Журнал "Слово" № 8 | 1989 год | Часть I

ТРАДИЦИИ. ДУХОВНОСТЬ. ВОЗРОЖДЕНИЕ.

БОРИС

ВЫШЕСЛАВЦЕВ

С

Судьба дала мне редкое счастье прожить много лет вместе с художником Константином Алексеевичем Коровиным. Это был один из замечательных русских людей. Память о нем, ввиду его исключительной талантливости и значения для русского искусства, должна быть сохранена. То, что я пишу, это не монография о Коровине и не просто мои воспоминания, это рассказы Коровина о том, что он сам считал наиболее интересным в своей жизни, и о тех людях, которых он считал достойными внимания. В долгие осенние и зимние вечера в русской деревне я записал, по возможности, в собственных выражениях К. А. Коровина, то, что он мне рассказал.

Париж, Италия, Испания

22-х лет, заработав за зиму своими декорациями 300 рублей, Коровин едет в Париж. Париж - это великий перелом в каждой русской душе, одаренной чувством прекрасного: это любовь наших прадедов, воплощенная в садах и дворцах, в статуях и парках, нарядах и манерах; это всегдашняя мечта художников и поэтов. Сколько раз я расспрашивал Коровина о его въезде в Париж, об улице, об отеле, о первой ночи и о пробуждении. И всегда он рассказывал с новыми подробностями и с новым волнением.

"Я остановился в Hotel de la Neva, rue Montigny, против театра "Паризьен", в окно ночи были видны трубы большого города, жалюзи окон, вся эта темная таинственная громада... спать я не мог... Я писал письма брату, товарищам, двоюродным сестрам. Огни кафе, рекламы, движение, поток нарядов, вежливость, аристократизм тихой Place Vendome, вся история, изваянная в камне - все это я как будто видел когда-то. Лет восемнадцати я написал Париж (акварель) со слов Поленова, он еще сказал тогда: "Это очень похоже, ты как будто там был". И действительно Париж был такой.

Наутро я поехал в Салон и был поражен невиданными красками, разнообразием художников, праздником для глаз. Светлые краски воздуха, непосредственная, правдивая гамма простоты и изящества, отсутствие условности и олео-графичности, свобода от тенденциозности, все это - восторг, жизнь, веселье, бодрость. Потрясенный, я тихонько сказал себе: так вот что! здесь пишут, как я! Значит я был прав, когда не шел по пути, который мне указывали, и избрал свой... Я написал Париж из окна, кусок Парижа, и он был не похож на них, на французов. Мне хотелось его показать кому-нибудь из художников, но я не мог ни с кем познакомиться. Сам я, однако, думал, что мог бы участвовать на выставке, в Салоне".,

Первая поездка Коровина была непродолжительна. Но это было настоящее художественное образование; он видел Лувр, и, главное, он нашел веру в себя, убедился, что его живопись имеет право на существование, что французский импрессионизм ставит себе те же задачи, хотя и решает их иначе.

По приезде домой Коровин увидел другую Москву и другую Россию. Вот как он изображает Москву после своего возвращения:

?Фонари показались мне кривыми, дома, покрытые салом, странная мостовая, маленькие окна, маленькая и грязная Москва. И еще какая-то невозможность работать и безделье. Время идет в разговорах, художники обсуждают, что такое искусство и в чем моя вера? Никто ни в чем не уверен; все говорят о деньгах, тоскуют, что нет денег, как будто кто сжалится и даст их сейчас. "Хорошо Шаляпину, - сказал мне один певец, - эдак всякий споет - получает 20.000 в сезон".,

Здесь зарождалось у Коровина то недоверие к русскому обществу и к русской интеллигенции, которое превратилось у него впоследствии в ясное предчувствие неминуемой ка-

В МАСТЕРСКОЙ ХУДОЖНИКА

гастрофы, при этом он вовсе не искал вслед за народниками и Толстым утешения в мужике. Охотник, любитель природы, он слишком близок был к мужику и слишком зорок, чтобы заблуждаться и обольщаться на его счет. "Дикари, - говорил он, - глина, из которой все можно сделать".,

Двадцати шести лет Коровин едет в Италию и знакомится с великими классиками. Пред ним проходят Венеция, Флоренция. Рим, Неаполь. Это второе событие, второй перелом в душе художника. Все современное показалось ему тогда ничтожным; гениальность мастерства итальянской живописи, конечно, поражала, но еще более изумлял дух эпохи Возрождения и его творений. "Всякое подражание и заимствование было бы жалким, - говорил он, - мы люди иного духа и иной цивилизации, мы уже не можем так жить и чувствовать... Мелким, больным, дешевым, замученным рабом показался я сам себе, - рассказывал Коровин, - не вера и религиозность сюжета поражали, не идея, а мощь искусства, сила красоты, пышность, насыщенность... Казалось, что люди того времени все видели через красоту и действовали через красоту: гнев, страсти, любовь и все движения жизни были создаваемы в формах прекрасного... Я не могу сказать, что это христианство, ибо там нет культа бедного, угнетенного, слабого, нет miseria, только сильное и высокое считалось там правым".,

В Коровине был редчайший дар проникновения в стиль и дух чужих, далеких культур. Это дар русского гения, как на это указывал Достоевский. К сожалению, Коровин воплотил это только в своих эфемерных декорациях. Меня всегда изумляла эта его способность фантастического воссоздания: какая бы, в сущности, эрудиция требовалась там, где он, как бы играя, как бы во сне, вызывал все эти образы.

Как-то раз мы смотрели в окно моей квартиры на Ивана Великого и на Кремль. "Посмотрите, - сказал Коровин," в этом Иване Великом, что вы в нем видите? Это монах старой Руси в надвинутом клобуке, высокий, прямой, но придав-сенный какой-то тяжестью. Великий пост, стояние, затвор, мрак есть в этой архитектуре; весь дух эпохи в ней виден... Недаром русские так любят похороны..."

После Италии К. А. едет в Испанию. Эта страна много дала шя его живописи и декораций. Здесь он написал знаменитых Испанок", выставленных впоследствии в Париже, он сделал акже несколько этюдов для декораций "Кармен"и, наконец, нез с собой в своей изумительной художественной памяти ?ю эту нагроможденно-пышную, экзотическую и величественную архитектуру, все эти скалы и желто-красные пустыни со странными колоритами. Эти видения окаменевших фи-iyp в плащах на папертях храма, все это он сохранил, чтобы потом воплотить во множестве миниатюр, написанных много лет спустя на память, а также в декорациях к "Дон-Кихоту".,

Коровин, замечательно схватывавший стиль наций, часто говорил мне о сходстве испанского и русского характеров. Какие-то испанские художники тотчас же с ним познакомились и до того подружились, что один к нему переселился жить, и все это без всякого общего языка; тотчас был устроен вечер, вино и речи... Коровин тоже был принужден сказать 1>ечь (к концу вечера это было уже не так трудно). И на другой день речь была напечатана в газетах. Ему перевели, и он был изумлен: откуда взяли это красноречие?

"Страна дикая, странная, жутковатая, невероятно богомольная, гостеприимная и благородная. Непохожа на Европу и больше всего похожа на Россию", - говорил Коровин. Он любил вспоминать двух своих моделей, Ампару и Леонору, которые ни за что не хотели брать с него деньги, и которым он подарил вместе с ними выбранные башмачки и китайские платки.

По возвращении Коровина в Россию, его работы по-прежнему не принимались на Передвижную выставку, и его "Испанки" долгое время валялись в углу мастерской. Но декорации, сделанные по эскизам с натуры и по мощным живописным воспоминаниям, имели успех. Для театра Мамонтова он сделал "Каменного гостя" и "Кармен", а также ряд постановок итальянских опер: "Отелло", "Фенелла", "Лукреция Борджия", "Дон-Жуан", "Севильский цирюльник" и другие.

Серов и Врубель. Мастерская в доме Червенко

Эти три художника - Коровин, Серов, Врубель - были друзьями, вместе боролись за жизнь, за свое искусство, вместе прокладывали новые пути.

С Серовым Коровин познакомился у Мамонтова. В это время Остроухое, Серов и Михаил Мамонтов (который тоже хотел быть художником) занимали в Москве отдельную мастерскую, где писали модели. Коровин никогда не был туда приглашаем, так как считался декоратором, а не художником. К его живописи относились отрицательно, не признавая ее серьезной. Коровин тоже не придавал молодому Серову большого значения. "Видя его еще ребячьи наброски и большую трудоспособность, я сначала не заметил в нем ничего интересного", - говорил Коровин. Но понемногу отношения изменились. Серов сам стал искать сближения с Коровиным. В это время Коровин жил на Долгоруковской улице в доме Червенко, где у него была мастерская. И вот Серов, который тоже имел мастерскую, предложил Коровину построить отдельную комнату для него при коровинской мастерской. Так и было сделано. Серов переехал к нему, и началась их совместная дружеская жизнь и работа.

Материально художники вели довольно трудную жизнь, но их индивидуальности раскрывались и расцветали. Насколько зависть убивает дух, настолько же дружба его окрыляет. Постоянные беседы о живописи давали импульс к работе. Живопись Серова в это время изменилась - сделалась сильной и темпераментной. Портрет, который он сделал с Коровина, представляет живое воплощение этого периода его творчества. Коровин изображен молодым, полным радости и юмора; изображена знаменитая мастерская в доме Червенко, и наконец воплощены колоритные искания Серова - результат его художественного общения с Коровиным. Серов писал этот портрет очень долго, и все же он остался незаконченным, эскизным.

К этому времени относятся работы, выставленные обоими художниками на конкурсе общества любителей художеств. Серов выставил портрет, Коровин - пейзаж и жанр. Первой премии не получили ни тот, ни другой, ее вообще не выдали никому. Оба получили вторую. "Жанр"Коровина изображал людей на террасе на фоне вечернего солнца.

Замечательна та характеристика, какую Коровин, редкий мастер замечать существенное в человеке, дал Серову того времени: "Серов был человек мрачный, глубоко тоскующий. Он говорил: жизнь просто ненужная, невольная проволочка и тоска... Серов был брюзглив, ничто ему не нравилось. Вообще он производил впечатление человека, совершенно упавшего духом. Он очень любил Веласкеса, ценил Репина и как-то не мог сделать ничего своего, словно не зная, что делать. Юморист и насмешник, по характеру скептик, никогда никем и ничем не довольный, он долгое время собирался писать картину: привоз Иверской в публичный дом. Чем увлекала его такая тема, для меня было не совсем понятно. Он обнаруживал еще необыкновенный интерес к стоящим на бирже извозчикам. Однако он недостаточно писал типичное и смешное, хотя и был юморист. И только в своих карикатурах он вполне проявлял себя, в них он был для меня настоящим художником... "Опять надо писать противные морды", говаривал он, отправляясь на портретные сеансы; казалось, он пишет их только из нужды. Возвращаясь с этих сеансов, он рассказывал: "Пришел, брат, я писать А. старика. Поздоровались, меня пригласили присесть в гостиной и подождать покуда позавтракают. В открытую дверь виден завтрак - папаша, мамаша, дети, стук тарелок... Долго завтракали. Наконец, вытирая рот, вышел папаша: - ну, теперь, господин художник, займемтесь делом. И вот, я занимался делом за 500 рублей", - и Серов качал головой и смотрел мне в глаза. Так Серов "занимался делом", а я - своими декорациями. Мне все хотелось написать русские большие симфонии в пейзажах с людьми, а Серову Иверскую. Но это так и не вышло".,

Вскоре в мастерской Червенко произошло одно важное событие: к Коровину и Серову примкнул Врубель. Врубель приехал в Москву из Киева, где он только что закончил свою прекрасную живопись во Владимирском соборе и в Кирилловской церкви. Его появление и обстоятельства его приезда были необычайны, как, впрочем, и все в этом человеке. Вот что рассказывал мне Коровин об этой встрече: "Однажды в октябре, в одиннадцать часов ночи я возвращался домой. Было холодно, грязно, моросил дождик. Москва - мрачная, мокрая, неуклюжая. Все сидят по домам, на улице мрак, туман, слякоть. Из дверей трактиров вырывается пар на улицу. Я шел, задумавшись, в свою деревянную мастерскую. Она

стояла в саду, усыпанном мокрыми осенними листьями. Вдруг сзади я услышал: "Коровин!? Я обернулся - в летнем пальто с приподнятым воротником, в легкой шляпе, стоял Врубель. Узнав, что он две недели уже как приехал, я удивился, что он не отыскал ни меня, ни Серова. В ответ Врубель предложил сейчас же идти с ним в цирк, куда он сам спешил.

? Но ведь цирк уже кончается, поздно"

? В таком случае я приду к тебе завтра.

- Где ты остановился? Врубель не ответил.

Я приду завтра в три часа, а вечером пойдем в цирк. Мы простились.

Отойдя, он закричал: - Постой, дай мне три рубля! - Я дал.

На другой день Врубель пришел, как сказал, в три часа в нашу мастерскую. Серов тоже очень ему обрадовался. Врубель не посмотрел совершенно на то, что было написано мною и Серовым и висело в мастерской и, побыв недолго, стал звать нас непременно в цирк, где он будет нас ждать:

Я вам покажу замечательную женщину, необычайной женственности и красоты!

Вечером мы с Серовым пошли в цирк. После обычных клоунов, силачей, обезьян, на белой лошади выехала наездница.

? Вот она! Смотрите! - сказал Врубель.

Наездница прыгала в кольца, пробивала бумагу, ехала стоя на голове. Вглядываясь тщательно в нее, я видел бледное лицо брюнетки, с большими темными глазами и сильно закрученной перевитой косой. Когда она кончила свой номер, Врубель взволнованно сказал: "Пойдемте?! и быстро потащил нас за кулисы какими-то темными лестницами. Мы вошли, когда отводили лошадь. Наездница, одетая в трико, стояла рядом с человеком низкого роста, сильного и грубого сложения, в костюме паяца и с лицом типичного итальянца из народа. Это был ее муж. Врубель нас тотчас же представил. Тут я увидел ее ближе. Она была небольшого роста, с совершенно белым, как мрамор, лицом и с большими, добрыми, как у лошади, глазами. Голова ее была посажена красиво, на ровной, прямой, белой шее. Обычный итальянский тип...

- Хороша" - спросил Врубель в сторону.

? Ничего особенного, - сказал Серов и стал прощаться. Врубель просил меня остаться, чтобы вместе пойти к ним

после представления. Они жили недалеко от цирка на Третьей Мещанской, во дворе, в деревянном доме. По грязной лестнице мы вошли в маленькие комнаты с запахом деревянного масла и щей. В первой комнате был диван, на котором стояло огромное полотно. На нем изображалась она, эта женщина, размером вдвое более натуры. Портрет был поясной. Рядом были разбросаны картоны. Портрет давал лицо с огромными глазами, в каких-то облачных красках и был удивительно странный и особенный. На полу лежал тюфяк без простыни. Я догадался, что здесь помещалась мастерская Врубеля. Пальто служило ему, очевидно, одеялом. В соседней комнате, где жила удивительная женщина с мужем, стояла скудная, печальная мебель и стол с вязаной салфеткой, на котором она, положив бумагу, стала резать колбасу и хлеб. Итальянец откупоривал бутылки пива. Одета была она в вязаную красную кофту с синим воротником. На шее у нее была черная бархатная лента со стертым большим золотым медальоном. Итальянец был тоже в вязаной кофте, подпоясанной широким синим шарфом. В общем они давали цвета каких-то попугаев.

В комнате было жарко. Врубель снял свой элегантный сюртук. Наездница подошла ко мне и сказала почему-то - "Господин Ноблэсс!" - стала снимать с меня сюртук. Врубель и ее муж без умолку говорили по-итальянски. Я понял, что речь идет о цирке, о каком-то клоуне, который взял вперед деньги и досадил антрепренеру. Врубель жил и горел их профессиональными интересами. Мне было очень странно. У них была свою особая жизнь.

Наездница сидела, как царица, изредка вставляя решающее авторитетное слово. Вглядываясь в нее, я видел, что она была торжественна и в атмосфере обожания (которая ее окружала) была действительно прекрасна. Это была какая-то особая богема, в которой все эти люди понимали друг друга. Я сидел среди них, как чужой. Только тут, наконец, я узнал, что Врубель приехал из Киева с цирком!

На другой день Врубель пришел ко мне. Я предложил ему переселиться к нам в мастерскую, и он вечером же переехал. Итальянцев он больше уже никогда не видал. Перестал интересоваться ими и портрет оставил у них. Он привез с собою картон, на котором в центре композиции был изображен распятый Христос. Тело Христа было написано все, как бисер; оно было из мелких бриллиантов. Каждая грань была тронута цветами радуги и потому сияла, как алмаз. Херувимы и серафимы, окружавшие Христа, были как бы изумруды, сапфиры, топазы. Поразительными орнаментами соединялись их крылья, опускавшиеся до земли в причудливых строгих и ритмичных формах. Это был каскад необычайных красочных гармоний; опасная грань модерна, плаката, дешевой изысканности и величия серьезной неожиданной формы, равной классикам. Все это восхищало и подавляло меня.

Но каково же было мое удивление, когда через неделю я увидел этот картон разрезанным на четыре части с наклеенной на них ватмановской бумагой, на которых Врубель стал делать иллюстрации к кушнеревскому изданию "Демона". Пораженный, я высказал Врубелю свое удивление. Он сказал: "Это же никому не нужно, и никто этого не поймет",

Врубель часто делал костюмы для театра, которые ему не заказывали, рисовал на память карандашом лица женщин, с которыми познакомился, но оставлял их там, где делал. Однажды он взял у меня 25 рублей, тогда большие деньги для нас, и привез на них духи, дорогой заграничный кусок мыла и ликер.

Проснувшись утром, Врубель, стоя в глиняном тазу, обливался теплой водой с духами. Каждый день он бывал у куафёра и чуть не плакал, когда манжеты хоть немного были запачканы краской. Он клал в золу печки куриное яйцо, которое ел с хлебом, запивая водой с ликером, что составляло его завтрак и обед. Но одет он был всегда изысканно-элегантно. Он не любил бывать в гостях у богатых людей (хотя ценил роскошь) и все, что получал, тратил в тот же день. Тогда он. один, отправлялся в лучший ресторан, требовал лучшего метрдотеля, обсуждал с ним изысканные блюда и вино. Понимая гурманство, один метрдотель сказал мне: "Из всей Москвы это настоящий господин, они понимают, и им приятно служить".,

Однажды я пришел в мастерскую и застал Врубеля за работой. На большой широкой атласной голубой ленте был сделан прямо от руки, четко, без всякой поправки, удивительной формы невиданный орнамент. Подходя, он остро водил штрих за штрихом, как будто откуда-то его снимал. За орнаментом следовали стильные особенные буквы, и я прочел: "Николаю Евгеньевичу слава, Боже Левочку храни, Шурочке привет!".,

Оказалось, соседний дом, богатой немецкой фамилии, узнав, что здесь живет художник, поручил сделать этот плакат на именины Левочки; плакат должен был быть повешен над корзинкой со сластями, которую вывезут на колесиках в разгар именин. Николай Евгеньевич, как оказалось, был доктор, Левочка - любимец семьи, которому доктор сделал операцию, а Шурочка кто - так я и не узнал. За эту работу Врубель получил 10 рублей.

Странно то, что в Москве, столь занятой искусством, после прекрасных фресок Кирилловской церкви в Киеве и работ во Владимирском соборе, никто не сумел оценить изумительного дарования Врубеля. Повторяя модное слово "д,екадент", Москва прилагала его к Врубелю, так что даже Коровина на время оставили в покое. С невероятной злобой и раздражением отнеслись к Врубелю и все интересующиеся искусством, и художники.

"Однажды пришел ко мне Павел Михайлович Третьяков смотреть мои летние картины, - рассказывал Коровин. - Долго раскланиваясь, чем на меня он производил впечатление боярина скромного и серьезного вида, он внимательно осматривал картины, то чуть ли не касаясь их лицом, то отходя далеко-далеко. На большом столе у стены стояли прекрасные эскизы Врубеля - иллюстрации к "Демону" и ?Хождение Христа по водам".,

? Павел Михайлович, посмотрите эти замечательные вещи, это работа Врубеля! - Он посмотрел на них искоса и сразу стал со мной прощаться. Я сказал: - Павел Михайлович, вам это не нравится?

? Не знаю, не знаю, - сказал он. - Извините меня, но это не искусство!

Когда пришел Врубель, я рассказал ему, что произошло.

? Если бы он сказал другое, я бы очень удивился, мне было бы очень грустно, если бы это ему понравилось.

Когда Врубель выставил большую акварель - своего умершего сына, в цветах, чудную акварель, дивный трагический портрет, с маленьким шрамиком на губе, который был и у отца, то художественный критик, имевший большие претензии на понимание искусства, написал: "Видно, что это сын декадента".,

Прошло 8 лет. Врубель уехал за границу, в мастерскую ко мне опять пожаловал П. М. Третьяков и спросил, где бы увидеть эскиз Врубеля ?Хождение по водам?? Эскиз был у меня и был мною приобретен у Врубеля. Я показал его Павлу Михайловичу, и он просил устроить ему эскиз для галереи.

? Отчего же вы тогда не посмотрели, Павел Михайлович?

? Не понял, не понял, - отвечал Третьяков.

Я с радостью уступил ему этот эскиз, как дар. Но на другой стороне этого картона был другой эскиз: занавес для оперы Мамонтова - "Ночь в Италии", певцы времен Чинквеченто, который Третьяков обещал мне вернуть, разрезав картон, ибо это ему не нравилось. После смерти Третьякова я сообщил это управлению, и оно разрезало и возвратило эскиз, иначе он остался бы похороненным на оборотной стороне картины. Я подарил эту вещь в Третьяковскую галерею, находя ее лучшей, чем первый эскиз..."

Интересно проследить, как отразилась совместная дружеская жизнь всех трех художников на их творчестве. Серов здесь получил больше всего для своей живописи, он находился под влиянием Коровина. Будучи талантливым рисовальщиком и человеком редкой трудоспособности и упорства, он старался усвоить живописную насыщенность и пышность коровинских колоритов. Достигнуть этого вполне он никогда не мог, так как был человеком совсем иного жизнечувствования, но все же живопись его стала сильнее.

Напротив, Врубель ничего не мог заимствовать у Коровина, так же, как и Коровин у Врубеля. Это были мощные художественные индивидуальности, и каждая шла своим путем. Коровин искал лиризма в русской природе, в русской деревне, в образах ежедневной жизни. Врубель же, напротив, говорил: "Я ненавижу ваши мостики, речки, деревеньки... На этом мостике Сегаль может сломать ногу". Сегаль была кровная скаковая лошадь, а Врубель был страстным наездником.

Врубель не был лириком русской жизни. Его захватывала лишь романтика фантастического потустороннего мира. Другое различие их путей заключалось в том, что Коровин был импрессионист и потому прежде всего живописец. Врубель же не был импрессионистом, и живописность никогда не стояла у него на первом плане. Его область была совсем иная: это были гениальная графика, иллюстрация, выражавшая мистические и символические образы, и фантастические орнаменты. Только один раз Врубель увлекся чисто живописной задачей, это в своей картине "Ночное? (Третьяковская галерея), и нужно признать, он достиг здесь большой силы. Коровин, считавший Врубеля совершенно исключительным, мировым художником, говорил часто, что в нем были заложены все позднейшие искания живописи: и Пикассо, и кубизм.

В силу этого основного различия путей, Врубель не особенно любил жанр Коровина: его "Испанки" ему не нравились; зато он очень ценил декоративные искания Коровина. Область сказочной фантастики и романтизма далеких стран и культур объединяла художников. (...)

Однажды Коровин был приглашен в жандармское отделение в Москве. К нему вышел очень приличный человек, в штатском, маленький, полный. Он был изысканно любезен и просил сесть, предложив папиросы. У него, видите ли, имеется запрос из Петербурга, касающийся Коровина. Постановки, вызвавшие такую сенсацию, требуют маленького объяснения, которое нисколько не должно огорчать художника. После всех этих любезных прелюдий он наконец сказал главное:

? Скажите, пожалуйста, какая связь между импрессионизмом, который вы проводите на сцене, и социализмом?

Коровину редко приходилось так широко открыть глаза, как в этом случае.

? Вы не подумайте, что это допрос, - сказал он. "

Это только необходимое разъяснение, и мне нужно что-нибудь ответить в Петербург.

Коровин мало понимал в политических учениях, но возразил, что решительно не находит никакой связи между импрессионизмом и социализмом и никогда подобного вопроса себе в своем творчестве не ставил.

? Так, так, - сказал он, - так и запишем. Все же вы со мной не совсем искренни, хотя я желаю вам только добра. Против вас вся пресса, и я мог бы вам помочь.

Коровин ответил ему, что наша пресса невежественна з вопросах искусства. Тем и закончился этот любопытный разговор.

А театры были по-прежнему полны, и в самой прессе наконец образовалось два враждебных лагеря, за и против Коровина, и публика также раздвоилась. На репетициях одни жали Коровину руку, другие - мрачно молчали. Работа Коровина была периодом совершенно исключительного расцвета декоративного искусства на сцене императорских театров в Петербурге и Москве. Коровинские постановки были событием в истории балета.

Его сказочные пираты, испанки, испанцы и персианки были вовсе не реалистичны, вовсе не списаны с исторических и национальных костюмов. Театр не этнографический музей, говаривал Коровин. Эту мысль К. А. всегда проводил в своих постановках. Он считал, что театр не должен пассивно воспроизводить реальность; изображая лес, не следует тащить на сцену настоящую березу. Поставить действительные юрты и фигуры самоедов в подлинных костюмах не значит дать декорацию севера. Всякий, кто вступает на этот путь, покидает путь художественного творчества. А театр должен всегда действовать средствами искусства. Художественная фантазия писателя, поэта, драматурга, юмориста, живописца никогда не должна ставить своей целью пассивно отразить то, что есть, или то, что когда-то было. Искусство берет свои образы, проблемы, идеи из действительной жизни, но оно поднимает их в план прекрасного, в совсем особый мир, и серый мир ежедневной реальности всегда лежит глубоко под ним...

ВЫШЕСЛАВЦЕВ Борис Петрович (1877"1954) родился в Москве. По окончании средней школы поступил на юридический факультет Московского университета, где примкнул к талантливой молодежи, группировавшейся вокруг профессора философии права П. И. Новгородцева. Уже в ту пору стали складываться основные интересы Вышеславцева, и когда он уехал в заграничную командировку для работы, то темой своей диссертации избрал этику Фихте. Все характерно в этом сосредоточении на этике Фихте: и то, что Вышеславцев выбрал того представителя трансцендентализма, который ближе всех стоял к Канту, и то, что он занялся не гносеологическими изысканиями Фихте, а именно его этикой. Выбор темы, работа над ней превратили Вышеславцева в одного из интереснейших представителей философского персонализма. После защиты диссертации (1914 г.) Вышеславцев стал доцентом, а позже профессором Московского университета. Блестящий оратор, он собирал всегда огромную аудиторию слушателей. После революции сблизился с Н. А. Бердяевым, принял участие в созданной им в Москве Религиозно-философской Академии, а в 1922-м, вместе с другими русскими философами и писателями, был выслан за границу и поселился в Берлине. Здесь он стал ближайшим сотрудником воссозданной в Берлине Религиозно-философской Академии, вместе с Бердяевым переехал (в 1924 г.) в Париж, совместно с ним редактировал журнал "Путь".,.. Во время оккупации Франции Вышеславцев попал в Швейцарию, где и оставался до конца дней. В годы пребывания в Париже он был профессором Богословского института (по кафедре нравственного богословия). Вышеславцеву принадлежит много интересных работ, этюдов, статей. Кроме его первой книги "Этика Фихте", самым значительным его трудом является книга "Этика преображенного эроса? (том I, Париж, 1932 год; том II, темы которого уже были намечены в предисловии к I тому, так и остался ненаписанным). Среди других работ можно отметить такие, как: "Русская стихия у Достоевского", "Сердце в индийской и христианской мистике", "Кризис индустриальной культуры", "Трагизм возвышенного и спекуляция на понижение", "Вечное в русской философии".,

iz IE: JVI JZI

ИДЕИ. ДИАЛОГИ. ПОИСКИ.

ЮРИЙ жижин,

генеральный директор

Московская международная книжная ярмарка будет проводиться, как и прежде, на ВДНХ СССР, с 12 по 18 сентября.

Это уже седьмая по счету деловая встреча представителей издательских и книготорговых фирм, международных и национальных ассоциаций издателей и книготорговцев, литературных агентств и обществ, а также авторско-правовых организаций. За прошедшие двенадцать лет она сумела завоевать широкое признание мировой общественности. Если первая выставка-ярмарка, проходившая в 1977 году, собрала 67 государств-участников, то на ММКВЯ-87 число их достигло ста. Все больше становилось и фирм, предлагающих свою продукцию в Москве: 153$ - в 1977 году и уже 3000 в 1987-м. Только на ММКВЯ-87 было заключено более 9000 деловых соглашений; общая сумма сделок лишь одного Всесоюзного объединения "Международная книга" составила 135 миллионов рублей: экспорт советской печатной продукции приблизился к 72 миллионам, а импорт - к 63 миллионам рублей. В чем же особенность московского книжного форума этого года!

Наблюдательный человек заметит, что в аббревиатуре ММКВЯ исчезла одна буква - В, под которой подразумевалось слово выставка. Это, конечно, не просто сокращение, а, как мы ожидаем, изменение сути работы. Собственно, что такое книжная ярмарка? Большинство тех из них, что проводятся за рубежом, нацелены прежде всего на оживленную коммерческую деятельность. Первейшая забота их участников не демонстрировать, а продавать книги. Такой деловой подход подсказал и нам принципиальные коррективы. Элементы выставки, например, возможность посещения ее всеми желающими, на ММКЯ останутся, но главным все-таки будет ярмарка, то есть международное торговое предприятие, для которого самое важное - проведение переговоров, заключение контрактов по экспорту-импорту изданий, приобретение или уступка авторских прав, обсуждение идей конкретных издательских акций, будущих соглашений и совместных программ.

Уже давно повелось у западных фирм: намереваясь отправиться на книжную ярмарку, они готовят к ней издания только для продажи. И если раньше привозили в Москву немало книг для показа, демонстрации своих возможностей, то этим отдавали дань и выставочному характеру ММКВЯ. На этот раз мы не увидим в основной экспозиции достаточно широкую, как прежде, панораму мирового книгоиздания, особенно советского.

На стендах ММКЯ-89 будут представлены книги, выпущенные в 1988"1989 годах, то есть те, которых не было в прошлых экспозициях, - во всякой коммерции должен максимально присутствовать элемент новизны.

Не менее важны для партнеров реальные планы издательств хотя бы на последующие два года. Будут показаны на ММКЯ-89 и макеты будущих книг - они могут особенно заинтересовать зарубежные фирмы, предоставляя им возможность видеть и более отдаленную перспективу двухстороннего сотрудничества.

Одновременно в павильоне ВДНХ "Советская печать" откроется выставка многонациональной литературы нашей страны и изданий по искусству, выпускаемых издательствами всех союзных республик, хотя они и не всегда будут представлять коммерческий интерес. В каждой экспозиции разместится около ста книг.

Хочу подчеркнуть: теперь никто не диктует нашим издательствам, что выставить на московской ярмарке, какую проводить коммерческую политику до и после нее. Но коль уж предлагаешь товар, постарайся его продать. Возможности для этого есть.

Проработав немало лет во внешней торговле, могу твердо сказать, что деловые качества лучших советских коммерсантов ни в чем ни уступают западным критериям. Но при условии, если речь идет о профессионалах. Сейчас внешнеторговые сделки могут осуществляться любым издательством и кооперативом, но, что надо отметить, работа эта пойдет в условиях жесткой конкуренции. Если говорить о системе Госкомиздата СССР, то, на мой взгляд, всем предприятиям отрасли надо максимально использовать возможности коллектива Всесоюзного объединения "Международная книга", его квалифицированных в области внешнеторговой деятельности работников.

Итак, главная цель перестройки ММКЯ - придание ей максимально делового, коммерческого характера. Наш призыв "Приезжайте торговать!? наполнен однозначным смыслом.

Изменен и регламент работы ярмарки. В первый, второй и последний дни она будет открыта только для специалистов. В остальное время на ней смогут побывать обычные посети

ЖИЖИН Юрий Борисович родился в 1933 году. Закон* чив Институт внешней торговли, работал на различных должностях в Министерстве внешней торговли СССР, тринадцать лет возглавлял крупное торговое

объединение. С 1987 года - в системе Госкомиздата СССР

В 1988 году был назначен генеральным директором Генеральной дирекции международных книжных выставок и ярмарок.

тели. Еще один штрих: на ММКЯ-89 будет гораздо больше, чем раньше, коммерческой рекламы зарубежных фирм и организаций, за которую мы намереваемся получить плату, в том числе, в твердой валюте, так же как и за прочие услуги. Коммерческие интересы не основное для нас, но в складывающихся условиях хозяйствования все же важные, тем более, что заработанные рубли и валюту решено отдать отрасли в целом.

Какой же ожидается экономический результат от этого грандиозного мероприятия? Призову на помощь шутку. В кинофильме "Берегись автомобиля" звучит примерно такая фраза: все люди делятся на две категории - те, кто имеет автомобиль и хочет его продать, и те, кто не имеет автомобиля, но мечтает его купить. Конкретно заданного плана суммы сделок на ММКЯ у нас нет. Конечно, имеются определенные наметки, предположения, однако говорить о них преждевременно. Самое главное на ярмарке - встречи специалистов, переговоры, обмен идеями и конкретные контракты, установление или расширение прямых связей между партнерами. Как мы ожидаем, будут образованы новые совместные предприятия. Мы хотим, чтобы наша ярмарка стала ведущим центром международного книгообмена.

Если говорить о Гендирекции, работа которой на московской ярмарке в 1987 году вызвала справедливые нарекания, то для нас сегодня главная задача - создать более благоприятные условия для коммерческой деятельности. То есть оборудовать нормальные офисы и стенды, организовать четкую работу информационной службы и так далее. А вот плодотворность, так сказать, творческой части ярмарки зависит от ее участников.

Сколько же будет представлено на ММКЯ-89 стран"Меньше, чем их было два года назад. В 1987 году, тем паче, еще раньше, в Советском Союзе существовали другие условия, многое было лишь внешним благополучием, иными были подходы к проблемам развития нашего общества. Сейчас время перестройки, иной взгляд. Теперь оргкомитет ярмарки предлагает участвовать в ней всех, кто хочет, отправив приглашения во все страны, но сократим количество официальных гос тей. Это, конечно, и приведет к уменьшению числа государств-участников.

Если же говорить о том, какие качественные изменения произойдут в тематике экспозиции ММКЯ. то надо подчерк нуть, что, благодаря демократизации и гласности, западные издательства смогут показать более широкий тематически и спектр литературы. Когда прежде некоторые западные фир мы привозили так называемую эмигрантскую литературу на русском языке, около стендов выстраивалась очередь, чтобы здесь же почитать понравившуюся книгу. Сейчас произведения многих писателей русского зарубежья вышли в советских издательствах.

Хочу напомнить, что в московском выставочном комплек се на Красной Пресне работает организованная нашей Ген дирекцией постоянная выставка американской и английской литературы. Там можно почитать книга многих западных издательств. Все это организуется на коммерческой основе, и от участников этой экспозиции поступает, пусть в неболь ших суммах, но все-таки твердая валюта

Могу сказать определенно - дело это перспективное, вы ставка американских и английских изданий на Красной Прес не получила положительную оценку предприятий и научных учреждений, от которых получены конкретные заказы

В интересах максимально продуктивных переговоров на ярмарке не должно быть излишней сутолоки, суетливости. Там преимущественно будут находиться специалисты, которые ре ально ведут дела и за них отвечают. Поэтому оргкомитет ММКЯ выдаст ограниченное количество аккредитационных карточек, исходя из роли издательства, его значимости, конкретной экспозиции и даже занимаемого метража. Мы просто вынуждены это делать, так как одна из главных организационных трудностей ярмарки - недостаток выставочной площади. В идеале для ММКЯ надо иметь пять, даже семь больших павильонов. И вообще, надо сказать, что у нас в стране нет специальных помещений для книжной ярмарки. Павильоны на ВДНХ не приспособлены в должной мере для показа книг. Хорошими условиями располагает центр на Красной Пресне в Москве, но его руководство, по коммерческим соображениям, не очень заинтересовано в проведении масштабных книжных выставок.

На прошлой ярмарке насчитывалось три тысячи участников-экспонентов. Такое большое количество - специфика подобных мероприятий, потому что в мире существует масса мелких, и тем не менее успешно функционирующих издательств. Большинству из них требуются небольшие стенды, маленькие офисы.

Наиболее классический пример - ярмарка во Франкфур-те-на-Майне. Это специальный комплекс, где круглый год проходят различные выставки и ярмарки. Но специфические, для небольших изделий - меховые, товаров массового спроса, книжные и так далее. Почему бы и нам не подумать о создании подобного комплекса с помощью Моссовета. Постоянно действующего, с помещениями для торговых сделок и выставок, с книжными магазинами, библиотеками, переплетными мастерскими... Прежде всего, нужен земельный участок, выкроить его в Москве чрезвычайно трудно, хотя надежды терять не следует. Такое предприятие будет выгодно для го рода, который сможет использовать помещения книжного центра и для своих нужд.

Естественно, на все это потребуются большие средства. Гендирекция пока еще не использует хозрасчет, но готовится на него перейти. Когда хозрасчет будет задействован в полной мере, тогда и начнем получать уже гарантированные валютные отчисления для финансирования проектов. Особенно большие перспективы появятся в нашей коммерческой деятельности, если советский рубль станет конвертируемым и каждый читатель страны получит таким образом возможность купить любую зарубежную книгу по экспонированному образцу. Тогда ММКЯ и любые книжные ярмарки и выставки приобретут неизмеримо больший интерес для западных партнеров, потому что потенциальный спрос на книгу, наши масштабы миру известны. Деловые люди разных стран это прекрасно понимают и приезжают в Москву не только заключать сделки, но и подержать руку на пульсе нашей политической и экономической жизни, чтобы лучше знать конъюнктуру, яснее видеть перспективу.

РАЗМЫШЛЕНИЯ КРИТИКА

МИХАИЛ СИНЕЛЬНИКОВ

I - I

Открываю номер толстого журнала. Заголовок статьи в разделе критики гласит: "Примирения искать рано!? Вот так - с восклицательным знаком. С радостной уверенностью в великой пользе конфронтации. Увы, не стихает накал борьбы между противостоящими литературными силами. Имею в виду не собственно литературную борьбу - явление естественное, проистекающее из потребностей развития, из несходства вкусов, интересов, художнических принципов. Речь о другом - о жестком противоборстве, сопровождаемом заведомым недоверием, переходом на личности, глухотой к доводам рассудка.

Литпресса наших дней способна немало удивить грядущих исследователей: как это творческие интеллигенты конца 80-х, зная, какой отчаянной сложности проблемы стоят перед страной, тратили, тем не менее, свою энергию на взаимное поношение. А совсем уж особенное удивление должно будет вызвать вот какое обстоятельство. Если отбросить конфрон-тационную шелуху, если ознакомиться с иными - предметными, серьезными - высказываниями, возникающими с разных сторон, то окажется: у непримиримо враждующих много сходного, общего. Причем в самом главном: в понимании того, что нет альтернативы перестройке, что трагично состояние экологии, что необходимы радикальные реформы (при всем различии мнений об их конкретных путях) в экономике правовой сфере, политической структуре.

Действительно, думая об этих коренных вопросах, от ко торых, без преувеличения, зависит сама судьба наша, само существование как великого государства, с удовлетворением с надеждой отмечаешь: в одно русло сливаются граждан ские, патриотические устремления известных писателей, пуст*, нередко и находящихся сегодня в литературно-общественном противостоянии.

Неотступно, вопреки всем и всяческим препонам, ведут борьбу в защиту природы и в защиту души народной В. Ас тафьев, В. Белов, В. Распутин. Но разве не созвучны их уси лиям усилия А. Вознесенского, ратующего за "экологию ду ха", или Д. Гранина, пропагандирующего движение милосер дия?

Близки, неотделимы друг от друга в истории советской военной прозы шестидесятых годов имена Г. Бакланова и Ю. Бондарева. Ныне их позиции, их оценки литературно общественной ситуации резко расходятся. Однако если су дать по реальным, главным критериям, то очевидно: одной общей цели служат те активные действия каждого из этих писателей, что направлены на упрочение уважения к русской культуре, ее традициям (в частности, к наследию Льва Тол стого).

Или вот такое: не единомышленниками ли видятся М. Алек сеев, сумевший в неблагоприятных к тому условиях сказать (в "Драчунах") правду о голоде тридцать третьего года, и А. Рыбаков, в чьем "Тяжелом песке", появившемся в ту же пору, страшные эти обстоятельства тоже не обойдены молчанием?

Уместно упомянуть в связи с затронутой темой общественно-публицистическую платформу, с которой выступает С. Залыгин. Основные ее положения, направленные на утверждение демократического сознания, природно-экономиче-ской целесообразности, - они ведь объективно не могут не разделяться носителями самых несхожих взглядов, бытующих в творческой среде, приверженцами вроде бы непримиримых "полюсов". Едва ли не первым в полный голос заговорил Залыгин о настоятельнейшей необходимости многовариант ного мышления, имея в виду, естественно, не путь к рал единению, а, напротив, общее, коллективное раздумье, свободный поиск наилучших путей жизнеустройства.

Да, разномыслие тем прежде всего и важно для нас, что должно вести к единству созидательных действий. Это не парадокс. Это потребность времени, в котором дискуссион-ность утверждается не просто как общественная норма, но как действенный инструмент социалистического обновления.

Думаю, наличие серьезных, значимых совпадений имеет первостепенное значение для переживаемого нами сложнейшего этапа жизни. И как же прискорбно, что у печатных органов, литературной критики не ощущается желания видеть это, поддерживать нарождающуюся в разномыслии общность Напротив, немало энтузиастов нашлось, жаждущих восприни мать споры, дискуссии как некую приятную игру, не обремененную объективными обстоятельствами, упивающихся процессом борьбы как таковым.

СИНЕЛЬНИКОВ Михаип X* нанович - литературный критик, член Союза писателей СССР. Родился в Москве в 1933 году, окончил Московский государственный библиотечный институт. Заведовал отделом критики "Литературной газеты", работал в редакциях "Литера-

турной России" "Литератур ного обозрения? Автор книг "Право отвечать за все? (удостоена в 1981 году премии СП СССР в области литературной критики), "Диктует время", "Советский характер", "Николай Кочин"и др.

Упомянутая выше формула - "Примирения искать рано!" - действительно куда как красноречива. За ней видится целая программа, коей следуют ревнители новой чистоты литературных нравов - разумеется, как они ее понимают. Противники, то бишь приверженцы иных взглядов, должны быть низведены, заклеймены, повержены. Ибо речи их сплошь лукавы, а мысли гибельны для дела общественного прогресса.

Именно из этого исходит Евгения Щеглова, автор той самой статьи ("Нева", 1989, - 2), что впечатляет ригористичностью заглавия. Не могу сказать, что нет в статье некоторых справедливых соображений (правда, они по большей степени касаются фактов, уже освещавшихся в литературной печати). Однако что касается манеры, в какой ведется разговор... Писатели, критики, с которыми Е. Щеглова не согласна, шельмуются ею как... сторонники "владычествующей бюрократии", как люди, что "явственно тяготеют к той системе, которую мы сейчас с таким трудом изживаем, - к административно-командной".,

Представьте себе картинку: с одной стороны Е. Щеглова, самоотверженно изживающая указанную систему, с другой П. Проскурин, ужасно этому сопротивляющийся... Забавно, не правда ли" Но именно так получается у автора статьи, представляющего П. Проскурина адептом бюрократической косности. Что с того, если против этого протестует все творчество писателя, проникнутое острогражданским раздумьем о трудной народной судьбе? У Е. Щегловой свой подход, свой принцип спора, она и в душах читать умеет. "Что бы там ни говорили П. Проскурин и его единомышленники", они "тоскуют всего более" по... застойным временам.

Вот так, вместо естественной, на рельностях основанной, полемики читателям предлагаются пугающие мифы.

Критический стиль Е. Щегловой довелось испытать и на себе самом: в том же выступлении в "Неве" совершенно искаженно представлены некоторые положения моей статьи "Должны быть все-таки святыни...", опубликованной в прошлом году в "Литературной газете".,

Нет, не жалует Е. Щеглова тех, с кем спорит, не дает себе заботы держаться на уровне идей и доводов: всенепременно надо и в искренности других усомниться, и насчет "р,егрессивности" формулировочку дать (в собственной прогрессивности сомнений, разумеется, никаких). И вообще, Е. Щеглова уверена, что литераторы, "настроенные" на неприятную ей "идейную волну", обречены в творческом отношении: "пишут они плохо".,.. Тут, однако, критик находится в очевиднейшем заблуждении: неважное качество письма от идейных волн никак и ни в чем не зависит. Вот, скажем, Щеглова, желая сказать нечто неприятное Ю. Бондареву, острит по поводу "свойственной ему лапидарности мышления". Язвительно" Трудно сказать, потому что не очень грамотно. Все-таки, как бы ни была велика прогрессистская уверенность в себе (и в своем праве не примиряться), она вряд ли позволяет путать понятия: лапидарной может быть форма выражения, а не сущность...

О самоуверенности-то, собственно, и речь. Скольким несообразностям, скольким завихрениям в текущей литературной жизни это почтенное свойство сопутствует!

В - 43 "Книжного обозрения", вышедшем в канун первоапрельского веселья, ряду литераторов предложено ответить на приличествующую случаю анкету. Среди ее пунктов есть такой: какие книги, воспитывающие чувство юмора, следует ввести в школьную программу? Критик Бенедикт Сарнов, как, впрочем, и некоторые другие участники анкеты, воспользовался вопросом, чтобы назвать отменно плохие, примитивные сочинения современников: школьники, смеясь над ними, как раз и будут постигать стихию комического. Все бы хорошо, остроумно. Да вот закавыка: в числе имен сочинителей - Василий Белов. Назван его роман "Все впереди".,

Роман этот, по моему разумению, неудача Белова: в нем маловато истинно социальной глубины, тенденциозность порой подминает под себя художественную пластику. И тем не менее имеются ли какие-нибудь основания, чтобы зачислять книгу и ее автора в тот самый уничижительный список? Основания моральные? Ибо, даже относясь критично к "Все впереди", нельзя ведь не понимать, сколь велик вклад В. Белова, многих его произведений, в нравственную атмосферу нашей литературы.

Совсем негоже критику игнорировать это понимание. Даже в канун 1 апреля. Даже резвяся и играя.

Мне кажется, слишком мало обращаемся мы в литературных делах и спорах к простым этическим критериям. Между тем надо ли забывать, что этика не есть абстрактное, ни к чему не обязывающее понятие, что практический потенциал ее куда как велик. Чем, как не этической недостаточностью, отмечен приведенный только что пример с Б. Сарновым?

А вот еще один пример, вернее сказать, даже целый сюжет.

Печатает журнал "Наш современник? (? 11, 1988) сенсационное читательское письмо, представляющее плагиатором А. Рыбакова. В одной колонке идут цитаты из романа "Тридцать пятый и другие годы", в другой - из мемуарных источников, которыми пользовался писатель. Что-то совпадает, что-то изменено, но все равно узнается.

Эффектно" Убедительно" Еще бы! Но только при одном условии: если не ведать ничего об особенностях исторической романистики, допускающей, порой даже подразумевающей, подобные совпадения с документами. Критически обсуждать правомерно не прием как таковой, а степень уместности, обоснованности.

Спрашивается, неужто не знают, не понимают этого редакционные работники "Нашего современника?? И, что совсем уж невероятно, как они могут забывать, что тут же, в собственном их журнале, печатается историческая проза В. Пикуля, щедро пользующегося тем же - в принципе, повторяю, вполне законным - литературным приемом?

Нагляднейший случай двойного подхода, группового мышления. Как говаривали древние, что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Или по-современному, по-простому: этот - наш, а этот - не наш.

А далее события вообще развивались замечательно интересно. Некомпетентность читателя получила на страницах "Нашего современника" мощную поддержку со стороны автора, увенчанного ученой степенью доктора филологических наук. Автор этот, Николай Федь, в статье "Послание к другу, или Письма о литературе? (? 4, 1989) изысканно, в лучших традициях эпистолярного жанра обращается к Рыбакову: "Ах, Анатолий Наумович, Анатолий Наумович... Вам ли, автору серых и скучных сочинений, к тому же уличенному в плагиате, читать рацеи и вещать..." Как видим, единым махом и зачеркнуто творчество популярного писателя, и выдана за некую данность, можно сказать, канонизирована вольная версия о "плагиате".,.. Не обошел Федь и теоретической стороны дела: ".,..плагиат - это постыдное воровство, поступок, который на Руси испокон веков считался одним из наиболее ярких проявлений непорядочности..." После чего сразу же адресовал Рыбакову вопрос "на засыпку": "А ведомо ли это вам, Анатолий Наумович??

Удручающий уровень полемического разговора. Каким же все-таки сильным, непреодолимым должно быть желание уязвить "не своего", если при этом столь очевидно попираются этика, такт, простое здравомыслие!..

Немалый и достаточно своеобразный материал для размышлений об этической стороне споров, и не только литературных, дает "Огонек", вокруг которого то и дело взвихряют-ся страсти. Послушать апологетов журнала, так получается, что именно "Огонек" и только "Огонек" олицетворяет собой перестройку и что в силу этого критически относиться к огоньковским публикациям могут лишь пресловутые "сторонники Нины Андреевой". Хулители журнала тоже предпочитают выступать глобально. Приходилось, к примеру, встречать в печати суждения, согласно которым "Огонек" зани-мается-де всего лишь конъюнктурным "иллюстрированием".,

Да полно, не так это. Читатели без труда назовут публикации журнала, обращенные к самым жгучим социальным и духовным вопросам. Один лишь известный очерк Ю. Черни-ченко взять - "Мускат белый Красного Камня". Какая уж тут конъюнктура - напротив, смелый, глубоко обоснованный гражданский поступок, протест против новейших, уже в нынешнее время совершившихся административных безумств, извративших всю суть антиалкогольной борьбы.

Лучшие, истинно глубокие публикации "Огонька", несомненно, в активе перестройки. Между тем и претензии к журналу (если брать их суть, а не форму, которая подчас бывает излишне резкой) порождены вполне реальными причинами. Нынешний "Огонек? явил собой некий феномен: как ни один печатный орган до него, выказал удивительную способность к "самоподрывной" деятельности. К тому, чтобы ослаблять собственные свои, в принципе весомые намерения и позиции крикливостью тона, мелкотравчатостью обоснований. Многие и многие огоньковские материалы откровенно бьют на сенсацию, попутно сокрушая критерии меры и вкуса. В очерке, посвященном чурбановскому делу, можно было прочесть: "д,ушу... изнасиловал... в объятиях нелюбимой женщины"; полагают, видимо, что ежели о пошлом - пошло, то будет очень выразительно...

К сожалению, как раз не лучшие качества "Огонька" определяют его линию по освещению современной советской литературы. В прискорбную обстановку конфронтации, существующую в творческой сфере, полемисты журнала внесли весьма активный вклад: избрав мишенью систематических обвинений строго определенный круг писательских имен, заменяя анализ, доказательства оскорблениями личного характера.

Главный редактор "Огонька" не раз заявлял, что стремится к сотрудничеству и взаимопониманию, считает своим долгом прекратить "перепалки по мелочам". Перекрасные заявления, да к тому же на каком уровне делались - на высоких встречах в ЦК. Казалось бы, вот-вот оно и свершится... Но куда там! Очевидно, нет должной философской ясности, что считать мелочами.

"Моя маленькая гражданская война..." - так, не без гривуазности, определил характер своей нынешней деятельности Виталий Коротич в одном из интервью (газете "Молодежь Эстонии"). Любопытно: Коротич не раз заявлял, как сильно не нравится ему батальная терминология применительно к журнальным, литературным делам. Но вот, выходит, боевые доспехи все-таки способны доставлять удовольствие - пусть и "маленькое".,..

Признаюсь, в заявлениях, в общественных поступках В. Ко-ротича для меня лично таится немалая психологическая загадка. С одной стороны, заслуживающее уважения поведение на XIX Всесоюзной партконференции, смелое выражение своей позиции (при всем том оговоримся, что в известном "антикоррупционном" деле немало сложного, противоречивого). С другой - лишенное всякого достоинства мельтешение вокруг вопроса о своих прежних, "д,оперестроечных" сочинениях, полнейшее нежелание признать очевидные факты.

Всякое действие, как известно, рождает противодействие. Когда "Огонек", начав свою полемическую литературно-критическую кампанию, стал упрекать ряд писателей - злорадно, уничижительно, без малейшей попытки разобраться - в идеологическом обслуживании застоя, ясно было, что ответ неизбежен: ведь упреки подобного свойства вполне могут быть обращены и к Коротичу. Так оно и получилось. В некоторых печатных органах появились материалы, воспроизводившие достаточно выразительные фрагменты публицистических выступлений Коротича 70-х и начала 80-х годов. И что же? Хотя обострившаяся полемическая ситуация, элементарная логика спора .требовали от редактора "Огонька? ясных, недвусмысленных суждений, он не пожелал обратить никакого внимания ни на один серьезный довод оппонентов (к сожалению, имелись и несерьезные - не о них речь). Огоньковские "Колонки редактора", посвященные этой ситуации, были откровенно казуистичны, из них нельзя получить представление ни о характере, ни о хронологии событий. А чего стоит история с телеграммой Коротича, связанной с публикацией его статьи о брежневской трилогии" Факсимиле телеграммы, воспроизведенное в журнале "Политическое образование" и точно, сдержанно там прокомментированное, редактор "Огонька" вдруг перепечатывает - без ссылки на источник, полностью игнорируя смысл проблемы, выдавая очевидную свою уязвимость за благость... И вновь, после очередного обещания не мелочиться - нападки на тех коллег, кто, видите ли, пропагандировал концепцию "р,азвитого социализма", отдавал "преждевременные рапорты". Между тем, известно ведь, что среди рапортующих голос самого В. Коротича звучал особенно проникновенно.

Что за счастливая способность - взять да наглухо забыть о вчерашнем, предъявлять счет кому угодно, только не самому себе. Вот если бы, однако, было это делом частным... Общественная амнезия, неколебимо демонстрируемая главным редактором, сугубая личная его пристрастность, думаю, в немалой степени определяют противоречивость, какой отмечен облик "Огонька". И, несомненно, оказывают негативное влияние на литературную атмосферу.

Говорю об "Огоньке". А до того приводил примеры, в частности, из "Нашего современника".,..

Объективность требует признать: журналы эти, занимающие позиции на противоположных флангах литературной жизни, немало делают полезного, способствующего углублению процессов перестройки. И если, допустим, в связи с "Огоньком? я называл имя Ю. Черниченко, то в "Нашем современнике" в последнее время заинтересованный отклик вызвала публицистическая работа Б. Куликова, посвященная вопросу об удорожании жизни. Или взять цикл очерков А. Салуцкого, темпераментно и вдумчиво анализирующих современные социально-экономические тенденции: очерки эти, при всей их полемичности, воплощают конструктивную линию "Нашего современника".,

Как же досадно, что позиции каждого из журналов ослабляются, дискредитируются перехлестами, несообразностями литературных полемик, двойственностью, неискренностью подхода к объектам критики. Предвзятости, проявляемые с разных сторон, поощряют, питают друг друга, неимоверно усложняют спор и в тех случаях, где для выяснения истины достаточно простого уважения к фактам...

О точности воспроизведения, толкования фактов надо бы говорить особо - тут первооснова всякого нормального литературно-дискуссионного выступления. И чем больше сегодня наши споры свободны, открыты, нелицеприятны, тем больше выверенности, собранности требуется от полемистов. Нередко, однако, происходит нечто обратное." свобода воспринимается как возможность вольного, необязательного отношения к фактам, восприятия их только лишь в эмоциональном плане.

Неоспоримо, знакомство наше с богатством книг, много лет пребывавших под спудом, снятие ограничений, запретов в анализе истории и современности - все это создало богатейшие возможности для углубления исследовательской мысли. Но каково, если, например, литературовед, обуреваемый пафосом тотальной переоценки, не находит ничего лучшего, как объявить культуру, признанную в советском обществе, "врио-культурой", которая "временно выполняет функции духовного творчества в стране?? По мнению этого литературоведа, В. Воздвиженского (мне уже довелось полемизировать с ним в печати), советские писатели, определявшие основное, известное широкой читательской аудитории русло литературы, исповедовали одну лишь узкодоктринерскую мораль, ничего не сделали для утверждения общечеловеческих нравственных ценностей. Речь, заметьте, идет не о том, что действительно заслуживает критического отношения, подчас даже осуждения, а именно обо всем русле художественного процесса. Остается загадкой, как же удалось советским писателям, тем, что якобы изгоняли все общечеловеческое из своих творений, завоевать живой интерес человечества? И еще более загадочно, как вообще могло родиться определеньице "врио", коль скоро оно применимо и к творчеству крупнейших художников (в "концепции", предложенной В. Воздвиженским, не щадятся ни Леонов, ни Маяковский, ни Алексей Толстой)?

Отвечая на эти вопросы, можно говорить о вызывающей, кощунственной позиции литературоведа, и это будет справедливо. Но, наверное, есть резон и в более простом объяснении: дело тут - в крайнем неуважении к фактам литературы, реальной их ценности, в насилии над фактами.

Существуют, распространяются и другие формы болезни, которую можно назвать фактологической легковесностью. Прежде всего это путаница, обыкновенная путаница, когда подводит память, а пишущий, высказывающийся не дает себе труда на проверку. Например, В. Чубинский, историк, привел недавно (на страницах "Невы") целый перечень неточностей, ошибок, которые допущены в политических очерках, столь частых сейчас в периодической печати, которые, естественно, ослабляют доверие к этим очеркам, к весьма серьезному их содержанию. Подобные перечни внушительно выглядели бы и применительно к литературно-критическим публикациям. Может быть, они касались бы не столь серьезных, менее драматических обстоятельств - литература все-таки материя иная, нежели непосредственно политика, история. Однако заведомо можно сказать, что по обилию неточностей в сведениях, данных, именах и т. п. литераторы наверняка держат пальму первенства. Право, неловко бывает, когда искаженно цитируют, когда приписывают оппоненту слова, которых тот не произносил, когда, короче говоря, проявляют приблизительность в деле, требующем точности.

Воспользуюсь случаем, чтобы опровергнуть одно ошибочное утверждение, касающееся меня лично

В передаче Центрального телевидения, посвященной творчеству Константина Воробьева (она дважды не столь давно выходила в эфир), ведущий И. Золотусский рассказывал об отношении критики к творчеству писателя и, в частности, о том, какая неблагоприятная атмосфера была создана вокруг повести "Убиты под Москвой", напечатанной в 1963 году в "Новом мире", как критика "навалилась, грубо говоря", на Воробьева "за ту правду, которую он показал в своей повести". Критика, говорил И. Золотусский, обвиняла Воробьева в том, что он изобразил ?частную правду войны", а не правду "всей войны", "частная правда, как утверждала такая критика, это, по существу, ложь".,

Первым в ряду критиков, таким вот образом "навалившихся" на повесть "Убиты под Москвой", И. Золотусский назвал мое имя.

Отвлекаюсь сейчас от вопроса, что и как писалось о данном произведении К. Воробьева, насколько обоснованными или необоснованными были упреки. Хочу сказать лишь о следующем. Никогда, ни в 1963 году, ни в любое другое время, я не высказывался о повести "Убиты под Москвой". Ни при каких обстоятельствах не опубликовал о ней ни одной строчки, ни единого слова.

Скрупулезности ради упомяну, что в 1962 году писал о другом, более раннем произведении К. Воробьева - повести "Крик". Писал в основном критически, хотя и с полным уважением к таланту автора, трагизму жизненного материала. Нелишне, наверное, и то заметить, что, разбирая "Крик", я не употреблял при этом термин "правда войны".,..

Ошибка, о которой сейчас речь, носит в общем-то проходной характер (да и в очень уж отдаленном, "р,аннем" времени поминает меня оппонент). Наверное, можно было бы об этой ошибке и вовсе не говорить. Но, с другой стороны, отчего же не сказать" Когда нарушается достоверность фактов, то грань между проходным и не проходным оказывается очень тонкой. Неточность легко оборачивается необъективностью.

Собственно, случаям такой необъективности, искажающей, осложняющей литературную полемику, и посвящены наши заметки. Они, понятное дело, не претендуют на какую бы то ни было полноту освещения проблемных узлов жизни литературно-критической периодики. Они, скорее, о внешних проявлениях этой жизни - связанных, впрочем, с глубинным ее течением.

Стоит, очевидно, назвать некоторые из проблемных узлов.

Тут и вопрос об отношении к истории советской литературы, истории, самым непосредственным образом отзывающейся в настоящем, о распространившемся, неоправданно резком, конфронтационном противопоставлении двух линий художественного творчества, "признанной" и "непризнанной" (мы отчасти коснулись этого).

Тут и острая проблема национального, вообще чрезвычайно обострившаяся во всей общественной жизни. Необходимость возрождения народных духовных ценностей, обогащения ими современного бытия осознается сегодня как задача чрезвычайной важности, в том числе, разумеется, и для литературной нашей действительности. Серьезное, плодотворное значение имеет в связи с этим утверждение той мысли, что приверженность национальной культуре определяется не кровью, но духовной сутью человека, (Хорошо пишет об этом применительно к русской культуре Арсений Гулыга, автор опубликованной в "Звезде" работы "Революция духа" - горячей, в чем-то, наверное, и спорной, однако везде отвечающей требованиям высокой интеллигентности).

Еще одна непростая проблема - консолидация творческих сил вокруг задач перестройки. С нее, с этой проблемы, и начинался наш разговор. Действительно, как важно, чтобы и самыми непримиримыми спорщиками осознавалась общая их причастность к народному, созидательному делу, и как необходимо способствовать такому осознанию...

Слово "консолидация" многих литераторов сейчас лишь раздражает, и не без основании: какая, действительно, консолидация, когда угрожающе нарастают тенденции к раздроб лению Союза писателей. Наличие внутри писательской организации объединений по идейно-эстетическим, творческим интересам - дело нормальное, полезное, но налицо и очевидное стремление к иному характеру объединений, претенциозному, стремящемуся подменить собой Союз, присвоить себе его функции..

Но отчего бы уже сейчас, исходя из общих перспективных интересов, не стремиться ставить во главу угла то, что способно объединять" Почему бы не избавляться от наносного, привходящего, не убирать понемногу завалы предвзятости, опираясь на здравый смысл, на общечеловеческие этические нормы: они ведь приложимы к литературным спорам не менее, чем к любым другим видам человеческой деятельности.

Проблемы творчества в силу давней отечественной традиции, в силу характера социалистического искусства никогда не существовали у нас изолированно от положения дел в обществе, от гражданских страстей.

Сегодня в действительности нашей совершенно особая пора. Она исполнена острейших противоречий, чревата катаклизмами. Но она несет в себе и великую надежду, потому что, отнюдь не решая еще многих труднейших проблем, лишь подойдя к ним, мы совершили тем не менее чрезвычайно важный прорыв - прорыв в сознании.

Все это имеет чрезвычайное значение и для литературы, лучшими своими произведениями приближавшей перестройку, выстрадавшей ее, и для литературной жизни, которую необходимо строить по тем глубоким, ответственным законам и критериям, которые утверждаются в жизни общественной.

Поразительное чувство прямой, недекларативной причастности к судьбе Отечества испытали мы в дни работы Съезда народных депутатов СССР. Это чувство питалось не только возможностью непосредственного знакомства с происходящим в зале заседаний, что уже само по себе замечательно, но прежде всего характером дискуссий. Впервые - впервые для людей, принадлежащих к практически действующим поколениям, то есть для огромнейшего большинства граждан - шло обсуждение проблем страны на основе многовариантности, истинного разномыслия. Мы стали свидетелями самого неоспоримого, реального воплощения взятого Коммунистической партией курса на ленинское обновление, перестройку, гласность. Мы почувствовали: вот так устанавливается народовластие, утверждается необратимость перемен.

Ход дискуссии, характер выступлений порой производили впечатление противоречивое. Разный круг вопросов, не всегда стыкующихся. Разный уровень интенсивности да и самой подготовленности депутатов. Искренность одних, их значительное большинство, и жажда самоутверждения у других... Однако все это, вместе взятое, словно в огромном кипящем тигле, переплавлялось, устремляясь к главному: ответственности.

Опыту этого Первого съезда - и объективному его содержанию, и нашим личным переживаниям, с ним связанным, - суждено остаться в повседневном духовном бытие. Прекрасно, что такой заметный, яркий, конструктивный вклад внесли в работу съезда писатели. На благодатную почву легли и слова академика Д. С. Лихачева о том, что без культуры в обществе нет не только нравственности, но и нормально действующих социальных, экономических структур, и страстные, и одновременно деликатные, взвешенные размышления Бориса Олейни-ка и Олжаса Сулейменова о проблемах национального. А разве не к самому ядру, первооснове вещей было обращено выступление Валентина Распутина, показавшего разъедающее воздействие на жизнь этической недостаточности, двойственности, ,де бы и в чем бы она ни проявлялась"

И если еще и еще раз задуматься о текущих литературных делах, характере наших споров, то нельзя, думается, не признать: нравственная, этическая суть съезда, итогов, к которым он пришел, должна отзываться тут самым действенным образом.

Плодотворный путь дискуссий - это движение к ответственности. Иного пути просто нет.

1(1

КНИГА И ПЕРЕСТРОЙКА ИЗДАНИЕ ЗА СВОЙ СЧЕТ

Документы о выпуске книг за счет средств автора, принятые Госкомиздатом СССР |один - в прошлом, другой - в нынешнем году), могут послужить характерным примером демократизации "сверху", цель которой - по возможности разрядить напряженность на "авторской бирже", разгрузить издательские портфели, дать выход творческим силам молодых...

Сегодня "авторская книга" все увереннее завоевывает позиции. Если весной 1988 года в литовском объединении "Периодика" вышла первая в стране книжечка за счет средств автора |о чем пресса говорила как о событии|, то в конце нынешнего - число таких изданий достигнет пятисот; практика эта становится обычной.

В первые месяцы текущего года уже вышли в свет: повесть Т. Новиковой "Истина? |М.: Прометей), оригинальные и переводные стихи А. Метса "Таллиннские камни" (М.: Известия), поэтический сборник Т. Сельвинской "Посвящение? (М.: Художественная литература], стихотворная книжка В. Виго-шина "Преодоление? (Ижевск: Удмуртия), приключенческая повесть В. Потиевского "Логово" (Петрозаводск; Карелия). Издание сборника духовной поэзии подготовило кооперативное объединение "Ноосфера? (М.: Художественная литература). Активно включились в работу по выпуску "авторской книги" издатели Украины, Дагестана, Поволжья...

Непривычная возможность опубликовать книгу за свой счет успела породить как надежды, так и разочарования, о чем свидетельствует почта, которую мы попросили прокомментировать главного редактора межиздательских программ Госкомиздата СССР Л. В. Ханбекова.

ЛЕОНИД ХАНБЕКОВ

НЕ ТОЛЬКО ЖЕСТ

Как только мечты стали реальностью - пошли письма в Госкомиздат. Потенциальные авторы просили совета, иные недоумевали, другие не скрывали негодования.

"На опыте убедился, что даже добротная рукопись не находит издателя, если ее автор "не вписался" в систему", - пишет журналист из Нижневартовска Н. Смирнов.

"И хорошее разрешение из-за бюрократических инструкций становится лишь широким жестом", - сетует преподаватель ворошиловградского пединститута имени Т. Г. Шевченко И. Геращенко.

"Кажется смешным, - иронизирует житель города Александрова, "преподаватель и историк? В. Стариков, - что, запретив в 1987 году деятельность шестидесяти кооперативных издательств, выдают чуть ли не за героизм давно принятую в мире практику издания книг за свой счет".,

Отчего же столько скептицизма, когда речь идет об очевидном - стремлении облегчить путь книги к читателю, о попытке - пусть и с помощью привлечения средств самих авторов попытаться разобрать монбланы залежавшихся рукописей, проредить многолетние очереди жаждущих публикаций" Убежден: причина в отсутствии широкой информации не только об экономической и технологической стороне дела, но и о праве каждого автора на издание своего сочинения как явления духовной культуры. Пусть даже за свой счет. Скажем, барнаульский композитор А. Лобанов запальчиво сравнивает "Положение" с вольной, которую получили русские крестьяне при отмене крепостного права, то есть почти не получили ничего. Но ведь за прошедший год ни в издательство "Советский композитор", ни в издательство "Музыка" предложений издаться за свой счет не поступало. И ничего удивительного - даже периодические музыкальные издания не оповестили об этой возможности композиторов и поэтов-песенников. А ситуация все меняется. Сегодня речь идет и об издании за счет авторов плакатов, открыток, буклетов, альбомов, нот...

Однако отсутствие широкой информации - лишь одна из причин того, что "Положение" работает вяло. Застопорила дела и эдакая экономическая прохладца. Разрешение получено, авторов хоть пруд пруди, а издателей, желающих воспользоваться предоставившейся возможностью, не было. Доходило до курьезов. Московский критик и литературовед В. Петелин не единожды наведывался в издательство "Московский рабочий" буквально с пачками денег - по предварительным подсчетам, публикация монографии "Михаил Булгаков" обошлась бы ему в 10"11 тысяч рублей. И он добыл их - занял у друзей, взял ссуду в Литфонде. Но издательство не брало деньги. Дескать, как потом заплатить редактору, художнику, корректору? Для них это будет неплановая работа, они вовсе не обязаны ею заниматься...

"Часть отпуска я потратил на то, чтобы узнать, выполняют ли издательства "Положение", - пишет литератор В. Медведев из Тульской области. - Обошел большинство столичных издательств, был также в Туле, в Одессе. Везде один ответ: дело новое, нам почти не выгодное, а ответственность велика - наша "фирма" будет стоять на обложке. Ссылались также на план, нехватку бумаги, загруженность типографий..."

С похожими доводами столкнулся и поэт-фронтовик А. Бу-канов, пока не открыл для себя "Прометей" - издательство Московского пединститута, десятки других творческих людей. Пришлось пригласить в Госкомиздат руководителей нескольких московских издательств.

Одни заявили: "Нет образца договора на такое издание".,

Нашли образец.

Другие пожаловались: "Не знаем, как рассчитываться за авторские издания с типографиями". Дали соответствующий циркуляр.

Третьи спросили: "Как определить цену? По прейскуранту или ее назначает автор".,

Подсказали: приемлемы и тот, и другой варианты.

Четвертые сказали: "Нет типографий, которые взялись бы исполнять заказы сверх лимитов".,

Указали типографии, в частности, московские - Первую Образцовую, "? 4, 9, 11, ленинградскую - 4.

Пятые в который раз сетовали: "Нет бумаги".,

Подсказали, где ее можно попытаться раздобыть.

И вот начали появляться первые результаты. Только в прошлом году увидели свет свыше 50 книг без малого 70 авторов. И не только в Москве, но и на Украине, в ряде местных издательств России. Тем не менее еще немало проблем будоражит умы авторов. Прибавляется вопросов и у читателей. Например, одессит А. Ляхов возмущен: "Видел в телепрограмме "Взгляд", как один автор выпустил книгу в Ленинграде и берет за нее 15 рублей. Это же спекуляция". У жителя Курска, ветерана войны и труда И. Сереброва своя забота: "Нигде не могу добиться, во сколько, хоть примерно, могла бы мне обойтись книга воспоминаний". А вот жителю поселка Плисецк Архангельской области А. Клочеву, пожелавшему выпустить сборничек стихов, наоборот, стоимость издания подсчитали, но сначала (в типографии) обрадовали - набор, верстка и печатание обойдется в 300 рублей, а затем (в Северо-Западном издательстве) огорчили, посмеявшись над наивностью автора, - назвали другую сумму - 2000 рублей. Ведь существуют еще и издательские расходы. Так-то.

Надо помнить, что при определении стоимости издания учитывается много других факторов: чья бумага - издательства или автора, каково ее качество, каким будет оформление книги, какова, наконец, рентабельность издательства.

Правда, нет-нет, да и услышишь мнение, что можно идти другим путем. Об этом пишет нам, в частности, московский журналист Г. Гунн: "Я готов стать автором, издающим книгу за свой счет. Но не так, как предписано это Госкомиздатом. Он предполагает издание книг за счет автора исключительно в рамках существующих издательских структур, в то время как издание книг за счет авторов предполагает уже по смыслу самих этих слов независимость автора от издательства".,

Под иной "издательской структурой" Гунн явно подразумевает издательства кооперативные. Но их нет, и они в ближайшее время не предвидятся. И тут я попутно вынужден снова обратиться к письму Старикова, которое процитировал в самом начале. Откуда он взял, что к октябрю 1987 года у нас существовали кооперативные издательства? Да еще целых 60. Тем более никто не выдает за героизм давно существующую в мире практику издания за свой счет. Так, румынское издательство "Литература" специализируется на выпуске именно таких книг. Ежегодно сюда поступает до 500 заявок на произведения разной тематики, почти 160 из них выходят в свет. Я уже не говорю о том, что в капиталистических странах можно издать все, что заблагорассудится, если, конечно, хорошо заплатить. Разумеется, мы не будем оглядываться в этом на страны Запада - у нас свои традиции, свои принципы. Однако любое новаторство в нашем книгоиздании, в том числе и то, о котором здесь идет речь, при ленивом старте, при молчаливом сопротивлении издателей, многие из которых (да и некоторые авторы тоже) привыкли без особых на то оснований заглядывать в государственный карман, можно извратить, даже опрокинуть примитивным подходом, пассивностью, отсутствием фантазии. И в который раз хочется воскликнуть: нужны подвижники!

Таких людей становится все больше. Их действия не продиктованы меркантильными интересами - они готовы рисковать, облегчить путь тем, кто пойдет за ними следом. К их размышлениям об уточнении первоначального варианта "Положения" был резон прислушаться. Что мы и сделали. Приведу несколько примеров, так как они имеют принципиальное значение.

На взгляд ярославца А. Лаптева, надо было уточнить три пункта: об ответственности за содержание книги; о приоритетах в установлении цены за авторское издание; об услугах издательства автору.

В первом варианте "Положения" было сказано: "Ответственность за идейно-художественное, научное содержание книг, издаваемых за счет авторских средств, несет в первую очередь автор". Лаптев предложил снять оговорку "в первую очередь", которая настораживает издательства. Ибо каждый почти редактор и поныне по привычке стремится снять все, что представляется ему спорным, "острым". На нем ответственность "во вторую очередь". "Но ведь один только автор," убеждает Лаптев, - согласовав свои слова с собственной совестью, с так называемым "внутренним редактором", должен отвечать за свое произведение". В утверждении этого молодого поэта чувствуется определенная нравственная позиция, и с ней нельзя было не согласиться. Поэтому мы решили: если издательство не разделяет взгляды автора, оно, уведомив об этом читателя, может выпустить книгу в авторской редакции. Да и вообще редакторская сверхбдительность, надо надеяться, постепенно станет рудиментом. Нам всем предстоит еще долго учиться терпимости к чужому мнению, нестандартному мышлению, живому языку.

Особый предмет для разговора - определение цены на авторские издания. Поначалу мы решили, что на них устанавливаются (при участии автора) либо договорные цены, либо по прейскуранту. Чего проще! Казалось бы, сам рынок подсказывает стоимость книги. Но можно ли быть безразличным к тому, что договорная цена может оказаться вдвое и даже втрое выше той, которая "выпадает" по прейскуранту? Нравственно ли стремиться заломить поболее? Нельзя закрывать глаза на то, что вдруг открывшаяся возможность может породить еще одну категорию дельцов, которые, пользуясь читательской всеядностью, порожденной нехваткой художественной литературы, и не подумают разумно соразмерять степень своего таланта с требованием завышенных цен на свои произведения.

Выпуская в ленинградском отделении ?Художественной литературы" книгу прозы, Г. Прусов (это он подразумевается в письме Ляхова из Одессы) поставил цену за экземпляр - 15 рублей. Что-то не слишком верится, что такая сумма не остановит многих читателей. У Юлиана Семенова и Жоржа Сименона неизмеримо большая репутация на книжном рынке, но стоило советско-французскому предприятию "ДЭМ" на свои первые, не слишком респектабельные видом две книги определить цену в более чем по пять рублей за каждую, как застряли они на прилавках. Кусается!

В свое время издательство ?Художественная литература" хотело поскорее сдать в производство несколько рукописей авторов, пожелавших издаться за свой счет, но притормози-лось дело - уж очень они были несговорчивыми, не устраивало их даже три номинала, стремились установить такие цены, при которых продажа книги сулила бы не только возврат расходов, но и солидный куш. Можно, конечно, остаться безразличным: пусть ставят какую угодно цену. Но если она в несколько раз превышает производственные расходы, как соотнести такую диспропорцию с моральным обликом автора, его гражданской совестью".,.

И последнее, о чем просил Лаптев: в "Положении" должно быть отражено право отказаться по крайней мере от части предлагаемых издательством услуг - от редактирования, художественного оформления, корректуры... Это мнение учтено. В "Положении" оговорено четко: в договоре между автором и издательством должны быть указаны услуги, предлагаемые автору и принимаемые им.

Как будто шаг за шагом новая форма книгоиздания приобретает разумные параметры. И все же пробелы остаются. Ясно, что автор получает деньги за проданную книгу. А что имеет издательство, что получает типография? Едва родившись, новое дело было сразу же отнесено к оказанию издатель-ско полиграфических услуг населению. Пусть будут услуги, лишь бы не стопорилось важное начинание. Стопорить же у нас, как известно, весьма изобретательны. Скажем, ясно, как распорядиться полученными за авторские издания деньгами издательству и типографии: совет трудового коллектива полномочен употребить прирост к прибыли по своему усмотрению. Но каким бы ни было "усмотрение", должно не забыть оплатить труд специалистов, непосредственно занятых выпуском авторских изданий. Однако сделать это уважительно, грамотно ни в издательствах, ни в типографиях не спешат. Так что ряды заинтересованных людей, протягивающих руку помощи желающим издаться за свой счет авторам, если и не редеют, то и не пополняются. Прежде такие действия назывались жестко, но точно - саботажем, нынче их называют мягче - торможением...

Демократия демократией, самостоятельность самостоятельностью, но в развитии всего многообразия подходов к книжному делу надо продвигаться быстрее. Не должны здесь оставаться безучастными и писательские организации. Мы информировали секретариат Союза писателей СССР о новой форме книгоиздания и заодно предложили: почему бы не поддержать молодых талантливых авторов денежной ссудой" И Литфонд СССР выразил такую готовность. Издательство "Советский писатель" уже готовит первые книги, выходящие за счет ссуженных средств. Между тем такие издательства, как "Молодая гвардия", Воениздат, ДОСААФ, "Радуга", "Прогресс", Агропромиздат, "Просвещение", "Знание", десятки крупных республиканских и областных сохраняют невозмутимость.

Удивительный факт недавно преподнесла жизнь. Работает в Волхове при городской газете "Волховские огни" лит-объединение - одно из старейших в стране. В конце 1988 года ее редактор Ю. Сяков проявил инициативу - задумал помочь выпустить небольшой сборник произведений молодых авторов "Приладожье". Местная типография взялась отпечатать 700 экземпляров на собственной бумаге. Требовалась поддержка какого-нибудь издательства. Обратились в Лениздат - отказ. В ленинградские отделения "Советского писателя" и ?Художественной литературы" идти не решились - все же не профессионалы. И тут вспомнили члены объединения, что они в некотором роде дочерняя организация Ленинградского молодежного социального театра нерешенных проблем, поэтому обратились за помощью в ЦК ВЛКСМ. Казалось бы, кто, как не издательство "Молодая гвардия", может поддержать молодых энтузиастов. Но из ЦК ВЛКСМ письмо переслали в... Госкомиздат. Потому что работники издательства с легкой душой отфутболивают все подобные заявки, ссылаясь все на те же полиграфические мощности, дефицит бумаги... А не кривят ли здесь душой" Ведь тем временем "Молодая гвардия" продает, например, 10 тонн бумаги фабрике "Детская книга" для нужд некоего кооператива, выпускающего рекламные плакаты...

Итак, порой даже в Москве, в столичных издательствах робко, чрезмерно осторожно только приступают к новому делу. Долго еще приходится книжицам, о которых велась здесь речь, шагать по издательским коридорам, перебираться с одного редакторского стола на другой, переходить от одного рецензента к другому, прежде чем увидеть свет. Впрочем, не будь на дворе перестройки, этого и вовсе могло не случиться!

Идея "авторской книги" открыла пути для осуществления старой мечты читательской общественности - издания своего рода пробных тиражей. Кроме того, тоненькая, "карманная" книжица как раз по карману малоизвестному или никому не известному автору. А как хочется, чтобы узнали, оценили, полюбили... И не в будущем веке, не когда-то (ближние места в официальных издательских планах заняты), а уже сегодня, сейчас...

Разумеется, не все книги равны, не все авторы одинаковы. Есть такие, которые априори твердо уверены в успехе у читателей. Но есть и другие: одни из них в глубине души подвергают сомнению свои литературно-художественные способности, вторые знают наверняка, что "всемирной славы" им не завоевать. В атом случае их произведения часто тиражируются не по высшему уровню в 3 тысячи экземпляров, установленному для "авторской книги", а всего лишь в 200, максимум 300 экземпляров, т. е. для очень узкого круга ценителей таланта автора.

Сегодня редакция представляет отрывок из выходящей в издательстве "Московский рабочий" книги Олега Юлиса "Стихами разбавленная проза", который позволит читателям составить свое представление о художественных достоинствах литературы, предлагаемой для выпуска за счет средств автора. Одновременно редакция обращается к читателям с просьбой высказать мнение относительно конкретных "авторских книг", которые им удалось купить и прочесть, а также порассуждать вообще о проблеме выпуска книг за счет средств автора.

ОЛЕГ ЮЛИС

СТИХАМИ РАЗБАВЛЕННАЯ ПРОЗА

...Он проснулся ночью. Терзаемый ветром дождик пробовал стучаться в карниз, стекло, водосточную трубу, карниз... Черное небо так быстро опускалось закрыть окно, что Илья Иванович не успел досыта налюбоваться тем, как бьется, бессильно дергается верхушка тополя. Опережая падающее небо, он спустился по тополю на больничный двор, изрезанный траншеями и кое-как перевязанный досками. Хищно огляделся.

? Хороша грязь! Утром кто-нибудь, если не увязнет, обязательно поскользнется. Что-нибудь себе сломает.

Вернувшись в исходное положение, он мысленно улыбнулся. Как и путешествовал. Не изменившись ни лицом, ни каменным сердцем.

? А ведь я еще жив, - выпорхнула из него мгновенная радость. Улетучилась, не оставив после себя тепла и света.

? Я скоро умру, - объявилась мысль на следующей ступеньке.

? А как скоро" - донеслось из-под земли или из-за облаков.

? Завтра в полдень.

Рухнула лестница, обвалилось небо, кровать превратилась в гроб. Помогая себе деревянными руками, он коснулся ногами холодного пола. Стараясь не разбудить кого-нибудь из половцев, открыл тумбочку. Взял газету, трижды перегнул и положил на колени. Ноги коченеют быстрее, чем горячий язык успевает слюнить химический огрызок. Мелькает, как рыбий хвост, плещется словечко жирного заголовка: "Ратификация". Но вот и готов отпечаток коленных чашечек. В засаленных "Известиях", наконец, растворилась отвергнутая редакциями жизнь Ильи Ивановича: "Уйду завтра в полдень".,

? Какой сегодня день" Понедельник" - пытался прочесть Илья Иванович в светлевшем окне. Вслушивался, как бурлит, пенится вкруг милых с детства четвергов и суббот его зараженная кровь. Бурлит, протестуя против их загадочности, будто они были иностранными. Пенится, отказываясь бежать к бесчувственным ногам, нащупывавшим давным-давно украденные тапочки.

За два больничных месяца Илья Иванович десятки раз назначал себе этот срок. И все свои сознательные минуты он провел, мучительно решая, выигрывает он тем, что продолжает жить, или проигрывает. Но никогда еще не было так, чтобы потерявший половину веса и три четверти облика, стыдившийся дурного запаха от уцелевших килограммов и никогда не встававший... еще не случалось так, чтобы Илье Ивановичу хотелось выбраться из кровати или дать роковое объявление в газету.

Он сучил ногами, просил у стоявших у окна богородицы и младенца предотвратить неизбежное и все требовала новой деятельности впервые в жизни встрепенувшаяся душа. Спрятал газету под подушку. Начал взбивать каменно-ватные внутренности. Раз, два... Обессиленный, повалился на кровать. Но душа все сосредотачивалась.

? Надо же так разволноваться. И вот они завтра спокойно будут ужинать, - вдруг пронзили его слова Ивана Ильича, головокружительно возвращая Илье Ивановичу в молодости утраченную память, увлекая его для начала куда-то в минувшее столетие. И хотя уже в следующее мгновенье раздался пятнадцать лет тайно им жданный звон серебряных колокольчиков, далеко умчавшийся, Илья Иванович его не услышал.

(Он ушел умирать, и не в уличный гул

Он, дверь распахнувши руками, шагнул,

Но в глухонемые владения смерти.

Он шел по пространству, лишенному тверди,

Он слышал, что время утратило звук

И образ младенца, с сияньем вокруг

Пушистого темени, смертной тропою

Душа его нежно несла пред собою,

Как некий светильник. В ту черную тьму,

В которой дотоле еще никому

Дорогу себе озарять не случалось...)

- Добрый день, Илья Иванович, давайте сделаем укольчик. Крепче сжимайте кулачок. Умничка, - ?цок, цок, цок", навсегда уходят сторублевые неотмытые Зиночкины сапожки. Убегают угорелые облака.

- Что это ночью я так разволновался? Разве мне жаль жизни" Разве не ненавидел я свою работу, с которой справилась бы любая тупая ма...

Началось последнее мозговое кровоизлияние. Он дернулся. Затих. Но еще несколько часов вздрагивали, покрывались сукровицей губы.

(...Светильник светил, и тропа расширялась.)

Следующая станция Динамо, следующий к смерти острослов Сокол вылетает из обмана Войковской, Аэропорта, снов. Облаков. Как ваше имя" Чем вы прольетесь" Как сделалось темно. Жуть берет. Колодец должен быть выложен белым тесаным камнем. Мать несет веревку, сгибается под тяжестью мотка. Ведро стучит полчаса. Что во мне щелкает, часы, годы, минуты" Зачем было то, в чем старалось меня убедить пробежавшее сквозь меня время?

На черном контейнере жизни бежит от меня, возвращается ко мне белоснежный сверток с моей смерью. Предупре-дительнейший из аэровокзалов, впервые в социалистической практике планирования, приглашает желающих сделать пересадку, сменить больничную койку на покойницкую тележку.

Через ипподром, к центру бегущая ветка. Растет из ствола подпольного тотализатора. Эстетика любви к помойкам и уродству. Центростремительный поток сознания, в который можно войти только однажды. Конной императорской гвардии скачки в Царском Селе.

Обрушивают, выдерживают натиск, перегоняют, отстают, все не теряя породистости.

Это называется внутреннее зрение. Я вижу, как десница речи уверенно и цепко схватилась за НИЧТО. Гипнозом арти-гической выразительности, внушая мне, что держит НЕЧТО.

После семи лет беспросветного послушания у бабы-яги 1евица получает ларчик, а в нем все. чего ей не хватало: изба да корова, хлев да муж восемь пуд. Получает после того, как уже перестала желать.

Обстановка именин. Дары природы, предназначенные несу-ществовавшей жизни. Однажды в студеную зимнюю пору я вышел из мрачного подвала. Вместо меня кого заставят в нем жить до двухтысячного года? Огонь и магия обещания, в котором сгорят перегородки между людьми, все сделаются исключительными. Всякий в собственной квартире начнет смотреть сон о жизни. А само это слово будут выделять курсивом: ЖИЗНЬ.

Бабушка, ведь это ты мне рассказывала про дом оренбургского губернатора, в котором все ступени мраморных лестниц были изгажены мужиками, а на портретах красавиц из губ торчали махорочные козлики.

Зато ты легко умерла. Во сне мы тебя и похоронили. А меня с минуты на минуту начнут потрошить. Теперь я понимаю, зачем нужны близкие. Чтоб не дали изрезать. Чтобы кто-нибудь приложился ко мне с поцелуем. Взял бы меня живого в свое мертвеющее тело. Прикосновение, которое подчиняется закону сообщающихся сосудов и длится вечность. Безмерно раскрытые объятия. Наклон головы при поцелуе, дрожание губ. Какие божественные движения. Загадочные, как нравственный закон.

Как беззаконие будней. Вооруженное до зубов здравым смыслом, вымученное существование. Обвалянное в муке, как полуфабрикат. Вполне готовый к употреблению. Аппетит юных актрис, нетерпение пройти школу жизни. Приобрести лоск сегодняшнего дня через серию альковов и шабашей.

Теряют равновесие, когда далеко и высоко метят. Я ничего не хочу и слышу музыку. Моя просторная дорога усыпана бесконечной гирляндой снов, виденных моим дедом и прадедом.

Как использованный зимней ватой, я хочу закрыть собой щели в какой-нибудь судьбе, борьбе, чтобы в чужие дома не пропустить ветра, боли. Будь благословенна всякая чужая рука, изловчившаяся бросить твой мячик вон до той весенней верхушки тополя. Даже наши подслушанные разговоры о погоде остаются иероглифами на асфальте, вмятинами на домах. И через сотню лет будут расшифрованы любознательными и любящими.

Так одиноко, молчаливо звучит все, что совершается внутри. Любое воплощение этой музыки в пространстве жизни - только грубое, пародийное ее пересоздание. Во мне никогда не было веры в жизнь, а одно желание приложиться к бутылке, разгуляться, раствориться в тайных звуках, что падали на зажженный снег.

Идет дождь, падает снег, но никто не участвует в празднике. Все смотрят телевизор, на круглый отполированный стол, >а которым откормленные философы торгуют гнилым товаром целостного мировоззрения. Торгуют или обменивают идеологию на свежие телефонные звонки в студию. К устам шохи поднесли микрофон, и жарит она теми же убогими истинами, что были в ходу сто лет назад, убеждая каждого строить жизнь по испытанному образцу, под оглушительную колыбельную песню.

Простирается небо, предсказывает нам свободу. Протягивает руку свою, чтобы оторвать нас от телевизора, от ежедневного пойла, от лицезрения всамделишных мертвецов и необходимости хоронить их за наш счет.

Свежая могила. Свежая мысль. Только бы не задохнуться. Не начать распутывать глупый узел будней. Я отражался в зеркалах и предметах. А можно было бы видеть себя в тысячах глаз. Всегда по-иному. Твоя судьба отражается в каждом устремленном на тебя взгляде.

Мне не хватает воздуха, но я никогда не остановлюсь. Мне слишком нравится обстоятельность, а еще больше - необязательность этих мыслей. Так же не торопится дилижанс, и все успевают перезнакомиться, поговорить и увидеть с двух, трех сторон всякий предмет, попавшийся на дороге и принявший участие в беседе. Дилижанс заблудился в грозе и бездорожье лучших кусков русской прозы, вырезанной гнить в архивах.

Легкая перелетная мысль о грозе и смерти. Все живут одновременно: и теперь, и во времена Соломона, и через тысячу лет. И чем отдаленнее событие во времени, тем более оно умиротворяет. Одна из заповедей - об умиротворении.

Сейчас меня разденут, чтобы я смог принять новый покров. Противоатомный, противоадовый, в котором лишь и можно сойти по темным ступенькам в слепую мглу времени. Только бы не забыть мне сбросить с гибнущего корабля эти драгоценные минуты тишины и пустоты. Они ведь никому, кроме меня, не нужны, и за ненужностью никто их у меня не отнимет - ни Бог, ни человек.

Суббота.

Серые нежные камни старых набережных Москвы, очистившиеся в пятницу, точно на церковный праздник. В тихом воздухе рассеянье и забывчивость. Осень остановилась, и ни единый лист не пожелтел и не упал сегодня. На лице беспредметная улыбка, как колебание и игра света, отражение нежности. Но лишь на мгновенье остановилось колесо в высшей точке, и упадет, и понесется к пустоте и холодам.

Отношение к книгам, как к живым людям. Гамсуну отказано от дома: "Мы не знакомы боле". Манна терплю, но стараюсь не замечать.

Воскресенье.

От раннего утра скитания по лесу. Воздух холодный и крепкий, жаркое солнце. Ноги стынут от сырости, а лицо горит. Ни единой больной печали: душа занята собиранием грибов. Так ли мы еще отпразднуем наступление новой жизни. Мы двадцать километров пройдем, не заметя, и будем говорить, говорить.

О море, море, ты мне будешь сниться. Не может быть, чтоб ты совсем оглохло, Не может, чтоб заморская синица Тебя зажгла и море пересохло.

Праздничное (украдкой) предчувствие: завтра куплю маленькое янтарное ожерелье. Тайно от всего буду владеть им и любоваться, точно случайно оно появилось, откуда-то подарок. Это и удовольствие - потратить последнее на пустяк и безделку. Я чувствую себя роскошно богатой и защищенной от превратностей мира. Даже если завтра пойдет дождь, мне будет с бусами в сумке, как в теплом доме, уютно. Закрываю глаза: под елкой коричневые шапки грибов.

Образ вдохновенья: злой, невыспавшийся человек, раздражительный и с перьями в волосах. Ни с чем по возвышенности не сравнимое творение...

ПОЛЕМИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

СЕРГЕЙ КУЛИЧКИН

ЧИСТЫ ПЕРЕД НАШИМ

НАРОДОМ

Вобщество пришла пора обновления. Ждали ее долго, понимая жизненную необходимость преобразований, очищения от тяжкого груза прошлых преступлений, обмана, лицемерия, морально-нравственного застоя, в который скатилась страна. Первым подняла знамя перестройки литература. Как мы радуемся появлению дошедших, наконец, до читателей мыслей Соловьева, Флоренского, Розанова, произведений Булгакова, Платонова, Замятина, Набокова, Ходасевича, Гумилева, Пастернака, Домбровского, Шаламо-ва. Этот список можно было бы продолжить. К нам возвращается ранее скрываемая от общества литература. Мы узнаем самобытную, блестящую русскую философию, глубину и трагизм размышлений Булгакова и Платонова, гнетущие душу и сердце, близкие к действительности предсказания Замятина, весь ужас шаламовской лагерной прозы.

Но вот начинаешь замечать, что вместе с этой массой прекраснейших произведений, а то и опережая их, забивая истерическим криком и сенсационностью, идет другая волна - новой или забытой старой литературы. Здесь тоже в ходу понятия очищения, покаяния, страданий, но главная и отличительная их черта колеблется в интервале от развенчания, мстительного злобствования и всеразрушающей иронии до эстрадного хихиканья и анекдота. Каких только сторон жизни прошлой, настоящей, да и будущей не коснулись эти "забытые" и "г,онимые" авторы. Не без гордости считают они свои произведения настоящей бомбой, а их выход "информационным взрывом". Впрочем, взрыв тщательно регулируется, а гласность понимается довольно избирательно. Обрушиваясь на сталинщину, они почему-то свели ее к репрессиям 37?50-х годов, старательно умалчивая о чудовищных преступлениях времен гражданской войны, голода и коллективизации. Выдвигая в первые ряды мучеников партийных функционеров, интеллигенцию, они скромно помалкивают об уничтоженных миллионах крестьян, рабочих, а иногда и сваливают на них истоки появления культа и страшных беззаконий.

Народ-де достоин своего вождя. Господи, в чем только не виноват наш многострадальный народ. Не уберег он цвет нации, а потому и бедствует до сих пор. Закидал своими телами, залил кровью полчища безумного Гитлера, а надо было еще в сорок первом могучим ударом уничтожить врага. Сбежал из деревни, оставив без колбасы ?цвет нации", а заодно и себя. Испоганил природу, живое тело земли своей и задыхается теперь без глотка свежего воздуха. Разрушил и разрушает могилы предков, памятники родной земли, теряя последнюю нравственную почву. И все это он - народ, обманутый и злобный, некультурный и грубый.

Где же были те, кто сейчас вскрывает нам эти язвы, гневно бичует, обличает, растаптывает и сорняки, и жито" А они все это время "были на Луне" и ни сном, ни духом не ведали о творимых в отчей земле безобразиях. Теперь спустились с оной, ужаснулись тому, что натворил народ, и иу его поучать, "д,урачину", раскрывать глаза "бестолковому", наставлять на путь истинный. А здесь что главное? Главное показать, как ты мерзок, в какой мерзости живешь. Да так показать, чтобы волосы на голове зашевелились, чтобы текли блудливые слюнки от похотливых откровений, чтобы уж не оставалось в душе и светлого пятнышка о прошлом.

Не привыкший ко всему этому, бедный наш обыватель ошеломлен и зачарован, И радуется-то он не тому, что узнал что-то новое, вечное и необходимое, а возможности заглянуть в грязные тряпки сильных мира сего, в замочную скважину публичного дома, который так долго был недоступен для нас. Ох уж этот глоток свободы! И уже не хочет один из скороспелых разрушителей иметь ничего общего с работягой, для которого кусок колбасы дороже глотка свободы, глушит бедолагу роком гласности. Здесь уж не так важно, что сказать, главное - первым да погромче. Впрочем, не совсем так. Есть тут и определенная направленность, определенные объекты и идеи для нападения. Скажем, русский шовинизм - главная опасность, как будто другого шовинизма нет и в помине. Скажем, долой зоны вне критики, и уже нет других зон, кро-

КУЛИЧКИН Сергей Павлович, 1949 года рождения, сын солдата и сам профессиональный военный, полковник, окончил академию. Автор исторической повести "В Порт-Артуре" и биографической книги о генерале Кондратенко, герое порт-артурской обороны, которая выходит в серии "жЗЛ? В полемических заметках он говорит о наболевшем, о том, что его, как профессионального военного не может не волновать, "

о современных произведениях литературы, посвященных армии, выражая, как нам кажется, то самое альтернативное мнение, которое во многом не совпадает с общепринятыми оценками. Редакция намерена и впредь предоставлять страницы журнала для выражения именно таких - альтернативных мнений по наиболее важным проблемам литературы, искусства и общественной жизни.

ме армии и КГБ. А уж если дорвались, то камня на камне не оставить от этих антидемократических, антигуманных (и каких еще хотите "анти") институтов государства.

Вот выходит вполне безобидная повесть Юрия Полякова "Сто дней до приказа". Какой молодец! Вскрыл-таки гнойный нарыв "д,едовщины". Глупо, безмерно глупо, что запрещали повесть, делая ее тем самым еще более привлекательной, а автора чуть ли не мучеником. Нет в ней того, что могло бы заставить глубоко сострадать, ибо автор и не ставил задачу докопаться до истоков этого анормального, безобразнейшего явления. Он от имени Алексея Купряшина спокойно, не без доли таланта показывает злоключения рядового Серафима Елина, гнусную душонку ефрейтора Александра Зубова по кличке "Зуб" и ему подобных и, конечно, беспомощность, нежелание работать с подчиненными и вообще отвращение к службе офицеров. Вот и узнали мы вроде бы всю подноготную казарменной жизни, что означает на жаргоне "д,ед", "черпак" и т. д. А дальше-то что" У автора один вывод - так везде, этим поражена вся армия, вот во что она превратилась. И хороший вывод, скажет читатель. Вот "прокричал" Поляков на всю страну, и зашевелилась армия, начала-таки борьбу с "д,едовщиной".,

Но дело-то не в повести Полякова, а как раз в том, о чем он умолчал. В тех истоках, причинах, откуда росла эта мерзость, раковая опухоль, опутавшая солдатские коллективы. Поразила эта опухоль, оказывается, все общество, а в армии в силу специфических условий ее быта она проявилась особенно отчетливо. Когда же общество вступило на путь обновления, тогда и армия приступила к хирургической операции. Было бы неплохо, скажут иные читатели, чтобы армия не ждала, а стала инициатором этой борьбы. Что ж, так оно пока и происходит. Армия уже ведет борьбу, а вот общество пока дремлет, продолжая поставлять в ряды своих защитников бывших уголовников с четко определившейся психологией тюремного закона; воспитанных на культе силы, наркотиках и прочих производных масскультуры пэтэушников; инфантильных "маменькиных сыночков", которые не то чтобы подтянуться на перекладине, подставить плечо другу, но и по земле-то ходить боятся, которые, дожив до 17 лет, даже не представляют, что нужно убирать за собой.

Слов нет, должны заниматься воспитанием и офицеры, и прапорщики. Но ведь главная их задача - научить молодого человека за два года армейским порядкам, помочь освоить сложнейшую боевую технику. А им сначала приходится ликвидировать физическую немощь, учить великовозрастного дитятю умываться, ухаживать за собой. Обо всем этом, видимо, скучно писать. Брошен главный клич - "д,едовщина". И пошел он гулять по страницам газет, журналов, книг. Авторам тоже не хочется докапываться до истоков, а очень неймется успеть забить свой гвоздь. Что говорить о повести Полякова, это цветочки. Ягодки куда более серьезны.

И вот уже один из самых уважаемых толстых журналов "Новый мир", всегда отличавшийся тонким вкусом и разборчивостью, печатает в четвертом номере за 1989 год повесть Сергея Каледина "Стройбат". Где уж тут Полякову с его ?черпаками"! Это уже и не воинская часть, а что-то вроде лагеря особого назначения по психологии и поступкам ее обитателей, и разбойничьего притона по степени организации и порядка на ее территории. Правда, автор по ходу повествования несколько раз напоминает нам, что это особый стройбат, скорее штрафбат, куда свозится весь криминогенный контингент строительных отрядов. Однако и эти напоминания не слишком убедительны, особенно для человека, служившего в армии.

Сюжет весьма прост, обычен. И это не беда. В армии дни похожи один на другой, конфликтные ситуации тоже в общем-то стереотипны. Три "д,ембеля": попавшийся на воровстве москвич Костя Карамычев, забитый изгой цыган Нуцо и такой же забитый, но внутренне в себе уверенный деревенский еврей Фиша Ицкович чистят общественные туалеты, приближая вожделенный "д,ембель". Весь этот процесс скалывания нечистот, их переноски, сшивания досками новых уборных описан не без знания дела. Попутно мы выясняем, что Костя попал в стройбат из-за физического недостатка и целей в жизни не имеет, кроме соблюдения закона стаи. По этому закону он стоит выше своих товарищей-поделыци-ков, имеет право на внеочередное мытье в бане, своего персонального слугу - Бабая и, разумеется, на самоволки с пьянками и девочками. Его поделыцики опустились совсем, пропахли нечистотами. И если Фиша видит впереди светлую мечту, готовится к поступлению в университет, то Нуцо дошел фактически до животного состояния. Есть в повести и неизменные атрибуты: "г,убари" - особый контингент солдат с гауптвахты - садисты и насильники; "старики" - от заросшего салом вершителя судеб с КПП Валеры до опустившегося уголовника "Старого"; полнейшее ничтожество младший лейтенант Шамшиев, или "Бурят", который и внешним видом вызывает омерзение; хитрый, приспособившийся ко всему старшина Мороз; ну и, конечно, библиотекарша Люсенька - полковая шлюха, раскуривающая с солдатами в казарме "анашу". За несколько дней до "д,ембеля" в стройбате происходит чудовищная драка, в которой одного из посланных на усмирение "г,убарей" убивает Фиша, тихий Фиша. Костя видит это, но его друзья не числятся участниками драки и вне подозрения. Когда же на повестку дня встал вопрос: или ему вместе с остальными участниками драки идти под суд, или назвать виновного, Костя рассказывает о Фише старшине. Повесть заканчивается стандартной положительной характеристикой, которую получает по "д,ембелю? Костя для поступления в университет.

Все, казалось бы, есть: и закрученность сюжета, и жуткие картины жизни так называемого стройбата, и мучения героев, но все время преследуют два вопроса. Откуда все это" В чем корни, истоки" Без попытки ответа на этот вопрос бессмысленны описания всех ужасов стройбата. И второе. Что же это за сборище негодяев" Не может быть, чтобы в таком многочисленном коллективе не было нормальных людей. Ведь они есть даже в лагерях, тюрьмах. Неужели автор не понимает, что такая организация в жизни просто не может существовать. Заранее предвижу, как оппоненты крикнут в один голос: "Может!? "Может и не только такое, а похлеще". И не удивлюсь. Будем ждать дальнейшего развития цветочков в ягодки, а ягодок в засохшую червоточину.

"Зато как написано!" - скажут другие. А вот здесь можно возразить. После вновь открываемой набоковской, бул-гаковской прозы, совершеннейших рассказов Сергея Воронина, Юрия Казакова и Сергея Никитина вряд ли испытаешь подобное удовольствие после чтения безусловно профессиональных, но не более, повестей Полякова и Каледина.

Впрочем, сейчас это и необязательно. Ибо наряду с хорошей и плохой прозой настойчиво навязывается так называемая другая проза, которую сами же писатели называют совершенно определенно ?чернухой". Это смакование всех мерзостей жизни, и непристойностей или бессмысленный набор фраз, отвлеченные, "космические" рассуждения и т. п. "Что привязались: хорошая, плохая, - доказывают иные критики. - Все бы вам делить на черное и белое. Не хорошая и не плохая, а другая".,

Так, может, мы говорили о другой прозе? Совсем нет. Проза самая обычная. Секрет в ином. Уж больно лакомая тема. А раз ее открыли, так нужно открыть так, чтобы читатель содрогнулся.

Не отстает от литературы и кинематограф. Ну он у нас по напористости вообще бежит впереди перестройки, вот только шедевров никак не дождемся. Ленинградский режиссер Александр Рогожкин снял фильм "Караул". Вы, конечно, уже догадались, о тех же неуставных взаимоотношениях. Снято хорошо, и затронута действительно больная струна. Автор талантливо рассказывает, как ломается молодая душа солдата, охраняющего заключенных на этапе. Действительно, зачем брать в эти тюремные вагоны неокрепших юношей, когда можно спокойно набирать вольнонаемных. Фильм трагический, тяжелый, правдивый. Но вот что интересно. Обобщающая идея его тесно переплетается с вышеупомянутыми повестями. И режиссер убежденно вещает об этом миллионам телезрителей. Заявляя не без пафоса, что искусство не должно судить, ибо это безнравственно, сам все же судит. Безапелляционно говорит, что события, отображенные в фильме, типичны не только для внутренних войск, но и для Советской Армии. И это еще цветочки. Ну мы уже говорили о том, как быстро из них выращивают ягодки. А дальше идут более серьезные обобщения. Что современная армия изжила себя и совершенно небоеспособна. Это, по его мнению, показал Афганистан. Слушайте и смотрите, участники афганских боев, как вас оценивает "крупный военный специалист". Что показуха вообще присуща всей нашей армии, а "д,едовщина" выгодна офицерам, чтобы меньше работать с солдатами. Вот кто, оказывается, ее насаждает - бездельники-офицеры. Правда, Рогожкин наверное не знает, что они сутками не бывают дома, живут в таких условиях, которые уважаемому режиссеру и не снились. Нет, возможно, снились. Ведь все свои выводы он подкрепляет "вескими аргументами" - ".,..если верить военным". Каким военным? Кто мог рассказать ему подобные истории" Кто дал ему право судить о всей армии"

"Очем вы говорите" - скажет читатель. - Надоела лакированная литература, приукрашенный солдатский рай с шутником старшиной, страдающими от любви и ожидания подругами и новобранцами, по мановению ока превращающимися в бравых солдат". Правильно. Надоела. Армия всегда, даже в мирное время, была суровой школой. Но нельзя же, по воле некоторых авторов, превращать ее из суровой школы в мрачный застенок или бандитский притон. Ведь даже в последние годы, когда особенно обострились негативы армейской жизни, тысячи матерей ждут не дождутся, когда их чадо заберут в армию. Недавно встречаю соседку. Спрашиваю: "Как дела у сына Олега?? Заплакала. "Два месяца, - говорит, - осталось до призыва, хоть бы дотянул, не посадили. Из армии человеком вернется..." Значит, осталась еще у людей вера в воспитательные возможности армии. А ведь Олег, можете мне поверить, придет в армию с твердо сложившимися убеждениями, что сильный всегда прав, что унизить слабого так же естественно, как безропотно подчиниться насильнику.

Но мы и этого не замечаем в своем разоблачительном рвении. Вот и рисуем общую безысходную картину. Призывник знает, кто и как будет над ним издеваться, как офицеры будут гонять его на строительство собственных гаражей, но ровным счетом не представляет, что его могут встретить доброжелательные начальники, товарищи, просто нормальные люди.

Спору нет, много еще безобразий в армии. К сожалению, далеко не лучшие люди нередко носят офицерские погоны. Вот уже в Ленинграде в числе налетчиков оказались курсанты высшего военного училища. Служат в армии и казнокрады, и насильники, взяточники и убийцы. Но так ли уж их много, чтобы делать обобщающие выводы о всех"! Армия - сколок общества, общества больного, в котором вышеперечисленные болячки еще страшней, объемней, разрушительней. А мы уже начинаем искать особую разлагающую роль армейских коллективов.

Так ли уж новы нынешние нападки на армию, неуемное стремление представить ее в неприглядном виде? Конечно, нет. Не будем вдаваться в давнюю историю. Вместе с волной гласности до нас дошел, наконец, известный ранее по "г,олосам" роман В. Войновича "жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина". Здесь разговор не об неуставных взаимоотношениях и наркотиках в казарме. Это, как считают некоторые критики, литература самого высокого уровня. Уже одним тем, что роман был запрещен, а автора "вынудили" покинуть родину, Войновичу был создан режим "наибольшего благоприятствования". Автор-то страдалец. Как говорит его друг известный кинорежиссер Э. Рязанов, Войновичу создали такие невыносимые условия, что он вынужден был четыре года жить с отключенным телефоном. Следуя этой логике, всем миллионам нетелефо (газированных граждан тоже надо бежать из Советского Союза. Но вернемся к роману о Чонкине. Какими лестными эпитетами его только не награждают! Тот же Рязанов считает, что роман непременно останется в истории нашей словесности. Критик И. Золотусский сравнивает автора с великим Гоголем, что весьма странно для специалиста, многие годы занимавшегося творчеством Гоголя. Критик Бенедикт Сарнов идет еще дальше, добавляет имена Фонвизина, Грибоедова, Щедрина и даже Розанова. Розанов и Войнович, что может быть несопоставимей и нелепей! Еще сравнивают с Ярославом Гашеком. Много-де общего. Что же, действительно, общего немало. У Гашека Швейк в известном месте читает обрывок книжной страницы, полностью приведенный автором. И у Войновича в этом же самом отхожем месте Чонкин читает обрывок, только газеты, и тоже полностью приведенный в тексте. Таких совпадений более чем достаточно. Без труда прослеживается стремление Войновича создать советского Швейка. Но Гашек потому и обессмертил себя гениальным романом, что его Швейк неповторим, как неповторимы сюжеты, харак теры, язык великого чешского писателя. Наши же критики этого не замечают или делают вид, что не замечают.

О чем речь в книге? Да все о той же армии, только образца предвоенного и первых месяцев тяжелейшей войны, ставшей болью нашего народа. Самый объект для сатиры, над чем еще смеяться. Главные герои - красноармеец Иван Чонкин и его любовь Нюра Беляшова. Описывается русская деревня и маленький городок с их обитателями и представители, надо полагать, типичные для Красной Армии. Солдата-раз гильдяя Чонкина посылают сторожить потерпевший аварию самолет, который сел прямо около Нюриного огорода. Чонкин сходится с Нюрой, работает по хозяйству, знакомится с жителями деревни. С началом войны, как и полагается в анекдоте, он превращается в руководителя диверсионной банды, с которой ведут борьбу органы НКВД района и, наконец, целый полк регулярной армии. Чонкин и Нюра, как говорят некоторые критики, любимые типажи русских героев, с их характерными чертами. Черты эти сводятся к одному понятию - придурки. Но именно они, по мнению автора и некоторых критиков, и есть соль земли русской. Они, заявляет с пафосом Э. Рязанов, и выиграли войну. Ну, разумеется, кому, как не "активному участнику войны" Рязанову, знать это. Конечно, Чонкины, а не Жуков и Покрышкин, панфиловцы и даже не Василий Теркин и шолоховский Андрей Соколов, выиграли войну. Не доживем ли мы до того времени, когда вместо памятника Теркину поставим памятник Чонкину! "А почему бы и нет!" - уже сейчас заявляют некоторые популяризаторы Войновича.

Об остальных героях романа говорить еще проще. Это совершенные монстры. Тут и горе-селекционер, доноситель Гла-дышев, скрещивающий помидор с картофелем, но более известный тем, что гонит из дерьма самогонку, которую, естественно, и поглощают все герои романа. Городской сапожник Моисей Соломонович Сталин, обдуривший всех представителей власти, и капитан НКВД Миляга - тоже соль земли русской. Господи, да разве от таких придурков, как Миляга, страдала земля наша. Тут и целая галерея мерзавцев и недоумков в военной форме, от тупого старшины Пескова до злобного маньяка генерала Дронова. Вот такой сброд, занимающийся пьянством, скотоложеством и прочими "д,остойными делами", в конце концов и победил лучшую в мире армию, спас не только страну, но и мир от фашистской чумы.

Признаться, жаль, что наши литературные чиновники запрещали в свое время роман. Тогда больше было живых участников тяжелейших боев Великой Отечественной. Как бы они "посмеялись" над самими собой, как "порадовались" бы, очутившись в одной компании с Чонкиным, Милягой и им подобными. Сейчас их осталось совсем мало. Видел бы Войно-вич слезы этих стариков, появляющиеся от его "г,ениальной сатиры". Ну что тут слезы лить" У Гоголя и Щедрина было похлеще. Было. Но сколько в этом похлеще горечи, боли, страданий, а здесь-то - один анекдот, эстрадное хихиканье и злоба. Автор и не скрывает этого. Вторую часть романа даже он считает написанной на этой основе: "На меня давили, - говорит он, - я и отвечал злостью". Ну и отвечал бы тем, кто давил. При чем здесь война, народные страдания, горе. Сейчас, чувствуя, что перегнул палку, Войнович занимается авторской правкой перед изданием второй части романа в нашей стране. Однако на Западе вторая часть вышла в первозданном виде со всем ее злобствованием.

Да что нам какие-то ветераны, главное молодежь. Она должна знать "правду" о войне, об армии. И в срочном порядке экранизируются Чонкин, повесть Полякова. Как будто мало миллионных тиражей ?Юности". Выходит, мало. Надо до последнего уголка земли нашей довести слово "правды". А вот сценарий фильма Бориса Шустрова об Алёне Арзамасской уже несколько лет никому не нужен. Затягивается дело с его же фильмом об Александре Невском. Зачем они" Это все неинтересно. Зачем вообще фильмы о нашей истории, замечательных патриотах русского государства, если, наконец, можно насладиться киноэротикой, ужасами армейского быта. Лучше мы будем показывать придурков. Надо полагать, что до тех пор, пока не нахлебаемся этой грязи досыта, ни о каком очищении и речи быть не может.

Так что же, опять запрещать" Ни в коем случае. Печатать, показывать, но не раздувать, не навязывать, оставлять право на критику. Только слегка покритиковал А. Ланщиков В. Войновича и уже причислен к гонителям "мученика". А сам "мученик" не стесняется в выражениях. На вечере в ЦДЛ поучает нас, какой должна быть армия. С апломбом повторяет, что никакому народу он не служил и служить не собирается. Я служу только самому себе - вот кредо писателя. Что же может он сказать хорошего о военных людях, которые служат именно не себе, но Родине. Только сделать их объектом балаганных шуток. Конечно, ссылаются на Пушкина, который призывал не зависеть ни от царя, ни от народа. Но как служил Пушкин себе, а как России, по-моему, не требует пояснений. В самом срочном порядке Союз писателей вернул Войновичу членский билет, сажает во многие президиумы, стесняется слово сказать против.

Это далеко не полный перечень произведений об армии, которые сейчас обрушились на читателей, но главная идейная направленность их полностью совпадает с вышеперечисленными. Так ли уж опасны они" Сами по себе, конечно, нет. Более того, некоторые из них талантливы, правдивы, трогают душу читателя. Опасность в тех обобщениях, которые они несут. А обобщения состоят не только в критике негативных явлений армейской действительности, но армии как института государства в целом.

Любой народ живет в обществе, ограниченном определенными рамками, где армия является гарантом его безопасности. Испокон веков вооруженные силы были, есть и в ближайшем будущем будут краеугольным камнем в основании государства, особенно нашего. Почему особенно" Хотя бы потому, что русский народ, исторически ведя непрерывную войну за свое физическое существование, привык видеть и осознавать душой особенность этой организации, ее высокий смысл и предназначение именно как историческую необходимость своего существования. С древних времен лучшие люди страны в армии окончательно и бесповоротно закрепляли свой авторитет, становились народными героями. Это князья Святослав, Владимир Мономах, Александр Невский,

Дмитрий Донской, царь Петр Первый, воеводы Боброк, Ермак, монахи Пересвет, Ослябя, полководцы Суворов, Потемкин, Румянцев, Платов, Скобелев, матрос Кошка и гренадер Леонтий Коренной, рядовой Александр Матросов. Для этих людей слова поэта-фронтовика: "Была бы наша Родина богатой и счастливою, а выше счастья Родины нет в мире ничего..."" смысл жизни. Как и для нашего современника, поэта-афганца, сказавшего: "Ты прости нас, великая Русь, мы чисты перед нашим народом".,

Великие традиции русской армии - это и подлинный (а не мнимый, показушный) интернационализм, то самое солдатское братство, когда в одном строю защищали Отечество лифляндец, генерал-лейтенант Вейсман, эстляндец, генерал от кавалерии фон дер Фельден, украинец, генерал от инфантерии Котляревский, армянин, генерал-лейтенант Мадатов, грузин, генерал от инфантерии Багратион, армянин, генерал-лейтенант Лазарев, не говоря уже о казахе Чокане Валиха-нове, болгарине Казарине, французе Сен-При, шотландце Барклае де Толли и многих других "инородцах", служивших верой и правдой нашему Отечеству. Русская армия всегда была армией всех солдат и всех матерей, объединенных общими заботами и общими утратами. Поэтому исторически более чем закономерно, что руководящий состав такой армии - офицерство - всегда было цветом и гордостью нации. Разве забудет Россия, кому она обязана замечательными географическими открытиями" Беринг и Крузенштерн, Невельской и Пржевальский, как и многие, многие другие первооткрыватели и первопроходцы - офицеры. Горное дело, железные дороги, металлургия - все это тоже связано с именами офицеров. А русская литература? Денис' Давыдов, Федор Глинка, адмирал Шишков, Павел Катенин, Лермонтов, Баратынский, Чаадаев, Вельтман, Владимир Даль, Достоевский, Толстой, Фет. Все они - офицеры. А музыка с офицерами Мусоргским, Алябьевым, Римским-Корсаковым, Бородиным? Да и ныне офицеры есть и в литературе, и в искусстве, и в науке.

Армия соединяет в себе лучшие духовные, умственные силы общества. Но вот общество заболело, осознало свою болезнь, встало на путь очищения. Болела и армия. Но, положа руку на сердце, спросим себя: разве армия - худшая часть общества? Нет. Скорее наоборот. Вспомним хотя бы Чернобыль, Ленинакан, Спитак. А некоторые наиболее рьяные "прорабы перестройки" видят именно в ней источник едва ли не всех бед и, что самое странное, стараются убедить в этом народ.

Тысячу раз согласен с высказыванием талантливого педагога и публициста Карема Раша: "Любовь к своей армии, верность ее традициям есть самый верный признак здоровья нации. Нападки на армию начинаются всегда, когда хотят скрыть и не трогать более глубокие пороки общества. Чаще всего неприязнь к армии проистекает от нечистой совести и страха перед службой и долгом".,

"Армия сидит на хребте народа!" - кричат одни. Но разве армия виновата, что опустели деревни, крестьянин исчез с лица русской земли и мы не можем прокормить самих себя? Разве армия виновата, что мы разучились работать и принцип "тяп-ляп" стал нормой жизни" Разве армия опустошила наши прилавки и довела страну до постыднейших очередей за мылом, солью и спичками, до унизительных талонов" Разве армия насаждает среди молодежи культ стяжательства, ширпотреба, сексуальной вседозволенности и моральной распущенности" Разве армия призывает поклониться его величеству золотому тельцу? Конечно, это и армейские заботы, но не оттуда они идут.

Но иным деятелям не до того. "Это Афганистан развратил души наших детей!" - трубят они по перекресткам, заставляя сотни тысяч лучших сынов страны стыдиться своего подвига. А ведь последние события показывают, что именно эти "р,азвращенные души" - лучшие борцы за справедливость, в большинстве своем не терпящие всех творящихся у нас безобразий и, что главное, практически борющиеся с ними. Боевое братство настолько сплотило ребят, а переоценка человеческих ценностей настолько закалила их нравственно, что нет сейчас лучших борцов за перестройку.

Между тем некоторые инженеры человеческих душ усиленно зовут их к покаянию. Как же не покаяться, ведь за десять лет войны армия потеряла 13 тысяч человек. Хочется спросить, а как быть с тем, что только от рук преступников не за десять лет, а за один только год мы потеряли более 16 тысяч человек, да еще 18 тысяч пропали без вести" Ведь все это случилось не в Афганистане, не в боевых действиях, а в мирное время в нашем с вами доме!

Армия не сама вступила в эту войну, но достоинства своего она в ней не потеряла. 13 тысяч - это минимальные потери для десятилетней войны.

Но, боже ты мой, сколько же спекуляций об Афганистане выплеснулось на страницы печати! Не только о жестокостях войны, но и о ее участниках, ребятах-афганцах. Слов нет, война не праздничный карнавал. Есть в ней и кровь, и подлость, и многие другие мерзости. Но вот уже кричат с телеэкранов: ?Хватит показывать лакированных Героев Советского Союза. Это все неправда. А правда - мародерство, наркомания, бандитизм, насилие. Какие "афганцы" кумиры для молодежи, если они морально и нравственно сломленные люди".,

Это еще полбеды, когда об Афганистане рассуждают модные певцы и поэтессы, публицисты и беллетристы. А ют когда действующий парламентарий, как сейчас любят говорить, патриарх духа, совесть нации, академик А. Д. Сахаров на весь мир, а потом и в главной комсомольской газете говорит заведомую ложь о расстрелах в Афганистане нашими вертолетчиками попавших в окружение товарищей, это, спрашивается, как называется? Более того, безуспешны были попытки маршала С. Ф. Ахромеева опровергнуть эту ложь. Два с лишним месяца Маршал Советского Союза пытался прорваться на страницы "Комсомольской правды". Не смог. Напечатал свое гневное письмо только в "Красной звезде". Вот вам и гласность! А что же уважаемый академик? Да ровным счетом ничего. Это в любом другом правовом государстве, в той же Америке, ему пришлось бы за такое интервью отвечать перед сенатской комиссией. У нас же пока все дозволено...

Впрочем, академику все-таки пришлось отвечать за свои слова. Депутаты съезда - афганцы от своего имени, от имени погибших потребовали ответа.

Миллионы людей видели, как оправдывался академик, так и не нашедший в себе мужества извиниться перед ребятами-афганцами. Наоборот, в заключение он еще раз подчеркнул: "Я не приношу извинений всей Советской Армии, я ее не оскорблял. Я не Советскую Армию оскорблял, не советского солдата (аплодисменты, шум в зале), я оскорблял тех, кто дал этот преступный приказ послать советские войска в Афганистан". Вот как все можно перевернуть с ног на голову! Но возмутило-то всех именно заявление академика о расстреле пленных.

Неужели такой высоконравственный ученый (а теперь уже и народный депутат!) так и не понял, что он оскорбил самих воинов-афганцев, что повторять на весь мир ложные факты безнравственно" Неужели не понимает академик и того, что народный депутат СССР должен подняться вместе со всеми другими депутатами при исполнении Государственного гимна страны, как это принято в парламентах всех стран мира?

Впрочем, весь мир видел, как отреагировал съезд на выступление академика Сахарова. Быть может, этот пример отрезвит некоторых любителей скандальных сенсаций, заставит их более ответственно относиться к своим словам.

Вот и дошли мы до такой жизни, что офицеров в метро открыто называют "нахлебниками", шлют гневные письма по поводу высоких пенсий, льгот. Но сами пишущие и орущие не спешать занять хлебное место и дорваться до льгот (в последнее врем* резко упал конкурс в военные училища, особенно авиационные и подплава - С. К.), ибо догадываются, что хлеба эти горькие! Что жизнь в дальних гарнизонах, где порой не только молока для детей, но и питьевой воды не бывает неделями, где убогая коммуналка воспринимается, как подарок судьбы - объективная реальность на многие годы. Видят только пенсию, но не видят пенсионера, годами ожидающего с двумя нажитыми чемоданами, неизменной язвой и радикулитом хоть какой-нибудь квартиры. Видят бесплатную одежку и обувку, но не видят чудовищной дискриминации, когда отслуживший в тяжелейших условиях двадцать пять лет офицер не может вернуться в родной город к могилам предков. Много чего видят, но, к сожалению, больше не видят или не хотят видеть.

Где, в какой стране такое маленькое денежное содержание у офицеров, где такие социально-бытовые условия, где такая социальная незащищенность, когда он до определенного срока не может даже расстаться с погонами, не будучи унижен морально и материально.

Где, в какой стране столь пренебрежительное отношение к армии, как у нас в настоящее время. В США офицерская профессия не только одна из самых высокооплачиваемых, но и самых престижных, так же в Англии, Франции, Китае, Кампучии, Эфиопии, Заире. Где угодно. В 1935 году французский генерал Луаэо, пораженный мощью Красной Армии, писал: ".,..наиболее характерным, конечно, является теснейшая и подлинно органическая связь армии с населением, любовь народа к красноармейцам, командирам. Подобного, мощного, волнующего, прекрасного зрелища я, скажу откровенно, не видел в своей жизни".,

Старые люди и сейчас помнят, какое было отношение, какая беспредельная любовь к военному человеку. И даже при этом мы терпели в первые годы войны жестокие поражения. С чем же мы сейчас встретим отнюдь не призрачную опасность, если от службы в армии шарахаются, как от тюрьмы, если почетная обязанность защищать Родину вызывает глухое раздражение и недовольство, особенно в так называемых просвещенных кругах. И уже на полном серьезе предлагают ввести вместо службы для тех, кто не желает оной, какую-то отработку. А дальше - больше." дойдем до того, чтобы "особо талантливые" чада откупались от ненавистных сапог. Советчиков сейчас, ой, как много. Один ретивый экономист в журнале "Огонек" предлагает сокращать армию не на какие-то 500 тысяч, а сразу вполовину, остальных же сделать наемниками. Подумаешь, по триста рублей в месяц на человека. Мы и больше теряем. Ну ладно, он человек не военный. Но как экономист мог бы сообразить, что для кадрового солдата не только 300 рублей нужно, которые, кстати, стоят все меньше, но и квартира, путевки и т. д. То есть то, чего и офицеры-то наши не все и не всегда имеют за долгие годы службы.

Не хотят некоторые этого замечать. Гораздо удобнее найти себе виновника и бить по нему безостановочно. Посмотрите, как преподнесла наша печать историю с гибелью подводной лодки "Комсомолец", выдавая свою работу за вершину гласности и открытости. У американцев тоже были подобные случаи и даже более трагические катастрофы. Но как реагировала пресса? Сколько на страницах американской официальной печати было гордости, боли за своих моряков, совершивших подвиг. Даже самые крикливые журналисты с большим достоинством, тактом вели свое неофициальное журналистское расследование. У нас же наперегонки, взахлеб стараются доказать, что все ни к черту не годится, высшее командование беспомощно, да и экипаж, если бы не перенес трагедию, тоже наверняка был бы осуждаем. Ведь не надели моряки спасательных жилетов, не подготовились к эвакуации заранее. А то, что пели "Варяга", - так это гимн нашей безответственности. Ставится под сомнение профессиональная компетентность и главкома ВМФ, и командующего Северным флотом. Вот только почему-то никто из пишущих не ставит под сомнение свою компетентность и всякую критику в свой адрес воспринимает, как борьбу с гласностью.

Конечно, армия тоже нуждается в реформах, и она начинает их проводить четко и разумно, как это и полагается военной организации. Но и здесь ее подталкивают нетерпеливые "прорабы перестройки". Требуют быстрее развенчать образ врага, броситься в объятия американцев, а они нас радостно примут под крыло всемирной демократии. Опять же с этим образом врага. Кто это придумал" Еще несколько лет назад, в самый застойный, милитаристский период решил я опросить солдат батареи, которой командовал, как они себе представляют потенциального противника. Опросил всех. И все, за редким исключением, нарисовали образ доброго американского парня, очень похожего на нашего, который и во враги-то попал по недоразумению. Ведь не фашист же. С такими оценками я часто сталкиваюсь и до настоящего времени. О каком же тогда образе врага можно говорить и кого надо развенчивать" А вот в американских казармах и столовых до сих пор висят лозунги "Убей русского!", и добрые американские ребята с остервенением колют чучела советских солдат. Поток фильмов о русских варварах-завоевателях далеко не иссяк. Интересно, как сумел избежать этой штыковой подготовки корреспондент "Огонька", проходивший широко разрекламированную стажировку в американской армии.

Мечта о мире, о разоружении - дело святое. Но стремление к миру должно быть обоюдным. Пока же наши мирные инициативы остаются односторонними. Вот как на сегодняшний день выглядит оборонная мощь противостоящих в Европе сил ("Советская Россия", 1989, - 107):

ОВД НАТО

Общая численность

вооруженных сил 5300 т. ч. 6523 т. ч.

Боевые самолеты 10,5 тыс. 14,1 тыс.

Танки 80 тыс. 40,3 тыс.

Крупные надводные корабли 160 673

в т. ч. авианосцы 4 25

с крылатыми ракетами 47 358

Против кого развернуты эти силы, о сокращении которых в НАТО пока и не думают" А как понимать модернизацию тактических ракет" Мы по договору о РСМД только начали уничтожать новейшую ракету "Ока" с дальностью до 400 км, а США толкают европейских союзников на скорейшее развертывание ракеты с дальностью до 500 км.

Это реальные факты, и, рассуждая о развенчании образа врага, общечеловеческих ценностях, нельзя забывать, что угроза безопасности нашей страны остается. А случись страшное, "р,евнители" общечеловеческих ценностей первыми обрушатся на армию. Как вы смели не подготовиться, как вы смели плохо воевать. Не следует забывать слова великого кинорежиссера А. Довженко, сказанные им в июне 1942 года: "Трусы забудут обо всем на свете и предъявят еще обвинение, почему так плохо велась война. А лучших людей много погибнет в боях".,

Дожили мы и до того времени, когда армия не только подвергается нападкам, но и втягивается в открытое противодействие народу. Сколько сейчас разговоров об участии войск в разгоне демонстраций в Азербайджане, Армении, печально известном Нагорном Карабахе и, конечно, трагических событиях в Тбилиси. И не только разговоров. После тбилисских событий армия, военные прямо обвиняются в убийстве мирных жителей, женщин, детей, хотя официальное расследование еще не закончено и обвинения пока основываются большей частью на слухах. Причем, включилась в эту кампанию не только пресса, но и народные депутаты. При этом мнение армейских кругов, свидетельства солдат и офицеров зачастую игнорируются.

Слов нет, сердце сжимается от боли за безвинно пролитую 9 апреля кровь. Но разве только 19 жертв взывают к ответу! А то, что за последние два года в мирное время, в своей стране погибли десятки солдат" Разве не дикостью является такой доклад командира батальона: "С площади выбит толпой. Отхожу с потерями. Вынужден оставить первый этаж. Прошу подкреплений, не могу отбить раненых". Дикостью, потому что дело происходило даже не в Афганистане, а в Кировабаде. И таких свидетельств, поверьте, не меньше, чем тех, в которых рассказывается о "зверствах" военных. Вот только некоторые из них, приведенные участником событий в Закавказье майором А. А. Абрамкиным в газете "Литературная Россия? (? 19, 1989 г.).

1988 год. Кировабад. "Толпа все прибывала, провокаторы кричали о "зверски убитых братьях". И тогда было принято решение отодвинуть толпу от моста. Воины шеренгой пошли вперед. Толпа подалась, отступила. И тут сзади, из переулка, выскочил грузовик... Убийца, сидевший за рулем, не дрогнул, не нажал в самый последний момент на педаль тормоза. На полной скорости он сбил несколько человек. Машину занесло на бордюр тротуара, но водителю удалось выровнять грузовик. И все же короткого замешательства было достаточно, чтобы лейтенант Виктор Попов вскочил на подножку. Саперной лопаткой отбил нож, нацеленный ему в грудь. Лезвие полоснуло по руке... Лейтенант удержался на подножке, и убийцы, уже казалось, не уйдут. Но тут сзади посыпались камни..."

Тот же 1988-й. Баку, Ереван, Степанакерт. "Ружейные обстрелы воинских патрулей и целых подразделений, применение самодельных гранат, широкое распространение бутылок с зажигательной смесью - все это серьезно подогревало атмосферу. В Кировабаде было сожжено 5 единиц бронетанковой техники (благо в городе это очень удобно), в том числе одна БМП при обороне горкома КП Азербайджана. Спасавшийся от огня механик-водитель был зверски избит толпой".,

"Но, - скажете вы, - это Кировабад, а не Тбилиси". Не спешите с выводами.

9 апреля 1989 года. Тбилиси. "Наше подразделение начало свое выдвижение с площади Ленина в направлении Дома правительства. До его траверза мы шли спокойно. Толпа расступалась на две части. А затем перед нами оказались женщины, девушки. Они сидели. Когда мы стали их поднимать, чтобы пройти дальше, в нас полетели металлические предметы, камни. Я четко слышал четыре хлопка взрыв-пакетов, брошенных из толпы в глубину нашего строя. Несколько моих товарищей упали. Они были ранены. Я из подразделения внутренних войск. В мае этого года увольняюсь. Приходилось участвовать в наведении порядка не раз. Но никогда у нас не было столько раненых, сколько оказалось в ту ночь. И, тем не менее, мы контролировали себя. Все чаще использовали защитный прием. Когда дошли до большого здания с колоннами, сильный удар в голову свалил меня с ног". Это свидетельствует младший сержант Игорь Поляков.

А вот свидетельство рядового С. Н. Пряхина: "Омногом вам рассказать не смогу. Дело в том, что я успел лишь встать в строй да сделать несколько шагов. Тут же получил удар. Что было потом - не помню. Уже в госпитале сказали, что в себя я пришел только через двое суток". Или рассказ еще одного "зверя" рядового В. Королева: "Дело в том, что из толпы в нас полетели камни, доски. Об щит моего соседа ударилась и разбилась бутылка. Запахло спиртным. Из толпы выскакивали парни и, подпрыгивая, ногами били нас по щитам. Но, видя, что за щитами мы практически неуязвимы, стали бросать камни в ноги. Я получил сильный удар по ноге. В какой-то миг увидел высокого парня с ломом в руках. Все это время толпа приближалась к нам. Удар доской, я упал..."

Хочется надеяться, что комиссия, созданная на съезде, выявит все факты и даст справедливую оценку случившемуся 9 апреля в Тбилиси. Но кто ответит за слухи, ложную информацию, оскорбления, жертвы, невосполнимый моральный урон, который понесла наша армия!

К сожалению, тбилисские события не стали последними. То, что произошло в Ферганской долине, уже трудно списать на "мирные демонстрации" и "карнавалы со свечами". Исколотые вилами, разрубленные топорами трупы, лозунги "Узбекистан - узбекам", "Душим турок, душим русских. Да здравствует исламское знамя" - все это уже не просто чудовищный вандализм, а хорошо организованная антигосударственная преступная акция коррумпированной мафии, разжигающей огонь национальных страстей. Где гарантия, что эта акция будет последней".,.

На съезде многие депутаты, включая военных, единодушно выступили против участия армии в подобных мероприятиях. Но есть еще в стране силы, продолжающие втягивать армию в противоборство с народом. Как все это напоминает историю с казачеством - лучшими для своего времени войсковыми частями, сравнимыми разве только с современными десантниками. Именно казачество было противопоставлено народу, превращено в карателей. Сейчас уже не секрет, что все это во многом способствовало геноциду, развернутому против казачества в гражданскую войну и в 30-е годы, когда физически было уничтожено несколько миллионов казаков, в том числе женщин, стариков, детей. Как же легко ныне иные публицисты, поэты рассуждают с трибун, экранов телевизоров о гуманности, о вечных человеческих ценностей, обвиняя в антигуманности армию. Попробовали бы они убедить во всем этом разъяренную многотысячную толпу, швыряющую камнями, размахивающую ломами, стреляющую из обрезов и автоматов! Пока же под градом оскорблений, камней и пуль оказываются наши с вами дети в военной форме, защищающие правовые основы нашего государства.

Вот так, начав с небольшого анализа литературных произведений, мы подошли к реальным событиям. Такой путь в общем-то закономерен, ибо говорить о литературе, отображающей армейскую действительность, и не сказать о самой армии невозможно.

Дорогие писатели, деятели литературы и искусства! Вы спасаете сейчас многое: экологию и экономику, культуру, кооператоров и интеллигенцию, бедолаг-рецидивистов из колоний строгого режима и заблудших девиц легкого поведения. Но как дружно вы нападаете на армию, как робко ее защищаете, точнее, молчите. А ведь она, не задумываясь, встанет на вашу защиту!

АФГАНИСТАН. ПИСЬМА С ВОЙНЫ - ЛЮБИМОЙ

"НО мы

НЕ ЗАБУДЕМ ДРУГ ДРУГА?

Письмо четырнадцатое [5 июля 1985 г.]

Здравствуй, моя милая, моя любимая Галинка! С большим приветом и ласковым поцелуем с Памирских гор к тебе.

Вчера получил твое письмо и очень обрадовался. Из твоего письма я узнал, что ты только начала получать мургабские письма, но это не так уж страшно, потому что здесь были случаи, что письма приходили через 12 месяцев. А мне везет - получаю почти каждую неделю. Я уже так привык, что когда приходит партия писем, то обязательно должны быть твои письма.

У тебя все хорошо, скоро уедешь в альплагерь, а могли б ехать вместе. Рюкзак можешь не брать, там все дадут, а брать тебе нужно теплые вещи, комбинезон и др. также возьми веревку капроновую 4 мм, где-то в этих размерах, прочный шнурок м. 5, также ниток с иглами, а остальное написано в путевке, также денег.

Окончание. Начало в - 5

Не забудь передать большой привет незнакомому поэту. Когда будешь писать ему письмо, скажи, что стихи мне понравились.

Все стихи, которые я слышу и мне нравятся, я записываю в книжку, уже скопилось небольшое количество. Также передай Коробейникову Сашке привет.

А насчет Афганистана, если он просится, то его вряд ли возьмут, туда желающих и без него много. Кто оттуда возвращается, тот потом обеспечивает свою дальнейшую жизнь. Так что это очень выгодно, если, конечно, оттуда вернется, ведь там иногда стреляют.

А вообще, армия - хорошая школа, которую заочно не пройдешь, но два года это слишком много, хватило бы всего года, чтобы всему научиться.

По идее это так: 1 год службы ты учишься, а 2-й - держат, как живую силу, на всякий случай. Теперь ты можешь понять, каково состояние солдата.

Сейчас на душе чуть-чуть побаливает, даже не знаю, почему. Наверное, потому, что думаю о тебе. Даже не знаю, что делать, и чем это исправить, совершенно нечем. Но у тебя, наверное, настроение не лучше и, самое главное, что ничего невозможно сделать.

Ты права, чем длиннее разлука, тем сильнее сжимается сердце в груди и испытываешь какое-то беспокойство и слабость. Но чем больше и шире шаги разлуки, тем шире шаги нашей встречи с тобой.

Когда наступает вечер, я с облегчением вздыхаю, наконец-то, еще один день прошел, а утром, еще один день надо прожить. Но надо избавляться от этих мыслей, надо стараться не думать о разлуке и тогда будет легче.

Я тоже, моя родная, не знаю, что такое разлука, особенно, с любимым человеком. В далеком краю, у ?черта на рогах", начинаешь вспоминать каждую мелочь, каждую крупинку этой жизни на свободе, которую ты так не ценил, хотя понимал. Но понимать и представлять это одно, а испытывать на себе - это очень тяжело.

Я очень скучаю, скучаю по тебе, я скучаю по твоим нежным рукам, ладони которых полыхали, как солнце; пальцы как лепестки роз; твои добрые глаза, с какой-то любовной искоркой; твоя походка, которую я отличу из тысячи других, а твой взгляд, я помню каждое твое движение, разве можно это забыть.

Я скучаю по твоей ласке, ведь иногда так хочется, чтобы хоть кто-нибудь выслушал тебя и мог понять тебя.

Но тебя рядом нет, вокруг такие же парни, которые тоже об этом мечтают. Я каждый раз всматриваюсь в их лица, когда объявляется перерыв, все становятся чуть-чуть замкнутыми, некоторые даже закрывают глаза, летая в своих мыслях, кто-то что-нибудь рассказывает, а рассказы тоже о доме.

Да, все время собираюсь тебя спросить и все время забываю, научилась ты играть на гитаре? По идее, должна уже играть. Когда поешь про себя или слышишь какую-нибудь песню, всегда становится тоскливо на душе и всегда вспоминаешь дом и тебя.

До свидания, моя единственная, моя любимая Галинка! Твой оловянный солдатик.

Письмо пятнадцатое [11 июля 1985 г.]

Здравствуй, моя милая, любимая Галинка!

Вот пишу тебе письмо с Памирских гор, в надежде, что скоро придет твое письмо с Кавказских гор.

Вот получил твое письмо, даже два и пишу тебе ответ. Твои приключения мне очень понравились, прыжки с парашютом, любовные пожелания.

На твою выдумку я не обижаюсь, даже смешно, потому что адрес попросил мой друг, и я ему дал. Он написал этой "д,евушке" письмо и ждет ответ, а также я ей написал ответ на "её" письмо.

Но все-таки, я надеюсь, что такие глупости и еще что-нибудь в этом роде не повторятся, потому что солдатам надо писать только правду. Здесь какое-нибудь неправильное или нехорошее письмо очень может повлиять на душу воина.

Вот три дня тому назад сбежал один солдат, осеннего набора, причину точно не установили, но офицеры сказали, что пришло какое-то письмо, что-то написали о его девушке. И вот он сбежал. И мы каждый день ходили на просечку местности.

Но мне очень понравилось. Мы ходили по долинам, поднимались на гребни гор, где-то около 4-х тысяч метров НУМ (ниже уровня моря." Ред). И так три дня. Должны были идти в ночную засаду, но его уже поймали. Ему очень повезло, дезертирство ему не приписали, не хватило нескольких часов. Вот видишь, какие дела творятся из-за писем.

Но у меня все по-старому: тактика и огневая с перерывами между "боями", можно немного подумать о тебе, вспомнить наши встречи, ссоры и радости, гулянье под луной, которая нам освещала в темную ночь, сиянье звезд колыханье листьев, треща нье сверчков, уханье филинов. Все это я стараюсь удержать в своей памяти, не "р,асплескать", как воду в жаркой пустыне. Все это режет душу, особенно, когда трудно. Но солдату не должно быть трудно, все тренировки направлены не на достижение физической силы, а на силу воли, чтобы солдат смог владеть своей волей, свершать все, что от него требуется.

Вот уже прошло 8 дней, как ты в альплагере. Мама мне писала, что ты заходила к нам перед отправкой.

Ты, наверное, походила по Комсомольской горке, нагоняя тоску на свою душу, а потом отправилась к маме, чтобы что-нибудь узнать обо мне. Но, самое главное, что ты так и не догадалась написать мне адрес, но я жду, когда ты мне напишешь оттуда.

Ну вот, почти и все мои дела в армейской жизни.

Очень жду твоего письма, самого дорогого и любимого.

До свиданья, моя любовь, спи спокойно, а мы можем и не спать, чтобы все было в порядке с тобой, с Родиной.

Твой оловянный солдатик!

Письмо шестнадцатое

(На вкладе конверта: "Галчонок, прости за грязный почерк и ошибки" J [16 июля 1985 г.]

Здравствуй, моя милая, моя любимая 1аля' Вот уже прошло 3 месяца нашей разлуки. Милая Галя, не дождавшись твоего письма, я решил тебе написать. Но я надеюсь, что твое письмо скоро придет.

На этой неделе я получил много писем. От своего брата, от Николая, из дома, от дядьки. И мне прислали много адресов, даже адрес Глухова. Я весь день писал, чтобы ответить на все письма. Моему брату присвоили звание старшего лейтенанта, а брат Николай сейчас на Украине, учится на коман дира БМП (боевых машин пехоты. - Ред.). Глухов тоже где-то под Ташкентом, я ему написал письмо, но, правда, еще ответа не получил.

У нас тоже все в порядке, сейчас начались жаркие дни, дождей и снега почти не стало. Уже ждем не дождемся, когда кончится "учебка", хотя и не знаем, что будет лучше. Все ползет по-старому и по графику. Кругом пустынные горы Памира и черные вороны, сидящие и галдящие на колючей проволоке, которые очень мерзко кричат. Недавно был в наряде на пекарне, устал, как черт, и ночь не спал.

И поэтому я, наконец-то, увидел вселенную с Памирских гор. Звезд было масса, я столько звезд еще не видел, летали кометы, двигались спутники, но среди этой массы я искал наше с тобой созвездие. И я, наконец-то, нашел. Оно было так ярко выражено на черном небе, не так, как в Ставрополе, и опять полезла в душу тоска. В пекарне было очень жарко, работа - не из легких, но почему-то спать не хотелось. На другой день тоже весь день пахали. Но зато на другое утро я еле поднялся, и, как назло, была тактика, я еле выжил. Слабость была такая, что я никогда еще таким не был вялым, но все-таки я держался. А сегодня я снова в наряде - только по роте, и сейчас я могу написать тебе письмо.

Сегодня опять пришли письма, только не от тебя. Пришли письма из дома и еще письмо от Чина. У него все нормально, в увольнение уходит, родители приезжали, письма идут всего 2 дня. Только пишет, что стал лысеть понемногу, ну, я думаю, что это дело поправимое. Также из дома написали, что фотографии готовы, так что тебе надо будет к моим зайти, чтобы забрать карточки, где изображен твой Пашка. Но ты, наверное, не успеешь получить это письмо, ты, наверное, уже уедешь в альплагерь, а я так жду твоего письма с адресом, чтобы и туда написать тебе весточку.

Так я слышал, что моя мама собирается выбить пропуск и приехать ко мне? Скажи ей, что это бесполезно: во-первых, здесь закрытая зона, во-вторых, здесь мужчины молодые, здоровые, и то им было плохо. Так что не пробуйте ко мне приезжать, все равно вас сюда не пропустят.

Спасибо, моя милая Галочка, что поздравила мою маму с праздником, ей очень было приятно, а мне - тем более.

Я по тебе, милая, очень скучаю, и с каждым днем все сильнее. Иногда такая тоска нагрянет, что из рук все валится, и иногда из-за этого мне попадает.

Стоишь в строю и мечтаешь, а офицер заметит и - "р,ядовой Буравцев, повторите, что я сказал", а я - глаза в землю. А некоторые стали называть меня ?ханжой". Говорят, что любовь не нужна и бесполезна. Но я все равно отстаиваю свою точку зрения. Ведь без любви, мне кажется, невозможна жизнь, ведь только любовь дает право на жизнь, только любовь поднимает солдат в атаку, попирая смерть сапогами, и только ради любви стоит жить, только ради любви.

Я иногда стал задумываться, почему люди такие жестокие и жадные, почему им всегда чего-то не хватает, ведь из-за этой жадности я нахожусь очень далеко от тебя, только из-за этого создана армия, вооруженная и живая сила (солдаты).

Если бы люди могли жить в мире, то я бы и никуда не уезжал от тебя, и я просто не могу понять, неужели им нужно столько много. Ненасытные скотины.

Ты не подумай, что я тебе жалуюсь, что мне очень трудно, мне трудно, но бывает еще трудней.

Галинка, я посылаю тебе рисунок с видом из окна казармы. Это и есть те пики, которые находятся в Китае, и, иногда смотрю на них, мне становится жутко и появляется какая-то злость.

До свиданья, моя милая Галинка. Я пишу из далекого края, Где кончается наша земля, В том краю я тебя вспоминаю, родная!

Так проходит солдатская служба моя.

Твой оловянный солдат.

Письмо семнадцатое {18.07.85 г.]

Здравствуй, моя милая, моя любимая Галинка! С огромным приветом к тебе с Памирских гор от твоего горного стрелка.

Наконец получил от тебя письмо, правда, без адреса альплагеря, а ведь сегодня уже восемнадцатое число. И тебе, если мне не изменяет память, надо уже быть на месте. Сегодня ты должна увидеться с прелестями Кавказских гор, вдохнуть чистый горный воздух. Сегодня ты попадешь в другой мир, все для тебя будет неизвестным и незнакомым, и на душе чуть-чуть будет тревожно. Но это все временно, и со временем это все пройдет. У нас обычный солдатский день, они почему-то становятся похожи друг на друга.

Было у нас занятие по огневой подготовке. Это мы опять вышли в "поле" и там стали проводить стрельбы. Стреляли первый раз на 100 м по 3 патрона, но я ведь из автомата не стрелял и поэтому результат показал неотменный, зато - на "удовлетворительно".,

А потом стреляли на 400 м по 6 патронов очередями. Надо сделать было 3 очереди и поразить 3 цели, но это я, "слава богу", сделал. И на этом почти наши занятия закончились. Но мне не было и минуты покоя, я все время куда-нибудь "залетал". Успокоился только после отбоя.

Наконец я получил письма от ребят: Догаева и Скомаро-хина, но, оказывается, что они были там не одни. Глухов, оказывается, был с ними, а потом его перевели в другую часть, где-то рядом, а с ними еще находятся Марченко Виктор и Ариф Гашидов, помнишь, нерусский учился в нашей группе.

Они все учатся на связистов, понемногу жалуются на службу. А чего жаловаться" Часть находится в самом Ташкенте. Граф уже ходил в увольнение. Кругом зелень, яблони растут прямо в части и на учебном поле. Кислород "д,ыши - не хочу". Вот так они живут.

А сегодня 19-е число. Я все еще пишу тебе письмо, потому что за один день написать не смог. Ведь сколько у меня "свободного времени"!

Сегодня опять была огневая подготовка. Только пока мы дошли до места, чуть все не задохлись. У нас сейчас новый офицер, он телом и душой очень похож на Ноздрёва, персонажа из "Мертвых душ? Гоголя. Ему командовать только в царской армии.

Вот он и взялся за наше воспитание. Сегодня почти всю дорогу бежали в противогазах, уже под конец стали задыхаться. Проклял тот день, когда я родился... А потом показывает на одну горку и кричит: "На перевале огневая точка противника. Атаковать!? И опять бегом. Я накинул автомат на правое плечо, приклад в живот и - "За Родину". Выполз и тут же лег наизготовку. Сердце бьется, как пулемет, одышка. Я лег на автомат и думаю: "Сейчас помру". Потом мы получили патроны и стали стрелять. Я сделал все, как нужно, первой очередью поразил "пулемет противника", а двумя остальными очередями - "пехоту противника". И за это я получил оценку "отлично". И вообще, я взял зарок: хорошо научиться стрелять. Так что я буду стараться быть хорошим горным стрелком, чтобы тебе не было стыдно за меня.

Сейчас стоит солнечный день, горы все открылись и поднялись облака.

Где-то вдалеке блестит снег на труднодоступных вершинах. И дуют откуда-то с севера ветры, в тонких нитях антенн, поднимается пыль и небольшие завихрения, чем-то похожие на "смерч". Особенно при сильном порыве слышится вой и посвистывание в колючей проволоке и проводах. И так завывает, что за душу берет. В душе становится тревожно и тоскливо, как будто это песня о родном доме, о тебе. И тогда начинаешь вслушиваться в "мелодию" и вспоминать твои глаза, тебя всю, твою любовь, твои ласковые руки и нежные волосы.

Ты решила отпустить длинные волосы, но за два года они вырастут до самых пят, как у "р,усалки", и я тогда буду носить тебя на руках, ведь сама ты ходить не сможешь, ноги запутаются. Мне длинные волосы нравятся, и ты, наверное, станешь еще прекрасней.

И я огорчен, что это письмо ты не получишь через 20 дней, но что поделаешь.

До свиданья, моя любимая, единственная Галинка! Будь осторожна в горах, я тебя прошу.

Твой горный стрелок." Кишлак Мургаб в горах Памира Я не забуду никогда. Я здесь служу на страже мира. Чтоб были вместе мы всегда.

Чтоб вы могли гулять свободно, Работать, танцы посещать. Но никогда не забывайте. Здесь мы затем, чтоб защищать.

А защищают те ребята, С кем были вместе вы вчера, С кем ночи напролет гуляли. На танцах вместе танцевали.

Короче, ваши же друзья, И вдруг судьба так повернулась, Что надо им Отчизне долг отдать Но это, право, ненадолго, всего 2 года

им служить. Затем вернусь и, как все, начну спокойной жизнью жить.

Письмо восемнадцатое {5 августа 1985 г.)

Здравствуй, моя любимая, моя милая Галинка! С солдатским приветом с Памирских гор от горного стрелка твой Пашка.

Как ты там поживаешь, моя альпинисточка зеленоглазая, наверное, уже все вершины Кавказа покорила. Смотри у меня!

Вот получил в один день 8 писем. Представляешь себе такую пачку, у всех глаза на лоб вылезли. Также мои дорогие родители прислали мне бандероль, в которой одни сигареты, только непонятно, для чего они мне нужны, ведь курить я бросил, также пришли письма от братьев. Колька служит на Украине и, как он пишет, все нормально. Но, а мой брат неважно, заболел, сердце стало шалить. Переслали мне фотографии, которые у тебя есть, также фото проводов. Посмотрел я, и стало немного грустно. У всех такие веселые лица, беззаботные и ты, моя милая, сидишь с краю и грустишь. Как будто одна только ты осознала, что здесь происходит, и только ты одна будешь грустить. Фотографии, конечно, хорошие, но их придется отправить обратно, чтобы их сохранить. А у тебя, Галчонок, есть фотографии, правда? Граф сделал для тебя? А то он вообще обнаглел, говорит, что в ближайшем будущем эти фотографии все равно станут вашими общими и зачем делать на 2 экземпляра больше, зачем лит ние хлопоты. Ты напиши, есть ли у тебя такие фотографии или нет"

Ты, когда приедешь, не забудь зайти к моим, я еще прислал кадры, которые надо будет напечатать.

Я, конечно, написал тебе письмо в а/л (альплагерь. - Ред.), но очень боюсь, что оно не успеет дойти, и поэтому это письмо я уже посылаю тебе домой. Очень жду твоих писем, в которых ты будешь описывать свои восхождения на труднодоступные вершины. Ты, наверное, в группе самая боевая, но я тоже надеюсь, что твой рюкзак перегружен не был. И на будущее, чтобы ты никогда не перегружалась, ведь ты все-таки девчонка, а не мужик. А то вы иногда любите показать себя сильными перед мужчинами и начинаете набивать свои рюкзаки. В альплагере тебе, наверное, очень понравилось, а когда уезжала, наверное, капали слезы, правда? Ну, а как живу я? Все по-старому.

Ты пишешь, что у вас туман да дождь. Как бы я хотел увидеть это, ощутить. Ведь у нас туманов почти нет и дождей тоже. У нас сейчас жара. Вчера на вечерней поверке вышли на плац, смотрим, а вокруг ничего не видно. Я подумал, что туман, а это, оказывается, пыль поднялась, го ли от ветра, то ли еще от чего-нибудь.

Я подумал, а когда-то я не любил туманы, всегда чувствовал себя неуютно. А сейчас очень хочется этого неуютства. Уж очень я соскучился по нашей природе.

Очень скучаю по тебе, даже не знаю, что делать. Все чаще перебираю складки своей памяти о наших прожитых днях и сколько нам предстоит прожить в разлуке. Гораздо больше, чем мы были вместе.

Но надо мужаться и тебе и мне, надо выдержать, и тогда мы будем навек вместе, я тебе обещаю.

Жди меня, и я вернусь, только очень жди! Твой навеки, твой солдат! Целую за сотню тысяч км

Пашка.

Письмо девятнадцатое [6 августа 1985 г.]

Здравствуй, моя милая, моя любимая Галинка!

С огромным приветом с Памирских гор, твой Пашка.

Вот и произошли изменения в моей службе. Правда, в г. Пржевальск я не поехал, а мои друзья, наверное, поедут. Кругом здесь горы с прожилками снега, посредине голубое озеро, красивое, как на Кавказе, от берега, где-то метров пять, растет трава и такая густая, что на ней приятно стоять, и чем-то напоминает прошлую жизнь.

Сюда меня перебросили в качестве фельдшера, и я постараюсь стать прилежным медиком. Ну вот и все мои дела.

Ну а как дела идут у тебя, Галчонок? Я надеюсь, что у тебя все хорошо. Очень буду ждать твоих писем, которые, наверное, не скоро дойдут до меня. Твои письма, что придут на Мургаб, мне обязательно перешлют.

Ну а сейчас настроение у меня подавленное. Когда меняешь место, это всегда так происходит, но потом все становится на свои места.

Ну, вот и все мои новости. Пиши, жду, скучаю по тебе, а иначе быть не может, ведь я тебя люблю! Моя единственная, неповторимая.

Твой навеки, солдат Пашка. Извини за ошибки и почерк.

Письмо двадцатое [12 августа 1985 г.\

Здравствуй, моя милая, любимая Галинка!

С огромным приветом к тебе с Памира твой Пашка!

Вот ты, наверное, скоро получишь письмо с новым адресом, где будет другой номер части и другой адрес. И, наверно, сразу напишешь ответ, но времена меняются, моя милая, и я сейчас нахожусь на старом месте.

На заставе "Озерная? я пробыл целую неделю. Там приходилось лечить и работать. Я очень соскучился по медицине и поэтому делал все, чтобы помочь больным. У меня даже стал появляться небольшой авторитет, а потом, вдруг, пришел приказ, что мне надо вернуться. Я чуть не прыгал от радости, что я наконец сменю свое место расположения, посмотрю на людей и цветы. На заставе тоже было неплохо, кругом столько снежных вершин, блестящих на солнце. Погода здесь часто менялась и, вообще, стало уже холодней. Здесь дччсе бывает туман. Когда смотрел на недоступные вершины, часто вспоминал Кавказ и даже забывался, но эти вершины уже находились на нейтральной зоне. До них не было и километра, но дойти к ним было невозможно. Путь преграждала суровая КСП (контрольно-следовая полоса) - если ты видела по фильмам, специально разрыхленная земля в линию, чтобы оставались следы, а параллельно проходят столбы с колючей проволокой, а к проволоке подключена сигнализация.

Я стоял возле КСП и смотрел, где она кончается. Она уходила куда-то в горы и там терялась из виду, и невольно думалось, ведь вся наша огромная страна опутана колючей проволокой. И даже стало не по себе.

Но сейчас меня ждут новые приключения, и я очень этому рад.

И самое главное, я думаю, что ты ко мне сможешь приехать, но это, конечно, зависит от тебя. Было бы неплохо, если бы ты договорилась с моей мамой и прилетели бы, хотя бы на день. Это бы был самый счастливый день в моей жизни. Но как ты говорила: "Мечтать не вредно". Так что приходится мечтать.

Я, Галчонок, получил твое письмо, в котором нашел огромный цветок, который я никогда не видел. Он очень был похож на эдельвейс. Спасибо тебе, милая, за твой подарок, я все сохраню!

Правда, когда я читал твое письмо, я долго перекладывал листы с места на место, но потом, конечно, разобрался и подумал, что ты хочешь предложить новое писание в целях удобства в чтении. Я думаю, что твой эксперимент удачный, но я думаю, что я тоже не отстал. И тебе приходится каждый раз расшифровывать мои письма (шутка).

Ну, вот и все, что я хотел сказать. Пока не пиши, я скоро напишу свой новый адрес.

До свиданья, моя дорогая, жду от тебя письма, не забывай своего солдата. Ведь ты для меня все! Ведь я люблю тебя!

Твой оловянный солдатик, Пашка. Прости за ошибки и почерк.

Письмо двадцать первое [17 августа 1985 г.]

Здравствуй, моя милая, моя любимая Галинка! Ты, конечно, удивлена, но твой Пашка уже в другой республике.

Сегодня мы выехали из Мургаба и покатились на грузовике по горным дорогам Таджикской ССР. Была хорошая погода, светило солнце, горы были в прекрасном состоянии.

Мы постепенно поднимались вверх, а потом с огромной скоростью неслись вниз, виляя на крутых поворотах, а мы - как дрова катались в кузове. В нашей местности (пограничный режим, пограничная зона) даже паршивая "овца" считается пограничной. И у нас все шофера, почти все, из местных жителей, а они - такие лихачи, просто жуть. Все кочки, все колдобины достались нам.

Ехали, конечно, быстро, чтобы успеть на поезд (два часа ночи). Виляя по узким долинам, мы постепенно выезжали из долины "смерти".,

Вот уже вдали стали показываться 7-тысячники с громадными ледниками, с бездонными трещинами, с вертикальными скалами. Когда мы ехали сюда, я, конечно, не мог определить высоту, а сейчас я даже ужаснулся от таких громад. Проезжали мы и видели из кузова машины озеро Кара-Куль. Оно громадное, как море, и голубое-голубое. Проезжал я возле пика Ленина и пика Коммунизма и других 7-тысячников. Правда, я не смог определить, ведь у нас экскурсий не проводят, но если посмотреть на "карниз", то они стоят на одном уровне, как бы на одном хребте, который во время вулканов поднялся выше всех, и получились такие красивые вершины.

Вершины очень красивые, я даже не могу описать тебе, но это очень красиво; трудно на них взойти. Ну ты сама теперь представляешь, ведь ты у меня альпинистка. Постепенно покидая громадные льды и вершины, мы стали проникать в долину ?жизни". Постепенно стали показываться маленькие кустики и деревца и, как только перевалили перевал, сразу "ударили" в лицо запахи трав. Все ниже и ниже спускались мы, и на душе становилось веселее. Я слышал шелест листвы, травы, деревьев. Зеленый цвет так и рябит в глазах.

Вот мы уже и проскочили Гульчу, где я раньше находился, через некоторое время мы проскочили Ош, и постепенно мы стали окунаться в ?цивилизацию". Приехав в Андижан, мы сразу же сбросили грязные мундиры, помылись и переоделись в парадную форму, которую нам, наконец-то, выдали.

И теперь я сижу в вокзальном кресле, смотрю на людей, а они смотрят на меня (когда-то и я так смотрел на солдат).

Сейчас мы накупили арбузов, винограда и т. д, но, правда, денег мало, потому что все деньги у прапорщика. Он нас сопровождает, такой маленький старичок, сам таджик, по-русски понимает плохо, но мы с ним находим общий язык. А вообще, он очень смешной, особенно когда злой.

Вот я опять тебе буду писать с дороги, это очень хорошо, к тому же я очень люблю дорогу и путешествия. Особенно в армии, очень хочется куда-нибудь уехать.

Но скоро мы будем путешествовать вдвоем. И я привезу тебя сюда, где я раньше нес службу, если, конечно, достанем "мандат", но, вероятно, постараемся.

Тут даже пришли письма от Глухова А. Догаева С. и от "Детины" Андрея. Они все передают тебе привет, также к ним подключился и Генчик. Я также узнал, где сейчас "Трифон", и я скоро напишу ему письмо. Но из письма Глухова я понял, что он где-то возле Ростова и на должности фельдшера.

Ну, а как ты, моя дорогая? Шурик спрашивает: "Понравился ли тебе альпинизм и будешь ли ты заниматься дальше". Я думаю, что надо написать положительно. Да?

Галчонок, в дороге я думал о тебе, мечтал о наших с тобой путешествиях через 2 года. Я очень по тебе скучаю, иногда становится очень тяжко. Но что поделаешь, надо держаться, тебе ждать, а мне служить, и по трудности это одинаковая участь у нас с тобой.

А сейчас смотрю на ночной город, мне стало чуть-чуть грустно, даже появилась потребность в сигарете. Я сейчас все думаю и никак не могу сложить свои строчки письма. У меня сейчас все перепуталось. То вспоминаю наши свидания, вечера. Сейчас стоит такая же прекрасная погода, одинокий шум машин, пустынные улицы, запах прохлады и свежести, тускло светят фонари, мигают светофоры, и все это стало резать мне душу.

Я так почувствовал себя гражданским человеком, беззаботным, простым парнем и я еду к тебе, но это только мечты, которые нескоро сбудутся.

Ну вот и все, что я хотел сказать, кажется, письмо совсем не получилось, извини.

Прости за почерк, за ошибки, ведь я у тебя такой "писака".,

Помни меня, ведь я тебя очень люблю!

Твой солдат Пашка.

Письмо двадцать второе [20 августа 1985 г.[

Здравствуй, моя милая, любимая Галинка!

Вот я уже нахожусь на сборах фельдшеров. Здесь так здорово, что я не могу тебе, милая, передать.

Тут огромный отряд, сделан очень красиво: кругом рассажены ели и тополя, на клумбах цветы, трава на газонах, также сделаны небольшие фонтанчики. Если бы на мне не было бы формы, то я бы почувствовал себя, как в доме отдыха.

Кругом части расположены горы с белыми шапками снега и громадными ледниками. Но горы здесь очень похожи на Кавказские, только здесь лесная зона гор беднее, чем у нас. Здесь с нами проводят занятия по медицине. На занятиях читают лекции про заболевания, которые часто встречаются в армии. Почти так же, как и в училище: пиши себе да пиши, выскочил на перерыв и опять пиши. Короче говоря, очень здорово, хоть чуть-чуть отдохну от армейской жизни. Правда, жаль, что мы здесь долго не пробудем, наверное, дней через 10 "ушагаем" на наш любимый Памир.

Сейчас я дневальный: по роте "стою", т. е. сижу на тумбочке с 2-х ночи до 6-ти утра. Сейчас уже осталось 2 часа, но я иногда очень люблю дежурить ночью, потому что можно подумать о тебе и перечитать все твои письма, а писем твоих много и все они - любимые и дорогие.

И для меня нет ничего дороже!

С дороги я посылал тебе письмо с фотографиями, наверное, оно дошло, а то у меня возникают сомнения.

Самое главное, Галчонок, это было в дороге. Как было здорово, как гражданский человек. И к тому же мы могли перепробовать все дары Азии. Все-таки хорошо, когда из дикой природы попадаешь в цивилизацию, тогда радуешься, как ребенок.

Первую ночь в вагоне я проспал по-граждански, где-то до 11. Потом весь день "балдели". Бедняга-прапорщик, этот бедный старикашка, замаялся за нами бегать и кричать: "Я вас всех на "г,убу" посажу". А мы, как школьники 5-го класса, убегали от него по вагонам да "выцыганивали" деньги на сладости.

Вторую ночь я заснуть не мог, слишком, наверное, был возбужден обстановкой. Я полночи простоял у окна, наблюдая за нашим с тобой созвездием, и смотрел на мелькающие дома и встречные поезда. Да, в такую ночь трудно было уснуть. Я подарил ее тебе!

Я мог спокойно все обдумать и вспомнить, как нам было хорошо, как мы любили друг друга и как мало мы пробыли вместе. Но зато это были самые счастливые моменты жизни. Я вспомнил все ночи в палатке, когда мы были счастливы и наивны, как дети. Особенно я вспоминаю нашу первую поездку в Архыз. Помнишь, как мы переживали и боялись, а потом вышло, как и должно быть между двух любящих сердец.

Я вспомнил все, моя родная, каждую песчинку нашей жизни, и так я просидел всю ночь, даже не заметил, как наступило утро. Я до сих пор никак не очнусь от этой поездки. Такое ощущение, как будто я ехал к тебе, но не доехал, а попал в эту часть. Жалко, конечно, что "сборы" будут недолго, через 10 дней мы все поедем обратно в горы по старым дорогам Памира, проезжать возле господствующих вершин, возле озера Кара-Куль, что означает "мертвое озеро", и, может, я никогда за службу не попаду больше в цивилизацию. И поэтому, родная, приехать ко мне опять стало невозможно.

Но это - не главное.

Главное, что мы любим друг друга и очень верны своей любви. Не скучай, родная, милый мой Галчонок. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю на этом огромном земном шаре!

До свиданья, целую тебя, родная!

Твой, навеки твой Пашка! Извини за почерк и ошибки.

Письме двадцать третье

[24 августа 1985 г.]

Здравствуй, моя милая, любимая Галинка!

Вот я все еще сижу на "сборах". Учим потихоньку медицину. "Сборы", как я уже писал, проводятся неплохо, и занятия, конечно, очень зависят от учителей.

К нам специально приезжают врачи из военных госпиталей, и каждый дает нужный материал и информацию. Вот сейчас у нас идут лекции по хирургии. Ты ведь знаешь, это мой любимый предмет. "Мужик" читает лекции нам успешно и больше показывает на практике. Много рассказывает, как лучше оказать помощь в наших условиях военфельдшеров. На маленьком стадиончике части мы уже развернули ПМП (полковой медицинский пункт), ты будешь скоро изучать по ВМП. У нас все как надо: содержимое палаток, смотря что, перевязочная аптека и т. д. также мы изучаем, как правильно переносить раненых, как вытаскивать из танков и БМП. Вообще сборы идут неплохо, но скоро и они заканчиваются. А тут такое настроение - то ли быстрее уехать, то ли еще чуть-чуть "поопухать". К тому же нас стали потихоньку прижимать. Вот, например, завтра мы идем в наряд на кухне, а меня оставляют на вторые сутки в наряде по роте. Да, я совсем забыл сказать, я сегодня снова пишу тебе письмо из наряда и сейчас 4 часа утра. А в наряд я попал, т. е. поставил наш временный сержант. У меня с ним нелады, не только у меня, а вообще со всеми.

Он мне почему-то с первого дня не понравился, он какой-то высокомерный "тип" и очень похож на нашего Босяка. А, как ты знаешь, я его тоже не терплю.

Вот мы с ним "г,авкались" и "д,огавкались", он стал мне потихоньку мстить. Поставил в наряд за слабый ремень. Но мне от этого ни жарко, ни холодно, наряд по роте лучше, чем наряд по кухне.

Ну что я все о себе.

Очень соскучился, Галчонок, без твоих писем. Я тебе пишу, а тебе писать некуда и поэтому приходится только думать о тебе.

Вот сегодня прошло уже 4 месяца, как мы с тобой не виделись, и невольно думается, как время летит! А с другой стороны, оно тянется, как резина. Но ничего, вот 26 сентября выйдет приказ на увольнение осеннего призыва, и мне тогда будет полгода службы, и останется только 1,5 года. А потом, в скором времени, выйдет приказ и на наших "д,едов", и тогда совсем мало останется, всего 1 год. "Помечтать не вредно" - твои слова.

Плохо, что на этом "курорте? я оторван от "мира писем", и поэтому на душе неспокойно, самое главное, что их не ждешь, потому что знаешь, что сюда они не придут. Вот поэтому и настроение "не ахти". Но все это поправимо. Вот скоро поднимемся на наш "любимый" Мургаб, где меня будет ждать толстая стопка писем. И самая большая - будет твоя.

Ведь ты больше всех по мне скучаешь. Правда?! Потому что любишь меня, как и я тебя люблю, а что еще надо двум любящим сердцам. Ведь разлука - это временно, а жизнь еще долгая и длинная. И нам с тобой, родная, хватит по самые уши. Меня всегда вдохновляет то, что разлука уже началась, значит она истощается потихоньку. Помнишь, в нашем прошлом счастливом времени настроение у нас обоих было подавленное только тем, что в скором времени мы расстанемся, а теперь смотри, промчалось уже полгода, я даже не заметил. Ну, хватит об этом.

Ну, вот и все, что я хотел сказать тебе, родная. Помни, не забывай своего оловянного солдатика, который тебя так любит на этом свете и зорко охраняет твой покой.

До свиданья.

Пашка.

УЧЕБКА

В ПУЦу не ведали мы страха.

Он приходил уже потом.

И еще потная рубаха

Вдруг обжигала спину льдом.

Дыханье жизни появлялось,

Когда снимал противогаз.

На этот раз она промчалась.

Но повернется вновь опять.

В минуты редкой передышки,

Уткнувшись в камни и песок.

Беззвучно плакали мальчишки.

Приемля горькую судьбу.

А им бы поле стадиона,

Футбол до вечера гонять.

Под хрип трудяги-магнитофона

Девчонок милых обнимать!

И.С.М. и П.А.Б. ПУЦ - полевой учебный центр. На конверте: Извини за ошибки, родная!

Письмо двадцать четвертое [27 августа 1985 г.]

Здравствуй, моя милая, любимая Галинка! Извини, родная, что так долго не писал тебе. Извини! Вот до сих пор отсиживаемся в г. Пржевальске, хотя "сборы" уже закончились. Лекции все нам прочитали, и все зачеты мы сдали. И поэтому делать нам нечего.

Потом у нас была мандатная комиссия. Здесь нас рассортировали по отрядам. У меня есть версия, что я поеду в Панфиловский отряд, но я точно сам ничего не знаю, но что нас всех разбросают, это уже точно.

"И никто не узнает, что нас ждет впереди, То ли крест на могиле, то ли крест на груди".,

Но ты можешь меня поздравить и можешь гордиться мной - несколько дней назад мне присвоили звание младшего сержанта (капрал). Так что из рядов рядовых солдат я уже вышел. Если хочешь узнать поподробнее, то возьмешь учебник НВП (начальной военной подготовки. - Ред.) и посмотришь, на погоне должно быть 2 лычки.

Короче, дорогая, я отношусь теперь к командирскому составу.

Геночке тоже присвоили звание МС. Ну, вот почти все мои новости.

Теперь мы сидим в казарме и ждем, когда нас заберут и прячемся от начальства, чтобы не забрали на какие-нибудь работы.

Ну, а как ты, милая, я по тебе очень скучаю, так соскучился, ты даже представить не можешь. Всю душу рвет на части. Сегодня снился сон, что меня отпустили в отпуск... по причине!: "Ты написала командиру части письмо, что ты давно меня не видела, и он взял да и отпустил меня домой. Дома была огромная встреча, я сидел во дворе и рассказывал про свою службу, а все слушали, открыв рот. Потом мы все пошли гулять на Комсомольскую горку. Ты с мамой пошла вперед, еще были какие-то родственники, а я чуть-чуть припоздал и вышел позднее. Ты вернулась ко мне обратно, взяла меня под руку, и мы пошли гулять. Я еще помню, как захватил свой военный билет, чтобы по пути отметиться в военкомате. Потом мы остались с тобой одни и возле "Искры" рассматривали какие-то плакаты и ты мне сказала: "Ты посмотри правую витрину, а я левую". И только наши руки разжались, прозвучал горн подъема и все опять ушло в бездну.

А однажды мне приснилось, что я пришел к тебе на встречу и, как всегда, поцеловал тебя в губы, и ты ответила на мой поцелуй тремя нежными поцелуями. И настолько это было реально, что я не выдержал и проснулся!

Да, извини, я забыл поздравить тебя с новым учебным годом. Я представил первое сентября, митинг, полно первокурсников и ваша выпускная 321-я группа. Не забудь поздравить своих подруг от моего имени, также передай огромный привет Цыганкову с Памира и Тянь-Шаня.

А я желаю тебе хорошего начала в учебном году, в твой последний год в училище.

Ну вот и все, родная! Письмо я свое заканчиваю и очень хочу услышать твой голос. Прошло всего несколько недель, как я получил от тебя письма, а мне кажется, что прошла уже целая вечность.

До свиданья, мой милый Галчонок, единственная на земле!

Твой солдатик Пашка!

Мама, за кого мне выходить" за капитана" или за профессора?

Можно и солдата полюбить, но защитника, а не агрессора

Мама отвечает дочери своей: Выходи, касаясь золотых кудрей, Ни за капитана, ни за старшину, За содата выходи скорей У солдата волос стрижен и не густ, У солдата череп угловат и пуст...

Письмо двадцать пятое [12 сентября 1985 г.] Без начала.

...Ну, вот и все, милая, мои новости.

Галчонок, ты, наверное, знаешь, что мне родители звонили. Я так ждал, что смогу поговорить с тобой, но мама сказала, что ты еще не пришла. Я, конечно, очень огорчился.

Милая, как я соскучился по тебе, даже последнюю радость, и ту отняли, письма больше месяца от тебя не получал.

Но "слава богу", что я, наконец-то, на месте и скоро получу от тебя письма, такие долгожданные и теплые, из разных мест.

Но в этих местах горы похожи на Кавказские, только здесь не сосна, как у нас, а ель, но елки довольно высокие. Здесь горы - Восточный Алатау, а сам Панфилов ты можешь найти на карте.

Между прочим, отряд этот построен еще при царе, а в свое время здесь проходил службу Черненко К. У.

Ну вот, милая и все, извини, что так мало написал, а еще за почерк и ошибки.

До свиданья, родная. Целую тебя, родная. Я тебя очень люблю. Твой Пашка.

Письмо двадцать шестое [13 сентября 1985 г.]

Здравствуй, моя любимая Галинка! Милая! Как я соскучился по тебе, и почему-то так долго кет твоих писем. Наверное, они летят ко мне и находятся где-то в дороге, которая ведет к самому краю нашей страны.

"Я служу возле самого края.

Где кончается наша земля.

Где проходит граница с Китаем.

Тут проходит служба моя". Да, здесь началась моя настоящая служба, нелегкая, но от нее получаешь вдохновение и полностью чувствуешь свой долг перед Родиной.

Службу несем и днем, когда сильная жара, и ночью, когда веет горный ветер, небо усыпано звездами, а дорогу нам освещает золотая луна.

Иногда службу несем так близко с Китаем, что даже становится не по себе, всего каких-то 70 метров вниз, перепрыгнул через маленькую горную речушку, и ты уже совсем на другой земле. Представляешь! Иногда смотришь, как эти людишки копаются в земле или несут службу, как и мы. Вот так и смотрим друг на друга и ночью, и днем - в бинокли, в подзорные трубы, в прорезь прицела автомата. Трудновато, конечно, ночью. Обдувает северный ветерок, по телу прошибает озноб, внимательно всматриваешься в местность, в каждую трещинку горной складки, пытаясь что-нибудь рассмотреть, но, "слава богу", ничего подозрительного нет. Хочется спать иногда, даже закрываешь глаза и сразу видится сон, но тут же вскакиваешь от какого-то внутреннего толчка. Не спать! Иногда хочется закурить, а нельзя, и так всю ночь, посматриваешь на звезды, на луну, которая помогает нашей службе, она светит, словно прожектор, чтобы нам было лучше видать.

Сейчас в горах конец "золотой осени". А помнишь"! Когда мы в сентябре ездили в Архыз, на три сосны, когда я бродил в поисках воды, а утром нас разбудил рев медведя, а когда я рассказывал тебе, какие здесь животные водятся, а ты мне не верила. Помнишь" А сейчас это где-то позади моей памяти, и ты, наверное, об этом также вспоминаешь, потому что это очень трудно, невозможно забыть. Правда?!

Один раз, Галчонок, я ездил на перевал на лошадях, в полной экипировке. На лошадь я вскочил бодро, прямо как настоящий казак, "аж кровь в жилах заиграла". Несмотря на то, что на лошадях раньше почти не ездил, в седле я держался уверенно, что-то мне подсказывало изнутри. Дорога была горная, низенькие лошадки шли с неохотой, иногда их приходилось "мутузить", вести под уздцы, жалеть и трепать за гриву, когда они спотыкались о камни. Вот так, с "г,орем пополам", мы поднялись на перевал. Оттуда открылся красивый обзор, мы даже любовались им, т. е. наблюдали, нет ли чего подозрительного. С перевала мы пошли по другой дороге, т. е. по звериным тропам. Долго пришлось спускаться по крутому "кулару? (желобу из камней), то и дело скатывались камни, лошади спотыкались, иногда набегали на своих наездников. Потом нашли узенькую тропинку, мы быстро вскочили на лошадей и поехали верхом. На пути нам то и дело мешали кустарники, а лапы елей постоянно цеплялись за ствол автомата, пытаясь сбросить меня. Вот так мы и добрались до заставы.

А как, милая, поживаешь ты" Как у тебя дела, все ли в порядке, родная? Ведь у меня душа болит. Твои письма с Мургаба еще не переслали, последнее письмо я получил, не помню, какого числа, но писем было сразу два в одном конверте и еше был такой огромный красивый цветок.

Родная, ты не обижайся на солдатика, если письма будут приходить редко, но тут нет ни минуты свободного времени: служба - сон, сон - служба. Но я постараюсь писать чаще.

Ну вот и все, родная, все, что я хотел сказать.

Я тебя очень люблю. Когда я разговаривал по телефону, я просил, чтобы тебе передали, что я тебя люблю, люблю... очень люблю!

До свиданья, Галчонок, мой родной, единственный. Твой горный стрелок МС Пашка! Прости за почерк и ошибки.

Письмо двадцать седьмое [14 сентября 1985 г.]

Здравствуй, моя милая, моя любимая Галинка! И куда же ты запропастилась, родная? Сегодня я пришел со службы и получил 2 письма, одно - из дому, другое - от Шурика и Юрия.

Мама мне написала, что ты перевелась в Буденновск. Но почему? Я не могу понять. Тебе что, в Ставрополе было плохо" Я надеюсь, что ты объяснишь, что тебя на это толкнуло, а, в общем, это твое личное дело, ведь ты сама знаешь, что делаешь. Но ты, наверное, все равно напишешь, почему?

А самое главное, я волнуюсь за письма, которые я тебе послал. Может быть, тебе их не переслали" А мне что-то изнутри подсказывало: "Пиши на Благодарный", как чуял, но не послушал своего внутреннего голоса и допустил ошибку.

Ну, а как на новом месте, все ли в порядке? Ведь ты попала в новый коллектив, в новую среду. Как там? И почему ты не сообщила моим родителям, ведь я тоже волнуюсь!

А у меня все нормально. Как я уже писал тебе, но я не уверен, что мои письма попадут, и поэтому немного повторюсь. Меня "перевели" в Панфиловский отряд. Отрядик старенький, построенный при царе. Тут в свое время служил К. У. Черненко (высылаю его фото на память). Здесь встретил земляка, Радченко Сергея, он учился в нашем училище, только на 2 года старше. Ну, а я поехал на заставу "Горная". Застава очень маленькая, уютная. Здесь очень хорошо, правда, времени свободного совсем нет, то служба, то работа и т. д. Природа здесь очень красивая, очень похожа на наш Кавказ.

Когда я приехал, было еще жарко, горы стояли чистыми и раскаленными от солнца, в лесной зоне отцветала "золотая осень". А сейчас началась настоящая осень. Нам уже выдали зимнюю форму. Иногда оседает туман или идет снег, особенно на перевале.

Но эти непогодные условия и горные условия не пугают советских пограничников. И в дождь, и в ветер, и когда идет снег - все равно несется служба.

Свистит ветер со всех сторон, снег в сапоги так и сыплет, а маршрут наш на границе тоже не ахти: надо подняться на перевал, потом - траверс, так называемый, а потом еще маленький перевальчик, а затем уже обратно.

Иногда служба несется еще дальше, смотря где, ведь писать много нельзя, армия!

Иногда сидишь и смотришь в бинокль среди камней, автомат между ног, сам весь нахохлишься, как воробей, и смотришь, как на той стороне китайские "д,рузья" копошатся, тоже службу несут.

Ну вот, в общем, о моей службе.

Я сразу отвечаю на вопрос, который может возникнуть у тебя. Звание младшего сержанта я получил как фельдшер и на заставу я попал как фельдшер, но так как фельдшер - должность внештатная, я стал осваивать еще несколько специальностей (военных), так что приходится лечить, служить и работать.

Ну вот и все, родная, очень жду твоего долгожданного письма, любимого и самого дорогого.

Не забывай своего солдатика, который служит в горах, который тебя очень любит и помнит всегда о тебе, и когда трудно, и когда легко, и который ждет твоего письма, очень ждет, потому что очень любит!

Этот цветок я сорвал почти у самого края нашей России, нашей родимой земли для тебя.

Галчонок, напиши, пожалуйста, про альплагерь, потому что на этом наша переписка оборвалась, а также научилась ли ты играть на гитаре.

До свиданья, моя любовь! Твой оловянный солдат, Пашка.

Письмо двадцать восьмое [18 сентября 1985 г.]

Здравствуй, моя любимая, моя милая Галинка!

Галчонок! Прошу сразу меня простить за такой лист бумаги и за писанину карандашом.

Вот пишу тебе с дороги, сама видишь, какими средствами.

Сейчас я нахожусь в Алма-Ате. Все мои вещи в машине остались, со мной только санинструкторская сумка. С заставы "Горная" нам надо было выйти в 3 часа ночи. И поэтому мы не спали, собирали вещи. Надо было ехать только нам троим.

В 3 часа ночи начальник заставы сделал общий подъем. Между прочим, мировой мужик, я таких еще в армии не встречал, его на заставе у нас очень уважают. Но вот, значит, поднялась вся застава, наши вещи навьючили на лошадей, и мы стали прощаться со всеми. Это было очень печально, у некоторых даже выступили слезы.

Потом мы взяли лошадей под уздцы и вместе с дозором пошли вдоль границы по дороге. Когда мы пришли на базу, нас ждала машина. Там нам дали почту, и среди всех писем я отыскал твое письмо. Но читать не стал, так как было темно.

Потом мы посидели на дорожку, покурили и - в путь!

В отряд мы приехали часов в 10. И сразу стали разбираться с вещами. Все лишние вещи сдали, оставили самое необходимое и то, что необходимо, выдали. И вот я уже в дороге.

Родная, ну а как ты, что произошло с вашей группой, почему она так сильно испарилась, где твои подружки, где Зухра? А начальством, по-моему, можно назвать тебя, а не меня. Я смотрю, ты уже руководишь группой "Эдельвейс". Это очень решительный поступок. Ведь я, по своей натуре, командовать не люблю и не хочу.

А ты, прямо, я даже не представляю. Ну давай, дерзай.

если будут неясные нюансы, пиши, я постараюсь ответить на них. И, вообще, любимая, будь, пожалуйста, осторожней в технике и т. д. Сначала подумай, а потом уж сделай. Сделай так, чтобы я за тебя не переживал.

Ну вот и все, что я хотел тебе сказать. Не забывай меня, любовь моя! Ведь я тебя очень люблю!

Твой солдат, Пашка! Галчонок, посмотри, как этот Игорь очень похож на нашего Игоря Шустова.

Письмо двадцать девятое

[Афганистан

И октября 1985 г.]

Здравствуй, любовь моя! Вот, кажется, я на месте.

Я тебе сразу все объясню. Я сейчас нахожусь в длительной командировке, наверное на 3 месяца, может, больше. Так что, милая, придется писать сюда.

Как ты уже поняла, я уже опять в Таджикистане, в той области. Пришлось снова проезжать по всему Памиру. Я опять заехал на Мургаб, встретил своих товарищей, также я встретил своего земляка и друга, он и вручил мне пачку писем - 30 штук и из этой пачки писем - 22 письма были твои.

За стихи и поздравления тебе большое спасибо, я их буду перечитывать в трудные минуты жизни.

А я хочу поздравить тебя со званием "Альпиниста СССР".,

У меня все нормально, служим, только приходится таскать фельдшерскую сумку сверх всего, но ничего. Эта командировка пойдет и мне, и нам с тобой на пользу. Почему?! Я потом объясню.

Галчонок, писать пока много не буду. Напишу потом. А ты пиши, я очень жду, любовь моя. Милая, красивая, единственная на всем этом белом свете.

Твой солдат, Пашка!

В письме вложена открытка, в которой Галина поздравляет Павлушу с днем рождения (к 12.09.85 г.)

Пашечка! Поздравляю тебя с днем твоего рождения.

Желаю тебе всего самого, самого, самого, самого, самого, что только есть хорошего.

Будь счастлив!

Галина.

Приписка Павлика: "Буду! Только с тобой!?

Письмо тридцатое

[Афганистан

19 октября 1985 г.]

Здравствуй, моя милая, любимая Галинка!

Вот хочу написать тебе, родная, письмо, да не знаю, с чего начать. Ты меня сразу извини за почерк и грязный листок, потому что пишу я на каске, сидя в окопе. Я сначала хотел писать на лопатке, но она грязней каски. Ну вот, сижу в окопе, смотрю вдаль, то на горы, то на небо и так целыми днями. По ночам ждешь и смотришь, если кто или что-нибудь появится, разрешено стрелять. Вот так целыми днями.

Питаемся мы сухим пайком. Но мы стали потихонечку собирать дрова и на скудном огоньке делаем себе чай в ?цинке? (это вроде большой консервной банки, в которой раньше хранились патроны). Ну вот, делаем чай и греем консервированную кашу. Спим прямо в окопе или рядом с ним. Нам выдали такие здоровские спальные мешки, в них очень тепло. Сам спальник сделан так, чтобы спать на улице, он очень большой, в нем можно спать вдвоем, да еще с головой. Я еще подумал, что нам с тобой только такой спальник и нужен, но очень жаль, что они военной промышленностью выпускаются только для армии. Но ничего, я постараюсь достать или сшить по такому принципу. Но мне в таком спальнике приходится спать не с тобой, а с моим верным другом - автоматом. Я надеюсь, ты меня к нему ревновать не будешь, к тому же он - мужского рода.

Вот такие мои дела. Как твои дела, дорогая, как твоя учеба на новом месте?

Я все хочу спросить тебя, Галинка, научилась ли ты играть на гитаре или нет" В следующий раз напиши мне.

Когда получишь это письмо, я сказать не могу тебе точно, потому что я не знаю, когда его отправлю.

Я постараюсь отправить его с вертолетом, да и то вряд ли. Я, милая, сам очень огорчен тем, что наша переписка опять прервалась, но ты у меня девчонка умная и смышленая, понимаешь, в чем тут дело и что от меня это не зависит.

Тут рядом мой сосед по окопу рассказывал свою жизнь. Он, уходя в армию, поссорился со своей девчонкой и, представляешь, за 2 года не написал ей письма, и она ему тоже не написала. Но его родители пишут, что она его ждет по-прежнему. Но никто из них двоих не хочет первым признать ошибку и написать письмо. Странно! Не правда ли!?

Я так думаю, что у нас с тобой так бы не произошло. Правда?!

Сегодня видел сон, опять приезжал на побывку домой, целую ночь мы с тобой разговаривали, спорили, решали нерешенные проблемы. А сейчас вспоминаю этот сон.

Ну вот и все, родная. Пиши мне, я жду, если письма твои не получу, обижаться не буду, что ж поделаешь, такая обстановка.

До свиданья, мой родной, любимый Галчонок, мой единственный ненаглядный на всем белом свете!

Твой солдат, Пашка!

Письмо тридцать первое

[Афганистан

18 ноября 1985 г.\

Здравствуй, моя любовь!

Вот пишу тебе письмо из старых мест. У меня все еще "окопная жизнь". Мы все еще находимся в окопах.

Вот чуть-чуть стало холодать, и поэтому пришлось делать блиндажи из камней, как в Кавказских горах в 1942 году.

Складываем их из камней, а сверху настилаем ветки и сучья и накрываем сверху "пододеяльниками" или, как их еще называют, вкладышами из спальных мешков.

Получается небольшой домик, вот в таких домиках мы и живем. И в такой обстановке невольно вспоминаются строчки стихов:

Лежим на поле брани холодною зимой Верните нас в Россию, верните нас домой. Нам надоело ёжиться и знать, что смерть близка, Корёжит жуткий холод нас. Смертельная тоска.

Осколками и пулями, где белый снег свиреп, Жуем на жутком холоде заплесневелый хлеб. Под ливнями, под бурями, на скалах, где снега, Траву сухую курим мы, не видим табака.

И больше счастья нету нам, над горною каймой Уж не поем, а шепчем мы - "верните нас домой"!

Но, правда, несмотря на ноябрь месяц, здесь довольно-таки тепло, несмотря на дожди и снег. Правда, с куревом совсем туго, вообще нет, и вертолет не летит, но еды хватает, нормально. Правда, мы тут заросли, как партизаны, у меня опять борода. Вот никогда не думал, что в армии отращу себе бороду.

Галчонок! Ты, наверное, обижаешься на меня, что я так редко пишу тебе, да еще карандашом, ручка уже закончилась.

Ну и как ты, любовь моя, как поживаешь там без меня? Я часто вспоминаю тебя в моих думах о прошлом и будущем и вижу тебя в своих снах. Правда, однажды приснился дурацкий сон. Короче говоря, приехал на побывку я домой и встретил Зухру, а она мне говорит, что твоя Галинка с каким-то парнем из политехнического института.

Смешно, не правда ли"

Ну вот и все мои дела.

Напоследок я хочу написать тебе, родная, строчки замечательных стихов, которые я долго искал и случайно нашел. И сейчас посвящаю их тебе: Жди меня, и я вернусь, Только очень жди, Жди, когда наводят грусть Желтые дожди. Жди, когда снега метут, Жди, когда жара. Жди, когда других не ждут, Позабыв вчера. Жди, когда из дальних мест Письма не придут. Жди, когда уж надоест Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь.

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть.

Что забыть пора.

Ты поверь в это опять,

В то, что нет меня.

Пусть друзья устанут ждать.

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души...

Жди! И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь.

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: - Повезло ?

Не понять неждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил" Будем знать

Только мы с тобой.

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Жди! Как ждали они! До свиданья, милая моя, единственная, на всем

белом свете. Твой солдат, Пашка.

Это последнее письмо, написано за 4 дня до гибели, а получено Галей 5 декабря 1985 года, через 2 дня после похорон.

Единственное уцелевшее письмо Галины, вернувшееся из Афганистана после гибели Павла.

Пашенька, здравствуй!

Вот получила от тебя письмо, еще на одно не ответила, уже другое пришло. Очень много узнала о тебе. Ну, ты у меня как "лягушка-путешественница", кочуешь с одного места на другое, что я не могу запомнить твоего адреса... А ты уже едешь на другое место. Вот и сейчас пишу, а сама не знаю, куда послать. Ведь, как ты пишешь, ты уже куда-то поехал, ты-то поехал, а куда мне писать" Тоже додумался, написал только номер части, а мне что, тоже посылать по этому адресу? У меня все нормально. Сейчас на практике, аж до самой зимней сессии. Погода стоит холодная, дожди, слякоть. Вот только что приехала из Ставрополя. Была у тебя дома, с девчонками два дня гуляли по городу. Вчера Зухра не дала уехать, а потащила в тур. клуб. Там 2"3 ноября в районе Татарки будут соревнования горняков. Вообще, программа интересная. Так хочется поучаствовать, но не знаю. Меня пригласили на свадьбу, подруга выходит замуж, очень просит приехать. Зухра тоже просит. Представляешь, у Цыганкова сейчас анархия, в полном смысле этого слова. Команды нет совсем, одна Зухра, "снаряги" тоже нет, всего одна "вспомога-ловка", нет ни одного карабина, ни репов, ни основной. Унего на секции девчонка на маятнике сломала в двух местах ногу, только каким способом, я не знаю. А я, когда приехала, сразу зашла к нему, он как раз был наверху. Он так меня встретил, даже поцеловал (ну, я думаю, ты не ревнуешь). Мы с ним так здорово поболтали о том, о сем. Я ему рассказывала про альплагерь. Только сейчас я поняла, что он меня любил, нет, не в полном смысле этого слова, то, что я у него была любимой ученицей. А я его уважала больше всех. Если бы ты знал, как мы с Зухрой к нему относились. Я знаю, тебе он не нравился, а у меня к нему совсем другое отношение. А наша группа стала неузнаваема. Таньку и Гульку выгнали из общежития, еще двоих исключили из училища и еще многое другое. Но не только из-за этого я перевелась. На переводе настояли родители, когда узнали о положении в группе. Они испугались, что я тоже могу испортиться. А это могло бы произойти. Но не беспокойся, все нормально. Теперь я от этого ограждена, у меня отличная группа и общество, окружающее меня. Милый, какое же из меня начальство" И с чего ты взял, что я люблю командовать. Да мне и не приходится. Ребята у меня все взрослые, все понимают и без командного слова. Мне с ними легко. Очень пригодилась та литература, которую ты мне дал. Да, у "Рюкзака" родился сын. Граф переписывается с одной девочкой, подругой Шалиной, просил твой адрес. Знаешь, ему пришло письмо, где просят его участвовать в каких-то концертах. В общем, где-то собираются самодеятельные артисты, и его приглашают... Но я не пойму, почему его, а не Сашку? Он очень жалеет, что армия помешала. Дрюнина талант заметили, он теперь фельдшер и художник по совместительству, даже строевой подготовкой не занимается. Давнорис прислал на секцию письмо, пишет о службе. Он где-то на границе Китая - Монголии - СССР. Вот такие-то новости. Ну, что, милый, я закругляюсь. Да, у нас в группе 3 выходят замуж, из этих троих - Рязанова. У них с Вовкой Колпиковым 16 ноября свадьба. И еще у двоих и в один день, и к кому ехать, не знаем. Но мы с Зухрой поедем, наверняка, к нам в Благодарное, к Женьке. Вот такие-то дела. Писать заканчиваю.

До свидания, целую, Галина. Любимый, с чего ты взял, что я тебя буду забывать. И чтобы таких высказываний: "Не забывай меня!" больше не писал. Ведь как ты мог подумать, что я тебя могу забыть.

Письма Галины Андрею, брату Павлика г. Благодарный 23 декабря 1985 г.

Братишка, милый, здравствуй! Вот, сегодня, приехав со Ставрополя, сразу же села писать тебе письмо. Спешу сообщить, что у меня все по-старому, даже еще хуже. Знаешь, после того, как побываю там, в Ставрополе, я не могу потом жить дома. Здесь меня все бесит, раздражает. А они, все домашние, стараются отвлечь от мыслей, все почему-то боятся за меня, как будто мне что-то угрожает. А это раздражает меня в такой степени, что я не могу... Совсем ничего не могу делать. Вот надо готовиться к сессии, а я не могу. Каждый раз, садясь за книгу, я ни о чем не могу больше думать, кроме как о Павке. Только сейчас до меня стало доходить все происшедшее. Каждый день реву, что бы ни делала. Вот и сейчас пишу тебе, а слезы градом катятся, и на душе такой ком непомерной тяжести. Я себе совсем не представляю дальнейшей жизни. Ведь все последнее время я жила только мечтами, мечтами нашей встречи, когда он вернется и, вообще, дальнейшей жизни. А теперь все пошло наперекосяк. До сих пор я не могу отвыкнуть от привычки, ложась спать, думать о нем, мечтать. Вот так мечтаешь, мечтаешь, а потом такой толчок - его же нет! И все, потом рыдания, рыдания и рыдания. А он все улыбается с фотографии и все. Я перебрала по косточкам все дни наших встреч. Господи, какая я была дура, что не всегда была такой ласковой с ним. А он так ждал этого от меня. Но все равно, какие мы были счастливые, когда были вместе. Каждый день мы гуляли по городу, и уже не оставалось места, уголка, закоулочка, где бы мы не были. Особенно любили Комсомольскую горку. Каждый вечер, с первого до последнего, мы приходили туда, уже непроизвольно, где бы мы ни были, все дороги сходились именно туда. Еще часто бывали на кладбище, около церкви на Крайзо. Постоянно. Вначале читали надписи на гробницах, потом просто, гуляя между гробницами, целовались. Вначале мне было страшно, ночью, на кладбище, а ему нравилось. А раз совсем было темно, тем более там деревья огромные, мы опять же гуляли. Потом он решил сесть, но поблизости не было нигде скамейки, и он сел на какой-то белый предмет. Потом, правда, выяснилось, что это большой каменный крест. Я, правда, вначале возмутилась, но он посадил меня на руки и сказал: "Знаешь, а для меня было бы огромным счастьем, если бы на моей могиле также целовались влюбленные, ты согласна?? И действительно, это счастье. После этого я не могла говорить в чем-то "нет". Да, сколько всего было у нас. Каждая встреча была так насыщенна и интересна по-своему. Знаешь, все нам завидовали и считали самой счастливой парой. Мы этого не понимали, ведь вокруг гуляют сотни, тысячи влюбленных пар. А нас из всех считали самыми счастливыми. Загадка, не правда ли" Жаль, что ты не смог увидеть нас вместе. Вот тогда бы сказал, действительно же мы выглядели такими счастливыми. А у нас с ним было свое созвездие, его было видно и из моего окна и его окна. Оно выглядело в виде треугольника. Даже когда мы были далеки друг от друга, нас соединяло это созвездие. Он, когда был дежурным, через созвездие всю ночь разговаривал со мной, а я с ним. А в горах звезды необычайной красоты, и они так близки и так далеки одновременно. Да, горы нас соединяли. Они же нас, выходит, и разлучили. Кто же знал, что получится так. Никогда не думала, что то, что так соединяет, способно навеки разъединить. Видно, не такие мы были счастливые, как говорили нам все, а наоборот получилось. Но, все равно, я счастлива. У меня в жизни был человек, который любил меня и был любим. Как-то Павлик сказал мне: "Первая любовь почти всегда несчастливо кончается". Л я ему: "Знаешь, а это у меня первая любовь, значит, как понимать"!? А он мне: "А никак, у меня ведь тоже первая, самая, что ни на есть первая любовь. Я думал, что раньше любил, а оказывается, ошибался, да мы не гарантированы от ошибок". Ну я ему и задала встречный вопрос: "Может, сейчас тоже ошибаешься, ведь не гарантированы"? Но это его взбесило, да, именно взбесило. Он сразу изменился в лице и сказал: "Галчонок, неужели ты действительно так думаешь" Неужели это правда? Но как ты могла?? После я так казнила себя за этот так глупо заданный вопрос. И, вообще, как я могла? Ведь в том, что он меня любит, я просто не имела права сомневаться. Господи, какая же дура я, хотя это естественно, мы всегда чего-то недооцениваем или наоборот. Но в мире все закономерно. А мы были слишком счастливы, а это нарушает равновесие Вселенной. Да, мы могли сказать: "Мы счастливы, мы любимы". А Пашка был особенный человек. Он, если любил, то любил горячо и пламенно. Он мне часто говорил: "Андрей (это ты) так любит Светку. Но я люблю и буду любить тебя в 100, 1000, миллион раз сильнее". Вот с этим он и погиб.

Братишка, ты не представляешь даже, как нам было хорошо вдвоем. Как мне трудно писать это слово "было". А ведь все же - было, было и ничего не осталось. Нет, не совсем ничего, осталась любовь, память, но нет самого дорогого, бесценного человечка. Я тоже буду писать дневник воспоминаний, а потом все это написанное прочтем. Андрюшка, как бы я хотела быть сейчас рядом с тобой. Могла бы видеть черты Пашки. Живые и такие милые, ведь вы с ним похожи. В те вечера на кухне я не могла оторвать от тебя глаз, очень многое в тебе напоминало его. Даже иногда ты говорил теми же изречениями, теми словами, что когда-то говорил он. Иногда у тебя были жесты, точь-в-точь как у него. И я чувствовала, что-то родное рядом. Ты знаешь, я тоже слушаю Высоцкого, и как я благодарна Пашке, что он научил меня любить, слушать и понимать его. А раньше я его не могла слушать. И как-то сказала это Пашке. Он, конечно, сразу начал убеждать, что это не так. Вот так, сидя и слушая Высоцкого, он стал близок и понятен мне. Да, многому научил меня он. Научил любить. А это главное.

Ну ладно, братишка, пиши. Жду твоих писем.

Вот получила письмо от Оксаночки из Краснодара. Вот, может, на каникулах поеду туда, Нина Павловна говорит, что это было бы здорово. Но еще не знаю.

Ну ладно, до свидания. Целую вас со Светланкой.

Галина.

15.01.86 г.

Здравствуйте, мои дорогие Андрей и Светланка!

Вот приехала после сессии домой и получила, Андрей, твое письмо. Спасибо, что не забываешь. Извини, брат, но приехать я не смогу, родители против, ссылаются на зиму, говорят, что ты уедешь, а нам беспокоиться. Хотя их тоже можно понять. Вот начала писать дневник, заодно буду делать и альбом. На этой, наверное, неделе, где-то числа 17-го, поеду в Ставрополь. Ну, а так сессию сдала нормально, на 5. После каждого экзамена звонила Нина Павловна, узнавала, как я сдаю, разговаривали. Она говорит, что еще сделали фотографии, присланные другом из Мургаба.

Знаешь, братишка, сейчас особенно, как никогда, хочется, чтобы рядом был Пашка, быть с ним вместе, пусть хоть рядом... (знаешь, мне трудно говорить и писать эти слова), но быть с ним, осязать, что он здесь, где-то рядом. Вот опять пишу тебе, а в горле какой-то ком и на душе так тяжело и скверно. Хотя у тебя состояние не лучше.

31 декабря мы тоже дома поминали Павку. Мои родители, хоть и не были с ним знакомы, но искренне полюбили его. Вот таким он был человеком, что, не зная его, - его любили. Новый год, каким он был для меня, ты сам можешь представить. Я вспоминала встречу 1985 г. Когда мы были вместе и были самыми счастливыми из всех встречающих тот год.

Но кто же мог подумать, как нам его придется провожать.

В ту Новогоднюю ночь, по старому обычаю, первый танец мы танцевали с ним, потому что говорят, с кем танцуешь первый танец, с тем и будешь весь год. Но в этот год совсем произошло все наоборот. Вначале проводила в армию, а затем рассталась насовсем. Теперь выходит, нельзя верить и в предсказания старины.

В ту же ночь мы обручились, и как дети, а мы ими и были, обещали быть вместе, даже обменялись кольцами. И вся эта церемония происходила не в церкви, не в ЗАГСе, а в телефонной будке. Мы как раз вышли позвонить родителям и поздравить их с Новым годом. Так что мы, хоть и незаконно, но были обручены. Да, вообще-то, у нас все было с ним как-то необычно. Ну что ж, писать заканчиваю. Письма, правда, как такового не получилось. У меня, вообще, все письма - не письма, а листки воспоминания, потому что мысли только о Пашке.

Что ж, крепко обнимаю!

Галина.

21.01.86 г.

Здравствуйте, мои дорогие Андрей и Светланка!

Вот и кончились мои каникулы, завтра опять в Буденновск. Как-то хочется и нет. Сейчас, правда, такое состояние, что ничего не хочется, ни до чего нет дела. Погода у нас, конечно, не сравнить с вашей. Совсем как весной. А вчера даже на клумбе у бабушки расцвело два подснежника, и это-то в январе месяце. Вот вчера, как никогда, небо было звездным, звездным, и я за несколько месяцев увидела так ясно наше с Пашкой созвездие. Как оно нас соединяло, когда мы были далеки друг от друга. В нескольких своих письмах он писал об этом созвездии. Ведь в горах ночное небо особенное. Небо просто усеяно этоими созвездиями и звезды почти рядом, вот они, протяни руки - и они твои. Вот и он в письмах писал: "Вот опять стою на плацу, кругом памирская летняя ночь и наше с тобой созвездие. И видя его рядом, я нахожусь рядом с тобой, вот мы идем рядом, и я уже сейчас ощущаю прикосновение твоего платья, теплоту твоих рук. Пусть нас разлучают расстояния, сотни, тысячи километров. Ты сейчас в горах Кавказа, а я - Памира, но нить любви тянется через наше созвездие любви и верности. Может, сейчас ты тоже глядишь на небо и думаешь обо мне. Как бы хотелось, чтобы это было так..." Да это мог писать только человек, поэтически одаренный. Читать его письма - это значит окунуться в роман, истинный и жизненный, полный чувств и переживаний. Так мог писать только он.

Андрей, это же здорово, что тебя потянуло в горы. Что касается меня, то меня оттуда уже не вытянуть. Теперь я не брошу горы, хотя бы только из-за Павлика. И теперь моя мечта - обязательно покорить некоторые вершины Памира, пусть небольшие, но, может быть, те, которые, может, он видел.

И еще у меня есть мечта - отыскать еще неназванный пик и назвать его пиком П. Буравцева. Я думаю, ребята меня поддержат. Потому что для гор он так просто исчезнуть не может. Но об этом придется говорить лишь после прихода их из армии. Я готова сейчас, если бы это было бы возможно, называть все его именем, потому что во всем я вижу только его...

Ну, а ты, братишка, крепись, мы еще сходим в горы, по тропам, где ступал наш Эдельвейс-103, этот горный цветок, погибший еще в бутоне. Его сорвали, не дав распуститься, но корни его еще долго остаются в земле. Такова закономерность природы, и изменить ее невозможно. Он так мечтал подарить мне этот цветок. Он говорил: "Чего бы мне это ни стоило, но он будет твоим, иначе я не буду Эдельвейсом, номер которому 103". Он рассказывал легенду об Эдельвейсе в ту новогоднюю ночь-85. Теперь я должна найти этот цветок для него, только для него. Ну что ж, Андрей, возьми себя в руки, жизнь не кончена, ее очень любил Павел, но воспользоваться ею сполна не успел. Теперь ты обязан крепиться и жить полной жизнью за двоих. Это теперь твой самый святой долг.

Ну, да ладно, заканчиваю.

До свидания.

Целую. Галина.

Публикация Н. П. БУРАВЦЕВОЙ.

СОЛДАТСКИЙ ПОКЛОН

Что же есть человеческая жизнь"! Даже такая короткая, как случилась у Паши Буравцева... Жизнь есть любовь, когда она возвышенна и благородна, когда она страстна и неутолима; когда она захлестывает, но не штормит, а дает человеку ровность в поступках, действиях, раскованность в мыслях, мечтах, основательность в отношениях с друзьями, родными, с любимой.

Все это у Паши Буравцева было; все это осталось нам в его письмах. И сколь ни велика трагедия, сколь ни велико горе его родных, замечательно, что эти письма есть. Может, в другое время и в других условиях они бы никогда не написались, а стало быть, мы бы не открыли для себя великую душу, которую распахнул нам Паша. Да, так в моей жизни уже было. Четыре года Великой Отечественной унесли много человеческих

талантов, в том числе и талантов любить, может быть, самых лучших из всех, что узнал я за свою, теперь уже немалую, жизнь. И, читая письма Паши, я невольно вспоминал их, чувствуя, сколь родственны их души с Пашиной душой. С такими ребятами даже на самой тяжелой

войне надежно.

Может, это и есть принадлежность к одному народу, к одной судьбе, к одной памяти и одной

истории... Хотелось бы думать именно так. Солдатский тебе поклон, Паша! Мы не забудем тебя!

ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ

Тихая моя родина, Я ничего не забыл. Николай Рубцов

Споэтом Николаем Рубцовым "тихая родина" у нас одна - Беломорье. Столь же мною любима и с тем же пронзительным" чувством, до гибельной тоски-неволи: "С каждой избою и тучею, С громом, готовым упасть, Чувствую самую жгучую, самую смертную связь". Ностальгия, конечно, не лучший душевный лекарь в современном мире, но для духовного прозрения, духовного постижения родных мест и местечек может быть вполне созидательной, поскольку нерв ее обнажен и весьма чувствителен.

Мои спутники по этому путешествию, с работами их вы познакомитесь на цветной вкладке, давно живут в Москве. Поездка на Беломорье для них утеха душевная, но и они что-то почувствовали ностальгическое, и потом не раз вспоминали уже в Москве удивительные дни наших северных плаваний и перелетов, пеших блужданий по летним лесам, по узким неторным тропинкам вдоль маловодных речушек, неторопливые чаепития у гостеприимных лешуконцев и мезенцев, долгие разговоры о нелегком житье-бытье... Все это и создавало атмосферу неуловимо пронзительного восприятия жизни, когда, казалось, даже веселое дуновение ветерка нашептывает дивный стих и милую сердцу мелодию нескончаемой жизни духа.

А в наше нелегкое время, когда душевная городская маета от многолюдья, экзальтированной выспренности, от непомерности обнаженных страстей и дьявольских затей в поисках утоления все тех же набрякших желаний уже становятся невыносимыми, хочется хотя бы на время унести ноги от толчеи в места, где ты окажешься с землей и небом наедине, окажешься на дорогах неутомимых духовников и дивных творений рук человеческих.

Вот почему я вполне обнадеживающе могу вас заверить, что путешествие ваше на Беломорье вполне может быть духовным. Свидетельств тому много, но приглашение должно быть кратким и отличаться сдержанностью чувств, потому сошлюсь на личный опыт.

Я вообще не люблю чисто туристских поездок. Мол-де, еду, гляжу, а вы мне рассказывайте... Нет-нет, так духовного голода не утолишь, душу не успокоишь и открытий сердца не обретешь.

Потому попробуйте иначе. Несмотря на суетную городскую занятость, телевизионное вечернее безвременье, попробуйте запастись книжками о беломорской старине, о соловецких чудодеяниях, о пинеж-ских и мезенских деревушках. Книжки эти нетрудно сыскать в библиотеке, особенно областной или столичной и республиканской. Труд невелик, но какое вы получите удовольствие! Сколько вы узнаете интересного о том, что вам предстоит увидеть... И тогда в поездке вам явятся, как говорил Пушкин, подвижные картины, наполненные историческим смыслом и содержанием, великолепные в красоте своей и первозданное".,

А если вам случится погостить, скажем, в Лешуконии на Мезени, и попадете вы в стародавнее село Кой-нас, основанное новгородскими ушкуйниками в веке XII?XIII, то непременно отправляйтесь пешим ходом за околицу, поднимитесь на холм, в Высокий заулок, поглядите на село, и дух захватит от простора, от яви, от темно-синих далей, которые пытались охватить жадным, нетерпеливым взглядом и протопоп Аввакум, ехавший по здешнему тракту в пустозер-скую ссылку, и Сергей Максимов, написавший в прошлом веке замечательную книгу "Год на Севере", и наш архангельский сказочник Степан Писахов, и писатель Юрий Бондарев, и художник Виктор Попков... Каждый из них был здесь поражен не захолустьем, а дивной речью, высокими нравами, чудными песнями, сказами и неповторимой величественностью мест этих. Захолустье существует для невидящих, духовно зрячий в дальнем пути многое познает сам.

Но двинемся дальше по нашему маршруту. О Соловках и говорить особо не надо. О неустроенности их теперь много пишут, но это никак не принижает того духовного и эстетического наслаждения, которое испытает всякий, кто ступит на соловецкую землю, овеянную шестисотлетними легендами.

А если выпадет вам попасть (вертолетом из Нарьян-Мара) на Пустозерское городище, где провел с сотоварищами пятнадцать ссыльных и острожных лет протопоп Аввакум, где создал он бессмертную литературу и был вместе со своими соузниками-страдальцами сожжен заживо, то и там, на этом скорбном месте, ваша душа будет подвергнута духовному испытанию...

И так будет везде, по всему Беломорью, куда бы ни ступили вы, поскольку Русский Север обживался и долго и многотрудно, немало сил положили наши соотечественники на протяжении почти тысячелетия, чтобы места неуступчивые и благословенные обратить в отдохновение души. Так оно и вышло, на раздвинутых просторах человеку вольно, он становится вдруг зряч, неглух ко всем дальним и ближним звукам...

А секрет этого преображения прост: он узнает в нашей тихой родине духовные вековые приметы Отечества, которые не могут не волновать...

Словом, все, что вы увидите на нашей цветной вкладке, существует и в яви и манит нас, завораживает таинственной жизнью... Не откладывайте надолго, собирайтесь к дальним берегам Беломорья, в наше ду-ховное чистилище... Арсений ЛАРИОНОВ

ОТ РЕДАКЦИИ: Если у вас возникает потребность отправиться в такое путешествие в Беломорье, то вам надо обратиться в свое городское бюро путешествий и экскурсий. Или прямо в Архангельский областной совет по туризму и экскурсиям (163061, Архангельск, пр. Ч.-Лучинского, д. 54; телефоны: 3-66-00, 3-59-70;

3-75-50) или в Бюро путешествий и экскурсий областного совета по туризму (I63061, Архангельск,

ул. Свободы, д. 6; телефоны: 3-73-14, 3-41-73, 3-96-18). Они, наверняка, помогут вам с туристской путевкой.

Желаем приятного и полезного путешествия.

На цветной вкладке фотосъемка Павла КРИВЦОВА, рисунки-портреты художника Владимира ГРЕХОВА.

Большой Заяцкий остров. Андреевская церковь, сооруженная в 1702 г. по указу Петра I и при его участии.

Посиделки

За околицей

В СЕЛЕ КОЙНАС

Федора Степановна Ларионова

Соловецкий Кремль (1436"1920) со стороны Святого озера (изнутри острова)

34 сток: и

ЛЕГЕНДЫ. ИССЛЕДОВАНИЯ. НАХОДКИ.

Икона "Спас Нерукотворный" - одна из прославленнейших святынь Новгорода. XII век. (Хранится в Третьяковской галерее).

Есть кннгн, которым суждено было стать фактом мировой культуры, определяющими в духовных поисках своего и не только своего времени. К таким книгам относится "жизнь Иисуса? Жозефа Эрнеста Ре на на, историко-культурное значение которой бесспорно. Но каково значение этой книги сейчас, для нашего времени! С этим вопросом наш корреспондент Ольга Меркулова обратилась к представителям разных областей науки и культуры.

КСЕНИЯ ВЛАДИМИРОВА,

кандидат физико-математических наук Сегодня невозможно отвергать существование в далеком прошлом такой фигуры, как Иисус Христос. И Эрнест Ренан сделал первую научно обоснованную попытку показать Христа не божеством, а именно человеком, снять с христианской доктрины покров неприкосновенности, обратиться к человеческим истокам христианской нравственности. По Ренану, сила, христианских заповедей не в

и*~опорр ня (уужргтяеинмй яя-торитет, а в том, что они ко-

де, являются основой для нор-

мального сутпесТ86вания общества.

тлеть ли ВОГ, нет ли его, а без морали, нравственности человечество жить не может. Когда падает уровень нравственности, когда размыта мораль, - появляются газовые камеры, сталинские лагеря, расцветает наркомания. Именно поэтому так важна и интересна сегодня книга Ренана, рассказывающая о личности высочайшей морали и нравственности.

ЛЕОНИД ФИЛАТОВ, заслуженный артист РСФСР

То, что делается сейчас в нашей прессе, мне не совсем нравится. Понятно, что открыты шлюзы, согласен, что надо говорить о многом, раньше обсуждению не подлежавшем... Но что ж так много сиюминутного, ЗЛОБОдневного"! Больше бы тем вечных, всеобъемлющих! Именно потому я - обеими руками за публикацию "жизни Иисуса? Эрнеста Ренана.

"Крайний материализм может завести человечество лишь в холодный тупик", - сказал

МИФЫ НАРОДОВ МИРА

СЕРГЕЙ АВЕРИНЦЕВ

ВЕЧНЫЙ ОБРАЗ

В истории мировой и европейской культуры образ Иисуса Христа - один из "вечных спутников".,..

И знакомство с мировой и отечественной историей, особенно с мировым и русским искусством и литературой, немыслимо без знания жизни Христа. Хотя можно только диву даваться, что много десятилетий наш массовый читатель был лишен такой возможности.

Книга Э. Ренана "жизнь Иисуса", изданная более ста лет назад, несомненно, поможет восполнить этот пробел. Так как она написана увлекательно, это скорее исторический роман, нежели канонизированное изложение жизни Христа. Хотя автор не отступает от первоисточника - Библии - и изложение строго согласует с книгами Нового завета. В нашей стране она издавалась последний раз в 1906 году.

Но все же, почему миф о Христе нас столь занимает".,.

Иисус Христос (греч. Tt|6ot5s Xqiotos), в христианской религиозно-мифологической системе богочеловек, вмещающий в единстве своей личности всю полноту божественной природы - как бог-сын (второе лицо троицы}, "не имеющий начала дней", и всю конкретность конечной человеческой природы - как иудей, выступивший с проповедью в Галилее (Северная Палестина) и распятый около 30 г. н. э. на кресте. "Иисус" - греч. передача еврейского личного имени Йешу(а) [jeSu(a'), исходная форма - Йегошуа, JehoSua', "бог помощь, спасение", ср. Иисус Навин]; ?Христос" - перевод на греческий язык слова мессия (арам. meSiha', евр. maSiah, "помазанник?).

Эпитетом И. X. как бы другим его именем, стало слово "Спаситель" (старослав. "Спас", греч. 2штце, часто прилагавшееся к языческим богам, особенно к Зевсу, а также к обожествленным царям). Оно воспринималось как перевод по смыслу имени "Иисус", его эквивалент (ср. Матф. 1, 21: "и наречешь имя ему Иисус, ибо он спасет людей от грехов их"). Близкий по значению эпитет И. X. - "Искупитель" - перевод евр. go'el("кровный родич", "заступник", "выкупающий из плена?), употребленного уже в Ветхом завете в применении к Яхве (Ис. 41, 14 и др.; Иов 19, 25). Эти эпитеты - отражение догматического положения о том, что И. X. добровольно приняв страдания и смерть, как бы выкупил собою людей из плена и рабства у сил зла, которым они предали себя в акте "г,рехопадения* Адама и Евы.

Особое место среди обозначений И. X. занимает словосочетание "сын человеческий" (греч. Yios тотЗ 'avftp&nov как передача арам, bar'enas): это его регулярное самоназвание в евангельских текстах, но из культа и письменности христианских общин оно рано и навсегда исчезает (возможно, табуированное как особенность речи самого И. X.). Его смысл остается под вопросом, но весьма вероятна связь с ветхозаветной Книгой Даниила (Дан. 7, 13"14), где описывается пророческое видение, в котором "как бы сын человеческий" подошел к престолу "Ветхого днями" (т. е. Яхве) и получил от него царскую власть над всеми народами и на все времена; в таком случае это мессианский титул, эквивалент слова ?Христос". Далее, И. X. - ?царь", которому дана "всякая власть на небе и на земле? (Матф. 28, 18), источник духовного и светского авторитета (продолжение ветхозаветной идеи ?царя Яхве?). Словосочетание "сын божий", имеющее применительно к И. X. догматический смысл, искони употреблялось в приложении к царю, как эквивалент его титула. В этом же идейном контексте стоит слово "г,осподь" (греч. Kuoioc по традиции прилагалось к Яхве, заменяя в переводе Ветхого завета его табуированное имя, как соответствие евр. Адонаи; в бытовом обиходе оно означало не господина, распоряжающегося рабом, а опекуна, имеющего авторитет по отношению к несовершеннолетнему, и т. п.; употреблялось оно и как титул цезарей).

Мифологизированную биографию "земной жизни" И. X. - от начального момента истории "вочеловечения бога? (см. Благовещение) до смерти И. X. на кресте, его воскресения и, наконец, возвращения по завершении земной жизни в божественную сферу бытия, но уже в качестве "богочеловека? (см. Вознесение), дают гл. обр. евангелия - канонические (от Матфея, Марка, Луки, Иоанна) и многочисленные апокрифические (Петра, Фомы, Никодима, Первоевангелие Иакова, евангелия "д,етства Христа" и др.). Разные евангелия в разной степени акцентируют внимание на тех или иных моментах "земной жизни" И. X. (часто те или иные эпизоды вообще отсутствуют в каком-либо евангелии), содержат большую или меньшую степень фантастически-сказочного элемента (особенно велик этот элемент, как правило, в апокрифической литературе), содержат многочисленные противоречия. Все это отражает разновременность их создания, борьбу направлений раннего христианства, постепенное складывание и оформление основных догм...

В искусстве и литературе образ И. X. представлен исключительно широко. Умо-

Из статьи члена-корреспондента АН СССР С. С. Аверинцева, опубликованной в энциклопедии "Мифы народов мира". Изд-во "Советская энциклопедия", т. I, стр. 490, 501?503.

Иигмар Бергман. И действительно, сколько бедствий принес нам воинствующий атеизм, насильственное "обезду-шивание" человека. Вопрос Бога - это, по существу, вопрос Совести. А совесть, я убежден, никакая идея заменить не может. Человек, одержимый даже самой хорошей идеей, может совершать гнусности, если живет не по совести, "не по-божески", как говорят, имея в виду десять нравственных заповедей Христа. Наконец-то и наше искусство начинает заниматься этой фигурой: я приглашен на одну из ролей в фильм по пьесе А. Володина "Мать Иисуса".,

ЮРИЙ ОСИПЬЯН, академик

Конечно же, рассказ о жизни Иисуса Христа интересен и важен для нас. Интересен потому, что не может не волновать личность, создавшая учение, которое живет вот уже два тысячелетия. А важно это потому, что, отделив церковь от государства, обозначив религию только как "опиум для народа", мы выплеснули с водой ребенка, понизив цену многим, чисто гуманистическим понятиям, необходимым любому обществу, таким, как добро, сострадание, милосердие. А история религии вобрала в себя эти понятия. "Жизнь Иисуса? я читал и рад, что такую возможность журнал "Слово" предоставляет своим подписчикам.

СТАНИСЛАВ ШАТАЛИН, академик

Сейчас в нашей стране происходит перестройка всей системы общественных отношений: экономических, социальных, политических. Достижение целей перестройки возможно только на базе духовного возрождения народа, укрепления гуманистической системы морально-этических ценностей, роста культуры нации. Книга Жозефа Эрнеста Ренана "жизнь Иисуса" - несомненный вклад в мировую культуру, в систему общечеловеческих ценностей, нравственности и морали. Она служит призывом строить общество, человеческие отношения на основе добра и справедливости.

ЛЕВ КРОПИВНИЦКИЙ, художник "жизнь Иисуса? Жозефа Эрнеста Ренана почти неизвестна современному читателю в нашей стране. А между тем,

настроение раннего христианства в целом стоит под знаком новозаветных слов: "если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем? (2 Кор. 5, 16). Христианские мыслители 2"3-го вв. а отчасти и 4-го в. рекомендуют сосредоточиться на мистическом аспекте миссии И. X. и не одобряют интереса к преданиям о его человеческом облике "по плоти". К тому же они сомневаются в принципиальной изобразимости И. X.: во-первых, божественности как таковой передать средствами искусства нельзя, во-вторых, в облике И. X. согласно традиции, было нечто неуловимое, "звездное? (Иероним), раскрывающееся или закрывающееся в зависимости от достоинства или недостоинства видящего (Ориген) и от разнообразия его "неисчислимых помышлений" (Августин); это относится к земной жизни и тем более к явлениям по воскресении. Апокрифы ("Деяния апостола Иоанна", 3-й в.) фантастически утрируют мотив непрерывных преображений облика И. X.

С другой стороны, аскетический пафос побуждал предполагать, что в земной жизни И. X. был некрасив, чтобы его красота не отвлекала поучаемых от его слова (Климент Александрийский). Притом ранние христиане смотрели не назад, а вперед, ожидая в скором времени второго пришествия И. X. "со славою", и в восторженных видениях мучеников перед казнью И. X. являлся как преображенный победитель, "юный ликом? ("Страсти святых Перпетуи и Фелицаты", начало 3-го в.). В соответствии с этим первые дошедшие до нас изображения И. X. в живописи (стенопись катакомб в Риме и в церкви с крещальней в Дура-Европос, Месопотамия, то и другое 3-й в.) и пластике чужды установке на "портретность": они изображают не облик И. X. а символы его миссии - доброго пастыря со спасенной овцой на плечах (статуя 3-го в. в Латеранском музее в Риме, мозаика мавзолея Галлы Плацидии в Равенне, 5-й в. и др. ср. Матф. 18, 12"14 и др.), Орфея, умиротворяющего и очеловечивающего животных своей музыкой, и т. п.

Все эти образы отмечены юностью, простотой, то плебейской, то буколической. Напротив, "портретные" изображения длинноволосого и бородатого И. X. вплоть до 4-го в. засвидетельствованы лишь для кругов гностических и языческих и до нас не дошли; по-видимому, этот тип был связан с античной традицией портретарования философов. После перехода церкви на легальный статус в начале 4-го в. и к господствующему положению в конце века образ И. X. в бурно развивающемся церковном искусстве становится более торжественным, репрезентативным, приближаясь к официозным изображениям императоров (тема "аккламации", т. е. торжественного приветствия И. X. как царя на престоле, на мозаике Санта Пуденциана в Риме, 4-й в.), но и более соотнесенным с предполагаемой исторической действительностью (ср. пробуждение в то же время интереса к "святым местам? Палестины).

Облик И. X. как бородатого мужа, поддерживаемый авторитетом предполагаемых "нерукотворных" изображений, вытесняет безбородого юношу катакомб (безбородый тип еще встречается в алтарной апсиде Сан Витале в Равенне, середина 6-го в. а затем иногда возвращается в романском искусстве). Зрелая византийская иконография И. X. в согласии с современной ей литературой подчеркивает наряду с чертами отрешенной царственности изощренную тонкость ума (мозаики церкви монастыря Хора в Константинополе, 20-е гт. 14-го в.), сострадательность. Древнерусская живопись, продолжая византийскую традицию после пронзительных, суровых, огненных изображений Спаса Нерукотворного в 12"14-м вв. приходит к мягкости, сосредоточенной и тихой уравновешенности образа Спаса из т. н. Звенигородского чина Андрея Рублева.

Лишь осторожно в поздневизантийском и древнерусском искусстве дается тема - И. X. как страдалец (хотя для "д,уховных стихов" русского фольклора умиление перед муками И. X. часто воспринятыми как бы через душевную муку Девы Марии, очень характерно). Западное искусство нащупывает эту тему с 10-го в. ("Распятие епископа Геро", впервые внятно дающее момент унижения), затем получает импульс от размышлений Бернара Клервоского в 12-м в. и особенно Франциска Ассизского и его последователей в 13-м в. под земной жизнью И. X. (понимаемой как предмет сочувствия и вчувствования); для позднего западного средневековья страдальчество И. X. стоит в центре внимания. Создается очень продуктивная традиция натуралистически-экспрессивных изображений И. X. как иссеченного бичами "мужа скорбей" в терновом венце, взывающего к состраданию молящегося, как израненного мертвеца на коленях плачущей матери (в итальянской традиции Пьета, "сострадание", в немецкой - Веспербильд, "образ для вечерни").

Рыцарская культура западноевропейского средневековья, давшая свою версию христианских символов в легендах о граале, поняла И. X. как безупречного короля-рыцаря с учтивым и открытым выражением лица - замысел, реализованный, например, в статуях И. X. на порталах Амьенского и Шартрского соборов (13-й в.). В эпоху Реформации и крестьянских войн в Германии М. Нитхардт (Грюневальд) доводит до предельно резкой выразительности мотив распятия, вбирающий в себя весь неприкрашенный ужас времени - вывороченные суставы, сведенное судорогой тело, состоящее из одних нарывов и ссадин. В оппозиции к этому "варварству" итальянское кватроченто возрождает на новой основе знакомый Византии и рыцарству идеал спокойного достоинства и равновесия духа (основа типа дана Мазаччо, христиански-мистический вариант - Беато Анджелико, языческий, с акцентами в духе стоицизма - у А. Мантеньи).

В искусстве позднего Ренессанса образ И. X. впервые перестает быть центральным и определяющим даже для творчества на христианские сюжеты (у Микеланджело в росписи Сикстинской капеллы Ватикана тон задает патетика и мощь творящего мир Саваофа, у Рафаэля - женственность Марии - мадонны; в первом случае И. X. в полном разрыве с тысячелетней традицией превращается - на фреске "Страшный суд" - в буйно гневающегося атлета, во втором ему приданы черты немужественной книга эта даст много интересного и поучительного как верующим, так и всем, кто к ней обратится. Исследование жизни Христа содержит точные, на уровне времени Ренана, фактические сведения, включает огромное количество самых разнообразных использованных источников. При этом религиозно-историческая позиция автора, являясь, по существу, как бы "нейтральной", то есть не совпадая ни с богословскими принципами толкования личности Иисуса, ни с атеистическими, в конечном счете примиряет два противоположных мировоззрения. Думаю, что достаточно достоверная информация о протекании земной жизни Христа вряд ли может снизить для верующих смысл и суть Его бытия как Сына Бо-жия. Тем более, что земная жизнь Иисуса зафиксирована, правда, фрагментарно, и в Евангелии.

С радостью узнал я, что журнал "Слово" предпринимает на своих страницах публикацию глвнейшего труда знаменитого французского ученого и философа Ренана, считавшего, как известно, что цель и смысл существования мира - это создание предельно совершенного человека.

КОНСТАНТИН КОВАЛЕВ, ученый секретарь Пушкинской комиссии НМЛ И им. А. М. Горького АН СССР, член СП СССР Недавно издательский отдел Московского Патриархата выпустил в свет трехтомную толковую Библию, так называемую "Лопухинскую". Уже сейчас на ?черном рынке" издание это стоит более 500 рублей. Это говорит, конечно же, о том, что при всеобщем нынешнем увлечении духовными вопросами подобная литература очень нужна. Нужна, поскольку способствует проникновению читателя в сферу общеевропейских культурных идей, основанных на христианских традициях: помогает лучше понять Рублева и Бо-тичелли, Баха и Бортнянско-го...

К такого рода изданиям (справочным, вспомогательным) относится и книга Жозефа Эрнеста Ренана "жизнь Иисуса", являющаяся началом его 8-томного труда "История происхождения христианства? (1863"1883 гг.). Появление Ренана вновь, через восемьдесят три года, в России, несомненно, вызовет интерес.

красивости, в дальнейшем утрируемые у Корреджо, у болонцев, особенно у Г. Рени, чей ?Христос в терновом венце" в тысячах копий украсил церкви по всему католическому, да и православному мируГ в церковном искусстве барокко и рококо). Венецианские живописцы 16-го в. особенно Тициан, сообщая традиционному типу И. X. утяжеленность, "д,ебелость", все же сохраняют за ним высокий трагический смысл. В дальнейшем процесс "опустошения" образа прерывается лишь отдельными исключениями, важнейшие среди которых - Эль Греко и Рембрандт. Первый, отвечая потребностям контрреформационной Испании, придал средствами невиданных пропорций и ритмов пронзительную остроту традиционному типу; второй, используя возможности протестантской Голландии, отбросил всякое традиционное благообразие, наделив И. X. чертами некрасивого, грубоватого, но значительного в своей искренности плебейского проповедника.

Поэзия барокко иногда достигала большей глубины в подходе к традиционной теме, чем живопись. В немецкой лирике 17-го в. надо отметить, например, католические "пасторали" Ф. Шпее, в которых И. X. воспевается как новый Дафнис, и более строгие протестантские гимны П. Герхардта. Героем гекзаметрического эпоса в духе Вергилия не раз делали И. X. еще со времен ?Христиады" М. Дж. Виды (16-й в.), холодной латинской стилизации. В 17-м в. "Возвращенный рай" Дж. Мильтона и "Мес-сиада? Ф. Г. Клопштока, несмотря на подлинную монументальность замысла и блестящие достижения в деталях, не могут быть признаны полной удачей: чтобы придать образу И. X. специфическую для эпопеи величавость, пришлось лишить его внутренней цельности.

Разработка образа И. X. в романтической живописи немецких "назарейцев" (с начала 19-го в.), стремясь устранить театральность барокко и холодность классицизма, обычно подменяет аскетическую духовность более буржуазной "нравственной серьезностью", а утраченную веру в реальность чуда - умилением перед заведомо нереальной "поэтичностью" стилизованной легенды; между тем романтический пессимизм заявляет о себе в "Речи мертвого Христа с высот мироздания о том, что бога нет", включенной в роман Ж. П. Рихтера "Зибенкэз". Этот новый мотив - жизнь И. X. уже не как приход бога к людям, но как (трагически напрасный) приход человека к несуществующему, или безучастному, или "мертвому" богу, как предельное доказательство бессмысленности бытия - вновь и вновь повторяется в лирике 19-го в. (у А. де Виньи, Ж. де Нерваля, Ш. Бодлера и др.), находя поздний отголосок в 20-м в. у Р. М. Рильке ("Гефсиманский сад?). С другой стороны, историзм 19-го в. позволяет впервые увидеть евангельские события не в мистической перспективе вечной "современности" их каждому поколению верующих, но в перспективе историко-культурного процесса, как один из ее моментов, лишенный абсолютности, но взамен наделенный колоритностью времени и места.

Всеевропейским успехом пользуется и поныне "жизнь Иисуса? Э. Ренана, превращающая свой предмет в тему исторической беллетристики. Именно такой И. X. который вполне перестал быть богом, но остро воспринимается в своей страдающей человечности, становится для либеральной и демократической интеллигенции 19-го в. одним из ее идеалов, воплощением жертвенной любви к угнетенным (от Г. Гейне и В. Гюго до вырождения этого мотива в общеевропейской поэзии ?христианского социализма", в России - у А. Н. Плещеева, С. Я. Надсона и др.; в немецкой живописи - картины Ф. фон Уде 1880-х гг. ставящие И. X. в окружение бытовых типов рабочих той поры, в русской живописи - ?Христос в пустыне? И. Н. Крамского, скульптура М. М. Антокольского, картины Н. Н. Ге 1890-х гг. отмеченные влиянием толстовства, на' которых изможденный бунтарь из Галилеи противостоит глумлению духовенства на заседании синедриона, сытой иронии Пилата, прозаичному палачеству Голгофы). Целую эпоху характеризуют слова Н. А. Некрасова (о Чернышевском): "Его послал бог гнева и печали царям земли напомнить о Христе".,

Те русские писатели 19-го в. которые удерживают ортодоксально-мистическую интерпретацию образа И. X. тоже не далеки от этой "г,олгофской" расстановки акцентов: и Ф. И. Тютчев связывает И. X. (конечно, страдающего, "удрученного" тяжестью креста) с "наготой смиренной" крестьянской России ("эти бедные селенья?), и у Ф. М. Достоевского он предстает как узник в темнице Великого инквизитора ("Братья Карамазовы").

Традиция была продолжена и в 20-м в. Иешуа га-Ноцри М. А. Булгакова ("Мастер и Маргарита?), праведный чудак, крушимый трусливой машиной власти, подводит итоги всей "р,енановской" эпохи и выдает родство с длинным рядом воплощений образа в искусстве и литературе 19-го в. Поэзия Б. Л. Пастернака сближает муку И. X. с трагической незащищенностью Гамлета. Особняком стоит фигура И. X. "в белом венчике из роз? (влияние католической символики" реплика образа Заратустры у Ницше?), шествующего по завьюженному Петрограду во главе двенадцати красногвардейцев (число двенадцати апостолов) в поэме А. Блока "Двенадцать". На Западе попытки истолковать образ И. X. как метафору революции имели место у А. Барбюса, менее резко - в фильме П. П. Пазолини "Евангелие от Матфея".,

ЛИТЕРАТУРА: Штраус Д. Жизнь Иисуса, кн. 1 - 2, пер. с нем. Лейпциг - СПБ, 1907; Ренан Э. Жизнь Иисуса, пер. с франц. СПБ, 1906; Древе А. Миф о Христе, пер. с нем. г. 1"2, М. 1923"24; Робертсон Дж. М. Евангельские мифы, пер. с нем. м , 1922; Немоевский А. Философия жизни Иисуса, пер. с польск. М , 1923; Кушу П. Загадка Иисуса, пер. с франц. М, 1930; Кубланов М. М. Иисус

Христос - бог, человек, миф", М. 1964; Свенцицкая И. С, Запрещенные евангелия, м , 1965; Крывелев И. А. Что знает история об Иисусе Христе!, м , 1969; Косндовский 3. Сказания евангелистов, пер. с польск. м . 1977; Кондаков Н. П. Лицевой иконописный подлинник, т. 1, Иконография господа бога и спаса нашего Иисуса Христа, СПБ, 1905; Апокрифические сказания о Христе, т. 1?4, СПБ, 1912"14;

ЭРНЕСТ РЕНАН

ПРЕДИСЛОВИЕ

Ввиду того, что мне удалось нарисовать образ Иисуса, который обратил на себя некоторое внимание, я решил предложить историю Иисуса в соответственно обработанной форме бедным и огорченным мира сего, которых он так любил. Так как многие сожалели о том, что книга по своей цене и по своей величине не была общедоступна, я пожертвовал вступлением, примечаниями и некоторыми местами текста, предполагавшими читателя, достаточно сведущего в специальных исследованиях критики. Благодаря исключению этих различных частей достигалась тройная цель. Во-первых, книга сделалась настолько скромного формата, что всякий, кому она понравится, может приобрести ее. Во-вторых, я не думаю, чтобы в ней остались слово или фраза, для понимания которых были бы необходимы специальные знания. Наконец, благодаря этим сокращениям я получил не менее драгоценный результат. Я писал свою книгу с абсолютным беспристрастием историка, намереваясь замечать относительно своего объекта самые тонкие и точные оттенки истины. Это не преминуло привести к некоторым столкновениям с массой превосходных людей, которых воспитывает и лелеет христианство. Я много раз испытывал сожаление, видя, как люди, которым я бесконечно желал бы сделать приятное, отвернулись от чтения книги, некоторые страницы которой, быть может, не были бы для них лишены приятности и пользы. Я полагаю, что многие истинные христиане не найдут в этой маленькой книге ничего, что могло бы их оскорбить. Не изменяя чего бы то ни было в своей основной идее, я мог удалить все места, могущие подать повод к недоразумениям или требующие длинных объяснений.

История есть наука, как химия, как геология. Для полного понимания ее необходимо глубокое изучение, самым возвышенным результатом которого является умение оценивать разницу времен, стран, наций и рас. Теперь человек, верящий в привидения и в колдунов, не считается у нас серьезным человеком. Но некогда во все это верили выдающиеся люди и, быть может, это еще возможно в некоторых странах и в наши дни - соединяли истинное превосходство с подобными заблуждениями. Люди, которые не достигли, благодаря ли путешествиям, долгому чтению или большой проницательности ума уменья разъяснять себе все эти различия, всегда находят нечто шокирующее в рассказах прошлого, - ведь прошлое, бывшее столь героическим, великим и оригинальным, не обладало в некоторых очень важных пунктах теми же идеями, как и мы. Настоящая история не может отступать перед этой трудностью, даже рискуя совершить самые грубые промахи. Научная искренность не знает мудрой лжи. Нет в этом мире мотива, достаточно сильного для того, чтобы ученый воздержался от выражения того, что он считает истиной. Но если без тени задней мысли сказать: нельзя ли в том, что считается неопределенным, или вероятным, или возможным, оставить все тонкие различия дкя того, чтобы всецело обратиться к общему духу великих дел, которые все могут и должны понимать" Нельзя ли отбросить разногласия, чтобы рассуждать только о поэзии и о назидании, которыми изобилуют эти старые рассказы" Химику известно, что алмаз только уголь; он знает пути, которыми природа создает эти глубокие превращения. Но разве он обязан поэтому запретить себе говорить, как все люди, и видеть в прекраснейшей драгоценности только простой кусок углерода?

Итак, это не новая книга. Это "жизнь Иисуса", освобожденная от чисто научных аргументов и спорных мест. Желая остаться историком, я должен был стремиться к тому, чтобы нарисовать Христа, имеющего черты, цвет и физиономию своей расы. На этот же раз я представляю народу Христа из белого мрамора, Христа, высеченного из глыбы без пятен, Христа простого и чистого, как чувство, создавшее его. Боже! Быть может, он более верен таким. Кто знает - нет ли моментов, когда все, что исходит от человека, бывает непорочно" Эти моменты не долги, но они бывают. Таким именно Иисус явился народу, таким народ видел и любил его; таким он остался в сердцах людей. Вот что выросло в нем, что очаровало мир и создало ему бессмертие. Я не буду в 20-й раз опровергать упрек, будто я наношу удар религии. Я думаю служить ей. Некоторые воображают, что путем боязливых умолчаний можно воспрепятствовать народу терять веру в сверхъестественное. Если бы даже такая предосторожность и была бы честной, она все-таки была бы очень бесполезной. Веру такого характера - народ1 потерял. Народ согласно с позитивной наукой не допускает частного случая сверхъестественного - именно чуда. Следует ли заключать из этого, что он чужд высоких верований, которые создают величие человека? Это было бы большой ошибкой. Народ религиозен по-своему. Что более трогательно, как не его уважение к смерти" Его мужество, его ясность, его желание учиться, его великие героические инстинкты, его влечение к произведениям искусства или поэзии, которые вызывают серьезные эмоции, обращаясь к благородным чувствам; его вечно сверкающая юность, когда дело идет о славе и Отечестве, - все это религия и притом самая прекрасная. Народ отнюдь не материалистичен. Его симпатии привлекает идеализм. Его недостаток, - если в нем только один, - это способность быстро отказываться от всех интересов, когда идет дело об идее. Было бы пагубно проповедовать ему нерелигиоэность; было бы бесполезно пытаться отвести его от старых сверхъестественных верований. Остается один исход - это сказать ему все. Народ очень быстро и каким-то глубоким инстинктом схватывает наиболее возвышенные результаты науки. Он видит, что между существовавшими до сих пор религиозными формами ни одна не может претендовать на абсолютную ценность. Но он так же хорошо понимает, что основание религии не рушится из-за этого. Внушить ему почтение даже к

* Перевод с 69-го французского издания М Синявского (Москва, 1906 г.). 1 Напоминаем, что речь идет о французах. - Перев.

преходящим формам, показать ему величие в истории, рельефно выставить то, что было хорошего и святого в этих старых формах, - не значит ли сделать хорошее дело. Что касается меня, то я думаю, что народ отвернется от своего освобождения в тот день, когда он сочтет за химеры веру, самоотвержение и преданность. Участие иллюзий, которые некогда примешивались ко всем великим движениям, будь то политические или религиозные, - не мотив для того, чтобы отказывать этим движениям в симпатии и удивлении. Можно быть хорошим французом, не веря в склянку с миром. Можно любить Жанну д'Арк, не признавая реальности ее видений.

Вот почему я думаю, что картина самой удивительной народной революции, о которой только сохранилось воспоминание, могла быть полезной для народа. Здесь на самом деле жизнь его лучшего друга; вся эта эпопея христианских начал есть история величайших простолюдинов, какие только когда-либо существовали; Иисус любил бедных, ненавидел богатых и суетных священников и признавал существующее правительство лишь как необходимость. Он смело поставил нравственные интересы выше партийных споров; он проповедовал, что этот мир только сон, что все на земле - образ и видимость, что истинное царство божие - идеал, и что идеал принадлежит всем. Эта легенда представляет живой источник вечных утешений; она внушает сладкую радость; она побуждает к улучшению нравов без пустого ханжества; она внушает влечение к свободе и, наконец, побуждает к размышлению о социальных проблемах, стоящих на первом плане в наше время. Иисус открывает относительно последних удивительно глубокие перспективы. Выходя из его школы, отлично понимаешь, что политика в будущем уже не будет легкомысленной игрой и что самым важным некогда станет работа для счастья, обучения и добродетели людей, и видишь, что всякое усилие удалить подобные вопросы обречено на неудачу.

Кроткие слуги и служанки божий, несущие бремя дня и жары, работники, трудящиеся над постройкой храма, который мы воздвигаем мысленно; пастыри, действительно святые, вздыхающие молчаливо о владычестве гордых саддукеев; бедные женщины, страдающие от социальных условий, в которых слишком слабо участие добра; благочестивые и безропотные труженицы в глубине холодной кельи, где Бог находится с вами - идите на праздник, который некогда приготовил по своему благоволению Бог простым сердцем. Вы - истинные ученики Иисуса. Если бы этот великий учитель пришел вновь, то в ком узнал бы он истинное потомство той дорогой и верной толпы, которая окружала его на берегу Геннисаретского озера? В защитниках ли символов, которых он не знал, в официальной ли церкви, которая покровительствует всему тому, против чего он боролся; среди ль партизанов обветшалых идей, присоединяющих его дело к своим интересам и своим страстям" - Нет; в нас, которые любят истину, прогресс и свободу. И если когда-либо Иисус вооружился бы кнутом, чтобы прогнать лицемеров, - то в ком, думаете вы, он узнал бы фарисея своей притчи" В тех ли, кто говорит: "Боже, благодарю тебя за то, что я не таков, как этот великий преступник, этот несчастный, этот неверующий человек", или в тех, кто говорит: "Ты, кого я, быть может, не знаю, но кого я люблю и кто должен снискать прежде всего почтение чистых сердцем, - явись, так как мое желание - это видеть тебя??

Смотрите на горизонт: там восходит заря освобождения благодаря самоотверженности, труду, доброте и взаимной солидарности; освобождение чрез знание, которое, проникая законы человечества и подчиняя себе все более и более материю, создает человеческое величие и истинную свободу. Приготовим, исполняя каждый свой долг, будущий рай. Что касается меня, то я буду счастлив, если этими рассказами о прошлом я заставлю вас забыть на одно мгновение настоящее, если я воссоздам для вас прелести той несравненной идиллии, которая, 1800 лет тому назад, охватила радостью несколько кротких, как вы, людей.

ГЛАВА I

Детство и юность Иисуса; его первые впечатления

В мировой истории событием первой важности является та революция, путем которой самые благородные элементы человечества перешли от древних религий, известных под неопределенным названием язычества, к религии, основанной на божественном единстве, троице и воплощении сына божия. Для того, чтобы совершился этот переход, нужна была почти тысяча лет. Сама новая религия употребила на свое сформирование, по крайней мере, 300 лет. Но начало революции, о которой идет речь, есть факт, имевший место в царствование Августа и Тиверия. Тогда жила высшая личность, создавшая своей смелой инициативой и любовью, которую она умела внушить, предмет и начало будущей религии человечества.

Иисус родился в Назарете', небольшом городке Галилеи, не имевшем до него никакой известности. Всю свою жизнь он слыл под именем "назареянина", и только благодаря довольно путаной уловке2 удалось в легенде об Иисусе заставить его родиться в Вифлееме. Мы увидим позже мотив этого подлога и то, как он явился необходимым следствием навязанной Иисусу роли3. Точная дата его рождения неизвестна. Она имело место в царствование Августа, около 750-го года с основания Рима, вероятно, за несколько лет до первого года той эры, началом которой все цивилизованные народы обозначают день рождения Иисуса.

Население Галилеи было очень смешанным. Эта провинция насчитывала во времена Иисуса среди своих жителей много не иудеев (финикиян, сирийцев, арабов и даже греков). Среди этого разноплеменного населения были нередки обращения в иудейство. Поэтому невозможно поднимать здесь никакого вопроса о расе и разузнавать, чья кровь текла в жилах того, кто больше всех способствовал исчезновению среди человечества различия по крови.

Иисус вышел из рядов народа. Его отец Иосиф и его мать Мария были люди среднего достатка - ремесленники, жившие своим трудом, находясь в том очень обыкновенном на Востоке положении, которое не есть ни благосостояние, ни бедность. Крайняя простота жизни в таких странах, устраняя необходимость в комфорте, низводит почти к нулю привилегию богатства и делает всех добровольными бедняками. С другой стороны, полное отсутствие любви к искусствам и к тому, что способствует изяществу материальной жизни, придает жалкий вид даже дому ни в чем не нуждающегося человека.

1 Матф. XIII, 54 и сл. Марк. VI, 1 и сл. Иоанн, 1, 45?46.

1 Что Иисус родился в Вифлееме, было выдумано для того, чтобы оправдать одно место из Михея: V, 1. Перепись, с которой Матфей и Лука связывают путешествие в Вифлеем, произошла, как доказано историками, на десять лет позднее того года, в который родился Иисус

J т. е. роли Мессии. - Перев.

2

Город Назарет во времена Иисуса, быть может, не отличался многим от современного. Улицы, где он играл ребенком, можно узнать в каменистых дорожках или небольших перекрестках, которые разделяют хижины. Дом Иосифа, без сомнения, очень походил на эти мастерские, освещаемые дверью и служащие в одно и то же время стойлом, кухней, спальнею и имеющие в качестве мебели циновку, несколько подушек на полу, одну или две глиняные вазы и расписанный сундук.

Семейство, происшедшее от одного или нескольких браков, было довольно многочисленно. У Иисуса были братья и сестры1, из которых он, по-видимому, был старшим". Все они остались неизвестны; ведь кажется, что те четыре лица, которые известны за его братьев и из которых один, по крайней мере, именно Иаков, получил большое значение в первые годы развития хвистианства, были его двоюродными братьями. Действительно, у Марии была сестра, по имени также Мария, бывшая замужем за известным Алфеем или Клеопой (эти два имени, по-видимому, обозначают одно и то же лицо); у нее было несколько сыновей, игравших значительную роль среди первых учеников Иисуса.

Эти двоюродные братья, присоединившиеся к молодому учителю в то время, как родные братья Иисуса про-тиводействовами ему1, получили титул "братьев Господа". Родные братья Иисуса, так же как и его мать, пол>-чили значение только после его смерти. По-видимому, даже и тогда они не сравнялись по степени уважения со своими кузенами, так как обращение последних было более искренним, да к тому же и характер их, надо думать, обладал большею оригинальностью.

Его сестры1 вышли замуж в Назарете; сам Иисус провел там первые годы своей юности. Назарет был небольшой город, расположенный в ложбине, открывающейся с вершины группы гор, которые запирают на севере эсдрелонскую равнину. В настоящее время там населения от 3-х до 4-х тысяч, и оно, пожалуй, немного переменилось. Холод там довольно чувствителен зимою, но климат очень здоровый. Город, как все иудейские селения в ту эпоху, представлял кучу хижин, построенных без всякого вкуса, и должен был являть то сухое и жалкое зрелище, какое представляют деревни в восточных странах. Дома, как кажется, не отличались много от тех каменных кубов без внутреннего и внешнего изящества, которые покрывают и теперь самые богатые части Ливана и, смешавшись с виноградниками и фиговыми деревьями, не представляют особенно привлекательного зрелища. Окрестности, впрочем, очаровательны, и ни одно место в мире не было так хорошо приспособлено для грез об абсолютном счастье. Даже в наши дни Назарет представляет еще восхитительное место, единственное в Палестине, где душа чувствует себя немного облегченной от тяжести, подавляющей ее среди этого ни с чем не сравнимого разорения. Население любезно и симпатично; сады свежи и зелены. Антонин Мартир в конце 6-го века дает восхитительную картину плодородия окрестностей, которые он сравнивает с раем. Некоторые долины с восточной стороны вполне оправдывают его описание. Фонтан, где сосредоточивалась некогда жизнь и веселье маленького города, - разрушен; его рассевшиеся каналы дают только мутную воду. Но красота женщин, собирающихся там вечером, - красота, которая была уже замечена в 6-м веке и в которой видели дар девы Марии, - сохранилась поразительным образом. Это - сирийский тип во всей своей грации, полной томности. Нет никакого сомнения, что Мария была там почти ежедневно и занимала место в ряду своих, оставшихся неизвестными, соотечественниц с кувшином на плече. Мартир замечает, что иудейские женщины, относящиеся в других местах презрительно к христианам, здесь полны приветливости. Еще теперь религиозная ненависть менее резка в Назарете, чем в других городах.

Горизонт города узок; но если немного подняться и достигнуть плоской возвышенности, обвеваемой постоянно ветерком, который чувствуется над самыми высокими домами, то перспектива великолепна. На западе простираются прекрасные очертания Кармеля, оканчивающиеся крутым мысом, который кажется погружающимся в море. Далее развертывается двойная вершина, доминирующая над Магеддо, горы страны Сихемской с их святыми местами патриархального возраста, горы Гелбое - маленькая живописная группа, с которой связываются прелестные или порою ужасные воспоминания о Сулеме и Эндоре; Фавор со своей прекрасной округленной формой, которую древность сравнивала с грудью. Чрез впадину между горою Сулема и Фавором видна долина Иордана и высокие равнины Переи, образующие с восточной стороны сплошную линию. На севере Са-федские горы, наклоняясь к морю, скрывают Сенжан д'Акр, но позволяют вырисовываться перед глазами Ка-ифскому заливу.

Таков был горизонт Иисуса. Этот восхитительный круг, колыбель царства божия, изображал ему в течение ряда лет весь мир. Сама его жизнь мало выходила из пределов, хорошо известных его детству. Действительно, по ту сторону, с севера едва виднелась на склонах Гермона Цезарея Филиппа, наиболее выдвинутая в мире язычников вершина, а с южной стороны за горами Самарии - уже менее веселыми - теснит душу печальная Иудея, как бы высушенная жгучим ветром смерти и небытия. Если когда-нибудь мир, оставшийся христианским, но пришедший к лучшему пониманию того, что составляет уважение к священным началам, захочет заменить подлинными святыми местами подозрительные и грязные алтари, с которыми связывалась набожность невежественных веков, то он построит свой храм на этой назаретской возвышенности. Там, на месте появления христианства и в центре действий его основателя, должна быть воздвигнута великая церковь, где все христиане могли бы молиться. И там же, на той земле, где спят плотник Иосиф и тысячи забытых назареян, не переступавших горизонта своей долины, философ мог бы поместиться лучше, чем в каком-либо другом месте мира, чтобы созерцать течение человеческих дел, утешать себя их случайным характером и успокаиваться относительно божественной цели, которую преследует мир чрез бесчисленные ошибки и всеобщую суету.

Продолжение следует.

1 Матф. 1, 25, III, 46 и сл.; XIII, 55 и сл.; Марк, III. 31 и сл.; VI, 3; Лука, IJ, 7; VIII, 19 и сл.: Иоанн, II, 12; VII, 3, 5, 10; Д ян, 1. 14

* Лука, II, 7, Матф. 1, 25.

1 Иоанн. VII. 7 - Мерен

4 Матф. ХШ, 56; Марк. VI, 3. - Перев

II С Т О 1* М4 *1

*3l

It 16i"4 w

ЛИОН ФЕЙХТВАНГЕР

ПОЕЗДКА В МОСКВУ

37-го ГОДА

ПЕРОМ ОЧЕВИДЦА

Алкивиад у персов

Мне кажется, далее, также вероятным, что если человек, ослепленный ненавистью, отказывался видеть признанное всеми успешное хозяйственное строительство Союза и мощь его армии, то такой человек перестал также замечать непригодность имеющихся у него средств и начал выбирать явно неверные пути. Троцкий отважен и безрассуден; он великий игрок. Вся жизнь его - это цепь авантюр; рискованные предприятия очень часто удавались ему. Будучи всю свою жизнь оптимистом, Троцкий считал себя достаточно сильным, чтобы быть в состоянии использовать для осуществления своих планов дурное, а затем в нужный момент отбросить это дурное и обезвредить его. Если Алкивиад пошел к персам, то почему Троцкий не мог пойти к фашистам?

Ненависть изгнанного к изгнавшему

Русским патриотом Троцкий не был никогда. "Государство Сталина" было ему глубоко антипатично. Он хотел мировой революции. Если собрать все отзывы изгнанного Троцкого о Сталине и о его государстве воедино, то получится объемистый том, насыщенный ненавистью, яростью, иронией, презрением. Что же являлось за все эти годы изгнания и является и ныне главной целью Троцкого" Возвращение в страну любой ценой, возвращение к власти.

Шекспир о Троцком

Кориолан Шекспира, придя к врагам Рима - вольскам, рассказывает о неверных друзьях, предавших его: "И пред лицом патрициев трусливых, - говорит он заклятому врагу Рима, - бессмысленными криками рабов из Рима изгнан я. Вот почему я здесь теперь - пред очагом твоим. Я здесь для мщенья. С врагом моим я за изгнанье должен расплатиться".,

Так отвечает Шекспир на вопрос о том, возможен ли договор между Троцким и фашистами.

Ленин о Троцком

Небольшевистское прошлое Троцкого - это не случайность. Так отвечает Ленин в своем завещании на вопрос о том, возможен ли договор между Троцким и фашистами.

Троцкий о Троцком

Эмиль Людвиг сообщает о своей беседе с Троцким, состоявшейся вскоре после высылки Троцкого на Принцевы Острова, около Стамбула. Эту беседу Эмиль Людвиг опубликовал в 1931 году в своей книге "Дары жизни". То, что было высказано уже тогда, в 1931 году, Троцким, должно заставить призадуматься всех, кто находит обвинения, предъявленные ему, нелепыми и абсурдными. "Его собственная партия, - сообщает Людвиг (я цитирую дословно. - Л. Ф.), - по словам Троцкого, рассеяна повсюду и поэтому трудно поддается учету. "Когда же она сможет собраться" - Когда для этого представится какой-либо новый случай, например война или новое вмешательство Европы, которая смогла бы почерпнуть смелость из слабости правительства. "Но в этом случае Вас-то именно и не выпустят, даже если бы те захотели Вас впустить". Пауза - в ней чувствуется презрение. - О, тогда, по всей вероятности, пути найдутся. - Теперь улыбается даже госпожа Троцкая". Так отвечает Троцкий на вопрос о том, возможен ли договор между Троцким и фашистами.

Правдоподобны ли обвинения, предъявляемые Радеку и Пятакову

Что же касается Пятакова, Сокольникова, Радека, представших перед судом во втором процессе, то по поводу их возражения были следующего порядка: невероятно, чтобы люди с их рангом и влиянием вели работу против государства, которому они были обязаны своим положением и постами, чтобы они пустились в то авантюрное предприятие, которое им ставит в вину обвинение.

Окончание. Начало в - 5. 48

Идеологические мотивы обвиняемых

Мне кажется неверным рассматривать этих людей только под углом зрения занимаемого ими положения и их влияния. Пятаков и Сокольников были не только крупными чиновниками, Радек был не только главным редактором "Известий" и одним из близких советников Сталина. Большинство этих обвиняемых были, в первую очередь, конспираторами, революционерами; всю свою жизнь они были страстными бунтовщиками и сторонниками переворота - в этом было их призвание. Все, чего они достигли, они достигли вопреки предсказаниям "р,азумных", благодаря своему мужеству, оптимизму, любви к рискованным предприятиям. К тому же они верили в Троцкого, обладающего огромной силой внушения. Вместе со своим учителем они видели в "г,осударстве Сталина" искаженный образ того, к чему они сами стремились, и свою высшую цель усматривали в том, чтобы внести в это искажение свои коррективы.

Материальный вопрос

Не следует также забывать о личной заинтересованности обвиняемых в перевороте. Ни честолюбие, ни жажда власти у этих людей не были удовлетворены. Они занимали высокие должности, но никто из них не занимал ни одного из тех высших постов, на которые, по их мнению, они имели право; никто из них, например, не входил в состав "Политического Бюро". Правда, они опять вошли в милость; но в свое время их судили как троцкистов, и у них не было больше никаких шансов выдвинуться в первые ряды. Они были в некотором смысле разжалованы, и "никто не может быть опаснее офицера, с которого сорвали погоны", говорит Радек, которому это должно быть хорошо известно.

Возражения против порядка ведения процесса

Кроме нападок на обвинение слышатся не менее резкие нападки на самый порядок ведения процесса. Если имелись документы и свидетели, спрашивают сомневающиеся, то почему же держали эти документы в ящике, свидетелей - за кулисами и довольствовались не заслуживающими доверия признаниями"

Ответ советских граждан

Это правильно, отвечают советские люди, на процессе мы показали некоторым образом только квинтэссенцию, препарированный результат предварительного следствия. Уличающий материал был проверен нами раньше и предъявлен обвиняемым. На процессе нам было достаточно подтверждения их признания. Пусть тот, кого это смущает, вспомнит, что это дело разбирал военный суд и что процесс этот был в первую очередь процессом политическим. Нас интересовала чистка внутриполитической атмосферы. Мы хотели, чтобы весь народ, от Минска до Владивостока, понял происходящее. Поэтому мы постарались обставить процесс с максимальной простотой и ясностью. Подробное изложение документов, свидетельских показаний, разного рода следственного материала может интересовать юристов, криминалистов, историков, а наших советских граждан мы бы только запутали таким чрезмерным нагромождением деталей. Безусловно признание говорит им больше, чем множество остроумно сопоставленных доказательств. Мы вели этот процесс не для иностранных криминалистов, мы вели его для нашего народа.

Гипотезы с авантюрным оттенком

Так как такой весьма внушительный факт, как признания, их точность и определенность, опровергнут быть не может, сомневающиеся стали выдвигать самые авантюристические предположения о методах получения этих признаний.

Яд и гипноз

В первую очередь, конечно, было выдвинуто наиболее примитивное предположение, что обвиняемые под пытками и под угрозой новых, еще худших пыток были вынуждены к признанию. Однако эта выдумка была опровергнута несомненно свежим видом обвиняемых и их общим физическим и умственным состоянием. Таким образом, скептики были вынуждены для объяснения "невероятного" признания прибегнуть к другим источникам. Обвиняемым, заявили они, давали всякого рода яды, их гипнотизировали и подвергали действию наркотических средств. Однако еще никому на свете не удавалось держать другое существо под столь сильным и длительным влиянием, и тот ученый, которому бы это удалось, едва ли удовольствовался бы положением таинственного подручного полицейских органов; он, несомненно, в целях увеличения своего удельного веса ученого, предал бы гласности найденные им методы. Тем не менее противники процесса предпочитают хвататься за самые абсурдные гипотезы бульварного характера, вместо того чтобы поверить в самое простое, а именно, что обвиняемые были изобличены и их признания соответствуют истине.

Советские люди смеются

Советские люди только пожимают плечами и смеются, когда им рассказывают об этих гипотезах. Зачем нужно было нам, если мы хотели подтасовать факты, говорят они, прибегать к столь трудному и опасному способу, как вымогание ложного признания? Разве не было бы проще подделать документы" Не думаете ли Вы, что нам было бы гораздо легче, вместо того чтобы заставить Троцкого устами Пятакова и Ра-дека вести изменнические речи, представить миру его изменнические письма, документы, которые гораздо непосредственнее доказывают его связь с фашистами" Вы видели и слышали обвиняемых: создалось ли у Вас впечатление, что их признания вынуждены"

Обстановка процесса

Этого впечатления у меня действительно не создалось. Людей, стоявших перед судом, никоим образом нельзя было назвать замученными, отчаявшимися существами, представшими перед своим палачом. Вообще не следует думать, что это судебное разбирательство носило какой-либо искусственный или даже хотя бы торжественный, патетический характер.

Портреты обвиняемых

Помещение, в котором шел процесс, не велико, оно вмещает, примерно, триста пятьдесят человек. Судьи, прокурор, обвиняемые, защитники, эксперты сидели на невысокой эстраде, к которой вели ступеньки. Ничто не разделяло суд от сидящих в зале. Не было также ничего, что походило бы на скамью подсудимых; барьер, отделявший подсудимых, напоминал скорее обрамление ложи. Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали в публику. По общему виду это походило больше на дискуссию, чем на уголовный процесс, дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему это произошло. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным, интересом выяснить с максимальной точностью все происшедшее. Если бы этот суд поручили инсценировать режиссеру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет и немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности: так добросовестно и старательно не пропускали они ни малейшей неточности друг у друга, и их взволнованность проявлялась с такой сдержанностью. Короче говоря, гипнотизеры, отравители и судебные чиновники, подготовившие обвиняемых, помимо всех своих ошеломляющих качеств должны были быть выдающимися режиссерами и психологами.

Деловитость

Невероятной, жуткой казалась деловитость, обнаженность, с которой эти люди непосредственно перед своей почти верной смертью рассказывали о своих действиях и давали объяснения своим преступлениям. Очень жаль, что в Советском Союзе воспрещается производить в залах суда фотографирование и записи на граммофонные пластинки. Если бы мировому общественному мнению представить не только то, что говорили обвиняемые, но и как они это говорили, их интонации, их лица, то, я думаю, иеверящих стало бы гораздо меньше.

Поведение

Признавались они все, но каждый на свой собственный манер: один с циничной интонацией, другой молодцевато, как солдат, третий - внутренне сопротивляясь, прибегая к уверткам, четвертый - как раскаивающийся ученик, пятый - поучая. Но тон, выражение лица, жесты у всех были правдивы.

Пятаков

Я никогда не забуду, как Георгий Пятаков, господин среднего роста, средних лет, с небольшой лысиной, с рыжеватой, старомодной, трясущейся острой бородой, стоял перед микрофоном и как он говорил - будто читал лекцию. Спокойно и старательно он повествовал о том, как он вредил в вверенной ему промышленности. Он объяснял, указывая вытянутым пальцем, напоминая преподавателя высшей школы, историка, выступающего с докладом о жизни и деяниях давно умершего человека по имени Пятаков и стремящегося разъяснить все обстоятельства до мельчайших подробностей, охваченный одним желанием, чтобы слушатели и студенты все правильно поняли и усвоили.

Радек

Писателя Карла Радека я тоже вряд ли когда-нибудь забуду. Я не забуду ни как он там сидел в своем коричневом пиджаке, ни его безобразное худое лицо, обрамленное каштановой старомодной бородой, ни как он поглядывал в публику, большая часть которой была ему знакома, или на других обвиняемых, часто усмехаясь, очень хладнокровный, зачастую намеренно иронический, ни как он при входе клал тому или другому из обвиняемых на плечо руку легким, нежным жестом, ни как он, выступая, немного позировал, слегка посмеиваясь над остальными обвиняемыми, показывая свое превосходство актера, - надменный, скептический, ловкий, литературно образованный. Внезапно оттолкнув Пятакова от микрофона, он встал сам на его место. То он ударял газетой о барьер, то брал стакан чая, бросал в него кружок лимона, помешивал ложечкой и, рассказывая о чудовищных делах, пил чай мелкими глотками. Однако, совершенно не рисуясь, он произнес свое заключительное слово, в котором он объяснил, почему он признался, и это заявление, несмотря на его непринужденность и на прекрасно отделанную формулировку, прозвучало трогательно, как откровение человека, терпящего великое бедствие. Самым страшным и трудно объяснимым был жест, с которым Радек после конца последнего заседания покинул зал суда. Это было под утро, в четыре часа, и все - судьи, обвиняемые, слушатели - сильно устали. Из семнадцати обвиняемых тринадцать - среди них близкие друзья Радека - были приговорены к смерти; Радек и трое других - только к заключению. Судья зачитал приговор, мы все - обвиняемые и присутствующие - выслушали его стоя, не двигаясь, в глубоком молчании. Показались солдаты; они вначале подошли к четверым, не приговоренным к смерти. Один из солдат положил Радеку руку на плечо, по-видимому, предлагая ему следовать за собой. И Радек пошел. Он обернулся, приветственно поднял руку, почти незаметно пожал плечами, кивнул остальным приговоренным к смерти, своим друзьям, и улыбнулся. Да, он улыбнулся.

Остальные

Трудно также забыть подробный тягостный рассказ инженера Строилова о том, как он попал в троцкистскую организацию, как он бился, стремясь вырваться из нее, и как троцкисты, пользуясь его провинностью в прошлом, крепко его держали, не выпуская до конца из своих сетей. Незабываем еще тот еврейский сапожник с бородой раввина - Дробнис, который особенно выделился в гражданскую войну. После шестилетнего заключения в царской тюрьме, трижды приговоренный белогвардейцами к смерти, он каким-то чудом спасся от трех расстрелов и теперь, стоя здесь, перед судом, путался и запинался, стремясь как-нибудь вывернуться, будучи вынужденным признаться в том, что взрывы, им организованные, причинили не только материальные убытки, но повлекли за собой, как он этого и добивался, гибель рабочих.

Потрясающее впечатление произвел также инженер Норкин, который в своем последнем слове проклял Троцкого, выкрикнув ему свое "клокочущее презрение и ненависть". Бледный от волнения, он должен был немедленно после этого покинуть зал, так как ему сделалось дурно. Впрочем, за все время процесса это был первый и единственный случай, когда кто-либо закричал; все - судьи, прокурор, обвиняемые - говорили все время спокойно, без пафоса, не повышая голоса.

Почему они не защищаются?

Свое нежелание поверить в достоверность обвинения сомневающиеся обосновывают, помимо вышеприведенных возражений, тем, что поведение обвиняемых перед судом психологически не объяснимо. Почему обвиняемые, спрашивают эти скептики, вместо того чтобы отпираться, наоборот, стараются превзойти друг друга в признаниях" И в каких признаниях! Они сами себя рисуют грязными, подлыми преступниками. Почему они не защищаются, как делают это обычно все обвиняемые перед судом? Почему, если они даже изобличены, они не пытаются привести в свое оправдание смягчающие обстоятельства, а, наоборот, все больше отягчают свое положение? Почему, раз они верят в теории Троцкого, они, эти революционеры и идеологи, не выступают открыто на стороне своего вождя и его теорий" Почему они не превозносят теперь, выступая в последний раз перед массами, свои дела, которые они ведь должны были бы считать похвальными" Наконец, можно представить, что из числа этих семнадцати один, два или четыре могли смириться. Но все - навряд ли.

Вот почему, говорят советские люди

То, что обвиняемые признаются, возражают советские граждане, объясняется очень просто. На предварительном следствии они были настолько изобличены свидетельскими показаниями и документами, что отрицание было бы для них бесцельно. То, что они признаются все, объясняется тем, что перед судом предстали не все троцкисты, замешанные в заговоре, а только те, которые до конца были изобличены. Патетический характер признаний должен быть в основном отнесен за счет перевода. Русская интонация трудно поддается передаче, русский язык в переводе звучит несколько странно, преувеличенно, как будто основным тоном его является превосходная степень. (Последнее замечание правильно. Я слышал, как однажды милиционер, регулирующий движение, сказал моему шоферу: "Товарищ, будьте, пожалуйста, любезны уважать правила". Такая манера выражения кажется странной. Она кажется менее странной, когда переводят больше по смыслу, чем по буквальному тексту: "Послушайте, не нарушайте, пожалуйста, правил движения". Переводы протоколов печати похожи больше на "будьте любезны уважать правила", чем на "не нарушайте, пожалуйста, правил движения".,)

Мнение автора

Я должен признаться, что, хотя процесс меня убедил в виновности обвиняемых, все же, несмотря на аргументы советских граждан, поведение обвиняемых перед судом осталось для меня не совсем ясным. Немедленно после процесса я изложил кратко в советской прессе свои впечатления: "Основные причины того, что совершили обвиняемые, и главным образом основные мотивы их поведения перед судом западным люд]ям все же не вполне ясны. Пусть большинство из них своими действиями заслужило смертную казнь, но бранными словами и порывами возмущения, как бы они ни были понятны, нельзя объяснить психологию этих людей. Раскрыть до конца западному человеку их вину и искупление сможет только великий советский писатель". Однако мои слова никоим образом не должны означать, что я желаю опорочить ведение процесса или его* результаты. Если спросить меня, какова квинтэссенция моего мнения, то я смогу, по примеру мудрого публициста Эрнста Блоха, ответить словами Сократа, который по поводу некоторых неясностей у Гераклита сказал так: "То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно".,

Комментарии:

Добавить комментарий