Журнал "Слово" № 9 | 1989 год | Часть I

В ЯСНУЮ ПОЛЯНУ, НА ТРОИЦУ...

...Лучше своей родины нигде нет. Для меня самое лучшее - Ясная По-

На дворе осень. Пора с летних духовных пастбищ перебираться на зимний долгостой. Так всегда велось на Руси. Книжники, закончив хождение в народ, возвращались по духовным кельям, чтобы к весне, обогатившись в трудах праведных знаниями, вновь нести слово добра и благочестия...

Да, такой полнокровный круговорот сегодня, конечно, еще совсем редкость. Но все же в культуре нашей намечается и кое-что приметное, правда, нельзя сказать, чтобы принципиально новое, но бывает, что и доброе старое возродить - это как вновь родиться...

Так вот, по старому стилю - август - месяц Льва Николаевича Толстого, а день рождения его двадцать восьмого... Однако то самое событие, о котором пойдет речь, произошло в этом году двумя месяцами раньше... И связано оно с возрождением нашего духа. Снова в обиход возвращаются слова, служившие предкам нашим многие столетия... А с ними и возвращаются обычаи, традиции, праздники, утешавшие души миллионов и миллионов русских, почитавших народный образ жизни. Вот и в этом году впервые за многие воинствующе-атеистические десятилетия в Ясную Поляну вернулась традиция, существовавшая долгие годы при жизни Льва Николаевича Толстого. И поддерживалась его близкими до сокрушительных ударов по православию...

Читаю у Душана Петровича Маковицкого, домашнего врача и близкого друга Толстого, в дневниках за 5 июня 1905 года: "Воскресенье. Троицын день-Сегодня народный праздник. Песни, пляски, в белое одеты бабы. Домашние до двух часов ночи пели и плясали". Лев Николаевич любил этих шумных гостей на яснополянской усадьбе, любил их веселье, хороводы на прешпекте, вокруг березок, разноцветные венки на головах девушек, высокие звуки народной песни, взлетавшей в бездонное светло-голубое июньское небо... Он любил этот народ в холщовых белых одеждах, одержимый жизнью и радостью... Охотно шел ему навстречу, вступал в круг, отправлялся вместе с ним к речке, грустно смотрел, как летели венки на воду, и умиленно вздыхал, любуясь людской красотой и красотой природы...

Вот и на сей раз, восемнадцатого июня 1989 года, на Троицу, с самого утра хлынул разнаряженный народ на яснополянский прешпект (снимок на обложке). Огласились аллеи и сады песней, замелькали ловкие девичьи руки, собирая цветы и укладывая их в венки... И дохнуло вечным, живым и радостным, что несет в себе народ и что так любил Толстой в этом празднике, на переломе весны и лета, когда природа русской равнины набирает зрелый цвет и слепит обилием красок... Конечно, с добрым чувством хочется сказать: отныне уж и навсегда бы жить народному обычаю в Ясной Поляне. Ведь хорошо не то, что насаждается сверху, по чиновному распоряжению, мы в этом убеждались много-много раз. Живет же только то, что самим народом задумано, что ему по сердцу, что он творит в высокое благодарение за содеянное духовником мирским...

Так явились пушкинские дни в Михайловском... Может, в согласии с народным выбором и Толстовский праздник положить на день Троицы. Ведь дни рождения Льва Николаевича никогда не были многолюдными, более того, он не любил словословия и почестей, проводя день рождения в узком семейном кругу, без суетливого напоминания о его великих заслугах. Все домашние знали нрав хозяина, его правила жизни.

Может, и нам их не нарушать, тем более, что осенний праздник - день рождения нашего гения, никак не вызреет. Не хватает еще дыхания, созидательных духовных сил. Не легче ли было бы пойти вслед за народным зачином... Как в свое время православная церковь умело и тонко использовала бытовавший у славян и любимый на Руси - народный праздник, почитавший духов растительности и совпавший по времени с Троицей.

Пусть на Троицу, традиционно, и будет Толстовский праздник - день почитания и возвеличивания заслуг мирового духовника. Конечно же, в этом нуждается не Толстой, его слава - навсегда с ним. В этом бесконечно нуждаемся мы - духовные сироты XX века, в этом нуждается народ наш, исстрадавшийся и духовно обездоленный бесконечными душевными, сердечными и культурными разорениями...

А в конечном итоге - это ведь и вернуть Ясную Поляну, экологически почти уничтоженную безнравственными, всенародно изолгавшимися за последние двенадцать лет химиками со Щекинского химкомбината и из министерства минеральных удобрений...

Наконец, может, и наше правительство осмелится не только на словах, но и на деле - навести порядок в святой обители гения, создавшего своим неустанным рукотворным трудом крупнейший в Европе яблоневый сад, насильственно, хищнически умертвляемый на наших глазах. Доколе же такое будет"! Сознательное разрушение не может воспитать в душе созидания, милости и добра, какие бы обнадеживающие и громогласные призывы ни произносились.

Должно спасать и Байкал, и Арал, и Оптину Пустынь, но человечество никогда не простит нам, русским, уничтожения Ясной Поляны - Мекки мирового духа! Причем уничтожения, начавшегося давно, еще в 1918 году. Эта губительная полуправда, полуложь всегда сопровождала яснополянскую усадьбу при нашем всеобщем молчаливом согласии, длившемся долгие десятилетия. В чем вы легко убедитесь, познакомившись с воспоминаниями дочери писателя Александры Львовны Толстой, имя которой долгие годы было у нас запретным... (см. стр. 76).

А мы смели убедиться в этом бесконечное число раз, когда в 1978 году на страницах газеты "Советская Россия" вместе с писателем Юрием Бондаревым и неутомимой яснополянской подвижницей Юлией Клементьевной Федоровой начинали и многие годы вели борьбу за сохранение родового толстовского гнезда.

Тяжелая, изнуряющая была борьба по циничным временам застоя, но, к сожалению, и перестроечные оказались не более удачливыми... Химкомбинат чадит, а усадьба, зажатая со всех сторон промышленным производством, чахнет на глазах, как весенний цветок, лишенный живительной влаги...

Вот такими горькими словами можно отозваться на 161-й год рождения величайшего художника и мыслителя. И все же духовная работа Толстого неостановима. Предоставим слово его правнуку - Илье Владимировичу. Он расскажет о новой, в своем роде уникальной книге о своем прадеде, о Ясной Поляне, о своем знаменитом роде... Так будем же неустанно продолжать наше постижение Тостого. Будем добры, милостливы, милосердны, будем памятливы, совестливы и энергично неуступчивы в том, что касается человеческого духа, созданного такими гигантами, как Толстой... Иначе наша смерть наступит раньше, чем угаснет небесное светило...

Арсений ЛАРИОНОВ

ТОЛСТОЙ Илья Владимирович родился 8 1930 году, в югославском городе Новый Бечей, в семье Владимира Ильича Толстого, внука великого русского писателя Льва Николаевича Толстого. В

1945 году Толстые возвращаются на Родину. 8 1954 году Илья Владимирович оканчивает филологический факультет Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова.

И. В. Толстой - заведующий кафедрой стилистики русского языка факультета журналистики МГУ, исследователь жизни и творчества Л. Н. Толстого, автор книги "Свет Ясной Поляны" (Молодая гвардия, 1986).

ЛИСТАЯ СТРАНИЦЫ АЛЬБОМА

Кто не испытывал захватывающего чувства от прикосновения к давно ушедшему, уже далекому, но очень тебе близкому прошлому, рассматривая старинные семейные фотографии! Иногда чудом сохранились они в бабушкиных альбомах. Особенно интересно, если каждую фотографию когда-то сопровождал рассказ о тех, кто на ней запечатлен. Потом и сам возвращаешься к любимым фотографиям, погружаясь в созерцание, и каждый раз открываешь что-то новое, ранее не замеченное, и мысли приходят новые, связанные с остановленными мгновениями жизни.

Каждому, наверное, случалось рассматривать фотографии писателя, которого много читал и любишь. С особым интересом всматриваешься в те из них, где любимый писатель с друзьями, близкими, в семейном кругу, в парке или на прогулке, за чтением или игрой в шахматы; вот он позирует во время встречи с известными деятелями своего времени, а вот незаметно для себя и окружающих оказался в объективе фотокамеры.

Именно такие фотографии, сделанные Софьей Андреевной Толстой и Владимиром Григорьевичем Чертковым на протяжении двадцати с лишним лет, собраны в альбоме "Толстой в жизни" (см. обложки 2 и 3 - от ред.), который был издан в 1982 году Приокским книжным издательством. Составлен альбом с большим вкусом и хорошим знанием дела сотрудниками Государственного толстовского музея Т. К. Поповкиной и О. Е. Ершовой. Фотографии сопровождены кратким комментарием и сведениями об авторах снимков.

Софья Андреевна, жена писателя, оказывается, оставила нам больше тысячи фотографий, так что в альбоме представлена только небольшая их часть. И, тем не менее, эти фотографии - увлекательнейший рассказ о Ясной Поляне, о жизни огромной семьи, жизни деятельной и разносторонней, содержательной и разнообразной. Они говорят о мире занятий и увлечений яснополянцев.

Само фотографирование занимало немало сил и времени у неутомимой Софьи Андреевны. В те годы это занятие было непростым: громоздкий аппарат, тренога, пластины... Проявляла снимки Софья Андреевна в темном чуланчике, где был ход на чердак. Рассказывали, что тогда она бегала в большом ситцевом фартуке и постоянно у нее были черные ногти от вираж-фиксажа.

Люблю фотографии Льва Николаевича с детьми: с внуками, с яснополянскими ребятами, тульскими школьниками. Чего стоят снимки, где дед рассказывает Соне и Илюшку сказку об огурцах. "У меня есть сказка, которая имеет очень большой успех у маленьких детей, - сказал как-то в разговоре Толстой. - ...Все ее содержание заключается в том, что маленький мальчик нашел семь огурцов. Сначала он съел маленький огурец, потом побольше, потом еще больше и т. д. Нужно видеть восторг детей, когда рассказ доходил до того места, когда мальчик берется за последний седьмой огурец, который был вот-вот какой огромный". Это запись Г. А. Русанова. Интересны выражения лиц рассказчика и внуков. А вот он наклонился, о чем-то говорит с маленькой девочкой, - это в Троицын день нарядные крестьянские дети пришли на усадьбу; или вот он идет стремительной походкой, а за ним еле поспевают мальчики - тульские школьники, с которыми он решил искупаться в речке Воронке.

Это не случайно - так много фотографий с детьми: он очень серьезно относился к ним, часто сам подходил, затевал разговор. Он был так естествен, что ребятам казалось, будто ему созвучны их детские интересы и чувства. Рассказывали, что он мог присоединиться к играющим в городки. Иногда просто бросит биту по кону, а иногда и партию сыграет. Бывало, предложит кому-нибудь из внуков помериться силой, тут же покажет приемы французской борьбы или башкирской - на поясах. Играл в крокет и лаун-теннис, зимой катался на коньках, хорошо ходил на лыжах. Когда в 80-х годах в России впервые появился велосипед, он с непостижимым упорством стал осваивать езду на нем. "У нас новое увлечение, - рассказывала дочь Татьяна Львовна, - велосипед. Папа часами учится на нем, ездит и кружит по аллеям в саду". Потом он даже ездил на велосипеде в Тулу и обратно. Нетрудно представить себе, каким был этот неуемный человек в молодости, как любили его ученики яснополянской школы, когда он называл себя приходским учителем!

Хороши фотографии Толстого на природе - в поле, на лугу, в лесу, а также в деревне, когда он беседует со странниками, прохожими. Заметим, как часто его сопровождают на некотором расстоянии собачки, они всегда бегали за ним. Лев Николаевич каждый день совершал трехчасовые прогулки, пешие или верховые. Пешком он проходил километров 10"15, а верхом - и 25, и 30. На прогулке хорошо думалось, встречались люди разные, они все интересны писателю - богомольцы, бродяги, нищие со всех концов России. Его волновали мельчайшие изменения в природе: он видел, как весной "высокие цветы заготовились подняться", как они ?ждут тепла распуститься"; остановится, бывало, у Потапкина болота и пьет "вприпадочку" из чуть заметного в траве родника.

В седле Толстой сидел по-кавалерийски, свободно и, как многие вспоминали, очень красиво. Любил хороших лошадей, каждый день заходил к ним в денники, угощал сахаром. Особенно был привязан к последней своей верховой лошади - английской полукровке Делиру. Вот он в самой гуще роскошного луга или на Делире же заехал в глубокий снег, чтобы запечатлеть, "какой у нас снег бывает".,

Многие фотографии напоминают нам о том, что за годы жизни Льва Николаевича и Софьи Андреевны Толстых в Ясной Поляне были посажены яблоки на 30 гектарах и постоянно восстанавливались старые сады князя К С. Волконского. До сих пор в урожайный год деревья ломятся от яблок: антоновка, бабушкино, грушовка, коричное, скрыжапель, апорт и боровинка - старинные русские сорта, яблоки душистые, наливные, сочные; есть малоизвестные теперь ми-рончик, полосатка, плодовитка, зеленка, лопух - мы и названия-то их давно уж забыли. И в наше время яснополянские сады хорошо ухожены: преданные делу музея специалисты постоянно обновляют их саженцами старых сортов.

Автор снимков Софья Андреевна была помощницей Льва Николаевича во многих его начинаниях. Она любила сады и леса, и они посадили за свою жизнь 266 гектаров леса! Это только в окрестностях Ясной Поляны, не считая Никольского-Вяземского, где тоже постоянно увеличивались площади садов и лесов, благодаря заботам Толстых. С каждым годом появлялись новые березовые рощи, дубравы, ельники, каждая посадка получала свое название и начинала жить уже жизнью Ясной Поляны как ее неотъемлемая часть.

С посадками связано множество событий в жизни Толстого и его семьи, они описаны в его произведениях. Плоцкий верх, Срезанная, Митрофановская и Абрамовская посадки. Елки у подкапустника, Елочка под Грума нтом, Елочки у колодца - эти названия встречаются в переписке Толстых, в дневниках и записных книжках Льва Николаевича, он пишет о них, как о детях своих, любит и знает в них каждое дерево. В письме к Софье Андреевне от 18 октября 1885 года читаем: "Нынче вышла вода, и я пошел в конюшню рано утром (кучер был на свадьбе), запряг Крысу в бочку и поехал за водой. Чудное утро: с одной стороны лошади рассыпаются по лугу, с другой - стадо идет мимо посадки, с третьей - бабы с песнями идут на работу. Вода чистая, лошадь милая, добрая, работа приятная, ну, редко я испытывал такое удовольствие".,

Игра в шахматы, музыка, греческий язык, японские свиньи, охота, педагогика, косьба и сапожное дело - всех увлечений Льва Николаевича не перечислить. К каждому новому занятию он относился, как к самому важному и интересному, изучал в деталях, потом это находило отражение в его произведениях. Именно поэтому сестра Софьи Андреевны - Т. А. Куз-минская метко назвала все увлечения Толстого творческими.

Листая страницы альбома, читатель погружается в жизнь Л. Н. Толстого и Ясной Поляны.

ЭДУАРД АС МЕЖЕЛАИТИС

МЕЖЕЛАЙТИС Эдуардас Беньяминович родился 3 октября 1919 года В семье рабочего в деревне Карейвиш-кяй, ныне Пакроуойского района Литовской ССР. Учился на юридических факультетах Каунасского и Вильнюсского университетов. Во время Великой Отечественной войны был военным корреспондентом. Первые произведения появились в печати в 1935 году. Автор поэтических книг "Лирика? (1943), "Ветер родины" (1946), "Мой соловей" (1952), "Братская поэма? (1955), "Человек? (1961), "Кардиограмма? (1963), "Авиаэтюды" (1966), "Але-люмай" (1970) и многих других, а также ряда книг поэтической публицистики. Яркий лирический талант, неразрывная связь с литовским фольклором, со своим народом и родной природой, глубокий интеллектуализм, философичность и публицистически й пафос Э. Межелайтиса позволили ему стать одним из самых значительных поэтов нашего времени.

Э. Межелайтис - Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской прем ии, премии имени Дж. Неру. Предлагаем вниманию читателей его новые стихи из сборника стихотворений "Гномы", который выходит В Вильнюсе в издательстве "Вага" в 1989 году. Гнома (гр. ДПБТЁ - изречение)" стихотворный афоризм.

Эдуардас Межелайтис с дочерью Дайной.

АВ JAU VELYVAS VAKARAE О TU

KAITRUA VIDUDIENLS - AS &EMEN УЁАЦ

AKIU. ZVAIGADETA. SPINDESI METU

TAU AKYAE DAR AAULE NEIABLESO

АЗ LUPOM MENEAIENA, TAU ZERIU

TU LUPOMIE AIUNTI MAN AAULEA SILT}

A? TAU NAKTIEA NEONO ZIBURIII

TU MAN DIENOA SVIEAA GRAIINUA VILTJ

AK KAIP VIDUDIENLS PRIGLUATI GALL

PRIE VAKARO - PER DIDELE JUK AKALE?

ГНОМЫ

Я ТОЛЬКО ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР НУ А ТЫ

ПАЛЯЩИЙ ПОЛДЕНЬ - ПОНИМАЮ ЯСНО

В МОИХ ГЛАЗАХ ХОЛОДНЫЙ СВЕТ ЗВЕЗДЫ

В ТВОИХ ГЛАЗАХ СВЕТ СОЛНЕЧНЫЙ НЕ ГАСНЕТ

ГУБАМИ ШЛЮ ТЕБЕ Я ЛУННЫЙ СВЕТ

ТЫ - СОЛНЦА ЛУЧ РАСКРЫТЫМИ ГУБАМИ

Я НОЧЬ НЕОНОВУЮ ШЛЮ В ОТВЕТ

А ТЫ - ДНЯ ВОЗВРАТИВШЕГОСЯ ПЛАМЯ

НЕУЖТО ПОЛДЕНЬ К ВЕЧЕРУ ПРИЛЬНЕТ

КОГДА ШКАЛА РАЗЛИЧИЙ ТОЧНО ЛЕД?

ПОЭТИЧЕСКИЙ ВЕНОК

* * ?

что ж клюет птица синяя вишни

брызжут ягоды кровью в саду

я из сада ушел а не вышел

не сказав и прощай на ходу

в край пойду где никто еще не был

из него нет дороги назад

до него далеко как до неба

или дальше еще во сто крат

ухожу я по меридиану

пусть звезда катит сердце в тумане

* - *

от человека от реального святые отстранены хранят свой ореол протуберанцев фейерверки золотые теплом не греют тех кто сир и гол и жаль мне бутафорской славы чести сияющих трагических фигур - ну у кого забьется сердце резче" - дождавшихся судьбы карикатур нет грешников святых в дороге

длинной

все из одной как говорится глины

* * *

бокал наполненный давай мне я выпью мало одного! вот дятел гвозди в гроб вбивает почти у дома моего

* * ?

как прошлый день петух под нож попав потух такая жизни проза а был крылатой розой!

? * /*

хулить не будем серый день палитру обвинять напрасно когда с душой в ладу то тень лишь подчеркнет все буйство красок

* * ?

люблю семью люблю деревню когда все вместе за обедом небесной благодатью древней

стол освящен меня же бедным провинциалом окрестили люблю я хутор в пашне след мой плевать что во дворцах вы жили

* * *

я знаю многих самозванцев царей из бывших оборванцев храни Господь от Властелина что был нулем в ряду цифирном такой - кого тут удивлю" - способен жизнь свести к нулю

* * *

подобно римскому авгуру НО КЛИНУ белых журавлей летящих в облаках лазурных предсказываю путь людей вот жаворонок с песней бурной - он топливо души моей! - геометрической фигурой висит над плоскостью полей и знаки в небе видит око и сдержанны слова мои простыми слугами пророка давно являются они

* * *

достаточно мне лишь прикосновенья

к твоей руке она была добра

но потянулся - и оттолкновенье!

в зрачках что жало - холод серебра

кто виноват" и кто вину измерит"

не созданы для этого весы

зачем сломала ты в себе изверясь

губами заведенные часы

* * *

тебя во сне в любое время года я вижу слышу в голосе - тоска твои глаза как будто два анода мне греют сердце сжатое в тисках ты - бабочка цвет крыльев фиолетов а из зрачков исходят провода вельветом крыльев задеваешь мне ты лицо порхая рядом без труда глаза открою всюду тьма пуста рука: ни сна ни бабочки у левого виска

? * *

поэзия как бокс как драка

арена кровью залита ?

есть мышцы побеждай без страха

но есть другая правота:

коль мускул сердца вступит в бой

то проиграет враг любой

? * *

когда во мне кровь закипает снова и мир глаза не видят из-за слез мне наплевать он старый или новый я - раб я распрямляюсь в полный

рост

я превращаюсь в зверя встретив зверя и все на свете я переборю ведь до сих пор я в идеалы верю и терниями красными горю

? * ?

я на десятки лет закрыл глаза

и погрузился в летаргию рифм

дабы не знать свершающегося

вкруг меня - и вот однажды

мне пригрезилось во сне

что я вошел в такое государство

где жителей не гражданами кличут

а называют попросту людьми

и как же трудно было мне проснуться

продрать обманутые сном глаза

смахнуть с ресниц ладонью жесткой

как метастазы паутины в летней роще

тот сон застенчивый и эфемерный

детский

* * *

люби родную землю так чтоб той любви боялся враг храни родной земли покой такой понятной и простой как матери ей не груби а просто-напросто люби любовью искренней земной и верю я что ты такой!

Перевод ЮРИЯ КОБРИНА

.Дорогой Эдуардас Беньяллинович! Редакция журнала "Слово" от имени своих читателей сердечно поздравляет Вас с 70-летием и желает новых

творческих свершений.

КНИГИ Э. МЕЖЕЛАИТИСА,

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ. В 3-х томах. М.: Худож. лит. 1977"1979.

ПАНТОМИМА. Стихи. М.: Сов. писатель, 1980.

ЛИТОВСКАЯ СЮИТА. Стихи. Л.: Дет. лит. Ленингр. отд-ние, 1981.

КЛОЧОК НЕБЕС. Стихи и поэма. Вильнюс: Вага, 1981.

АРМЯНСКИЙ ФЕНОМЕН. Ереван.: Советииан Грох, 1982.

СТИХОТВОРЕНИЯ. М.: Худож. лит. 1984. (Классики и современники. Поэтич. 6-ка Сов. лит.).

АСИММЕТРИЯ. Лирика, сатира, поэмы. Вильнюс: Вага, 1985.

ТРЕХЦВЕТНОЕ ДЕРЕВО. Стихотворения и поэма. М.: Сов. писатель, 1985. ДНЕВНИК ДАЙНЫ. Вильнюс: Витурис, 1987.

ИДЕИ. ДИАЛОГИ. ПОИСКИ.

НА ТАМОЖЕННОМ

ПОТОКЕ

"Сейчас по телевидению, по радио, в газетах часто можно слышать, что мы находимся не то на 24-м месте, не то на 56-м по информированности, - пишут в "Литературную Россию" студенты МАДИ. - Спорить по поводу этих мест нет охоты - любое из них позорно. Но сейчас нас интересует другое: почему мы не бьем в колокола, не созываем народ на сход по поводу одичания, которое нам грозит" Нас лишают родной культуры! Никогда не повысится производительность труда, никогда не придут нравственные отношения в общество, пока в каждом книжном магазине , и в любое время нельзя будет купить Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова. Начинать надо с этого - с возвращения самосознания и самоуважения..." Но не увлеклись ли студенты-автодорожники" Какие колокола? "В стране действует закон, по которому все крупные научные библиотеки каждой республики, края, области получают обязательный экземпляр всей печатной продукции страны, что гарантирует обеспечение информационных потребностей в масштабах'всей страны... В целом библиотеки СССР имеют в фондах 6 млрд. экземпляров печатных изданий, что превышает информационный потенциал любой развитой державы. Не следует забывать также, что, по оценкам социологов, в домашних библиотеках у нас имеется 40 млрд. томов", - заверяет заведующий отделом теории и методики Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина Ю. Гриханов в газете "Советская культура" не далее как 18 марта 1989 года. Оказывается, все не так уж и плохо... Хотя бодрый тон компетентного специалиста как-то не успокаивает, не гасит сомнений, как это,

КНИГООБМЕН

наверно, могло бы быть лет десять назад. О чем же, собственно, шла речь в этой недавней статье под названием "Через таможню", занявшей целый подвал солидной газеты"

Было бы на что взглянуть отечественному библиофилу, побывав на одном из пунктов таможенного досмотра или, скажем, на Московском почтамте на улице Кирова или на Международном почтамте на Варшавском шоссе. Много, много книг, целый поток практически в одном направлении - из Советского Союза на Запад. Здесь и академические издания собраний сочинений Ф. Достоевского, И. Тургенева, А. Чехова, Л. Толстого (в 90 т. тираж 5000 экз. минимальная букинистическая цена - 1000 руб.) и многих других классиков; здесь собрания сочинений С. Соловьева и В. Ключевского, книги из серии "Библиотека поэта? (А. Ахматова, М. Цветаева, Б. Пастернак, И. Северянин и др.), выходившие тиражом в среднем 30 тысяч экземпляров; здесь часто можно увидеть "Всеобщую историю искусств" в 8 томах (тираж 20 тыс. экз.), многочисленные альбомы по искусству, в том числе книгу В. Лазарева "Русская иконопись. От истоков до начала XVI в." (М. 1984 г. тираж 25 тыс. экз. отпечатан в Австрии); книги из серий "Литературные памятники", "Памятники исторической мысли", "Библиотека всемирной литературы" в 200 томах, "Философское наследие", "Библиотека мировой литературы для детей", "Памятники литературы Древней Руси" в 10 томах, "Жизнь в искусстве".,..

В изобилии - научно-техническая литература, в основном по физико-математическим наукам, программированию (например, в значительном количестве - переведенный с английского трехтомник "Компьютеры", М. 1986, тираж 50 тыс. экз.), монографии по онкологии, психотерапии, фитотерапии, гомеопатии, восточной медицине, тиражи которых редко превышают 20? 30 тысяч экземпляров. Богат здесь выбор и миниатюрных издании, высылаемых и вывозимых большими коллекциями, подарочных и великолепно оформленных книг (надо сказать, что престиж отечественного художественного оформления традиционно высок). Встречаются, к сожалению, и книги с вытравленными библиотечными штампами.

Каковы масштабы вывоза книжной продукции" По предварительным подсчетам за I квартал 1989 года только на двух вышеупомянутых московских почтамтах было принято международных книжных бандеролей более 26 тысяч, количество книг в них составило более 185 тысяч(!). Показательно, что это примерно в три раза больше, чем всего лишь год назад. Далее - каждый из выезжающих из СССР на постоянное местожительство имеет право взять с собой контейнер книг (в 1988 году эмиграция достигла 100 тысяч человек). Число взаимных поездок в прошлом году составило примерно миллион человек, которые также не забывают, как правило, о книгах, столь дешевых, благодаря государственным дотациям, у нас в стране. Никого не останавливают и цены ?черного" рынка, кажущиеся астрономическими жителю Тамбова, - на Западе книги все равно стоят дороже и в долларах. Как известно, средняя цена для пользующихся спросом романов в твердой обложке в США - 13 - 17 долларов, научной литературы - 20 - 25 долларов и т. д. Не являются барьером и наши таможенные пошлины для некоторых видов изданий, хотя, скажем, в 1988 году после оценки книг, проведенной сотрудниками ГБЛ, было уплачено в соответствии с "Таможенным тарифом Союза ССР" более 500 тысяч рублей, т. е. в 10 раз больше, чем в предыдущем году, что, кстати, свидетельствует не только о количественном, но и о качественном изменении книжного вывоза.

Куда же отправляется столь нужная, казалось бы, нам самим литература? Увы, ответ однозначен - 97,5 процента в капиталистические страны, из них большинство в США и Израиль...

Вопиющие эти цифры и факты все же становятся постепенно известными нашему массовому читателю. "С болью видишь на границе (а именно там более семи лет мое рабочее место), - пишет в журнале "Молодая гвардия" искусствовед-контролер Главного управления культуры исполкома Моссовета Т. М. Яковлева, - как из. СССР вывозятся книги, которых нет в подавляющем большинстве библиотек, ибо что такое тираж 10 тысяч для страны, в которой 300 тысяч библиотек?! Такой тираж через международный аэропорт Шереметьево можно вывезти за сутки-двое..." Появились публикации на эту тему в "Московском комсомольце", "Аргументах и фактах", "Московском литераторе", журнале "Советская библиография". Везде отмечается прямо-таки роковая роль вступившего в действие 2 декабря 1988 года приказа Министерства культуры СССР - 439 "Овнесении изменений в Инструкцию "Опорядке контроля за вывозом из СССР культурных ценностей". В чем же суть данного приказа, подготовленного и подписанного, к сожалению, в полной тайне не только от общественности, но и от организаций, осуществляющих контроль за вывозом культурных ценностей на границах"

Приказ, подписанный заместителем министра культуры СССР В. И. Ка-зениным, определил новый порядок вывоза (отправки) печатной продукции из нашей страны: все, что издано после 1946 года (за исключением отдельных справочных изданий и книг типа отпечатанных на пергаменте или в переплетах индивидуальной работы с использованием драгоценных камней), вывозится и пересылается свободно, в неограниченных количествах и без материальной компенсации за дотации государства. Книги, вышедшие в свет с 1926 по 1945 год, можно вывозить с оплатой пошлины (100 процентов от оценки изданий, проведенной сотрудниками ГБЛ).

Справедливости ради необходимо отметить, что предыдущая инструкция, подписанная в марте 1987 года тем же заместителем министра, по мнению специалистов, нуждалась в доработке. Но подобное "кардинальное" решение вопроса ошеломило как операторов почтамта, поскольку значительно усложнило их работу ("Да вы смеетесь, что ли! Машинами везут!?), так и сотрудников таможен и комиссии по вопросам вывоза изданий из СССР при ГБЛ, хотя уж им-то нововведение, казалось бы, значительно упростило жизнь. В нигде не опубликованном письме группа сотрудников этих служб, знакомых как никто с практическим действием нового приказа, пытается предостеречь: "Новые правила вывоза книг из страны породят опустошение полное и окончательное. Результаты не поддаются воображению. Будут скупаться не только старые книги у населения и на ?черных рынках", в целях наживы будут разворовываться и библиотеки... (В связи с этим предупреждением трудно не вспомнить так и не проясненные до конца, несмотря на бурную, но далеко не исчерпывающе информативную реакцию прессы, обстоятельства опустошительных пожаров в отечественных книгохранилищах, когда огонь уничтожал библиотечные стеллажи весьма избирательно, словно по некой загадочной синусоиде... - А. Т.) Вывоз культурных ценностей из СССР - вопрос, касающийся всего народа. Тем не менее приказ Министерства культуры - 439 принят келейно, без всенародного обсуждения, право на которое закреплено Резолюцией "Огласности", принятой на XIX партконференции. Считая также, что данный приказ нарушает ряд статей Конституции. СССР, провозглашающих право граждан на творческое развитие личности, охрану духовных ценностей, специалисты полагают необходимым срочно отменить приказ - 439, поскольку "осуществляемая в стране перестройка подразумевает не скоропалительные решения по снятию обоснованных ограничений, а дальновидный подход к проблемам, затрагивающим экономические и духовные сферы нашей жизни". - Действительно, даже если смотреть на данный вопрос сугубо прагматически, - ведь вынудило же состояние нашего внутреннего рынка соответствующие органы принять необходимые меры по ограничению с 1 февраля 1989 года вывоза из страны ряда дефицитных товаров, тех же кофемолок и утюгов...

Но все эти аргументы - лишь одна из точек зрения. Мнения разделились. Причем, к сожалению, создается впечатление, что разговор оппонентов ведется порой словно на разных языках.

Газета "Известия". Под рубрикой "Из компетентных источников" помещено интервью заместителя начальника Главного управления культурно-массовой работы, библиотечного и музейного дела Министерства культуры СССР Е. С. Пономаревой, которая, отметив несовершенство прежней инструкции 1987 года, с иронией отзывается об "излишних" запретительных пунктах. О практике применения нового приказа ответственный работник Министерства компетентно сообщает: "Мы побывали на таможне. Увозят книги, купленные в последние годы, то, что выпускалось массовыми тиражами... В основном - произведения русских классиков. Нас это ни в коей мере не огорчило. Напротив, мы считаем, что люди должны сохранять связь со своей культурой - и они сами, и их потомки". Казалось бы, все верно, тем более, что в конце беседы Е. С. Пономарева как бы ставит точку: ?Хочу напомнить - есть международная конвенция по этим проблемам, мы подтвердили, что участвуем в ней, - следовательно, должны ей следовать. А все ее правила укладываются в один-единственный пункт - из страны запрещено вывозить раритеты".,

Действительно, конвенция подписана, идет демократизация общества, предполагающая, конечно, и расширение международных контактов. Вот и студент из Ульяновска, отправлявший в ноябре прошлого года книжки другу-американцу, жалуется на непомерный размер востребованной с него пошлины. За три книги русских классиков - 362 рубля 80 копеек! "Как долго будет сохраняться такое ненормальное положение" - возмущенно спрашивает студент в письме, опубликованном в "Огоньке? (? 9, 1989 г.). Правда, в беседе со специалистами выясняется, что читатель принял за верную ошибочно написанную на бланке сумму пошлины, несмотря на то, что рядом была проставлена подлинная сумма в 10 руб. В журнале же сообщили, что не имеют возможности проверять факты, излагаемые в письмах... И этот эпизод, увы, свидетельствует о значительной неосведомленности людей в столь волнующем всех вопросе.

".,..Регламентация вывоза не уникальных и действительно редких изданий, а обыкновенной многотиражной поточной печатной продукции сама по себе порочна и бессмысленна", - вторит Е. С. Пономаревой автор уже упомянутой оптимистической статьи "Через таможню? Ю. Гриханов. С едким сарказмом он, порой, к сожалению, обнаруживая некоторую неподготовленность в специальных вопросах, пишет об "охранительном пафосе", "о неуклюжей попытке подстраховаться, чтобы, не дай бог, не увезли какой-нибудь раритет и не оголили арсеналы духовного воспитания советских детей", о регулировании процесса вывоза и пересылки книг по ?железному" принципу застойного времени "как бы чего не вышло" (как будто не было это время отмечено вакханалией распродажи естественных ресурсов страны...). Негодование читателей не могут не вызвать и описанные Ю. Грихановым недоразумения с отправкой книг, возникшие у инвалида Великой Отечественной войны, пересылавшего знакомому учителю в ГДР две книги, и у жителя Караганды, захотевшего порадовать нотами внуков в ФРГ. Правда, при этом не вспоминает автор статьи о регулярных отправителях многокилограммовых бандеролей, о владельцах магазинов русских книг за океаном, постоянно приезжающих в СССР, о жалующихся на нарушение прав советского гражданина, но уже имеющих при этом иностранную визу в кармане... Приказ - 439 Министерство культуры приняло, по утверждению Ю. Гри-ханова, "изучив сложившуюся ситуацию и международную практику". ".,..До настоящего времени мы были единственной страной, из которой книги, изданные массовыми тиражами, вывозились по специальным разрешениям и с оплатой таможенной пошлины, - сетует автор статьи в "Советской культуре".,? Конечно, такую исключительность можно прикрывать красивыми словами о сбережении сокровищ родной культуры, оправдывать разницей в стоимости книг у нас и у них, но никак не вяжется это с такими понятиями, как открытое общество, правовое государство, расширение культурных связей и народная дипломатия". Посмеет ли кто-либо возразить после столь весомых, оснащенных передовой фразеологией гневных тирад? Не обходится и без упоминания о той же международной конвенции... И ведь знает автор статьи, заведующий отделом ГБЛ, и о тиражах нашей детской литературы, и приводит сам же факт отправки только за один день 6 января 500 бандеролей с книгами на одном Московском международном почтамте...

Причем ознакомление с 26 статьями принятой 14 ноября 1970 года ЮНЕСКО "Конвенции о мерах, направленных на запрещение и предупреждение незаконного ввоза, вывоза и передачи права собственности на культурные ценности" оставляет в недоумении. Из каких соображений ссылаются на нее в своих выступлениях Е. С. Пономарева и Ю. Гриханов" Неужели только для придания большей весомости своей аргументации" В статье 1 этого документа сказано: "Для целей настоящей Конвенции культурными ценностями считаются ценности религиозного или светского характера, которые рассматриваются каждым государством как представляющие значение для археологии, доисторического периода, истории, литературы, искусства и науки и которые относятся к перечисляемым ниже категориям:... (п) редкие рукописи и инкунабулы, старинные книги, документы и издания, представляющие особый интерес (исторический, художественный, научный, литературный и т. д.), отдельно или в коллекциях..." Вполне можно согласиться с А. Л. Антоновым, написавшим о вывозе книг в журнале "Советская библиография? (? 1, 1989 г.): "Об отечественных изданиях, представляющих особый интерес для литературы и искусства: думаю, к ним нужно подходить с теми же мерками, что и к научной и научно-справочной литературе - не с точки -зрения количества экземпляров (хотя это тоже имеет значение), а с учетом того, насколько полно наши литература и искусство обеспечены материалом для своего нормального развития". Так что все-таки даже и международной Конвенции свойствен скорее столь одиозный для некоторых "охранительный пафос".,

Кстати, что касается той, по несколько пренебрежительному тону Ю. Гри-ханова "обыкновенной многотиражной поточной печатной продукции", вышедшей с 1946. года. Ведь многое из этого "потока" представляет значительную культурную ценность. К примеру, в фонд редких и особо ценных изданий музея книги ГБЛ только в 1988 году из текущих отечественных изданий поступило 1200 книг. Среди книг и альбомов, отобранных для фонда отдела истории книг - премированные на различных конкурсах, лучшие миниатюрные и факсимильные издания... Поступают сюда и лучшие справочные издания, такие, как "Мифы народов мира? (М. 1980"1982), двухтомник, не имеющий аналогов в мировом книгоиздании.

Увы, не укомплектованы фонды большинства библиотек нашей страны. По предварительным данным закончившегося не так давно всесоюзного исследования, проведенного Институтом книги, "библиотечными фондами пользуются 22 процента населения, но только один из двадцати (?!) может получить в библиотеке то, что его интересует" ("Советская культура", 26.1.1989 г.).

Вообще, многое проясняется при ознакомлении с материалами, подготовленными специалистами не для конъюнктурных статей. Так, если Е. С. Пономарева окончательно "д,обивает" неискушенного читателя отсылкой к международной конвенции, то Ю. Гриханов действует еще более решительно: "Да и во все времена обмен идеями, культурными ценностями лишь способствовал взаимному обогащению партнеров. Далеко не случайно В. И. Ленин даже в труднейшем ноябре 1917 года выдвинул требование ".,..немедленно перейти к обмену книгами... с заграничными библиотеками..." Самое интересное, что, оказывается, и до введения приказа - 439 книгообмен отнюдь не сдерживался. Так, ГБЛ за 1986"1988 годы ежегодно в среднем отправляла 120 тысяч книг, журналов, продолжающихся изданий, в том числе и дореволюционных изданий по конкретным заявкам партнеров. Хотя, по свидетельствам библиотекарей, в последнее время объем книгообмена снижается, причем возможно именно вследствие притока на зарубежный рынок "книжных посылок" из СССР.

Завершая обзор аргументов сторонников несколько необычного "книгообмена", начавшегося с введением приказа - 439, нужно сказать и о следующем. Как сообщает один из английских корреспондентов из нашей столицы: "Купить в Москве книгу, как, впрочем, и большинство других товаров в этой столице дефицита, нелегко. Вашингтонцы в Роквилле, а лондонцы - на Черинг-кросс-роуд имеют гораздо больший выбор публикаций современных русских авторов" ("Иностранная литература", 1989, - 3). Существует ведь, помимо всего прочего, Всесоюзное внешнеторговое объединение "Международная книга", занимающееся книгопродажей и книготорговым обменом по всему свету. Упоминает вышеуказанный журналист и о спецмагазинах для иностранцев в наших городах, где можно купить на валюту и беспрепятственно вывезти любые книги. Искусствоведы-контролеры поэтому и подчеркивают, что "смысл упраздненных приказом правил касался другого - ограничить утечку книжных ресурсов, которые выпущены на ВНУТРЕННИЙ рынок, т. е. специально для удовлетворения спроса советских людей". В конце этого письма сообщается: "Видя и понимая, чему подобно здесь промедление, мы боремся из последних сил с собственным (!) министерством за отмену его приказа. Но наши тревожные письменные обращения к министру культуры тов. Захарову и в другие высокие инстанции до настоящего времени аккуратно спускались на монопольное рассмотрение исполнителей этого документа.

Понимая, что аргументы типа "мы побывали на таможне" и т. д. в разговоре с нами пройти не могут, они заявили, что это - "временный эксперимент" и что они ждут от нас предложений. Для включения в будущую инструкцию мы предложили свой перечень изданий, на вывоз и пересылку которых не требуется разрешение Мин-культуры СССР (изданные в последние 10 лет): политическая литература, однотомники художественной литературы, если тираж их не менее 100 тысяч, список других видов однотомных изданий (словари, ноты, учебники и др.)... 12 конкретных пунктов. И продолжаем настаивать на немедленном прекращении действия приказа Минкульту-ры СССР - 439, так как подготовка и утверждение новой министерской инструкции длится до года и более, а каждая неделя "эксперимента" стоит нам слишком дорого.

В ответ по служебным канала!*- мы получили молчание, а через центральную газету - утешительную дезинформацию, из которой реально следует лишь одно: это совсем не эксперимент и вовсе не временный..."

Что ж, ситуация пока не меняется. В чем можно сразу согласиться с возмущенными специалистами - в таких вопросах обязательна широкая информированность населения и всенародное обсуждение до принятия ответственных решений. Можно ли без недоумения наб. юдать одновременно картины типа контейнеров с книгами, приготовленных для отправки в США, и той, которая предстает перед нами при чтении очерка "После нас..." ("Наш современник", - 5, 1989 г.): "Духовное одичание, отрыв от подлинной культуры и искусства основной массы тех, кто ищет залежи нефти и газа, обустраивает промыслы, строит города и дороги, добывает нефть и газ. Духовный микромир многих из них - убог и сер, да иным он и не мог бы быть, ибо все, что должно работать на душу человека, все, буквально все находится на последней, низшей ступеньке. Север с полу-торамиллионным населением мало что имеет для души... Библиотеки ютятся на птичьих правах, в плохо приспособленных помещениях. За добрыми книгами очередь выстраивается с вечера, жаждущие пищи духовной торчат у костров под дверями магазина до утра..."

Так правомерно ли считать одной из форм "р,асширения культурных связей" вывоз в развитые капиталистические страны критической массы тиражей издаваемых у нас книг, и без того практически недоступных отечественному читателю в Тюмени, Тамбове, да и (кто станет это отрицать) в любом городе "самой читающей страны в мире?? Когда же "полемика" по вопросу, насущнейшему для миллионов и миллионов людей, приобретет нормальный характер равноправности и доказательности, избавившись, наконец, от категорических предписаний, не подкрепленных, как выясняется, ничем, кроме терминологии, внешне, казалось бы, соответствующей духу времени" Слишком серьезно все, связанное с недопустимо малоизвестным для неспециалистов министерским приказом - 439.

Алексей ТИМОФЕЕВ, специальный корреспондент журнала "Слово".,

ПИСЬМО В НОМЕР

КОГО ОБЪЕДИНЯЕТ ВОК?

Приближается событие, которого ждут книголюбы: съезд Всесоюзного общества книголюбов. Почему его так ждут" Ну, хотя бы потому, чтобы, наконец, выработать и принять устав ВОК - организации, которая уже много лет вполне благоденствует и насчитывает в своих рядах более 19 млн. человек.

Ситуация, скажем прямо, не очень обычная. Тем более, что вот сейчас, в июне, когда я пишу эти строки, в печати так и не появился проект этого устава, а ведь вовсю идут республиканские съезды книголюбов, где, казалось бы, самое место и время обсудить его. Кроме того, было бы совсем не лишним вынести устав на всеобщее, в пределах самого общества, а то и всех читающих людей в стране, обсуждение. Это бы соответствовало курсу на гласность и демократизацию в нашей жизни.

А, впрочем, когда речь идет о ВОКе, особенно о работе его Центрального правления, то эти требования, пожалуй, даже неуместны. Скорее наоборот. Возникшая в годы застоя по указке сверху структура, объединяющая в своих рядах любителей книги (а вернее, пытающаяся объединить) - детище этого застоя, со всеми его достоинствами и недостатками. Достоинствами, конечно, в глазах тех, кто привык не руководить, а командовать, не отвечать, а отписываться, не разбираться по существу вопроса, а "спихивать". Не работать с людьми, а "проводить мероприятия".,

Два года назад мне довелось встретиться с ответственными секретарями районных и городских отделений общества книголюбов Москвы и Подмосковья за "круглым столом", который проводила редакция "Книжного обозрения". Разговор состоялся, скажу прямо, резкий, но честный, открытый. Люди, собравшиеся в редакции, с болью говорили о накопившихся проблемах, которые, кажется, не решит никто и никогда: как избежать бумаготворчества, ведь всю свою работу по руководству отделениями ВОК Центральное правление сводит в основном лишь к различным формам отчетности, новым бумажным формам.

Говорили также и о том, что ВОК могло возникнуть, пожалуй, только в нашей системе, так как книги у нас не продают, а распределяют. В условиях острейшего дефицита на книгу "библиофильские пиры", духовное общение вполне могут заменить скучные мероприятия с набором "свадебных генералов" в президиуме и дежурными выступающими и... очередь в фойе к книжному киоску. А чего стоят народные магазины (которые, порой, служат для обогащения ?жучков" с черного рынка), если книги там, как правило, продают с так называемым "прикладом", в которые входят устаревшие турсхемы, брошюры по борьбе с колорадским жуком при выращивании, скажем, кукурузы и пр. "прелести" на сумму, превышающую стоимость нужных книг.' Обсуждать прочитанное? Да какое там! Вперед, работая локтями, к киоску, к лотку, к сердцу завмага - "народника". Не знакомая вам, читатель, картина? Еще на той памятной встрече за "круглым столом" говорили мы и о том, что основное, на что нацеливает ЦП ВОК своих "подопечных" коллег," это как можно шире "охватывать" книголюбским движением всех. Что ж, рост рядов и озабоченность этим - вещь понятная. Но если рост рядов становится самоцелью? Тогда-то и появляются рублевые "мертвые души", которые, заплатив свой вступительный взнос, в дальнейшем в духовно-книжном деле не участвуют. Да и зачем участвовать, если книги до очень, очень многих рядовых книголюбов практически не доходят, а мероприятия "д,ля галочки" сейчас уже никому не интересны.

Думается, что все, о чем я пишу в канун съезда ВОК, присуще жизни многих старых структур. Не случайно рядом с ВОГ и ВОС выросло общество инвалидов; рядом с Федерацией футбола - общество, объединяющее футболистов и тренеров. Да и рядом с ВОК возникли общества Ш. Руставели, К. Хетагурова, Т. Шевченко, наконец - Фонд славянской письменности и культуры. Конечно, отделения ВОК - в составе учредителей обществ. Но эти новые структуры с их во многом новыми формами работы в "орбиту? ВОК не вписались. И вписаться, конечно, не могли.

Все время возвращаюсь к той памятной встрече, состоявшейся два года назад. Люди, стоявшие у истоков ВОК, с болью говорили о том, что общество книголюбов за последние годы стало одним из самых непопулярных в стране; у него нет собственного лица; оно во многом дублирует работу общества "Знание", библиотек и Всесоюзный центр пропаганды художественной литературы Союза писателей, а главное, не выполняет своего предназначения - не помогает общению между людьми, не воспитывает настоящих читателей. Словом, несет книгу в массы - и... не доносит.

А какие требования предъявлялись и предъявляются к первичкам! Центральное правление добивается от них участия в пропаганде и общественно-политической, и научно-технической, и художественной литературы, и открытия народного книжного киоска, и организации библиографического всеобуча, и сбора книг для подшефного колхоза... Всего и не перечислить. Но люди, объединенные в первичные организации ВОК, не хотят тратить свое свободное время на то, о чем мечтает столичное начальство. Кто-то искал общения с любителями исторической литературы, а кто-то - с почитателями фантастики, никак не желая заниматься распространением устаревших монографий по проблемам сельского хозяйства. Но Центральное правление этого не понимало: как так - в разгар кампании в защиту мелиорации, когда Центральный Комитет партии посвятил этому вопросу специальный Пленум, книголюбы займутся фантастикой"! А тут еше несколько "фантастических" клубов ряд нарушений допусчкли. В такой ситуации, безусловно, чиновникам от книги легче разогнать движение фантастов и поставить на нем точку. Правда, все равно уже через полтора года сама жизнь те же заставила Центральное правление, пусть с неохотой, без какого-либо энтузиазма, но заняться и работой с любителями фантастики. Но смотрите, что произошло: большинство таких объединений возродилось буквально за счи ляные дни (точнее не возродились, а вышли из "подполья?), тогда как тысячи первичных организаций ВОК распались как мертворожденные, не приносящие пользу.

И уж, не дай бог, если кому-то из "министров" книголюбской "отрасли" приходила в голову какая-нибудь идея, скажем, сбор книг из личных библиотек. Эта идея сразу становилась директивой, которую в обязательном порядке должны были подхватить все без исключения низовые организации. От каждого члена ВОК тут же требовали принести из дома для погранзастав или очередных "строек века" пять-шесть книг.

А теперь давайте посмотрим, чем за последние годы заявило о себе общество книголюбов. Если верить рекламным буклетам, то едиными клубными днями, клубами политической книги при Домах политического просвещения, тысячами народных книжных магазинов и киосков, производством переплетных станков. Звучит все это красиво. А как на деле?!

Что такое "народный магазин", многие книголюбы испытали на себе и своем кармане: практически в каждом магазине "узаконена" нагрузка, а дефицитная литература распространяется сначала среди "нужных" людей. Клубами политической книги занимаются, как правило, штатные сотрудники Домов политического просвещения, только вот в отчетах говорится о якобы совместной их работе с книголюбами. Впрочем, это давняя любовь аппаратчиков из ВОКа выдавать работу библиотек, книжных магазинов и школ за успешную совместную деятельность... Про переплетные станки уже и не говорю. Об их массовом производстве я слышу с 1983 года. Но время идет, а обещанных станков нет. Если, конечно, не считать красивых экспозиций на очередных международных выставках-ярмарках.

Вот почему многие люди, разуверившись в последние годы в возможностях общества книголюбов, стали задумываться о создании новых общественных организаций, свободных от бюрократизма и чиновничьего произвола.

Два года назад мы говорили с ответсек-ретарями о проблемах ВОК. Они и поныне те же. Такова су.: ба многих структур, возникших в за: ^лное время, Общества трезвости, н 1Влчмер. Не потому ли в прибалтийских IECN ,.>ИКАХ уже сказали ре-ш тлоное "нет" "организованным форма.л работы с любителями книги, превратившими духовное общение в унылые мероприятия, а покупку книги - в унизительный розыгрыш с "принудассортимен-том" в придачу. Сказали и распустили республиканские советы, упразднили прежние общества книголюбов как еще одну "палку-погонялку". И создали в согласии с жизнью более гибкую организацию бескорыстных книжников.

Так, может быть, ВОК в нынешнем виде не нужен, как не нужна вообще структура, располагающая огромными средствами, но не знающая, как с пользой для дела потратить их.

И не лучше ли вообще не вливать свежую кровь в старые жилы, а создать на месте ВОК новую организацию, например, Союз читательских обществ. Союз, который действительно объединял бы на демократичных началах настоящих любителей книги. Выношу это предложение на суд читателей журнала "Слово".,

Вячеслав ОГРЫЗКО

ТЛЕМИСОВ Хайдулла Абд-рахманович родился в 1929 году. Закончил ' факультет журналистики Казахского государственного университета. Сорок лет проработал в периодической печати. С 1970 года трудится в республиканском издательстве "Кайнар" - главным редак-

тором, а последние 15 лет директором.

X. А. Тлемисов - прозаик, публицист, переводчик. Он автор нескольких повестей и сборников очерков, перевел на казахский язык более десяти книг. Член Союза писателей СССР.

ХАЙДУЛЛА ТЛЕМИСОВ,

директор издательства "Кайнар?

ПОСЛЕ

ЛЕГКОЙ

ЭЙФОРИИ

КНИГА И ПЕРЕСТРОЙКА. МНЕНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Всякий раз, когда речь заходит о перестройке, мы непременно спрашиваем себя или друг друга: а что изменилось, какие перемены произошли в нашей работе? Если обратиться с этим вопросом к рядовым сотрудникам "Кайнара", большинство из них ответят: коренных сдвигов к лучшему не произошло - как работали, так и работаем. А экономисты и плановики считают, что им стало даже сложнее. В свою очередь, производственники сетуют: труднее выполнять план.

А что же руководители издательства? Обращаясь к широкой публике, они называют немало отрадных знамений: демократизацию управления, возросшую самостоятельность... Но в доверительной беседе обязательно признаются: руки по-прежнему связаны инструкциями и положениями, новый экономический механизм на поверку оказался немногим лучше старого.

.Сопоставление возможностей перестройки издательского дела, его хозяйственного механизма с действительностью разочаровывает. Что и говорить, наступило время трезвых оценок последствий перехода на полный хозрасчет и самофинансирование.

Почти два года прошло с тех пор, как был утвержден Закон о государственном предприятии (объединении). Вслед за ним издан соответствующий приказ Госкомпечати СССР, который, казалось бы, дает издательствам немало прав - хозяйственную самостоятельность, возможность самим составлять и утверждать тематические планы, устанавливать структуру штатов, формировать фонды материального поощрения, осуществлять внутреннее самоуправление и так далее. А как воодушевлял часто декларировавшийся тезис: можно все, что не запрещено!

Понемногу легкая эйфория от радужных надежд прошла. И вот стала вырисовываться реальная картина. Спору нет, в ней ныне больше светлых красок, чем прежде. Взять издательство "Кайнар". Вместо громоздких отраслевых редакций созданы творческие группы. Теперь каждая из них самостоятельно оценивает рукописи, готовит и подписывает их в набор, а книги - к выходу в свет; работает по договору с администрацией на основе хозрасчета. Отказавшись от администрирования деятельности этих небольших коллективов, мы перешли на экономические отношения на основе договорных связей - оплата труда по конечному результату.

Все это заметно повысило заинтересованность редакторов в поиске актуальных тем, интересных авторов, в создании содержательных, престижных книг для массового читателя. Сейчас у нас по существу не осталось редакторов, которые не работали бы по методу социального заказа. И вот уже исчезли случаи возврата рукописей после редактирования, прекратились срывы графиков работы. Ясно, насколько это важно в условиях хозрасчета. Что я имею в виду? Готовность выпускать за счет заинтересованных организаций актуальную научно-производственную литературу; создание при издательстве кооператива по производству рекламно-информационных материалов и товаров широкого потребления, фирменного книжного магазина; перевод редакционно-издательских процессов на обслуживание современной техникой...

Попытки воплотить эти задумки в действительность всякий раз наталкиваются на непреодолимые препятствия - старую систему планирования, лимитирования и фондирования, на отсутствие свободного рынка бумаги и полиграфических мощностей. Почти все попытки добиться самостоятельности встречают в "коридорах власти" тонко маскируемое сопротивление. Причем, такое изощренное, что трудно каждый раз винить конкретных людей.

В итоге оказалось, что все наши перестроечные достижения последних двух-трех лет - не главное. А в главном как раз изменений мало. Возьмем вопрос вопросов: планирование. Формально издательство может теперь формировать план самостоятельно, соблюдая в нем лишь необходимые соотношения по видам литературы. Да какой толк, если нас вынуждают подгонять эти планы под спускаемые сверху показатели - объем такой-то, листов-оттисков - столько-то, сумма реализации - такая-то...

Наш опыт работы на основе хозрасчета и самофинансирования показал, что роль плана в его прежнем виде вообще начинает утрачивать прежнее значение как закона для предприятия. Он превращается в тормоз, не позволяющий издательству производить больше продукции, полнее удовлетворять спрос читателей. В подтверждение своих слов приведу только один факт. На большинство массовых изданий "Кайнара" заказ книжной торговли составляет 200"300 тысяч экземпляров. Но из-за лимитируемых сверху фондов бумаги и полиграфических мощностей мы вынуждены включать в план лишь десятую часть требуемой литературы. Так что книжный дефицит планируется заведомо...

Я работаю в издательстве почти двадцать лет, а план "Кайнара" как был 1500 печатных листов, так и остался. Редакционный портфель пухнет, появляется все больше актуальных работ, планом не предусмотренных, которые надо бы срочно подготовить, сдать в набор, выпустить. Но не тут-то было. Где раздобыть дополнительную бумагу? Свободного рынка бумаги в стране нет. Напрямую от предприятий ее не получишь. Вот и получается, что для издателей в хозяйственном механизме по существу ничего не изменилось. Госкомпечать СССР продолжает твердо держать руку на "кислородном кране" и в любой момент может его докрутить или закрыть вовсе. Поэтому каждый руководитель издательства, намереваясь что-либо самостоятельно предпринять, прежде с опаской посмотрит на эту руку...

Какие же мы полноправные хозяева, если 85?87 процентов дохода у нас забирают, а заработанную валюту мы даже в глаза не видим?! Где уж там купить на нее какую-никакую современную издательскую технику!..

У меня нет оснований заподозрить союзный Госкомпечать в том, что он злонамеренно оставил за собой право "фондировать и лимитировать". Хочется верить, что эта ведомственная опека продиктована стремлением сохранить справедливость - всем дочерям по серьгам. Но если так будет продолжаться и дальше, как быть с надеждой на улучшение положения дел в отрасли, не запоздает ли обещанный экономический сдвиг? Да и сможет ли он произойти при столь консервативном подходе?

Представим чудо - в издательско-полиграфической экономике перестали составлять план от достигнутого, отменены лимиты, объявили, что издательства работают только на удовлетворение читательского спроса, переводятся на прямые связи с типографиями и бумажными фабриками, им можно вступать в договорные отношения с любыми поставщиками, в том числе с зарубежными.

Так и слышу возражение: это же анархия. Но уверяю - ничего страшного не произойдет. Просто план станет внутри-издательским делом, не придется отчитываться за его выполнение, ограничившись подачей статистической отчетности по тематическим направлениям выпуска, росту тиражей и доходов. Разве не ясно, что при хозрасчетной экономике не может быть полухозяина, какой-то половинчатой самостоятельности. Это - явления еще более низкого порядка, чем волевое планирование и голое администрирование. Точно так же, как полуправда хуже лжи.

Сама жизнь, казалось бы, давно убедила, что даже самые пламенные призывы ощущать себя хозяином, проявлять максимум предприимчивости и инициативы ничего не стоят, если не выработан адекватный механизм. А его-то издательства до сих пор и не получили. Налицо лишь попытка совместить несовместимое. Судите сами.

? Говорится об издательской самостоятельности в определении объемных показателей плана, на деле же остается пресловутое фондирование и лимитирование.

? Роль совета трудового коллектива определена будто бы как ведущая, между тем, при решении главных вопросов остается в силе единоначалие.

? На словах предоставлена возможность распоряжаться своими финансами, на практике - ужесточается контроль за расходованием средств на оплату труда.

? Вроде бы не ограничиваются максимальные заработки, но вот уже установлен норматив превышения производительности труда над его оплатой.

? И, наконец, утверждается: главное - конечный результат! А на практике главным по-прежнему остается выполнение плана.

Нужно быть большим оптимистом, чтобы в таких условиях поддерживать постоянное желание вести дело смело,, с размахом, предприимчиво. И испытываешь чувство стыда за несовершенство отраслевой экономики, когда вступаешь в деловые контакты с зарубежными издателями. Ведь прежде, чем согласиться на любое их предложение или внести свое, приходится уходить от прямого ответа, дабы выиграть время для согласований с начальством. А эти согласования, как хорошо известно, тянутся столь долго, что партнеры просто теряют веру в серьезность наших намерений. В этом году директор индийского академического сельскохозяйственного издательства Т. С. Джейн предложил "Кайнару" выгодное сотрудничество на основе безвалютных расчетов. Назвал сроки и объемы поставок оборудования для совместного фирменного магазина в Алма-Ате, а также издательской компьютерной техники, размещения наших заказов на индийской полиграфической базе. Все это - в обмен на реализацию продукции индийской фирмы нашими силами.

Мое приподнятое настроение в ходе переговоров поймет любой издатель, перед которым вдруг открывается возможность заключить выгодное соглашение. Ведь фирменный магазин нужен "Кайнару" не только для повышения своего престижа. Он мог бы целенаправленно рекламировать продукцию издательства, изучать спрос читателей, рассылать литературу по заявкам сельских специалистов, собирать остатки наших книг в периферийных магазинах и находить адреса гарантированного сбыта. Короче говоря, здесь бы осуществлялась столь необходимая обратная связь: читатель - издатель.

Мы предполагали открыть такой магазин на арендных условиях. И в общем-то республиканский книготорг не возражал: пожалуйста, берите в аренду помещение - только плата за нее 80 тысяч рублей в год, да еще за оборудование 70 тысяч; мало того, будете давать нам отчисления от оборота. И Госкомиздат республики потребует отчисления и государство тоже. Что-то останется и нам, но этих жалких крох не хватит даже на зарплату работникам магазина.

Мы могли бы вложить в него собственные средства, но опять-таки нет уверенности, что Министерство финансов и другие учреждения разрешат нам распоряжаться доходами по собственному усмотрению. Так что задумка не осуществилась. К большому удивлению индийского коллеги...

В общем, за два года работы на хозрасчете мы уяснили, что все призывы становиться инициативными хозяевами, многообещающие разговоры о самостоятельности издательств не подкреплены экономически и, главное, соответствующими законами на государственном уровне. Такая ситуация не многого стоит. Поэтому я разделяю точку зрения директора издательства ?Юридическая литература? Э. И. Мачульского, которую он высказал в - 7 "Слова" за этот год, о необходимости подготовки издательского права.

На мой взгляд, наступил паритет сил между второй моделью хозрасчета и старой системой управления. Это равновесие становится опасным. Если в ближайшее время не будет реально расширена самостоятельность издательств, будет все сильнее действовать механизм торможения. Экономика не терпит неквалифицированного вмешательства, о чем так остро говорилось на первом Съезде народных депутатов СССР. Она мстит падением производительности труда, появлением все новых дефицитов, снижением уровня жизни. Мы ждем более зрелых решений экономистов-руководителей, тех, кто призван удовлетворить интересы отрасли и миллионов читателей. Времени отпущено мало. Следует поспешить.

Алма-Ата

БУШИН Владимир Сергеевич, родился в 1924 году в селе Глухово Московской области. Участник Великой Отечественной войны. Печататься начал на фронте, в 1946 году поступил в Литературный институт им. М. Горького, в котором учился вместе с писателями-фронтовиками В. Тендряковым, Ю. Бондаревым, Е. Винокуровым, Г. Баклановым, Г. Пожен яном. Работал в редакциях К Литературной газеты", "Молодой гвардии", "Дружбы народов". Автор

книг документальной прозы "Ничего, кроме всей жизни", "Эоловы арфы", а также многих статей и рецензий, отличающихся острой полемичностью. Во времена застоя, после публикации в журнале "Москва? (1979, - 7) статьи о романе Б. Окуджавы "Бедный Ав-росимов", восемь лет был отлучен от литературно-общественной критики, лишь в последние годы его статьи стали вновь появляться на страницах центральных газет и журналов.

ВЛАДИМИР БУШИН

УРОКИ

ОДНОЙ

ИСТОРИИ

ИЗ ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ

Достопечальная и опасная особенность многих нынешних споров о прошлом, в том числе и споров о событиях литературной жизни, состоит в том, что факты и лица, поступки и книги то и дело "с мясом" вырываются из контекста времени, из конкретной бытийно-исторической обстановки и преподносятся с точки зрения непререкаемой абсолютной истины. Кое-кто из молодых делает это, возможно, по неопытности, по незнанию; многие из старших - умудренных и закаленных в литературных ристалищах - сознательно.

Помянутая особенность разительно обнаружилась, например, в широчайшей кампании гневного обличения и проклятия опубликованного когда-то в "Огоньке" письма "Против чего выступает "Новый мир?" и его одиннадцати авторов. Дело было в 1969 году - четыре пятилетки тому назад, за это время сменилось четыре лидера партии и государства, более трети авторов письма уже, как говорится, ушли в тот мир, где литературные дискуссии вряд ли возможны, все остальные пересекли пенсионный рубеж, иные перешагнули даже и предел средней продолжительности жизни в нашей стране. И однако же, не желая знать ни малейшего снисхождения не только к живым долгожителям, но и к уже не имеющим возможности даже взять слово для справки, начисто игнорируя общепринятые гуманные понятия о сроке давности - словно перед ними военные преступники - авторы "Огонька", "Московских новостей", "Советской культуры", "Знамени", "Юности", "Книжного обозрения", даже "Искусства кино" всё гвоздят и гвоздят "письмо одиннадцати" и его несчастных авторов. Это ж какая хроническая зациклен-ность!.. А между тем, доводилось слышать, будто кое-кто из экзекуторов внесли кое-какие суммы в Фонд милосердия.

Правда, среди экзекуторов наблюдаются все-таки некоторые оттенки и градации. Кто полиберальней (например, мягкосердечная Алла Марченко), тот хотя и уверяет, что "один из самых ощутимых ударов нанесли Твардовскому те одиннадцать", но все же - благодарение небесам! - корит их лишь "вынужденной отставкой" главного редактора "Нового мира". А кто попрокурористей (например, неумолимые В. Лакшин, В. Коротич, Ст. Рассадин, В. Оскоцкий, Ю. Буртин и пародист А. Иванов), тот оглашает державу кликами о том, что-де "письмо одиннадцати" сыграло роковую роль в жизни Твардовского. "Я знаю, кто убил поэта!" - слышат соотечественники от В. Коротича. "Топтали и душили "Новый мир"тем более, что высокие критерии искусства, выдвигавшиеся журналом, прямо задевали интересы невыдающихся сочинителей", - пишет выдающийся сочинитель В. Лакшин, подводя под "убийство" идейно-психологический базис.

Есть свои оттенки и в санкциях, которые бдительные критики, поэты и пародисты предлагают применить к "могильщикам? Твардовского. Одни, кажется, были бы вполне удовлетворены, если те "публично раскаялись бы в содеянном". Другие настойчиво предлагают им "воспользоваться правом отставки по собственному желанию". Третьи не находят слов, а только рычат да щелкают зубами. И лишь иногда можно разобрать: ".,..угробили Твардовского... злобный оскал... ждут 'своего часа..." (Ан. Рыбаков).

Да, уже чуть ли не три года идет неутомимая борьба против "одиннадцати". Как говорится, эту энергию да в мирных бы целях! Ах, как это было бы полезно для дела перестройки!

Кстати говоря, за эти два-три года бесстрашной борьбы против живых и мертвых ненавистников Твардовского не раз мы слышали недоуменные голоса: "Если "письмо одиннадцати" действительно было так ужасно, что убило поэта, то почему бы в назидание потомству не перепечатать его ныне в трехмиллионнотиражном "Огоньке" или в шестиязычных "Московских новостях", в беляевской "Советской культуре" или в баклановском "Знамени", ну, хотя бы в "Искусстве кино" или в "Книжном обозрении"? Именно такое недоумение высказал в "Советской культуре" кинорежиссер Алексей Герман: "Мы так и не знаем, кто написал письмо, послужившее поводом для снятия Твардовского с должности главного редактора "Нового мира". А почему бы тот манифест не напечатать"" Что касается "не знаем, кто написал", то это совершенно верно: документов, действительно связанных с уходом Твардовского из журнала, в печати не было. Ну, а последовать разумному призыву опубликовать "манифест одиннадцати" хотя бы в сокращенном виде ни один из вышеназванных органов печати почему-то так и не пожелал. А ведь, казалось бы, это прямо в их интересах, тем более, что все они решительно числят себя в авангарде перестройки и страстно ратуют за гласность, открытость, расхристанность. Нет, никто не пожелал. Убийственный же козырь! Нет, увольте...

Однако "манифест" все-таки появился! Кто же его, наконец, опубликовал" Может, ну, хотя бы "Московский комсомолец?? Опять не то! Дело обернулось совершенно неожиданно: в своей январской книжке 1989 года "манифест" воспроизвел "Наш современник", во главе которого стоит один из авторов "манифеста". Ждали год, ждали два, и вот на третьем не выдержали. Что ж, пробавляться так долго замусоленными цитатками" - вот вам полный текст, читайте! И надо заметить, что он отнюдь не идеализируется. В статье, предваряющей публикацию, прямо сказано: "в тексте "письма" содержатся демагогические и просто безосновательные выпады против тех или иных авторов "Нового мира". Тут же даны конкретные примеры этого. И тем не менее - вот оно все письмо от слова до слова. Как сказал поэт, что ж тут хитрить, мусью, пожалуй к бою! И теперь спрашивается: кто же на самом деле за гласность, за открытую и прямую полемику, за обращение к подлинным документам, а кто за цитатную малакию, сопровождаемую страстными стенаниями, кто за сокрытие подлинных документов, за манипулирование фактами"

Итак, возникла во многом совершенно новая ситуация: теперь читатель безо всякого копания в архивной пыли может сам прочитать письмо, о котором столько написано и сказано. "Письмо одиннадцати" было отнюдь не исключительным и не единственным актом критики в адрес "Нового мира". Но почему же два-три года "Огонек" и солидарные с ним органы печати шумят больше всего именно о нем? Почему одни, не отрицая, вернее, молча о том, что Твардовский до конца дней своих оставался и секретарем правления Союза писателей СССР, и депутатом Верховного Совета РСФСР, и членом Комитета по премиям, и вице-президентом Европейского сообщества писателей, и членом редсо-ветов разного рода изданий вроде "Библиотеки поэта", - почему, тем не менее, уверяют, что в результате "письма" он лишился "возможности дышать воздухом времени"? Да во всей стране мало кто располагал столь широким полем для общественно-культурной деятельности и такой возможностью дышать воздухом эпохи самой разной консистенции. Другое дело, уже не оставалось сил...

Почему иные "неоогоньковцы" идут еще дальше и страстно уверяют общество, что главную роль в смерти поэта сыграли не пожилой возраст, не две пережитых войны, не напряженная, а во многом и драматическая личная жизнь, не многолетние духовные и физические перегрузки, не давнее потворство нездоровому пристрастию, не несчастный случай, уложивший его на несколько месяцев в больницу, не инсульт, не рак легкого, и не все это вместе взятое, а только уход из журнала из-за "письма одиннадцати"?

Почему, наконец, из семи здравствующих авторов "письма" некоторые, как С. Смирнов и С. Воронин, почти не упоминаются, а нападкам подвергаются М. Алексеев, С. Викулов, Ан. Иванов и П. Проскурин"

Да неужели кому-нибудь еще не ясно, что на все эти вопросы ответ один: упомянутые четыре автора "письма" занимают ныне наиболее активную и стойкую общественно-литературную позицию, которая шибко не нравится В. Коротичу, А. Беляеву, Е. Евтушенко и другим литераторам, ибо она сильно мешает вести перестройку как им хотелось бы. К тому же трое из авторов "письма" возглавляют толстые журналы, которые дают решительный отпор пустозвонству и экстремизму, разоблачают перестроечное лицемерие и приспособленчество. Потому и делается все, чтобы дискредитировать этих людей, выбить из седла, растоптать их репутации. Именно с этой целью и пущен в ход аргументах двадцатилетней давности.

Так вот, сегодня этот документ все могут прочитать сами. Но хочется обратить внимание на некоторые его особенности. Во-первых, как уже говорилось, "письмо одиннадцати" было лишь ответом на статью А. Дементьева*, лишь актом защиты. Во-вторых, "Новый мир"вовсе не безропотно принял "удар", а ответил очень резким заявлением "От редакции", написанным В. Лакшиным. Сейчас он уверяет, что сделать это удалось "с немалым трудом". Сомнительно. Ибо "письмо" появилось в "Огоньке? 26 июля 1969 года, а ответ на него - в июльской же книжке "Нового мира".,

Как же данный эпизод литературной борьбы выглядит в итоге? Один "удар"со стороны "Огонька" и два "удара" со стороны "Нового мира". Причем по объему тексты второго превосходят текст первого раз в десять. Вот так-то в данном случае "д,ушили и топтали" В. Лакшина и А. Дементьева. Словом, у первого из них были всякие основания заявить: "Атака на "Новый мир"летом 1969 года захлебнулась..."

Здесь небесполезно также отметить, что, обороняя "Молодую гвардию", авторы "письма" вовсе не считали, будто это какой-то безупречный журнал. Нет, они не раз возвращались к его ошибкам, промахам, неудачам. В частности, писали о некоторых статьях молодого тогда критика В. Чалмаева, напечатанных в "Молодой гвардии": "они страдают серьезными недостатками, содержат грубые фактические и методологические ошибки, неточность ряда формулировок, уязвимые места в системе доказательств. Мы считаем, что редакция при публикации этих статей не проявила должной требовательности". Одновременно признавалась справедливость критики этих статей, которой они подверглись на страницах других изданий. Право же, такое в нашей литературной жизни случается не часто.

Можно добавить, что, как уже говорилось в начале статьи, авторы "письма", перепечатывая его ныне, видят и в нем большие недостатки. Ну, а зрит ли В. Лакшин, спустя два-двать лет, хоть какие-нибудь промашечки, задоринки, щербинки в статье А. Дементьева или в заявлении "От редакции"? Никаких. Абсолютно. Наоборот, до сих пор считает, что это - "как стихи". Словом, сколь был убежден в своей непогрешимости четыре пятилетки тому назад, столь убежден в этом и теперь.

Барон фон Гринвальдус,

Сей доблестный рыцарь,

Все в той же позицъи

На камне сидит. Сидит и за перестройку агитирует.

Можно было ожидать, что после перепечатки в "Нашем современнике? "письма одиннадцати" его многочисленные критики, досадуя на свое упущение, тотчас перепечатают в ответ статью известного ученого А. Дементьева или хотя бы сочинение В. Лакшина "От редакции". Увы, ничего подобного пока не последовало. Все тихо. А ведь, пожалуй, теперь деваться рыцарям и баронам некуда, как пойти следом за "могильщиками" Твардовского...

В подтверждение девственной непорочности помянутых публикаций "Нового мира" и мерзости "письма одиннадцати" В. Лакшин упоминает письмо К. Симонова, тогда же посланное Твардовскому. В этом письме было сказано, в частности: "я лично отношу себя к числу литераторов, которые не приемлют ни позиции одиннадцати (...), ни их аргументации, ни того метода систематических передержек, по которому написано их письмо". Ни позиции, ни аргументации, ни метода...

Не хотели мы в этой статье обращаться к Симонову, не хотели, но уж коли Лакшин апеллирует именно к нему, то как не вспомнить еще о двух письмах на страницах "Нового мира", к которым и Симонов и Твардовский имели самое прямое авторское отношение. Посмотрим, как тут обстояло дело с позицией, аргументацией и методом, - насколько они приемлемы и для кого.

Впрочем, два эти помянутые письма и сами собой невольно напрашиваются на сопоставление с "письмом одиннадцати".,

Об одном из этих писем я уже упоминал в статье "Знать и помнить" ("Молодая гвардия" - 2, 1988). Тогда же зоркий Л. Аннинский заметил, читая статью: "Вл. Бушин приводит интересные факты. Например, что Л. Твардовский подписал редакционное письмо, где "Новый мир"отказывается от романа "Доктор Живаго". И повторил, как бы перелагая меня: "А. Твардовский подписал отказ от "Доктора Живаго". Странно видеть тут слова "отказ" и "отказывается". Можно подумать, что сперва журнал и его главный редактор роман приняли, а потом отказались его печатать. Ничего подобного. В конце письма-рецензии, написанной в сентябре 1956 года и тогда же переданной вместе с рукописью романа Б. Пастернаку, члены редколлегии журнала четко заявляли: "Как люди, стоящие на позиции, прямо противоположной Вашей, мы, естественно, считаем, что о публикации Вашего романа на страницах журнала "Новый мир"не может быть и речи". Кроме того, в моей статье, как читатель может сам легко в этом убедиться, вовсе не сказано, что "Твардовский подписал редакционное письмо", которое только что упомянуто. Нет, дело обстояло не так. Письмо написали и подписали К. Симонов, К. Федин, Б. Лавренев и другие члены редколлегии 1956 года.* Твардовский же и члены новой редколлегии опубликовали это письмо в ноябрьской книжке журнала за 1958 год после присуждения Пастернаку Нобелевской премии. Они сопроводили письмо заявлением "От редакции", в котором целиком поддержали оценку, данную роману два года назад их предшественниками. Более того, они сочли нужным от себя добавить, что Пастернак, передав рукопись романа иностранным издателям, встал "на путь, позорящий высокое звание советского писателя... пренебрег элементарными понятиями чести и совести советского литератора и гражданина", что "будучи издана за границей, эта книга Пастернака, клеветнически изображающая Октябрьскую революцию, народ, совершивший эту революцию, и строительство социализма в Советском Союзе", используется нашими врагами. И еще: "Совершенно очевидно, что присуждение Б. Пастернаку Нобелевской премии не имеет ничего общего с объективной оценкой собственно литературных качеств его творчества, которое носит сугубо индивидуалистический характер, далеко от жизни народа, отходит от реалистических и демократических традиций великой русской литературы. Присуждение премии связано с антисоветской шумихой вокруг романа "Доктор Живаго" и является чисто политической акцией, враждебной по отношению к нашей стране и направленной на разжигание холодной войны". И наконец: "Вот почему мы считаем сейчас необходимым предать гласности письмо Б. Пастернаку. Оно с достаточной убедительностью объясняет, почему роман Пастернака не мог найти места на страницах советского журнала, хотя, естественно, не выражает той меры негодования и презрения, какую вызвала у нас, как и у всех советских писателей, нынешняя постыдная, антипатриотическая позиция Пастернака".,

Вот какие строки были подписаны Александром Трифоновичем 24 октября 1958 года. Произошло это за полтора года до смерти Пастернака.

В недавней обширной публикации В. Борисова и Е. Пастернака "Материалы к творческой истории романа Б. Пастернака "Доктор Живаго" ("Новый мир" - 6, 1988) названы многие литераторы, критиковавшие те ли иные произведения писателя или его позицию: А. Фадеев, К. Симонов, А. Сурков, Э. Казакевич, А. Кривицкий, Л. Плоткин, Б. Яковлев, А. Макаров, Т. Мотылева... Мельком упомянута и внутренняя рецензия симоновской редколлегии "Нового мира", публикацией которой спустя два года "была открыта скандально известная кампания, вызванная присуждением Пастернаку Нобелевской премии в 1958 году". Все верно, но о публикации этой рецензии именно в "Новом мире", о заявлении "От редколлегии", то есть о причастности к той кампании и Твардовского - ни слова.

Итак, имели место два уничижительно-разгромных заявления о "Докторе Живаго" и его авторе: письмо-рецензия пяти членов редколлегии "Нового мира" во главе с К. Симоновым в 1956 году и совершенно солидарное с ним, содержащее однако гораздо более резкие оценки, добавление к тому письму восьми членов редколлегии во главе с А. Твардовским в 1958 году. Есть веские основания для простоты называть их в совокупности в дальнейшем "письмом тринадцати".,

Так вот, даже если оценивать "письмо одиннадцати" крайне отрицательно, то и тогда нельзя не видеть, что в нем не было обвинений главного редактора журнала и его авторов в "неприятии социалистической революции", их произведений - в наличии "антинародного духа", в "апологии предательства", а их любимых героев - в "патологическом индивидуализме", "в "зоологическом отщепенстве", в "ненависти к революции", в "г,отовности изменить народу в трудную минуту", пойти "на любые несправедливости по отношению к нему", в "д,вурушничестве и шкурничестве", в "иезуитстве и многократном предательстве", в "высокомерии и низости", - словом, в "письме одиннадцати" не было ничего такого, что содержалось в письме К. Симонова и еще четырех известных литераторов о "Докторе Живаго" и его авторе. Как не было в "письме одиннадцати" и обвинений кого-либо в избрании пути, "позорящего высокое звание советского писателя", в "пренебрежении понятиями чести и совести советского гражданина", в "клеветническом изображении советского народа и социализма", в "пособничестве врагам", не было и слов презрения.

А сопоставим авторов обоих писем! В числе подписавших "письмо одиннадцати" значительную часть составляли сравнительно молодые литераторы, некоторым не было еще и сорока, не лауреаты, не депутаты, не секретари Союза писателей СССР, кроме А. Прокофьева. Во всяком случае, под тем письмом не стояло ни одного столь громкого и влиятельного имени, как под "письмом тринадцати", - секретари Союза писателей СССР, депутаты Верховных Советов, пяти-шестикратные лауреаты высших литературных премий, за плечами у некоторых - долгие годы пребывания в составе ЦК и ЦРК КПСС. К. Симонов был тогда даже не просто секретарем Союза писателей СССР, а заместителем генерального секретаря его. Спрашивается, чей же голос звучал весомей" К кому руководящие инстанции должны были прислушиваться внимательней - к поэту Сергею Смирнову или к Симонову" к Владимиру Чивилихину или к Твардовскому" к Николаю Шундику или к Федину" к Петру Проскурину или к Лавреневу" к Сергею Малашкину или к Овечкину".,. Тем более, повторяю, что в "письме одиннадцати" не было и в помине столь тяжких нравственных и гражданско-политиче-ских обвинений по адресу Пастернака, которые высказаны в "письме тринадцати".,

Нельзя забыть и о том, что симоновско-твардовская разгромная акция была предпринята вскоре после XX съезда партии, в пору самого пышного расцвета хрущевской либерализации. А о точной направленности "письма тринадцати" свидетельствует то, что оно было напечатано не только в "Новом мире", но еще и в "Литературной газете" как раз накануне писательского пленума, на котором Пастернака исключили из Союза писателей.

Наконец, если даже принять версию о злой роли "письма одиннадцати" в судьбе Твардовского, то надо все же помнить: поэт ушел из журнала, и этим дело ограничилось, перечисленных выше других высоких постов и должностей никто Твардовского не лишал, книги его, разумеется, издавались и переиздавались, даже и премию еще одну он получил, пятую по счету. Для Пастернака же, как известно, дело обернулось покруче... Надо слишком безоглядно забыть недавнее прошлое, чтобы игнорировать все эти факты, поистине вопиющие. Нет, уж если перестроечные правдолюбцы твердят, что одиннадцать писателей-консерваторов в 1969 году затравили Твардовского, то пусть примут и другое: за десять с лишним лет до этого тринадцать писателей-либералов во главе с Симоновым и Твардовским затравили Пастернака. И тогда правдолюбцы получат: нижестоящие да и почти безвестные лишь следовали громкому примеру вышестоящих и прославленных.

Не будем заниматься здесь выяснением причин указанной "забывчивости" всех критиков "письма одиннадцати" - почему если некоторые из них и упоминают глухо о роли К. Симонова в судьбе Пастернака, то решительно все мертво молчат о роли Твардовского. Однако о причине такой "забывчивости" наиболее осведомленного из них - главного летописца "Нового мира? В. Лакшина умолчать нельзя. Она проста: ведь речь-то идет о "втором отце", а родителей крайне необходимо иметь с безупречной анкетой. Ради такой анкеты можно и любовью к Пастернаку поступиться.

Все меньше и меньше остается белых пятен в истории нашей страны, все больше и больше тайн, хранимых прежде за семью печатями, раскрывается и предается огласке. В последнее время, например, много пишут о "д,еле врачей" 1953 пда, И не только в периодической печати, hie так давно вышел в свет "первый и единственный", как написано в предисловии, литературный труд Я. Л. Рапопорта "На рубеже двух эпох. Дело врачей 1953 года? (издание за счет средств автора). Книга - далеко не однозначная - вызвала жаркие споры. Словом, она находится в центре общественного внимания, вызывая порой противоположные мнения читателей по отдельным авторским суждениям, в частности, относительно "национального вопроса". "Опять полуправда) Слова недоговоренности и чисто субъективные оценки далеких событий..." - с горечью сетуют одни читатели. "Белых пятен в период, связанный со сталинщиной, нет, все эти пятна - черные, мрачные, зловещие!" - горячатся другие.

Сегодня на страницах нашего журнала полемический разговор о мемуарах Я. Л. Рапопорта ведут писатель РУДОЛЬФ БАЛАНДИН и научный сотрудник НИКОЛАЙ МОСКОВЧЕНКО.

Рубрика, в которой публикуется материал, на наш взгляд, могла бы стать постоянной, поскольку поток книг, вызывающих острую дискуссию, в последнее время значительно расширился, и есть все основания считать, что тенденция эта будет развиваться. Отрадно, что рецензентами таких работ все чаще выступают не только профессиональные литературные критики, но и обычные читатели, то есть те, на кого книги и рассчитаны. Редакция надеется, что новая рубрика привлечет внимание наших подписчиков, которые впредь будут присылать нам свои размышления о книгах "д,искуссионного характера". Напоминаем, однако, что истинная гласность предполагает не просто плюрализм мнений, но главное - высокую степень аргументированности высказываемых точек зрения. Что же касается плюрализма, то в данном разговоре его более чем достаточно. Но редакция, в свою очередь, хочет подчеркнуть, что это личные точки зрения Р. Баландина и Н. Московчен-ко. Мы готовы продолжить начатый разговор, предоставив слово и самому Я. Л. Рапопорту или любому читателю.

Николай Московченко. Рудольф Константинович, вы писали о творчестве и социальных взглядах естествоиспытателей, среди которых Вернадский, Ферсман, Миклухо-Маклай... А теперь представился случай поговорить о творчестве в этой области представителей медицины.

Рудольф Баландин. Патологоанатомия, которой посвятил свою жизнь Рапопорт, в основном изучает не живых, а мертвых людей. Но цель таких вскрытий - исследование причин смерти для того, чтобы выяснить возможные ошибки лечащих врачей, просчеты хирургов, сомнительные диагнозы. Прошлого, конечно, не вернуть, и данному человеку уже не поможешь, однако опыт прошлого важен для настоящего и будущего.

В обществе подобные патологоанатомическим задачи призваны решать историки, социологи, философы. Однако они, как известно, были мобилизованы на "идеологический фронт"; их исследования были направлены не на искания правды, а на обоснование тех или иных положений, высказанных политическими вождями. Так продолжалось десятилетиями, и в конце концов историческая правда оказалась продуктом остродефицитным и трудно добываемым, погребенным под завалами лживых искажений и добросовестных заблуждений. Поэтому объяснимо, что за последние годы стали особенно популярны произведения мемуарного жанра, а также различные документальные сведения о событиях прошлого.

Рапопорт, человек умный и образованный, был непосредственным участником событий и жертвой несправедливых обвинений. Его взгляд - как бы изнутри. Это своеобразное историческое "вскрытие", по результатам которого автор дает свое, достаточно категорическое, заключение как о данном частном "д,еле", так и о главнейших патологиях нашего общества и их причинах. Главную из них он видит в Сталине, рисуя его психологический портрет: ".,..ханжеское лицемерие и вероломство в сочетании с хитростью зверя, вводившее в заблуждение и "стреляных воробьев"; безграничная жестокость ненасытного, кровожадного людоеда; подозрительность параноика

КНИГА, КОТОРОЙ СПОРЯТ

и физическая трусость, как непременные черты любого тирана. Все эти черты создали в своей совокупности образ из области криминологической психопатологии" (с. 208). То есть психически больной вождь творил окружающую социальную среду по своему образу и подобию.

Н. М. Неясно только, какие фактические данные положены в основу этого вывода. Ведь автор не был лечащим врачом Сталина, да и принцип врачебной тайны никто не отменял... Если считать, что профессор В. Н. Виноградов был верен этому принципу, то главным источником становится рассказ Н. С. Хрущева о том, как Берия доложил Сталину заключение профессора и какую реакцию это вызвало у диктатора.

Р. Б. Рапопорт не проводил и патологоанатомического вскрытия тела Сталина (да и вряд ли при этом возможно установить предполагаемое автором психическое расстройство). По этим данным, "Сталин страдал в последние годы гипертонической болезнью и мозговым артериосклерозом", в результате чего у него, как обычно в подобных случаях, был "портящийся характер". Эти старческие недуги вряд ли могут объяснить характерные черты "сталинской эпохи", которая начиналась в расцвете его физических и умственных сил. И если этот человек сумел тогда ввести в заблуждение "стреляных воробьев", не обделенных жестокостью, лицемерием, хитростью, искушенных в борьбе за власть и внутренних интригах, то, надо полагать, он был способен, как шахматист, видеть на один-два года вперед своих соперников, продуманно используя их слабости и разногласия. В общем "нетипичный" параноик.

Н. М. Мне трудно судить о медицинской стороне дела, но для обыденного сознания версия о мести Сталина за жену (Н. С. Аллилуеву) кажется правдоподобной. Как пишет Рапопорт, Л. Г. Левину, Д. Д. Плетневу и главному врачу кремлевской больницы А. Ю. Капель было предложено подписать бюллетень о смерти Н. С. Аллилуевой "от аппендицита", но все трое отказались. (Жена Сталина была обнаружена мертвой с огнестрельной раной в виске). "Сталин не забыл этого отказа, и его злобной местью, - делает вывод автор, - была версия умерщвления А. М. Горького Плетневым и Левиным? (с. 17). Их осудили на трагически известном процессе в марте 1938 года вместе с Рыковым, Бухариным и другими.

Надо сказать, что в литературе имеются и другие версии событий тех лет. По словам писателя Льва Разгона, объяснение с аппендицитом предложил Енукидзе, тогдаший секретарь ЦИКа, но Стадий на него не пошел ввиду сомнительности для народа такого диагноза. Видимо, этот непростой вопрос решался коллективно.

Р. Б. К сожалению, вскользь упомянуты в книге такие фигуры, как Жданов, Маленков, Молотов...

Н. М. А ведь жена последнего - Полина Семеновна Жемчужина - была в годы войны одним из руководителей Еврейского антифашистского комитета, истории которого посвящено автором немало страниц. По сведениям Роя Медведева, посол Израиля в СССР Голда Меир и Полина Жемчужина не раз беседовали друг с другом на посольских приемах. Но ее фамилия в книге не упоминается.

Р. Б. Полагаю, что в подборе фактов любой мемуарист суве-ренен и, в отличие от писателя или исследователя, привлекает те из них, которые ему лично "знакомы" и которые "р,аботают" на его концепцию. Схема Рапопорта, как я ее понял, следующая: сталинская система состояла из вождя-маньяка и нелюдей-исполнителей. Работники МГБ "д,ействительно считали себя людьми, - пишет Рапопорт, - и, мне кажется, могли бы ими быть в другой общественной формации и в другой профессиональной области" (с. 99).

Спору нет, эта схема, как и всякая другая, имеет право на существование, хотя вряд ли хоть что-нибудь объясняет в нашей почти вековой истории. Хотелось бы, однако, обратить внимание на одно обстоятельство. По мнению автора, такие нелюди, как его следователь, в благоприятной социальной среде "могли бы" стать людьми. Такая конструкция допускает, что нелюди могли бы и не стать людьми. Почему? По каким-то своим врожденным, как у Сталина, качествам?

Нет, я не придираюсь к словам или оговоркам. К тому же, как полагал почтительно упоминаемый автором 3. Фрейд, оговорки часто означают больше (проявляя бессознательное), чем продуманные мысли. Но в данном случае мне видится даже и не оговорка, и не просто эмоциональная характеристика "следователей-убийц". Вспомните одну очень серьезную аналогию, проводимую Рапопортом. По его убеждению: "Общественная ситуация, сложившаяся после правительственного сообщения о "врачах-убийцах", да и внутренняя подоплека этого дела является незаконченным советским изданием так называемых ?холерных бунтов".,.. Вспышки ярости, накопленной годами нищеты и бедствий озлобленных человеческих масс, были вначале направлены против медицинского персонала... Необразованные темные массы приписывали врачам распространение холеры... Как и в холерных бунтах XIX века, в 1953 году озлобление народа, оболваненного соответствующей пропагандой, было от врачей распространено на интеллигенцию вообще... открытые всеми государственными средствами пропаганды каналы антисемитизма были приняты с особым воодушевлением, подготовленные всей длинной предысторией (с. 70?71).

Н. М. Этот тезис хотелось бы обсудить. Если вспомнить цифры, характеризующие в те годы смертность среди населения, то оснований для аналогии нет. В самом начале 1950-х на 1000 жителей страны приходилось 9,7 умерших, а в 1954-м - 8,9; хотя в точности этих цифр можно сомневаться. В то же время в обыденном сознании отношение к врачам в случаях с летальным исходом было и остается, мягко говоря, настороженным. Я напомню один эпизод из романа Константина Федина "Братья", опубликованного еще в 1928 году. Прямо со дня рождения жены профессор Матвей Васильевич Карев должен ехать к "товарищу Шерингу", известному многим жителям Петрограда. Осмотрев больного, Карев попросил молодого доктора Званцева:

? Коллега доктор! Надо приготовить горячие бутылки. Точно дождавшись какого-то важного результата, люди

колонкой двинулись следом за доктором Званцевым.

? Значит, надо не лед, а бутылки, горячие бутылки, а ты клал лед, это что же? Нарочно, что ли, лед, а? Ты понимаешь, что делаешь, ты кладешь лед, когда...

В этом эпизоде ярко виден конфликт между профессионализмом и некомпетентностью, между обыденной верой во всемогущество человеческого разума и его противоречивыми результатами. И Рапопорт, мне кажется, занимает трезвую позицию, признавая горькое право каждого врача на ошибку, существо и природу которой должен раскрыть патологоанатом (с. 152).

Что же касается антисемитизма, то автор идет, что называется, с открытым забралом: профессор Г. П. Зайцев, заместитель директора 2-го Московского медицинского института по научной и учебной работе, и секретарь партийной организации института В. А. Иванов "создавали атмосферу расслоения, организовывали подлинную травлю профессоров евреев, способствовали возникновению у них чувства протеста и подавленности, тем более что один за другим они под разными предлогами изгонялись из института? (с. 150). Другие гонители или приспособленцы указаны в книге по инициалам, но с такими подробностями, что "вычислить" их нетрудно. Два вышеупомянутых лица - Г. П. 3. и В. А. И. - названы черносотенцами и мерзавцами (с. 155). Во многих подобных ситуациях упоминается профессор Б. Н. М. научный руководитель Клеопатры Горнак, который "д,ал ей диссертационную тему, примитивную по замыслу и бездарную по ее научному смыслу, но беспроигрышную по требованиям того времени к кандидатским диссертациям? (с. 29). Эти и другие факты, рассыпанные в книге, позволяют основательно предположить, что за инициалами Б. Н. М. имеется в виду заведующий кафедрой патологической анатомии педиатрического факультета в 1933"1955 годах и заместитель директора 2-го Московского медицинского института в 1942"1946 годах член-корреспондент АМН СССР с 1952 г. Борис Нестерович Могильниц-кий (1882"1955). Нетрудно "вычислить" и секретного сотрудника МГБ (сексота старушку Е. Г. о которой говорится на с. 129-136). Такие детали, как работа вторым профессором у Абрикосова до войны, а потом прозектором больницы на Басманной о многом говорят...

Р. Б. Вы правы, для "сыщиков" решить такую задачу - пара пустяков. Дело только в том, что оценку той или иной деятельности человека выносит суд на основании рассмотрения иска. Из книги не видно, что Рапопорт требовал в судебном порядке заклеймить, например, Зайцева и Иванова как черносотенцев...

Но я хотел бы вернуться к вышеупомянутой аналогии "д,ела врачей" с ?холерными бунтами", благодаря которой, на мой взгляд, теоретическая концепция автора становится окончательно завершенной. Помимо верхов пирамиды власти и бесчеловечных исполнителей воли маньяка существует озлобленный, оболваненный, необразованный народ (надо полагать, речь идет о русском народе, ибо ранее упомянуты крестьянские массы и "р,усский бунт"), науськанный верхушкой на интеллигенцию вообще и семитов в частности. Это сказано, что называется, прямым текстом. И автора не смущает давно признанная клеветой версия о дикости и озлобленности русского крестьянства в дореволюционное время, о его ненависти к интеллигенции. Кому не известно, что русская культура XIX века вышла за уровень высочайших достижений мировой культуры, а в литературе стала признанным лидером. И все это - на самобытной национальной почве, как развитие и проявление духовных богатств народа, в частности, русского языка, художественных традиций, материальной культуры...

Конечно, каждый человек вправе иметь личные симпатии и антипатии, затрагивающие не только родных и близких, но страны и народы, национальные культуры и традиции. На этих чувствах вполне могут сказываться привходящие текущие обстоятельства, например, несправедливые оскорбления, гонения. Хотя в данном случае Рапопорт вспоминает "д,ела давно минувших дней" и старается трезво анализировать их, тем не менее некоторые его высказывания и оценки по "национальному вопросу" вызывают глубокое недоумение. Трудно даже сказать, на кого они рассчитаны: на какие народы, на какие поколения. Хотя книга, безусловно, обращена ко всем нам. Судите сами.

"Вся постановка вопроса о безродных коспомолитах, людях без рода, без племени, не имеющих родины, заключается в том, что им не дано понять творчества русских людей, русской и советской природы... Идеологи борьбы с безродными космополитами, вероятно, запретили бы и Исааку Левитану, великому певцу русской природы, коснуться ее своей гениальной, но еврейской кистью".,

Можно, конечно, посмеяться над словами о "г,ениальной, но еврейской кисти" Левитана, посетовав на отсутствие редактирования текста. Переходя на серьезный тон, можно было бы перечислять имена десятков, сотен советских художников, музыкантов, поэтов, писателей, кинематографистов еврейской национальности, которые вполне благополучно и успешно "касались" в своем творчестве и русской природы, и вообще русской темы в искусстве. На это у нас никогда и нигде не было запретов. Но хотелось бы обратиться к примеру Левитана, его отношению к России, русской природе, культуре.

Вот что писал он из Ниццы А. М. Васнецову: "Воображаю, какая прелесть у нас на Руси - реки разлились, оживает все... Нет лучше страны, чем Россия!? Из Генуи, три года спустя, из очередной поездки: "Зачем ссылают сюда людей русских, любящих так сильно свою родину, свою природу, как я, например?! Неужели воздух с юга может в самом деле восстановить организм, тело, которое так неразрывно связано с нашим духом, с нашей сущностью? А наша сущность, наш дух может быть только покоен у себя, на своей земле, среди своих, которые, допускаю, могут быть минутами неприятны, тяжелы, но без которых еще хуже". А. П. Чехову из Германии: "Недели через две, вероятно, еду в Россию, куда смертельно хочется. Хоть и дикая страна, а люблю ее!? Е. А. Корзинкиной из Франции (в 1897 г.): "Одно время было даже настолько плохо, что хотел ехать обратно в Россию, умирать".,

Не обязательно знать подобные высказывания - очень искренние. Достаточно даже беглого знакомства с творчеством художника Левитана, чтобы согласиться с мнением Л. О. Пастернака: "Его художественная индивидуальность сделала его бессмертным, и благодаря ей в истории развития русского искусства, русского пейзажа ему приготовлено одно из самых крупных, почетных мест, а память о Левитане, как о тонком поэте-художнике будет жить всегда в сердцах всех, кому дорого родное искусство".,

Национальность художника, которую столь явно выпячивает Рапопорт, ни сам Левитан, ни другие представители духовной культуры России (русские, евреи или кто бы то ни был) не считали в подобных случаях сколько-нибудь существенной. Для всех них определяющей являлась принадлежность к данной культуре, к родной стране и родной природе. В целом это можно назвать чувством Родины. К сожалению, у Рапопорта подобная шкала ценностей, приоритетов оказалась перевернутой, и на первый план выступил, опять же обобщенно говоря, биологический или популяционный признак (расовый, национальный)...

Н. М. Действительно, на с. 121 утверждается, что ".,..в определении понятия "еврей" надо идти от противоположных показателей: еврей тот, на которого распространяется антисемитизм..." ".,..антисемитизм - имманентное людоедское чувство из области зоологии, проецирующееся на евреев..." Применять такой "научный" критерий к анализу наших межнациональных отношений вряд ли уместно.

Р. Б. Настораживает в высказывании Рапопорта уже то, что тон и дух его книги, стиль рассуждений и шуток, в конце концов та самая "г,ениальная, но еврейская кисть Левитана" весьма мало гармонируют с традициями и достижениями русской культуры. И дело тут вовсе не в каких-либо проявлениях пресловутого "еврейского национализма", а в подходе к культуре, которая рассматривается как механическая система, сумма произведений литературы и искусства вне народной и природной среды, вне религиозных и философских прозрений, нравственных традиций. Как будто речь идет о культуре, сотворенной несколькими умершими гениями, призванной удовлетворять "законную гордость советского народа за нее".,

Мне, например, показалась крайне неудачной, с неуместными сопоставлениями, характеристика рядового врача кремлевской больницы Тимощук: "По совместительству со светлым образом преподобной богородицы она была секретным сотрудником (сокращенно - сексотом) органов госбезопасности" (с. 64). Позже (с. 178) сказано, что она "была разжалована из великой дочери русского народа" - именно русского, а не советского.

Н. М. Вообще, в книге можно найти примеры противопоставления работников двух национальностей. Бездарная Лепе-шинская, открывшая ?живое вещество" и получившая за это Сталинскую премию, и признанная в Европе академик Лина Соломоновна Штерн, репрессированная по делу Еврейского антифашистского комитета. Автору книги, "вирховианцу", противостоит завистливый и недалекий профессор Б. Н. М. После освобождения М. С. Вовси глубоко раскаивался в своем поведении на допросах, когда он "перестал быть человеком? (с. 125). Напротив, В. Н. Виноградов особенно возмущался только профессорами-экспертами по "д,елу врачей". Он забыл, что сам был экспертом по делу Д. Д. Плетнева... и что его экспертиза отнюдь не была в пользу обвиненного (с. 203). Упомяну также оценку И. Н. Казакова: "невежественный, но предприимчивый врач, нашумевший в 30-х годах, автор так называемой лизатотерапии как универсального метода в профилактике возрастных человеческих немощей, как панацеи при лечении различных заболеваний" (с. 13). Его антиподом является оклеветанный доктор Левин.

Судить об уровне квалификации и нравственном облике перечисленных лиц я, конечно, не могу, но некоторые моменты процесса 1938 года уточнить необходимо. Помните, как у Толстого в "Воскресении" разворачивается один сюжет: полицейский врач удостоверил, что смерть курганского 2-й гильдии купца Ферапонта Емельяновича Смелькова произошла в гостинице "Мавритания" от разрыва сердца, вызванного чрезмерным употреблением спиртных напитков. Через несколько дней его земляк и товарищ купец Тимохин, возвратившись из Петербурга, на основании известных ему обстоятельств заявил полиции подозрение в отравлении Смелькова. Судебно-медицинским осмотром, вскрытием трупа и химическим исследованием внутренностей курганского купца обнаружено несомненное присутствие яда в организме покойного.

На процессе 1938-го, который назван прологом ?холерного бунта", врачи обвинялись в содействии ускорению летального исхода лиц, который имел место в 1934"1936 годах. При этом заявления родственников покойных (Менжинского, Куйбышева, Горького) о неправильном лечении не оглашались. Кто из медиков консультировал Вышинского на предмет "д,опустимости" предъявления обвинения врачам, неизвестно. Но сказанное уже определяет те задачи, которые Вышинский мог ставить перед экспертизой. Ее осуществляли Д. А. Бурмин, В. Н. Виноградов, В. Д. Зипалов, Д. М. Российский и Н. А. Ше-решевский. Трое из них известны нашим современникам. Выпускник медфака Московского университета Николай Адольфович Шерешевский (1885"1961) был к тому времени заслуженным деятелем науки, возглавлял Институт экспериментальной эндокринологии. Он также был арестован по "д,елу врачей", но его роль эксперта Рапопорт не упоминает. Владимир Никитич Виноградов (1882"1964) был профессором и заведовал кафедрой факультетской терапии во втором Московском мединституте. В первом Московском мединституте руководил поликлинической кафедрой профессор Дмитрий Михайлович Российский (1887"1955), специалист по лекарственным растениям. О двух других экспертах - заслуженном деятеле науки, профессоре Дмитрии Александровиче Бурмине и докторе медицинских наук Владимире Дмитриевиче Зипа-лове - Медицинская энциклопедия не содержит сведений ни в первом, ни во втором, изданиях.

Р. Б. Позвольте одну реплику. У большинства, если не у всех племен с примитивной культурой существовало поверье, что смерть человека, в особенности вождя, происходит из-за козней конкретных злодеев. И все беды принято было объяснять действием темных сил, ведьм и колдунов, например. Оставалось только обнаружить этих вредителей и уничтожить. Однако в нашем обществе традиционно обнаружи-. вались и карались бесчисленные и самые разные так называемые "враги народа", а зло продолжало существовать и даже упрочалось.

Н. М. Мы сейчас разбираем один конкретный случай на этом общем фоне. Итак, версия "умерщвления" Менжинского. Экспертизе были заданы по существу два вопроса. Во-первых, допустимо ли было указанному больному, страдавшему артериосклерозом с тяжелыми припадками грудной жабы и имевшему инфаркт миокарда, назначать длительное применение препаратов наперстянки, особенно в сочетании с лизатами, могущими усиливать действие препаратов наперстянки" Во-вторых, могло ли применение такого метода лечения способствовать истощению сердечных мышц и тем самым способствовать наступлению смертельного исхода? Заключительный третий вопрос "подытоживал" ответы: можно ли по совокупности этих "д,анных" считать методы лечения Менжинского вредительскими.

Экспертам разрешалось изучение всех материалов дела, но их состав в Стенографическом отчете о процессе не отражен.

8 частности, неизвестно, имелся ли в деле протокол патолого-анатомического вскрытия А. И. Абрикосовым и учетная карточка Менжинского с отражением назначенных ему лекарств. От имени единодушной экспертизы профессор Бурмин ответил

9 марта 1938 года, что применение лизатов щитовидной железы, придатка мозга й мозгового слоя надпочечников при тяжелом сердечном заболевании, которым страдал покойный Менжинский, было недопустимо. Вредные действия этих лизатов усугублялись одновременным применением препаратов наперстянки. Такое сочетание методов лечения не могло не привести к истощению сердечной мышцы больного и ускорению наступления его смерти. Под этим заключением экспертов подписался бы любой опытный врач, то есть участие Шере-шевского и Виноградова было, по существу, ширмой. Но для отказа от этой роли у них не было оснований; как специалисты, они соответствовали "профилю" дела.

По поводу оценки Казакова можно привести мнение доктора Левина. Он сказал на суде, что в свое время профессор Шварцман изобрел средство от грудной жабы - миоль и всюду его рекламировал. Менжинский вызвал профессора из Одессы, но через некоторое время разочаровался в нем. Затем началась шумиха вокруг Игнатия Николаевича Казакова. С 1932-го Менжинский стал его постоянным и благодарным пациентом, благодаря чему Совнарком выделил "невежде" специальный институт. Однако по неизвестным причинам леч-санупр Кремля отстранил Казакова от лечения "первого чекиста". В общем, эта история остается неисследованной, хотя все обвинявшиеся в 1938 году, за исключением Ягоды, реабилитированы.

Почему я сделал этот исторический экскурс? Первым звеном в цепи построений "психопата? Сталина в книге названы "факты послушания медиков, когда они, теряя профессиональную добросовестность и принципиальность, служили его политическим целям? (с. 210). По перечисленным лицам убедительных доказательств в подтверждение своего вывода Рапопорт не привел.

Хотелось бы обратить внимание еще на одно обстоятельство. Характеризуя деятельность врачей, ученых еврейской национальности, автор, мне кажется, порой забывает о чувстве меры. Для раскрытия "д,ела врачей" уместно, конечно, сказать, что Этингер был словоохотливый человек, любивший политические темы, которые он обсуждал с первым встречным в любой обстановке (с. 117). Но вряд ли будет приятно некоторым из близких к нему людей прочитать, что до ареста в 1950-м приемного сына Яши это был "всегда самодовольный человек? (с. 59), то есть аресты других его не беспокоили. Представляется излишним упоминание (с. 163) о намерении М. С. Вовси приобрести в строящемся кооперативе "Медик" квартиру для женщины, "что, по-видимому, диктовалось интимными соображениями, которые он быстро погасил". Излишние детали такого же рода содержит и очерк о Л. С. Штерн. Может быть, это сделано для того, чтобы снять упреки в пристрастности к русским?

Р. Б. Действительно, Яков Львович Рапопорт недвусмысленно отказывается от примитивного национализма: "Я отметил национальную принадлежность ряда персонажей для демонстрации общеизвестной закономерности, согласно которой любая национальность - это не определение этики" (с. 91). Но, по-моему, такую "истину" не стоило и формулировать! И надо ли приводить в качестве примеров благородное поведение русского профессора В. Н. Беклемишева и доброту русской няни детей Рапопорта и русской портнихи его жены, а также жадность одного врача-еврея. Право, испытываешь неловкость от подобных пассажей.

Судя по всему, автор действительно проявляет склонность к интернационализму, четко разделяя граждан и по социальному положению, причастности к правящим группам. Он не раз подчеркивает свою партийную принадлежность, свои награды и звания, связи с "высшими сферами". Упоминая об аресте профессора, уточняет - "старого члена КПСС..." Правда, он не обращает внимания на то, что его допрашивали представители той же самой партии. Или такая формулировка: лучшие "представители партии и советского народа". То есть автор привычно отделяет "элиту" нашего общества от "народа", причем себя, естественно, причисляет к первой категории. В ряде случаев Яков Львович выглядит в своих мемуарах достаточно типичным представителем советского общества сталинской эпохи. С удивительной непосредственностью он признается: ".,..лишь спустя некоторое время я узнал, что евреи в СССР не имели права открыто гордиться выдающимися представителями своего народа..." Иначе говоря, пережив в зрелом возрасте всю эпоху сталинизма, он только за рубежом ее заметил, какой чудовищной дискриминации подвергался и сам, и родственники, и многочисленные друзья. Какое-то странное прозрение для взрослого человека. Спору нет, советский человек приучен прозревать в соответствии с очередными лозунгами, разоблачениями, постановлениями. Не пора ли отрешиться от этой привычки"

Н. М. И все-таки хотелось бы разобраться в вопросе об антисемитах, который, судя по книге, очень беспокоит автора. Вы согласны, что такая проблема есть" Или она снимается декларациями и призывами к интернационализму?

Р. Б. Думаю, проблема есть. Но сейчас хотелось бы подумать вот о чем. Может ли своеобразная национал-интернациональная позиция Рапопорта принести при ее практическом воплощении пользу советским евреям? Не обостряет ли она и без того порядком расшатанные межнациональные отношения в нашей стране? Если и далее будет происходить все более резкое размежевание граждан по национальному признаку - даже не по религиозному, духовно более возвышенному - то какая нация в нашей стране тогда окажется на положении гегемона? Если отказаться от единого государственного "общежития", то придется рано или поздно признать необходимость не только республиканского хозрасчета, но и расселения людей по национально-географическим регионам. Тогда получат логическое завершение и воплощение лозунги типа "Эстония - для эстонцев", "Литва - для литовцев", "Татария - для татар", а, скажем, Еврейская АО - для евреев. К этому будем стремиться?

И еще. У меня создалось впечатление, что Рапопорт представителей любой нации разделяет прежде всего по признакам даже не классовым, а говоря условно, кастовым. Вот пример. Рассказывая об аресте по лживому доносу "некоего доктора Арутюнова", работавшего в том же 2-м Московском медицинском институте, что и автор, последний оговаривается: "Эпизод этот вскоре был забыт как не представлявший чего-либо необычного для того времени, да и ранг исчезнувшего не способствовал долгому сохранению памяти о нем и интереса к нему". Оставляет неприятное впечатление такое отношение к судьбе человека, оценка его значимости по "р,ангу" и положению (а то и по национальности, коль уж этот признак так важен для автора). И не очень убедительной кажется ссылка на "обычность" подобных арестов. Привычка к произволу (пока он не коснется тебя или твоих близких) дурна. Вспоминая этот эпизод через четверть века, можно было бы подыскать приличествующие для данной ситуации мысли и чувства. Тем более, что в других случаях автор дает волю эмоциям и яростно клеймит... нет, не столько систему репрессий, сколько распространение ее на отдельных конкретных граждан или группы населения. Словно в нашей стране существовало меньшинство страдальцев среди большинства невежд и насильников. Нет ли тут проявления некой своеобразной номенклатурной этики" Я понимаю, что автор имеет право на самохарактеристики. Но надо ли при этом два или три раза говорить о своем "д,онкихотстве? (к тому же, весьма неубедительно), о своих заслугах и авторитете. Представляется сомнительной ссылка на то, что "в обывательском жаргоне" длительность пребывания в тюрьме "считается мерилом его воздействия на заключенного", а важно учитывать "р,еагирующие системы организма". Последнее выражение несколько расплывчато, но из контекста нетрудно понять, что речь идет, по-обывательски говоря, о чуткости нервной системы. Да, безусловно, некоторым людям невыносима тюрьма, и они порой сходят с ума или кончают жизнь самоубийством. Но зачем этот деликатный вопрос затронут автором? Вроде бы для того, чтобы подчеркнуть свои особенные страдания за три месяца тюрьмы, в сравнении с теми людьми, кому были уготовлены годы каторги, истязаний, голода, разрыва с родными и близкими при спасительной (по-видимому, врожденной) тупости ума и грубости "р,еагирующих систем".,

Н. М. Хотелось бы уточнить содержание этого тезиса. Искренне считая себя интернационалистом, Рапопорт достаточно последовательно проводит разделение советского народа на евреев и неевреев. Но делается это, по-видимому, с целью ярче показать факты проявления антисемитизма в нашей стране эпохи Сталина; доказать, в частности, то, что "евреи в СССР не имели права открыто гордиться выдающимися представителями своего народа".,

Р. Б. Однако вне желания автора возникает обратный эффект. Ведь по ходу доказательств своих обвинений автор убедительно свидетельствует, что евреи в СССР достигли признания и высоких постов или званий во всех областях привилегированной деятельности, в медицине и здравоохранении, науке и искусстве, системах управления и пропаганды. Правда, при всем при этом "евреям, как особой этнической группе, отказано в том праве, которым с гордостью пользуется каждый народ на земле, в праве иметь своих героев и гордиться ими". Но ведь буквально тут же демонстрируется, что в праве иметь своих героев евреям в СССР никто не отказывал (так прямо и сказано о многочисленных героях-евреях "в рангах от солдата до полководца?). Ну, а "с гордостью... гордиться ими".,.. Что бы это значило" Непременно подчеркивать национальность героя или видного деятеля? Но тогда по справедливости следовало бы сделать то же и для "выдающихся" преступников, прохвостов. Возможно, в таком подразделении есть рациональное зерно, да только и шелухи видится немало. Конечно, право личности открыто гордиться русской культурой - вещь важная, но вряд ли принципиальная. Деловые люди испокон веков предпочитали гордиться собою тайно, отдавая предпочтение реальным благам и должностям, объединяясь - опять же скрытно - по групповым, а реже по племенным интересам. Подобных примеров наше общество знает немало. Так почему же Рапопорт, оправданно возмущаясь проявлениями антисемитизма, не испытывает душевной боли за русский или какие-то другие (или даже все) народы нашей страны, страдавшие от деспотизма "р,уководящего ядра", куда входил и Л. М. Каганович? Почему он не анализирует причины явной диспропорции в пользу представителей еврейской нации в ряде областей культуры и управления, идеологии и пропаганды по сравнению с русскими" Или это, по Рапопорту, объясняется изначальной "биологической" дикостью, невежеством, темнотой русского народа? И почему в советское время, в особенности после возобладания в обществе поколений "р,овесников" Октября", воспитанных в духе нашей официальной идеологии, всеми отмечается резкий упадок культуры, образования, науки"

Н. М. Иногда приходится слышать такое объяснение: в борьбе за жизненные блага побеждают наиболее приспособленные, и те или иные диспропорции объективны.

Р. Б. Если подразумеваются приспособленцы, готовые ради личных благ служить власть имущим, то принадлежностью к такой категории вряд ли следует гордиться. А если приспособленные - это наиболее талантливые в интеллектуальной сфере, умственно развитые и отмеченные прочими достоинствами, то выделение по такому признаку представителей какого-либо народа граничит с расизмом и нацизмом. Культурный человек должен исходить из признания равенства интеллектуальных способностей людей разной национальности и признания за ними одинаковой свободы проявления творчества, интеллектуальной деятельности.

Н. М. В книге неоднократно подчеркивается, что "д,ело врачей", а, следовательно, и антисемитизм, были вершиной репрессий, "кульминацией", логичным завершением алогичной сталинской системы".,

Р. Б. Вы с этим согласны" Меня, признаться, несколько удивило такое утверждение. Ведь Рапопорту довелось пережить времена чудовищных репрессий гражданской войны, истребления "эксплуататорских классов", голода и разорения крестьянства в периоды военного коммунизма и коллективизации, последующие полосы государственного террора, из которых сейчас почему-то особо выделяется 1937 год. А "д,ело врачей 1953 года" охватило очень узкий круг специалистов, преимущественно приближенных к правящей "элите".,

Н. М. Почему же автор так оценивает это дело, его финал"

Р. Б. По-видимому, потому, что в данном случае он оказался в качестве пострадавшего, проведя в тюрьме три месяца под следствием. Кстати, занятный факт; раз в 10 дней заключенному продавали "набор продуктов: пачку печенья, пакет сливочного масла, копченую колбасу, иногда - репчатый лук, а также кусок туалетного мыла и папиросы".,

Н. М. Судя по нашей дискуссии, поводом для которой стала книга Якова Львовича, по тем искренним свидетельствам и соображениям, которые в ней приведены, она не только интересна, но и поучительна, даже актуальна.

Р. Б. Безусловно. Смотрите, какой круг вопросов мы охватили, а обсуждение можно было бы продолжить. Например, мне показались любопытными замечания о заинтересованности некоторых лиц из сталинского окружения в его смерти. Ведь есть даже версия, что великий диктатор был умерщвлен...

Н. М. Я только уточню. Рапопорт сообщает, что у него в тюрьме пытались выяснить возможность летального исхода некоего больного, состояние которого соответствовало предсмертному состоянию Сталина. В книге сказано: "Сложилось впечатление, что соратники и эпигоны Сталина хотели выяснить прогноз его болезни, не может ли он выздороветь, не слишком ли хорошие врачи его лечат и, не дай бог, вылечат" (с. 142). Но пожелание смерти - еще не убийство. Однако как не вспомнить, что Берия, судя по всему, сделал все возможное для отстранения врачей от престарелого вождя. Одно уже это резко увеличило риск несчастного случая или смертельного исхода при болезни.

Р. Б. Страшная государственная система, уготовившая хронический дефицит материальных ценностей для большинства граждан, а духовных ценностей, дефицит совести, добра, милосердия - для всех...

Н. М. Следовательно, та эпоха не осталась в прошлом? Рапопорт определенно утверждает, что произошли коренные изменения к лучшему: "Прошли годы. Восстановление норм общественной и политической жизни сопровождалось и восстановлением (хотя и медленно) норм подлинной науки..." (с. 270). По его мнению, "г,де-то в темных глубинах общества таятся силы", желающие вернуться к прежним беззакониям. Но они обречены. "Гарантией этому те исторические перемены, которые внесены во всю структуру советского общества идеями перестройки и новым мышлением? (с. 214).

Р. Б. Да, в "д,еле врачей" справедливость восторжествовала, диктатор умер... Однако, кто из нас не знает, что после сталинизма был волюнтаризм, затем застой. Разве тогда все было благополучно" Выходит, остаются какие-то основные причины наших неполадок, дефектов общественной системы, которые к ущемлению национальных чувств не сводятся. Но эта тема явно выходит за пределы проблем, связанных с книгой Я. Л. Рапопорта.

СУДЬБА ПОЭТА

МОРОЗОВ Вячеслав Валентинович родился в 1954 году на Алтае. Закончил среднюю школу в с. Сидоровка. Служил в воздушно-десантных войсках. Работал дворником, скалолазом-монтажником, помощником машиниста железнодорожного крана, редактором издательства, заведующим литературной частью в театре,

корреспондентом в газете. Заочно окончил Литературный институт им. А. М. Горького - семинар Шур-такова С. И. Участник 4-го Всероссийского семинара молодых очеркистов ("Пи-цунда-2?) и 8-го Всероссийского семинара молодых критиков (Дубулты, 1988). Публиковался в Москве, Душанбе, Барнауле.

Появление в русской литературе нового поэтического имени - Сергея Клычкова - было замечено такими крупными мастерами слова, как А. Блок, Н. Клюев, Н. Гумилев, С. Городецкий, В. Брюсов, М. Волошин. В последнее время о Клычкове вновь заговорили, хотя широкой известности его имя пока не завоевало. Ярлык "р,упор кулацкой идеологии", навешенный рапповской критикой в конце 20-х годов, повлек за собой казнь поэта, затем - период длительного замалчивания его имени. К настоящему времени оценка его творчества пересмотрена, изданы два сборника стихотворений, составленные Н. В. Банниковым (В гостях у журавлей. - М.: Современник, 1985; Стихотворения. - М.: Художественная литература, 1985), и три романа под одной обложкой (Черту-хинский балакирь. - М.: Советский писатель, 1988). В 1956 году С. А. Клычков был реабилитирован посмертно.

"Не парфюмерией, не модным будуаром, а расцветающим полем дохнула на нас поэзия Сергея Клычкова", - напишет критик В. Львов-Рогачевский. Анна Ахматова скажет, что Клычков был "своеобразный поэт. И ослепительной красоты человек". Первый сборник Клычкова "Песни" (1911 г.) Николай Клюев назовет ?хрустальными песнями". Стихотворение "Не жалею, не зову, не плачу..." Есенин публикует с посвящением С. Клычкову. Третью часть "Стихов о русской поэзии" О. Мандельштам*, дружный с семьей поэта, также посвятит ему. Пимен Карпов, вся поэзия которого - незаживающая рана и боль за русскую землю, в середине 20-х пишет Клычкову "Сонет-акростих"**:

Совиный крик напомнил мне беду.

Ее я заколдую и, как знамя,

Развернутое в песенное пламя,

Горящим факелом к тебе приду.

Едва взметнется цвет в твоем саду Юнейшего из юных анемона - Костить меня ты выйдешь, а закона Любви не вспомнишь: я приму страду.

?Ы-ы" совиное уже в ночи встречает Чертей и ведьм; на ветках их качает, Как будто бы морочит дураков!

Оттуда вещий голос отвечает:

Весной освободится от оков

Узывный песенник - Сергей Клычков.

Посвящают ему свои стихотворения П. Орешин и С. Городецкий. "Клычков необычайно талантлив", - отзывается о нем виднейший критик 20-х годов, редактор журнала "Красная новь" А. К. Воронский. Из переписки Клюева и Блока

одном доме: ул. Фурманова, д. 3/5. Любопытно совпадение заглавий стихотворений последнего периода их жизни - "Волчий цикл" - В. М.

ВЯЧЕСЛАВ МОРОЗОВ

ГШ U

1 Ч_J L_L

cm

У N в

пи

Л

известно, что Клюев, раз и навсегда принявший поэзию Клычкова близко к сердцу, исподволь интересовался у адресата его мнением о стихах последнего. Здесь мне хотелось коротко остановиться на единственном известном письме А. Блока к С. Клычкову и выделить те слова, которые обошли толкованием литературоведы и критики. Чаще приводится фраза: "Поется Вам легко, но я не вижу в песнях насущного". Между тем, несколькими строчками раньше, Блок пишет: ".,..Мне кажется (по стихам Вашим), что мы люди очень несходные, так что надо привыкать друг к другу? (разрядка моя - В. М.). Привыкать!.. Ни тени заносчивости или высокомерия, хотя пишет это признанный российский поэт поэту начинающему. Нет и намека на попытку унизить или отвергнуть.

Критика 20-х годов, определявшая "р,еволюционность писателя по внешним признакам, по тому, сколько раз он поклялся классом? (Л. Сейфуллина), стихи Н. Клюева и С. Клычкова относила к "стилизации русского фольклора", позже - к "стилизации фольклора на кулацкий манер". Резкость в суждениях об "очень несходных" с раппов-цами писателях сегодня хорошо известна на примерах их отношения к творчеству М. Булгакова, А. Ахматовой, А. Платонова, О. Мандельштама, П. Карпова, П. Орешина, Е. Замятина, П. Васильева и многих других.

С высоты тридцатилетней давности Б. Пастернак в письме к Варламу Шаламову так оценил значение "напостовской дубинки", коей рапповские теоретики выбивали дурь из инакомыслящих: "Именно в те годы сложилась та чудовищная "советская" поэзия, эклектически украшательская, отчасти пошедшая от конструктивизма, по сравнению с которой пришедшие ей на смену Твардовский, Исаковский и Сурков, настоящие все же поэты, кажутся мне богами".,

Что же этому предшествовало" "За годы революции, когда был разрушен старый быт, а новый быт в вихре событий не мог еще народиться, художественное творчество в нашей стране было также вихревым и взрывчатым, как время революции. Пришло царство хаоса. Невероятный раскол и сногсшибательные объединения. Образовалось бесчисленное количество групп и течений", - вспоминал С. Есенин ("Осоветских писателях"). Одной из групп была группа так называемых "новокрестьянских поэтов", куда входил Есенин, куда входил и Клычков. А. К. Воронский, говоря о Есенине, Клюеве, Клыч-кове, Пришвине, Орешине, Чапыгине, Вольнове, - назвал их людьми "одного художественного направления", добавив при этом: "По-своему, по-особому, каждый на свой лад и образец они отразили новые сдвиги в нашем крестьянстве и в нашей литературной общественности. Их подняла волна растущего крестьянского самосознания, самодеятельности, самостоятельности, требовательности и желания утвердить свои права и законы, и, наконец, волна культурного подъема в крестьянстве".,

Разделенные Троцким на "пролетарских писателей" и "попутчиков" ("Попутчики не революционеры, а юродствующие в революции", - писал Троцкий), первая часть писателей как бы получила индульгенции на право обладать конечной истиной; группа "новокрестьянских" была зачислена во вторую категорию. Отношение к ним со стороны деятелей Пролеткульта, а затем РАППа радикально отличалось от позиции А. Воронского, который открыто покровительствовал Есенину, Клычкову, Радимову, Дружинину и т. д.

Говорить о Сергее Клычкове, не сказав о своеобразии его поэтического (не говоря уже о прозе!) языка, о совершенно индивидуальной манере письма, - невозможно. Думается, неспроста художник Б. Ефимов в дружеском шарже "Пленарное заседание российской литературы" ("Прожектор", 1923, - 10), сгруппировав писателей "по интересам", нарисовал Клычкова отдельно от всех. В "Автобиографии" С. Клычков пишет, что "языком обязан лесной бабке Авдотье, речистой матке Фекле Алексеевне и нередко мудрому в своих косноязычных построениях отцу моему (...), а больше всего нашему полю за околицей и Чертухинскому лесу..." Корнелий Зелинский, рассказывая о первой встрече с Клычко-вым, вспоминает, как Воронский отрекомендовал последнего: "Если вы хотите услышать, как говорит Русь шестнадцатого века, послушайте его". Разумеется, Сергей Клычков не писал стихи языком Руси шестнадцатого века, но фольклорные персонажи, образы Руси языческой, "небылицы про лешего и другую милую русскую нечисть" (С. Городецкий) присутствуют в его стихах. Полуязыческое его миросозерцание доказывает хотя бы полная безлюдность ранних стихотворений, в которых чаще всего лирический герой существует один на один с матерью-природой, глубоко опоэтизированной. ".,..Мы вступаем в сказочный мир старых деревенских поверий, легенд, заговоров, песен", - пишет Н. В. Банников о ранней поэзии Клычкова в предисловии к его сборнику.

Один из старейших литераторов страны Николай Михайлович Любимов, знавший поэта лично, вспоминает: "Клычков был наделен незаурядными стихотворными способностями и неповторимым даром поэта в прозе.

Как-то я сказал ему с юношески-дерзкой восторженностью:

? Сергей Антоныч! Поэт вы хороший, но все-таки Есенин и Клюев писали лучше вас, а как прозаику нет вам равного во всей мировой литературе.

? Вот это вы совершенно верно сказали, - с чувством полного удовлетворения, серьезно и убежденно проговорил Клычков.

Я, мягко выражаясь, очень неудачно выразил свою мысль, но Клычков понял, что я хотел сказать. Конечно, я не ставил Клычкова выше Пушкина. Моя мысль, от которой я не отказываюсь и сейчас, сводилась к тому, что проза Клычкова - это в русской литературе явление в своем роде единственное. И вот с этим Клычков согласился, согласился тем радостнее, что подобного рода похвалу, которую он раньше слышал от Есенина, от выдающихся профессиональных критиков А. К. Воронского, А. 3. Лежнева*), теперь произнес совсем еще юный читатель, желторотый птенец".,

В 1824 году, за сто лет до выхода первого рома - С. Клычкова, П. А. Вяземский сетовал, что "мы не имеем русского покроя в литературе". Следуя гоголевским традициям, но оставаясь при том самим собой, Клычков своей прозой явил ярчайший образец именно "р,усского покроя", который не мог стать незамеченным и не мог быть не наказан: к середине 20-х годов традиции национального нигилизма, заложенные Пролеткультом, уже набрали силу, а к концу десятилетия понятия "национальный" и "националистический" практически слились воедино и приемы обвинения в национализме и великодержавном шовинизме достигли предела в своей иезуитской отточенности. Например, Петр Орешин на первом пленуме Оргкомитета оправдывался так: "Каким образом я очутился в положении кулака, до сих пор не понимаю!

Мне говорят - виноват стиль! Но стиль ведь такое дело, что один может говорить одним языком, другой - другим, третий - третьим. (...) Если я попробовал побаловаться на былинный лад, то это вовсе не означает, что я перешел на другую классовую позицию". Критик Осип Бескин - самая зловещая фигура в жизни Клычкова - писал: "Русский стиль" в своем 100-процентном применении - не только прием, но и активное выражение соответствующего содержания. А Клычков в этом отношении действительно стопроцентен, и стиль его вызывает не только восхищение, но и оскомину квасного патриотизма и национализма довоенного образца".,

Клычков, редко ввязывавшийся в "тоскливые словесные драки", в 1923 году все-таки опубликовал в журнале "Красная новь" статью с многозначительным названием "Лысая гора". Он отстаивал в ней традиции классической поэзии, выступая против "тарабарщины", превратившей русский Парнас в Лысую гору. А своим оппонентам, типа Осипа Бескина, Клычков ответил: "Как может критик-марксист, поучающий еще других критиков-марксистов марксизму, не указывая точно материала, который он имеет в виду в определении понятия русского стиля, совсем не являющегося приемом, а прежде всего, перво-наперво, огромной культурой огромной страны, - как может столь размашисто, так таровато скидывать эту культуру с приходного листа революции"! (...)

А село Палех, Бескин, неужели вы вычеркнули с советской территории".,."

Поистине, прав Гоголь: "Все можно извратить и всему можно дать дурной смысл, человек же на это способен".,

Сергей Антонович Клычков родился 1 июля 1889 года в деревне Дубровки Тверской губернии, неподалеку от села Талдома. Алексей Сечинский, младший брат поэта, так вспоминал о нем: Сергей "безумно любил Потапихинские, Черту-хинские и Глебцовские леса... Все его хождения по лесам, болотам, рекам доставляли ему какую-то необычайную радость. (...) Сережа наряду со своей литературной профессией занимался и пчелами, что характерно - пчелы его не кусали: ползали по рукам, лицу, забирались под рубаху. [...] Любимое занятие Сережи было - это время сенокоса... Своей поэзией в большинстве случаев Сергей занимался ночами, а утром, чуть покажется солнце, во время сенокоса, обязательно, несмотря на усталость, пойдет со мной и отцом на покос. В летнее время все мы очень уставали (вставали в 3 часа, ложились спать в 10"11 часов вечера), в том числе и Сергей, но он, несмотря на усталость за день, и если вечером у избушки Кульчихи Катерины завидит старушек на бревне, то обязательно подсядет к ним и слушает их разговоры о разных сказочных существах: русалках, домовых, колдунах, ведьмах в лесах Чертухина, Потапихи, Маленьком и Большом Мошке, реках Дубне и Куйменке".,

"Прежде всего он был поэт и писатель, весь живший в мире восприятий, дум, образов, замыслов, слов, напевов, - писал о Клычкове друг его молодости Петр Андреевич Жу-ров. - Поэтическое творчество было его природой, его душевной средой. (...) Казалось, он нес в себе родник стихийного народного поэтического мирочувствования и миропонимания. В мире и в окружающих он ощущал и видел часто то, чего не замечают обыкновенные люди".,

Родившись в трудовой семье - отец был кустарем-башмачником, мать - заготовщицей, - будущий поэт рано познакомился как с сапожной "липкой", так и с нелегкими крестьянскими заботами. Бывало, семья жила впроголодь, а бывало - сидели и без куска. Одиннадцати лет, закончив земскую школу в Талдоме, Сергей поступает в реальное училище И. И. Фидлера в Москве - по милости хозяина, без платы за обучение. В неполные шестнадцать лет с оружием в руках стоит на баррикадах Красной Пресни, после чего в родной деревне получает кличку "забастовщик". Первая любовь - сильная и страстная - чуть не доводит юношу до самоубийства (в "Автобиографии": "От несчастной любви вздумал я было наложить на себя руки".,). Модест Ильич Чайковский (родной брат композитора) помогает Клычкову выйти из помраченного состояния и увозит его с собой в путешествие по Италии.

Позже К. Зелинский с легким недоумением (или огорчением) напишет: '"Но от этой страны великих преданий, от ее неба, красок ничего не пришло в поэзию Клычкова".,

В феврале 1908 года поэт встречается на Капри с М. Горьким и здесь же знакомится с А. В. Луначарским. Через семнадцать лет Клычков пошлет на суд Горького первый свой роман "Сахарный немец" с надписью: "Дорогому Алексею Максимовичу Пешкову в знак давнишней, каприйской любви и почтительного уважения к Максиму Горькому. С. Клычков". А еще через восемь лет на записке литературоведа Н. А. Славятинского, где значилось, что известные ему попытки некоторых писателей - в том числе Н. Клюева и С Клычкова - "опереться на фольклор"носили "р,еакционный характер". Горький поставит: "Очень верно!", подчеркнув закавыченные слова...

Осенью этого же года Клычков поступает на филологический факультет Московского университета, который вскоре оставляет - и по юношеской беспечности, и за невозможностью внести плату за обучение.

Литературный дебют его относится к 1907 году. До войны выходят две поэтические книжки Клычкова - "Песни" и "Потаенный сад", стихи публикуются в разных журналах и в антологии "Избранные стихи русских поэтов" (1914 г.).

Летом 1914 года, во вторую мобилизацию, Клычков призывается в армию и служит в 727 Зубовском полку, в Гельсингфорсе, где знакомится с А. И. Куприным. Осенью 1915 года попадает в Петроград, где публично выступает со своими стихами на вечере крестьянских поэтов в Тенишевском училище - вместе с Н. Клюевым, С. Городецким, С. Есениным. Впоследствии с Городецким их пути разойдутся; Есенина поэт проводит в его последнюю поездку в Ленинград; ссыльный Клюев до последних месяцев будет получать от семьи Клычко-вых посылки и денежные переводы...

Революцию поэт принимает безоговорочно; снимает с себя мундир младшего офицера и переходит на сторону революционных солдат. Выступает на митингах. Отравленный немецкими газами в мировую войну, в гражданскую получает контузию. Следует подчеркнуть, что ни один из крестьянских поэтов в написанных позже автобиографиях или же просто в "удобных" случаях не акцентировал внимания на своих заслугах перед народом, перед революцией. Клычков, например, о них даже не упоминал.

Осенью 1918 года, работая в канцелярии московского Пролеткульта, Клычков наиболее близко сходится с Есениным. Н. Г. Полетаев, знавший обоих, так живописно представил их совместный быт: "Познакомившись с Есениным, узнал, что он живет в ванной комнате купцов Морозовых, причем один из них спит на кровати, а другой - в каком-то шкафу на чем-то, для спанья совершенно непригодном. Чем они жили, довольно трудно было сказать, - тогда и все-то неизвестно на какие средства жили, но были веселы и стихи писали, как никогда". Именно в этот период Есенин пишет программную статью "Ключи Марии", в которой называет Клычкова "истинно прекрасным народным поэтом".,

В правлении московского Пролеткульта Есенин, Клычков, Орешин и Коненков пишут "Заявление инициативной группы...", в котором предлагают учредить при Пролеткульте крестьянскую секцию - заявление будет отклонено.

Об отношении к крестьянским писателям скажет девятый пункт резолюции ЦК партии "Ополитике партии в области художественной литературы", от 18 июня 1925 года: "Крестьянские писатели должны встречать дружественный прием и пользоваться нашей безусловной поддержкой. Задача состоит в том, чтобы переводить их растущие кадры на рельсы пролетарской идеологии (далее текст идет курсивом - В. М.), отнюдь, однако, не вытравливая из их творчества крестьянских литературно-художественных образов, которые и являются необходимой предпосылкой для влияния на крестьянство". Удержимся от комментариев - резолюция была написана в духе времени, - отметим лишь ее несомненный вклад в разрядку "литературной напряженности". В частности, стихи С Клычкова после выхода в свет резолюции публикует (мыслимое ли дело"!) авербаховская "Молодая гвардия".,

Леопольд Леонидович Авербах, генеральный секретарь РА ППа, упоенный "классовой борьбой" в литературе, рано вкусивший сладость "вождизма", оправдал все ожидания Троцкого, благословившего своего ученика в начале литературной карьеры. Журнал "На литературном посту", который возглавлял Авербах, с начала своего возникновения (1926 г.) на базе и идеологии журнала "На посту" продолжил и приумножил "р,атные" подвиги "напостовцев" в борьбе за искоренение демократии в области литературы. Предтечей образования Союза писателей СССР можно считать попытку создания Федерации советских писателей, идея которой возникла вскоре после выхода резолюции ЦК РКП (б). Ее горячо поддерживал А. К. Воронский, бывший главным препятствием для Авербаха на пути к единовластию в советской литературе.

В 1927 году Воронского исключат из партии и отстранят от редакторской работы. Вместе с ним уйдет из "Красной нови" и С. А. Клычков. Сегодня можно лишь онеметь от восторга, читая некоторые рапповские лозунги (например: "Догнать и перегнать классиков буржуазной литературы!" или: "Ликвидируем отставание литературы от темпов третьего года пятилетки!?), но по отношению к ним выявлялось "классовое лицо" писателя, а иные лозунги, как, например, "Союзник или враг!", сами служили меркой. В феврале 1928 года Ф. Гладков писал М. Горькому: ".,..Наши шустрые пострелы и казенные писаря из "На лит. посту" невыносимо пустозвонят с репетиловской развязанностью о вещах, в которых ничего не смыслят. Все эти Волины, Зонины, Авербахи, Ермиловы, Фатовы и К", не имеющие никакого отношения к литературе, изо всех сил лезут в "вожди" и "идеологи" и с апломбом невежд и бесстыдников пророчествуют об "органически гармоническом человеке современности", о ?живом человеке в художественной литературе" и т. п.".,

Если исходить не из достижений советской литературы того времени, которым есть счет не благодаря, а - вопреки деятельности главарей РАППа ("р,апповской инквизиции во главе с Леопольдом", - скажет критик И. Макарь-ев, сам бывший рапповец), а из идеологической доминанты, которую РАПП и ее "вожди" проповедовали, то период в советской литературе с 1923 по 1932 год с уверенностью можно назвать "троцкистским". А. Фадеев в статье "Лите-

Фотопортрет Сергея Клычкова работы Моисея Напельбаума.

ратура и жизнь" (1933 г.), умалчивая о жертвах литературных столкновений, этот период охарактеризовал как "д,етский период развития литературы". Может быть, убаюканные этим безоблачным термином, не имеющим, однако, ничего общего со счастливым отрочеством, маститые авторы вузовских учебников по сей день с легкостью обобщают." "Между группами шло творческое соревнование" или же: "Так в живой практике социалистического строительства преодолевалось деление на пролетарских, крестьянских писателей и "попутчиков", шел естественный процесс формирования единой социалистической культуры".,.. "Живая практика" литературной борьбы впоследствии обернулась для десятков российских писателей насильственной гибелью. В списке погубленных - и фамилия Сергея Антоновича Клычкова.

Говоря о прозе Сергея Клычкова, критик Вячеслав Полонский писал в 1928 году: "Когда зайдет речь о крестьянской литературе, историк назовет не имя Деева-Хомяковского и даже не П. Замойского, а Сергея Клычкова - самого крупного и замечательного русского художника, выдвинутого русской деревней". Но ни одного романа Клычкова не упомянет В. В. Будник в книге "Русская советская проза двадцатых годов" (Л.: Наука, 1975), сказав лишь, что писатели "типа Клычкова" безоглядно поэтизировали деревенскую патриархальность (стр. 249). Вообще не упоминает С. Клычкова другой исследователь - Е. Б. Скороспелова в своем труде "Русская советская проза 20"30-х годов: судьбы романа? (изд. Московского университета, 1985). Это тем более загадочно, что в "Малой Советской энциклопедии" (М. 1929, т. 3) на стр. 912 значится: "Важнейшие произведения (С. Клычкова. - В. М.): сб. стихов - "Дубравна", "Домашние песни", "Гость чудесный"; романы - "Сахарный немец", "Чер-тухинский балакирь", "Последний Лель", "Князь мира".,

"Сахарный немец" вышел пятитысячным тиражом в 1925 году. А. М. Горький, которому Клычков послал книгу, писал автору: "Прочитал "Сахарного немца" с великим интересом. Большая затея, и начали Вы ее удачно. Первые главы - волнуют..."

На выход романа "Чертухинский балакирь" в письме к М. Пришвину Горький восклицает: "Вот - неожиданная книга! Это - 1926 г. в коммунистическом и материалистическом государстве! А того неожиданнее - предисловие Лелевича.

Да - "Крепок татарин - не изломится!

А и жиловат,, собака, - не изорвется!?

Это я цитирую Илью Муромца в качестве комплимента упрямому россиянину". Пришвин, не читавший романа, отвечал: "Знаю наперед, что немного талантливо, но вихрасто, неврас-тенчиво. Тему эту я знал, она внутри меня, она не использована в русс[кой] литературе, и появление такой книги есть новое доказательство, что гений наш человеческий не может быть уничтожен, а если он бывает подавлен, то выпрет свое, не считаясь с эпохой". (Н. М. Любимов пропел целый гимн роману, закончив так: "Крестьянская Русь "Чертухин-ского балакиря" - это Русь сказочников и прибауточников, Русь мечтателей и правдоискателей, отдающих делу время, но не забывающих и отвести час для потехи, Русь - ума палата, Русь - на все руки мастерица, Русь - нижущая слова, что жемчуг, Русь - хохотунья, игрунья, певунья, плясунья, статная, ладная, ненаглядная красавица Русь".,)

У Клычкова к тому времени готовится новый роман и новая книга стихов. В апреле 1927 года он подает в Госиздат заявку на собрание сочинений в пяти томах, куда предполагает включить трилогию "Сорочье царство" (другое название трилогии - "Темный корень"): "Чертухинский балакирь", "Князь мира", "Последнее время"; ?Щит сердца" - книгу стихов и роман в 14 печатных листов "Проданный грех". Заявка будет отклонена. В 1927 году отношение к "крестьянским писателям" резко изменится: по аналогии с внутриполитическими событиями ("начало активизации кулачества?) бдительные критики РАППа немедленно различат "откровенно реакционные тенденции в деревенской литературе". Не будем забывать, что с начала 1927 года развернулась и пресловутая борьба с "есенинщиной", отразившаяся на живых друзьях мертвого поэта. В восьмом номере журнала "На литературном посту" появляется большая статья критика И. Машбиц-Верова, посвященная творчеству С. Клычкова и разбору его личности с "классовой" позиции. Заметим попутно, что даже по прошествии длительного времени этот критик не изменил своего отношения к творчеству Клычкова, продолжая называть его "антиреволюционным? (см. "Литературную газету" от 1 сентября 1964 г.).

В 1928"1929 годах журнал "На литературном посту" неоднократно обращается к "крестьянской" поэзии и прозе. Появляются статьи М. Исаковского, М. Беккера, В. Друзина, М. Бедова, И. Машбиц-Верова. В крупных городах проходят дискуссии. Для организации дискуссий на места выезжают рапповцы. В середине мая 1928 года проходит пленум Центрального совета Всероссийского общества крестьянских писателей. Новая платформа, принятая на пленуме, обозначила круг "своих": ".,..Крестьянскими нужно считать таких писателей, которые на основе пролетарской идеологии, но при помощи свойственных им крестьянских образов своих художественных произведений организуют чувство и сознание трудовых слоев крестьянства и всех трудящихся в сторону строительства социализма и в конечном счете - в сторону бесклассового коммунистического общества". Естественно, категоричность и узость такой трактовки позволяла выбросить за борт советской литературы многих честных писателей, начиная с С. Есенина.

Сообщая об итогах Всероссийского съезда крестьянских писателей и поэтов, журнал "На подъеме? (1929, - 7) уведомил читателей, что "старые реакционные писатели типа Клычкова и Клюева к крестьянским писателям Советского Союза не имеют никакого отношения". Вячеслав Полонский, выступивший на ноябрьском (1929 г.) пленуме ВОКП, попытался расширить и демократизировать определение "крестьянский писатель".,

Охарактеризовав это выступление как "правооппортуни-стический подход к крестьянской литературе", Осип Бескин отвечал, что в условиях классового общества и обостренной классовой борьбы не может быть единой крестьянской литературы, ее надлежит делить на "бедняцкую, середняцкую и литературу сельской буржуазии". При этом Бескин пометил: "К кулацкой литературе должны быть отнесены в полной мере Клюев, Клычков, в значительной степени Есенин, Орешин, Шишков и др." Бескин выводит шесть специфических, "характерных черт", присущих кулацкой литературе:

1. "Националистическая окраска... Великодержавный шовинизм облечен в форму лирических ламентаций".,

2. Ненависть к городу.

3. Ненависть к железу, машине.

4. Отрицание науки.

5. Изображение "пейзажей церковными религиозными приемами", защита природы от ее преобразователя - человека.

6. Живописание патриархального уклада, выпячивание бесклассового деревенского общества.

Все эти ?шесть смертных грехов" были отнесены Бескиным к творчеству Сергея Клычкова.

Последняя книга стихотворений С. Клычкова "В гостях у журавлей" вышла в Москве в 1930 году, когда автор - стараниями О. Бескина - уже носил на шее бирку "бард кулацкой деревни". Неудивительно посему, что в сборнике эпиграмм Сергея Швецова, проиллюстрированном Кукрыниксами ("На-постовский свисток", Госиздат, 1932), Клычкову еще раз дали понять, что отношение к нему в РАППе не изменилось. Поэт был изображен в виде злобного, отвратительного гуся, в мятом крестьянском колпаке и традиционно-карикатурной "кулацкой одежке", с крестиком на шее. Эпиграмма гласила:

Не рви волос,

Не бейся лбом о стену

И не гнуси: "ОРУСЬ, СВЯТАЯ РУСЫ?

Мы ?журавлям" твоим узнали цену, КУЛАЦКИЙ ГУСЬ! В этом же году Николай Клюев пишет стихотворение "Клеветникам искусства? (название не без умысла перекликается с пушкинским - "Клеветникам России"), где яростно обличает "нетопырей" и "г,нусавых ворон", пьющих кровь из русского Пегаса, загнанного в каменоломню:

И от тверских дубленых пахот,

С Антютиком* лесным под мышкой,

Клычков размыкал ли излишки

Своих стихов - еловых почек,

И выплакал ли зори-очи

До мертвых костяных прорех

На грай вороний, черный смех"! Годом раньше, отвечая на анкету журнала "На литературном посту", Клычков признавался, что за последние два года "почти ничего не написал: критика для меня имеет сокрушительное значение". Он верил, что "самым торжественным, самым прекрасным праздником при социализме будет праздник... древонасаждения! Праздник Любви и Труда. Любовь к зверю, птице и... человеку!? Заклинал своих недоброжелателей: ".,..камушки на берегу моря потому так и круглы, потому так и блещут, что их всегда и немолчно окатывает заботливая морская волна, - человеческое справедливое внимание столь же необходимо писателю, как, положим, и всякому человеку!? В одном из стихотворений, которые теперь отнюдь не напоминали его прежних песен, он позволил себе мрачное пророчество:

Брови черной тучи хмуря,

Ветер бьет, как плеть... Где же тут в такую бурю

Уцелеть! Только чудо, только случай

В этот рев и гуд Над пучиною зыбучей

Сберегут!

Горько усмехнется в другом стихотворении: За стол без соли сядешь поневоле... И пусть слова участья дороги, Но видно, для того у нас мозоли, Чтобы по ним ходили сапоги!.. Эти стихи - из последнего сборника.

1932 год известен постановлением партии от 23 апреля "Оперестройке литературно-художественных организаций", которым ликвидировались РАПП и прочие литературные группировки. Предстояла огромная работа по созданию Союза писателей СССР.

Через три дня после публикации постановления (его называли среди писателей "манифестом 1861 года", "пасхой", "концом рабства", и просто - ?Христос воскрес!?) Клычков выступил на заседании секции Всероссийского союза писателей: "Я должен извиниться перед собранием, ибо весьма возможно, что задаю вопросы, не идущие к делу и мало ему помогающие, извинить меня нетрудно, ибо на свежий воздух вот этого исторического документа, как я его понимаю, и, по-моему, как должно его понимать, я вылез из чудовищного карантина литературного отщепенца и ощущаю легкое, вполне понятное головокружение. Мне первым долгом хочется в упор спросить т. Гольцева, какие это "лишние элементы" подлежат, по его мнению, изъятию из обращения при организации будущего Союза? Ведь понятие "лишности" можно растянуть, как угодно и куда угодно, все зависит от вкусов и умения толкователя, "лишность" можно довести до границ "ли-шенчества", тогда мне эта старая, знакомая хорошо история и в сущности, если это так, то для меня лично и для немногих других вместе со мною ничего по существу не меняется: карантин остается!? Второго мая на заседании фракции бюро правления РАППа А. Фадеев так обозначит это выступление: "Возьмите высказывания Клычкова. Он о себе открыто заявил, как о классовом враге". Фадеев пообещал, что "в новом Союзе он (Клычков - В. М.) состоять не будет". 14 мая опять на заседании Всероссийского союза писателей противники окажутся лицом к лицу. "Фадеев большой мастер употреблять страшные слова, - скажет Клычков. - Одно из таких страшных слов, очень любимых, но и очень затасканных - реакция. Мне очень скучно сейчас оправдываться, что я не реакционер, ибо я это делал уже несколько раз и, к сожалению, всегда безрезультатно. На первом заседании, например, я только что позволил себе раскрыть рот и сразу же попал в отчете "Литературной газеты" в реакционеры, хотя я вопреки смыслу всего первого заседания едва ли не в единственном числе по-настоящему приветствовал постановление ЦК. Поэтому сейчас, когда мы снова говорим об этом постановлении, я еще раз говорю, что радуюсь ему именно в силу того обстоятельства, что верю, что в будущем такие страшные слова, которые у нас очень любят и которые сейчас с легким сердцем произносятся людьми, не знающими всей тягости, всего ужаса этих "легких" слов - произноситься не будут". Клычков выразил обеспокоенность, что "новый Союз создается под широким балдахином старого РАППа".,

И все же его выступление на первом пленуме Оргкомитета* дышит оптимизмом: ".,..Мне хочется закончить тем, что радостно то обстоятельство, что я лично, например, имею возможность прямо и открыто заявить, что мне больше с Авербахом драться незачем, и незачем ему доказывать, что я не верблюд. Наступил такой момент в литературе, когда я гарантирован, что всякая подвеска, которая будет у меня болтаться в виде жетона на шее, будет подвешена только в том случае, если к тому даст причины появление какого-нибудь моего художественного произведения". "У меня нет желания лягаться, да я и не умею по-настоящему лягать своих бывших поработителей", - сказал он. Ни слова не сказал поэт и в свою защиту, полагая, видимо, что теперь справедливость восторжествует и без его участия. Однако полагал он так напрасно.

Следом на трибуну взошел рапповский критик И. Макарьев и... после него редкий выступающий ему не "подпел" и не "под-свистел". Особенно издевательским и далеким от литературной полемики было выступление В. Вишневского. В. Я. Кир-потин в заключительном слове отметил: ".,..Выступление Клычкова находилось на самом правом фланге в наших шестидневных прениях". Его поддержал И. М. Гронский: ".,..Неудовлетворительным надо признать только одно выступление - выступление тов(арища) Клычкова". Позже, в 50-е годы, Гронский скажет: "Врагом Советской власти он не был. /.../ Впоследствии он был арестован. Как, за что, почему он был арестован - я этого не знаю. Но я добивался реабилитации С. А. Клычкова, и в настоящее время он реабилитирован (увы, не стараниями И. М. Тройского - В. М.)".,

По существу, пленум узаконил позорное и оскорбительное прозвище - "кулацкий поэт". Теперь Клычков сделался хрестоматийным "р,еакционером". В учебнике "Литература XX века? (1934 г. авторы - Л. М. Поляк и Е. Б. Тагер) творчество Клычкова и Клюева разбирается в главе "Кулацкие писатели"; "Клюев и Клычков явились рупором кулацкой идеологии", - вторит автор другого учебника Б. В. Михайловский.

На Клычкова, как на привычное пугало, ссылаются и "братья"-писатели. В пятом (1933 г.) номере "Нового мира" была напечатана первая часть "Соляного бунта", и редакция журнала устроила творческий вечер автора поэмы. Многочисленные упреки Павлу Васильеву в том, что он-де скатился в стан "кулацких поэтов", сыграли свою провокационную роль, и поэт счел нужным публично их опровергнуть, сделав это с юношеской запальчивостью: "Здесь говорили, что Клычков особенно на меня влиял, что я был у Клычкова на поводу, что я овечка. Достаточно сказать, что окраска моего творчества очень отличается от клычковской, а тем более от клю-евской". И хоть сказанного в самом деле было достаточно, молодой поэт не удержался от такого заявления: "Я считаю, что у Клычкова только два пути: или к Клюеву, или в революцию... Если ты не выскажешься, если ты не скажешь, что с революцией, если не докажешь, что с революцией, тогда не называй меня своей надеждой, и мы с тобой не пойдем, нам с тобой не по дороге, тогда иди к Клюеву, к его лампадке". Не помогло... Михаил Голодный в "Стихах в честь Павла Васильева? (1934 г.) скажет:

Но бесят тебя Большевистские речи. Горька моя песня, Не под силу дела. Сосут тебе ноги Пески Семиречья. В руках у Клычкова Твои удила.

Известный пародист А. Архангельский в пародии на того же П. Васильева пишет:

Били меня в лоб, в затылок били, Чисто вспух котелок от щелчков. Заживет. Меня не погубили Ни Есенин, ни Клюев, ни Клычков. Заканчивается пародия так: Штаба мне в кулаках не оказаться, Шибко подумашь - прощай, родня! Штоба не погибнуть в войске казацком - Надоть слязать с клычковского коня!

Не отстал от собрата по перу и Семен Кирсанов. Его "Легенда о музейной ценности" рассказывает, как случайно в Москве откопали боярина, оживили его (естественно, водкой), после чего боярин закуролесил, а потом заскучал.

Но вскоре великодержавный душок

Забрался в душевную мглу его:

Он создал со скуки литкружок

В жанре Клычкова и Клюева. Добавим, что последний раз "Легенда" была напечатана в 1976 году (СС, М. Худож. лит. т. 3; редактор тома - Н. Крюков) - знакомьтесь, юноши!.. Впрочем, редактор тома мог заглянуть в последнее издание "Литературной энциклопедии" (М. 1966, т. 3), где коротенькая статья о С Клычкове смахивает на конспект статьи О. Вески на, написанной тридцать пять лет назад: "В творчестве Клычкова явственно (I! - В. М.) выражены неприятие советской действительности, "бесовской" машинной цивилизации, тяготение к старине, патриархальному мужицкому укладу, мотивы обреченности и пессимизма". И. Эвентов в статье "Поэзия революционного дела? (1956) творчество Клюева и Клычкова заключает в такие рамки: "Возврат к старому носил различный характер у разных поэтов. Иногда он приобретал характер реакционной проповеди, злобных кликушеских причитаний людей, отвергающих революционные перемены". Чего-то ради решил "поссорить" старых друзей К. Зелинский и сделал это не очень удачно. Во вступительной статье к сборнику С Есенина, изданному в малой серии "Библиотеки поэта? (1953), он пишет: ".,..Если бы Есенин отразил только одну сторону революционного процесса, а именно - умирание старого мира, то он скатился бы на позиции чисто кулацкого поэта (вот это да! А где же связь"! - В. М.), как это произошло с Клюевым, Клычковым и другими бардами старого мира".,

Не меняли своего отношения к "кулацким поэтам? Н. Асеев,

B. Саянов и многие другие. А шельмующие, бездоказательные фразы кочевали из словаря в словарь, из справочника в справочник, из учебника в учебник. Творчество С. Клычкова не переосмысливалось (книги не переиздавались), а единожды нацепленный ярлык продолжал исправно "р,аботать".,.. "Заблуждения похожи на фальшивые монеты, - гласит французская пословица, - изготавливают их мошенники, а пользоваться приходится и честным людям".,

Сергей Антонович Клычков дожил до 1937 года - дата его смерти была искажена (вероятно, из деликатности к родным, оставшимся в живых) в "Свидетельстве...", выданном после реабилитаций честного имени писателя, и была заменена вместо истинной на более "благополучную": 21 января 1940 года*. Из черновика письма к Ворошилову, написанного женой

C. Клычкова, Варварой Николаевной Горбачевой, становится понятно многое.

"Климентий Ефремович!

Когда всего несколько месяцев тому назад я имела смелость и счастье послать Вам отдельное издание своего романа "Чернышевский" со словами преданн [ости |, я не предполагала, что мне придется обратиться к Вам со скорбной и неожиданной просьбо|й]. В ночь на 1 августа писатель Сергей Клычков арестован. Чувствуя к Вам безграничное уважение, он всегда в трудные минуты писал к Вам, хоть послать решился ли [зачеркнуто] всего одно письмо, на которое Вы отозвались и помогли ему. Он отец моего ребенка. Простите, если и я пишу к Вам. Прежде всего поверьте мне, если [зачеркнуто] я бы не обратилась к Вам, если бы знала за ним вин [зачеркнуто] вину. Моим пером водит уверенность, что он не изменил народу, что его купить нельзя, что он органически неспособен к заговорам и страстно любит родину. В творчестве и высказываниях он искренен и правдив, что часто мешало ему в жизни.

Я не знаю, в чем его обвиняют, я могу судит [ь] только по у [зачеркнуто] тому, чем интересовались об э[том] при обыске. Взята его поэтическая обработка киргизского эпоса "Ма-нас". Если руко [зачеркнуто] она будет [зачеркнуто] послужит уликой - то произойдет страшное, трагическое недоразумение. Еще 7 января он писал Иосифу Виссарионовичу об обвинениях, которые свалились на него, как снег на голову, придавив сознан [зачеркнуто] невероятной могильной тяжестью.

Оказывается по этим обвинениям, что поэтическая обработка киргизского эпоса - аллегория и пам[ф]лет на современно [сть]. Что Бейджин - Москва, наро [зачеркнуто] что стран [а] Кож-Сала - Ко [зачеркнуто] - страна Кож и Сала, Монголия. Что солоны (китайцы) народы СССР, потому что им "солоно" (?!) живется. После письма к Сталину поэма вышла в свет и с Клычковым был заключен договор на продолжение (зачем, если работа признана вредной"). Клычков логично понял это как реабилитацию и радостно, гордясь [зачеркнуто] мудрым довери [зачеркнуто] отдался работе, уже не думая, что в сказочных ситуациях фольклорного материала вновь будут искать аналогии и несуществу ющ [ие] преступления. Есть же подстрочник, из него взята сюжетная и психологическая канва. Подстрочник он взял в Гослитиздате, причем главу не выбирал, как сказано в предисловии к книге, а получил".,

Пишет она и в судебные инстанции: "Я прошу [сверху зачеркнутое - "умоляю?] Вас, сообщите мне следующие сведения о судьбе Клычкова Сергея:

1) по какой статье н по каким пунктам статьи осужден он;

2) подавал ли просьбу о пересмотре дела;

3) и не назначено ли дело на пересмотр. Все сведения о нем, какие Вы найдете возможным, (прошу) сообщить.

Кроме этого, очень прошу Вас допустить защитника к ознакомлению [повторяется] к ознакомлению с делом Клычкова Сергея и пересмотреть [зачеркнуто] дело и назначить это дело НА ПЕРЕСМОТР.

Не зная совершенно его дело [зачеркнуто], в чем его обвиняют, я не могу мотивировать свою просьбу о пересмотре [зачеркнуто]".,

Единственное, что сообщили жене: муж ее, Сергей Антонович Клычков, осужден Военной коллегией Верховного Суда СССР на 10 лет без права переписки и что суд состоялся 8 октября 1937 года (сообщили так внятно, что Варвара Николаевна не поняла: 8 октября или 8 ноября).

"Мы не сразу узнали, что это означает расстрел, - вспоминала Н. Я. Мандельштам. - ...После смерти Клычкова люди в Москве стали мельче и менее выразительны".,

Огромное количество бумаг было взято при обыске и неизвестно: целы ли они" (В. Н. Горбачева вспоминала, что обыск шел с полуночи до девяти утра: "Все это нужно разобрать и прочитать, хотя явно было, ко всему этому бумажному вороху [приписано сверху] давно не прикасалась рука". Непонятно, как уцелели два стихотворения, отпечатанные на обрывках стандартного листа бумаги.

Сколько хочешь плачь и сетуй.

Ни звезды нет, ни огня!

Не дождешься до рассвета,

Не увидишь больше дня!

В этом мраке, в этой теми

Страшно выглянуть за дверь:

Там ворочается время,

Как в глухой берлоге зверь! И еще одно:

Золотое чудо всюду

Сыплет сверху изумруды На плывущие в века Сны и облака!

Но земля сошлась, знать, клином К этим вырубкам, долинам, Над которыми поник Журавлиный крик! Снизу лист обреза н...

JHT С Y /< У С С ZT J& о

ГРАФИКА. ЖИВОПИСЬ. СКУЛЬПТУРА.

ОТ КУЛИКОВА ДО КОСОВА

1

Двум сражениям суждено было сыграть решающую роль в судьбах славянского мира - Куликовской и Косовской битвам. Два полководца на века стали символами борьбы за независимость своих народов - русский князь Дмитрий и сербский князь Лазарь. Князь Дмитрий вывел свои войска на Куликово поле 8 сентября 1380 года. Князь Лазарь принял сражение на Косовом поле 15 июня 1389 года. Но еще одна дата сближает для нас имена этих двух князей. Дата смерти Дмитрия Донского, умершего шестьсот лет назад за две недели до Косовской битвы, и дата гибели князя Лазаря, павшего шестьсот лет назад на Косовом поле. Одному было всего лишь тридцать девять лет, другому - под шестьдесят. Но из этих тридцати девяти лет жизни князь Дмитрий двадцать семь - с двенадцати лет - "землю Русскую держал", а шестнадцатилетним начал строительство белокаменного московского Кремля как предвестника грядущей победы на Куликовом поле. За плечами князя Лазаря тоже были десятилетия борьбы за объединение сербских земель, а в 1386 году он выиграл битву у Плочника, которая предшествовала Косовской битве точно так же, как победа на реке Во-же в 1378 году - Куликовской битве.

".,..Никому зла не причинял, ничего силой не отнимал, не досаждал, не укорял, не бесчинствовал, но всех любил и в чести держал, и веселился с вами, с вами же и горе переносил", - скажет князь Дмитрий в свой смертный час княгине, сыновьям и боярам. А "месяца мая в двенадцатый день" (3 июня по новому стилю) Москва прощалась с героем Куликова поля. В последний путь его провожали боевые соратники Дмитрий Боброк, Тимофей Вельяминов, Иван Квашня, Федор Кобылий. Провожали, как свидетельствует современник, "черноризцы и весь народ от мала до велика, и не было никого, кто бы не плакал, и было не слышно пения в громком плаче".,

Среди провожавших находился (это тоже отмечено современником-летописцем) "Сергий-игумен, преподобный старец". Сергий Радонежский, крестивший детей Дмитрия Донского, благословивший его перед Куликовской битвой.

Кто знает, быть может, среди черноризцев, провожавших "собирателя Русской земли", был и Андрей Рублев, уже постигший к тому времени в одной из московских иконописных дружин все тайны "святого ремесла". Именно на эти 1380? 1390-е годы приходится пора тридцатилетия Андрея Рублева, считавшаяся на Руси порой зрелости. Как, вероятно, был вместе с Сергием еще один инок Троицкого монастыря Бпи-фаний.

Все они - великий полководец Древней Руси Дмитрий Донской и великий подвижник духа Сергий Радонежский, великий иконописец Андрей Рублев и великий писатель Епи-фаний Премудрый - современники и сподвижники. Не смогла бы разоренная, растерзанная иноземным иноязычным игом Русь выйти на Куликово поле, если бы эта победа не вызрела в душах людей, если бы не произошло духовное возрождение Руси, если бы рядом с Дмитрием Донским не было Сергия Радонежского, Андрея Рублева и Епифания Премудрого.

Каждый из них - это разные грани все той же единой средневековой Руси, ее внутренней и внешней мощи. Андрей Рублев выразил те же самые идеалы, ради которых двести тысяч ратников вышли "за други своя" на Куликово поле. Вышли с твердой уверенностью, что им смерть в бою не писана, что в бою за Родину обретают бессмертие.

Ранним утром 8 сентября 1380 года на Куликово поле вышли не просто ратники, но и ратаи, оратаи - землепашцы.

А ратаев еще никогда и никому не удавалось победить.

Князь Лазарь стал главным героем сербского народного эпоса, юнацких песен, посвященных Косовской битве. Князь Дмитрий - главным героем "Задонщины" и "Сказания о Мамаевом побоище", двух выдающихся памятников литературы Древней Руси. Дмитрию Донскому и Куликову полю посвящены стихи К. Рылеева, Н. Языкова, И. Бунина, А. Блока, Н. Клюева, А. Ахматовой, наших современников В. Кочет-кова, С. Куняева, Ю. Кузнецова. Несколько изданий выдержали исторические романы о Дмитрии Донском С. Бородина и В. Возовикова. В 1980 году, к 600-летию Куликовской битвы, в серии "жЗЛ" бышло биографическое повествование "Дмитрий Донской" Юрия Лощица, переизданное в этом году в "Роман-газете? (? 9-10). Одним из ярких явлений современного изобразительного искусства стал триптих "Куликово поле? Юрия Ракши, который мы и представляем читателям "Слова".,

Виктор КАЛУГИН

В МАСТЕРСКОЙ ХУДОЖНИКА

ИРИНА РАКША

ЮРИНО ВОСХОЖДЕНИЕ

9только что вернулась из командировки, с Алтая, где была в моем родном "Урожайном" и рядом, в заснеженных шукшинских Сростках, по ту сторону Катуни. Вернулась вечером, замерзшая, усталая. Только опустила чемодан на пол, как раздался междугородный звонок. Телефонистка сообщила: на линии Симферополь, Бахчисарай, Крымская обсерватория. Я даже не успела удивиться (ведь знакомых там не было), как услышала мягкий женский голос: ?Хотим обрадовать вас, Ирина Евгеньевна. И поздравить. Наши ученые открыли еще одну малую планету. Она расположена на орбите между Марсом и Юпитером и уже утверждена и нанесена на карту звездного неба в США, в Международном планетарном центре..." Женщина на мгновенье умолкает и с удовольствием, радостно и отчетливо произносит: "Отныне эта неотъемлемая частица Солнечной системы будет именоваться ?Юрий Ракша", в честь выдающихся успехов Юрия Михайловича в изобразительном искусстве, - она опять замолчала; я чувствовала, что она улыбается. - Так что теперь над землей среди планет "Шукшин", "Высоцкий", "Ахматова" светит еще одна звезда... - и уже тише добавила: - Мы здесь его очень и очень любим. Каждая публикация о нем, каждый альбом его для нас радость... Мы были на всех его шести выставках, которые вы проводили в Москве... Спасибо вам..." Я не в силах говорить, не в силах сказать, что при жизни он не имел ни одной своей выставки; что не имел мастерской и лучшие его вещи 60?70-х годов писались в подвале на улице Короленко, 8, где после каждого дождя по полу плавала обувь и за окном мы видели только проходящие ноги; что всю жизнь жили на стипендию и тяжкие побочные заработки, с трудом сводя концы с концами, воспитывая дочь, которая родилась в наши студенческие годы; что, когда Юра умер, у "Мосфильма", где он снял пятнадцать фильмов, и у

Союза художников, членом которого он был много лет, не нашлось денег на оградку его могилы на Ваганькове; что министерство не успело при жизни оформить ему звание заслуженного художника, а Комитет по премиям не успел дать премию РСФСР, на которую его выставили 5 организаций... Все, чего мы достигли в этой жизни, мы достигли не благодаря, а вопреки... И были при этом романтичны, светлы и все-таки веровали, как все наше поколение шестидесятников!.. И вот - звезда ?Юрий Ракша!.." Непостижимо!..

Я молчу, слыша этот волшебно-добрый голос из Крымской обсерватории, который звучит для меня, как с другой планеты. Я собираюсь с духом и произношу непослушными губами:

? Скажите, а кто первооткрыватель планеты".,.

? Простите, не представилась. Это я. Старший научный сотрудник Людмила Ивановна Черных... А почетное свидетельство Академии наук СССР мы вручим вам при встрече... В газеты и на радио уже сообщили, так что, думаем, информация на днях появится, ждите... И до свидания... Раздались гудки.

Я сидела, ошеломленная, не имея сил радоваться, в тишине пустой квартиры. И со стен, с многочисленных Юриных полотен, смотрели на меня с соучастием его герои "Добрый зверь и добрый человек", "Ты и я", "В. Шукшин", "Моя Ирина", "Продолжение". Вокруг стояла звенящая ночная тишина. Огромный дом спал. Не раздеваясь, я вышла на балкон. И над заснеженной январской Москвой 1989 года на меня опрокинулось темное звездное небо. Вернее, это я словно ступила, словно вошла в него. Мириады звезд и созвездий клубились, мерцали в морозной выси, и я с пронзительной болью и счастьем подумала, что где-то там, среди них, в иных мирах существует и, может быть, смотрит на нас ?Юрий Ракша".,..

А еще - он хорошо пел и любил петь для меня старинный русский романс "Гори, гори, моя звезда..." Многие друзья вспоминают об этом... Помню, как десять лет назад (неужели уже десять"!) летом он стоял здесь на ветру, держась рукой вот за эти перила, и говорил мне с мягкой великодушной улыбкой, глядя на эти вот городские дали. Только было вечернее заходящее солнце и зелень: "Любимый дом, любимая женщина, любимое дело... Наверно, это и есть счастье..." Пальцы его красивых спокойных рук были в свежей краске. Отложив кисть, он только что отошел от мольберта. Он был худ, одухотворен и потому прекрасен... Он работал ежедневно до изнурения, до обмороков. От укола до укола. Он торопился, он должен был успеть написать, как сам говорил, главную картину своей жизни - триптих "Поле Куликово", к которой шел всю жизнь. А тяжкая болезнь все наступала. И мы боролись с ней, как могли. Из последних сил, сбиваясь с ног, проводя страшные тяжкие курсы лечений, поддерживая друг друга и словом, и делом. И, конечно, скрывая друг от друга понимание так быстро надвигающейся неизбежности, неотвратимости предстоящего. Это была ложь двух любящих и понимающих друг друга с полувзгляда, проживших вместе двадцатилетие людей. Ложь во спасение. 1980 год был последним годом его сорокадвухлетней жизни.

...В ноябре 1979 года (уже после гибели В. Чухнова и Ларисы Шепитько, с которыми он снимал как художник-постановщик "Восхождение?), когда он, немного оправившись от похорон друзей, вдохновенно приступил к работе над эскизами к "Полю", в мастерской раздался телефонный звонок. Я взяла трубку. Участковый врач нашей поликлиники, находящейся рядом с домом, узнав меня, сказала: "Вы можете зайти ко мне сейчас на минутку? Только не говорите об этом мужу". Я несколько удивилась: ?Хорошо. Зайду". В кухне на плите варился ужин. Юра в глубине зала (я видела его в открытую дверь) на белых ватманских полотнах, прикрепленных на стену, разрабатывал эскизы. Уже вырисовывался образ князя Дмитрия и Бренка, что стоял с ним рядом и должен был, надев княжий наряд, умереть за Донского. Уже были привезены с "Мосфильма" кое-какие костюмы, материалы. Уже были разложены на полу и прибиты по стенам портреты нашего Васи, Василия Шукшина, которые Юра рисовал еще в семидесятые с натуры. (На триптихе Василий Макарович уже после своей смерти, под кистью Юры, сыграет еще одну, наверно, свою последнюю роль - образ Бренка на Поле Куликовом). Уже прорисовались и были готовы взглянуть на мир мудрые глаза Преподобного Сергия Радонежского, монаха Пересвета, голубоглазого мальчика - Андрея Рублева... А тут раздался этот звонок... Как с того света... Прихватив сумку, якобы для свежего хлеба, я быстро спустилась во двор и вскоре вошла в кабинет заведующей отделением. За окном был серый осенний вечер, и на столе врача горела лампа. В кругу света в руках женщины в белом голубел маленький листок. "Это анализ крови, - услышала я знакомый, почти бесстрастный голос. - К сожалению, я абсолютно уверена, что это белокровие, то есть лейкоз". Я села. Машинально спросила: "А что это значит"? Услышала медицински-беспощадное: "Это значит, что у него рак крови. И при этой форме жить ему осталось месяц, от силы - полтора... Вы жена, и я не могу не сказать вам этого. Так что мужайтесь".,.. Выйдя от врача на крыльцо, я подняла взгляд на наш дом, где на последнем этаже мой единственно родной человек писал задуманное им полотно. Перевела взгляд на небо и облетевшие ветви деревьев, на прохожих. И увидела все это черно-белым. Вернее, серым. В сером, как гризаль, тоне, цвет, краски исчезли. Наверное, это объяснимо. При сильном шоке что-то в глазах меняется, и цвет исчезает. Вспомнила Шолохова, смерть Аксиньи, черное солнце... Но это потом, а тогда прошлая моя прочная и, как вдруг показалось, безоблачная, прекрасная жизнь откололась и стала отплывать от меня, как льдина, а я оказалась в черной полынье настоящего. С каждым биением сердца, помимо всех лихорадочных, билась одна, как колокол, всеподавляющая мысль: "Остался месяц, месяц, от силы - полтора..." И дальше - "А ведь он только начал... А нужен год, как минимум год... Что делать" Что делать" Куда кидаться".,. К кому".,."

А пока надо было найти в себе силы и вернуться домой, где варился ужин, и, глядя ему в глаза, как прежде, начинать действовать сию же минуту. Надо начать готовить его к мысли, что он болен какой-то нейтральной болезнью крови и нужно срочно лечиться... Но делать все это осторожно, без испуга, словно бы между прочим... Надо срочно искать врачей... клинику... лекарства... Врач сказала: "У нас таких лекарств нет, дефицит". Надо искать все, все возможные пути к невозможной победе... Надо вырвать у смерти этот год, во что бы то ни стало...

И этот год ему был дарован судьбой и врачами. Он боролся со смертью стоически, мужественно, стараясь скрыть муки. Работал до изнеможения. Он торопился, он держался за кисть, как за спасательный круг. Однажды сказал: "У КАЖДОГО ИЗ НАС ДОЛЖНО БЫТЬ В ЖИЗНИ СВОЕ ПОЛЕ КУЛИКОВО".,

В этот последний год жизни (о котором мне следует, хотя очень больно, еще писать и писать) успел очень многое. Он дописал ряд ранее начатых картин. Написал ряд статей. (Юра был одарен и литературно.) Стал делать многочисленные дневниковые записи, правда, нехотя, из-за природной скромности, даже застенчивости. Мы много и обо всем говорили, я стала просить его записывать, как бы для меня, ту или иную высказанную им мысль, подсовывала блокноты. Он писал своим красивым ясным почерком. В середине лета, когда он понял, что болезнь роковая, понял неизбежность конца, - стал писать сам... Стал даже наговаривать кое-что на магнитофонную пленку, собрал в отдельный ящик всю нашу сохранившуюся за многие годы переписку, в которой рассыпано так много его потаенных размышлений о бытие и искусстве.

В августе триптих день ото дня шел к завершению... А жизнь художника таяла, как шагреневая кожа. Мы - врачи и родные - держали его, как могли. В эти месяцы хотелось его как-то радовать. Мной срочно были собраны документы для представления его к званию заслуженного художника РСФСР. Другие его сверстники давно получили. А он не рвался. Но министерство тянуло с подписью бумаг. Он был представлен за фильм "Восхождение", вместе с оператором и режиссером, на Государственную премию, но тоже не получил ее. Премию дали только двум, погибшим ранее... Вот этот факт почему-то особенно ранил его. Ведь он столько сил отдал "Восхождению", буквально прорисовал этот фильм покадро-во, еще до съемок, сделал экспликацию, эскизы, работал на площадке весь тот год... Но все же, все же... Его держало "Поле".,.. "Как жаль, что всесильный дух наш, - говорил он, - зависим от бренного тела. Но даже в пределах тела мы можем успеть очень многое". И он успел.

В день его смерти, 1 сентября 1980 года, его последняя, главная картина "Поле Куликово", с еще не просохшими свежими красками поплыла над городом, как гордый символ победы Жизни. На веревках полотно бережно передавали из рук в руки все ниже с этажа на этаж (ведь она не могла уместиться в лифте), а мокрую снять с подрамников мы ее не могли). А внизу картину уже ждали, чтобы отвезти на выставку ?600 лет победы на Куликовом Поле" в Третьяковскую галерею. Но Юра этого уже не узнал, его не стало. И он не мог знать, не мог и предполагать, что на небе, как и у его безвременно ушедших друзей, будет своя звезда.

РАКША Ирина Евгеньевна родилась в Москве. В 1954 году вместе с отцом, агрономом, уезжает с поездом первоцелинников на Алтай. Там же оканчивает десятилетку. Работает почтальоном, учетчиком, разнорабочей на Красноярской железной дороге. В сибирских газетах появляются ее первые стихи, рассказы, очерки. По возвращении в Москву поступает в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию. Печатается в журналах "Смена", "Юность", "Молодая гвардия" и др.

В 1962 году И. Ракша поступает на сценарный факуль-

тет ВГИКа. В 1965"1969 годах в издательстве "Советская Россия" выходят книги ее рассказов "Встречайте проездом", "Катилось колечко". По окончании ВГИКа работает сценаристом на Центральном телевидении. По ее сценариям на киностудиях страны сняты художественные фильмы "Бабье лето", "Арбузный рейс", "Веришь, не веришь" и др. С 1970 года Ирина Ракша - член Союза писателей СССР. Ряд ее повестей и рассказов переведен на языки народов СССР и зарубежных стран. Весной этого года она удостоена премии СП СССР за книги "Сибирские рассказы" и "Скатилось колечко".,

ЮРИЙ РАКША

МОЕ ПОЛЕ КУЛИКОВО

Япроснулся от крика ранней птицы и не мог вспомнить, где я. Стекла машины запотели, ничего нельзя было разобрать. Протер их ладонью - снова белая пелена. Да, это туман. Видны только травы, высокие, влажные, подступившие к самому стеклу. Они так. близко, что можно разглядеть жучка, ползущего по листу. Я на Куликовом поле. Заехал сюда вчера уже в сумерках, в травы на край колхозного поля, чтобы встретить этот рассвет, это утро. Спасибо птице, - проснулся как раз вовремя. Я так спешил сюда к этому дню, так хотел встретить это утро 8 сентября, утро битвы именно здесь, на месте этой битвы - и вот оно наступило. Конечно, давно паханы-перепаханы эти места, но хоть травы-то, травы, оставшиеся в межах, может быть, тех же корней. Конечно, нет уже тех дубрав и колков, в которых таился до времени засадный полк серпуховского князя Боброка. Но остались те плавные горизонты, которые оглядывал когда-то князь Дмитрий с товарищами. Осталась та славная политая кровью и вечная земля.

Несколько раз пересекал я вчера Дон, местами узкий, как стол. И Дон, и Непрядва, реки эти были полноводнее тогда, 600 лет назад. Недаром ополчане строили мощную переправу через Дон для пеших и конных своих дружин. Да, обмелело все с тех пор, но русла, русла-то рек прежние, не изменились. А уж небо надо мною и этот утренний, быстро тающий туман совсем те же, как описаны в летописях, в Задонщине, без году 600 лет назад, в день и час предстоящей битвы.

Рисовать не хотелось. Хотелось смотреть, дышать этим воздухом, вспоминать прочитанное. Уже несколько лет я живу с этим материалом. Мне предложено написать картину на тему "Куликовская битва". Я привык искать и находить свои темы и в сегодняшнем дне, и в памяти моего детства, а последняя моя картина называлась даже "Разговор о будущем". И вдруг такое предложение. Конечно, оно польстило бы каждому художнику, но как подойти к этой теме? В сознании возникают знакомые образы Васнецова, Нестерова, Фаворского, Бубнова, да и сколько еще художников бралось за это.

Но вот и меня привела судьба сюда, на поле Куликово. По сей день находят тут железные наконечники стрел и копий, прямо в пахотном слое, хотя дорогое металлическое оружие тогда не бросали, собирали и уносили с собой после битвы. И вот,- находясь здесь, да еще ранним утром, один, глядя на купол неба, на широкий размах горизонта, ты начинаешь по-новому проникаться этим событием, его памятью.

Правда, когда попадаешь собственно к мемориалу "Куликово поле" на Красный холм, где стоял когда-то шатер Мамая, ощущения твои начинают комкаться и воображение тормозится открывшейся нескладной картиной. Все разрыто, вскопано, делают подъезды, ведут какие-то коммуникации, на площади перед Храмом Сергия Радонежского сооружено кафе, выкрашенное голубой резкой краской, тут же неказистый домик смотрителей. А самый холм засадили чуждыми природе геометрическими посадками деревьев. Конечно, к юбилею все это обретет видимость порядка, откроется музей в храме, построенном по проекту Щусева в 1918 году. Это была его дипломная работа. Постройкой храма была отдана дань настоятелю Троицкого монастыря, затерянного в лесах под Москвой, и выдающемуся деятелю своего времени, человеку государственного ума - Сергию Радонежскому, радевшему за великую и объединенную под началом Москвы Русь, Русь, которая должна собрать свои силы и сбросить иго басурманское. Это он благословил Дмитрия на битву, предсказав ему несметные жертвы и победу великую, это он дал ему двух своих послушников Ослябю и Пересвета, которому суждено будет выйти на поединок с Челубеем.

Долгое время храм был действующим, но война сделала свое дело. Теперь храм реставрируют, хотя в пригожем убранстве его кружевных карнизов и в попытке соединить мотивы древнерусского храма и крепостных башен есть что-то неорганичное. И главное, жаль, что вся эта благодать - посадки, культурные и общепитовские точки и сам храм заслоняют поставленный еще в прошлом веке строгий и торжественный обелиск с изображением воинской доблести и победы, увенчанный золоченым куполом и крестом, символом победившей христианской веры. То-то было просторно глазу, когда стоял обелиск один на этом возвышенном месте, стоял, как перст памяти, и виден был километров на двадцать Ну, а теперь почти от самой Тулы поставлены указатели к этому месту - не заблудишься.

Однако у меня был свой путь к Куликову полю, ведь Дмитрий шел со своими дружинами через Коломну, потом по рязанской земле, и вышел к Дону. В Рязань он не заходил, не хотел Олега, рязанского князя, тревожить - пусть сам решает, с кем ему быть, с Русью или Мамаем, а на земле рязанской не велел своим воинам трогать ни былинки, ни зернышка...

А начал я свой путь с Московского Кремля - сколько раз приходил на эти святые места... Когда случилось киевскому князю Юрию Долгорукому облюбовать место для крепости у слияния рек Москвы, Неглинки и Яузы и тем заложить здесь новый город - не знал он еще, что так будет положено начало новой большой Руси, Руси Московской. Сколько раз будет гореть город Москва, будет разорен и разграблен и будет вновь и вновь возрождаться из пепла, чтобы стать потом великим городом, славной нашей столицею. И Дмитрий, князь Московский, сделает для этого так много в своей жизни! Но как охватить это событие".,. Как подойти к нему из наших восьмидесятых годов двадцатого века" Момент самой битвы - это скорее удел кинематографа, он скрыл бы за внешним действием глаза героев, характеры, и никакой масштабностью тут не удивишь. Масштабность и значение этого события в другом - в его народном характере, в силе объединенной Руси, в становлении русской государственности.

Еще в начале прошлого века в книгах о Дмитрии его называли "первоначальником русской славы". А народ навсегда связал его имя с победой на Куликовом поле, назвав его Донским. Действительно, по значению для русской истории в один ряд с Куликовской битвой можно поставить, пожалуй, только Отечественную войну 1812 года, Великую Октябрьскую социалистическую революцию и Великую Отечественную войну 1941 - 1945 годов.

В судьбе же Дмитрия величие Куликовской битвы несколько заслонило другие события и победы в жизни князя. А ведь это он впервые заменил деревянные стены Московского Кремля на высокие, каменные. Это имело и стратегическое, и символическое значение для Москвы, для Руси. Если бы Дмитрий сделал в своей жизни только это, то уже остался бы в истории Родины. Но сколько еще было сделано им!

...Шли и шли к белокаменной Москве серпуховские, боров-ские, новгородские, белозерские князья с дружинами, дивились высоким стенам, возведенным Дмитрием, понимали и принимали силу Москвы. Открывали им угловые башни, входили ратники на Соборную площадь, располагались в ожидании выхода. Кто под обозными телегами по-крестьянски, кто у храмов на паперти, кто по сеновалам. А князья - в боярских хоромах - в ожидании Дмитрия вкушали московской снеди.

А Дмитрий уже спешил в Москву от Сергия Радонежского, давшего ему свое благословение на битву и на победу. Еще виделись мирные картины сельской нивы, заливных лугов вдоль рек. Для Дмитрия это было и укреплением духа, и прощанием с Родиной, это был, быть может, последний поклон ей.

И мне, художнику, нельзя пройти сегодня мимо этого события, - мимо благословения на битву, это должно войти в мой замысел, стать его частью.

А Москва? Выходили ополченцы к Москве-реке в заветный час, где на воде мирно покачивались суда купцов, стояли баньки по отлогому берегу, темнели мостки, где обычно бабы полоскали белье. И в который раз провожали здесь воинов жены и сестры. Кто в слезах, а кто уже выплакал все. Тут и сама Евдокия, жена Дмитрия, с малыми детьми у подола, и опять она на сносях. Сколько еще на Руси будут провожать жены мужей и братьев своих! Сколько их еще не вернется с поля боя!

Вот так в воображении постепенно рождалась и другая часть моей картины. Теперь я знал - это будет триптих. Форма триптиха позволит мне показать события в развитии, во времени, я смогу охватить главные решающие моменты этой народной драмы. Боковые части триптиха ясны - "Благословение Дмитрия на битву? ("Прощание с Родиной") и "Проводы ополчения? ("Плач жен"). Для меня всегда очень важно название картины, ведь в нем заключается суть вещи. Когда у меня есть название - это значит, что я готов, что я уже до конца знаю, чего хочу.

А центр"Тут труднее остановить свой выбор на чем-то одном. Узловых моментов много. Тут и совет перед битвой, когда решили переходить Дон, чтобы там, в Задонщине, или одержать победу, или встретить страшную смерть - ведь отступать будет некуда. И тревожная ночь, последняя перед решающим днем, - люди жгли костры, никто не спал, надевали, по старинному обычаю, чистое белье на последний бой, проверяли оружие. Где-то стучали по наковальне, - правили копья. С шумом пролетали в темном небе вспугнутые утки, юркие кулики, ржали стреноженные кони.

От костра к костру ходили старцы с иконами, верша свое благословение на ратный подвиг. Битва была в день рождества Богородицы, известна даже сохранившаяся икона Богоматери (Донской), которая, по преданию, была с Дмитрием на поле. Шли в бой с верою, и эта вера помогала - это была вера в самих себя, в свой народ, в праведность своего дела.

А может быть, для центра триптиха мне выбрать момент, когда Боброк "слушает землю?? Отъехали Дмитрий и князь серпуховской Боброк, опытный полководец, первый советник Дмитрия в ратных делах, подальше в поле, спешились, остался Дмитрий с конями под кроной большого дерева, а Боброк слушал землю, и услышал он гул приближающегося многотысячного войска, услышал он плач и стоны, и стенания гибнущих - услышал он приближение рокового часа.

Мамай уже несколько дней стоял у Красного холма - ждал князя Рязанского да литовского князя Ягайло. Да что-то не спешили они, а если и подошли бы, им еще реки надо было преодолеть, - переправы были разобраны по решению Дмитрия.

И вот наутро надел Дмитрий платье простого воина, не хотел он на битву со стороны глядеть, как Мамай. Хотел вместе со всеми биться в пешем строю. Пеший строй впереди, и пусть все думают, что Дмитрий среди них, где-то рядом. За пешим строем еще два эшелона конных с флангами и засадным полком Боброка, затаившимся до времени в дубраве.

Позиция выбрана была так, что фланги были неуязвимы, их нельзя было обойти - мешали реки Непрядва и Дон, ну а строить ряды в несколько эшелонов учились у опытной в военных делах Орды.

И я выбираю момент, когда Дмитрий со своими товарищами стоят, освещенные первыми лучами солнца, и смотрят навстречу ему, туда, где стоят войска Мамая. Еще туманы стелются в низинах, еще полна росы высокая осенняя трава, а дружины уже выстроились в боевые порядки, и только потерянный жеребенок в предощущении страшного мечется между ними. Вдали за спиною воинов блестит Дон, а за Доном святая родина - Русь, которую надо отстоять. Я объединю все части триптиха одним горизонтом, и пусть пейзаж сольется в одно целое, - станет темой Родины. Я высвечу глаза и лица героев, и зритель увидит их в момент собирания духа, в решительный час предстояния перед битвой. Я так и назову центральную часть триптиха "Предстояние".,

Оглядываюсь на свои предыдущие картины и нахожу, что в них, только на другом материале, я стремился к раскрытию в героях именно состояния определенного духовного предстояния. Это было и в "Разговоре о будущем", и в "Молодых зодчих", и в "Современниках". Я стремился выбрать момент, не связанный с сиюминутным действием, но хотел рассмотреть героев в момент раздумья, принятия решения, а это всегда связано с напряженным внутренним состоянием человека.

Беспримерный Александр Иванов в его "Явлении Христа народу" нашел феномен решения полотна в том, что самого явления как бы еще нет, Христос хоть и присутствует в картине, но фигура его мала, она лишь обозначена, названа, а вместо "Явления" в картине мы обнаруживаем скорее состояние того же - "Предстояния", позволяющее художнику проследить состояние каждого из героев. Чтобы рассмотреть их лица, мы оказываемся на таком расстоянии от картины, что не охватываем ее краев, и тогда мы вместе с героями тоже ощущаем это извечное ивановское "Предстояние". Предстояние, ожидание - в самих этих понятиях заложены категории времени. Вообще для художника, ограниченного в картине двухмерной плоскостью и единовре-менностью восприятия, характерно стремление вырваться из этих рамок и создать не только пространственный образ, но и эффект течения времени. И вот, как только художник вовлекает нас в рассматривание картины - последовательно, так сразу возникает ощущение временной протяженности, развития в картине. Так, в самом построении картины, в том числе в ее драматическом ходе, заложены возможности развития во времени.

Тем более возрастают эти возможности в форме триптиха. У меня был уже опыт работы в триптихе. Он назывался "Кино" и связан с моим последним фильмом "Восхождение", по повести Василя Быкова "Сотников". Темой моей картины стал сам творческий процесс создания фильма - застольная работа ("Поиск?), - съемочная площадка ("Работа?) и в - центре - "Премьера". Меня привлек духовный подъем творца, его вдохновение, трудный путь от замысла к его претворению. В центральной части - "Премьере" - тоже по-своему "предстояние" перез зрителем.

В триптихе есть свои законы, которые для меня теперь Не просто известны, а выстраданы и прожиты - симметрии, соразмерности, цветовой переклички, линейного продолжения или разграничения и т. д. Мне хотелось бы сравнить возможности триптиха с искусством кино. Действительно, в триптихе возникает последовательность восприятия, разновременность, внутреннее развитие - как в кинематографе. Но, конечно, эта форма восходит еще к древнерусской иконописи с ее житиями и окнами. Использовали форму триптиха и художники Возрождения, и русские художники XIX века - Нестеров, Билибин и другие.

Но в каждой работе есть и свои особенности. Хочу добиться того "триединства", которое воспринималось бы целиком с "Предстоянием" во главе, и в то же время, чтобы боковые части жили своей внутренней драматургией вокруг Сергия и Евдокии. В костюмах мне важна и конкретность, и мера, - не уводить это в заманчивую сферу костюмированной этнографии. В образах героев хочу избежать их трактовки как былинных богатырей, не хочу и иконописных ликов с ничего не выражающими глазами.

Смотрю вокруг, ища своих героев, и все больше вижу - это они, живые люди, вчерашние участники битвы. В самом деле - всего несколько поколений назад это было, - и насколько много изменилось все в мире, настолько мало изменились сами люди, их существо. И все же, как, проникнув в их характеры, исполниться их духом, не растерять его, прочувствовать каждого героя?

Мне, сделавшему немало фильмов, помогает тут опыт работы в кино. Однако только в живописи художник един во всех лицах. Сначала (если сравнивать с кинематографом) он драматург, ведь надо сочинить свою картину; потом он режиссер - надо до точности решить ее мизансцену, затем художник должен почувствовать себя актером - надо проиграть, прожить каждого героя. На этот раз мне пришлось проигрывать моих героев, лежа на больничной койке. Неожиданно на 2 месяца я оказался оторванным от всего, и передо мною была только пустая стена палаты, и я мысленно рисовал, разводил, расставлял там свои персонажи. Меня навестил в больнице мой друг и тезка Юрий Михайлович Лощиц, писатель, автор книги о Дмитрии Донском, человек, живущий русской историей, страстный ее знаток и радетель. Он начитал мне на магнитофон летописные тексты о тех событиях по-старославянски. И вот вновь и вновь я слушал эти записи, и населял стены своей палаты моими живыми героями.

Когда же я смогу приступить к работе? Все, что я знаю и умею, что я чувствую, все я должен воплотить в этой картине. И тут мало одного кинематографического опыта, здесь нужна вся моя прошлая жизнь, вся жизнь...

Быть может, именно для этого я приехал пятнадцатилетним парнем, стриженным наголо, в Москву из провинции - поступать в художественную школу. Быть может, для этого учился в институте кинематографии. ВГИК давал знания материальной культуры, архитектуры, истории мирового искусства и то "необщее выражение", которое отличает его выпускников.

"Вам надо писать", - сказал мне на защите диплома мой педагог Юрий Иванович Пименов. И вот параллельно с работой в кино я уже больше десяти лет работаю как профессиональный живописец. Мои первые картины принесли мне веру в себя, признание, и это, быть может, все для того, чтобы я пришел к последней своей работе "Поле Куликово".,

"Моя мама", "Современник", "Кино" и другие мои картины раньше меня побывали во Франции, Англии, Японии, в странах народной демократии. И, может быть, для того, чтобы увидеть свое "Поле Куликово", я любовался Сикстинской Капеллой и Тадж-Махалом, Никой Самофракийской и Ботичел-ли в Уфицци, фресками Дионисия в Ферапонтове.

И не для того ли после ранней смерти моей мамы, пришедшей в мирные дни как страшное эхо Отечественной войны, пережил я решительный час осознания самого себя, когда я понял - что я исповедую, кому назначаю свое творчество.

Вот и эти строки, это обращение мое к будущему зрителю - это мое собирание сил. Мне нужны в этой работе единомышленники. Стоя перед картиной, я чувствую за собой зрителя, а отходя от картины, я смотрю на свою картину вместе с ним, со стороны. Случается, иногда и не во всякой картине некий момент Истины, когда ты видишь, - что поймал, удалось, выразил. Это короткое и бесконечно дорогое счастье художника. Ты идешь к нему долго, но чаще' всего оно случается вдруг, а понимаешь это уже потом, и вот в эти моменты, действительно, чувствуешь своего зрителя.

Я заканчиваю в эти дни центральную часть триптиха. Когда выйдет эта, статья, работа будет готова полностью. Хотел бы я сегодня оказаться в том времени. Но тогда, к сожалению, я уже расстанусь со своими героями. Они отойдут от меня и заживут своей собственной жизнью. А пока я с ними. На стене моей мастерской эскизы всех трех частей. Я люблю делать их сразу в размер, делаю в тоне на ватмане и всегда сперва от себя, как представляю. Уже потом ищу самих героев, недостающие детали костюма, неясные мне положения фигур. По старой памяти, я взял на "Мосфильме" игровые костюмы тех лет, еще давние, со времен съемок "Александра Невского", "Ильи Муромца". Буквально на глазах меняются мои друзья, знакомые и просто приведенные мною люди с улицы, когда я надеваю на них шлемы и кольчуги. И сразу отходят они в ту эпоху. И еще раз убеждаешься - люди были такие, как и сегодня, именно такие. Но такое перевоплощение случается не всегда, поэтому очень важно рисовать героя, персонажа сразу в костюме. И какая радость, когда видишь - нашел, угадал, это - в картину.

Так день за днем оживает мое полотно. Заселяется. Дышит. Искрится. Живет по своим законам, картина уже сама ведет меня. Она держит меня и не отпускает, и теперь я уже ее пленник, и так до конца, пока не увезут из мастерской. А пока работаешь - проходишь много витков качества, чтобы вывести работу на нужную орбиту, добиться задуманного. Сперва начинаешь быстро, бойко, радостно, "р,аскрываешь" холст, а "середина" работы бывает тяжелой, тягучей. Иногда ощущаешь боль в руках и ногах. Я люблю детали в картине, фактуру, материальность, и надо, чтобы не было случайного, надо, чтобы все было на своем месте. Основное время уходит именно на это. И очень важно в конце не растерять, а преумножить первоначальную эмоцию, свести мысли и чувства все воедино, заставить звучать во имя главного. А что же главное? Ради чего я взялся за эту работу, в чем вижу я ее смысл"

. Битва на поле Куликовом, ставшая днем рождения большой Руси Московской, имеет непреходящее значение в веках. Это наше начало, наши истоки, наша гордость. И в трудные для Родины времена, в час испытаний всегда будет светить над ней гордая слава поля Куликова. "И вечный бой! Покой нам только снится..." Эти вещие строки А. Блока ("На поле Куликовом?) стали так созвучны моим мыслям. Уже потом, стоя у картины, я услышал по радио песню, в которой солдат второй мировой войны, русский солдат спрашивает, где же оно, поле Куликово, и автор, как бы отвечает ему, - "оно там, где ты стоишь", именно там - твое поле Куликово. Это была новая песня Тихона Хренникова, а вот слов автора я не запомнил, а прекрасные удивительные слова.

К своему зрителю, современнику и соотечественнику я бы хотел обратиться этой картиной именно с такими словами. Вот почему эта работа для меня очень современна, важна, необходима. Это "мое поле Куликово", мой передний край.

Публикация Ирины РАКШИ

РАКША Юрий Михайлович родился в 1937 году, в Уфе, в семье рабочих. В 1954 году приехал в Москву и поступил в среднюю художественную школу при Институте им. В. Сурикова, которую окончил с серебряной медалью в 1957 году. В том же году поступает на художественный факультет ВГИКа, в мастерскую Юрия Пиме-нова.

С 1962 года начинает принимать участие в выставках как художник кино, а с 1968 года - как живописец. В 1963"1978 годах работает на "Мосфильме" художником-постановщиком. "Время, вперед!", "Дерсу Уза-

ла? (премия "Оскар"в 1976 г. как главному художнику-постановщику), "Восхождение" - только некоторые из его фильмов. Они многократно отмечены всесоюзными и международными премиями. В 1969 году принят в члены Союза кинематографистов, а в 1970 году - в члены Союза художников СССР. Удостоен премии ?Ьиенна-ле-72" в Париже за картину "Моя мама? ("Комсомолки 30-х годов"), а за картину "Современники" - премии Ленинского комсомола (1972 г.).

Скончался 1 сентября 1980 года в Москве.

ЛИТЕРАТУРА

Ракша Ю. Эпоха глазами художника //

Искусство кино. - 1980. - N9 1

Ракша Ю. Диалог о главном // Москва. "

1980. " - 11

Ракша Ю. Мы строим БАМ / / Сов. литература. - 1980. " - 3

Ракша Ю. О картине // Творчество. "

1981. " - 1

Ракша Ю. Из записных книжек / / Смена. - 1983. " - 8

Юрий Ракш*. Живопись. Графика (Альбом). М.: Сов. художник. - 1983 Юрий Ракша. Живопись. Графика. Кино

(Альбом). М.: Гознак. - 1986

Эпоха глазами художника // Правда. "

1970. - 15 января

Полова Э. Картина рассказывает // Огонек. - 1970. " - 14

Ольшевский В. На стратегический простор // Сов. культура. - 1970. - 27 мая Васильева Е. О нас с вами, о родной земле // Сое. культура. - 1971. - 30 сентября

Салаюв Т. Преемственность поколений //

Правда. - 1978. - 29 ноября Романенко А. "Восхождение? // Правда. "

1979. - 6 сентября

Дмитриева Н. "Предстояние? // Лит. Россия. - 1980. - 6 июня

Иванов Н. Свершение надежд // Огонек. "

1980. " - 27

Стадии" И. Во власти поля Куликова //

Сое. культура. - 1980. - 5 августа

Релин Л. Вертикаль Юрия Ракши // Коме.

правда. - 1980. - 21 ноября

Харьков А. Мир и взгляд художника //

Смена. - 1981. - N? 19

Ильин В. Юрий Ракша // Сое. Союз. "

1981. " - 1

Петров В. Художник и гражданин //

Юность. - 1981. " - 8 Сургаиов В. Горн, звезда / / Дружба народов. - 1 982. " - 1

Тарасова Е. Светлые образы // Работница. - 1982. " - 3

Дангулов С. Юрий Ракша. - В кн.: Художники. - М.: Сов. писатель. - 1987 Левин Е. Обязан перед собой и людьми / / Иск-во кино. - 1988. " - 1 Васильев Ю. Имя на звездной карте / / Сое. культура. - 1989. - 19 января

ИЗ ДНЕВНИКОВ ЮРИЯ РАКШИ

27 февраля 1980 г.

Заканчиваю эскиз "Куликова". Чувствую, что в руках у меня жар-птица. Многоплановое произведение. Народная драма. Как симфоническая картина, она должна звучать своими возможностями и нужными средствами, как аккордами - то цветовыми, то ритмическими, то тональными. Цвет - густой. Он "варится и бродит" прямо на холсте, под кистью, выражая тревогу и трагедию, победу и высокий накал духа. Он густой, как мед, сочный, как отражение в воде. Чистый на свету и призрачный в тени. Тревога и праздник - все в нем...

13 марта 1980 г.

Я встречаю мой новый день ожиданием труда. Bce^ что делаю и делается вокруг - фокусирую туда, в картину, где найдет желанный выход "я", моя мечта, мой особый диалог со всем вокруг и с самим собой... Привез подрамники, резал холст, натягивал. Три холста заняли всю большую стену. Привыкаю к их размеру, будто не сам пришел к нему. Радостно пахнет льном и смолой. Забил сотни гвоздей... Время летит, как одно мгновен*ие. Завтра начну грунтовать. Пальцы гудят от молотка и гвоздей.

29 июля 1980 г.

Все в картине линейно сходится к глазам Дмитрия: по вертикалям, диагоналям, горизонталям. Его рука к Бренко (жест любви и прощания, оберегающий и укрепляющий) - решающая линия. Она - и к глазам... Все стоят шатром, и Дмитрий здесь самый высокий. Наше войско - не боевой порядок, а клин... И этот клин идет из глубины и снизу вверх, от воина с секирой - к Спасу. И еще: голова Дмитрия заключена в круг конем и знаменем. Все герои так повернуты к Дмитрию, что помогают всем перспективным сходам, ведущим к нему. Диагональ плеч ратника - к Дмитрию. Повороты всех голов тоже работают на это. Мальчик и весь его корпус - к лицу Дмитрия. Этому же помогают даже неровности почвы. Они вторят шатровой расположенности героев в пространстве картины.

16 августа 1980 г.

Этот мой триптих - не просто извлечение из прошлого. Напротив. Это - мое сегодняшнее обращение к ним, тем, которые пали за нас. О том, что мы живы, что мы есть, что мы сильны, что мы едины и миролюбивы, что мы многому научились. И они тогда не зря пали. Дух наш не оскудел, мы и сейчас можем собраться.

риметой новой духовной атмосферы, в которой живет сейчас наша страна, явилась передача Советским правительством Русской православной церкви в ноябре 1987 года (по просьбе Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Пимена) Козельской Введенской Оптиной Пустыни.

В октябре прошлого года, по инициативе Всероссийского фонда культуры и Союза архитекторов РСФСР, прошли историко-литературные вечера "Оптина Пустынь и ее культурное значение". В Центральном Доме архитекторов выступали ученые, богословы, писатели - все, кого заботит духовное возрождение Отечества.

Оптина Пустынь - это памятник высочайшей духовности нашего народа. Не случаен интерес к этой древней монашеской обители в нашей стране и за рубежом. Он обязан подвижнической деятельности оп-тинских старцев, среди которых наиболее известны Леонид, Макарий и Амвросий. Их мудрость, милосердие, высокая нравственность привлекали в Оптину тысячи людей. Бывали здесь и великие наши соотечественники: Гоголь, Достоевский, Лев Толстой. Не раз наезжал писатель и философ Иван Киреевский.

В 1923 году монастырь был закрыт. На его территории обосновались различные учреждения. Разрушены были 55-метровая надврат-ная колокольня, часть стен и башен, все надгробные часовни и памятники. Слава богу, сохранились, хотя и не в лучшем виде, три храма.

Местными энтузиастами в последнее время уже начаты были реставрационные работы. После передачи Оптиной Пустыни церкви восстановлением обители занялось Управление по реставрации Московской Патриархии. Главный реставратор древнего монастыря Игорь Маковецкий считает, что все основные работы в Оптиной будут завершены к 1993 году. Неподалеку, в Козельске, планируется построить гостиницу на 209 мест.

Сегодняшний день Оптиной Пустыни запечатлен фотокорреспондентом Евгением Шелешневым.

Джотто. Рождество Христово. Фрагмент фрески.

МИФЫ НАРОДОВ МИРА

ЭРНЕСТ РЕНАН

ГЛАВА II

Эта веселая и величественная в одно и то же время природа была единственною воспитательницею Иисуса. Он учился читать и писать, без сомнения, по восточному методу, заключавшемуся в том, что в руки ребенка клали книгу, которую он твердил в такт со своими товарищами до тех пор, пока ве выучивал ее наизусть. Школьным учителем в небольших иудейских городах был гассан, или чтец в синагогах. Иисус почти не посещал более знатных школ книжников (последних, быть может, и не было в Назарете) и не имел ни одного из титулов, дающих в глазах простого народа права на ученость. Однако было бы большой ошибкою воображать, что Иисус был тем, кого мы называем "невеждой") Школьное воспитание проводит у нас глубокое различие в отношении личной ценности между теми, кто получит его, и теми, кто его лишен. Этого не было на Востоке и вообще в доброе старое время. Состояние грубости, в котором остается у нас вследствие нашей изолированной и слишком индивидуалистической жизни тот, кто не был в школе, неизвестно в тех обществах, где моральная культура и особенно общий дух времени передаются путем непрерывных сношений между собою. Араб, у которого не было никакого учителя, тем не менее часто окружен большим уважением: ведь его палатка представляет как бы постоянно открытую академию, где общение благовоспитанных людей создает умственное и даже литературное движение. Деликатность манер и тонкий ум на Востоке совершенно не зависят от того, что мы называем воспитанием. Даже напротив, люди школы слывут педантами и невоспитанными. При таком социальном состоянии невежество, осуждающее у нас человека на низшее положение, является условием великих дел и большой оригинальности.

Невероятно, чтобы Иисус знал греческий язык. Последний был мало распространен в Иудее вне правящих классов и вне городов, населенных, как Цезарея, язычниками. Собственным отечественным языком Иисуса был смешанный с еврейским сирийский диалект, на котором говорили тогда в Палестине. Тем более он не имел никакого знакомства с греческой культурой. Эта культура была изгнана палестинскими книжниками, подвергавшими одному и тому же проклятию того, "кто разводит свиней и кто обучает своего сына греческой науке?! Во всяком случае, она не проникла в маленькие города, вроде Назарета. Даже в Иерусалиме греческий язык изучался весьма мало; греческие науки считались опасными и даже рабскими; их считали хорошими разве только для женщин в качестве украшения. Лишь изучение Закона слыло делом просвещенным и достойным серьезного человека. Ученый раввин, спрошенный относительно времени, в которое приличествовало преподавать детям "г,реческую мудрость", отвечал: "В час, который есть ни день, ни ночь, ибо написано в Законе: "Ты должен изучать его и день и ночь".,

Итак, ни прямо, ни косвенно до Иисуса не доходил ни один элемент языческого учения. Он не знал ничего вне иудейства; его ум сохранил ту откровенную наивность, которую ослабляет обширная и разносторонняя образованность. Даже в лоне иудейства он остался незнаком со многими трудами, часто соответствовавшими его взглядам. С одной стороны, ханжеская жизнь ессеев и терапевтов1, а с другой - прекрасные опыты религиозной философии, сделанные иудейской александрийской школой, остроумным истолкователем которой являлся его современник Филон, были ему неизвестны. Сходство, которое часто находят между ним и Филоном в прекрасных заповедях любви к Богу, милосердия, покоя в Боге, создающих как бы эхо между евангелием и писаниями славного александрийского мыслителя, является следствием общих тенденций, которые потребности времени внушали всем возвышенным умам.

К счастью для себя, Иисус не знал чудовищной схоластики, свившей себе гнездо в Иерусалиме и долженствовавшей вскоре создать Талмуд. Если некоторые фарисеи и занесли уже ее в Галилею, то он не посещал их, и, когда впоследствии он соприкоснулся с этой глупой казуистикой, она внушила ему лишь отвращение. Однако можно предположить, что основные принципы Гиллеля были ему известны. Гиллель за 50 лет до Иисуса произносил афоризмы, имевшие много сходства с изречениями последнего. По своей терпеливо переносимой бедности, мягкости своего характера, оппозиции, выказываемой ханжам и попам, Гиллель был истинным учителем Иисуса, если позволительно говорить об учителе, когда дело идет о такой высокой оригинальности. Чтение книг Ветхого завета произвело на него гораздо более впечатления. Канон святых книг складывался из 2-х главных частей: Закона, т. е. пятикнижия, и пророков, - тех самых, какими мы владеем и теперь. Неопределенный метод аллегорического толкования применялся ко всем этим книгам и стремился извлечь из них все, что отвечало потребностям времени. Но истинная поэзия Библии, ускользавшая от иерусалимских книжников, открылась вполне его чудному гению. Закон не представлял, по-видимому, для него особенной привлекательности; он думал, что может создать лучшее. Но религиозная поэзия псалмов находилась в удивительной гармонии с его лирической душою. Они оставались всю жизнь Иисуса его пищей и опорой. Пророки, особенно Исайя и его продолжатель времен пленения, со своими блестящими грезами о будущем, со своим

* Перевод с 69-го французского издания М. Синявского (Москва. 1906 г.). Продолжение. Начат" в - 8

пылким красноречием и своими Филиппинами, перемешанными с очаровательными картинами, были, вероятно, его учителями. Он, несомненно, читал некоторые апокрифические произведения, т. е. те сравнительно новые писания, чьи авторы для приобретения авторитета, которым пользовались только очень старые писания, скрывались под именами пророков и патриархов. Одна из этих книг - книга Даниила - особенно его поразила. Написанная одним экзальтированным иудеем времен Антиоха Епифана и покрытая именем древнего мудреца, она представляла из себя резюме воззрений последних времен. Ее автор, истинный творец философии истории, осмелился в первый раз видеть в движении мира и в непрерывной смене империй только ряд событий, подчиненных судьбам еврейского народа. Иисус рано проникся этими высокими надеждами. Быть может, он также читал книги Еноха, почитавшиеся тогда наравне со святыми книгами, и другие писания того же характера, поддерживавшие очень сильное движение в народной фантазии. Пришествие Мессии с его славой и его ужасами, народы, обрушивающиеся один на другого, разрушение неба и земли были пищей, близкой его воображению, а так как эти революции считались настолько близкими, что масса людей старалась даже вычислить время их, то сверхъестественный строй, куда переносят нас такие видения, сразу показался ему совершенно натуральным и простым.

Что Иисус не имел никакого знакомства с общим состоянием мира, это вытекает из каждой черты его наиболее достоверных речей. Земля все еще кажется ему разделенной на воюющие между собой царства; он, по-видимому, не знал о "р,имском мире" и о новом положении общества, которое освящал его век. Он не имел никакого точного представления о римском могуществе; до него дошло одно имя - "Цезарь", Иисус видел, что в Галилее или в окрестностях строят Тивериаду, Юлиаду, Диоцезарею, Цезарею - торжественные произведения Иродов, старавшихся этими великолепными сооружениями доказать свое удивление перед римской цивилизацией и преданность членам фамилии Августа, имена которой по капризу судьбы служат теперь, в страшном искажении, названиями жалких бедуинских деревушек. Он видел, вероятно, Себаст - произведение Ирода Великого - нарядный город, своими развалинами заставляющий думать, что он привезен сюда совершенно готовым, как машина, которую надо было только поставить на место. Эта кичливая архитектура, перевезенная в Иудею, сотни колонн, все одного и того же диаметра, орнаменты какой-нибудь незамысловатой "улицы Риволи" и были тем, что Иисус называл ?царствами мира и всей их славой". Но эта заказная роскошь, это казенное и официальное искусство не нравились ему. То, что он любил, были галилейские деревни, беспорядочное смешение хижин, гумен, тисков1, высеченных в скале, колодцев, могил, фиговых и оливковых деревьев. Иисус оставался всегда близок к природе. Двор царей казался ему местом, где люди имеют прекрасные платья'. Очаровательные невозможности, наполняющие его притчи, когда он выводит на сцену царей и властителей, доказывают, что Иисус никогда не понимал аристократическое общество иначе, как молодой крестьянин, видящий мир сквозь призму своей наивности.

Еще менее был он знаком с новой идеей, созданной греческой наукой и служащей основанием для всей философии, - идеей, смело подтвержденной новейшей наукой: именно с исключением сверхъестественных сил, которым наивная вера древних времен приписывала управление вселенной. В данном случае, Иисус ничем не отличался от своих соотечественников. Чудесное не было для него чем-то особенным, это было нормальное состояние. Понятие о сверхъестественном со всеми его невозможностями появляется только в тот день, когда рождается экспериментальная наука о природе. Человек, чуждый всякой идее естественного, думающий, что молитвою он изменяет ход облаков, останавливает болезнь и даже смерть, не находит ничего экстраординарного в чуде: ведь весь ход вещей для него есть результат свободной воли Божества. Это умственное состояние всегда было состоянием Иисуса. Но в его великой душе такая вера давала результаты, совершенно противоположные тем, к которым приходила чернь. Последнюю к вере в частные действия Бога приводили легкомыслие и обман шарлатанов, У Иисуса же она зависела от глубокой идеи о близких отношениях человека к Богу и от преувеличенной веры в могущество человека. Эти прекраснейшие заблуждения стали основанием его силы: ведь если они и должны были когда-либо уличить его в погрешности в глазах физика или химика, то в его время они давали ему такую силу, какой не обладал никто ни до, ни после него.

Его особенный характер объявился рано. Легенде нравится показывать его восстающим еще в детстве против родительского авторитета и уходящим с обычных путей для того, чтобы следовать своему призванию'. Во всяком случае верно, что родственные отношения немного значили в его глазах. По-видимому, Иисус не любил свое семейство' и временами был даже жесток к нему"! Иисус, как все люди, занятые исключительно одной идеей, дошел до того, что перестал принимать во внимание узы крови. Люди такого характера признают единственно только узы идеи. "Вот мать моя и братья мои, - говорит он, простирая руки к своим ученикам, - кто исполняет волю Отца моего, тот мой брат и моя сестра". Простые люди не понимали его; так, раз одна женщина, проходя близ него, как говорят, воскликнула: "Блаженно чрево, носившее тебя, и сосцы, которые ты сосал"" - "Более блажен тот, - ответил Иисус, - кто слушает слово божие и исполняет его".,

ГЛАВА ш

Строй понятий, среди которых развивался Иисус

Как охладевшая земля не позволяет более понимать явления первичного творения, ибо проникавший ее огонь погас, так и исторические объяснения всегда бывают несколько недостаточны, когда дело идет о приложении наших осторожных приемов к переворотам творческих эпох, решивших судьбу человечества. Иудейский народ имел особое преимущество со времени вавилонского пленения до средних веков - всегда находиться в очень напряженном состоянии. Вот почему в течение этого долгого периода хранители национального духа пишут, по-видимому, под действием интенсивной лихорадки, которая постоянно ставит их выше и ниже здравого рассудка и редко - на его средний путь. Никогда еще человек не брался с более отчаянным и готовым на крайности мужеством за проблему своей будущности и своей судьбы, не отделяя судьбы человечества от судьбы своего маленького племени; иудейские мыслители первые позаботились об общей теории, касающейся развития нашего рода. Греция, всегда заключенная сама в себе и всецело поглощенная ссорами своих маленьких городов, владела замечательными историками, но до римской эпохи напрасно стали бы мы искать у нее общей системы философии истории, обнимающей все человечество. Напротив, иудей, благодаря какому-то пророческому чувству, заставил историю войти в религию. Быть может, он немного обязан этим духом Персии. Персия с древних времен понимала мировую историю, как ряд переворотов, из которых каждым управляет пророк. Каждый пророк царствует тысячу лет, и из этих, следующих одна за другой, эпох слагается нить

1 Орудие, которым в Палестине выдавливают из винограда сок.

2 Матф. XI, 8 - Перев.

s Лука, II, 42 пел. - Перев.

* Матф. XIII, 57; Марк. VI, 4; Иоанн. VII, 3 пел.

s Матф. XII, 48; Марк, Ш, 33: HI Лука, VIII, 21; Иоанн, II, пел. 4. - Перев.

5

событий, приготовляющих царство Ормузда. В конце времен, когда круг революций будет пройден, наступит, наконец, рай. Люди тогда будут жить счастливо; земля будет походить на равнину; будет только один язык, один закон, одна власть для всех людей. Но этому пришествию будут предшествовать ужасные несчастия. Да-сак (персидский сатана) разорвет связывающие его оковы и упадет на землю. Два пророка придут утешать людей и приготовлять великое пришествие.

Эти идеи обошли мир и проникли в Рим, где они вдохновили цикл пророческих поэм, основными идеями которых было деление истории человечества на периоды, непрерывная смена богов, соответствующая этим периодам, полное обновление и наступление в конце золотого века. Книга Даниила, книга Еноха, некоторые части .сивилловых книг являются иудейским выражением той же самой теории. Конечно, эти мысли не были мыслями всех. Они были приняты сначала только некоторыми лицами с живым воображением и внесены в чужестранные учения. Ограниченный и сухой автор книги Есфири никогда не думал об оставшемся времени существования мира иначе, как только для того, чтобы ругать его и желать ему зла. Разочарованный эпикуреец, написавший Экклезиаст, так мало думает о будущем, что находит даже бесполезным работать для своих детей; в глазах этого холодного эгоиста последнее слово мудрости - это поместить свое добро на пожизненные проценты. Но великие дела в народе творятся обыкновенно меньшинством. Иудейский народ со своими огромными недостатками: суровостью, эгоизмом, глумливостью, жестокостью, узкостью, хитростью, софистикой, - является однако творцом прекраснейшего энтузиастического бескорыстного движения, о котором только знает история. Оппозиция всегда создает славу страны. В известном смысле, величайшие люди нации - это те, которых она убивает. Сократ создал славу Афин, которые не сочли возможным жить с ним вместе. Спиноза - величайший из новейших иудеев, а синагога с позором исключила его. Иисус был славою израильского народа, который распял его на кресте.

Грандиозная мечта преследовала от века иудейский народ и беспрестанно обновляла его в его дряхлости. Иудея, чуждая иностранной цивилизации, сосредоточила на своем национальном будущем всю свою силу любви и желания. Она верила, что имеет божественные обещания о безграничном будущем, а так как горькая действительность, предоставлявшая с 9-го века до нашей эры все более и более власть в мире грубой силы, жестоко разрушала эти стремления, то Иудея бросилась в невозможнейшие комбинации идей и испробовала самые необыкновенные революции в их области. До пленения, когда все земное будущее народа рушилось, благодаря отделению Северных колен, грезили о восстановлении дома Давида, воссоединении двух народных фракций и торжестве теократии и культа Иеговы над языческими культами. В эпоху пленения один, полный гармонии, поэт увидел блеск будущего Иерусалима, данниками которого были народы и отдаленные острова, в таких восхитительных красках, что говорили, будто он был проникнут лучами взглядов Иисуса за шесть столетий до последнего. Победа Кира, казалось, осуществила на некоторое время все то, на что так уповали. Важные ученики Авесты и почитатели Иеговы считали друг друга братьями. Персия дошла до некоторого рода монотеизма. Израиль отдохнул при Ахеменидах, а при Ксерксе (Ассир) заставил бояться себя самих иранцев. Но победоносное и часто жестокое шествие греческой и римской цивилизации в Азию снова бросило его в грезы. Более чем когда-либо он призывал Мессию, как судию и мстителя народам. Ему нужно было полное обновление, революция, охватывающая земной шар до его корней - и потрясающая до основания, чтобы удовлетворить огромную жажду мести, которую возбуждали у него чувство своего превосходства и вид своих унижений.

Иисус, как только начал мыслить, сразу попал в жгучую атмосферу, которую создали в Палестине только что изложенные нами идеи. Эти идеи не преподавались ни в какой школе; но они носились в воздухе, и Иисус рано проникся ими. Наши колебания, наши сомнения никогда не овладевали им. На той вершине назаретской горы, где ни один современный человек не может сидеть без чувства беспокойства за свою участь - чувства, может быть, и неосновательного, - Иисус сидел 20 раз без малейшего колебания. Свободный от эгоизма, источника /наших печалей, он думал только о своем деле, о своем племени и о человечестве. Эти горы, это море, это лазурное небо и высокие равнины на горизонте были для него не меланхолическим видением души, спрашивающей природу о своей судьбе, но известным символом, прозрачною тенью невидимого мира и нового неба.

Иисус не придавал большого значения политическим событиям своего времени, да, вероятно, он был и мало знаком с ними. Династия Иродов жила в столь отличном от его мире, что Иисус, несомненно, знал только об ее имени. Ирод Великий умер к тому году, когда родился Иисус, оставив нетленные воспоминания в виде памятников, долженствовавших заставить самое злонамеренное потомство присоединить его имя к имени Соломона; но вместе с этим Ирод оставил неоконченное дело, которое нельзя было продолжать. Честолюбивый язычник, заблудившийся в лабиринте религиозных споров, - этот лукавый идумеянин пользовался среди пылких фанатиков успехом, который дают чуждые нравственности хладнокровие и рассудительность. Но его мысль о земном израильском царстве, если бы она даже и не была анахронизмом при том состоянии мира, когда она появилась у него, потерпела бы крушение, как и подобный же, созданный Соломоном, проект, благодаря трудностям, идущим от самого характера нации. Его три сына были только римскими наместниками, подобно раджи в Индии под владычеством англичан. Антипатр, или Антипа, тетрарх Галилеи и Переи, чьим подданным был Иисус, представлял из себя ленивого и ничтожного государя, наперсника и льстеца Тиверия; он очень часто заблуждался благодаря дурному влиянию его второй жены Иродиады. Филипп, тетрарх Гола-витиды и Батанеи, по землям которого часто путешествовал Иисус, был гораздо лучше. Что касается Архелая, иерусалимского этнарха, тд Иисус не мог знать его. Ему было около 16 лет, когда этот слабый и бесхарактерный, иногда жестокий человек был низложен Августом. Таким образом, Иерусалимом был потерян последний остаток автономии. Иудея, соединенная с Самарией и Идумеей, составляла как бы приложение к сирийской провинции, где сенатор Публий Сульниций Квирииий, очень известная консульская персона, был императорским легатом. Ряд подчиненных в важных вопросах императорскому легату Сирии римских прокураторов: Колоний, Марк Амбивий, Анний Руф, Валерий Грат и, наконец (в 26-м году нашей эры), Понтий Пилат, следовали там один за другим, постоянно занятые тушением вулкана, который грозил извержением под их ногами. ,

Продолжение следует

СТИХИ. ПОВЕСТЬ. НОВЕЛЛА.

ЮРИЙ МАКСИМОВ

Долин спрятал письмо в карман, поднял голову. Взгляд его остановился на единственном настенном украшении комнаты, увеличенной копии обложки герценовского журнала "Полярная звезда", подарке знакомого художника. Долину она нравилась. Что-то таинственное чудилось ему в античных профилях казнённых декабристов, что-то чарующее в самом названии журнала. Петербург - "Северное сияние" - "Полярная звезда".,.. Хотя видно ли из Ленинграда это сияние? Как и подавляющее число людей. Долин очень редко смотрел на ночное небо, но хорошо помнил одно далёкое детское впечатление, когда дед показывал ему, малышу, на светлую звёздочку и говорил: "Видишь большой ковш на небе? Проведи от края ковша прямую линию, чтобы пять краёв ковша на ней поместилось, в эту звезду, и упрёшься. Вон она! Это Прикол-звезда, внучек. Все звёзды вокруг неё крутятся, только одна она на месте стоит. И ежели все люди пойдут к ней, к звезде этой, то все они в одном месте встретятся". "Как пойдут, по небу?? "Нет, по земле пойдут, что уж по небу!?

? Да, коммунизм - это и есть моя Прикол-звезда, - думал Долин. - Это чейъ, пот, кровь, жизнь моя. Вся история-предыстория вокруг него вертится и к нему стремится, что бы там вороньё ни каркало. И вольётся неизбежно в него, как вода в воронку.

Одно раздражало Долина. Кто-то, а кто, он и сам не знал, сделал под силуэтами декабристов жирную неряшливую надпись: "Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа" и поставил в конце огромный восклицательный знак. "Всё правильно, - думал он, - но зачем так-то вот картину портить"?

? Лиза! - неожиданно для себя позвал Долин.

? Да, Коля.

Она вышла из-за занавески, застыла. Глаза спокойные и невидящие, будто пелена перед ними. А он-то пошутить вздумал:

? Ты знаешь правила мусорного ящика? Не удивилась даже.

? Нет, не знаю.

? А вот послушай. Иду я как-то летом в редакцию, рано иду, рассвело только. Вдруг где-то рядом совсем вроде кто зачмокал, всхрапнул, да сладко так! Остановился, оглядываюсь - никого. Вообще никого, ни души, и тихо-тихо. Думаю: не мог же я ослышаться. А в трёх шагах от меня мусорные ящики стояли, может, видела такие - МКХ на них написано. Подкрадываюсь к одному ящику, вижу: крышка чуть сдвинута. Заглядываю. В ящике ребятишки спят. Сосчитал - шестеро. В другой заглядываю: опять ребятишки и опять шестеро. В третий - то же самое. В четвёртый, он последний был, опять шесть. А у последнего ящика крышку чуть задел, скрипнула она, один пацан и проснулся. Увидел меня и пальцы в рот тянет - полундру засвистать. Я тоже палец к губам - тихо, мол, а сам шепчу ему: я не из милиции, шепчу, только спрошу тебя о чём-то и уйду. "Ну, чего тебе" - отвечает. "Скажи, чего у вас в каждом ящике ровно по шесть человек, а?? Заулыбался. Сам в лохмотьях неописуемых, лицо чёрное, как у негра, и зубы как у негра - белые-белые. "А у нас не трамвай, - отвечает, причём гордо так, - у нас на каждый ящик полагается по шесть человек, и лишний нипочём не полезет, - чуть помолчал, вихры свои покрутил и добавил важно. - Потому как у нас правила!?

? Правила.. - повторила Лиза, и лицо у неё изменилось, просветлело немного, - вихрастый, говоришь"

? Вихрастый.. - Долин засуетился. - Да ты садись, Лиза. Прошла по комнате, села прямо.

? Жалко их, Коля, они-то уж ни в чём не виноваты. Вытерла платочком глаза, пригорюнилась. Потом вдруг на

декабристов рукой показала.

? Коля, для чего совершаются революции"

Окончание. Начало в - 8 44

СОВРЕМЕННАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

? Как для чего" - Долин даже растерялся. - Для счастья, для справедливости, для жизни будущей светлой... Я так думаю.

Лиза голову опустила, потеребила платочек.

? А счастье-то оно какое: разное или одно на всех"

? Счастье-то" - Долин задумался. - На всех-то его не хватит, но для большинства должно хватить. А как же иначе?

Лиза заволновалась, побледнела опять.

? Понимаешь, Коля, я много об этом думала... И надумала...

" Что, Лиза?

? То, что в нашей революции как бы две революции случилось. Одна народная, а другая... Не знаю... Не народная, в общем...

? Как это"

? Не понимаешь"

Она замкнулась, как прежде, поднялась, опираясь рукой о стол.

? Извини, Коля, я спать хочу. Пошла к себе. У занавески обернулась.

? Давно хотела тебе сказать. Я, конечно, знала, что к тебе жить иду. Семён Лукич обмолвился - я сразу и подумала - ты. К другому бы не пошла, лучше бы на улице сдохла.

? Лиза! - Долин улыбнулся глупо и радостно.

? Ты меня неправильно понял, Коля. К другому, значит, к незнакомому. Спокойной ночи.

Долин взял со стола папиросы, потушил лампу, пошёл к Яше.

? Спокойной ночи, Лиза! Сил сказать хватило.

22 января, День памяти В. И. Ленина и жертв Кровавого воскресенья, был днем нерабочим. Старики Шубины ушли в церковь, Надежда Гавриловна Пронькина, уверенная, что ее сын, благодаря Лизе, не останется без присмотра, еще с прошлого вечера пропадала по делам женского движения, остальные же - Яша Лунц, Долин, Лиза и племянник Шубиных Володя собрались в комнате Шубиных на чаепитие. На том, чтобы чаёвничать именно у Шубиных, настояла Лиза, поскольку Володя, Владимир Андреевич Ермилов, был еще слаб, стоя и даже сидя, испытывал головокружение, и она не хотела ни оставлять его одного, ни подвергать риску, поднимая с постели. Еще два дня назад ему стало лучше, он даже поднимался и долго возился со стареньким охрипшим пианино, починяя и настраивая его, из-за чего, может, и ослаб снова. Одетый в старую бархатную куртку Афанасия Павловича, он полулежал на подушке, укрыв ноги пледом, и угощался с придвинутой к кровати табуретки.

Центральным событием скромного застолья должно было стать чтение Яшей своего очерка, посвященного родному местечку. Очерк этот, уже благосклонно рассмотренный в редакции крупной газеты и готовящийся к публикации в ее ближайших номерах, явился следствием прошлогодней Яшиной поездки на Киевщину, откуда он привез много дневниковых записей, служивших все последнее время источником его вдохновения.

Когда, умиротворенные горячим напитком и нэпманскими конфетами, купленными с гонорара Долиным, все демонстративно отодвинули от себя чашки, Яша понял, что пришло его время.

? Я буду стоя, - сказал он, поднимаясь, близоруко поднося к глазам исписанные листки и застенчиво улыбаясь. - Здравствуйте, уважаемые читатели!

? Здравствуйте, - ответил Ермилов. Яша опять улыбнулся и продолжал:

" Меня зовут... Впрочем, неважно, как меня зовут, важно то, что я родом из местечка Хабно. Что" Не изволили слыхать" Верно!

Хабно на карте генеральной Кружком означен не всегда.

Так, кажется, говаривал некий поэт Лермонтов" А вот, само о себе, устами местной стенгазеты, местечко говорит: Хабно за Сахалин считали На Киевщине губземли.

Не в рифму, правда, и непонятно, но безусловно здорово.

Теперь вот что. Или вы знаете быт еврейского местечка до революции, или вы его больше никогда не узнаете. И действительно: разве мы можем здесь бегло восстановить быт вековой нищеты, возведенной в принцип? Не можем. Страсти копеечной конкуренции, гордость пятачковых побед, изнурение непроизводительным трудом, мелочная торговля, шинкарство, ростовщичество, патриархальность для себя и обман, извините, для других и все это в обстановке бесправия, антисемитизма, глумления со стороны нееврейского населения и преследований со стороны местных властей. Каково" Да, едва ли кто жил в таком непоправимом несчастии, как еврейское местечко.

Но вот пришла революция!..

Шурка Пронькин, выставленный своевременно за дверь, но, видимо, возбужденный громким Яшиным голосом, снова пролез в комнату.

? Дядь Коль, а Тлоцкий богатыль" Ермилов засмеялся.

? Богатырь, - ответил Долин.

? С тебя лостом?

" Марш к себе, ты мешаешь!

Шурка чмокнул измазанными конфетой губами.

? Не-е, он больсе тебя на тли головы!

Яша дождался, пока Шурка, награжденный за храбрость конфетой, наконец, удалился.

? И вот пришла революция! Съездили бы вы, уважаемые читатели, со мной, в мое родное местечко, и вы убедились бы, что вопреки распространенному обывательскому мнению, еврейство за революцию платит дороже, а получает от нее меньше других. Оно не столько создает революцию, сколько претерпевает от нее. Да, да! Для черты еврейской оседлости годы гражданской войны - это прежде всего годы погромов. Хотелось бы скорей миновать эти ужасные страницы, эти расправы, эту месть неизвестно за что. Тяжело! Делается прежде всего омерзительно за человеческую породу. Но миновать этого нельзя. Надо ведь рассказать и совершенно неожиданную вещь: перед лицом погромного наводнения еврейская масса, вопреки старым обычаям и традициям, выставила команды, которые быстренько научились разговаривать с бандитами на их же языке. Еврейская самооборона сделалась страшилищем бандитов.

Долину было не по себе. Он уже давно заметил, что Ермилов, бледный, худой, но помолодевший после того, как сбрил бороду, почти не отрываясь, откровенно, смотрел на Лизу. Она, правда, не обращала внимания, или это Долину только так казалось, сидела спокойно и безразлично, подперев щеку рукой. Долину было стыдно за поднимавшееся в нем чувство неприязни к больному, он даже повернулся на стуле так, чтобы видеть только Яшу, но оказалось, что спиной можно тоже все видеть. А Яша воодушевлялся все больше и больше:

? Да, да, минуем! Возьмем день идеального советского спокойствия, день мира и благоденствия, день, когда в еврейском местечке сидят идеальные администраторы и управляют без малейших злоупотреблений, на точном основании законов. Идет советизация и появляются "Рабкооп", "Селькооп", "Кустпромкредит" и всякие другие сокращенные, сжатые, сконденсированные, нервные термины. Это, может, и хорошо, но это и неумолимое и неотвратимое бедствие над головой еврейской местечковой массы, что занималась торговлей, комиссионерством, маклерством и коробейничеством. Как конкурировать с организацией" Чем заниматься" Что предпринять" Как жить" Пробуют, простите за слово, "трестироваться". Кто с кем? Это по еврейской пословице: "Двое нищих пустились в пляс". Тресты лопаются один за другим под бременем налогов и штрафов...

Яша жадно и быстро глотнул остывшего чаю и продолжал звонко и ликующе:

? В большом огне сгорела и религия: даже старые евреи едят свиное сало. Но самое главное - это то, что еврейская масса с замечательным энтузиазмом бросается на земледелие. Сначала крестьяне относились к нам плохо, - рассказывали мне земляки. - Они не верили, что мы всерьез беремся за землепашество. Но чем дальше, тем отношения улучшаются.

Да! Вы ни за что не узнали бы евреев в этих двух крестьянах, которые пашут поле. В домотканых холщовых портах и рубахах, босые, они так ловко ходят за плугом, как если бы отцы и деды их были земледельцами!

Яша в изнеможении опустился на стул.

? Все... Подпись - Фигаро...

Долин и Ермилов громко захлопали.

? Та-ак.. - нарочито весело протянул Николай, - приступим к обсуждению... Каково мнение почтенной публики"

? Я в этом ничего не понимаю, - отказалась Лиза. Она подошла к кровати племянника и стала молча прибирать на заставленной посудой табуретке.

? Спасибо, Лиза...

Николай заметил, как, сказав это, Ермилов чуть повернулся и, наклонившись, коснулся губами Лизиной руки. Потом откинулся на подушку, трудно вздохнул.

? Ну, что ж... - ответил он, наблюдая за ползающей на потолке мухой, - я считаю, что у автора большое будущее.

? Так... - Николай почувствовал, как какая-то тупая игла больно кольнула его снизу в сердце, - так...

Лиза, ничем не обнаруживая своего отношения к тому, что произошло, спокойно собрала посуду и со стола и вышла на кухню.

? Действительно.. - с тройным усилием Долин взял себя в руки, - ты прибавляешь, Яша, хорошо прибавляешь! ЭТО уже профессионально!

Яша благодарно посмотрел на него.

? Спасибо, Николай Иванович, - и к Ермилову повернулся. - И вам спасибо, товарищ Ермилов.

Правда, Яша, и недостатки есть, - продолжал Долин. - собственно, один недостаток. Ты вот все время повторяешь: но минуем все это, но не будем об этом, а сам тем не менее только об этом и говоришь.

? Учту, Николай Иванович.

? Хотя... - Долин пожал плечами, - может, это и не недостаток вовсе. Может, это стиль такой, а? Почему бы и нет"

? Точненько, Николай Иванович. Я не знаю, как он ко мне пришел, этот стиль, но раз уж пришел, то пусть и останется, - Яша развеселился. - Говорят же, что найти свой стиль - самое трудное. Да? А он сам ко мне ножками топ-топ!..

Так они и беседовали, пока не вернулись Шубины. Яша сразу поспешил откланяться, шепнув на прощанье Долину, что дядя Абрам выздоравливает, передает ему привет, и убежал на праздничную лекцию товарища Деборина. А вот Мария Александровна повела себя как-то странно. Она принялась обнимать Лизу, приговаривая при этом, что Лизочка просто красавица, что ей замуж уже пора, что не может того быть, чтобы у такой красавицы да женихов не водилось и своими старушечьими глазками почему-то стреляла в "д,воюродного братца". А Лиза? Долин глазам своим не верил: раскраснелась вся, обмякла, слушает ее - хоть бы хны!

? Это моя супруга венчание увидела, - объяснял Афанасий Павлович. - Растрогалась, плакса моя.

Ну и растрогалась, - Мария Александровна подмигнула Лизе. - Так как уже, соседонька?

Ермилов, демонстративно читавший газету, вдруг то ли засмеялся, то ли всхлипнул.

? Вы только послушайте, что здесь написано, послушайте Вот: "Областной комиссией по реализации госфондов взят на учет в бывшем Зимнем дворце так называемый большой императорский сервиз. Сервиз этот, известный под названием "лондонского", состоит из 900 предметов и сделан целиком из хрусталя. Сервиз - редкой художественной работы. В мирное время стоимость его оценивалась в 100 ООО рублей. Большая часть предметов, - он опять всхлипнул, - пьяного назначения: бокалы, рюмки, огромные сосуды для крюшона и др. Самые маленькие рюмки оценены в 25 рублей за штуку. Уже есть первый претендент на сервиз - Наркомин-дел. На днях судьба сервиза будет решена".,

Он отбросил газету.

? Как вам это, Лиза? Как вам" - и вдруг запел: Наш Лизочек так уж мал, так уж мал.

Что из крыльев комаришки Сшил себе он две манишки И в крахмал, и в крахмал...

? Не надо вам, Владимир Андреевич, - Лиза подоила к нему, дотронулась рукой до лба. - Пожалуйста - оп:ть температура поднялась. Вам покой нужен.

? Нет, я здоров, - он повернулся к Долину. - А скаж те, Николай Иванович, это правда, что когда вы, то есть мы, - поправился он. - отправляли за границу бриллианты, то счет вели не каратами, а папиросными коробками "Ира??

? Я ничего об этом не знаю, - помолчав, ответил Долин.

Да? Замечательный мы народ. Мы одновременно все-все знаем и никто ничего не знает. Впрочем, это уже было. В Древней Греции. Сократ. Так, кажется?

? Кажется, так, - согласился Долин.

? А я, между прочим, очень стихи люблю. Любил, то есть... - Ермилов небрежно махнул рукой. - Люблю, любил, какая разница. Хотите, почитаю? Сейчас... Вот:

Совершают они, засучив рукава, Пресловутое общее дело - Потрошат чье-то мертвое тело...

? Не надо, Володенька, - всполошилась Мария Александровна, - ну, что ты в самом деле...

Ермилов придурковато, неприятно скривился.

? А это не я. Это не я сочинил, - скороговоркой зашептал он, - это все граф Алексей Константинович Толстой. Давно покойник, между прочим. Граф и, сами понимаете, покойник...

Афанасий Павлович взял Долина под руку, вывел взволнованно в коридор.

? Вы не обращайте внимания, Николай Иванович, а? Он, Владимир Андреевич, нездоров. Понимаете?

? Успокойтесь, Афанасий Павлович... Долин неспешно одевался.

? Вы куда" - растерянно спросил старик.

? - Прогуляюсь,.. - он внимательно посмотрел на Афанасия Павловича. - А вы о чем? Старик покраснел.

? Простите меня...

Там, на дворе, уже темнел зимний день. По булыжной мостовой Плющихи громыхал ломовой транспорт. Суетились прохожие. Долин поднял воро < ник пальто, сунул руки в карманы и пошел. По этой дороге пн мог бы идти и с закрытыми глазами. Вот слепая тена небольшой фабрики и на ней - омытая дождями и сн> гом надпись масляной краской "Ленин. 1924 год". Вот кдуб. Толин заглянул туда - опять люди, опять собрание. Чере закрытую дверь до него донесся уже знакомый голос. Выступят Семашко.

? ...С одной стороны, ..онечно, правы те товарищи, которые категорически утверждают, что спиртные напитки, в каком бы виде они не были, в Советской России быть не должны. Верно, и я того же мнения! Но, как мера борьбы с еще большим злом, самогоноварением, это несомненно приемлемо. Повторяю, выпуск водки - есть определенное отступление перед нашей культурной и бытовой отсталостью. Но сделано это с тем, чтобы через некоторое время вывесить всесоюзный аншлаг: продажа водки запрещена!

Раздались аплодисменты. Долин вышел. На углу следующей улицы афиши кинотеатра извещали, что идут фильмы "Конец Колчака" и "Врангелиада". А вот и гостеприимные двери роскошного нэпманского ресторана "Эльдорадо". Неподалеку от них - нищие и проститутки. Долин побывал в нем однажды. Он знал, что там, за зашторенными белым шелком окнами, сияют сотни огней, слепят глаза белоснежные скатерти, неслышно скользят вымуштрованные кельнеры, искрятся в бокалах шипучие вина. Он знал, что нэпманский ужин закончится далеко за полночь и только утром начнутся ресторанные будни: за конторками согнутся бухгалтера, счетоводы и кассиры, торопясь закончить двойные записи в книгах, чтобы стать лицом к фининспекторам.

" Мужчина, вам, кажется, грустно"

Перед Долиным остановилась еще даже не девушка, а девочка с детским накрашенным лицом и с папиросой во рту.

? Нет, мне весело.

Мимо прошли двое военных.

? А все-таки гадость, этот НЭП, - услышал Долин.

Из ресторана послышалась музыка. Долин отвернулся от девушки и пошел дальше.

? Гадость" Что гадость" - размышлял он. - А то гадость, что люди переменились. Или нет" Нет - просто пришли другие. Именно! Где-то скрывались до поры, до времени, а теперь вылезли. Какой-то особенный тип - человек подлый. Лицемер, паразит и завоеватель. Идет, ползет он по земле, и все липнет к его грязным рукам, все подчиняется его настырное", хамству и безразличию к чужому горю. Сплетни, сводничество, наветы - его каждодневная практика, воздух, которым он дышит, вода, которую он пьет. И при всем при этом, он всегда прогрессист и свободолюбец. Попробуй его тронь! Такой вой подымется, что чертям тошно станет. И ведь поверят ему, поддержат. Кто с выгодой для себя поддакнет, по мерзости своей, кто искренне заблажит, потому как с изнанки его не знает, кто так... за компанию...

Долин вдруг остановился, как вкопанный. Из малоприметной полуподвальной пивной доносился знакомый разухабистый голос:

Ой, болит мое сердечко. Под грудями чтой-то жгет. Меня, члена профсоюза. Томский замуж не берет.

Долин готов был поклясться, что это опять тот же дед.

? Наваждение какое-то, мистика, - бормотал Долин, протискиваясь в узкую дверь, - черт знает что!

В нос ему ударил кислый, пропахший потом воздух. Он оглядел маленькое, набитое людьми помещение. Точно! У противоположной стены, прижав к груди кружку пива, стоял его знакомец. Долин только головой покачал.

? Еще раз увижу "- действительно познакомлюсь, - решил он.

В этот самый момент дед поднял на него глаза и радостно оскалился.

? Ко мне товарищ пришел. - громко объяснил он своему соседу, саданув его локтем и показывая на Долина.

Николай захохотал и так, хохоча, вышел на улицу и растянулся на спине, на припорошенном снегом льду. И увидел звезды... Раз-два-три-четыре-пять... Он встал, отряхнулся, поднял голову. Пять краев ковша... Вот она!

Прикол-звезда светила ему спокойным голубоватым светом, она стояла над Москвой, над Плющихой, над самым его домом. "Да, там мой дом, - радостно понял Долин, - там' Афанасий Павлович, Мария Александровна, там их племянник Володя... Там Лиза". И на какое-то, пусть короткое, время ему стало удивительно хорошо. Хорошо и...тревожно...

6

А жизнь шла своим чередом. Люди спорили о том, почему еще наблюдаются очереди, начали шумную кампанию "за здоровый продукт", объявили борьбу с хищениями на железных дорогах. В музее Сухаревой башни открыли выставку "Старая и новая Москва", в старой и новой Москве обследовали быт безнадзорных ребят, живших в семье, но не имеющих родительского присмотра. Строили и разрушали, соединялись и разъединялись, расчищали арену для новых битв во имя светлого будущего. Опустевшие монастыри, большей частью отдаленные, заселяли неблагонадежными и нищими, чтобы не мешали они, не путались под ногами у здоровых элементов. Многое завязалось в те двадцатые годы, так завязалось, что и до сих пор никак не развяжется.

И было утро и'был вечер 24 января 1926 года.

Утром Долина вызвал к себе Задоров, молча протянул ему исписанный чуть не каракулями мятый лист бумаги и, не приглашая садиться, приказал:

" Читай!

Николай стал читать:

"Уважаемые товарищи начальники! Я, безвестный советский работник физического и умственного труда, считаю своим беспартийным долгом сообщить, что газетный репортер Долин, числящийся по документам большевиком и бывшим красноармейцем, на самом деле является подпольным развратником, облившим своим половым семенем мораль и нравственность нашего молодого государства. Во-первых, он постоянно и единолично сожительствует с гражданкой Лизаветой Томилиной, которую выдает за свою двоюродную сестру и которая, по имеющимся слухам, есть заблудшая жена такого же общественного служащего, как и я. Во-вторых, он частенько посещает один веселенький домик на Арбате, где устраиваются самые, что ни на есть, оргии и вакханалии. За справедливость и точность вышеназванных фактов ручаюсь всем своим имуществом, а также честным именем, коего не могу назвать, остерегаясь черной мести этого преступника перед моральным советским законом".,

" Что скажешь" - спросил Задоров, когда Николай спокойно положил бумажку на стол.

? О чем?

Задоров хотел было возмутиться, почему и набрал в грудь воздуху, но сдержался.

? Пойми, голова твоя садовая. Я-то этому ни на грош не верю, а если б и поверил, то не огорчился. Не огорчился бы за Лизу. Понял" Но письмо это, прежде чем ко мне попало, знаешь, сколько народу видело" Смотри, как написал, сукин сын: "Товарищам начальникам!? А у нас, что ни вошь, то начальник. И даже этот, как его, тот, что то ли у нас, то ли в милиции работает, ты знаешь, что-то себе в блокнот переписывал...

? Все равно плевать...

? А, понимаю! За это не судят, да? Оно, конечно, так, только знаешь: судят не судят, а рассудят.

Долин неожиданно сник.

? Скажите, Семен Лукич, это правда, что Елизавета Сергеевна замужем?

Задоров внимательно посмотрел на него.

? Вряд ли. Она девка честная, почти, извини, конечно, ненормальная. Когда жизнь свою сказывала, то ни о каком муже... Кстати, ты не догадываешься, кто бы это состряпать мог?

? Абсолютно.

? В редакции говорил чего"

? Никогда и ничего. Да и говорить мне нечего.

? Ну, сволочь, только попадись он мне в руки... Долин потеребил шапку.

? Я пойду, Семен Лукич?

? Да ты не волнуйся. Комнату для Лизки я уже раздобыл, так что со дня на день съедет, - он усмехнулся. - А что это за домик такой"

Долин сказал.

? Так, так... Говоришь, сын Сергеева туда ходит" Это хорошо, старик еще в силе. А мой балбес от первого брака там не появлялся?

? Не знаю, я только раз там был.

? Ладно. Все в порядке. Пусть детишки побесятся...

? Так я пойду?

? Иди, иди. И поосторожней будь. Мы ведь не Коллон-тай, - он подмигнул Долину. - Что позволено Юпитеру... - и рассмеялся хрипло, невесело.

Происшедшее показалось Долину настолько диким, настолько лишенным здравого смысла, что он даже не дал себе труда поразмышлять о нем и к вечеру, после суматошных редакционных будней, оно уже выскочило у него из головы. Домой он вернулся в хорошем настроении и с хорошим аппетитом, держа под мышкой завернутую в бумагу колбасу и собираясь устроить с Лизой роскошный ужин. Но, к его огорчению, Лиза, встретив его с радостной улыбкой, показала на кастрюльку с вареной картошкой, от ужина отказалась.

? Я пойду послушаю, Коля, Владимира Андреевича, - сказала она и, видя, что Долин не понимает, пояснила. - Он все же починил пианино.

? Надо же...

? Да! - подтвердила она восхищенно, не уловив Долин-ской горькой иронии и уж совсем как кисейная барынька добавила, - Боже, как он играет!

Долин остался наедине со своей колбасой и картошкой и впервые за то время, что у него жила Лиза, задымил в комнате папиросой.

Так уж случилось, что он никогда в жизни не слышал живой музыки, кроме духового оркестра, и когда Ермилов заиграл, он поначалу даже не понял, что произошло. Первым порывом его было пройти в комнату к Шубиным и разоблачить обман, потому что не могло быть такого, чтобы из соединения никчемного, по мнению Долина, годившегося разве что на дрова деревянного ящика и обыкновенного, хоть и образованного, человека Ермилова могло родиться то чудо, которое он слышал.

Ермилов играл полонез Огинского. Звуки возникали из небытия так легко и свободно, так необходимо естественно, как будто бы тот, кто записал их на бумаге первым, вовсе не сочинил их сам, а тоже где-то услышал, услышал там, где нет ни конца, ни начала, ни рождения, ни смерти. По крайней мере, Долину думалось что-то в этом роде, он даже на цыпочках вышел в коридор и с некоторым стыдом подкрался к двери, за которой звучала музыка. И в этот момент в квартиру постучали...

Их было четверо. Двое помоложе остались у двери, а двое постарше, в длинных шинелях, прошли по коридору и уже без стука открыли дверь в комнату Шубиных. Музыка смолкла. Один из них, с большими усами, вежливо поздоровался, протянул Афанасию Павловичу документ и, когда тот, мельком взглянув, растерянно кивнул головой, сказал:

? А теперь предъявите ваши документы, - и, обернувшись на Марию Александровну, добавил: - Вы, мадам, прошу не беспокоиться.

Все это время его товарищ не вынимая рук из карманов, неотрывно глядел на все еще сидящего к ним спиной Ермилова.

? Сейчас, минутку, - Афанасий Павлович засуетился. - Вот, пожалуйста...

Ермилов медленно поднялся, снял со спинки кровати новые байковые портянки, стал наматывать. Мария Александровна прикрыла рот рукой и присела на краешек стула.

? Володенька, ты что"

? Где-то моя кофта была, тетушка...

Одевшись, он неуверенно переступил с ноги на ногу.

? Я готов.

? Оружие" - не повышая голоса, спросил усатый.

? Под матрацем...

Товарищ усатого не спеша подошел к кровати, достал револьвер.

? Это все?

? Да.

? Тогда пальто, шапку, что там у вас...

Ермилов вышел в коридор, шагнул мимо закаменевших соседей к вешалке.

? Он болен... - сказала в пустоту Мария Александровна. Усатый с сочувствием взглянул на нее.

? Ничего, у нас тепло, доедем на машине, а там, если надо, и врача пригласим.

Когда за ними закрылась дверь, Шурик дернул Пронь-кину за рукав.

" Мам, Тлоцкий хлаблый"

? Храбрый.

? Хлаблющий"

? Отстань.

Афанасий Павлович вдруг кинулся к жене.

" Маша, Машенька!

Мария Александровна упала на пианино, потом под него, на педали, и поэтому резкий нелепый звук долго висел в воздухе...

...Они сидели рядом, Долин и Лиза. Лиза вернулась от Шубиных только в полночь.

? Ну, как она" - спросил Долин.

? Сейчас лучше, спит, - немного помолчала и прошептала. - Я боюсь.

Только сейчас Долин заметил, как почернело ее лицо. Он легонько обнял ее за плечи, привлек к себе.

? Ну, что ты...

? Не трогай меня! - как хлыстом ударила - зло, резко. Долин отшатнулся даже.

? Извини... ?

Она смотрела на него, прищурив глаза, и губы ее дрожали.

? Скажи, Долин, может быть, ты любишь меня? Ему стало муторно.

? До сих пор любишь" - повторила она. - Молчишь" Это хорошо, что молчишь, потому как не надо меня любить. Я пустая, Николай, пустая, как кукла.

? Я не понимаю, Лиза.

Она все смотрела на него, не отрываясь, в глаза.

? Я не могу стать матерью, не могу родить ребенка. Хочешь знать, как это случилось"

? Успокойся1 Лиза...

? Нет -" послушай. Я тогда явку держала под Харьковом, и у меня прятался один. Да ты знаешь его, - она назвала довольно известную в Москве фамилию. - Однажды, вечером уже, мы с ним чай пили. Окна в комнате темным занавешены, лампа и та под абажурчиком, тишина... И вдруг стук в дверь, - Лиза вздрогнула.

? Прикладами стучат, ломятся, - будто не слыша, продолжала она ровным монотонным голосом. - А у меня на чердаке все приготовлено было - углубление такое, досками покрытое. Посмотришь, не зная, ничего не заметишь. Но пока он крался туда, пока я со стола лишнее убрала, дверь уже вышибать стали. Подбежала. "Кто там" - кричу. "Открывай, стерва. Ты кого там прячешь"? "Я мылась", - кричу, - сейчас открою". Само собой вырвалось, некогда думать было. Потом бегом в комнату, таз на лавку, в него воды плеснула, платье скинула, в рубашке осталась, волосы в воду окунула, платком большим плечи и грудь обвернула, открыла... Их было пятеро. Бандиты, - Лиза запнулась и побелела. - Они изнасиловали меня впятером. Первый, что насиловал, гадина с жабьей мордой, орал радостно: "Девка попалась!? И они все гоготали... Лучше бы я умерла, Долин. Я и сейчас об этом жалею, что не умерла тогда. Выжила, однако... Не знаю, сколько времени в бреду пролежала, только помню, очнулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо. "Товарищ Лиза! Товарищ Лиза!? Это был он, подпольщик мой. А я на потолок смотрю, на дырочку маленькую, специально проделанную, чтобы тот, кто прятался, все видеть и слышать мог, а он все твердил: "Товарищ Лиза! Мужайтесь, товарищ Лиза!? Я, помню, пить попросила, вкус той воды помню и голос его: "Мне уходить надо. Я не имею права рисковать, это очень важно. Мужайтесь, товарищ Лиза. Мы за вас отомстим". И ушел...

Николай сидел, сжав до онемения кулаки, твердил про себя: "Только бы выдержала она, только бы сейчас она выдержала... Только бы сейчас..."

? Долго я болела... Да, только выздоравливать стала, почувствовала, что ребенок во мне зародился. Приснился он мне, помню... с жабьим лицом... Тогда и вытравила его с ненавистью. Так вытравила, что теперь калекой живу, - она скривилась, - Не надо! Не надо, тебе говорят! Не надо...

Долин стоял перед ней на коленях, целовал ей ладони, говорил бессвязно:

? Все будет хорошо... Все будет хорошо, Лиза... Если захочешь, малыша возьмем... Хотя бы того, вихрастого... Помнишь, у нас правила...

В глазах у Лизы, замутненных, страшных, как будто искра сверкнула. Переспросила:

? Вихрастого, да".,.

В эту ночь Долин совсем не спал, а Лиза бредила во сне, вскрикивала. Долин время от времени подходил к занавеске, отодвигал ее слегка, прислушивался и почему-то повторял про себя бесконечно: "Только бы утро поскорей пришло... Утро вечера мудренее..."

7

К концу января шумиха вокруг оппозиции усилилась. Говорили и писали кто во что горазд: дескать, в оппозиции одни бывшие меньшевики и эсеры, дескать, бундовцы в ней всю воду мутят, те, кто подурней, даже о скрытых монархистах шептались. Короче, была у рядовых советских граждан каша в голове. Объявился на паперти храма Христа Спасителя юродивый, второй Василий Блаженный - тоже Василием звали. Шумел, пророчествовал: "Вот приходит день Господа лютый, с гневом и пылающею яростию... Сыновьям готовьте заклание за беззаконие отцов их!.." Дошумелся - пропал бесследно... Царство ему небесное!

Афанасий Павлович Шубин в ту ночь тоже не спал. Сидел при свече на кухне и пил водку. А когда Долин вышел на кухню покурить, то старик такого ему наговорил!

? Гражданская война, милостивый государь Николай Иванович, самая страшная, самая богопротивная война, какую только можно себе представить. И восторги по поводу всяческих побед в ней аморальны. Да, да - аморальны! И вы не спешите возражать, что вам, сильному, слабого не выслушать" Чем это вам грозит" Я, к примеру, всего раз был на этом... на поле брани, трупы закапывал. Так одна парочка у меня до сих пор перед глазами стоит. Оба бородатые, русые, лица чистые и глаза голубые - открытые. Лежат себе, можно сказать, обнявшись, потому как закололи друг друга. Один другому штыком в горло, а тот ему в живот. Восторг! Гром победы раздавайся, веселися, храбрый росс! Вы только подумайте, Николай Иванович, какой это жуткий психический сдвиг в голове народной. Ну, вспомним, с кем там Россия воевала, как государственность обрела. Ну, со шведами - Петр Великий. Ну, с пруссаками - Суворов Александр Васильевич, ну, с Наполеоном невежливо обошлись за то, что он нас в самое сердце ранил. Да с турками, конечно, с ними регулярно отношения выясняли. А тут вдруг оказалось, что пуле-то все равно, в кого попадать. Оказалось, что и друг в друга стрелять можно. Да еще как! За все те два века и десятой доли той крови не пролилось, что за каких-то три года мы сами из себя выпустили. Но и это еще не все. Скажите мне, образованный человек, какая война знала такое бесчеловечное отношение к населению, к пленным, к заложникам. Сколько их, без вины расстрелянных, зарезанных да повешенных, сколько их, изнасилованных, умерших от болезней и голода, сколько, наконец, изгнанных и обесчещенных соотечественников наших" Власти теперешние после войны итоги подводили, все больше экономические, убытки на счетах подсчитывали. А для главного на их счетах костяшек не хватило.

Для жизни человеческой, для души ее. Что для вас чья-то жизнь! Десятки, сотни, тысячи жизней! Ничего. У вас на все про все одна поговорка: лес рубят - щепки летят. И вы эти щепки-жизни в костер, в костер! Авось да разгорится пожар мировой революции. Только наверху у вас никто в эту мировую революцию уже не верит. Да, да! Речи говорят, дискуссии проводят, а в глубине души не верят и друг другу в этом не признаются. К слову сказать, есть ли у них душа-то" Оттого и психуют, оппозиции устраивают, может, кто даже о бегстве помышляет. Для чего же, спросите, им этот костер нужен"Отвечу: его просто-напросто потушить-то уже нельзя. Поздно. Так и будет он теперь гореть, то ослабевая, то усиливаясь, потому что слишком много этих вот щепок накидали вы в него с самого начала. Глядишь, и верхам вашим скоро начнет пятки лизать. Л может, уже лижет".,.

Много всякой всячины наговорил в ту ночь Долину Афанасий Павлович и, может, не простил бы ему этого Долин, если бы не лежащая в бреду Лиза. Он молча, с суровым лицом, слушал старика и суеверно думал: "Черт с ними, со всеми. Лишь бы с ней ничего не случилось..." А когда старик выдохся, спросил каменным голосом:

? А что, племянник ваш, уж не тушить ли этот пожар приехал"

Старик еще стопку выпил и совсем скрючился.

? Неудачник он, Николай Иванович, зазнайка и неврастеник. На родину, можно сказать, на брюхе приполз. А здесь слово "р,одина" и не употребляется уже. Но приполз ведь, а ему опять не повезло. Бог мой! Еще бы недельку! Мы-то как договорились: выздоровеет и пойдет с повинной. Больному-то, решили, опасно - тюрьма, следствие, не выдержит. А нас-то и опередили... Теперь и явки с повинной нет...

Глаза Афанасия Павловича все мутнели, становились сонливее, голову он подпирал руками, но она все равно клонилась к столу все ниже и ниже. Когда же, положив щеку на стол, он покойно заснул, Долин чертыхнулся, взвалил его, как мешок, на плечо и отнес в комнату. Тихо все проделал - боялся, проснется Мария Александровна...

В ту ночь кухня оказалась местом исповедальным. Следующим исповедался Яша. Он проснулся по нужде и, увидев на кухне свет, заглянул туда.

? Ты что, Николай Иванович, водку пьешь"

? Нет, это Афанасий Павлович развлекался.

? А-а... - протянул Яша, - понятно... Неприятности-то у него, конечно, будут...

? Они у него уже есть.

Яша в одном исподнем сел перед Долиным, тоже закурил.

? Николай Иванович, поклянись, что никому не скажешь"

? Давай, говори...

? Нет, ты поклянись!

? Ну, клянусь...

Яша подвинулся к нему поближе и сказал шепотом:

? Я в ГПУ ухожу. Только до поры до времени об этом ни гу-гу.

? Ну да?

Яша прикрыл глаза.

? А как же учеба, поэзия?

? Все будет, Николай Иванович, все будет. Долин почесал в затылке.

? Ты учти, Яша, эта служба серьезная...

? Я знаю, - согласился Яша, - но еще тверже я знаю, что мое место там.

? Хорошо, коли так... - Долин потрепал его по плечу. Они помолчали.

? Николай Иванович, а я, выходит, прав оказался!

? Ты о чем?

? Племянник-то Шубиных, а? Долин помрачнел.

" Черт его знает... Всякое может быть... Посмотрим... Яша снисходительно улыбнулся.

" Что уж там смотреть, - и неожиданно признался. - Мне бы твою фигуру, Николай Иванович!

? И что бы"

? Ого-го! - сказал Яша...

Когда он ушел спать, почти непьющий Долин взял, да и выпил полный стакан водки, оставшейся от Афанасия Павловича. Муторно ему было, подумал, что легче станет. А, выпив, начал опять "р,аздваиваться". И представилась ему Москва через пятнадцать обещанных до коммунизма лет, Москва января 41-го года. Прямые заснеженные улицы в гирляндах огней, нарядные люди в необыкновенных одеждах, в которых никакой мороз не страшен... Неизвестно откуда доносящаяся музыка - куда ни пойди - музыка... Увидел он и самого себя в круглой большой комнате на мягком диване, а рядом жену свою, Елизавету Сергеевну Долину. Комната вся в цветах и фотографиях трудовых строек. И вот открываются двери и заходят в комнату, держась за руки, двое: их сын Иван Николаевич Долин, высокий, широкоплечий и вихрастый, и девушка - писаная красавица. И говорит Иван Николаевич: "Батюшка и матушка, это невеста моя, Настенька. Благословите нас по-атеистически!.."

Неизвестно, сколько бы еще "р,аздваивался? Долин и куда бы завели его мечтания, но их прервала Надежда Пронькина. Она тоже вышла по нужде и тоже заглянула на огонек.

? Коль, ты чего" - спросила она хрипло.

? Ничего, - встрепенулся Долин.

? Водку пьешь"

? Пью.

? Ну и как?

? Нормально.

Она запахнула халат, присела рядом, потом потянулась и почесала круглое мощное колено.

? Коль, значит, мы контру у себя приютили" Долин внезапно разозлился.

? Ты мне не про контру, ты мне про анонимку расскажи! Пронькина аж рот открыла.

? Какую анонимку?

? А вот такую!

По мере его рассказа недоумение Пронькиной сменилось сначала пониманием, а затем и уверенностью.

? Это Танька, сучка арбатская, - сказала она твердо. - Ух, и возненавидела же она тебя!

? За что"

Пронькина усмехнулась.

? За то, что ты такой есть...

? То есть"

? Тебе, Долин, этого не понять, - она опять усмехнулась и, подумав, добавила. - Потому что ты дурак.

Долин вздохнул.

? Я тебе, Надежда, язык-то укорочу, - сказал он равнодушно.

Пронькина воодушевилась.

? Укороти, Коленька, укороти, - она взяла его за руку. - Хоть сейчас укороти. Пойдем ко мне - там и укоротишь...

Долин выдернул руку.

" Что" Не пойдешь" - она засмеялась. - Лизку любишь" Долин молчал.

? Знаю: любишь!

Она встала, потянулась опять, зевнула.. Потом вдруг закрыла ладонями лицо.

? Если б ты знал, Долин, как мне всё надоело. Всё и все. Но и тебе, Долин, счастья не будет. Поверь моему цыганскому сердцу, - и пошла к себе.

? Ворона драная, - в сердцах подумал Долин, - еще накаркает...

Он уже не представлял своего счастья без счастья Лизы. Только потому и боялся...

8

Так же, как неисповедимы пути Господни, неисповедимо женское сердце. Казалось бы, чего такого сказал Долин"Усыновим, мол, вихрастого. А Лиза переменилась к нему, что и не узнать: как подсолнух за солнцем, за ним головой крутить стала, в глаза ему заглядывать, Коленькой звать, а однажды, когда он на работу ушел, посидела за столом с улыбкой таинственной и лукавой, подумала о чем-то своем, потом собралась и впервые за все те дни на улицу вышла, в баню...

? Ну-с, молодцы-храбрецы, давненько мы с вами не виделись, - Задоров обвел присутствующих веселым взглядом. - Ты как, Костенька, выздоровел"

? Здоров, Семен Лукич, - ответил Сазонов.

? Это хорошо... Надеюсь, больше никто Льва Толстого с товарищем Львом Троцким не перепутал"

? Не-ет, Семен Лукич, - ответили хором.

? Тогда начнем, пожалуй... Главное на сегодняшний момент - это правильно осветить политику партии по отношению к деревне. Особенно я попрошу зарубить это себе на носу тем товарищам, которые все больше об ограблении булочных да нэпманских кабаках пишут. Пора, товарищи, с этим кончать. Как сказал товарищ Сталин на активе Московской организации" - он приблизил к глазам брошюру: "На одной лишь трескотне о мировой политике, о Чембер-лене и Макдональде теперь далеко не уедешь. Руководить может только тот, кто понимает толк в хозяйстве, кто умеет дать мужику полезные советы по части хозяйственного развития, кто умеет придти на помощь мужику в деле хозяйственного строительства. Изучать хозяйство, сомкнуться с хозяйством, войти во все дела хозяйственного строительства - такова теперь задача коммунистов". Вот так товарищ Сталин провел линию нашей партии. А у нас что получается? В свое время к товарищу Ленину крестьяне за советом приходили, спрашивали: "У меня, мол, одна лошадь и две коровы, а у него одна корова и две лошади. Кто же, товарищ Ленин, из нас середняк?? Вот и мы с вами, как эти же крестьяне. Сами запутались и читателей путаться заставляем. Конечно, у нас по вопросу о деревне разногласия есть, и немалые. Например, товарищу Ларину вынь да положь обострение классовой борьбы в деревне. А ежели этого обострения нет, то давай, стало быть, его искусственно создадим. Мол, все равно кулака скоро экспроприировать будем. Но ему почти все наши товарищи отворот дали: и Сталин, и Бухарин, и Рыков, и Калинин. Вот о чем писать нужно, а не о Макдональде. Только грамотно писать, культурно, вежливо, всякие там вопли-сопли оставить. И главное - разъяснять людям разницу между кулаком и старательным хозяином, - Семен Лукич усмехнулся. - А то так и меня в кулаки запишут. За мной здесь, в Москве, тоже три лошади числятся. На балансе, так сказать.

? Смех в зале, Семен Лукич, - сказал Сан Саныч и захлопал в ладоши.

? Какие вопросы" - спросил Семен Лукич. Все загудели.

Долин сидел у самой двери и безотчетно нервничал. Ему казалось несносным, что он сидит сейчас здесь, а не там. где он действительно нужен - с Лизой. Необъяснимая тревога за нее то затихала в его душе, то вдруг вздымалась волной, захлестывающей его всего. Большие напольные часы уже два раза отбили по ласу, а конца совещанию еще не было видно. >

? Семен Лукич! Вы, вот, говорите, что теперь все о деревне надо, а к нам это... заметочка из Ленинграда пришла. О литературе... Может ее того... по боку?

" Что за заметочка?

? Да там среди писателей есть дряхлеющие стволы некогда больших деревьев, есть крепкие одиночные сосны, достигшие зрелости, а есть буйные всходы и побеги молодняка...

" Чего, чего"

? Ну, там Федор Сологуб литературно дряхлеет.

? Слушай...

? Зато.рожденная в грозе и в буре молодежь...

? Ты замолчишь или нет"

? Я молчу, Семен Лукич.

Задоров поймал сочувственный взгляд Шацкого.

? С кем приходиться работать! Шацкий усмехнулся.

? Печатай, ради бога, печатай... Культурную жизнь забывать не следует. Вот, например, скоро пьеса пойдет. Политическая. "Любовник первой революции" называется. Это о Керенском. Говорят, артист, ну... - Задоров щелкнул пальцами, - как его".,.

" Михаил Чехов, - подсказал кто-то.

? Во-во! Михаил Чехов его играть будет. Там всех вывели: и Милюкова, и Корнилова, и Краснова, всю шваль в общем. Я обязательно пойду. Посмотрю, чего они там... Честно говоря, давненько в театре не был.

? Семен Лукич! - это поднялся выздоровевший комендант партклуба Абрам Койфман, любивший присутствовать на совещаниях, в чем ему никогда не отказывали.

" Что, Абрам Давидович?

? Тут мне сказывали, что Еврейский объединенный комитет помощи в Нью-Йорке хочет реализовать путем займа миллион долларов. Это для оказания немедленной помощи евреям в Европе. А половина этой суммы предназначена для еврейской колонизации СССР. Они сами так объявили. Я думаю, это надо пропечатать, чтобы евреи-колонисты знали, что о них заботятся.

? Обязательно! - Семен Лукич прихлопнул свой желтый портфель. - К нам многие едут: журналисты, врачи, учителя. Едут, чтобы нам помочь. Бездельники через океан не поплывут. Мы им и сами помогаем, как можем, но у нас средств мало. Так что это, действительно, очень кстати. Товарищ Шацкий, возьмите на заметку!

? Будет сделано, Семен Лукич. Абрам Давидович, удовлетворенный, сел.

? Кстати, об учителях, Семен Лукич, - сказал Сан Саныч. - С мест много писем приходит о незаконных увольнениях учителей и даже об издевательствах над ними, главным образом, со стороны сельсоветов и наробразов. Мне кажется, надо развернуть кампанию в защиту учителей.

? Идеи-то у тебя хорошие. Сан Саныч, но только не тяни Ты ради Христа! Не ленись. Вот, в прошлый раз ты божился рубрику "Советы врача" ввести, а сам так на одной заметке и застрял.

? Ну и память у вас, Семен Лукич! - восхищенно сказал Сан Саныч...

Долин давно уже ничего не слушал. Он бы и ушел, нашел бы причину, но знал, что у Задорова есть опять к нему разговор. Когда они, наконец, уединились, Семен Лукич протянул ему папиросы и устало сказал:

? Кури. Разговор может долгим получиться.

Только сейчас Долин заметил, чего стоили этому железному человеку его улыбки и шуточки. Лицо Задорова осунулось, глубокие морщины на лбу стали еще резче и на виске задвигался, запульсировал тоненький голубой червячок.

? Николай, Лиза-то, оказывается, в бегах!

? В каких еще бегах"

? В обыкновенных - от правосудия скрывается...

" Что"

Задоров даже отшатнулся от Долина со страхом.

? Ты чего" Ты не горячись! Ты чего вскочил" Николай сел, дрожащей рукой распахнул ворот рубашки.

? Выслушай сначала. У меня в соответствующем месте свои люди есть. Сообщили. То, что она у тебя, им уже известно. Я, правда, попросил ее пока не брать - мне время нужно кое-что обдумать. Может, выручу дуру... Они пообещали. Знают, что никуда она от них не денется...

? Да что вы говорите такое! - шепотом выдавил из себя Долин. - Вы что, ненормальный"

Задоров опять отшатнулся, вздохнул глубоко.

? Не перебивай. Она сюда из Ельца сбежала. Там где-то церковь закрыли, а поп-контра начал на паперти проповедовать, все кары небесные на власть нашу насылать. Ну... Чекисты попа за шкирку, потащили куда надо, чтобы народ не баламутил. Тот орет, упирается - ему и врезали по святым местам. Да... А попу девятый десяток шел, так он на паперти и концы отдал. Что тут началось! И больше всех, как мне точно сказали, Лизка-дура орала. Бандиты, - орала, - хуже бандитов, мразь, - орала. А потом такое по политике брякнула... Короче, волнения были, и Лизку той же ночью взяли, во время припадка. Как сбежала она - и сами толком не поняли. От Соловков сбежала, Николай.

Долин встал и быстро пошел к выходу.

? Ты куда? Он не отвечал.

? Ничего ей не говори! Слышишь".,.

Долин спешил к одному милицейскому начальнику, с которым познакомился, когда писал репортаж о нашумевшем уголовном деле. Начальник остался очень доволен долин-ской публикацией, познакомился с ним и, как сам утверждал, полюбил. Принял он Николая без проволочек, а выслушав, сказал:

? Дело ясное, что дело темное. Но ты не волнуйся. Правосудие восторжествует. Я сейчас на денек-другой в Загорск смотаюсь, там, строго между нами, один бандит окопался, а вернусь - займусь твоей знакомой. Ты мне веришь" - и протянул Николаю руку...

Вернулся Долин домой поздно. Усталый, но успокоенный. Лиза сидела на его кровати и пыталась привести в порядок

Рисунок АРТЕМИЯ ИГНАТЬЕВА

Ж ?

AW-*

непокорные после бани волосы.

? Коленька, я так ждала тебя!

Она подогрела ему ужин и, пока он ел, все смотрела на него откровенно, любовалась. Потом скрылась за занавеской,.пошуршала там, как мышь, и затихла. Счастливый Долин потушил лампу, разделся и тут же заснул. А вот почему проснулся скоро, и сам не знал. Сначала лежал с закрытыми глазами, ощущая какое-то нетерпение, потом открыл их. Перед ним в белесоватой от луны комнате стояла Лиза, белая, как снег.

? Лиза... - еще полусонно сказал Долин. Она наклонилась к его лицу.

? Я замерзла, Коленька.

Она откинула осторожно одеяло, легла, прижалась к нему, провела ладонью по его лицу.

? Коленька, ты полежи тихо, совсем немного, вот так... - Она помолчала и с печалью добавила:

? Ты знаешь, я еще не совсем здорова. У меня этот... - она нахмурилась, вспоминая, - реакционный депрессивный синдром. Мне один старичок-врач сказал. Но я выздоровлю.

? Конечно, - он прижал ее к себе, подумал. - За что же ей одной столько горя?

Про разговор с Задоровым и с милицейским начальником он ей ничего не сказал. Боялся за нее. Она об этом своем деле тоже не вспомнила, уснула на его плече, и, может, впервые за много дней дыхание ее было тихим и спокойным...

9

К концу месяца чуть-чуть потеплело. С неба посыпался мелкий колючий снег, покрыл мостовые толстым сверкающим на солнце слоем. Ветерок наметал сугробы в самых неподходящих местах, и уже ранехонько вышли дворники, заскребли большими лопатами под московскими окнами. Полдня провозился Долин в редакции, потом, что редко бывало, освободился рано, еще только смеркаться стало, и домой пошел. Снег все падал и падал. Засыпал трамвайные пути, на их расчистку мобилизовали даже служащих. Единственный общественный транспорт в городе еле двигался, так что Долин пешком шел. Почти у самого своего дома он увидел толпу народа и грузовичок. В кузов грузовичка четверо человек втаскивали носилки. Долин и внимания не обратил на это - дело было обычное, заметил только, что тело человека на носилках было укрыто черной материей. Он вошел в подъезд, поднялся по лестнице. На площадке перед открытой дверью его квартиры стояли люди. Сердце Долина дрогнуло, потом замерло на мгновение, будто пропало совсем, и вдруг забилось бешено и страшно. Кто-то загородил ему дорогу - он оттолкнул. Оттолкнул сильно и зло. Вошел, озираясь. Первое, что он почувствовал - холод, подумал: почему здесь так холодно" И увидел сломанную дверь своей комнаты, а за ней открытое настежь окно.

? Лиза... где?

Глаза его остановились на оцепеневшем Афанасии Павловиче. Тот как-то странно ойкнул, согнулся пополам и тоненько протяжно завыл.

? У-у-у... - подхватил его вой Долин, рванулся назад, выбежал на улицу и увидел далеко впереди сворачивающий в переулок грузовик.

? Я, грю, она беглая была, - услышал он молоденький басистый голос, - ну, нас с Петькой и послали. Чего зачем? Взять, грю, послали.

Милиционер, высокий, тонкий, с розовыми щеками и редким пушком под носом, растолковывал толпе происшествие.

? Ну, зашли мы... Вы, спрашиваю, Лизавета Томилина? Я - отвечает. Тогда собирайтесь, грю. Зачем" - спрашивает. Затем, грю, что больно прыткая вы. Чего" - грит. Из тюрьмы, грю, меньше бегать надо, вот чего. А га, грит, теперь поняла. А глазищи-то у нее забегали, забегали, страшные стали и пена на губы - брызг. Ей бо, пена! Только, грит, обождите немного, мне белье сменить надо. Ну, думаю, куда она денется. Переодевайтесь, грю, коли надо. Она дверь прикрыла - мы с Петькой ждем. Ну, ждем мы... Вдруг слышу: хрясь, хрясь! И, вроде, холодом пахнуло. Я за дверь - заперта. Шалишь! - кричу. И сапогом по ней, сапогом. Она и того... Вижу, пустая комната, и окно открыто, и рама качается. Ну, я в окно... Глянул, а она там... внизу...

? У-у-у... - опять завыл Долин, ринулся, сминая толпу, ударил, обезумев, в розовое изумленное лицо, почувствовав, как что-то податливо хлюпнуло под его кулаком, и сам же в снег повалился. И не помнил потом, как вязали ему руки, как вели куда-то в пустоту, в мрак...

10

Пролетел тот январь и сгинул. В самый его последний день вывесили на Плющихе на слепой стене дома огромный в три этажа рекламный плакат: "Страхование лиц, оказавших услуги революции". Неизвестно теперь, воспользовались ли заслуженные люди этим новшеством или нет. Да и что теперь известно" Как бы то ни было, передал январь свою эстафету февралю, и история понеслась дальше...

Спустя месяц или немногим более, в преддверии праздника Дня свержения самодержавия, Долин сидел в своей комнате и писал письмо Остроухову. За время ареста Долина и нахождения его под следствием ничего здесь не изменилось, разве .что не стало занавески перед чуланчиком, перед "санатори-ей". Как потом понял Долин, ей-то и накрыли Лизу, когда увозили ее от него навсегда.

".,..Теперь, Серега, дело закрыли на основании моей невменяемости в тот момент. Вряд ли бы все кончилось для меня удачно, если бы не Яша Лунц и его влиятельный родственник. Помогли. Впрочем, еще недавно я жалел только об одном, о том, что меня не пристрелили. Теперь это прошло. Милиционер, которому я сломал нос, вышел из больницы почти такой же, как был, и обиды на меня не держит. Говорит, что прошел первое боевое крещение. У Задорова были неприятности, но он уже выкрутился. Что же касается Шубиных, то их дела плохи, вернее, дела их племянника. В благие его намерения в ГПУ не верят...

С работы, Серега, я ушел. Может быть, временно, еще сам не знаю. Еду селькором на родину, на Орловщину. Так что будем мы с тобой еще ближе друг к другу. Надо ведь, наконец, и свидеться...

Лиза... Оказывается, она заранее написала мне письмо и прятала его в тумбочке. Начинается оно словами "если со мной что-нибудь случится..." И, если я еще жив душой, Серега, то только благодаря ему. Она попросила меня в письме найти того черненького пацана, которого мы решили усыновить, и позаботиться о нем. Буду искать. Если не найду, то все равно усыновлю такого же. Она сказала мне однажды, что если каждый из нас усыновит хоть одного ребенка, то на нашей земле не останется сирот. И это, в конечном счете, самое главное, ради чего стоит жить..."

В первых теплых апрельских сумерках Долин шел по Плющихе и вел за руку маленького мальчика в новеньком сером пальтишке.

? Доброго здоровьичка! - услышал он вдруг. - С сынком гуляете?

Перед ним стоял дед-частушечник, на удивление трезвый и оттого даже благообразный.

? И вам того же, - ответил Долин. - Да... с сыном.

? Это хорошо! - дед глубоко вздохнул во всю свою старческую грудь. - Зимой-то ведь люто было...

? Да, люто...

Они попрощались. Долин еще долго оглядывался на старика, пока тот не свернул в проулок, потом как будто о чем-то вспомнил и взглянул на небо. Звезды уже зажглись.

? Смотри, сынок... Во-он большой ковш на небе. Отсчитай-ка пять краев ковша: раз-два-три-четыре-пять. Видишь звездочку? Это Прикол-звезда, сынок. Все остальные звезды вокруг нее крутятся, она одна твердо стоит. И если пойдут к ней люди, то все обязательно в одном месте встретятся!

? Так это ж Полярная - там север ледовитый, - сын оказался не так прост. - Замерзнут же?

Долин покачал головой.

? Это у нас здесь север ледовитый, а там, - он показал на небо, - нет никакого севера. И надо чаще смотреть на небо и никогда, слышишь, никогда, как бы ни было холодно, не отказываться от своей мечты! - он взял мальчика на руки. - Ну, что, понял, практичное дитя разрухи"

? Понял!

? Так пойдем к ней"

? Как пойдем? По небу? Долин улыбнулся.

? Ну уж, по небу! Так пойдем - по земле...

РАССКАЗ-БЫЛЬ

СЕРГЕЙ ВОРОНИН

В СТАРОМ ВАГОНЕ

1

В Тихорецкой я пересел на местный поезд Сальск - Краснодар. Это был такой же поезд, который запомнился мне с детства, - с фонарями, тускло светящим свечным огарком, со сплошными верхними нарами, на которых вповалку лежат мужики и бабы, со скрипом качающихся стен, с духотой, перебранкой, множеством узлов, мешков. Вот на такой поезд я и попал. Пришел он в Тихорецкую вечером. Толпа хлынула к вагонам, каждый порывался вперед, чтобы захватить свободное место. В полумраке не так-то легко разобрать, где оно, это свободное место, но нашлось и для меня, и вот я сижу на краю нижней лавки, ем из кулька виноград, а поезд, скрипя и покачиваясь, постукивая на стыках, уже идет к Краснодару.

Постепенно глаза привыкают, и я вижу стоящего рядом со мной человека. Он невысок, наголо острижен, но с бородой, хотя и без усов. На нем пиджак, брюки наплывом приспущены на голенища сапог," одно время шпана носила так фасонисто свои штаны," ему лет шестьдесят. В руках у него фуражка, у ног самодельный фанерный чемодан.

Я потеснился и выгадал ему закраек скамьи. Он как-то быстро и охотно присел, улыбнулся и затих.

Хотя Тихорецкая и стоит на главном пути к югу, и народ, живущий там, избалован постоянным денежным пассажиром, едущим из центра на отдых, но в том году уродилось винограда столько, что купить килограммов пять ничего не стоило. У меня и было в кульке пять килограммов, и я угостил своего соседа. Он не стал отказываться, быстро взял гроздь, положил ее в ладонь левой руки и начал по ягодке отщипывать и класть в рот, время от времени посверкивая плотными, удивительно сохранившимися для его возраста, белыми зубами.

В дороге люди могут разговориться незаметно: кто-то что-то спросил, другой ответил, и завяжется беседа. С чего-то начался и у нас разговор, и вскоре мой сосед, невесело и не к месту посмеиваясь, уже рассказывал о себе. Двадцать пять лет отбухал он в лагерях, в заключении.

? За коллективизацию посадили. Конечно, тогда я был несознательный, если б теперь коснулось, так сразу бы вступил..." сказал он и коротко, не к месту, хохотнул.

В 1928 году жил он в Саратове, портняжил. Была у него семья: жена, два сына и две дочери. Тогда ему было сорок лет. И хотя он работал усердно, все же прокормить такую семью было нелегко, да и портняжка-то он был не такой уж мастеровитый. И все чаще стал подумывать: а не уехать ли в деревню, на родину? А тут как раз и подвезло: получили от жениной крестной письмо; писала она, что больна, звала к себе в деревню, обещала отдать дом, корову, огород, если они будут за ней присматривать," больная она, а умру, так и похороните. И поехали. Чего желать лучшего - он будет портняжить, жена по хозяйству, полегче жить станет.

И верно, легче стало. Прожили с год, к тому времени крестная умерла - все кашляла," похоронили честь честью, и стали жить внове. Вот тут-то как раз и подоспела коллективизация, стали всех втягивать в колхоз. А он не пошел.

ВОРОНИН Сергей Алексеевич родился в 1913 году в городе Любиме Ярославской области. В ранние годы вместе с отцом - уполномоченным Петрокоммуны по Кустаиайской области - много ездил по Сибири. Учился в ленинградском Горном институте, а затем были годы изыскательных работ на маршруте нынешнего БАМа, но не по своей воле. Первый рассказ Сергея Воронина был опубликован в 1943 году в пермском альманахе "Прикамье", а через пять лет вышла первая книга "Встречи". Полная его библиогра-

фия сегодня насчитывает более восьмидесяти книг, включая трехтомное собрание сочинений, вышедшее в 1983 году.

Наибольшую известность Сергей Воронин получил как мастер короткого рассказа. Воронинский рассказ - это уже стилевое понятие, существующее в современной советской прозе. Из рассказов в основном состоит и книга "Родительский дом", за которую в 1976 году писатель был удостоен Государственной премии РСФСР имени А. М. Горького.

Чего ему делать там, портному-то" Но с этим не посчитались, подвели под раскулачивание, корову отняли, лошадь тоже, дом, самого засудили на три года, а семью на выселку.

До Хабаровска ехали вместе, в одном вагоне, под охраной, с такими же бедолагами, как и он. В Хабаровске семью оставили, а его с другими повезли дальше на Тахтамыгду. С тех пор никаких вестей о семье он не получал. Поработалось в лагере всяко - и лес валил, и шурфы копал, бараки строил. Три года так-то. Ждет, вызвать должны. Не зовут. Тогда напомнил начальнику. "Когда надо, выпустим"," сказал тот. С тех пор перестал считать дни, но все же надеялся: а может вызовут. Но тут как раз подоспел Беломорканал.

Старик, посмеиваясь, покрутил головой.

" Много полегло нашего брата на том канале. Не зазря его "белым мором" назвали. По пояс работали в воде, копали его, а на берегу, чтоб веселее нам было, духовой оркестр марши играл, и старинные и наши. С темна до темна. Кои в воде и доходили. Так вот поишачил до зимы, но тут ноги отказали. Повезло мне, посадили рванье чинить. Пригодилось мое портняжье рукомесло.

Потом он был на Вторых путях Бамлага, строил железную дорогу от Тайшета до города Свободного. Но свободы и там не получил: многих освобождали, а про него словно забыли. После Бама на Сахалин кинули, потом на Север - там годов шесть пробыл. В лесу работал. Война уже шла вовсю. С Севера на Колыму поперли.

? Там и застрял. Совсем уж доходить стал, спасибо, в инвалидную команду определили. Ноги отказывают, а руки ничего, иголку еще чувствуют. Опять пригодилось мое рукомесло: шью френчи, бриджи начальству, глядишь, кто и шматок сала подбросит. В тепле сижу, сытый, из лоскутков кепку, который готовится на "волю", соображу, опять же доход. Костюм себе справил...

Он окинул взглядом свой пиджак, брюки, и мы все посмотрели на его брюки и пиджак. Ничего особенного никто в его костюме не усмотрел, обыкновенный дешевый хлопчатобумажный костюм. Но, видно, для него он не был обыкновенным, скорее необыкновенным, потому что старик так улыбнулся, как может улыбаться только человек, у которого что-то есть такое, чего не может быть у других.

? В аккурат к этому времени, как справил костюм, будто сердце чувствовало, вызвали меня на пересылку. Не хотелось ехать. ЗачеМ, думаю, прижился я тут, и ногам стало полегче - обутка сухая, у печки сижу. Ну, а что будешь делать, надо так надо, поехал. И тут нате, в Москву, говорят, вызывают. И дают мне новый картуз...

? Это зачем же" - спросил кто-то из темного угла.

? А не знаю, может, чтобы поприглядистей был. Да не одного такого-то, как я, направляют, а еще шестнадцать человек и всем тоже картузы новые дали.

" Чудно.

? Еще как чудно-то. Разговорились, оказалось, эти шестнадцать тоже по двадцать пять лет отбухали, и все за коллективизацию... .Конечно, тогда я несознательный был, если б теперь,-так сразу бы вступил," старик как бы осуждающе посмеялся над собой, помолчал.

? Приехали в Москву, поместили нас всех в гостинице. Киевская называется. На двух каждых по комнате. Хорошие комнаты, чистые. Сказали, что есть мы можем все, что пожелаем, в ресторане кормили, можем и выпить, только чтоб не чрезмерно. Ну, я-то всегда был непьющим, так что мне это ни к чему, а другие и водочки, и красненького попробовали. И еще дозволяли ходить бесплатно в театры или в кино, и в музеи. Ну, до театров я не любитель, а в музеи ходил. Интересно... Прожили мы так две недели. И вот говорят нам, чтоб побрились мы, привели себя как подобает. К Ворошилову пойдем на прием.

? К самому Ворошилову" - спросила пожилая тетка, сидевшая со мной рядом.

? К самому," ответил старик и блеснул плотными, особенно белыми в полумраке зубами." Повезли нас на автобусе по городу. Приехали. А уж он нас ждет. Начал принимать, дошел и до меня черед. Вошел к нему, сажает он меня в кресло и сам садится и говорит чего-то, а до меня не доходит, чего он мне говорит, я полагал его совсем другим, а он старенький, ну совсем старичок. И когда ж, думаю, он успел так сноситься? .

? Да," говорит он мне," произошло с вами большое недоразумение, давно вас надо было освободить, но теперь уже этого не поправишь. Пригласили же мы вас в Москву, чтобы семью вашу разыскать и об этом вам сообщить. Но и тут," говорит," не можем вас порадовать. Младшая дочь ваша и жена умерли вскоре, как приехали в Хабаровск.

? И жена" - спросил я. Мне как-то не поверилось, что моя Настасья могла умереть, не дождавшись меня.

? Да," говорит Ворошилов," и жена. Этому прошло уже больше двадцати лет. Сыновья ваши погибли на войне, защищая родину. Старшая дочь ваша попала в плен, погибла в немецком лагере.

? Здорово, язви тебя! - выругался кто-то в темном углу." Никого и не осталось"

? Никого... Он говорит мне, а я не могу уложить в голове, что он про моих ребят толкует, малые они у меня в глазах-то стоят, самому старшему пятнадцать было, как меня от них отлучили, потому я хоть и слушаю его, а к сердцу не принимаю, будто он о ком другом говорит." Тут опять старик покрутил головой и засмеялся." Только уж потом, в гостинице, дошло до меня, что один я уцелел изо всей нашей семьи. Тут мне тяжело стало, даже не знаю, как спокойствие сохранил, все думаю о них, думаю, а их-то давно уж и нет. Даже задыхаться стал, воздуху не хватало мне. Но это потом, а в ту минуту до меня как-то не доходило, и больше интересовало то, что со мной Ворошилов говорит.

? Как же вы думаете дальше жить, где" - спрашивает он меня.

? А в деревне, где же," говорю." Может там дом сохранился. Если надо, в колхозе буду работать. Тогда-то не понимал, конечно...

? Нет," говорит он мне,? я вам там жить не советую. Вспоминать будете про все, тяжело вам будет. Поезжайте вы," говорит, - на Кубань. Богатейший там край, люди будут новые, дела новые.

? Как скажете," говорю ему," только вот денег на дорогу нет." А про себя подумал: "В свою-то деревню все бы лучше. Может кто и помнит меня, опять же места родные". Но ничего не сказал.

? Деньги," говорит," дадим. А там на месте вам и работу определят и жилье. Поезжайте.

И вот еду.

? А как же ты зубы сохранил" - неожиданно раздалось из темного угла.

? А чего их хранить, они костные у меня. Дед умирал, у него все были целы до единого, а ему за сто перевалило," охотно ответил старик и засмеялся как-то стеснительно и несмешно.

" Что ж, так один и будешь жить или Женишься" - спросил опять тот же из темного угла," зачем, наверно, и сам не знал, просто так спросил, из любопытства.

? А чего ж, женюсь," ответил старик, если попадет самостоятельная.

? Да куда тебе, ты уже старый," грубовато сказала пожилая тетка, сидевшая со мной рядом." Тебе на бахчи сторожем, вот и вся твоя жизнь теперь.

? Это почему же" - вдруг встрепенулся старик." Как же это вся моя жизнь" - и удивленно и несогласно спросил он, и на этот раз уже не засмеялся своим неумелым, несмешным смехом. И тут я вдруг понял, скорее не разумом, а сердцем, что этот человек все эти долгие двадцать пять лет, что просидел в лагерях, не жил, а находился в ожидании жизни. На том, сороковом году, когда его арестовали, для него все и остановилось, и вот теперь, получив свободу, он, словно и не было тех двадцати пяти лет, продолжает ТОТ счет, не сознавая того, что теперь ему уже шестьдесят пять, что он старик, что жизнь прожита.

Видно, это почувствовали и другие, потому что в вагоне наступила тишина. И долго никто ни о чем не мог говорить.

А поезд шел, скрипели, качались старые вагоны. За окнами было уже совсем темно, как это бывает обычно по вечерам на юге, и, наверно, поэтому свечные огарки в фонарях стали светить ярче, освещая даже самые темные углы.

Было это в 1955 году.

/962 г.

ПО ПРАВУ ПАМЯТИ

ОЛЕГ МИХАЙЛОВ

ЗНАКОМЦЫ ДАВНИЕ...

МИХАЙЛОВ Олег Николаевич родился в 1932 году в Москве. Учился в Суворовском военном училище и специальной школе Военно-Воздушных сил. Закончил филологический факультет Московского университета и защитил кандидатскую диссертацию по творчеству И. А. Бунина. Член Союза писателей. Печатается с 1954 года. Автор многих

книг как литературно-критического характера ("Верность. Родина и литература", "Страницы советской прозы", "Страницы русского реализма", "Мироздание по Леониду Леонову" и др.), так и историко-романтиче-ского ("Суворов", "Кутузов", "Державин", "Генерал Ермолов"). Особенное внимание уделяет русской литературе XX века (книги

о И. А. Бунине, А. И. Куприне, статьи о И. С. Шмелеве, Б. К. Зайцеве, А. Т. Аверченко, Н. А. Тэффи, В. В. Набокове, Д. С. Мережковском, Е. И. Замятине, Ф. К. Сологубе и др.). Как ?чистый" прозаик выразил себя в романе "Час разлуки" и ряде рассказов. Живет в Москве.

Какое счастье, какое удовольствие писать и говорить об этих двух творцах русской литературы, которые стремительно возвращаются к нам из далекого зарубежного изгнания...

Да, имена Ивана Шмелева и Бориса Зайцева вновь наполняются для нас светом, духом, художественной плотью...

Но все же, кто они, какова их судьба?! Не боясь повториться, хочу о том и о другом поведать читателям "Слова", о их писаниях и нелегких скитаниях на чужбине, прежде, чем вы насладитесь истинно русским речением, которым оба писателя владели в совершенстве. Это были близкие, родственные души.

Представьте себе карту старой Москвы.

Особое своеобразие городу придает Москва-река. Она подходит с запада и в самой Москве делает два извива, переменяя в трех местах нагорную сторону на низины. С поворотом течения от Воробьевых (теперь Ленинских) гор к северу высокий берег правой стороны, понижаясь у Крымского брода (ныне Крымского моста), постепенно переход дит на левую сторону, открывая на правой, напротив Кремля, широкую луговую низину Замоскворечья.

Здесь, в Кадашевской слободе (когда-то населенной кадашами, т. е. бочарами), 21 сентября (3 октября) 1873 года родился Шмелев.

Москвич, выходец из торгово-про-мысловой среды, он великолепно знал этот город и любил его - нежно, преданно, страстно. Именно самые ранние детские впечатления навсегда заронили в его душу и мартовскую капель, и вербную неделю, и "стояние" в церкви, и путешествие старой Москвой: "Дорога течет, едем как по густой ботвинье. Яркое солнце, журчат канавки, кладут переходы-доски. Дворники в пиджаках, тукают о лед ломами. Скидывают с крыш снег. Ползут сияющие возки со льдом. Тихая Якиманка снежком белеет... Весь Кремль золотисто-розовый, над снежной Москвой-рекой. Что во мне так бьется, наплывает в глаза туманом? Это - мое, я знаю. И стены, и башни, и соборы... Я слышу всякие имена, всякие города России. Кружится подо мной народ, кружится голова от гула. А внизу тихая белая река, крохотные лошадки, сани, ледок зеленый, черные мужики, как куколки. А за рекой, над темными садами, - солнечный туманец тонкий, в нем колокольни-тени, с крестами в искрах - милое мое Замоскворечье? ("Лето Господне?).

Москва жила для Шмелева живой и первородной жизнью, которая и посейчас напоминает о себе в названиях улиц и улочек, площадей и площадок, проездов, набережных, тупиков, сокрывших

под асфальтом большие и малые поля, полянки, всполья, пески, грязи и глинища, мхи, дебри или дерби, кулижки, то есть болотные места и сами болота, кочки, лужники, вражки-овраги, ендовы-рвы, могилицы, а также боры и великое множество садов и прудов. И ближе всего Шмелеву оставалась Москва в том треугольнике, который образуется изгибом Москвы-реки с водоотводным каналом и с юго-востока ограничен Крымским валом и Валовой улицей: Замоскворечье, где проживало купечество, мещанство и множество фабричного и заводского народа. Самые поэтичные книги - "Родное? (1931), "Богомолье? (1931 - 1948) и "Лето Господне? (1933"1948) - о Москве, о Замоскворечье.

Много лет знавший Шмелева писатель Борис Зайцев сообщал автору этих строк (в письме от 7 июля 1959 года):

"Писатель сильного темперамента, страстный, бурный, очень одаренный и подземно, навсегда связанный с Россией, в частности, с Москвой, а в Москве особенно - с Замоскворечьем. Он замоскворецким человеком остался и в Париже, ни с какого конца Запада принять не мог. Думаю, как и у Бунина, у меня, наиболее зрелые его произведения написаны здесь. Лично я считаю лучшими его книгами "Лето Господне" и "Богомолье" - в них наиболее полно выразилась его стихия".,

Отъезд Шмелева в 1922 году в эмиграцию не был, однако, следствием только идеологических разногласий с новой властью. О том, что он уезжать не собирался, свидетельствует уже тот факт, что в 1920 году Шмелев покупает в Алуште дом с клочком земли. Одно трагическое обстоятельство все перевернуло. "

Сказать, что он любил своего единственного сына Сергея - значит сказать очень мало. Прямо-таки с материнской нежностью относился он к нему, а когда сын-офицер оказался на германской, в легкомортирном артиллерийском дивизионе, - он считал дни, писал нежные, истинно материнские письма. "Ну, дорогой мой, кровный мой, мальчик мой. Крепко и сладко целую твои глаза и всего тебя..."; "Проводили тебя (после короткой побывки - О. М.) - снова из меня душу вынули". Когда многопудовые германские ?чемоданы" обрушивались на русские окопы, тревожился, сделал ли его "р,астрепка", "ласточка" прививку и кутает ли он шею шарфом. Он стремился привить сыну свою любовь к народу:

"Думаю, что много хорошего и даже чудесного сумеешь увидеть в русском человеке и полюбить его, видавшего так мало счастливой доли. Закрой глаза на его отрицательное (в ком его нет"), сумей извинить его, зная историю и теснины жизни. Сумей оценить положительное? 1.

В 1920 году офицер добровольческой армии Сергей Шмелев, не пожелавший уехать с врангелевцами на чужбину, был взят в Феодосии из лазарета и без

' Письмо от .29 января 1917 года. - Отдел рукописей ГБЛ.

суда расстрелян. И не один он. Как рассказывал 10 мая 1921 года Буниным И. Эренбург, "офицеры остались после Врангеля в Крыму главным образом потому, что сочувствовали большевикам, и Бела Кун расстрелял их только по недоразумению. Среди них погиб и сын Шмелева..."2.

Страдания отца описанию не поддаются. В ответ на присланное Буниным приглашение выехать за границу, "на работу литературную", тот отвечает письмом, "которое (по свидетельству В. Н. Муромцевой-Буниной) трудно читать без слез"3. В 1922 году Шмелев выезжает сперва в Берлин, а потом в Париж.

Поддавшись безмерному горю утраты, он переносит чувства осиротевшего отца на свои общественные взгляды и создает тенденциозные рассказы-памфлеты и памфлеты-повести - "Каменный век? (1924), "На пеньках" (1925), "Про одну старуху? (1925). Непримиримость свою сохранил и в годы второй мировой войны, унизившись до участия в пронацист-ских газетах.

Однако творчество Шмелева в последние три десятилетия не может быть сведено к его узкополитическим взглядам.

Из Франции, чужой и "р,оскошной" страны, с необыкновенной остротой и отчетливостью видится Шмелеву старая Россия. Из потаенных закромов памяти пришли впечатления детства, составившие книги "Родное", "Богомолье", "Лето Господне", совершенно удивительные по поэтичности, изобразительности языка. Вослед Островскому и Лескову описывает Шмелев уже канувшую в прошлое патриархальную жизнь, славит русского человека, с его душевной широтой, ядреным говорком, грубоватым простонародным узором расцвечивая "преданья старины глубокой" ("Небывалый обед?), обнаруживая "почвенный" гуманизм, по-новому освещая давнюю свою тему "маленького человека? ("Наполеон", "Обед для "р,азных").

Если говорить о ?чистой" изобразительности, то она только растет у него от книги к книге, являя нам примеры яркой метафоричности ("звезды усатые, огромные, лежат на елках"; "промерзшие углы мерцали серебряным глазетом?). Но прежде всего изобразительность эта служит воспеванию национальной архаики ("Тугое серебро, как бархат звонкий. И все запело, тысяча церквей"; "Не Пасха - перезвону нет; а стелет звоном, кроет серебром, - как пенье без конца-начала, гул и гуд?). Надо сказать, что православие это не просто церковноуставное, а простонародное, сросшееся с другими, чисто языческими чертами. Праздники, обряды, тысячи бытовых мелочей отошедшей жизни возвращает нам в "Лете Господнем? Шмелев, поднимаясь как художник до высот словесного хорала, славящего Замоскворечье, Москву, Русь...

Сам Шмелев мечтал вернуться в Россию, хотя бы посмертно. Племянница его, собирательница русского фольклора Ю. А. Кутырина, писала автору этих строк 9 сентября 1959 года из Парижа: "Важный для меня вопрос, как помочь мне - душеприказчице (по воле завещания Ивана Сергеевича, моего незабвенного дяди Вани) выполнить его волю: перевезти его прах и его жены в Москву, для упокоения рядом с могилой отца его в Донском монастыре..."

Последние годы своей жизни Шмелев проводит в одиночестве, потеряв жену, испытывая тяжелые физические страдания. 24 июня 1950 года, уже тяжело больной, он отправляется в обитель Покрова Божьей Матери, основанную в Бюси-ан-От, в 140 километрах от Парижа. В тот же день сердечный припадок обрывает его жизнь.

Сейчас в Россию, на Родину возвращаются шмелевские книги. И среди них - яркая и заповедная: "Лето Господне", недавно вышедшая в издательстве "Советская Россия". Отрывок из нее - "Яблочный спас", несомненно, воскресит в вашей памяти пережитые счастливые дни.

Борис Зайцев был во всех отношениях "последним" в русском зарубежье. Он умер в 1972 году в Париже, не дожив двух недель до того, как ему должен был исполниться девяносто один год; долгое время состоял председателем парижского союза русских писателей и журналистов; пережил едва ли не всю "старую" эмиграцию.

В богатой русской литературе нашего века Зайцев оставил свой, заметный след, создал художественную прозу, преимущественно лирическую, без желчи, живую и теплую.

Детские годы писателя связаны с калужской землей. Он родился в 1881 году в Орле в дворянской семье и годовалым ребенком был перевезен в село Усты Жиздринского уезда Калужской губернии. Затем - гимназия и реальное училище в Калуге, тихом губернском городе на высоком, живописном берегу любимой Оки. "Прорезает Ока чуть не всю среднюю Россию - на ней расположен Орел Тургенева, Лескова, Бунина, Леонида Андреева", - говорил в последнем в своей жизни интервью слависту, ныне профессору Сорбонны Ренэ Герра Б. Зайцев, упоминая и любимых своих земляков и писателей. "Тосканией нашей российской" именовал он тульско-орловско-калужский край.

Еще в гимназии, в 1897 году, Зайцев прочел сборник рассказов Чехова ?Хмурые люди". Как вспоминал он, "этот писатель покорил. Тургенев - великое прошлое, этот живой, свой, такой близкий по духу". Именно Чехову в Ялту с замиранием сердца послал юный студент одну из первых своих рукописей. Сохранилась чеховская телеграмма Зайцеву о его повести "Неинтересная история": ?Холодно, сухо, длинно, не молодо, хотя талантливо". Зная суровость, даже "свирепость-беспощадность" нелицеприятных чеховских оценок, эту воспринимаешь как добрый аванс молодому литератору.

Комментарии:

Добавить комментарий