В своей компании они об "идеях" никогда и не говорят: некогда, да и что уж, старый философско-политнческий силлогизм есть, всегда можно вспомнить и отбарабанить: ну, там, мы стремимся к счастью человечества, - наша партия ведет к этому мир, следовательно, все, что полезно нашей партии, то и добро, а что вредно, то и зло. Не может быть преступным никакое полезное партии дело, хотя бы и самое кровавое. Не они и это выдумали. Да только теперь вспоминать и отбарабанивать нет ни времени, ни нужды, ни повода. И, разумеется, Иосиф Виссарионович без малейшего колебания начал бы третью войну и отправил бы сотню миллионов людей в лучший мир, если б только была уверенность в победе. Но ее нет! Шансы есть, большие шансы, а ведь все-таки чем может кончиться, а? Гитлер был совершенно уверен, что выиграет мировую войну, он даже почти ее выиграл. Многие сановники надеются ему понравиться бодрым тоном: чрезмерный оптимизм может их погубить лишь в более отдаленные времена, а чрезвычайный пессимизм немедленно. Кто в России далеко заглядывает в будущее? И знает, хорошо знает Иосиф Виссарионович, что в случае беды первыми его предадут "фанатики". Так было и с Гитлером. Спасение для человечества в том, что он часто думает о Гитлере: тот тоже шел от успеха к успеху, того тоже "обожали". Если 6 Сталина в самом деле любили в России, как говорят на Западе дураки и продажные люди, то это было бы доказательством чудовищного падения русского народа, падения и умственного, и морального. Но этого нет. Да ему-то что" Не народной любовью держатся такие правители, как он. Он человек с сумасшедшинкой. Может быть, теперь даже и вправду совсем душевнобольной" Но нервы у него, вроде канатов, случай редчайший. Гитлер жил в смертельной опасности только двенадцать лет, а этот чуть не вчетверо дольше... Впрочем, я все забываю, что он умер. Ведь умер?

? Умер.

? Он нежить. Это старое русское слово: человекообразное существо, совершенно лишенное души. Вы не удивляйтесь, что я все облекаю в ироническую форму. Наташа тоже говорила мне, что я слишком много шучу: "Не все шутки сегодня шути, оставь и на завтра". Она это сказала "там, в Груневальде".,.. У меня в свое время был nervous breakdown. Очень заметно, что я не совсем в своем уме?

? Очень заметно.

? Это вы назло говорите, за то, что я подбивал вас на отъезд издевательством над русской интеллигенцией. Да что же мне было делать" Наташа тоже этого терпеть не может. Она милая, чудесная, но она ничего в людях не понимает. Уж если меня еще не раскусила! Я по ее рассказам много о вас думал: как к вам подойти" Спрашивал себя: какие мысли, какие чувства могут быть у старого русского интеллигента, у очень много думавшего человека, прожившего тридцать пять лет под властью большевиков" Отвечал: ничего не может быть, кроме отвращения от людей, от себя, от всего. Он, Майков, думал я, ухватится за бегство. Приведу ему доводы, и рациональные, от выгоды, и не рациональные... Я о вас судил по себе. А вышло, что вы, так сказать, спектральное ко мне дополнение. Неужто в вас все перегорело" Но были же в вас страсти, влюблялись же вы, проигрывались в карты, бывали на волосок от гибели" Или только были страсти умственные, а тарантеллы никогда не было".,. Нет, не гневайтесь ни за себя, ни за русскую интеллигенцию, я все беру назад. Допускаю, что в России и только в России теперь есть истинные праведники. Искренно это говорю, вполне искренно. Их мало, они считанны, но есть. Да не в них дело. Лучше были бы Макроны. Помните, Мак-рон задушил Тимберия? Или же, его отравил врач Харикл" Как же, я рассказывал об этом Наташе. Да, конечно, могли и Иосифу Виссарионовичу помочь умереть. Для них ведь вопрос стоял точно так же, как для Калигулы: ведь ясно, он выжил из ума, Тимбе-рий, просто выжил из ума, уж если собирается укокошить таких прекрасных людей, как мы" Теперь либо мы, либо он. То есть, либо он, либо я; до других каждому из калигул так же мало дела, как до "идеи". О, это шекспировские должны были быть сцены! Ночь, наглухо затворенная комната, кто-то с кем-то шепотом совещается. Двое их" Трое? Больше" Что в таких случаях говорят" Как в таких случаях говорят" С высокими идеями" - "Поймите же, товарищ Хариклов: этого требуют высшие интересы коммунизма. Партия поставлена перед этой ужасной необходимостью. Вы должны исполнить свой тягостный долг". Или, напротив, по привычке, очень просто, "цинично", чтобы употребить глупое испошленное слово: - "Ты, Харикловский, сам понимаешь, ты не дурак, у тебя выбора нет. Генриха Ягоду и его врачей помнишь" У них тоже выбора не было. Сделали и ты сделаешь, а то сам понимаешь".,.. Конечно, Харикловский бледен, как смерть. Но, верно, и у Макроновых руки трясутся, ох, сильно трясутся. Спорит ли он"Соглашается ли сразу? А следующая глава? Следующая глава-то" В белом халате стоит товарищ Харикловия у той постели. - "Вот, Иосиф Виссарионович, примите... Это очень вам будет полезно". И надо сказать бойко, уверенно, твердо. Избави Бог, чтобы дрогнул голос или дернулось лицо. Прошло! Проглотил!.. Господи!.. И выйти нужно тоже как ни в чем не бывало. "До завтра, Иосиф Виссарионович".,.. И не рухнуть на пол без чувств. А так спокойно пройти по коридорам, по лестницам, чтобы ни один мускул не шелохнулся в лице. Ох, нелегкое ремесло ягод и их агентов! Их жизнь почище'моей! Если что-то людям прощается за ужас переживаний, то этим простится немало. Хоть бы увидеть когда-нибудь жуткие места, где все это происходило! Эти стены Кремля так много впитали, что и через сто лет будет страшно дышать. Мало вам будет ста лет, гдажданин Майков, чтобы увести души людей. Знаю, знаю, догадываюсь, какая у вас вторая панацея, моральная: тут и русская идея, и "мы нация крайностей", и Нил Сорский, и Достоевский, и "всечеловечество" - и все это ни к чему. И на Западе тоже ни к чему, хотя там тоже есть и такое, и еще лучшее. Эллинский дух, например. Странно, все мыслители сомнительной порядочности очень любят толковать о мудрости Эпикура и о "д,ухе древней Эллады".,..

...Поезд только что отошел от вокзала. По перрону ходили полицейские. Вагон третьего класса был переполнен греческими беженцами, спасавшимися от каких-то военных действий. Кто-то ругнул англичан, другие хмуро на него покосились. Как только поезд тронулся, сидевшая у окна красивая, очень бледная женщина сорвалась с места и поспешно, мимо стоявших в коридоре людей, вышла на площадку. Там никого не было. Она перекрестилась - и отворила дверцы вагона. Высокий оборванец в рубашке без рукавов и воротника, в огромной соломенной шляпе, выбежал из-за водокачки, ловко вскочил в ускорявший ход поезд и захлопнул дверцы. Бледная женщина хотела обнять его - и не обняла, только смотрела на него, еле дыша. Говорить она не могла. Незаметно наклонив голову, он быстро прошел в другой конец вагона, морщась от запаха чеснока. "Вот тебе и Эллада! Славны бубны за горами. Еле спасся, да еще спасся ли. Зачем я выбрал эту сен-жермэновскую жизнь".,. Кем же я мог бы быть" Народным трибуном? Говорить политические пошлости перед многотысячной толпой" Мог бы. Написать замечательную книгу? Не мог бы. А только это ценно, только это и остается: замечательные книги. Ну, и черт с ними, не буду жить в веках. Женщины" Вот и эта гречанка ушла навсегда. Mille е tre... У Людовика их было тысяча восемьсот. У меня Оленьего Парка не было..."

? ...Так значит, у вас две панацеи, Николай Аркадьевич? Вы не только хотите удлинить жизнь людей, но научить их добру? Хорошо, хорошо, вы будете проповедовать на Западе и моральную панацею. Вам нужно познакомить с ней мир. Но без вашего биологического открытия вас и слушать никто не будет. Разве на Западе, без гения Достоевского, стали бы слушать какого-нибудь Мышкина или Алешу Карамазова? Куда лезете? Кто такие? Один идиот, другой мальчишка. Совершенно другое дело, когда говорит великий ученый, открывший в своей науке новые пути! Послушайте, я вам устрою статьи в газетах, радиосообщения, телевизию, что хотите, и не для вас, а для вашей идеи! Вы будете говорить о всеобщем сближении, о последних аксиомах сотням миллионов людей. Уедем, Николай Аркадьевич! Я использовал для вас его панацею. Я подал им идею новой провокации, они дали нам аэроплан, он нас ждет! Конечно, на границе они собираются нас сбить. Вы понимаете, какая очаровательная, какая дивная провокация: капиталисты пытались вывезти своего агента, то есть вас, но тому помешала бдительность рабоче-крестьянской власти! Мне предложено спуститься на парашюте, обещаны разные блага. Условия с провокаторами они часто выполняют, я ими не соблазнился. Принял, конечно, с полной готовностью, но у них свой план, а у меня мой, бабушка надвое сказала. Погибнем так погибнем, вы сами говорите, что вам терять нечего. Это fifty-fifty, теперь все в мире fifty-fifty, даже существование земли .." Послушайте, если вы умрете здесь, что будет с обеими панацеями" Бумаги бросят в корзину. Допустим, вы сделаете надпись, что они очень важны. Тогда палка попадет на Лубянку. В лучшем случае бумаги передадут на рассмотрение какому-нибудь их ученому, любимчику, надежному прохвосту. Он либо признает ваше открытие не имеющим никакой ценности, либо выдаст его за свое. Вернее, он сделает то и другое: сначала объявит, что бумаги вздор, а через некоторое время сообщит о своем головокружительном открытии.

Быть может, Советское правительство и будет знать правду, но оно поддержит версию любимчика: гораздо лучше, чтобы автором великого открытия был коммунист, чем сидевший в тюрьме бе-лобандит. Он объявит, что он сделал свое открытие под руководством Иосифа Виссарионовича. И на вечные времена автором будет он... Видите, у вас даже лицо задергалось. Возможно и другое: ваших бумаг никому не покажут, на них просто не обратят внимания: какое уж там открытие мог сделать жалкий лаборант, неудачник, которого на службе держали из милости! На Лубянке ничего никогда не уничтожают, все может пригодиться, бумаги так и будут лежать. Допустим, большевики падут через десять или двадцать лет. Перед гибелью они наверное все сожгут, к великой радости бесчисленных сексотов. А если даже не сожгут, то для разбора понадобятся столетия. Знаете ли вы, что во Франции до сих пор разобрана только часть архивов, оставшихся от Великой революции" Кроме того, разбирать архивы будут люди, ничего в биологии не понимающие. Можно ли предположить, чтобы они наткнулись именно на ваше досье из лежащих там миллионов" Можно ли предположить, чтобы они заинтересовались делом никому неизвестного лаборанта, умершего в тюрьме от рака простаты" Чтобы они прочли и оценили полуистлевшую ученую записку? Нет, не обманывайте себя: ваше имя останется совершенно неизвестным. Награды, почести, слава достанутся вору. Он станет знаменит и его, разумеется, пощадят в день расправы, если будет такой день. Он немедленно перекрасится, как все, и будет "наша русская гордость".,.. Не отдавайте бумаг Макронам! Отдайте их мне, и вы будете благодетелем человечества! Клянусь честью, что мы поступим иначе! Конечно, вы вправе не верить чести секретного агента, но подумайте, зачем нам обманывать" Если б даже нашелся у нас такой подлец-ученый, то ведь мы-то будем знать, откуда пришло открытие. Мы отдадим бумаги на рассмотрение компетентной комиссии, она будет убеждена, что автор на свободе и находится где-то в западных странах, мы и имени вашего не назовем, пока не узнаем, что вас больше нет в живых. О, тогда мы назовем ваше имя! Мы разгласим ею на весь мир! Это будет соответствовать и нашим интересам, это будет наш реванш за Фукса, за Понте-Корво, за стольких других. Открытие гениального русского ученого досталось нам! Они его не использовали. Для этого, верно, вы и понадобились американцам. После войны вы вернетесь... Да, будет война! Москва найдет повод. Всегда можно найти повод. У вас нет выбора, гражданин Майков. Вы - человек обреченный, это судьба трех или четырех гениальных людей, которые, быть может, теперь существуют в вашей несчастной, забытой Богом стране!.. А если не хотите лететь, то кончайте с собой немедленно! За вами придут сегодня же ночью. Проваливайте в лучший мир! А то бежим, аэроплан ждет на улице.

? Аэроплан ждет на улице!

? Да, да, без аэродрома. Послушайте, вы увидите Капри! Солнце светится в зеленой воде моря. Вы помните эту воду? Вы увидите Венецию, мы проведем ночь на Пиацца-Сан-Марко!.. Вы увидите Наташу! Наташу де Палуа!.. Бежим...

...Это под нами Красная Площадь! Слышите траурный марш? Это его хоронят! Это бьют часы на башне Кремля. Гудят гудки фабрик, заводов, пароходов, паровозов. Играют траурный марш. Склоняются победные знамена над прахом величайшего полководца всех времен. Маршалы на алых бархатных подушках несут ордена и медали. И как все врут, как чудовищно все врут! маршалы и паровозы! Кто это говорит речь" Это дофин, Берия, Тиберий-Берия. Он в пиджачке! Дофин, дофин, в этой стране нельзя править в штатском платье! Дофин, дофин, рядом с тобой другие дофины, убей их поскорее, а то они убьют тебя... Прощай, Москва! За нами погоня. Не бойтесь, гражданин Майков. В Европе нет летчика лучше меня, они нас не собьют!.. Играют тарантеллу! Да, вся моя жизнь тарантелла...

...Аэроплан опустился на Капри. "И как хорошо прошел по каменным лестницам, ничего не случилось... Сколько же я летел" Почему началась война? Из-за меня? Так быстро" Нет, слишком незначительный повод... Надо сейчас же купить газеты... Где же папка? Сейчас снестись с полковником... Поздно, если началась война... Но заплатить он должен!.."

Шелль, широко раскрыв глаза, дрожал под одеялом на кровати. Бред уже кончался. "Ведь я с ним говорил! Я видел похороны... Неужто все было бредом! Не может быть... Но ведь это играют тарантеллу!?

Только минуты через две он пришел в себя. "Это у соседа играют... Неужто там танцевали до утра? Да, это так, все было ерундой! Никого я не вывез... И не поеду, ни за что не поеду в эту страшную страну".,

Он встал и подошел к окну. Солнце уже всходило. "Море, сады... Все пройдет, это останется!?

>pV>°

IR ЛТ -О *>

AM.*

о jF

-V4

РОК-ЭНЦИКЛОПЕДИЯ. ЭКСПЕРИМ

Ведет Павел Бондаровский и Александр Налоев

50 ЛУЧШИХ ДИСКОВ

зарубежной поп- и рок-музыки всех времен с точки зрения советских поклонников

В - 12 за прошлый год журнал "В мире книг" предложил читателям совместными усилиями составить таблицу популярности у советски! слушателей пластинок зарубежной поп- и рок-музыки. В ответ редакция получила более 3800 открыток с самыми разными мнениями. Обработку почты, ее систематизацию и подведение итогов анкетирования безвозмездно осуществили московские филофонисты Надежда Савельева, Михаил Сырицыи и Александр Бочаров. Методологическая консультация Алексея Бросалина.

1. SGT. PEPPER'S LONELY HEARTS CLUB BAND - The Beatles (1967, Pariophone)

2. THE DARK SIDE OF THE MOON - Pink Floyd (1973, Harvest)

3. ABBEY ROAD - The Beatles (1969, Apple)

4. DEEP PURPLE IN ROCK - Deep Purple (1970, Harvest)

5. WISH YOU WERE HERE - Pink Floyd (1975, Harvest/ EMI)

6. MACHINE HEAD - Deep Purple (1972, Purple/ Harvest)

7. LED ZEPPELIN IV - Led Zeppelin (1972, Atlantic)

8. THE WALL - Pink Floyd (1979, Harvest/EMI)

9. A NIGHT AT THE OPERA - Queen (1975, EMI)

10. THE BEATLES (WHITE ALBUM) - The Beatles (1968, Apple, 2LP)

11. JESUS CHRIST SUPERSTAR - Andrew Lloyd Webber/ Tim Rice (1979, MCA, 2LP)

12. LED ZEPPELIN 11 - Led Zeppelin (1969, Atlantic)

13. RAINBOW RISING - Rainbow (1976, Polydor)

14. RUBBER SOUL - The Beatles (1965, Pariophone)

15. PHYSICAL GRAFFITI - Led Zeppelin (1975, Swan Song)

16. BROTHERS IN ARMS - Dire Straits (1985, Phonogram)

17. LOOK AT YOURSELF - Uriah Heep (1971, Bronze)

18. LED ZEPPELIN III - Led Zeppelin (1970, Atlantic)

19. ANIMALS - Pink Floyd (1977, Harvest/EMI)

20. HAIR OF THE DOG - Nazareth (1975, Mountain)

21. BAND ON THE RUN - Paul McCartney and Wings (1973, Apple)

22. FIREBALL - Deep Purple (1971, Harvest)

23. PYROMANIA - Del Leppard (1983, Vertigo)

24. BURN - Deep Purple (1974, Purple/Harvest)

25. LED ZEPPELIN - Led Zeppelin (1969, Atlantic)

26. MADE IN JAPAN - Deep Purple (1972, Purple/ Harvest, 2LP, live)

27. HELP! - The Beatles (1965, Pariophone)

John Lennon/Plastic Ono Band (1971, WIZARDS - Uriah Heep (1972,

28. IMAGINE Apple)

29. DEMONS AND Bronze)

30. LET IT BE - The Beatles (1970, Apple)

31. HOUSES OF THE HOLY - Led Zeppelin (1973, Atlantic)

32. THE DOORS - The Doors (1967, Elektra)

33. REVOLVER - The Beatles (1966, Pariophone)

34. SABBATH, BLOODY SABBATH - Black Sabbath (1973, NEMS)

35. RAM - Paul and Linda McCartney (1971, Apple)

36. PARANOID - Black Sabbath (1970, NEMS; 1971, Warner Bros.)

37. NIGHTINGALES AND BOMBERS - Manfred Mann's Earth Band (1975, Bronze)

38. PICTURES AT AN EXHIBITION - Emerson, Lake and Palmer (1971, Island)

39. IN THE COURT OF THE CRIMSON KING - King Crimson (1969, Island)

40. MAGICAL MYSTERY TOUR - The Beatles (1967, Capitol; 1976, Pariophone)

41. AQUALUNG - Jethro Tull (1971, Chrysalis)

42. SLIPPERY WHEN WET - Bon Jovi (1986, Mercury)

43. THE JOSHUA TREE - U2 (1987, Island)

44. BENT OUT OF SHAPE - Rainbow (1983, Polydor)

45. A HARD DAY'S NIGHT - The Beatles (1964, Pariophone)

46. TECHNICAL ECSTASY go)

47. MASTER OF PUPPETS - Metallica (1986, MFN)

48. GOODBYE YELLOW BRICK ROAD - Elton John (1973, DJM)

49. THE LAMB LIES DOWN ON BROADWAY - Genesis (1974, Charisma)

50. DOUBLE FANTASY - John Lennon/Yoko Ono (1980, Geffen)

Black Sabbath (1976, Verti-

OT РЕДАКЦИИ

Некоторые подписчики нашего журнала, любители рок-музыки, ведут себя совсем не в духе времени - никакого демократизма и плюрализма. Шлют разгневанные, вплоть до нецензурной брани, письма, что мало вяжется не только с общей культурой, но и со столь утонченной, как они называют сами, рок-культурой.

Редакция, в своем бывшем составе, предлагая рубрику "Эксперимент" в - 6, 1988 г. не брала на себя никаких многолетних обязательств (каждому неверящему советуем обратиться к указанному номеру). Новый состав редакции намерен продолжить рубрику в том объеме, как она начиналась полтора года назад (нынешние публикации в ?? 6 и 7, 1 989 г. превышают этот объем), но четко скорректировав число публикаций вместе с ведущими рубрики. Они уже около года не работают в редакции, занимаясь подготовкой книги Рок-энциклопедия". Ваши справедливые замечания по материалам рубрики доводятся до их сведения, в том числе и о явном отставании журнальных публикаций от современного развития рок-музыки. Но, к сожалению, это не всегда находит у них понимание. Однако мы готовы попытаться достигнуть с ними договоренности в пользу подписчиков, о чем и сообщим вам.

Это, как нам кажется, вполне корректно и уважительно по отношению к поклонникам рок-музыки, несмотря на наше весьма сдержанное отношение к действиям коллег, открывших эту рубрику.

Однако/Ялы никак не можем согласиться с теми, кто истерично пугает нас отказом от подписки на 1990 год. Они. конечно, не желают считаться с многочисленными читателями-книголюбами, которые совершенно не приемлют присутствие рок-энциклопедии на страницах литературно-художественного журнала и считают, что любители рока хотят насильственно утверждать только свое право...

Мнение нынешней редакции на сей счет таково. Мы доведем начатую рубрику до логического конца, если по-прежнему сохранится представительный круг подписчиков - любителей музыки и будут налажены достаточно уважительные взаимоотношения с редакцией, исключающие шантаж и угрозы. В ином случае мы оставляем за собой право в 1990 году прекратить публикацию материалов. В этом году продолжение рубрики будет в ?? 10 и 12.

Мы не отрицаем ни рок-музыки, ни поклонения ей. Но, оценивая редакционную почту последних полутора лет, весьма опечалены и встревожены воздействием подобной музыки на молодых людей, вызывающей яростные и оскорбительные эмоции, которые никак не назовешь добром, облагороженным чувством и романтическим порывом к свету, к жизни...

? 9 сентябрь 1989

Литературно-художественный журнал Госкомпечати СССР и Госкомпечати РСФСР

Издается с сентября 1936 года - 9. Сентябрь 1989.

© Издательство "Книжная палата? "СЛОВО? ("В мире книг?), 1989 журнал

А. Ларионов. В Ясную Поляну, на Троицу...

КУЛЬТУРА. Традиции. Духовность. Возрождение.

И. Толстой. Миг и жизнь

Э. Межелайтис. Поэтический венок

ВРЕМЯ. Идеи. Диалоги. Поиски.

A. Тимофеев. На таможенном потоке

B. Огрызка. Письмо в номер

X. Тлешсав. После легкой эйфории

В. Бушин. Из литературной жизни

Р. Баландин, И. Московченко. Дело врачей 1953 года

В. Морозов. Противостояние

ИСКУССТВО. Графика. Живопись. Скульптура.

B. Калугин. От Куликова до Косова И. Ракша. Юрино восхождение

Ю. Ракша. Мое Поле Куликово

ИСТОКИ. Легенды. Исследования. Находки.

Э. Ренан. Жизнь Иисуса

ЛИТЕРАТУРА. Стихи. Повесть. Новелла.

Ю. Максимов. Прикол-звезда

C. Воронин. В старом вагоне

О. Михайлов. Знакомцы давние... И. Шмелев. Яблочный Спас

Б. Зайцев. Слово о Родине. Оптина Пустынь. К молодым! Издано впервые. Стихи

К 90-летию А. Платонова. Неизвестные рассказы Экспресс-издания 1989 года. "Книжная палата?

Ш ИСТОРИЯ. Воспоминания. Очерки. Письма.

А. Симанович. Рассказывает секретарь Распутина А. Северов. Мистификация? А. Вырубова. Военные годы в Царском Селе А. Толстая. Воспоминания

ПЛАНЕТА. Эссе. Книги. Кумиры.

М. Алданов. Фантастика. Бред Шелля Рок-энциклопедия. Эксперимент

Наша афиша

Комментарии:

Добавить комментарий