Журнал "Слово" № 6 | 1989 год | Часть II

Потому, насколько в моих силах, я всячески способствую оправданному, целесообразному расширению заповедника до границ владений дедовских, как говорил Пушкин...

Подумайте, Пушкиногорье - это не просто земля, - устыдил он меня, - способная каждый год плодоносить рожь, пшеницу, картофель, она взрастила вечную красоту - поэзию великого Пушкина. И имеет полное право на охрану... Таких мест на планете немного, не надо себя обманывать... И для нас они должны быть священны, как древняя земля Эллады.

...Его всегда глубоко огорчает, если пушкинское место в запустении. Помню, ездили мы с ним как-то в подмосковное сельцо Захарово, где он много лет не бывал. Ходили по сиротливо запущенному парку, вдоль обмелевших и заросших прудов, осматривали липы, которые могли помнить юного Пушкина... Потом молча долго сидели у кособочного дома, построенного на фундаменте бывшего ганнибаловского дома... И сиротливо было на душе, печально, сумрачно...

? Несправедливо держать такое место в запустении, Пушкин его очень любил, - с грустью и досадой заметил он. - Может быть, здесь и родился в нем поэт, не мог не родиться, гляньте-ка на окрестности, их видел Пушкин... Какое диво, какая ширь, какая воля глазу!.. Плохие мы наследники духовного, нерадивые...

Я попытался тогда поддержать Семена Степановича и напечатал материал в газете, как мы ездили с ним в сельцо Захарово. Посетовал, что память наша о Пушкине весьма избирательна... Но результат был невелик, даже ничтожен... Благоустроили кое-как большое поле возле парка, на котором стали проводить пушкинские праздники, и перенесли памятный знак... Потребовалось еще не раз и не раз выступать в центральной печати, прежде чем внимание наших влиятельных пушкинистов было обращено к Захарову, а следом за ними - и партийного, и советского руководства Подмосковья и России... Но зато теперь нет издания, которое бы не писало о "д,етской" пушкинского дома, как будто по команде, вдруг кем-то данной, все заговорили... А смысл претензий таков, что тут соорудят нечто нам доселе неизвестное. Горькое возникло у меня предощущение, как бы не появился еще один Версаль, вроде особняка на старом Арбате... Слишком велика подобная опасность, когда за дело берутся громогласные и вездесущие люди, Для которых удовлетворение собственных амбиций выше возвращения к жизни простой и скромной "д,етской" поэта... А делу нужен подвижник, любящий Пушкина и пушкинское больше себя...

Или в другой раз, он вернулся из Болдина, куда ездил на 150-летний юбилей "болдинской осени".,.. И был столь же печален и расстроен, как и в Захарове.

? Сколько там надо сделать! - Озабоченно вздыхал он, - годы на это нужны... А ведь я думал, что они живут лучше нас... Место для заповедника превосходное, только твори, делай, не уставай... Что же мы за народ?! Срам какой-то!

? Ну так еще сделают, - попытался я успокоить его...

? Верно, когда-нибудь и Болдино не оставят забытым. Но люди-то не хотят ждать, вы же чувствуете это, как же так" - Он осуждающе покачал головой. - Все пушкинское они хотят видеть в состоянии наилучшем... За пушкинское они болеют душой больше, чем за свое, личное... Когда мы этого не понимаем или недопонимаем, или не хотим понимать, такое тоже еще не редкость, то, несомненно, душевному самочувствию людей приносим немало волнений... Лишаем их веры, крепкой, надежной в наше будущее. А за этим - жизнь внуков, правнуков, Отечества... Что касается Родины, ее' духовников и апостолов, особенно забытых, поруганных, незаслуженно обойденных вниманием, в этом народ, как праведник, справедлив. Выждет, но вернет, хоть поздно, но вернет! Хорошо бы помнить это...

Конечно же, Семен Степанович в этом глубоко прав. У себя в заповеднике он тратит много душевных и физических сил, бывает ворчлив, привередлив и неугомонно-настойчив во всем, даже в таких, казалось бы, мелочах: засыпан ли чистый песок утром на дорожках...

? Свежесть жизни, неувядание ее - вот что должен встретить, прежде всего, паломник в заповедном месте!.. - не устает он повторять...

МИЛОСТЬ СЕРДЦА

А этот разговор случился у нас недавно, когда общество наше вновь всерьез задумалось о человеческой судьбе, а с ней - и о добродетелях, которые мы выбираем. На мой вопрос - какие из добродетелей он ценит, каким сам служит, какие воспитывает в других, Семен Степанович ответил:

? Добродетелей много, и все они важны в жизни. Я хочу сказать о тех, что всегда исповедовал сам.

Как только ты становишься богаче, чем окружающие тебя люди, как только на твоем столе, в обиходе появляется что-то излишнее, не складывай это в сундук, не береги, как скупой рыцарь, а постарайся поделиться с теми, у кого этого нет. И радость к тебе придет, и умиление тебя не оставит, и ты даже поднимешься, как говорится, еще выше над всею земною долей. Это я давным-давно понял.

Человек, который лишен чувства умиления сердечного, участия в трудностях другого - это тяжелый человек и для себя, и для семьи, и для общества, и для государства. Что предполагает участие? Оно прежде всего предполагает милосердие. Пушкин, подводя итоги своей жизни, писал: "И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал..." Милость, милосердие. Все люди - братья!

С этой мыслью пришла новая эра сознания людей - социалистическая. Что же роднит людей"! Добрая мысль, мудрость, взаимоуважение, а уж никак не двойная мораль, которая буквально захлестнула наших руководителей в застойные времена. И оказалась столь живучей, что мы до сих пор никак от нее не можем избавиться... И когда же мы только будем относиться друг к другу с чувством добра, помощи, сострадания?! Крепко же мы измяты, истерзаны за эти долгие годы. Нет нам успокоения ии в чем! Каково так жить" Надо искать согласие и понимание...

Это гигантское, архитрудное дело, чтобы люди стали братьями, - на которое только Ленин, явление исключительное во все времена, мог решиться. Хотя я понимаю, что чувства добрые были созвучны всем вершителям человеческих надежд, счастья, веры, как Толстому, Достоевскому, Ленину, так и до них, Пушкину. Ведь это он сказал, что счастие моих друзей мне было сладким утешением... Вот чего нам не хватает!

? Но из всех добродетелей - правда, честь, совесть, счастье, долг, любовь, работа... Какое у вас на первом месте?

? Работа. С самых ранних лет, в доме у меня были нужные и действительные обязанности: принести воды, напилить дров, накормить уток и кур, отправиться на лошади в ночное... Я все делал охотно, без напоминаний, и испытывал от этого удовольствие...

Чувство удовольствия от работы, от сделанного, от полезного не только мне, а прежде всего - людям, моим близким, я пронес через всю жизнь... Какая же это великая радость!..

Ведь и Пушкин самой высокой добродетелью, самым дорогим на земле считал труд. Когда его друг, поэт Вяземский попытался оценить, а что же, собственно, Пушкин явил миру, как личность, невиданная до сих пор, то пришел к выводу: Пушкин явил высочайший образец трудолюбия, блаженства в труде!

И написал в своей книге, что в Пушкине глубоко таилась охранительная и спасательная нравственная сила. Это сила была - любовь к труду, потребность труда, неодолимая потребность творчески выразить, вытеснить из себя ощущение, образы и чувства, которые в груди его просились на свет божий и облекались в звуки, краски, в глаголы, чарующие и поучительные.

Труд был для него святыня, купель, в которой исцелялись язва, немощь, уныние, после которой он обретал бодрость и свежесть, восстанавливал ослабленные силы... Когда он принимался за работу, он успокаивался, мужал, перерождался...

По-моему, мысль Вяземского замечательна, она всеохватывающа! Я всегда представлял Пушкина таким неутомимо работящим. Иначе мог ли он за свой короткий век свершить столь великое... Наши возможности, конечно, значительно скромнее... Но в радости трудиться кто нам откажет"!

? Вы знаете, Семен Степанович, у Розанова Василия Васильевича есть одно любопытное замечание на сей счет. Он писал, что бывает вид работы и службы, где нет барина и господина, владыки и раба: а все делают дело, делают гармонию, потому что она нужна... И это понимал Пушкин, когда не ставил себя ни на капельку выше капитана Миронова из Бело-горской крепости. Розанов считает, что капитану было хорошо около Пушкина, а Пушкину было хорошо с капитаном...

Это, конечно, гармония добродетелей. А мы ныне столь злобливы, агрессивны друг против друга, столь капризно-ревностны к своему положению, которое должно быть обязательно хоть на чуточку выше положения другого, причем, как правило, это возвышение ничем не подкреплено, ни умом, ни талантом, ни трудоспособностью одержимой...

? Эта гармония шла от самого Пушкина. Его необыкновенный дух творил ее, потому ни одна строчка Пушкина не устарела, каждая и через сто пятьдесят лет нам интересна и необыкновенно свежа. Он творил эту гармонию как бы против жизни, потому что в жизни-то хватало подлости, свинства и жуткого крепостничества. Все это мучило его... Пушкин для нас еще по-прежнему тайна за семью печатями... Он знал о нас больше, чем мы сегодня сами о себе...

? Так в чем же нам-то искать утешение?!

? Утешение?! В труде! Если работа вам в тягость, какое может быть утешение. Вы сами себе в обузу... А если вы торите свою тропу, выбранную по сердцу, тогда и преклонный возраст - не самая большая помеха. Сил меньше - это верно.

Но труд и сегодня - мой исцелитель, моя последняя задержавшаяся радость!..

Здоров ли я был, или болен - моим распорядителем всегда был труд, движущая сила моего бытия. Я еще не оглупел, память меня не оставила, и тормоза болезненного состояния еще не пришли в действие. По-прежнему активно работаю, как всегда требователен к себе...

И жизнь мне, как это вам ни покажется странным, дарит еще открытие маленьких "америк", я теперь, пожалуй, ближе к тайнам Пушкина... Мне кажется, что я даю добрые советы молодым людям, окружающим меня... И порой с грустью смотрю на некоторых своих товарищей по работе. Им всего-то тридцать лет, а они уже кряхтят, стонут, они уже перетрудились... А ведь им тоже хочется дойти до зрелого возраста, до мудрости и многоопытности, но как, если морально они уже старики"!

? К сожалению, это стало довольно распространенным правилом!..

? А зря... Надо кое-что изменить в наших жизненных правилах. Слава богу, что об этом заговорили всерьез, законодатели наши посмотрели на это зрячими глазами. Ведь в самом деле, кого воспитываем?! Нельзя, чтобы человек начинал работать в двадцать пять - после института или в восемнадцать - после ПТУ. Наша родительская опека принимает, порой, болезненные, уродливые и безнравственные формы! Чем раньше ребенок откроет и поймет, что главное благо в жизни - труд, тем крепче он будет стоять на ногах... А у нас здоровые дети отдыхают, бездельничая, в пионерских лагерях... От какой такой усталости они отдыхают" Разве так испокон веку велось"! В семь лет он был уже помощник. И давно ли"!

А в жизни-то мы везде и во всем нуждаемся в помощниках. Сколько вокруг работы, совершенно посильной для ребят. Вон какие дылды, а что они умеют" Может, прополоть поле, грядки, посадить дерево, убрать валежник, почистить двор?! Что они умеют, если до двадцати лет, а то и старше, никакой инструмент у них не бывал в руках"! Стыд, гвоздь забить не могут, чтобы по пальцу не стукнуть...

И во всем этом прежде всего я вижу вину родителей, которых это не беспокоит, а потом и школы, и многих наших ведомств, которые нуждаются в помощи, но от помощи взрослых детей всячески открещиваются, чтобы только не нести ответственности... Каких же мы вырастим работников, а ведь богатства-то нам не с неба упадут, их надо руками создать. Русского мужика всегда обвиняли в лени, но так его еще никогда не опустошали бездельем, да еще сызмальства...

? У вас нет впечатления, что забота об отдыхе сегодня у всех, включая и профсоюзы, и комсомол, стала большей, чем забота о напряженном созидательном труде? И пока, несмотря на перестройку, в этом никто еще не перестроился...

? Конечно, именно так. Чаще всего слышишь - подай отдых, как в худшие застойные времена! И что же это за отдых - пустое времяпрепровождение, ослабляющее душу и дух"! Да и работа в положенный, нормированный срок - для некоторых ленивое коротание времени... Могут ли они назвать ее добродетелью, скорее - наказанием... Во мне все, до внутреннего гнева, восстает против этого.

? Потому все надо начинать сначала - от первых поколений, только что пришедших в жизнь. А вам не кажется, Семен Степанович, что некоторые добродетели как-то вышли из употребления... Скажем - милосердие, оно ведь вовсе не религиозного толка? А острейшая потребность сегодняшней жизни. Вот и общество у нас такое, наконец-то, возникло, объединив людей добрых и добросердечных. А сколько еще надо сделать, чтобы освободить людей от душевной коросты...

? Согласен, милосердие имеет смысл совсем не церковно-религиозный, а мирской. Без милосердия люди жить-то не могут... Ленин это сказал давно, отвечая на вопрос, как быть с милосердием нам, революционерам... Он утверждал: надо быть и милосердными... И в великом учении о воспитании нового человека, культурного, образованного, находящегося постоянно в состоянии творчества, горения, неустанного созидательного труда, писал также он, человека нельзя считать гармонически развитым, если он лишен чувства добросердия и милосердия. Слово-то какое - милость! Разве оно может уйти из нашего словаря?!

" Милость сердца! А ведь попытка такая была - ожесточить наши сердца, лишить их чувств добрых...

? Преступная попытка! - И голос его налился гневом. - Ожесточить людей, чтобы тиранам быть еще более жестокими! Подумайте, когда мы хотим выразить чувство благодарения, мы говорим "спасибо". Что это такое? Это спаси вас бог, - спасибо. Казалось бы, какое право имеет это слово на жизнь в наш атеистический, материалистический век. А наряду с этим, мы употребляем его. "Спасибо, дорогой, спасибо, дай я тебя обниму". Как тепло и сердечно, утепляя нашу душу, звучат эти слова...

Так и слово "милосердие". Оно относится к категории этих старомодных слов, но отражает нужную, крайне современную человеческую потребность. Без милости, без милостивого, добросердечного отношения к природе, цветку, дереву, птичке, животному, наконец, к человеку, нет и самого нового человека!

? Вам не кажется, что теперь в отношениях между людьми особенно чувствуется "д,ефицит" на участие, сострадание?

? Закостенели мы, - он тяжко вздохнул - Ой, как закостенели! А сострадание - это такое же необходимое для человека состояние, как для голодного - хлеб, жаждущего пить - свежая вода, влюбленного - сердечное свидание, дружеский разговор. И вы правы, тут мы кое-что существенное утратили...

? А как теперь вернуть"!

? Надо возвращать всеми средствами, - пустой рукав взлетел вверх и энергично разрубил воздух, - всеми, чем только мы располагаем: искусством, поэзией, музыкой, широкой программой нравственного и эстетического воспитания детей, доброжелательной обстановкой в семье...

Раньше человек рождался в семье, которая была призвана дать смену поколений. И все хорошее, что было у родителей, обязательно передавалось детям... А дети шли дальше, чтобы на земле был мир, чтобы в семьях их наступило умиротворение. У нас же почти шестьдесят лет устраивают вавилонские столпотворения: коллективизация, индустриализация, жесточайшая война, целина, химизация, строительство ГЭС и АЭС, БАМ, мелиорация, переброска рек... В какие только водовороты не вовлекали людей... И десятки тысяч семей распадались, уничтожались, дети их, как и родители, мчались по свету, как перекати-поле. Это трагические картины нашей жизни, когда миллионы людей находились в мятущемся движении, в состоянии взвинченности, истерической приподнятости, наносных страстей, ненужных столкновений, сумятицы, неуравновешенности. Разве в такой обстановке в доме появится радость и все то, что является фундаментом в создании нужного, спокойного, величественного образа жизни"! Атмосфера семейного счастья должна быть наполнена оседлостью, постоянством добрых нравов, взыскательной требовательностью к детям, трудолюбием, терпением, благородством, спокойствием.

? Кстати, Семен Степанович, в ваши, давние времена, говорили "творить добро", а мы теперь чаще употребляем "д,елать добро", будто это какая-то машинная операция, функция. Творить и делать - все-таки суть вещи разные. В этой замене, наверное, есть замена меры действия, какая-то утрата творческого, самодеятельного выражения человека, утрата одухотворенности самого волеизъявления человека...

? Творить - это состояние духовное, это какая-то особенность творческого проявления,.. - Семен Степанович помолчал и настойчиво продолжил, - в ней есть и желание, и самостоятельный побудительный момент, и нравоучение, и высокое назначение добра, которое можно только сотворить, подобно богу. В творении добра - высок сам человек в своих помыслах. Так я думаю...

? Делать - это удел прагматиков, а творить - достоинство мастеров...

? Творчество - всегда предполагает возвышенность задачи, а дело бывает всякое: мерзкое, скверное дело, и всякое другое. Вон, современные авангардисты - они уж до того ушли в формы, что и забыли, что она существует для содержания. Но творчество никогда не бывает таковым, в нем смысл другой - оно немыслимо без содержания.

? Возьмите творчество души...

? Вообще творчество без души не бывает. Дело может быть и без души, механическое, заученное, а творчество - никогда. Оно происходит от слова "творец", как высшая сила, воинственно владеющая человеком и всеми возможностями, которые он может исполнить на земле. "Душа обязана трудиться" - вот неотъемлемый закон духовной жизни.

Хотя иногда я замечаю, мы, совсем неодобрительно, говорим: "опять душа!", - он круто повернулся ко мне и спросил с ехидцей. - А вот с нашей, с материалистической точки зрения, что это такое?! Почему она, действительно, в мыслях и заботах наших должна занимать так много места?! - И вдруг остановился, будто ждал от меня ответа. Но через совсем короткую паузу продолжил. - На память мне приходит утверждение, что действительность материальна, как считает современная физика, но не всегда предметна. Не все можно увидеть глазом, но наше душевное состояние отражается на всем... И Пушкин - это русский Ренессанс, наш душеоткрыватель, наш душеприказчик на все века русской жизни.

СЕМЬ ГРЕХОВ...

Семен Степанович откинулся на спинку стула, помолчал, внимательно вновь поглядел на меня... И вдруг резко и назидательно объявил:

? Наша душа, как и душа природы, неутомима и неугомонна - вот что надо помнить! Душа - это есть, прежде всего, страсть! Разве можно лишить человека поиска истины, правды, добра, гармонии, радости, наслаждения... Эти явления неисчерпаемы, так и душа не знает предела.

Только человек, вконец обленившийся, равнодушный ко всему, погрязший в себялюбии, лестелюбии, глух душой... Семь смертных грехов держат отдельных особей еще крепко в своих тисках.

? А почему семь"!

? В передаче "Очевидное - невероятное" один ученый объяснил таинственную сущность семерки и семи грехов, очень любопытные размышления...

? Но какие грехи одолевают смертного"!

? Зависть, лень, гордыня, похоть, чревоугодие, скупость, ярость, - неторопливо перечислял Семен Степанович. - Я подумал, можно ли это приложить к личности Пушкина, не будет ли это слишком вольно с моей стороны... Однако ведь он тоже был человек, наделенный от рождения всем, как и мы, достоинствами и недостатками... Я подумал, был ли в зрелости Пушкин завистлив" Нет. Страдал ли ленью? Нет... Он, конечно, был горд, но не высокомерен, гордыней не отличался. Чревоугодием страдал"! Неизвестно, пожалуй, нет. Как со скупостью? Не грешен. Похоть"! Эти грехопадения его очень преувеличены злыми языками!

? А ярость"!

? Ярость у него была... Иначе он не погиб бы на дуэли... Но все же в преодолении человеческих испытаний Пушкин был могуч, он показал, что многое дурное и гадкое человек в себе способен одолеть, выказав высокую щедрость и полноту душевного. "Да, жалок тот, в ком совесть нечиста..." Эти бессмертные слова мог произнести только рыцарь совести и нравственной чистоты.

А сам он видел людские пороки и взыскательно, как художник, раскрывал. Это он открыл в Сальери - губительную зависть, а в Скупом рыцаре - трагическую жадность и душераздирающую скупость, а в Дон-Жуане - хищника любви, раба любовной страсти... В своих маленьких трагедиях Пушкин обнаружил гениальную способность властвовать над страстями...

? Однако, куда как сложнее ему было властвовать над собственными страстями, - напомнил я Семену Степановичу, - взять только многолетнюю борьбу с издателем, критиком и редактором Фаддеем Булгариным... Изматывающая литературная борьба была в те времена не менее жестокой, чем сейчас. Пушкин по собственному опыту знал и брань завистников в печати, и попытки выдать бездарное за талантливое, и наоборот - талантливое за бездарное, и рой окололитературных, продажных шмелей, зависавших над духовным явлением... Все, что в такой острой и болезненной форме коснулось нас в пору гласности, известно было Пушкину на сто шестьдесят лет раньше...

? Конечно, теперь общеизвестно, что ситуацию Моцарта и Сальери он пережил сам... Булгарин служил не совести, а зависти, потому и оказался в доносчиках... Но в ту пору обыватель и даже честный, но мало осведомленный человек, стряпню булгариных принимал отчасти за правду и сердился на Пушкина... Уж таково общественное мнение, оно порой не ведает, что творит...

Но сам Пушкин даже в полемике с Булгариным, которого иначе, как негодяем, не назовешь, был великодушен, благороден и не опускался до сведения счетов, ограничиваясь лишь литературной полемикой. Хотя сам Булгарин был нагл, высокомерен и влиятелен. Ему даже удавалось через высоких лиц закрывать литературные издания, где печатался Пушкин и его друзья... Потому, наблюдая за сегодняшней ситуацией в литературной жизни, мы, действительно, можем сказать, что нам ведомы дикие нравы неистовых булгариных - редакторов некоторых современных литературно-художественных изданий...

" Что такое с нами случилось, Семен Степанович?!

Он хмуро и сердито посмотрел на меня, а ответил по-своему точно:

? Когда я читаю в партийной газете, изданной на русском языке, письма молодых жителей Вильнюса с требованием убрать с бульвара памятник Пушкину, поставленный благодарными литовцами - отцами и дедами авторов писем - сто лет назад, то не могу сказать, что это вызывает у меня прилив радости. Мои чувства такие же, как, когда я читаю пасквили Булгарина. А подобного в нашей жизни стало что-то много, уже мне не по возрасту переносить всю эту брань...

Больно это схоже с двадцатыми годами. Я то время помню хорошо, и никогда не забывал, как безумные рапповцы буквально хотели растоптать, уничтожить русскую культуру, называя ее "д,ворянской". У них чесались руки смести Пушкиных и толстых, достоевских и мусоргских... У всех гениев были найдены пороки, крикливо объявлены повсеместно, и воздух ревел: "Ату их, ату!.."

Страшная, опасная для жизни и для культуры игра!

Нынешние дни мне напоминают те, далекие и памятные, словно печальные уроки не пошли впрок...

Снова горластые нахрапом хотят спихнуть великую литературу на обочину и расположиться самим в центре всеобщего внимания, забывая, однако, что жизнь и народ в конце концов всегда окажутся справедливыми и все распределят по своим местам - и Шолохов, и Леонов, и Астафьев останутся любимыми писателями, а вот где будут клеветники"!

? Наверное, там же, где и сейчас, ведь стыд им глаза не ест... Но важно выстоять в это нелегкое время, как когда-то выстоял Пушкин. Он же против истины, против совести не пошел, он не уподобился булгариным в этой борьбе... Он сохранил достоинство и честь!

? Громогласно лает зависть, негодяйство, а совесть смиренно безмолвствует, она ждет часа, и несущий свой крест, как учит жизнь, всегда оказывается правым, совестливым и справедливым... Перед крикунами и доносчиками Пушкин не унизил гордый ум, не боготворил их восторгом чистых дум, не впал перед ними в безумство, неистовство страстей... Только иногда прорывалось в его строках: "Далекий, вожделенный брег! Туда б, сказав прости ущелью, подняться к вольной тишине, туда б, в заоблачную келью, в соседство Бога скрыться мне!? Но не уступить. Вот как думал и поступал наш гордый гений.

? Семен Степанович, и тут еще одна любопытная деталь, когда мы говорим о месте Пушкина в русской и мировой литературе. Если народ сразу же, однозначно, обожествлял гений Пушкина, видел его всегда во все времена впереди себя, то интеллигенция, точнее некоторые ее представители, всегда пытались поставить под сомнение духовные достижения Пушкина... Был ли это Булгарин, иль Писарев, иль рапповцы, иль современные леваки-неформалы - им непременно хотелось и хочется свергнуть национальные святыни... Наши святыни! Попробуй тут сговориться!

? Но Пушкин - недосягаем! - Семен Степанович тепло улыбнулся и твердо повторил, - нет, недосягаем!..

Здесь, пожалуй, уместно было бы прервать наш диалог и кое-что проговорить, исследовать самим, пока не испрашивая мнения Семена Степановича. Тем более, что и до встречи с ним этот вопрос волновал меня, а долгие беседы лишь усиливали давний интерес к этому весьма потаенному вопросу.

Речь идет о том, в каких отношениях был Пушкин с Богом?! Ведь в его времена безбожие было большим грехом, чем все те семь, которые мы обсуждали с Семеном Степановичем. Был ли Пушкин безбожником?! Иль, подчиняясь общему закону, соблюдал обряды"! Иль все же верил в таинственную силу?!

Что нам известно на сей счет" Кое-что известно...

Исповедь перед смертью... Осталось тайной, о чем он говорил со священником за несколько минут до смерти. В каких грехах он повинился и в чем просил простить его, чтобы смертные поминали в молитвах"!

Но мы знаем, по воспоминаниям современников, что в молодости Пушкин не отличался набожностью.

Когда же его душу тронуло божественное провидение?

Вот этот вопрос мы обсуждали с Семеном Степановичем обстоятельно... Когда я его спросил об этом первый раз, он как-то очень дипломатично ушел от ответа... Но вскоре дал мне тоненькую книжицу, изданную в Москве в 1903 году. Она называлась "Национальное направление и религиозное настроение в поэзии Пушкина".,

Это оказалась речь, произнесенная В. А. Пузицким во Владимирской Ученой Архивной Комиссии, по случаю столетия со дня рождения А. С. Пушкина. Конечно, я ее внимательно изучил, ныне такого рода писания попадают крайне редко...

И поразился, как просто и ясно прежде выражались...

"Ныне вся Россия единодушно чтит память великого поэта, светлый гений которого принес всем нам столько радости, утехи и наслаждения, дал так много уроков человеческой мудрости, пробудил столько добрых чувств к ближнему..."

И далее, выборочно, прочтем еще несколько полезных мыслей: "В произведениях Пушкина отражаются существенные свойства русского народа. По этим свойствам все мы, русские, состоим в родстве между собой, образуем один народ: отличающийся от других наций... Простота, смирение повсюду отличают русского человека: большинство героев Пушкина являются смиренными, удивительными в простоте своей русскими людьми, как старики Гриневы, Мироновы, Татьяна и др. ... Следует указать еще на одну черту творчества Пушкина, гений которого, по словам Достоевского, всемирен и все-человечен, и поэзия которого имеет для русского народа пророческое значение. Беспристрастные критики, основательно знакомые с литературами европейских народов, единогласно говорят, что изящнее творений Пушкина нет ни в одной литературе; наш поэт, как художник, не знает соперника в мире... Могу указать на не менее важную черту его творений - необыкновенную благожелательность его поэзии... В глубине души Пушкина, повторяю, всегда таились народные начала, которые усилились и проявились в нем, когда он проживал в селе Михайловском, где он сблизился с народной жизнью и природой, "постиг таинства русского духа и мира".,.. Он был гениальным выразителем всего лучшего, что живет в душе русского, - выразителем его здравой мысли и нравственного чувства. Он первый заметил все величие русского духа, всю своеобразность нашего быта, всю нравственную красоту простых русских душ, и просто, также по-русски, изобразил их в своих великих творениях".,

Читатель нетерпеливый, может быть, уж притомился, но все же я счел нужным привести эти мысли действительного члена Владимирской Ученой Архивной Комиссии, поскольку без них трудно понять душевное угнетение в юности, молодости и душевное освобождение Пушкина в зрелости.

Автор книжицы находит, что религиозные настроения Пушкина стали проявляться значительно раньше, чем открылись в его поэзии народные начала, а поскольку в ту пору поэт религиозные чувства таил в себе, то они и не находили отражения в юношеских стихах.

Но В. А. Пузицкий сообщает, что, будучи в ссылке в Кишиневе, Пушкин любил читать Библию, более того, там же он пишет стихотворение "Птичка": "Я стал доступен утешенью, за что на Бога мне роптать..." А на 23-м году жизни Пушкина занимал вопрос о значении церкви в России. "Греческое вероисповедание, - писал он в это время, - отдельное от всех прочих, дает нам, русским, особенный национальный характер... Мы обязаны монахам нашею историей, следовательно и просвещением..."

Далее автор пишет, что в Михайловском уединении (1824? 1826 гг.) "поэт с сердечным умилением читал Св. Писание, изучал Четьи-Минеи и Пролог. Под влиянием таких занятий Пушкин в это время выработал в себе высокий определенный взгляд на назначение поэта, высказанный им в стихотворении "Пророк", - проповедуя Божественную истину и бесконечную любовь, жечь глаголом сердца людей и тем призывать их к жизни более высокой..."

Несколькими годами позже Пушкин говорит о Евангелии, как о замечательной книге. - ".,..Такова ее вечно новая прелесть, что если мы, ггресыщенные миром, или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению, и погружаемся духом в ее божественное красноречие!?

Пузицкий относит наиболее сильное и глубокое погружение поэта в религиозное чувство на тридцать третьем году его жизни, когда в трудные минуты он находил успокоение и утешение в чтении Св. Писания, в заучивании текстов и молитв, наиболее исполненных высокой поэзии. "Что глубоко в душе его лежало, то позже и взошло. Идет целый ряд глубоких духовных стихотворений, который завершается переложением всем известной великопостной молитвы Ефрема Сирина, написанным 22 июля 1836 года, ровно за полтора года до смерти поэта:

Владыко дней моих.' Дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

Итожа свои размышления о религиозных настроениях Пушкина, Пузицкий утверждает, что в этих поэтических произведениях "особенно ярко выразились светлые воззрения русского гения на жизнь, греховность человеческой природы и религию; светлой и великой силой является в его творениях религия - она очищает человека, возвышает над греховностью и облагораживает как отдельного человека, так и все человечество*. "Религия, - сказал сам великий поэт, - создала в этом мире искусство и поэзию, все великое и прекрасное".,

Это размышления учетого-историка, попытавшегося сделать обобщения после глубокого изучения материалов о Пушкине.

Но небезынтересно познакомиться с тем, что думал по этому поводу сам Пушкин. В воспоминаниях Александры Осиповны Смирновой (урожденной Россет), фрейлины императрицы Александры Федоровны, есть замечательные свидетельства, записанные Александрой Осиповной со слов Пушкина. Он был близко знаком, а потом и дружен с фрейлиной и ее мужем, часто с ней встречался, был постоянным посетителем ее литературного салона, где бывали и Жуковский, и Гоголь, и Вяземский... Очень часто с ней советовался, ценил как тонкого знатока поэзии, литературы, искусства, доверял ей сокровенные мысли...

Пушкин знал, что Александра Осиповна ведет дневник, и кое-что читал из него, что касалось его самого...

Здесь же мы приведем некоторые пушкинские мысли, высказанные им в разговорах о религии и боге, в том порядке, как они приводятся в воспоминаниях А. О. Смирновой. Сначала две выдержки о нем...

"Он (Пушкин. - А. Л.) признался мне, что он всегда служил панихиду по декабристам в день имянин их, но что не хочет говорить об этом, так как уверен, что его обвинили бы в желании выставлять напоказ свою религиозность, а это надо делать втихомолку..."

"Он (Пушкин. - А. Л.) говорил о Риме сперва идолопоклонническом, потом христианском, говорил также об Иерусалиме, причем я заметила, что он был взволнован. Глаза его приняли выражение, которого я не видала ни у кого, кроме него, и то редко. Когда он испытывает внутренний восторг, у него появляется особенное серьезное выражение: он мыслит... Я думаю, что он серьезно верующий, но он про это никогда не говорит. Глинка рассказал мне, что он раз застал его с Евангелием в руках, причем Пушкин сказал ему: "Вот единственная книга в мире: в ней все есть". Я сказала Пушкину: "Уверяют, что вы неверующий". Он сказал, пожимая плечами: "Значит, они меня считают совершенным кретином..." А это со слов самого Пушкина.

"Прощение явилось вместе с христианством именно потому, что оно так человечно... Кротость христианина совсем не такая, как у язычника, который прощал из великодушия, душевного благородства и величия, но никоим образом не из сострадания или доброты. Они не знали радости прощения и смирения, которые божественно-человечны... Страсть, которая трогает, не рассуждает, она красноречива отсутствием рассуждения и тем, что Паскаль назвал "д,оводами сердца".,..

"Я убежден, что народ более всего склонен к религии, потому что инстинкт веры присущ каждому человеку. Это имеет свою очевидную причину: то, что человек чувствует, для него существует, и это и есть действительность. Веришь - чувством, надеешься - врожденной потребностью жить, любишь - сердцем. Вера, надежда и любовь - единственные ' чувства для человека, но они сверхъестественного порядка, точно так же, как и рассудок, совесть и память... Я говорю о памяти, которая устанавливает отношение между предметом и мыслью и чувством. Все это, безусловно, сверхъестественно: я хочу этим сказать, что все это стоит вне определенных и правильных законов материи и не зависит от нее, потому что материя подвергается этим законам, а сверхъестественное - нет. Человек очень непостоянен, изменчив, полон противоречий, но его нравственные условия постоянно управляются его волей, у него есть выбор действий. И он рожден с инстинктом сверхъестественного, которое находится в нем самом, - вот почему народ везде склонен к религии. Я хочу этим сказать, что он чувствует, что Бог существует, что Он есть высшее существо вселенной, одним словом, что Бог есть... Религия должна быть присуща человеку, одаренному умом, способностью мыслить, разумом, сознанием. И причина этого феномена, заключающегося в самом человеке, состоит в том, что он есть создание Духа Мудрости, Любви, словом - Бога... Человек нашел Бога именно потому, что Он существует. Нельзя найти то, чего нет, даже в пластических формах - это мне внушило искусство... Выдумать форму нельзя, ее надо взять из того, что существует. Нельзя выдумать и чувств, мыслей, идей, которые не прирождены нам, вместе с тем таинственным инстинктом, который и отличает существо чувствующее и мыслящее от существ, только ощущающих. И эта действительность столь же реальна, как все, что мы можем трогать, видеть и испытывать. В народе есть врожденный инстинкт этой действительности, то есть религиозное чувство, которое народ даже и не анализирует... Религия создала искусство и литературу, все, что было великого с самой глубокой древности; все находится в зависимости от этого религиозного чувства, присущего человеку так же, как и идея красоты вместе с идеей добра, которую мы находим даже в народных сказках, где злодеи всегда так отвратительны... Я не могу перестать быть русским, не чувствовать как русский, но я должен заставить понимать себя всюду, потому что есть вещи общие для всех людей. Библия - еврейская книга, а между тем она всемирна; книга Иова содержит всю жизнь человеческую... Недостаточно иметь только местные чувства, есть мысли и чувства всеобщие и всемирные. И если мы ограничимся только своим, русским колоколом, мы ничего не сделаем для человеческой и создадим только "приходскую" литературу..."

"Чтобы пожалеть, надо любить; мы возбуждаем жалость в тех, кто нас любит, потому что любовь держится самопожертвованием, готовностью пожертвовать собою для других. Наш народ, у которого есть столько глубоких слов, часто употребляет слово ?жалеть" в смысле "любить".,.. Любовь может смягчать горести жизни... Бог есть любовь..."

"Годунов прикрепил крестьянина к земле в 1593 году, он заимствовал крепостное право в Польше... Крепостное право тяготит нас всех, так как оно безнравственно, ненавистно, унизительно... Рабство, крепостное право, все это, несомненно, должно было исчезнуть с появлением христианства; это - язычество, аномалия в христианском обществе..."

"Исус работал, как и Иосиф, всю жизнь и с целью поднять человечество; его струг облагородил труд и бедность... Работником был раб, надо было его поднять, возвратить ему его достоинство... Надо видеть в нем Спасителя всех человеков.

ибо, чтобы спасти их, надо было их всех любить. Без этого Он не был бы Искупителем, Богочеловеком..."

Так я лишний раз убедился, что Пушкин вовсе не был таким отчаянным атеистом, как нам внушали еще в школьную пору... Его чувства глубже и философичнее, они выражают не только признание древних народных обрядов, которым он подчинялся, исполнял их, но и его искреннее раскаяние в своих вольных или невольных заблуждениях юности, в своем, порой легкомысленном, отношении к божьему дару - дару слова, которым он владел божественно, владел в упоительном совершенстве, и в то же время его влюбленность в высокое душевное состояние русского человека... Поразительно, как многое он не принимал в русском человеке, бранился подчас сердито - поденщик, раб нужды, червь земли, обзывал его тупой чернью, бросал обвинения унизительные: "Везде ярем, секира иль венец, везде злодей иль малодушный, а человек везде тиран иль льстец, иль предрассудков раб послушный". И в то же время ценил русскую душу, потому как провидением гения угадал, что душа и природа у русского человека - едины.

Таких строк и таких строф у него много, но, для примера, вспомним эту из "Онегина": "Иные нужны мне картины: люблю песчаный косогор, перед избушкой две рябины, калитку, сломанный забор, на небе серенькие тучи, перед гумном соломы кучи да пруд под сенью ив густых, раздолье уток молодых; теперь мила мне балалайка да пьяный топот трепака перед порогом кабака. Мой идеал теперь - хозяйка, мои желания - покой, да щей горшок, да сам большой..."

Размышлениями своими я поделился с Семеном Степановичем, и он активно поддержал меня:

? Видите ли, не случайно Пушкин сам признавался, что здесь, в Михайловском, среди народа и природы, его осенило святое провидение... Когда, в какой час, какой день"! Л, может, толчком, поводом к такому провидению было 17 июля - день прославления чудотворной Святогорской Божьей матери. Это же удивительный был обряд, величально-торжественный, всенародный...

Крестным ходом икону выносили из Успенского собора и несли до берега Сороти. Здесь ее ждала "д,уховная ладья" с высоким пьедесталом, на который водружалась икона под звон колоколов, установленных прямо на плаву... Собирались все живые со всего Псковского края, тысячи простого люду, и ладья плыла по Сороти в реку Великую, и по Великой - до Пскова. И везде по берегам стоял люд... "Спаси нас от нищеты. Спаси от беспутья. Спаси от шкуродерства. Дай нам радость жизни! Дай нам хорошего урожая! Дай нам хлеб! Дай нам ласку! Дай нам здоровье!?

И Пушкин видел это зрелище, слышал жизнежаждущий зов людей. И, может, тогда он понял, что такое народ. Не мог не понять! Именно народ своими страданиями и надеждами на Господа пробудил в нем сильные религиозные чувства. Он понял, что народные традиции, народные нравы, законы, обычаи, обряды - могучий организм жизни, которому нельзя не подчиниться. Он возвышает душу и утверждает правду...

? Дает ли все это нам право сказать, что Пушкин не стра дал грехом безбожия?!

? Несомненно, он верил в высшие силы и считался с божественным предназнгчением человека...

ОГНИ, воды

И МЕДНЫЕ ТРУБЫ

? А как вы, Семен Степанович, воспринимаете такую присказку: "Порок - живописен, а добродетель так тускла..."?!

? Как считали в старину, каждому человеку надлежит пройти огни и воды, и медные трубы. Каждому надлежит открыть, сколь сладок дух добродетели после мучительных кувырканий в пороках. Пушкин не избежал этого пути. Молодой, огненный, он бросился в поток жизни... И грешил, пороки - эти огни и воды - его увлекали... Но он скоро понял, что добродетель выше, чувствительнее для души и сердца... А как медные трубы"! Как испытание славой"! Ведь для славы и во имя славы сколько надо сделать! И не случайно трубы стоят в этом перечне на последнем месте. Благозвучных похвал меди чаще всего человек и не выдерживает. Вот тут порок, действительно, живописен.

Однако Пушкин и здесь выстоял. Медные трубы не оказались для него губительными, наоборот, талант его расцвел от доброго слова знаменитых современников - Державина, Карамзина, Батюшкова, Жуковского...

Кстати, однажды я задался целью: выписать заповеди Жуковского, те самые, что он обращал сначала к Пушкину, потом Гоголю, Шевченко как старший их друг и литератор и что он говорил царю, его жене, его детям, воспитателем которых был, и среди них будущему императору Александру II, отменившему в России крепостное право...

Получился довольно любопытный документ: "Старайся делать сам себя добрым, хорошим, полезным, скромным. Будь осторожен в выборе друзей. Люби природу. Уважай человека. Люби народ, борись с жестокостью. Думай глубже, зачем тебе даны разум, воля, сердце, глаза, уши. Трудись!? Разве не это мы наказываем своим детям?! Такие добродетели не тусклы...

? Жуковский хотел видеть человека общественно полезным, не так ли"! Считая, что с гения и облеченного властью царя спрос более высокий, чем с простого смертного... А добродетель укрепляет душу!

? Верно-верно, что происходит с нами сегодня?! Перестройка, прилив общественного сознания должен вздыматься половодьем. А мы что видим" Человек, будто глух, нем и слеп. Он выжидает, осторожничает, он не торопится подхватить добродетели нового времени, будто не понимает, что добродетели вечны! Я часто думаю об этом, почему же так с нами происходит"! Какие великие испытания легли на плечи людей моего поколения!

" Что в этих испытаниях, на ваш взгляд, было решающим?

? Наша революция. Она - Великая! Это не французская, не немецкая, не итальянская революция. Это русская революция, революция Октября! Чтобы сокрушить нас, старый мир мобилизовал все вероломство и даже человеконенавистничество.

Но когда наши враги, наконец, поняли, что мы новый мир все-таки непременно построим, на свет появился фашизм - самое страшное зверство! Мое поколение все это видело, знает, но сколько нас осталось!" Мы скоро уйдем, только нам всегда хотелось счастья грядущим поколениям в веках! И мы почти век, не покладая рук, трудились на этой благодарной ниве. Не все получилось, как мы хотели... Но ведь сталинские тюрьмы и лагеря нас не сломили. Об этом надо писать! О силе духа, о нашей вере в идеалы. Нельзя, чтобы мы захлебнулись в пересудах о сталинизме.

Теперь вам предстоит все взять на свои плечи... Будьте мудрее - легкого не ждите!.. Злым силам снятся не миротворческие сны... Они и слышать не хотят, что мир может быть построен на основе братства народов, уважения друг друга, счастья, что на Земле будет мир, благоволение и радость... У них такие мысли вызывают злобу и ненависть. Отсюда и вся трагедия, вся жестокая беспощадность в выборе средств противостояния старого новому... Судя по всему, мысль о былом величии еще кое у кого крепко сидит в мозгах... Однако велик-то человек добрый, сострадающий!

" Может, в силу именно этого долгого противостояния и слово "сострадание" стало у нас в нравственном словаре словом десятого, а то и двадцатого порядка...

? Оно должно быть, несомненно, ближе, первее, по нашему душевному порыву... А его выкинули, как вредное явление, мешающее созданию "нового" человека в исключительно трудных условиях противостояния, жесткой нивелировки человеческих достоинств...

? А умиротворение нередко у нас ставят в зависимость от благополучия. Верно ли это" И вообще, в современных условиях, что такое благополучие".,.

? Такая зависимость уж слишком утилитарна. К тому же, что называть благополучием? Вот мне надо ехать в Москву, а я не могу получить в кассе билет, который мне нужен! Я должен позвонить туда-сюда, чтобы дали распоряжение. Разве это жизнь"! Какая огромная пустая трата человеческих сил - национального богатства нашего...

Надо от такой практики освобождаться во что бы то ни стало, и жизнь сразу станет краше, гармоничнее и не будет этого непонятного вихря, наносных страстей, ненужных столкновений, всего, что порождает сумятицу, неуравновешенность, а порой и вздорность в наших отношениях... Побольше бы достоинства, благородства, трудолюбия, терпения, взыскательной учтивости друг к Другу.

На деле ведь что означает слово "благополучие?? Это очень интересно, кстати. Оно означает - получить благо. Но разве мы его получаем?! Нам только кое-что выдают, как в трудный голодный год. Я уверен, что такая грорма удовлетворения потребностей людей - выдача, а не получение - она недолговечна, она исчезнет. Все вернется на круги своя, человек будет получать блага, выбирая их по своим потребностям...

ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ

? И чтоб завершить разговор о добродетелях, хочу спросить вас, Семен Степанович, как вы относитесь к долгу и как относятся люди, которые вас окружают, и как, на вашей памяти, менялось отношение к долгу?

? Долг - это обязанность. Долг - это ваше право заниматься тем, чем вы занимаетесь, это сознание обязанности того, что вы не должны уходить от дела, пока его не свершите целиком. Долг бывает перед самим собой, долг бывает перед тем, кто вам поручил дело, и долг бывает еще выше, то есть уже там, где означены слова "идея", "партия", "нация", "Родина" - долг патриота, долг интернационалиста. И тогда не только вы выбираете, но и долг выбирает вас, поднимает вас над вашими грехами...

Я считаю мою жизнь здесь моей обязанностью. Моя работа - мой долг. Другой я свою жизнь не представляю.

Теперь, приближаясь к своему последнему часу, я нередко вспоминаю солдат и крестьян весны 1945 года, когда приехал сюда директорствовать...

Еще шла война, но как только саперы малость-малость рас -счистили дорожки от вражеских мин, на свой страх и риск, не ожидая разрешения, в Михайловское хлынули жители окрестных деревень. Они предлагали свои услуги, готовы были помочь в любой работе. Это люди, у которых чаще всего не было даже собственного крова, многие деревни в округе фашисты сожгли... Такая любовь к Пушкину меня обрадовала, и я, сказать по правде, с легкой душой подумал о будущем заповедника.

Еще в ту пору к фронту и с фронта шло много солдат. И, наверное, не все из них - и солдат, и крестьян - были хорошо знакомы с поэзией Пушкина. Они знали имя его, возможно, что-то на слух помнили из его стихов, передаваемых народом из поколения в поколение, слышали о громкой славе самого великого из русских стихотворцев. Но этого было вполне достаточно, чтоб по сердцу, с общего согласия, они свернули с военного тракта и накоротке оглядели разоренный дом, усадьбу, поклонились праху поэта и пошли дальше, в последний бой. Возможно, для многих из них эта встреча с поэтом, полная светлой грусти, тихой печали, была первой и последней...

И, наблюдая за ними, я чувствовал, что в эти короткие минуты люди словно рождались заново, - голос Семена Степановича звучит тихо, раздумчиво, - столь обостренно чутким было их сердце и особо памятливым ко всему, что составляло честь и славу Отечества... В эти минуты Пушкин был не только дорог и близок им, он был понятен...

Вот когда я всерьез задумался о редкой судьбе Пушкина, об особом предназначении его. Я представил себе, какой же целительной, духовно созидающей является его поэзия, если самые простые люди шли к нему на поклон, как к светлому образу родной земли...

Меня захватила радостная, теплая, душевная мысль - усилить этот образ, образ Родины, образ земли и природы русской, воспетой поэтом, чтоб год от году рос людской поток в заповедные пушкинские места и уносил вместе с пушкинским духом великую мысль о Родине, о России, о любви к ней...

И если теперь окинуть взглядом все эти сорок с лишним лет, прожитые Семеном Степановичем в Пушкиногорье, то, несомненно, мы должны согласиться, что ему удалось создать этот образ и явить его нам во всей торжественно-величавой красе. Хотя все, конечно, пришло не сразу и совсем не вдруг... Но теперь об этом мы многое знаем, и пусть это послужит каждому из нас добрым, полезным уроком, который мы передадим и детям нашим, а дети - своим детям, укрепляя легенду о замечательном человеке, все отдавшем в услужение Родине, русскому народу...

Но перед тем, как нам расстаться, дорогой читатель, хочу предложить вам один полезный совет. Независимо, бывали ли в Михайловском, иль не бывали - соберитесь в дорогу к деду Семену (так его зовем мы - близкие его) и соберитесь с семьей, с друзьями, соберитесь не на туристский марафон, а в поездку вольную, чтобы погостить в Пушкиногорье три-четыре дня...

Уверяю вас, путешествие будет совсем необычным. И все вы увидите другими глазами: непримеченное раньше - обязательно приметите, неслышанное - вдруг услышите, и к вам обязательно явится преображение души, с которым вы, может быть, еще незнакомы. Только настройте себя на эту поездку и не обременяйте себя ничем, душа ваша сама откроет все, откроет и доброе, и непреходящее...

Но прихватите с собой и нашу книжицу... С легким сердцем вы вполне можете постучать в дверь деда Семена на Михайловской усадьбе. И будет очень хорошо, если справитесь о здоровье его, поблагодарите за Пушкина, за встречу с чудом, которое он создал на псковской земле вместе со Своими помощниками. И, наверняка, ответно вы получите не только пылкий автограф, но и гостинчик - яблочко наливное из пушкинских садов иль еще что-нибудь в этом роде... Семен Степанович доброму слову всегда рад и сам с радостью на добро отвечает добром... В его возрасте во всем надо поспешать, каждый прожитый день, как он с лукавинкой говорит сам, идет за год... Может, еще и потому для добра он не жалеет себя...

И помните! Духовное достигается огромнейшим и напряженнейшим трудом. Оно никогда не приходит само. Взять только день текущий - с какой беспощадностью и правдивостью он открывает нам разросшиеся, как зловещая опухоль, черные дыры бездуховности, которые идеологи, чиновники от культуры и литературоведы десятилетьями выдавали за оригинальность, неповторимость или некую особенность нашего искусства и литературы, а на самом деле это было прикрытое двурушничество и спекуляция, которые вели к духовному опустошению, к черным озоновым дырам в сознании и чувствах...

Но и в это тяжелейшее время были люди, которые ценой своей жизни отстаивали истинную духовность, боролись против черных дыр. Пример тому - жизнь Семена Степановича...

Выдающийся писатель и общественный деятель нашего времени Юрий Васильевич Бондарев в своем вступительном слове к книге "Пушкиногорье? (издательство "Молодая гвардия", 1981 г.), выражая мысли и чувства многих и многих поклонников таланта Семена Степановича Гейченко, вот как оценил его духовную деятельность:

"Так не раз случалось в русской культуре, когда рядом с крупнейшими творцами ее поднимался равного значения подвижник - пропагандист этих произведений. Коллекционер Павел Третьяков навсегда соединил свое имя с художниками-передвижниками, режиссер Константин Станиславский - с новым театром Горького и Чехова, дирижер Евгений Мравин-ский - с музыкой Дмитрия Шостаковича... Семен Степанович Гейченко в моем понимании и моем отношении ко всему, что им сделано в Пушкинском заповеднике, стоит в ряду именно таких удивительных, великих людей, которые украшают и возвышают духовно нашу жизнь".,

Высокие и справедливые слова. Не случайно Гейченко, первому из музейных работников страны, было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Судьба счастливо призвала его во служение Пушкину, породнила его с ним. И через его служение и родство еще более приблизился к нам отец наших душ, Александр Сергеевич Пушкин...

Все, что делает долгие годы и по сию пору Семен Степанович в Пушкинском заповеднике, - это, несомненно, предшествует образованию, пробуждает книжный интерес, пробуждает исподволь, незаметно, невидно... Но когда для десятков миллионов людей восстановленный, одухотворенный мир великого поэта оказывается упоительно целительным, тогда и затраты нелегкой, невидной, казалось бы, музейной работы Семена Степановича являются для нас насущно потребными.

А наша признательность и благодарность удивительным людям - неустанным носителям самой что ни на есть культуры высокого духа - бесконечны...

ЭКСПРЕСС-ИЗДАНИЯ 9S9 ГОДА

Вышли в свет экспресс-издания, которые, несомненно, вызовут повышенный интерес самого широкого круга людей, ищущих в печатном слове ответы не злободневные вопросы нашей современности.

Назовем некоторые из этих книг.

ШАЛАМОВ В. Т. ЛЕВЫЙ БЕРЕГ: РАССКАЗЫ. 38 л. 5 р. 200000 экз. Варлам Шаламов (1907"1982) известен читателям как поэт. Человек сложной, драматической судьбы, В. Шаламов много и плодотворно работал и в других жанрах. Будучи незаконно репрессирован, писатель семнадцать лет провел в лагерях. Увиденное, пережитое легло в основу его рассказов. Сборники "Артист лопаты", "Левый берег", "Очерки преступного мира", вошедшие в эту книгу, составлены самим автором. Создавались они многие годы, а непосредственно записывать их В. Шаламов начал с середины пятидесятых годов. ^вЯПЯь. ^^я^ввак^Н ЖЖЕНОВ Г. ОТ "ГЛУХАРЯ? ДО "жАР-ПТИЦЫ": РАССКАЗЫ. 10 л. 85 к. 100000 экз. Популярный актер театра и кино, народный артист СССР Георгий Жженов - человек трудной судьбы. В 1938 году был арестован по ложному обвинению, прошел лагеря, ссылку и лишь в 1954 году был реабилитирован, смог вернуться к родным в Ленинград. Сейчас, спустя десятилетия, Г. Жженов решил рассказать о тех далеких годах, когда миллионы безвинных советских людей были подвергнуты репрессиям. (Отрывок из книги и интервью с Г. С. Жженовым читайте в N5 7) ШУЛЬГИН В. ДНИ. 1920: ЗАПИСКИ. 30 п. 5 р. 200000 экз. При подписании Николаем II отречения от престола а числе очень немногих высокопоставленных лиц, принимавших это отречение, был Василий Витальевич Шульгин. Прожив без малого сто лет, он был очевидцем самых бурных исторических событий начала нашего века: реформ П. А. Столыпина, первой мировой, распутинщины, бурь в Государственной Думе, падения династии Романовых, прихода Октября и драмы гражданской войны. Это и нашло отражение в его мемуарах "Дни" и "1920" и описано так, как все происшедшее понимал защитник монархии и один из организаторов белого

движения.

Публицист И. В. Василевский писал в 1925 году: ".,.. книги В. В. Шульгина представляются самыми яркими и наиболее талантливыми в длинном списке белых мемуаров... Это, конечно, не от той идейной позиции, которую занимает автор, а от той ценной откровенности, какая ему ^^Чк^И свойственна". РЕКВИЕМ. СБОРНИК СТИХОВ. 18 л. 4 р. 50000 виз. В последние годы в литературных журналах появилось немало публикаций замечательных произведений русской советской поэзии, которые слишком долго ждали встречи с читателем. В них звучат трагически напряженные голоса поэтов, в них - жестокая правда страшных десятилетий культа и застоя. Живой общественный и литературный интерес вызвали "По праву памяти" А. Твардовского, "Реквием? А. Ахматовой, "Сказка о правде" М. Исаковского, "Погорельщина? Н. Клюева. Литературными событиями стали циклы стихов Я. Смелякова, О. Берггольц, Д. Андреева, Б. Слуцкого, М. Волошина, Н. Крандиевгкой-Толстой, О. Мандельштама, М. Цветаевой, В. Шаламова. С глубоко выстраданными, заветными стихами, извлеченными из "запасников", выступили на журнальных страницах А. Тарковский, Н. Тряпкин, В. Боков, А. Жигулин, В. Корнилов, Б. Чичибабин, Е. Евтушенко, Б. Окуджава, А. Вознесенский, ^sSj^bl О. Чухонцев, Ю. Кузнецов и другие поэты.

ПИКУЛЬ В. ЧЕСТЬ ИМЕЮ. РОМАН, МИНИАТЮРЫ. 45 л. 5 р. 200000 виз. Новую книгу прозы "Честь имею? Валентина Пикуля составил одноименный роман и миниатюры ^Р* о русских военных деятелях конца XIX и начала XX века.

Роман "Честь имею" посвящен исторической теме. В нем освещены основные военно-политические конфликты начала нашего века - русско-японская и вторая империалистическая войны

и участие в них России.

Главный герой произведения - офицер-разведчик Российского генштаба, впоследствии ставший Ь^ / генералом Красной Армии.

Становление героя писатель дает через изображение важных военных событий, участником которых является кадровый офицер русской армии, служивший не царю и царизму, но единственно русскому флагу и столь любезному его сердцу Отечеству. ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ! (ЗАПИСКИ СОВРЕМЕННИКОВ). Вып. 1, 20 п. 80 к. 25 000 экз. В сборнике отражены многие животрепещущие идеи наших дней, связанные с развитием духовной

культуры общества.

Проблемы войны и мира, вопросы хозяйствования, органично сочетаются здесь с проблемами философии, литературы, музыки, архитектуры. Среди авторов сборника - крупнейший современный философ А. Лосев, писатели В. Белов, В. Распутин, А. Адамович, Ю. Лощиц, американский ученый Лайнус Полинг, известные публицисты В. Песков, А. Стреляный, советские ученые - Л. Гумилев, Ф. Шипунов, И. Толстой, Ю. Бородай, П. В. Флоренский и др. В книге публикуются неизвестные материалы, принадлежащие перу великого русского ученого В. И. Вернадского, его ученика Р. С. Ильина, П. В. Флоренского, трагически погибшего в годы сталинских

репрессий.

Подзаголовок издания - "Записки современиков" - определяет тональность очерков и статей, большинство из которых пронизано чувством беспокойства за судьбу отечественной культуры. ПО СОВЕСТИ ГОВОРЯ. 25 л. 1 р. 30 к. 50000 экз. В сборнике представлены очерки и публицистика молодых литераторов - участников всероссийских совещаний в Пицунде, проводившихся Союзом писателей РСФСР и ЦК ВЛКСМ а 1986"1988 годах.

ЧТО? ГДЕ? КОГДА?

Уважаемые читатели!

Вы ознакомились с экспресс-программой издательства "Современник". Хорошие книги, но где их достать" - раздраженно спросит кто-то. Да, тиражи таких книг, равные даже двумстам тысячам, не более, чем золотая пыль. Не имея возможности влиять на тиражную политику, редакция все же обещает, что семи читателям каждого номера "Слова" не придется обивать пороги магазинов. Эта семерка - будущие победители игры, участвовать в которой мы предлагаем всем желающим. Для тех, кто первыми пришлет самые правильные, точные и полные ответы на три вопроса, связанные с литературой, объявленной в "Афише", редакция журнала и издательство "Современник" учреждают призы - одно из этих изданий.

Предлагаемые вопросы касаются личности и творчества А. Ахматовой:

1. "Итак, сударыни и судари, к нам идет новый, молодой, но имеющий все данные стать настоящим поэт. А зовут его Анна Ахматова".,

Эти слова написал М. Кузмин по поводу выхода в свет первого сборника стихов поэта. Как называлась эта книга А. Ахматовой, и в каком году она была издана?

2. Кому посвящен ее знаменитый "Реквием??

3. Где похоронена Анна Андреевна Ахматова, и какой символ венчает ее надгробие?

Уважаемые участники викторины!

За несколько лет мы успели хорошо узнать друг друга. Настолько, что сотрудники, которые разбирают редакционную почту, безошибочно определяют наиболее активных игроков "Что" Где? Когда?" по почеркам на конвертах. Вы, в свою очередь, прекрасно овладели предметом: отвечаете на вопросы и придумываете новые прямо-таки "с закрытыми глазами" - отклики на очередное задание приходят буквально через несколько дней после его опубликования. Из широких слоев "люби" постепенно сформировался отборный, стабильный по составу отряд "профи".,

Призерами IV тура прошлого года стали:

1. Г. А. Воробьев из Каменск-Уральского Свердловской области (21 очко).

2. О. Н. Нагаева из Междуреченска Кемеровской области (20 очков).

3. С. К. Журиба из села Подгорное Львовской области (18 очков).

Редакция сердечно поздравляет победителей и высылает им обещанные призы.

Однако мы не прощаемся с участниками викторины "Что" Где? Когда?? Для вовлечения в игру самых широких кругов читателей журнала "Слово" предлагаем несколько новых конкурсов. Условия первого опубликованы после "Афиши" "Современника? (в дальнейшем это будут "Афиши* других издательств); остальные мы открываем в ближайших номерах. Не пропустите! Будьте внимательны!

Итак, ждем ваших ответов на вопросы

первого конкурса.

ОТВЕТЫ НА КРОССВОРД, ОПУБЛИКОВАННЫЙ В - 4

ПО ГОРИЗОНТАЛИ: 5.

"Иродиада? (Г. Флобер). 6. Тургенев ("Вариации"). 8. "Пигмалион"(Б. Шоу). 11. "Анчар"(А. Пушкин).

14. "Обида? (А. Куприн).

15. Пеикроф ("Таинственный остров"). 16. Маршак ("Лирические эпиграммы"). 17. "Родина? (М. Лермонтов). 21. Писарев

(посвящение В. Курочки-на). 22. "Ильяс? (Л. Толстой). 23. Гайде ("Граф Монте-Кристо"). 26. Стивенсон ("Остров сокровищ?). 27. "Кирджали" (А, Пушкин). 28. Хемни-цер (эпитафия поэта).

ПО ВЕРТИКАЛИ: 1. Крю-денер ("К. Б.", Ф. Тютчев). 2. Санин ("Вешние воды"). 3. Ершов ("Конек-Горбунок?). 4. Тенардье ("Отверженные?). 7. Па-цюк ("Ночь перед рождеством?). 9. Лавуазьян

(с Золотой теленок?). 10. Облонская ("Анна Каренина?). 12. Жевакнк ("женитьба?). 13. "Соловей" (Андерсен). 18. Мол-чалин ("Горе от ума?). 19. Мастер ("Мастер и Маргарита?). 20. Подъ-ячев ("Зло"). 24. "Страх" (С. Цвейг). 25. Холмс ("Знак четырех").

Г J

Николае РУБЦОВ

о московском

КРЕМЛЕ

Бессмертное величие Кремля Невыразимо смертными словами! В твоей судьбе - о, русская земля! - В твоей глуши с лесами и холмами, Где смутной грустью веет старина, Где было все: смиренье и гордыня - Навек слышна, навек озарена, Утверждена московская твердыня!

Мрачнее тучи грозный Иоанн Под ледяными взглядами боярства Здесь исцелял невзгоды государства, Скрывая боль своих душевных ран. И смутно мне далекий слышен звон: То скорбный он, то гневный и державный! Бежал отсюда сам Наполеон, Покрылся снегом путь его бесславный...

Да! Он земной! От пушек и ножа

Здесь кровь лилась...

Он грозной был твердыней!

Пред ним склонялись мысли и душа,

Как перед славной воинской святыней.

Но как, взгляните, чуден этот вид! Остановитесь тихо в день воскресный - Ну, не мираж ли сказочно-небесный Возник пред вами, реет и горит"

И я молюсь - о, русская земля! - Не на твои забытые иконы, Молюсь на лик священного Кремля И на его таинственные звоны...

ДО КОНЦА

До конца,

До тихого креста,

Пусть душа

Останется чиста!

Перед этой

Желтой, захолустной

Стороной березовой

Моей,

Перед жнивой, Пасмурной и грустной В дни осенних Горестных дождей, Перед этим Строгим сельсоветом,

[1968

Перед этим Стадом у моста, Перед всем

Старинным белым светом Я клянусь: Душа моя чиста.

Пусть она Останется чиста До конца,

До смертного креста!

ПОЭЗИЯ

Теперь она, как в дымке, островками Глядит на нас, покорная судьбе, - Мелькнет порой лугами, ветряками - И вновь закрыта дымными веками... Но тем сильней влечет она к себе!

Мелькнет покоя сельского страница, И вместе с чувством древности земли Такая радость на душе струится, Как будто вновь поет на поле жница, И дни рекой зеркальной потекли...

Снега, снега... За линией железной Укромный, чистый вижу уголок. Пусть век простит мне ропот бесполезный, Но я молю, чтоб этот вид безвестный Хотя б вокзальный дым не заволок!

Пусть шепчет бор, серебряно-янтарный, Что это здесь при звоне бубенцов Расцвел душою Пушкин легендарный, И снова мир дивился благодарный: Пришел отсюда сказочный Кольцов!

Железный путь зовет меня гудками, И я бегу... Но мне не по себе, Когда она за дымными веками Избой в снегах, лугами, ветряками Мелькнет порой, покорная судьбе...

О ПУШКИНЕ

Словно зеркало русской стихии, Отстояв назначенье свое, Отразил он всю душу России! И погиб, отражая ее...

[1968]

[1969]

]?4]

со

О с; и

О со

О с

и

Юрий ГАЛКИН

ВИДЕТЬ ЧЕЛОВЕКА

ГАЛКИН Юрий Федорович родился в 1937 году в деревне Тесовицы Архангельской области. Закончил электротехникум связи, потом служил в армии, работал в архангельской газете "Северный

комсомолец".,

Первая книга коротких рассказов ("Брусника?) вышла в Северо-Западном книжном издательстве в 1965 году. В последующие годы выходили сборники повестей и рассказов "Пиво на дорогу", "Красная лодка", "На родных берегах" ("Советская Россия?), "Беглецы" ("Современник?), "Дорофеевский календарь" ("Советский писатель"). В этом году в издательстве "Современник" выйдет его сборник литературно-критичесиой пубпицистики "Слова и годы". Он постоянно обращается и успешно разрабатывает темы литературно-философские, соединяющие сегодняшнюю жизнь и традиции культуры в самых глубинных слоях сознания. Публикуемая статья - из таких.

Сейчас, когда в публичном обращении такое обилие печатного, газетно-журнально-книжного и оратор-ско-речевого (радио, телевидение) материала, смысл самого слова все заметнее упрощается, все заметнее его многозначность сводится - из естественной тяги к нормативу, к всеобщей моментальной потребительской доступности - к информационному, функциональному значению. Но слово с этим нашим желанием всеобщего информационного норматива не желает мириться и то и дело выдает в нас, в нашем пафосе сокровенные, тщательно закамуфлированные замыслы по отношению к человеку и вообще к жизни. На первый взгляд, может показаться сущим пустяком разговорная приблизительность в широко употребляемых терминах и словах, некоторая условность в определениях - разве не достаточно того, что все поняли, о чем я хотел сказать"! Вот я, допустим, говорю так "Для таких-то и таких-то благих задач (например, продовольственных) необходимо привязать человека к земле". Все читатели или слушатели привычно, разумеется, поняли, что говорю я не о том, что человека нужно привязать к земле или фермой в прямом смысле, то есть веревкой или цепью, но способами и средствами более гуманными, благопристойными, цивилизованными. Но стоит на минуту задуматься над этим широко употребляемым, стереотипным ораторским выражением, даже и самого себя не обязательно мысленно ставить на место этого привязываемого человека, стоит на минуту лишь замешкаться на этой обычной, спокойно всеми произносимой и печатаемой везде фразе, как невозможно не содрогнуться перед глубиной вошедшего в норму государственного, административного пренебрежения к человеку...

И как же много таких вот слов и выражений уже вошло в наш общественный, административный, политический и социальный лексикон, и насколько точно такое обращение со словом соответствует не теоретическому, не мечтательному, но действительному положению человека, которого можно так легко привязывать или отвязывать, прикреплять или перемещать, снабжать или не снабжать...

Или вот в литературных разговорах очень расхоже такое выражение: изображать человека. Правда, это далеко не единственный термин, употребляются и другие, иногда можно даже встретить и такой: видеть человека. Например, Б. Шер-гин: "По-моему, никто так, как Чехов, не видит человека". И внешняя разница между "видеть человека" и "изображать человека" как будто ничтожна, да и все, конечно, понимают всю условность подобной терминологии, при желании можно легко, без видимого ущерба заменить одно другим.

Но, во-первых, слово уже сказано, а оно, как известно, не воробей. А во-вторых, разве можно изображать - не видя? И весь опыт литературы как будто очень определенно отвечает на такой вопрос: не только можно, но в большинстве случаев как раз это и происходит. Изображение человека, а вернее сказать - изображение ситуаций, тех или иных житейских положений вполне объясняется и оправдывается степенью художественного таланта писателя. Тем более, свое суждение

о качестве изображения и содержащаяся там информация вполне искупают нашу претензию к художественному сочинению и позволяют нам определить, что хорошо - "почитать стоит", что удовлетворительно - ?читать можно", а что плохо.

Но способность изображения как таковая далеко не тождественна способности видеть человека, и весь опыт литературы свидетельствует об этом с не меньшей определенностью. Да и о каком человеке идет речь" - вот что нужно решить прежде всего. Чехов, но в равной степени можно говорить и о Пушкине, и о Гоголе, и о Л. Толстом, как и о любом художнике с ясно выраженным национальным характером творчества, Чехов видит не вообще человека, не условное человекоподобное существо, не всечеловека, не "г,ражданина мира", он видит своего человека, и вот это первоначальное, и даже не творческое, а родственное, по-родительски заинтересованное отношение определяет характер этого видения. Человек становится своим, близким, и плох он или хорош, но он - свой. А к такому человеку в атмосфере одной национальной морали, одних нравственных и культурных ценностей может быть только одно отношение - родственное. Как такое отношение, такое состояние души можно передать в изображении" Совершенствованием своего изобразительного ремесла художник может многого достичь, книга его может быть не только хороша, но даже и очень хороша, но как бы она хорошо ни была исполнена, только личное отношение к человеку одухотворяет талант художественный.

В то же время талант как таковой, талант как природный дар, как первоначальное условие к овладению ремеслом, - в случае литературном - это ремесло словоговорения, словопи-сания в стихах и прозе, этот талант может быть не только маленьким или большим, но и в своей нравственной потенции он может быть различен: альтруистическим или эгоистическим, добрым или злым, веселым или угрюмым, лирическим или эпическим.

Кроме того, природные свойства таланта как личного достояния воодушевляются вполне определенными культурными, этическими и эстетическими традициями родной для таланта среды, всем строем и уровнем воспитания, воззрения на окружающий мир и людей, убеждениями, приобретаемыми от учителей, пусть даже эти убеждения будут и не философски возвышенными, а по-обывательски простыми и грубыми.

И все это вполне естественно. Естественно даже и то, что все эти свойства таланта как личного достояния направлены на человека, на его живую душу, - только там талант может вполне реализовать себя. И в этом устремлении они все одинаковы - большие и малые, альтруистические и эгоистические, лирические и эпические, добрые и злые. И устремления эти вполне естественны - ведь талант не виноват в том, что он рожден именно таким, что он таким воспитан.

Но в таком случае есть ли у меня, человека, у моей живой души какие-то права и возможности во взаимоотношениях с талантом? Или моя душа - это всего лишь беззащитная жертва таланта, его "питательная" среда? Должен ли я, человек, отличать добрый талант от злого" - ведь это вовсе не внешнее различие, это различие принципиального свойства: одно слово помогает моей душе, укрепляет ее, другое - ввергает в уныние, бессилие, апатию, пессимизм, и я, слабый человек, начинаю видеть окружающую себя жизнь уже как что-то не подвластное моей воле, устрашающее. Кто защитит мою душу от прелести талантливого, но злого слова? Кто поможет мне распознать заключенный в талантливом слове умысел"

Но мне могут сказать: да никакого умысла и нет, а если он и бывает, то только самый лучший, например, просветительский.

Да, ремесло словоговорения в том и заключается, чтобы придать устремлению таланта соответствующий вид, независимо от того, доброе это устремление или злое. Мировая мысль о человеке знает очень много гордых философских и художественных воззрений, которые при этом самым убедительным образом объяснили себя и оправдали свои исключительные права. Например, блистательные аргументы ницшеанства, в котором берут ростки фашистской идеологии, возбуждают в каждой слабенькой душе дьявольское самообольщение, возводят пренебрежительное отношение к человеку из "массы" в самую высокую поэзию, и эта поэзия культивирует из многих начал в душе человека не самое достойное.

Но не менее страстными и завораживающими могут быть и иные аргументы, культивирующие в душе человека другие начала, они могут быть не только самыми неожиданными, что само по себе тоже оказывается привлекательным, как всякая реформа, но даже и самыми низменными, как реклама табака или вина, или исходить из какого-нибудь грубого обывательского рассуждения, например, рассуждения о том, что битье полезно человеку, потому что оно как нельзя лучше закаляет и мобилизует человека. Такое грубое умозаключение может подкрепляться и более тонким, как бы даже и гуманным: только такое-де суровое отношение поможет этому человеку (или людям) разбудить в себе чувство достоинства. И вот уже право силы, право власти над человеком обернуто в привлекательные слова о его благе...

При подобных философских умозаключениях, при подобных внутренних установках художественный талант видения человека легко и естественно подменяется талантом изображения желанного, удобного для системы взглядов человека, удобного для демонстрации авторской воли и миропонимания - все равно как манекенщицы в руках художника-модельера, - именно такой внешний человек, лишенный своей воли, наиболее удобен для того, чтобы навязать ему об раз поведения и чувства, пусть бы этот образ поведения был бы и несвойствен, неродствен, губителен как для самого человека, так и для всей окружающей его жизни. И чем больше и эгоистичнее талант, тем на большее насилие над живой душой человека он способен, - в этом насилии состоит естественное право таланта, ведь он на то и дан, чтобы выражать его. И такое положение вещей нельзя рассудить в том смысле, что хорошо, а что плохо. Это все равно, как цвет глаз, как группа крови: они не могут быть ни хороши, ни плохи сами по себе.

Так-то оно и так, но как же быть мне, человеку, на которого направлено действие таланта? Как быть мне, человеку, которому на таких же основаниях дано право жить, и я обязан осуществлять это право созиданием прежде всего своего душевного здоровья? Кто мне скажет, где мне взять наиболее надежный материал для такого строительства? Какому совету внимать, а мимо какого пройти" - ведь печатный станок уравнял все слова, и все они так талантливы, так превосходны!..

Вот как эта проблема художественного творчества и взаимоотношения таланта с конкретной жизнью выражена в замечательном по искренности и мужеству стихотворении Б. Слуцкого:

Романы из школьной программы, На ваших страницах гощу. Я все лагеря и погромы За эти романы прощу.

Не курский, не псковский, не тульский. Не лезущий в вашу семью, Ваш пламень - неяркий и тусклый - Я все-таки в сердце храню.

Не молью побитая совесть, А Пушкина твердая повесть И Чехова честный рассказ Меня удержали не раз...

и т. д.

Да, "р,оманы из школьной программы" - великие художественные произведения, но ведь такими они стали на основе родственного отношения таланта к конкретной жизни, к курскому, псковскому, тульскому человеку, на основе доброго, заинтересованного отношения к его судьбе. При любом ином отношении естественно исчезает и родственное, заинтересованное чувство, как исчезает и сам курский ли, тульский ли, русский человек, вместо него появляется некий условный человек, человек-манекен, и художественное творчество, освобожденное от родственной заботы о нем, не связанное совестью (она побита молью), не отзывающееся на гражданский или патриотический долг (о нем вообще речь не может идти при подобном взаимоотношении таланта с человеком), такое художественное творчество опирается уже только на понятия, мысли и чувства, происходящие из романов, "твердых

повестей" и ?честных рассказов", либо из каких-то иных, но вторичных по отношению к живой жизни источников. При таком направлении творчества оказывается необязательным то, что эти "р,оманы из школьной программы", "твердые повести" и ?честные рассказы" возникли при самом непосредственном участии в творчестве именно совести, не побитой молью, и родственной ответственности за "неяркий и тусклый" пламень и курской, и тульской, и вообще всей русской жизни. При всяком ином порядке вещей такие романы, повести и рассказы никогда бы и не появились, несмотря ни на какой талант.

Но ведь люди обладают не только художественными талантами. Есть таланты административные, инженерные, творчество бывает и техническое, и научное, и политическое, и не трудно представить, как могут выглядеть те области государственной жизни, в которых превалирующее место будет занимать талант, не только не воспринимающий всерьез живого человека, живую жизнь, но не воспринимающий уже и "р,оманы из школьной программы", и ?честный рассказ", - его совесть, "побитая молью", уже ничем не удерживается, следовательно, воля его свободна для любых проявлений, для любого личного произвола над живой действительностью. Такое свободное от всяких уз творчество может действовать не только из каких-то сознательных побуждений, или на основе неприязни к курскому или псковскому человеку, но и на основе личного эгоизма или тщеславия, либо какой-то иной страсти.

Способствовать изображать человека как "существо общественное" и не более того рождает в искусстве персонаж, соответствующий проблемам и вопросам текущей минуты, пусть бы эти минуты растягивались и на годы, и на десятилетия, и потому даже карикатурность, даже уродство такого персонажа могут не восприниматься как художественное насилие над жизнью, над сущностью человека - ведь в данную минуту человек и на самом деле может быть больным, может быть уродом, карикатурой на самого себя точно так же, как сама социальная ситуация - карикатурой на нормальную, здоровую жизнь, - комедии Фонвизина открывают такой ряд в русской литературе.

Но скажем: если социальная ситуация уродлива, извращена "негативным явлением", то разве это не оправдывает уродство, карикатурность, пусть и трагическую, человека? Да, правда -может заключаться в таких соответствиях, но разве правда этих положений всеобща и вечна? Разве правда болезни, правда больницы, правда психиатрической или наркологической лечебницы является неким символом или неизбежным условием всей жизни человека? И вот искусство, констатируя нечто, имеющее отношение к злобе дня (или к дню, изуродованному злобой), уже одним этим невольно упрощает понятие о человеке, делает его неподвижным в этом насильственном положении, а потому - бездуховным. Такое упрощенное представление о человеке удобно прежде всего для администратора, для функционирования конторы, учреждения, производства и многих отношений вокруг производства, ведь производство, каким бы оно сложным ни было, естественно стремится упростить свою зависимость от всяких настроений человека, то есть упростить ?человеческий фактор", хотя в перспективе такое упрощение обязательно скажется именно на самом же производстве, приведет к общественно-социальным кризисам и к необходимости перестройки.

Правда, эти будущие застойные явления и перестройки сегодня нас как бы и не касаются - нам бы разобраться со своими неотложными проблемами, осуществить свою перестройку, поэтому ничто как будто не обязывает на сегодня относиться к человеку иначе, достаточно того, считаем мы, что государство заботится (во всяком случае, провозглашает заботу) о все возрастающих потребностях своих граждан-иждивенцев.

Искусство как некое государственное учреждение не может не подчиняться этой прямой задаче, тем более, что задача эта не только политическая и хозяйственная, но в высшем смысле и гуманистическая. Но в своем рвении опекать упрощенного человека, вернее сказать, обслуживать упрощенное представление о человеке, и рвении тем энергичном, чем более поощряемом, искусство в своем текущем виде утрачивает вкус к человеку духовному, историческому, сложному. Иначе, кажется, и быть не может, ведь государству, занятому проблемами "удовлетворения потребностей" своих граждан-иждивенцев, другой человек, хотя бы просто не-ижди-венец, сейчас не очень-то и нужен.

Поэтому все то в искусстве, что упорствует в духовном, сложном, и сейчас ненужном человеке, все то, что пророчит будущие проблемы, происходящие из упрощенного понимания человека и его жизни, все это не может поощряться прагматичным государством. Это отчасти даже и естественно для государства как для машины, как для социальной структуры, озабоченной поддержанием порядка и дисциплины и хорошим функционированием своих учреждений, но беда в том, что эти естественные взаимоотношения государства с человеком, следовательно, и с искусством, могут принимать самые произвольные формы - от грубого прямого насилия до способов тонкого, мягкого воздействия на ?человеческий фактор".,

Так было всегда во всей истории человечества, так оно в сущности и во взаимоотношениях социалистического государства с искусством и с человеком, ведь задачу организовать жизнь населения, задачу поддерживать порядок и дисциплину социализм не отменил, наоборот, задача эта стала еще более сложной, потому что в основе самого нового общественного бытия лежит уже не материальная и равнозначная для всех слоев власть денег, а идея желанного справедливого бытия. Уже одно это подразумевает некую высшую духовную ступень организации жизни общества.

Государство при помощи многих средств, которыми располагает, заказывает искусству определенную, нужную, необходимую сейчас модель человеческого поведения. И искусство, которое "д,елают" люди, такие же слабые, если еще не более, как и все другие граждане-иждивенцы, оказывается во власти минуты, во власти этого государственного заказа. И все, что не отвечает прямо и непосредственно смыслу такого срочного заказа, естественно не замечается государством, а иногда и третируется. Но проходит время, ситуация меняется, интересы экономики и политики настоятельно требуют новых "подходов", и вскоре оказывается, что для функционирования всей структуры необходимо другое человеческое поведение, вообще человек с иным сознанием.

Но и сейчас требуется не вся сложность человека, а только та необходимая ипостась, отвечающая вполне конкретным экономическим, производственным и политическим задачам. Остальное пока не нужно, остальное пока пусть таится как резерв, а было бы еще лучше, если бы сам человек об этом резерве в себе и не подозревал до поры до времени, - ведь необходимость общественной дисциплины не отменяется при новых государственных задачах, может быть, еще и возрастает.

Из этого условия проистекает и новая задача искусству как государственному учреждению, а с ним вместе и реабилитация того, что прежде было неприемлемо, что замалчивалось. Может показаться, что произошло нечто революционное, изменившее вообще характер этих взаимоотношений, что наступила новая, небывалая эпоха. Однако снисходительное отношение государства к своему прошлому произволу еще не говорит о том, что снято существо проблемы во взаимоотношениях или то, что государство что-то осознало. Все осталось по-прежнему, поднялся только сам уровень заказа, потому что сейчас нужна другая модель человеческого поведения, другой уровень осознания ситуации.

В этом состоит смысл диалектического противоречия взаимоотношений государства, устремленного к порядку, к дисциплине, с человеком, стремящимся к осуществлению сейчас всего своего интеллектуального духовного резерва. И весьма справедливым представляется мне, что существо всей этой проблемы очень отчетливо обнаружилось (правда, в очередной раз) именно сейчас, в перестройку, ведь именно сейчас государству стал необходим человек с новым мышлением, с новым жизненным поведением, нужен уже интеллектуальный и сознательный гражданин-работник, который бы мог осуществить новые политические и экономические идеи, которые не могут быть осуществлены прежними кабинетными или репрессивными методами.

Искусству гораздо легче эксплуатировать различные темы на злобу дня, и делается это под самыми благовидными предлогами, в том числе и под предлогом правды о прошлом, хотя эта правда о прошлом может искажаться по причине субъективного отношения к действительности, или по какимлибо иным причинам. Так или иначе, но этой якобы правдой о прошлом может вытесняться из искусства важнейшая позитивная мысль о человеке настоящем, живущем сегодня, и уже одно это закладывает ростки будущих неправд, будущих социальных пороков, негативных явлений. Во-вторых, тайна самого человека, и не только как общественного существа, но и как самостоятельной и духовной воли, не имеющей какого бы то ни было окончательного облика. В-третьих, остаются практически прежними взаимоотношения государства с искусством как со своим учреждением, хотя сам уровень таких взаимоотношений и поднимается.

Уровень поднимается, но ведь и на этом новом уровне нет нужды у искусства во всем духовном и интеллектуальном резерве, которым обладает человек, и на этом новом уровне нужен по-прежнему человек-работник с определенными свойствами. Следовательно, остается проблема упрощения человека - как некий "залог" будущих застойных явлений и будущих перестроек в самом художественном деле.

С XX веком само это центральное для искусства понятие - человек - стало приобретать новый смысл. Все отчетливей стало выясняться, что искусство при всем своем громкопро-возглашаемом гуманизме и человеколюбии не только не уменьшает страданий простого трудящегося человека в этом мире, но оказывается едва ли не прикрытием для еще больших страданий, так что количество гуманизма в книгах, в музыке и живописных картинах мало соотносится с количеством несчастий, унижений и страданий в реальной жизни.

Еще Толстой, предвидя, предчувствуя близкий "огромный переворот" во всем социальном укладе государства и потому, может быть, еще яснее увидевший несостоятельность именного искусства в его отношениях к человеку, как будто понял природу этой несостоятельности во всей изначальное". Прежде всего оказалось, что искусство ("то, что мы называем искусством?) "о времени своего появления принадлежало исключительно привилегированным слоям общества и обслуживало их интересы и потребности.

Разумеется, эти интересы и потребности высших слоев не состояли только в "р,аспущенности половых отношений", как уверял Толстой, но на все, начиная с религии и патриотизма, у этих высших классов была своя точка зрения, и эта точка зрения считалась единственно правильной, приемлемой и утверждаемой в государстве. Все другое, что даже в малой степени противоречило этому взгляду, что посягало на одну мысль о правомерности существующего порядка вещей в государстве, пресекалось.

Народу же, простолюдию, "черни", "р,абству тощему", как выражались во времена Пушкина, было отказано не только в социальных правах, не только в выражении своего социального взгляда на мир и на человека в нем, но и в каком-либо самостоятельном эстетическом воззрении, отличном от воззрения барина, воззрения, с которым стоило бы считаться, - так ничтожен был ?человеческий фактор"простолюдина, и настолько это было естественно в государстве, что даже лучшие представители просвещенных слоев, даже гуманисты считали само собой разумеющимся владеть человеком на правах личной собственности. И искусство с хорошо выработанным за века изяществом не замечало этого человека, не подозревало о наличии души, мысли и чувства у этого человека. И в таком незамечании не было ничего преднамеренного, не было сословной лжи, потому что такова была сословная мораль. И эта мораль освобождала поэтическое чувство от низких вопросов, то есть от всего того, что могло разрушать эту мораль и основанные на ней традиции, в том числе и художественные. И было бы даже странно, если бы искусство не защищало, не обслуживало эту мораль.

Отчасти оно продолжает делать это даже и сейчас, в конце XX века, что очень хорошо выражается на нашем отношении к Толстому: мы обожествляем Толстого-художника и в то же время снисходительно относимся к Толстому-мыслителю, к его открытию человека, перед лицом которого искусство ("то, что называется искусством в нашем обществе?), утратило смысл, потому что "имеет только одну определенную цель: как можно более широкое распространение разврата". Хотя мы и в конце XX века относимся снисходительно к этой мысли, - нам гораздо удобнее и привычнее считать, что Толстой-де забавляется и гнет дуги, однако важнейшая мысль эта никогда всерьез не была оспорена, да и не могла быть оспорена по одной той причине, что сама жизнь человека в XX веке подтвердила ее. А начало этого искусства Толстой положил с Гомера, со времен Троянской войны, "возникшей из-за этой половой распущенности".,

Тысячелетия минули с тех пор, изменился внешний облик земли, по которой распространялись, умножаясь, народы, возникали и рушились империи и государства, уступая место другим империям и государствам, на смену одним богам приходили другие, наконец, уютный и понятный, но тем не менее ложный, миропорядок Птолемея заменил страшноватый и непонятный, но тем не менее правдивый, космос Коперника... Все, все изменилось на земле, не изменилось при всем при этом только одно - социальная сущность жизни человека и искусство, стоящее на страже этой сущности.

Справедливости ради нужно сказать: то, что мы называем искусством, было не единственным, действовали и другие искусства - народное, например, церковное, которое в иные эпохи было господствующим в обществе, однако так или иначе искусство светское за всю человеческую историю не изменило своей природе, и со времен Троянской войны до настоящего времени посвящено, по наблюдению Толстого, только тому, "чтобы описывать, изображать, разжигать всякого рода половую любовь, во всех ее видах. Только вспомнить все те романы с раздирающими похоть описаниями любви и самыми утонченными, и самыми грубыми, которыми переполнена литература нашего общества; все те картины и статуи, изображающие обнаженное женское тело, и всякие гадости, которые переходят на иллюстрации и рекламные объявления; только вспомнить все те пакостные оперы, оперетки, песни, романсы, которыми кишит наш мир, и невольно кажется, что существующее искусство имеет только одну определенную целы как можно более широкое распространение разврата? ("Что такое искусство"?).

В редкие исключения Толстой относит три литературных имени: Диккенс, Гюго и Достоевский ("лучшие произведения искусства нашего времени передают чувства, влекущие к единению и братству людей").

Нарисовав такую беспощадную картину целей и действий искусства относительно жизни общества и уповая на некое отдаленное время, когда "будут высланы торговцы из храма", когда художественная деятельность будет доступна не только редким людям из народа и людям из "богатых классов или близким к ним, а всем даровитым людям из всего народа" и когда, наконец, от самих произведений искусства будет требоваться "ясность, простота и краткость, - те условия, которые приобретаются не механическими упражнениями, а воспитанием вкуса", после всего этого Толстой как бы мимоходом посмотрел в сторону иную: "в последнее время все чаще и чаще встречаются попытки народных изданий книг и картин, общедоступных концертов, театров..."

Но что же предлагал строить Толстой на этих грандиозных развалинах" - по сути дела, он предложил возводить те же самые постройки новыми именами и формами. Теперь, когда прошло время, когда художественная деятельность принадлежит "всем даровитым людям из всего народа", нельзя не видеть, что в самой природе искусства не произошло существенных изменений, да и дело не могло решиться заменой одних имен на другие. Природа искусства в равной, если не большей, степени зависит и от человека, которому искусство, как государственное учреждение, служит, от того, как и каким искусство видит человека и какую цель преследует по отношению к человеку.

То, что понял Толстой, то есть то, что искусство под предлогом прекрасного производит, и то, что должно, исходя из своих же вслух провозглашаемых идеалов - должно помогать "осуществлению добра в нашей жизни", все это было и оставалось естественным содержанием искусства народного, действовавшего в глубине народной жизни.

Соображение о несправедливом устройстве жизни, о несправедливом порядке вещей - одно из коренных и в светском именном искусстве, ведь этот порядок, как хочется думать, всегда может быть лучшим, более приятным, то есть справедливым. И соображение это выражалось преимущественно с одной надеждой: исправить существующий старый порядок вещей, то есть утвердить желанное добро, а зло, под какой бы личиной ни укрывалось, разоблачить и устранить, обезвредить. Библейские ветхозаветные притчи давали превосходные образцы для произведений искусства, где баланс добрых и злых сил оказывался всегда в пользу добра, то есть справедливости. Потом задача несколько упростилась: оказалось, что таких же поэтических результатов можно достигать и прямым обличением пороков, выставлением на всеобщее обозрение и посмеяние уродства и злодейства, - "д,обро" заключалось уже в одном этом.

Так добро и зло, божеское и дьявольское стали равноправными героями именного искусства. Окончательное торжество добра оказывалось вовсе необязательно, оно могло только предполагаться, поскольку само социальное качество справедливости позволяло мириться с существующим порядком вещей в обществе, позволяло отложить решение проблемы. Но те условия - назовем их бытовым, религиозным и политическим обиходом просвещенного общества, были таковы, что произведение искусства, что бы оно ни изображало - добро или зло, прекрасное или уродство, торжество жизни или торжество смерти - само по себе должно быть приведено в соответствие со сложившимся уже понятием о красивом, в соответствие со сложившейся уже эстетической традицией и господствующей общественной моралью, а необходимость учитывать изменчивую политическую или религиозную идею минуты придала искусству гибкость и многомерность. По этой эстетической традиции, которая числит себя с древнегреческих образцов, сама борьба со злом и даже смерть должны прежде всего выглядеть прекрасно, гармонично, потому что назначение их - украшать ритуальные храмы, архитектурные сооружения, жилища, весь быт праздного человека.

Подобная традиция не отрицает искренности художника, воспитанного на определенных эстетических и этических традициях, искренности его чувства и заинтересованности в конечном торжестве "д,обра". И чем больше конкретного социального смысла приобретает эта борьба, тем больше страсти и пафоса обретает творчество, так что очень часто и вполне искренне представляется, что это уже нечто единое - действительная жизнь и творческое вдохновение. Гоголь называет "Мертвые души" поэмою и очень искренне недоумевает, когда видит, что его поэма не оправдывает его благих упований и не производит на жизнь России положительного действия.

Есть что-то завораживающее в попытках разрешить вопрос о положительном влиянии искусства ("то, что называется искусством в нашем обществе?), о влиянии нашей литературы, поэтического слова на действительную жизнь, как будто только положительный ответ оправдывает особый общественный статус искурства и претензию художника на исключительность, на некую избранность. Но, в сущности, это очень похоже на некое самовнушение, на аутотренинг, потому что иначе неизбежно возникнут сомнения, ересь, встанет вопрос "д,ля чего мы пишем (рисуем, поем, танцуем, играем спектакли и т. д.)?? И вопрос этот перед лицом действительной жизни, перед лицом реального порядка вещей в государстве, перед лицом, наконец, истории не получит желанного ответа и может оказаться парализующим для сознательного художественного творчества, потому что художественное творчество не может сознательно служить "как можно более широкому распространению разврата". Более того, возникнет, естественно, вопрос и по поводу общественной морали и существующего порядка вещей в обществе, в котором искусство функционирует как учреждение. А эстетика, литературная наука; критика как некие филиалы "г,оловного" учреждения (по сути же - это люди, пристрастившиеся и отчасти склонные к подобной деятельности и получающие определенные привилегии за эту свою деятельность) со всех возможных точек зрения заинтересованы в бодром функционировании своего "г,оловного" учреждения и потому так старательно исполняющие свою необременительную службу. Тут даже нет какого-либо личного лицемерия, какой-то преднамеренности, нет, служба эта весьма искренняя, люди, составляющие эти филиалы "г,оловного" учреждения, очень искренне и преданно работают над поисками и доказательствами положительного влияния искусства на жизнь, и работа эта заключается в сочинении бесчисленных диссертаций, рефератов, книг, докладов, статей, всякого рода примечаний и комментариев. Если еще взять во внимание, что работа такая началась не вчера, а много веков назад, а сегодня она только продолжается, так что самое противоестественное за века этой кропотливой и старательной работы уже обосновалось, объяснилось и сделалось естественным, то становится само собой разумеющимся, что всякое сомнение в благотворном влиянии искусства ("того, что мы называем искусством в нашем обществе?) выглядит по меньшей мере наивно и достойно разве только снисходительной улыбки.

А между тем труднейшее это для творческого сознания сомнение в особых правах искусства возникло в русской литературе еще в середине прошлого века. Теперь такое совпадение вопроса с временем кажется настолько правомерным, настолько само собой разумеющимся, и столько идеологического и сугубо литературного даже смысла открывается в этом истинно художественном совпадении личного чувства с содержанием и настроением эпохи, что вопрос не кажется случайным или просто искренним, каким его воспринял современник К. Аксаков, с некоторым удивлением спросивший вслед за беллетристом М. Авдеевым: "В самом деле, господа, для чего вы пишете? Для чего пишут многочисленные авторы недурных повестей и романов"" - и не нашел ясного ответа: бог, мол, их знает, для чего они пишут, вот с Гоголем - тут все понятно, тут даже такой вопрос и не возникает.

Но ответ и не мог быть найден в пределах беллетристической практики, потому что в творческом сознании вопрос был возбужден самой жизнью, так что и ответ мог быть найден только там, а не в книжных, литературных сферах, какими бы глубокими и тонкими такие разыскания ни были сами по себе. Однако никакие внешние очевидные обстоятельства и не обязывали к поиску исчерпывающего ответа в иных, помимо литературы, пределах, потому что в жизни при всех столичных либеральных веяниях в сущности все оставалось на своих привычных местах, основополагающий государственный порядок на территории страны сохранялся, социальная система функционировала по-прежнему, даже после 1861 года, так что на деле не сохранились в неприкосновенности и общественная мораль, общественные устои.

Так-то оно и так, но не на пустом месте возникают и такие вопросы, такие сомнения, способные парализовать творческую волю, если становится очевидной бессмысленность, бесцельность творчества. К. Аксаков говорит, что по поводу сочинений Гоголя не возникает вопроса о том, для чего он их пишет. Да, у читающего не возникает - настолько полна и гармонична сама в себе создаваемая Гоголем картина, но ведь для него самого этот вопрос оказался трагическим. Чем было не удовлетворено его творческое сознание? В чем он сомневался? Какое сомнение вызвало в нем такое мучительное страдание? Говорили: с Гоголя начинается натуральная школа... Теперь, когда прошло время, нельзя не увидеть, что с Гоголя в русской литературе началось нечто более глубокое и важное, чем школа, с него началось страдающее сомнение. Легко разделить мир на веселый и скучный, людей - на слабых и сильных, на правых и виноватых, но не легко ответить на вопрос, почему слабый - слаб, а виноватый - виноват, и вечен ли такой порядок вещей" Блажен, кто не сомневается ни в чем, но не блаженством верящих и довольных движется человек в веках, но страданиями сомневающихся, и сомневающихся не ради того, чтобы опровергнуть, но чтобы продолжить. Всякий из сомневающихся в ветхом порядке вещей желал бы сказать, каков порядок лучший, но... Предтеча страдает от произвола самодовольной силы, от грубого и дикого закона, который эту силу подпирает, и око идет за око, и зуб за зуб, и сильный отнимает у слабого последнюю рубашку: и страдая за слабых и без вины виноватых, предтеча внушает людям, что так, как они живут, нельзя жить человеку. Да, так жить тяжело, но как надо им жить, как поступать с врагом и с обидчиком, он этого не говорит им, а потому люди пожимают плечами и уходят от него, принимая его за обыкновенного книжника.

Но сомнение в законе, по которому люди живут, уже посеяно в мире, и рано или поздно семена прорастут, и придет тот, кто уже знает, как может человек преодолеть окаянную эту вражду и междоусобицу и скажет об этом прямо и ясно, не око за око, не зуб за зуб, а вот как: не противься злому, и злоба иссякнет. Народ слушает и удивляется: вот оно как, пожалуй, тут что-то есть!.. Ведь и на самом деле: я любил брата своего и нанавидел врага, но разве меньше стало у меня врагов" Нет, их стало еще больше, но вот теперь я знаю, как врага своего сделать братом!..

И так сомнение в очередной раз возвысило человека над самим собой, вылившись в осознанное слово. Может, так будет и с нами"

<

со

О С

и

X

X

X X

и

ш

с*

>

X

НАБОКОВ Владимир Владимирович, уникальное явление мировой литературы. Он родился 23 апреля 1899 г. в Петербурге, в состоятельной аристократической семье известного юриста и публициста, одного из кадетских лидеров, англомана Владимира Дмитриевича Набокова. В 1917 г. окончил престижное Тенишевское училище... Октябрь перекроил судьбы, разметал людей по белу свету. В 1919 г. семья Набоковых эмигрирует из России, и Владимир Владимирович изучает в Кембриджском университете литературу и энтомологию.

В 1922 г. после того, как террористами был убит его отец, Набоков переезжает в Берлин. Здесь, под псевдонимом "В. Сирин", практически и начинается литературная деятельность Набокова (если не считать стихотворных опытов петербургской поры). В 1937 г. писатель уезжает из нацистской Германии во Францию, а в 1940 г. - в США, где начинает писать не только по-русски, но и по-английски.

Писал Набоков и по-французски, но это, главным образом, авторизованные переводы его книг. Первым языком Набокова был английский - до школы он даже не знал русского алфавита и впоследствии так объяснял свою "многоязычность": "Моя голова говорит на английском, сердце - на русском, но мое ухо - французское".,) И с 1960 г. - только по-английски и под своей фамилией. В Америке Набоков вынужден преподавать в Уэллслейском колледже и Корнуэль-ском университете русскую и западную литературу, поскольку жить только литературным трудом не мог. И лишь после оглушительного успеха "Лолиты" смог оставить преподавательскую деятельность и в 1959 г. переехать в Швейцарию, купив дом на Женевском озере.

Здесь 5 июля 1977 г. Набоков скончался. За долгую творческую жизнь Набоков создал более пятидесяти книг. Блестящий стилист и виртуозный мастер сюжета, он был и великолепным переводчиком, и вдумчивым литературоведом. И потому не может не радовать "возвращение" писателя на Родину.

ВЛАДИМИР НАБОКОВ

Рассказ

Друг мой далекий и прелестный, стало быть ты ничего не забыла за эти восемь с лишком лет разлуки, если помнишь даже седых, в лазоревых ливреях, сторожей, вовсе нам не мешавших, когда, бывало, морозным петербургским утром встречались мы в пыльном, маленьком, похожем на табакерку, музее Суворова. Как славно целовались мы за спиной воскового гренадера! А потом, когда выходили из этих старинных сумерек, как обжигали нас серебряные пожары Таврического сада и бодрое, жадное гаканье солдата, бросавшегося по команде вперед, скользившего на гололедице, втыкавшего с размаху штык в соломенный живот чучела, посредине улицы.

Странно: я сам решил, в предыдущем письме к тебе, не вспоминать, не говорить о прошлом, особенно о мелочах прошлого; ведь нам, писателям, должна быть свойственна возвышенная стыдливость слова, а меж тем я сразу же, с первых же строк, пренебрегаю правом прекрасного несовершенства, оглушаю эпитетами воспоминание, которого коснулась ты так легко. Не о прошлом, друг мой, я хочу тебе рассказывать.

Сейчас - ночь. Ночью особенно чувствуешь неподвижность предметов, - лампы, мебели, портретов на столе. Изредка за стеной в водопроводе всхлипывает, переливается вода, подступая как бы к горлу дома. Ночью я выхожу погулять. В сыром, смазанном черным салом, берлинском асфальте текут отблески фонарей; в складках черного асфальта - лужи; кое-где горит гранатовый огонек над ящиком пожарного сигнала, дома - как туманы, на трамвайной остановке стоит стеклянный, налитый желтым светом, столб, - и почему-то так хорошо и грустно делается мне, когда в поздний час пролетает, визжа на повороте, трамвайный вагон - пустой: отчетливо видны сквозь окна освещенные коричневые лавки, меж которых проходит против движения, пошатываясь, одинокий, словно слегка пьяный, кондуктор с черным кошелем на боку.

Странствуя по тихой, темной улице, я люблю слушать, как человек возвращается домой. Сам человек не виден в темноте, да и никогда нельзя знать наперед, какая именно парадная дверь оживет, со скрежетом примет ключ, распахнется, замрет на блоке, захлопнется; ключ с внутренней стороны заскрежещет снова, и в глубине, за дверным стеклом, засияет на одну удивительную минуту мягкий свет.

Прокатывает автомобиль на столбах мокрого блеска, - сам черный, с желтой полоской под окнами, - сыро трубит в ухо ночи, и его тень проходит у меня под ногами. Теперь уже совсем пуста улица. Только старый дог, стуча когтями по панели, нехотя водит гулять вялую, миловидную девицу, без шляпы, под зонтиком. Когда проходит она под красным огоньком, который висит слева, над пожарным сигналом, одна тугая черная доля зонтика влажно багровеет.

А за поворотом, над сырой панелью, - так нежданно! - бриллиантами зыблется стена кинематографа. Там увидишь на прямоугольном, светлом, как луна, полотне более или менее искусно дрессированных людей; и вот с полотна приближается, растет, смотрит в темную залу громадное женское лицо с губами, черными, в блестящих трещинках, с серыми мерцающими глазами, - и чудесная глицериновая слеза, продолговато светясь, стекает по щеке. А иногда появится, - и это, разумеется, божественно, - сама жизнь, которая не знает, что снимают ее, - случайная толпа, сияющие воды, беззвучно, но зримо шумящее дерево.

Дальше, на углу площади, высокая, полная проститутка в черных мехах медленно гуляет взад и вперед, останавливаясь порой перед грубо озаренной витриной, где подрумяненная восковая дама показывает ночным зевакам свое изумрудное текучее платье, блестящий шелк персиковых чулок. Я люблю видеть, как к этой пожилой, спокойной блуднице подходит, предварительно обогнав ее и дважды обернувшись, немолодой, усатый господин, утром приехавший по делу из Петербурга. Она неторопливо поведет его в меблированные комнаты, в один из ближних домов, которого днем никак не оты щешь среди остальных, таких же обыкновенных. За входной дверью равнодушный, вежливый привратник сторожит всю ночь в неосвещенных сенях. А наверху, на пятом этаже, такая же равнодушная старуха мудро отопрет свободную комнату, спокойно примет плату.

А знаешь ли, с каким великолепным грохотом промахивает через мост, над улицей, освещенный, хохочущий всеми окнами своими поезд? Вероятно, он дальше предместья не ходит, но мрак под черным сводом моста полон в это мгновенье такой могучей чугунной музыки, что я невольно воображаю теплые страны, куда укачу, как только добуду те лишних сто марок, о которых мечтаю - так благодушно, так беззаботно.

Я так беззаботен, что даже иногда люблю посмотреть, как в здешних кабачках танцуют. Многие тут с негодованием (и в таком негодовании есть удовольствие) кричат о модных безобразиях, в частности о современных танцах, - а ведь мода - это творчество человеческой посредственности, известный уровень пошлость равенства, - и кричать о ней, бранить ее, значит признавать, что посредственность может создать что-то такое (будь то образ государственного правления или новый вид прически), о чем стоило бы пошуметь. И, разумеется, эти-то наши, будто бы модные, танцы на самом деле вовсе не новые: увлекались ими во дни Директории, благо и тогдашние женские платья были тоже нательные, и оркестры тоже - негритянские. Мода через века дышит: купол кринолина в середине прошлого века - это полный вздох моды, потом опять выдох, - сужающиеся юбки, тесные танцы. В конце концов, наши танцы очень естественны и довольно невинны, а иногда, - в лондонских бальных залах, - совершенно изящны в своем однообразии. Помнишь, как Пушкин написал о вальсе: "однообразный и безумный". Ведь это все то же. Что же касается падения нравов... Знаешь ли, что я нашел в записках господина д'Агрикура? "Я ничего не видал более развратного, чем менуэт, который у нас изволят танцевать".,

И вот, в здешних кабачках я люблю глядеть, как ?чета мелькает за четой", как играют простым человеческим весельем забавно подведенные глаза, как переступают, касаясь друг друга, черные и светлые ноги, - а за дверью - моя верная, моя одинокая ночь, влажные отблески, гудки автомобилей, порывы высокого ветра.

В такую ночь на православном кладбище, далеко за городом, покончила с собой на могиле недавно умершего мужа семидесятилетняя старушка. Утром я случайно побывал там, и сторож, тяжкий калека на костылях, скрипевших при каж дом размахе тела, показал мне белый невысокий крест, на котором старушка повесилась, и приставшие желтые ниточки там, где натерла веревка ("новенькая", сказал он мягко). Но таинственнее и прелестнее всего были серповидные следы, оставленные ее маленькими, словно детскими, каблучками в сырой земле у подножья. "Потопталась маленько, а так, - чисто", - заметил спокойно сторож, - и, взглянув на ниточки, на ямки, я вдруг понял, что есть детская улыбка в смерти.

Быть может, друг мой, и пишу я все это письмо только для того, чтобы рассказать тебе об этой легкой и нежной смерти. Так разрешилась берлинская ночь.

Слушай, я совершенно счастлив. Счастье мое - вызов. Блуждая по улицам, по площадям, по набережным вдоль канала," рассеянно чувствуя губы сырости сквозь дырявые подошвы,? я с гордостью несу свое необъяснимое счастье. Прокатят века, - школьники будут скучать над историей наших потрясений, - все пройдет, все пройдет, но счастье мое. милый друг, счастье мое останется, - в мокром отражении фонаря, в осторожном повороте каменных ступеней, спускающихся в черные воды канала, в улыбке танцующей четы, во всем, чем Бог окружает так щедро человеческое одиночество.

ОСНОВНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В. В. НАБОКОВА' НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

Проза: "Машенька? (1926), "Король, дама, валет" (1928), "Защита Лужина? (1930), "Подвиг? (1932), "Камера обскура? (1933), "Отчаяние? (1936), "Приглашение на казнь" (1938), "Дар"(1952) - романы; "Возвращение Чорба? (1930) - рассказы, стихи; "Соглядатай" (1938), "Весна в Фиальте и другие рассказы" (1956) - сборники рассказов; "Смерть", "Дедушка", "Полюс? (1923), "Событие? (1938), "Изобретение Вальса? (1938) - пьесы; "Другие берега? (1954), расширенная редакция книги ?Conclusive Evidence" ("Убедительное доказательство", 1951) - мемуары. Поэзия: "Стихи" (1916), "Два пути" (1918), "Гроздь", "Горний путь" (оба сборника? 1923); "Университетская поэма? (1928); "Стихотворения 1929? 1951? (1952).

Переводы: "Никола Персик? ("Кола Брюньон"Ромена Роллана (1922); "Аня ("Алиса" - Ред.) в стране чудес? Льюиса Кэрролла (1923)".

НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Проза: "The real life of Sebastian Knight? ("Истинная жизнь Себастьяна Найта", 1941), "Bend sinister? ("Под знаком незаконнорожденных", 1947), "Lolita? ("Лолита", 1955)*", "Pnin? ("Пнин", 1957), "Pale fire? ("Бледный огонь", 1962), "Ada or Ardor: a family chronicle" ("Ада", 1969), "Look at the harlequins" ("Взгляни на арлекинов", 1974) - романы; ?Conclusive Evidence" ("Убедительное доказательство", 1951), "Speak, тетогу? ("Говори, память", 1957: авториз. перевод "Других берегов") - мемуары; ?Nicolai Gogol? ("Николай Гоголь", 1941) - докум. повесть; ?Lectures of Russian literature" ("Лекции по русской литературе", 1981), "Strong opinions" ("Твердые суждения", 1974) - сборник интервью. Поэзия: ?Poems" ("Стихи"; 1959), "Poems and problems" ("Стихи и задачи", 1970) - сборник стихов и шахматных композиций. Переводы: ?Pushkin: Lermontov.

" Здесь не приводятся многочисленные авторизованные переводы Набокова, а также переводы отдельных стихов Шекспира, Китса, Ронсара, Мюссе, Гете, Рембо и др.

?** Авторизованный перевод на русский в 1967 г. Фильм "Лолита" поставлен Стенли Кубриком в 1961 г.

Tyutchev. Poems" ("Пушкин: Лермонтов: Тютчев. Стихи", 1947) - антология, "А hero of our time? ("Герой нашего времени", 1958) - перевод в сотр. с сыном - Д. Набоковым; предисловие и примечания; "The song of Jgor's campaigno ("Слово о полку Игореве", 1961) - перевод, предисловие и примечания; "Pushkin's Eugene Onegin? ("Евгений Онегин Пушкина", 1964) - комментированный прозаический перевод в 4-х т.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ В. В. НАБОКОВА, НАПЕЧАТАННЫЕ В СССР

Будущему читателю: [и др. стихи] / ; Октябрь. - 1986. " - 11. - С. 111 - 125. Защита Лужина: Роман // Москва. - 1986. " - 12. - С. 66 - 163. Николай Гоголь: Докум. повесть // Новый мир. - 1987. " - 4. - С. 173 - 227. Два перевода Владимира Набокова // Иностр. лит. - 1987. " - 5. - С. 162"169. Содерж.: Декабрьская ночь: Из Мюссе; Пьяный корабль: из А. Рембо. Пушкин, или Правда и правдоподобие // Юность. - 1987. - ?6. - С. 90"93. Круг: Рассказ /,/ Огонек. - 1987. " - 28. - С. 10"11. Стихи разных лет // Дружба народов. - 1987. " - 6. - С. 170"175. Билет: [и др. стихи] // Огонек. - 1987. " - 37. - С. 8. Машенька: Роман // Лит. учеба. - 1987. " - 6. - С. 18?58. Хват: Рассказ // Даугава. "

1987. " - 12. - С. 73?79. Дар: Роман // Урал. - 1988. " - 3. "

С. 71"112; - 4. - С. 79-117; - 5. - С. 65"126; - 6. - С. 76"140. Толстой: Стихи в прозе // Кн. обозрение. "

1988. - 1 апреля. - С. 5. Предисловие к "Герою нашего времени" // Новый мир. - 1988. " - 4. - С. 189-197. Музыка: [и др. рассказы] // Лит. Армения. - 1988. " - 4. - С. 56?73. Университетская поэма // Юность. "

1988. " - 5. - С. 68?72. Другие берега: Роман // Дружба народов. - 1988. " - 5. - С. 139-165; " - 6. - С. 73"136. Событие: Драм, комедия в 3-х действ. // Театр. - 1988. - ?5. - С. 163"190. Забытый поэт: Рассказ // Смена. - 1988. " - 17. - С. 8"10. Бритва: Рассказ // Лит. Россия. - 1988. - 10 июня. - С. 17. Камера обскура: Роман // Волга. - 1988. " - 6. - С. 82"103; " - 7. - С. 100"123. "Solus гех": Роман"" // Аврора. - 1988. " - 6. - С. 47?69. "Ultime thule": Рассказ // Аврора. - 1988. " - 7. - С. 100"118. Фиальта и др. рассказы. Стихи. Письмо Ю. Ай-хенвальду // Наше наследие. - 1988. " - 2. - С. 106"113. Истребление тиранов: Рассказ // Кн. обозрение. - 1988. - 15 июля. - С. 7"10. Интервью, данное Альфреду

Аппелю // Вопр. лит. - 1988. " - 10. - С. 161"188. Условные знаки: Рассказ // Лит. Россия. - 1988. - 25 ноября. - С. 23. Пять рассказов: "Пильграм" и др. // Юность. - 1988. - "11. - С. 48?63. Машенька; Защита: Приглашение на казнь; Другие берега (Фрагменты): Романы. - М.. Худож. лит. 1988. "Хорошие читатели и хорошие писатели": Эссе .// Кн. обозрение. - 1989. - 20 января. - С. 10. Пнин: Роман // Иностр. лит. - 1989. " - 2. - С. 3?87; "Лолита": Роман. - М.: Известия, 1989; Другие берега. Подвиг. Рассказы. - М.: Книжная палата, 1989""*.

ПУБЛИКАЦИИ О В. В. НАБОКОВЕ В СССР

Михайлов О. Разрушение дара: о Владимире Набокове // Москва. - 1986. " - 12. - С. 66?72. Мулярчик А. "Феномен Набокова". Свет и тени // Лит. газ. - 1987. - 20 мая (? 21). - С. 5. Анастасьев Н. Феномен Владимира Набокова // Иностр. лит. - 1987. " - 5. - С. 210"223. Михайлов Ал. О Владимире Набокове // Лит. учеба. - 1987. " - 6. - С. 19"20. Слюсарева И. Построение простоты // Подъем. - 1988. " - 3. - С. 129-140. Тяпугина Н. Формула причуды // Волга. - 1988. " - 4. - С. 142"145. Шиховцев Е. Театр Набокова. // Театр. - 1988. " - 5. - С. 163. Толстой Ив. Роман с продолжением Владимира Набокова / / Аврора. - 1988. " - 6. - С. 46?51. Толстая Н. Несис Г. Тема Набокова / / Аврора. - 1988. " - 7. - С. 119-125. Свиридов А. В. В. Набоков - энтомолог Лит. учеба. - 1988. " - 6. - С. 126? 128. Долинин А. Тайна цветной спирали // Смена. - 1988. " - 17. 11. Владимир Набоков: меж двух берегов: (Круглый стол "ЛГ?) Лит. газ. -? 1988. - 17 августа. - С. 5. Новак Л. Слово о В. В. Набокове Дальн. Восток, - 1988. " - 9. - С. 54?55. Ерофеев В. Русский метароман В. Набокова, или В поисках потерянного рая // Вопр. лит. " - 10. - С. 125"159. Шаховская 3 В поисках Набокова. // Юность. -? 1988. - "11. - С. 45?47. Вот такое мощное поступательное вхождение в нашу жизнь литературы Владимира Владимировича Набокова!

Составила Ольга МЕРКУЛОВА

"" Незаконченный.

'" Выходит в конце года.

ш

Она не могла родиться в Москве: Москва - она все-таки Москва, Московия в прошлом - столица оппозиционного русского барства и купеческого патрицианства, а не та строгая северная Русь, что не любит украшательства, а просто и с хитринкой строит свою жизнь и свое жилище: не на гвоздях, а в лапу или в голландский зуб, а попробуй, сковырни! Москва-Московия - и не южная Русь, не Украина, откуда приходили в Заиконоспасский премудрые н е х а и, с их более, чем в Московии, польско-германской и средиземноморской душой - через Волынь и Карпаты - на Запад, через Понт Евксинский - в грецкие земли и турещину. Вот и по-яявились в Москве разные Феофаны Прокоповичи, Стефаны Яворские, Симеоны Полоцкие - Европа сквозь Польшу, польско-украинский кунтуш под московитским охабнем.

А Ахматова - она и Горенко, но и татарская кровь в ней, и греческая, да из Новороссии прямо в Царское Село, где навеки поразил ее и приковал не только как поэта, но и как пушкиноведа, он, смуглый отрок:

Смуглый отрок бродил по аллеям

У озерных глухих берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов... И средиземноморское в ней - вернее, черноморское ?

Бухты изрезали низкий берег.

Все паруса убежали в море,

А я сушила соленую косу

За версту от земли на плоском камне... И все-таки не южное возобладало в поэтической речи, в самой необычайной, неповторимой ахматовской просторе-чивой красе, а скорее северное, ильменское, новогородское. Когда бродишь по заросшим травою улочкам Господина Великого Новгорода, плывешь в утлой лодчонке к Нередиц-кому Спасу, рассматриваешь строгие и скупыми штрихами растененные фрески Спаса-Преображения, - как-то невольно поминаешь многое ахматовское. Вот так же просто, крепко, на совесть сработано - и уветливо. Бог этих простых кубов с апсидами - белых-белых новогородских церквей - Бог, как говаривал Лесков, "запазушный", тут же, неотрывно с тобой - легко молиться Такому совсем урод-нившемуся Богу. И так же непосредственно, с полной простотою, прибегает к Богу Ахматова, не как к чему-то далекому, чуть холодному - как в одах и поучениях. Для Ахматовой - Бог - Милостивец, Богородица - воистину Скоро-послушница, и к ним так легко обращаться со всеми своими горестями и обидами:

...Если ты еще со мной побудешь,

Я у Бога вымолю прощенье

И тебе, и всем, кого ты любишь.

Из предисловия к Избранному Анны Ахматовой (США. 1965 г.).

5

Протертый коврик под иконой... И в косах спутанных таится Чуть слышный запах табака...

Снова мне в прохладной горнице

Богородицу молить...

Трудно, трудно быть затворницей...

И потом, безо всяких высокоумных и рыбокровных кривляний, когда забрали сына, когда уводили его чекисты - обращение к Богу - и к Сталину одновременно: мать не может, если она мать, рассуждать по прописям из катехизиса: нельзя молиться Богу и маммоне. Мать запросто обращается к Богу - и молит и даже кривит душой (на то и мать!), умоляет палачей:

Семнадцать месяцев кричу,

Зову тебя домой.

Кидалась в ноги палачу,

Ты сын и ужас мой. Да в Новгороде Великом даже такая церковь есть: во имя Уверения Неверного Фомы: и молитва - и северная мужицкая хитринка: все-таки персты в язвы гвоздные вкладывать: и вера есть - и так оно вернее... И чисто по-человечески: "если ты со мной побудешь", ну, в таком случае, - "я у Бога вымолю прощенье и тебе..." И только тупой Жданов мог издеваться над протертым предыконным ковриком - и запахом табака в спутанных косах: ведь так и следует: чтобы Бог не уходил в синодальные дали, в прописи и катехизисы, а был вот тут, в самой нашей жизни с ее звериным (и таким человечьим!) теплом. Ахматова и сама-то чувствует эту свою связанность с исконно русской стороною:

...Таинственные, темные селенья ?

Хранилища молитвы и труда.

Спокойной и уверенной любови

Не превозмочь мне к этой стороне:

Ведь капелька новогородской крови

Во мне - как льдинка в пенистом вине. И вот удивительно: в русской музыке - ив русской великой прозе, а отчасти и в поэзии не Москва была носительницей национально-русского начала, а невская столица, тот самый

...старый город Питер, "

Что народу бока повытер,

(Как тогда народ говорил).

В гривах, в сбруях, в мучных обозах,

В размалеванных чайных розах

И под тучей вороньих крыл...

...И царицей Авдотьей заклятый,

Достоевский и бесноватый,

Город...

Да, не Москва породила если не самих творцов, то творчество Глинки, Бородина, Мусоргского, Римского-Корсако-ва, Прокофьева; Пушкина, Гоголя, Достоевского, Гончарова, Тютчева, Лескова, Блока, Клюева, Заболоцкого: породил их творчество ?царицей Авдотьей заклятый, Достоевский и бесноватый город".,.. В их ряду и Ахматова. Сколько бы ни говорили о "космополитизме" и "отвлеченности"Питера, а вот именно он и стал душой русского национального, а Москва - кроме, может статься, великого русака Толстого и российского интеллигентского Чехова, - пошла как раз по пути более космополитическому: это и русской ее барской стати не перечит: еще издавна, еще в грибоедовские времена, там в особенности было:

Кто хочет к нам пожаловать, - изволь;

Дверь отперта для званных и незванных.

Особенно из иностранных...

Вот эту генеалогию Ахматовой подчеркивает в своей неопубликованной статье Осип Мандельштам: он подчеркивает при этом, что поэтическая родословная Ахматовой - в основном идет не от русской стиховой традиции, а от великой русской прозы: "Ахматова принесла в русскую лирику всю огромную сложность и богатство русского романа 19-го века. Не было бы Ахматовой, не будь Толстого с Анной Карениной, Тургенева с Дворянским Гнездом, всего Достоевского и отчасти Лескова. Генезис Ахматовой весь лежит в русской прозе, а не в поэзии. Свою поэтическую форму, острую и своеобразную, она развила с оглядкой на психологическую прозу". Типичный петербуржанин - Достоевский (пусть и родившийся, но только родившийся - не больше - в Москве), - частый гость в стихах Ахматовой, особенно за последнюю четверть века:

Россия Достоевского. Луна

Почти на четверть скрыта колокольней... Да и сам Питер - по определению Ахматовой - "Достоевский", вернее, "Достоевский".,

А свою родословную - от великой прозы - Ахматова тоже подчеркивает, и очень ярко:

Мне ни к чему одические рати

И прелесть элегических затей...

...Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтя запах свежий. Таинственная плесень на стене...

И стих уже звучит, задорен, нежен,

На радость вам и мне. Как тут не вспомнить ее любимого Пушкина, которому посвящены не только некоторые стихи, но и очень деловые и деловитые даже, очень ученые статьи Ахматовой:

Порой дождливою намедни

Я, завернув на скотный двор...

Тьфу! Прозаические бредни,

Фламандской школы пестрый сор! И не только "от прозы жизни", а именно от русской художественной прозы, от прозы петербургской - и главным образом от Достоевского - идет ахматовская лирика. <...> Интересна и тоже сходна с Достоевским и предельная откровенность Ахматовой: она и очень выстрадана и глубоко пережита - она и далека от чистого автобиографизма: слишком личное преодолено без его исчезновения, и никто не скажет: "это - обобщение: это - общее место". Личное, индивидуальное затрагивает каждого, как общечеловеческое. И притом - в обличьи своего времени, в костюмах и обстановке своей эпохи, но без назойливости "местного колорита" и бутафории времени. Чувство высочайшей меры: это тоже роднит Ахматову с Пушкиным. Народность, не переходящая в простонародность, никогда не стилизация. Она не в таких стихах, как замечательное в своем роде "Причитание? ("Господеви поклони-теся?), "А Смоленская нынче именинница", а в гениальном двустишии:

От других мне хвала - что зола. От тебя и хула - похвала.

Почти народное присловье! А, вместе с тем, какое чистоах-матовское! А сколько таких навеки запоминающихся двустиший рассыпано в лирике Ахматовой: "Лишь сердце мое никогда не забудет отдавшую жизнь за единственный взгляд"; "И вся земля была его наследством, а он ее со всеми разделил"; "Но я предупреждаю вас, что я живу в последний раз".,.. Да сколько еще!.. <...>

Искупление. Всемирно-исторический суд. Страшный Суд истории и совести. Затем - страшная война и "нашествие иноплеменных" - гитлеровских полчищ. Великий погром советских армий, великое отступление почти до Урала: правда, уже грезилась и отместка:

От того, что сделалось прахом.

Обуянная смертным страхом

И отмщения зная срок,

Опустивши глаза сухие

И ломая руки, Россия

Предо мною шла на восток. Петербург-Ленинград вымирал долго и люто: в зимы осады, голодный и холодный, он как-то выстоял, но смерть унесла не менее двух миллионов: в дни и месяцы осады не было сил и средств, не было времени и возможности даже хоронить трупы, и многие дома города представляли собою чудовищные морги: в первую очередь вымирали, конечно, "осколки разбитой вдребезги" старой петербургской культуры, но смерть косила всех без разбора. И все-таки Ленинград выстоял: Ахматова писала в те дни:

А вы, мои друзья последнего призыва!

Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена.

Над вашей памятью не стыть плакучей ивой,

А крикнуть на весь мир все ваши имена!

Да что там имена!

Захлопываю святцы,

И на колени все!

Багряный хлынул свет.

Рядами стройными выходят ленинградцы ?

Живые с мертвыми: для славы мертвых нет. <."> Но Ахматова отнюдь не во пленница над мертвыми, - она оплакивает их, но захлопывает святцы с их именами, чтобы заговорить о вечно живом, о вечной жизни и тех, что отошли. Она знает, что ?

Когда погребают эпоху,

Надгробный псалом не звучит.

Крапиве, чертополоху

Украсить ее предстоит.

И только могильщики лихо

Работают. Дело не ждет!.. А дело - это великое дело. Дело любви и порождения новой жизни, не только личной, но и сверхличной, не только порождения, но и воскрешения, дело бессмертия. К этой русской идее здесь, земного - почти материалистически понимаемого, но глубоко-духовного в то же время - бессмертия Ахматова возвращается не раз: эта идея ей близка:

Разве ты мне не скажешь снова Победившее

смерть

Слово

И разгадку жизни моей"

Не поэзии сказать это великое Слово. Она может только прикоснуться чуть-чуть, только легко намекнуть на него: Наше священное ремесло Существует тысячи лет... С ним и без света миру светло. Но еще ни один не сказал поэт, Что мудрости нет, и старости нет. А может, и смерти нет.

Ахматова вплотную подошла к этому Слову. В этом - путь ее духовного возрастания. В этом - ее великая жизненная сила и правда. В этом - секрет ее вечной молодости. В этом - секрет органического единства всего ее творчества, всегда беззаветно и в хорошем смысле просто воспевавшего жизнь.

Борис ФИЛИППОВ

ИСТОКИ. ЛЕГЕНДЫ. ИССЛЕДОВАНИЯ. НАХОДКИ.

ОС

с;

ш

<

СО

> ж, I-ш

Z <

со

и

х

3 со о. ш

с

со

X

Арон СИМАНОВИЧ

РАССКАЗЫВАЕТ СЕКРЕТАРЬ

РАСПУТИНА

НИКОЛАИ II

В сущности я Николая II всегда жалел. Без сомнения, он был глубоко несчастный человек. Он никому не мог импонировать и его личность не вызывала ни страха, ни почтения. Он был заурядным человеком. Но справедливость все-таки требует подтвердить, что при первой встрече он оставлял глубоко обаятельное впечатление.

Он был прост и легко доступен, а в его присутствии совершенно забывался царь. В своей личной жизни он был чрезвычайно мало требователен. Но его характер был противоречив. Он страдал от двух недостатков, которые в конце концов его погубили: слишком слабая воля и непостоянство. Он никому не верил и подозревал каждого. Распутин передавал мне как-то следующее выражение царя: "Для меня существуют честные люди только до двух годов. Как только они достигают трехгодичного возраста, их родители уже радуются, что они умеют лгать. Все люди лгуны".,

Распутин на это возражал, но безуспешно.

Вследствие этого и царю никто не верил. Николай If во время разговора казался очень внимательным и предупредительным, но никто не мог быть уверенным, что он сдержит свое слово. Случалось очень часто, что приближенные царя должны были забо-

Продолжение. Начало в - 5. 76 титься о выполнении им данного слова, так как он сам оо этом не заботился. Николай жил в убеждении, что все его обманывают, стараются перехитрить и никто не приходит к нему с правдой. Это был трагизм его жизни. Поэтому очень трудно было у него что-нибудь провести. В сознании, что он ненавидим собственной матерью и родственниками, он жил в постоянной боязни от двора императрицы-матери, т. е. так называемого старого двора, об отношениях которого к царю предстоит еще речь. Он считал даже свою жизнь в опасности. Привидение дворцового переворота постоянно носилось перед его глазами. Он часто высказывал опасение, что его ожидает судьба сербского короля Александра, которого убили вместе с женой и трупы выбросили через окно на улицу. Видно было, что убийство сербского короля произвело на него особое впечатление и наполняло его душу содроганием за свою судьбу.

Царь проявлял особый интерес к спиритизму и ко всему сверхъестественному. В этом лежала большая опасность. Когда он слышал о каком-нибудь предсказателе, спирите или гипнотизере, то в нем сейчас же возникало желание с ним познакомиться.

Этим и объясняется, что столько жуликов и сомнительных личностей, при других условиях и мечтать не смевших о царском дворе, сравнительно легко получали доступ к дворцу.

Достаточно лишь назвать имя Филиппа, который имел весьма большое влияние на Николая.

Также Распутин в первую очередь своим беспримерным успехом был обязан склонности царя к сверхъестественному. Много лиц (анимались подыскиванием темных личностей для представления царю как людей со сверхъестественной силой. Таких личностей считали сотнями и только о немногих стало известно общественности.

Среди лиц, которые умели заинтересовать Николая II в сверхъестественном еще до появления Распутина, особое место занимала графиня Нина Сарнекау, незаконная дочь принца Ольденбургского.

Николай 11 постоянно устраивал с ней спиритические сеансы и запрашивал через нее духов о своей судьбе. Я попробовал однажды, но безрезультатно, использовать эту склонность для моих целей при следующих обстоятельствах. Мой хороший друг, румынский скрипач Гулеско, любимец петербургского света, устраивал по какому-то случаю вечер. Он пригласил своих знакомых на тарелку "р,умынского супа". Среди гостей находились кавказский князь Николай Нишерадзе, камергер царя Иван Накашидзе, член главного правления Красного креста, князь Уча-Дадиани, флигель-адъютант царя, князь Александр Эристов, кутаисский генерал-губернатор и отец известной придворной дамы князь Орбелиани и другие. После здоровенной выпивки мы чувствовали потребность продолжать в другом месте. Мы позвонили графине Сарнекау и были приглашены ею на ее квартиру. Здесь начался настоящий кутеж. Мы все, включая и нашу хозяйку, были уже сильно выпивши, когда вдруг к дому графини на дворцовом автомобиле подъехал царский фаворит князь Алек Амилахвари с предложением Его Величества графине немедленно ехать в Царское Село. Хотя и очень неохотно, но все-таки графиня не считала возможным отказаться от царского приглашения. Мы же в это время шутили над спиритическими способностями графини. Вдруг мне пришло в голову просить ее похлопотать перед духами в пользу русских евреев.

Духи должны были повлиять на царя в смысле отмены ограничительных законов для евреев в России.

Моя мысль была поддержана офицерами-грузинами. Однако к крайнему сожалению, графиня не осмелилась заняться политическим вызовом духов. Может быть она вообще не желала осуществления моей затеи, так как она принадлежала к высшему петербургскому обществу, которое всегда было враждебно настроено к евреям.

Антисемитизм среди высшего петербургского общества вообще не так трудно было бы искоренить, как принято думать. Враждебное отношение к евреям Николая II объясняется его воспитанием...

Распутин неоднократно говорил, что царя настраивают против евреев его родственники и министры. Сам царь рассказывал ему, что его министры во время своих докладов постоянно высказываются против евреев и таким образом и его восстанавливают против них. Его постоянно забрасывают рассказами о так называемом "еврейском засилье". Не удивительно, что эта травля имела свои последствия. Императрица вообще не имела понятия о еврейском вопросе и только потом узнала, что такое антисемитизм. При царском дворе были всегда заняты евреи и никто не видел в этом ничего предосудительного. Известно, что царь немедленно после принятия командования над армией отменил практиковавшиеся Николаем Николаевичем бесчеловеческие притеснения евреев.

Распутин передавал мне, что царь сделал это по собственной инициативе и допускал возможность, что царь довольно охотно внимал просьбам евреев, когда к нему обращались.

Молодые придворные дамы были вооще чужды антисемитизма и, во всяком случае, он не был у них заметен. Даже для Вырубовой этот вопрос был мало знаком, и при разговорах о нем она только пожимала плечами.

Николай II был сторонником строгого абсолютизма, но его сильно стеснял обязательный для него, как монарха, придворный этикет.

Он охотно обходил его. Для него было большим удовольствием разговаривать с завсегдатаями петербургских увеселительных домов, которые не всегда вели себя к нему подобающе, Я не хочу здесь рассказывать подробности, но могу только заметить, что царю очень нравился румын Гулеско.

Главной причиной этому было то, что он сочинил песенку, в которой распевалось про офицеров царского конвоя, забывших в публичном доме уплатить по счету. Песенка кончалась припевом: "Отдай мне мои три рубля", и царь по поводу этой песенки много смеялся.

Младший брат царя, Георгий, который до рождения Алексея считался наследником престола, умер от туберкулеза в Абастумане. Непосредственной причиной смерти послужило переутомление, последовавшее за велосипедными гонками, участвовать в которых уговорил его спутник Гелльштрем, который дослужился в русском флоте до чина капитана второго ранга. Его считали незаконным сыном Александра III и одной придворной дамы. Он был на него удивительно похож. Вдовствующая императрица никогда не могла видеть его без волнения. Он получал пенсию от императорского двора и кроме того неоднократные денежные вспомоществования от вдовствующей императрицы и великого князя Михаила. Вследствие его вины в смерти великого князя Георгия императрица Мария была против него сильно озлоблена, но все-таки принимала его довольно часто. Он постоянно сетовал на свое незаконное рождение, которое у него отнимало права на царский трон, и вел весьма легкомысленный образ жизни.

ДВА ДВОРА

Между двором царя Николая II и двором его матери существовала острая, непримиримая вражда, последствия каковой оказались роковыми. Почти вся родня царя находилась на стороне старого двора.

Вражда эта не относилась ко времени Распутина, но была значительно старше. Знающие обстоятельства объяснили начало этой вражды нежеланием старой императрицы видеть на престоле своего старшего сына. Рассказывали, что в Крыму составлялся даже заговор с целью возвести на престол второго сына Александра III, Георгия, любимца матери. В этом заговоре должны были участвовать также некоторые гвардейские полки. Но план этого заговора почему-то расстроился.

Не было секретом, что вся родня Николая была против предоставления прав народу участвовать в управлении государством. Когда Николай II в 1905 году все-таки подписал конституцию, все были страшно возмущены против него. Такое отношение родни много способствовало колеблющейся политике Николая в последующие годы. Это подтверждал мне неоднократно граф Витте, творец конституции 1905 года, сам боявшийся мести старого двора. Каждый в Царском Селе знал, что вследствие данного отцу обещания мать и родня Николая II требовали безусловного соблюдения самодержавия. Ему даже довольно откровенно намекали на то, что в противном случае последствия для него могут оказаться весьма нежелательными. Эти обстоятельства понудили некоторых друзей предложить царю потребовать от своей родни вторичной присяги.

Все приверженцы царя, поддерживающие его в борьбе со старым двором, порицали его за попустительство по отношению к его явным врагам. Распутин также в этом отношении не соглашался с царем. Он знал, что его близкие отношения к Николаю являлись опасным оружием в руках его врагов и был уверен, что родственники царя ненавидели его не меньше, чем самого царя. Это делало Распутина злейшим врагом старого двора и всех царских родственников. Он при каждом удобном случае восстанавливал царя против великих князей, но Николай не осмелился предпринять серьезные меры против своих родственников. Он боялся их и старался все недоразумения и ссоры улаживать мирным путем. Распутин не скрывал своего недовольства и часто упрекал царя за это.

? Почему ты не поступаешь, как должен поступать царь" Ты же царь. Если бы я был царем, я бы показал, как должен действовать царь, и как это делается. Никто не думает о тебе, никому ты не нужен. Все стараются тебя только застращать. Твои родственники тебя убьют. Ты не умеешь привлечь к себе людей. Все находятся с тобой во вражде, а ты только молчишь...

Так примерно говорил Распутин с царем. Он хотел понудить его к сопротивлению. Но царь не мог решиться на борьбу со своими врагами. Если кто-нибудь из царской семьи провинился уже слишком, то он накладывал взыскания, но до того незначительные, что все поражались его мягкости. Его слабость лучше всего характеризуется его поведением после убийства Распутина; он даже не посмел привлечь к ответственности виновных.

Николай не имел доверия также к своему личному конвою. Он всегда боялся заговора в пользу старого двора. Поэтому он привлекал в конвой татар и грузин. Его лично всегда охраняли кавказские князья. Он любил их и был спокойнее с тех пор, как они находились при дворе.

Мысль о привлечении кавказцев к дворцовой службе исходила от императрицы-матери, которая предполагала, что кавказцы помогут возвести на престол ее сына Георгия. Однако Николай опередил ее и привлек кавказцев на свою сторону.

Царь знал слабости своих верных. Он видел, что они не особенно культурны и склонны к кутежам и излишествам. Но зато он был уверен, что каждый из них готов за него умереть и убьет по его приказанию любого. Он гордился этим, и кавказцы стояли высоко в его глазах. Они вели при нем великолепную жизнь, но часто злоупотребляли его добродушием. Он часто платил их картежные долги и их выступления даже забавляли его. Любимец царя, князь Дадиа-ни, изумил после какой-то попойки царя заявлением, что он заложил свои эполеты, что означало, что он поручился своим честным словом об уплате карточного долга.

Император часто закрывал глаза на проделки своих любимцев.

Случалось, что офицеры конвоя безобразничали в разных общественных местах, но они были душой и телом преданы своему царю. К счастью для генерала Рузского и депутатов Шульгина и Гучкова, они отсутствовали при требовании отказа от престола. Без сомнения, ни один из этих господ не остался бы в живых. Говорят, что генерал Рузский угрожал царю даже револьвером. Это мог лишь допустить всегда пьяный дворцовый комендант Воейков.

Я поддерживал со всеми офицерами царского конвоя наилучшие дружественные отношения.

Однажды я получил приглашение от дежуривших офицеров конвоя явиться в их дежурную комнату, где должна была состояться карточная игра. Я последовал приглашению, и мы играли в макао. Вдруг неожиданно в ночном костюме явился царь. Он сперва был недоволен и разнес нас за карточную игру, но затем раздал нам каждому по десять рублей новыми двугривенниками и сел сам за карточный стол.

ТАЙНА РОЖДЕНИЯ НАСЛЕДНИКА ПРЕСТОЛА

История, рассказанная мне о рождении наследника, до того фантастична, что верить ей дествительно не легко. Но я слышал ее от лиц, заслуживающих безусловного доверия.

Известно, что в первые годы супружества у царицы рождались лишь дочери. Это служило поводом многим насмешкам. В конце концов царская чета сама почти перестала верить в возможность рождения сына. Вину в том, что у его супруги рождались лишь девочки, царь приписывал себе и эта мысль была, наверно, навеяна царю каким-нибудь предсказателем. Поэтому он будто бы пришел к невероятному решению на время отказаться от прав мужа и предоставить свою жену другому мужчине. Надежда, что рождение наследника помешает планам его родственников о его низвержении с престола, могла быть решающей в этом вопросе.

Выбор царицы пал на командора уланского ее имени полка, генерала Орлова, очень красивого мужчину и при том вдовца. Как утверждали, царица с согласия своего мужа вступила в интимную связь с Орловым. Цель этой связи была достигнута и царица родила сына, который при крещении получил имя Алексея.

Но за это время, как передавали, у царицы развилась сильная любовь к своему вынужденному любовнику. Отец ее сына, к которому она привязалась со всей силой своего материнского сердца, также покорил ее сердце женщины.

Но Николай II не был подготовлен к такому исходу этого странного способа получения наследника.

Роды были очень тяжелы и потребовалась операция, так как ребенок имел ненормальное положение. Так как царица была очень недовольна своим лейб-акушером проф. Отт, то на консультацию был приглашен также лейб-медик царицы Тимофеев, который не был женским врачом. Он сообщил царю об опасности положения и запросил его указания, кого в случае крайности спасать - мать или дитя.

Царь ответил: "Если это мальчик, то спасайте ребенка и жертвуйте матерью". Но благодаря операции были спасены и мать и дитя. Однако операция была сделана недостаточно удачно и благодаря ей царица перестала быть женщиной. Что в крайности при родах пожертвовали бы ею, стало известно царице и произвело на нее удручающее впечатление. Ее отношения с Орловым продолжались. Назревал открытый скандал, и царь решил услать Орлова в Египет. Перед отъездом он пригласил его на ужин. Что на этом ужине произошло между царем и Орловым, я не мог узнать. Но мне передавали, что после ужина Орлов был вынесен из дворца в бессознательном состоянии. После этого его в спешном порядке отправили в северную Африку, но он, не достигнув ее, по дороге умер. Его тело было доставлено обратно в Царское Село и там с большой пышностью погребено. Царица была уверена в виновности царя в смерти Орлова и не могла никогда этого забыть.

Страдания царицы были для нее непосильны, и она долгое время оставалась после этого чуждой своему мужу. Потом, хотя опять постепенно восстановились между ними хорошие отношения, но все же по временам царица не разговаривала со своим мужем.

В такие дни они посылали через своих приближенных друг другу письма. Флигель-адъютант Саблин, комендант царской яхты "Штандарт", бывал в таких случаях примирителем и царь и царица после этого оставляли впечатление внутренне связанных людей. Она имела очень сильное влияние на него. Но кто его не имел"

После трагической смерти Орлова царица целый год посещала его могилу, украшая ее великолепными цветами. На могиле она много плакала и молилась. Царь не мешал ей.

С тех пор она часто страдала сильными истерическими припадками.

ПОКУШЕНИЕ НА НАСЛЕДНИКА

Нельзя обойти молчанием страшный случай, происшедший в Царском Селе, который послужил исходным пунктом дальнейшим осложнениям. В связи с этим нельзя не вспомнить о болезни наследника, странностях царицы и других болезненных явлениях, к которым необходимо причислить историю с Распутиным, увлечение разными спиритическими личностями и интерес к лицам со сверхъестественными способностями. Возможно, что царившая при дворе болезненная напряженность имела и другие причины, но во всяком случае происшествие, о котором будет в дальнейшем речь, играло большую роль. Мне известны подробности страшного события из первоисточников. Российская общественность об этом, насколько мне известно, ничего не знала. Я не хочу никого обвинять и поэтому не стану передавать всех подробностей. Но правильность моих сведений подтвердил мне также Распутин, перед которым и при царском дворе не было никаких тайн.

Многие из читателей, наверно, видели фотографию наследника, на которой он изображен на руках своего дядьки, рослого матроса. В свое время рассказывали, что наследник упал на императорской яхте "Штандарт" и при падении повредил себе ногу. Вскоре после этого газеты сообщали, что капитан "Штандарта" контрадмирал Чагин (предшественник Саблина) покончил с собой выстрелом из винтовки. Самоубийство Чагина связывали с несчастным случаем, происшедшим с наследником. Говорили, что адмирал Чагин вынужден был покончить самоубийством из-за того, что на командуемом им судне случилось несчастье с наследником.

Все же эта причина не достаточна для самоубийства. По моей информации, с наследником вообще никакого несчастного случая не было, а мальчик стал жертвой произведенного на него в Царском Селе покушения. Мне рассказывали, что родственники царя обратились к адмиралу Чаги ну с просьбой рекомендовать двух матросов для службы в Царском Селе. Они должны были поступить туда в качестве чернорабочих. При дворе был заведен порядок, по которому для исполнения и самых простых работ принимались лишь такие люди, которые уже раньше работали в одном из дворцов или известных домов... Это был хороший метод для подбора надежного персонала.

Оба рекомендованные Чагиным матроса были сперва использованы для садовых работ в Аничковом дворце. В Царском Селе они были также назначены садовыми рабочими. Никому и в голову не могла прийти мысль, что оба матроса имели задание убить царевича.

Однажды мальчик играл в присутствии одного камердинера в дворцовом саду, где как раз оба матроса были заняты обрезкой кустов. Один из них бросился с большим ножом на маленького Алексея и ранил его в ногу. Царевич закричал. Матрос побежал. Находящийся поблизости камердинер нагнал матроса и задушил его тут же.

Второго матроса также поймали и по приказу царя, без суда, повесили.

Было установлено, что оба матроса попали в Царское Село по рекомендации Чагина. Этот случай до того потряс Чагина, что он покончил самоубийством, так как мысль быть заподозренным в участии в покушении на наследника была для него невыносима. Он наполнил ствол винтовки водой и выстрелил себе в рот. Его голова в буквальном смысле была разнесена на куски. Чагин оставил письмо императору, в котором изложил всю историю этого дела.

После покушения царская чета переживала страшное время. Положение Алексея было весьма опасным, и он поправлялся очень медленно. После этого родители постоянно опасались за жизнь своего сына. Они боялись новых покушений со стороны своих родственников и не смели никому его доверять. Мать почти никогда не оставляла его одного. Ее материнская любовь становилась болезненной. Царь также был сильно потрясен и не находил выхода. Этим объясняется многое в его странных поступках.

Все царствование Николая II было заполнено событиями, пригодными для сенсационного романа. В этом отношении он превзошел всех своих предшественников. Во многом он сам виноват и многое лежит на его совести.

Громадный клубок кровавых событий и преступлений сплелся при его участии, и многое из него ждет своего объяснения. Эту задачу я должен предоставить будущему историку, и я хочу лишь ограничиться передачей моих впечатлений и наблюдений последнего десятилетия перед революцией. Очень трудно отделить факты от окружающих их легенд. Так обстоит также вопрос с историей рождения наследника.

ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС

Мною была создана обширная организация для собирания материалов о положении евреев во всех частях России. В последние годы перед революцией работа была закончена. Я не скупился в средствах. У меня были зарегистрированы все раввины, все еврейские политики, все купцы и даже еврейские студенты. Я был осведомлен не только о политическом положении и общественной жизни евреев, но знал также многое из личной жизни видных еврейских деятелей. Этим я больше всего импонировал моим клиентам, когда они ко мне обращались. Обычно я вперед знал, по какому делу они ко мне обращались, что производило еще большее впечатление. Ежедневно ко мне обращались евреи со всех концов России. Они ждали моей помощи и участия в самых разнообразных делах. Чтобы быть в состоянии им помочь, я наладил хорошие отношения со всеми соответствующими учреждениями и должен сказать, что не было в России учреждения, в котором я не мог бы провести мои дела.

Больше всего работы мне давала еврейская молодежь. Известно, что евреи в российских высших учебных заведениях принимались с большими ограничениями. Осилить эти ограничения стоило очень много труда и денег. Ежедневно меня забрасывали телеграммами, письмами и личными просьбами похлопотать о еврейской молодежи, жажда к образованию которой была ущемлена существующими ограничительными законами. Часто случалось, что люди приезжали за тысячу верст, чтобы только посоветоваться со мной. Большинство из них не были богаты, но отдавали свои последние гроши, лишь бы дать возможность своим детям попасть в соответствующее учебное заведение.

Всем, ко мне обращающимся, я давал точные указания, к кому они должны были направиться и что предпринять. Но это было еще недостаточно. В большинстве случаев я должен был ходатайствовать лично. Для этой цели я обзавелся рекомендательными письмами Распутина к влиятельным лицам, известным петербургским профессорам, придворным дамам, духовным и т. п. Просьбы о принятии одного или нескольких евреев в высшие учебные заведения передавались нередко даже от имени императрицы.

Перед началом занятий меня ежегодно посещали целые вереницы молодых евреев, которые добивались приема в Петербургский Университет или другие высшие учебные заведения. Я снабжал их письмами Распутина, водил к министрам и сообщал, что царица поддерживает'эти просьбы. Обычно молодые люди тогда принимались, несмотря на установленную норму.

Я сам диктовал Распутину его письма и они гласили примерно следующее:

"Милый, дорогой министр, Мама (т. е. царица) желает, чтобы эти еврейские ученики учились на своей родине и чтобы им не приходилось ехать за границу, где они становятся революционерами. Они должны остаться дома. Григорий".,

Ограничение места жительства для евреев также причиняло мне много хлопот. Я ежедневно получал телеграммы исхлопотать их отправителям разрешение проживать в Петербурге или Москве, или предпринять поездку вне черты оседлости. Для удовлетворения этих просьб у меня существовало специальное бюро. При таких условиях я мог до тех пор, пока я имел в Петербурге влияние, добиваться того, что покровительствуемые мною лица могли спокойно проживать в Петербурге.

Права жительства я доставал всем без исключения евреям, которые ко мне обращались.

Еврейские ремесленники имели право жительства всюду, где они хотели заниматься своим ремеслом. Все евреи, которые хотели воспользоваться этим правом, подвергались испытанию, которое особых трудностей не представляло. Поэтому я много хлопотал о том, чтобы утвердиться в Петербургской ремесленной управе, которая в этом вопросе была решающей и в конце концов добился того, что я при выборе правления управы имел решающее значение. Всегда проводились мои кандидаты, которые потом и были моими верными сотрудниками.

Я добывал разрешения на право жительства не только лицам, которые действительно хотели заниматься своим ремеслом, но и таким лицам, которые и понятия не имели о ремесле, по которому они экзаменовались. Они заносились в регистр подмастерьев. Как ювелир я также имел право держать подмастерьев и пользовался очень широко этим, хотя в Петербурге я не имел мастерской. В моей квартире находились несколько рабочих столов в пустой комнате, где никогда не работали. Мои подмастерья занимались всевозможными делами, но только не ювелирным делом. Среди них были артисты, писатели, учителя и др. Когда министр внутренних дел Хвостов выслал меня в Нарымский край, о чем я еще буду рассказывать впоследствии, то среди опекаемых мною таким образом лиц возникла настоящая паника. Все боялись, что их также вышлют. Но я скоро вернулся и был встречен целой толпой бурно меня приветствовавших евреев. Они радовались не только за себя и меня, но и за то, что простой еврей мог выйти победителем в борьбе с всесильным министром внутренних дел.

Мое возвращение из ссылки являлось лучшим доказательством, что я у царя находился в большой милости. По этому поводу я получил массу поздравительных телеграмм со всех концов России.

Причины моего влияния были только не многим известны. Таинственные легенды окружали мою личность. Одни считали меня что-то вроде министра по еврейским делам, другие же думали, что я являюсь представителем американских евреев.

Если какой-нибудь местности угрожал еврейский погром, то мой тамошний корреспондент меня об этом уведомлял. Условленный уже заранее текст телеграммы обычно гласил: "Беспокоимся вашем положении. Телеграфируйте".,

После получения такой телеграммы я немедленно принимал все меры, чтобы заставить центральные власти предписать местным властям прекратить погромную агитацию. Таким путем мне удавалось предотвратить погромы в Минске, где губернатором был Гире, и в Вильно, где губернаторствовал Любимов. Как только мне удавалось добиться желаемых результатов, я немедленно посылал местному раввину или другому известному еврею в угрожаемый город короткую опять условную телеграмму:

"Надеюсь завтра выздороветь. Сообщу немедленно, как только смогу оставить дом". Это означало, что губернатору и полицейским властям срочными телеграммами предписано остановить погромную агитацию. В таких случаях, вследствие моих настоянии, директор департамента полиции предписывал соответствующему губернатору лично посетить угрожаемую местность и лично там успокоить евреев. Это обычно делалось в такой форме, что губернатор просил к себе раввина и еще несколько представителей еврейства, которых уверял, что он не допустит погрома.

Кроме ремесленников также купцы пользовались правом жительства вне района оседлости или совершать соответствующие деловые поездки. Для меня было легко доставать для них право въезда в Петербург. Но бывали и случаи, что проситель не имел никакого формального права для приезда в Петербург. В таких случаях я телеграфно предлагал просителю выслать прошение в двух экземплярах: один для меня, а другой петербургскому градоначальнику. Проситель от меня получал телеграмму: "Вам сообщат, что впредь до распоряжения вы причислены к канцелярии градоначальника".,

Этот способ обычно применялся градоначальником тогда, когда другим путем не было возможности обойти правила об еврейской оседлости. Фиктивно причисленные к канцелярии градоначальника евреи могли со своими семьями совершенно беспрепятственно проживать в Петербурге.

РАСПУТИН И ЕВРЕИ

Конечно, не приходится распространяться о том, что при улаживании еврейских ходатайств, вскоре ставших моим главным занятием и поглощавших массу времени, дружба Распутина была для меня весьма ценной. Он никогда не отказывал в своей помощи.

Правда, в первое время он в еврейских делах проявлял некоторую сдержанность. Он охотнее со мной соглашался, если дело касалось других вопросов, и у меня создалось впечатление, что с еврейским вопросом он мало знаком.

Он также мне часто рассказывал, что царь сетует на евреев. Так как министры постоянно жаловались на еврейское засилье и участие евреев в революционном движении, то царю еврейский вопрос причинял немало забот, и он не знал, как с ним поступить.

Это было недолгое, но для евреев весьма опасное время. Я уже начал опасаться, что Распутин сделается антисемитом, и применял все мое умение и энергию, чтобы направить мысли Распутина по другому пути.

В известном смысле я должен был противопоставить мое влияние на Распутина царскому, так как царь посвящал Распутина во все свои заботы и постоянно жаловался на евреев. Вопрос касался того, вникнет ли Распутин в мои пояснения по еврейскому вопросу или поверит жалобам царя. Представители еврейства, которых я считал нужным посвятить в создавшееся грозное положение, были в большой тревоге и обязали меня принять все меры, чтобы предотвратить переход Распутина к антисемитам.

Для нас всех было ясно, что такой поворот имел бы ужасные последствия.

В то время Распутин находился уже на высоте своей славы и царь вполне находился под его влиянием. Николай в то время увлекался реакционными организациями и состоял сам членом Союза русского народа, устроившего еврейские погромы. Если бы Распутин присоединился к реакционным деятелям, которые очень об этом хлопотали, то для евреев настали бы последние времена. После долгого колебания он стал на нашу сторону. Его здоровый человеческий рассудок победил. Он сделался другом и благодетелем евреев и беспрекословно поддерживал мои стремления улучшить их положение.

Руководящие еврейские круги прониклись большим доверием ко мне и моей деятельности. Они повяли, что при моих связях и моих способностях я мог бы побудить правящие круги окончательно разрешить в положительном смысле еврейский вопрос. Я имел много конференций с представителями еврейства, и мне была дана задача стремиться к еврейскому равноправию и, если только возможно, добиться его. Это означало также, что мною намеченные пути и применяемые средства для достижения этой цели были признаны правильными.

Я принял к исполнению данное мне поручение, но революция в завершении его меня опередила. Во всяком случае я горжусь тем, что мне было суждено помочь евреям в столь тяжкое для них время и хоть отчасти облегчить их судьбу.

Самым горячим и энергичным защитником еврейства был Мозес Гинцбург, который в Порт-Артуре нажил большие деньги и в Петербурге занимался еврейским вопросом и еврейскими делами.

Как-то раз во время войны Гинцбург по телефону просил зайти к нему для переговоров по очень важному делу. Я нашел его очень озабоченным. Он пояснил мне, что положение еврейского вопроса вызывает очень сильные опасения и необходимо принять в срочном порядке меры, чтобы предотвратить нависшую опасность. Во всяком случае должны быть приняты меры к прекращению страшных преследований евреев в полосе военных действий.

(Продолжение следует)

ИСТОРИЯ. ВОСПОМИНАНИЯ. ОЧЕРКИ. ДОКУМЕНТЫ.

(TS-

В мастерской Яна Кулнха. Ноябрь 1985 г. М. Аникушин, Я. Кулих, Ф. Луцки.

Через много лет в нашей стране возродилась добрая традиция - вновь возникло сообщество славянских культур. Только теперь оно называется Фонд славянской письменности и славянсиих культур. Его учредителями и попечителями выступили Союз писателей РСФСР, Научный совет АН СССР по проблемам русской культуры. Советский комитет славистов. Институт славяноведения и балканистики АН СССР, Музыкальное общество СССР, Всероссийский Фонд культуры. Министерство культуры РСФСР, Госкомиздат СССР, Русская православная церковь и целый ряд других организаций, выразивших на учредительной конференции в Москве (10"11 марта 1989 г.) свое желание содействовать успешной деятельности Фонда.

Редакция нашего журнала, со своей стороны, намерена всячесии содействовать успешной деятельности вновь образовавшегося сообщества и для материалов, рассказывающих о славянских культурах, открывает новый раздел "Истоки". Ян Кулих и Феро Луцки живут в Братиславе. Ян Кулих - скульптор, его работы можно встретить на улицах словацкой столицы, его имя широко известно в Чехословакии и Европе, выставии его скульптур устраивались во многих городах мира, трижды он выставлялся в Советском Союзе - Ленинграде, Киеве, Москве. Среди его работ многие посвящены советским солдатам-освободителям, которых он мальчишкой встретил осенью 1944 года в Карпатах... Не меньший интерес у него вызывают и славянские деятели культуры, просвещения. В 1963 году он создал сиульптурную композицию из сварного металла, посвященную создателям славянсиой азбуки"кириллицы, великим просветителям братьям Кириллу и Мефодию (см. 4-ю обложку). Он же был одним из организаторов огромного духовного праздника в городе Нитра, на который собрапись почитатели и исследователи славянсиой литературы и письменности со всего мира по случаю 1100-летней годовщины со дня смерти Мефодия.

Феро Луцки - искусствовед, исследователь памятников славянсиой старины, подвижнии и историк-фольклорист. Изучая жизнь и деятельность великих духовников древности Кирилла и Мефодия, он совершил паломничество во многие европейские страны и собрал интересные народные свидетельства о священных братьях. Зрелая часть их жизни была тесно связана с Великой Моравией. Князь Растислав обратился к византийскому императору Михаилу III, чтобы он прислал учителей, способных обучить народ славянскому языку. Киязь хотел спасти Моравию от натиска немецкой культуры, хотел развивать свою - славянскую. Из Византии приехали со славянскими ииигами Кирилл и Мефодий. Случилось это в 863 году. Их деятельность была благотворной и распространилась на всех южных славян и двинулась через учеников в Киевсиую Русь... Кирилл умер в Риме в феврале 869 года, а Мефодий вернулся в Моравию и продолжал свою просветительскую деятельность до апреля 885 года. Он умер среди славян, признанным и высокочтимым

Учителем...

Две легенды о Мефодий и рассказ о книгах в Ватинане нам любезно предложил Феро Луцки из книги, готовящейся к изданию в Братиславе.

Ш III

ЛЕГЕНДА О СМЕРТИ МЕФОДИЯ

В то время Мефодий уже был тяжело болен. И собрал он всех на Вербное воскресенье в храме и сотворил такую молитву:

Осени, Господи, милостию своею царствие наше. И не отдай чужестранцам того, что наше есть. И не отдай нас во власть народов языческих. Милостию...

Потом благословил он императора, короля, духовенство и весь народ. Простился со всеми и сказал, что через 3 дня умрет.

И было так.

Умер он на утренней заре лета б 393 от сотворения мира (885 г.) месяца апреля шестого дня.

На похоронах священники пели по-гречески, по-латински и вместе с народом, которого собралось великое множество, и по-славянски.

Потом положили его в могилу с левой стороны в стене за алтарем в великом храме Моравском.

И шли люди к его могиле. Здесь у могилы на языке своем пели, сюда несли просьбы свои, здесь жаловались на беды свои. И ширилась молва, что у могилы Мефодия просящим милости даруются. Хворые выздоравливают, у опечаленных сердца радостью наполняются.

В то время послушался король Сватоплук злых советов чужестранцев, которых в народе из-за незнания языка немцами называли, а также их повелителя епископа Вихинга. И приказал он всех славянских священнослужителей по всей стране схватить и в городе Нитре в тюрьму бросить. Здесь он отдал их всех во власть епископа Вихинга. Воины Вихинга сняли с них ризы, издевались над ними, а когда наступила суровая зима, погнали их нагими из Нитры за Дунай.

Так король Сватоплук изгнал из своей страны всех, кто на языке славянском учил народ правде и законности, кто на этом языке писал и жил по заветам Мефодия.

С тех пор и в храме, где был похоронен Мефодий, вершили службу лишь чужеземные священнослужители. Сердца их наполнились злобой против людей, которые приходили к его могиле и все время лишь на своем языке просьбы и беды свои выражали и по всей стране за святого его почитали.

По причине такого отношения народа к Мефодию боялись чужеземные священнослужители принизить значение его могилы либо наложить запрет на то, чтобы люди приходили сюда. Потому решили они изъять Мефодия из могилы и при этом не нарушить римского канона.

Глубокой ночью, как воры, полные страха и злобы, вынули они тело Мефодия из могилы его в храме и ночами несли его до тех пор, пока не вынесли за пределы страны. Потом шли с ним дальше против течения реки Дунай аж до города Ра тис-бона (Регенсбурга-Резно). Здесь, в монастыре, передали его в руки монахов. Те подготовили для тела Мефодия место под храмом, где хоронили аббатов этого монастыря, и здесь, рядом с ними, предали его тело вечному покою.

И при этом крест славянский на груди Мефодия передвинулся ближе к сердцу, да так и остался лежать.

Узнала обо всем этом жена священнослужителя, владыки, которая с глубоким почтением относилась к Мефодию. Когда пришел ее последний час, пожелала она, чтобы положили ее на вечный покой в ту могилу, где раньше почивал сам Мефодий. Волю ее исполнили.

Когда славян лишили таким образом всего, что было мило их сердцам, когда они не смели уже на языке своем ни просьбу выразить, ни петь, чужой же язык они не понимали, покинули они храмы, старались не бывать в них. Они ходили в другие места, оставшиеся для них памятными и священными после предков, здесь они исполняли свои обычаи старинные в соответствии с волею своею.

ЛЕГЕНДА О СЛАВЯНСКИХ КНИГАХ И МЕФОДИЙ

Мефодий видел, что люди епископа Вихинга ходят по стране, славянские книги ищут, а когда находят, бросают их в огонь, либо письмо водой смывают и таким образом лишают слова их жизни.

Все это его очень мучило. Непрестанно напоминал он о том, что письменность и язык славян сам папа римский Адриан, наряду с тремя священными языками света, то есть еврейским, греческим и латинским, провозгласил четвертым, равным им, и дал свое согласие на то, чтобы на этом языке восхваляли, службу служили, учили, приказывали и общались. Папа римский Адриан славянские книги на алтаре благословил, а некоторые из них даже повелел оставить при своем престоле. В те дни в римских храмах звучали службы и пение на языке славянском, что до той поры никакому другому народу света не позволено было.

Но король Сватоплук, после того как священников славянских с великим унижением за границы страны, и даже за реку Дунай Вихингу изгнать позволил, уже не слушал этих речей Мефодия.

Видя в том великую опасность для науки, народа и страны, повелел Мефодий, чтобы все книги славянские вновь тщательно переписали. Когда сие было сделано, прибавил он к этим книгам и свою собственную. В ней он описал все события со времен избрания и прихода обоих братьев к князю Растис-лаву в Моравию, описал также путешествия в Рим, трехлетнее заключение в тюрьму у короля немецкого, другие события упомянул, а себя там с Иовом сравнил.

Потом повелел все книги в своем храме на алтарь положить и. подняв лик и руки к небесам, так сказал:

Господи, сохрани навеки эти хрупкие свидетельства о Твоей силе, мудрости и славе.

И те, которые об истории страны

и житии слуг Твоих покорных

они на языке славян написали. Сделай так, чтобы не нанесли вреда им ни огонь, ни вода, ни рука злая ?

ничто, что могло бы погубить скрытое

в них живое слово, милостию...

Потом позвал он некоторых близких ему людей, которые его ранее в Рим сопровождали, и приказал им, чтобы все эти книги и другие редкости отнесли в вечный город и там обратились бы с великой просьбой к папе римскому принять их под охрану святого Петра. Желая послам этим облегчить их путь и дело, полные разных ловушек и опасностей, дал им знаки своих званий. Потому как сам папа римский провозгласил Мефодия духовным князем и своим заместителем по всей Моравии.

Когда прошло время, и послы вернулись из Рима, поведали они, что все сделали так, как повелел Мефодий.

Радостью тогда наполнилось его сердце и с великим вдохновением вершил он благодарственную службу. Взял в руки свою книгу, прочитал из нее благую весть и в восторженности духа так поведал:

Господи, пусть это письмо и речь славян несут на своих крыльях дух твой, дух мира и покоя. Либо наполнят они поверхность земную и коснутся всего мира...

Милостию... "

И удивились все тому, не поняв того пророчества.

После событий этих и в последние дни своей жизни не переставал Мефодий благо да рствие выражать за то, что речь и книги славян под охрану святого Петра приняли и тем их на будущие века для всех поколений сохранили.

ПОЕЗДКА В ВАТИКАН

В июле 1979 г. ректор Института художеств в Братиславе, скульптор, профессор Ян Кулих послал меня и Йозефа Пору-бовича в качестве своих представителей в чехословацкое посольство в Риме, чтобы нам была оказана помощь в поиске древнейших книг нашей культуры и истории для создания "Памятника".,

В то воскресенье чехословацкий посол в Риме Коуцки умер от инфаркта, и в понедельник в связи с этим возникли сложности со встречей в посольстве.

Тем не менее нас, как посланцев ректора, принял атташе по вопросам культуры д-р Жидек для трехминутной аудиенции.

После того как мы вручили ему письма и некоторые памятные предметы, а также объяснили цель приезда, он, несмотря на недостаток времени, рассказал следующее:

? Был у нас кардинал Касаролли. Он упомянул о том, что в святейшем тайном архиве Ватикана хранится множество памятников, относящихся к древнейшему периоду появления письменности, культуры и государства времен Великой Моравии. Однако у них нет специалистов, которые бы все это были способны изучить, классифицировать и опубликовать. Он предложил воспользоваться этой возможностью специалистам из Чехословакии. Напомнил, что болгарская Академия наук имеет в Ватикане четырех своих членов, которые уже много лет работают в архиве, занимаясь обработкой источников, касающихся древнейшего периода болгарской истории. Он добавил, что письмо об этом послал в Прагу.

Наша беседа с атташе продлилась почти три часа. Мы узнали, что в ватиканской библиотеке имеется выставка грамот, карт и рисунков, относящихся к древнейшей истории болгарского государства, причем болгарская Академия наук является ее совместным организатором.

Мы испытывали усталость, но в первую очередь нас взволновало известие о том, что легенда о книгах славянских и Мефодий оказывается истинной. Что приблизился тот день, когда из глубин прошлого тысячелетия на сцену европейской и всемирной истории письменности выйдут первоначальное письмо, язык и другие свидетельства ума и рук наших предков, великоморавских славян. Что засверкают письменность и речь, из которых выросла культура, распространяющаяся сегодня от Тихого океана до Атлантического. Опоясывающая земной шар. Посылающая посланцев на космические планеты. Та, которая 12 сентября 1959 г. первой доставила написанное азбукой Кирилла и Мефодия слово "мир"с Земли на планету Луна...

На основе источников древнейших и познаний новейших во славу предков своих и земли нашей записал легенды и перевел со словацкого на русский язык ФЕРО ЛУЦКИ.

.НАША АФИША

Смена названия журнала ни в коей мере не отдаляет нас от книги, как это может кому-либо показаться на первый взгляд. Напротив, слово - чистое, яркое, глубокое, точное слово - остается той нитью Ариадны, с помощью которой редакция намерена выходить не только на новые, еще пахнущие типографской краской издания, но и на книги старые, забытые, по тем или иным причинам неизвестные нынешним поколениям советских людей. "СЛОВО" - ваш верный штурман в увлекательном путешествии по стране, имя которой Книга! Не приводить одни лишь сухие цифры, не утомлять унылыми перечнями, а давать по возможности отрывки из книг настоящих и будущих, своеобразные лакомые кусочки, отведав которых, читатель определит вкус всего "пирога" - литературного, философского, исторического; как можно богаче представить нашу духовную жизнь - вот задача журнала "Слово"! Именно ею мы и руководствовались при составлении ближайших и перспективных планов.

Итак, "СЛОВО" - ЧИТАТЕЛЯМ!

В номерах 7"9 мы продолжим публикации: - отрывков из произведения Л. Фейхтвангера "Москва 1937"; - воспоминаний А. Симановича, личного секретаря Григория Распутина;

" писем Павла Буравцева из Афганистана - любимой ("Но мы не забудем друг друга?).

НАЧНЕМ ПЕЧАТАТЬ: |2>>.;,.Лк

? "Дневник Николая II? (1916"1918 гг.), последняя запись в котором сделана за три дня

до расстрела (? 7);

" с - 8 в рубрике "Мифы народов мира? "жизнь Иисуса? Э. Ренана (предисловие члена-корреспондента АН СССР С. С. Аверинцева) с цветными иллюстрациями шедевров мирового

искусства, изображающими жизнь Христа.

ПОЗНАКОМИМ:

" с отрывком из повести народного артиста СССР Георгия Жженова "От "Глухаря" до "жар-птицы";

" с несколькими эссе Германа Гессе (впервые на русском языке). Малоизвестной работой Велимира Хлебникова "В мире цифр"мы открываем рубрику

"Таинства магии" (? 7). ^^^^

Во 2-й половине текущего года и в 1990 году ЧИТАЙТЕ:

" в рубрике "Историческая повесть" - Г. Данилевского, В. Немировича, Д. Мордовцева, В. Пикуля... >" в рубрике "Кудесники слова" и "Листая старые журналы" - Аввакума, Е. Замятина, М. Пришвина, t А. Ремизова, И. Шмелева...

" в рубрике "Русская мысль" - К. Леонтьева, В. Соловьева, Н. Бердяева, В. Розанова, С. Булгакова,

Н. Федорова, П. Флоренского, В. Вернадского... - в рубрике "Классики зарубежной литературы" - Р. Киплинга, К. Гамсуна, Дж. Джойса...

" в рубрике "По страницам эмигрантских журналов" - Б. Зайцева, Ив. Бунина ("Окаянные годы"),

В. Набокова, Г. Андреева, М. Алданова, В. Яновского...

" в рубрике "Литературное наследие" - Л. Мартынова, В. Чивилихина, В. Федорова,

И. Акулова, С. Маркова...

ИЗ РЕДКИХ ПУБЛИКАЦИЙ:

" воспоминания Айседоры Дункан "Моя исповедь"; - размышления Надежды Мандельштам; - дневники Бориса Шергина; - повесть Николая Гумилева "Веселые братья".,..

А А ТАКЖЕ: Ш ^fcjfcfc lIMM

на страницах журнала выступят писатели-современники: В. Астафьев, Л. Бежин, В. Белов, Ю. Бондарев, В. Бондаренко, И. Васильев, М. Воздвиженский, М. Вострышев, П. Горелов, Г. Горышин, Н. Доризо, Б. Екимов, Д. Жуков, С. Золотцев, В. Крупин, Ю. Кузнецов, В. Лихоносов, Ю. Максимов, О. Михайлов, Г. Немченко, П. Паламарчук, М. Петров, С. Плеханов, Ю. Прокушев, В. Распутин, М. Синельников, Н. Старшинов, А. Ткаченко...

СЛОВО ВОЗЬМУТ:

председатели Госкомиздатов: Белоруссии "М. Делец, Казахстана - К. Закирьянов,

Литвы - Ю. Некрошюс... директора издательств: А. Авеличев ("Прогресс?), В. Адамов ("Книга?), Г. Анджапаридзе

(?Художественная литература?), Д. Евдокимов ("Московский рабочий"), А. Курилко ("Книжная палата?), В. Набирухин (Лениздат), Л. Фролов ("Современник?)...

^К Таковы наши планы.

А кого и что вы хотели бы прочесть помимо указанных авторов и произведений" Просим отметить, что вас особенно заинтересовало в Афише и, не откладывая, прислать [ предложения, замечания, заявки с тем, чтобы редакция смогла уточнить и скорректировать свои планы. Подписаться на журнал "Слово" вы можете с любого номера и в любом отделении связи. Очень сожалеем, но в розничной продаже нашего журнала нет. В каталоге "Союзпечати" ищите журнал "В мире книг? (индекс 70110).

ЧИТАТЕЛЯМ "РОК-ЭНЦИКЛОПЕДИИ?

Как вы, наверное, помните, в - 6 за прошлый год, начиная публикацию "Рок-энциклопедии", редакция предупреждала, что она "идет на эксперимент" - предлагает вниманию подписчиков и издателей возможный вариант концепции книги-справочника "Кто есть кто в зарубежной рок-музыке". Сегодня с полным основанием можно сказать: эксперимент в значительной степени благодаря вашей энергичной поддержке удался! Издательство "Книжная палата? (127018, Москва, Октябрьская ул. д. 4), с которым нас связывают прямые деловые контакты, заключило с авторами-составителями энциклопедии П. Бондаревеким и А. Налоевым договор о подготовке и выпуске ориентировочно в 1991 году их внушительного (порядка 70 авт. листов) труда отдельным, богато иллюстрированным изданием. Целесообразность и своевременность выпуска "Рок-энциклопедии" подтверждают многочисленные телефонные звонки и письма, поступающие в нашу редакцию.

В понятие "эксперимент", как известно, врожденно заложена возможность в любой момент оборвать начинание - и в случае его неудачи и в случае его благополучного развития, как это, например, произошло с нашей "Рок-энциклопедией". Узнав о решении издательства "Книжная палата" выпустить затеянную нами энциклопедию отдельной книгой, мы поначалу хотели полностью отказаться от дальнейшей ее публикации. Однако учитывая обязательства перед подписчиками - любителями рок-музыки и понимая, что будущая книга может не достаться всем желающим, мы все же продолжаем печатать энциклопедию, остановившись на ее сокращенном варианте, который, конечно же, не будет (и не должен) в полном объеме дублировать запланированную к выпуску в "Книжной палате" энциклопедию и который займет в последующих номерах нашего журнала более скромное место по сравнению с прежними публикациями.

Поэтический венок Анна Ахматова Игорь Северянин Николай Рубцов

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. АЛЕКСАНДР ПУШКИН

А. Черкашин. Генеалогия поэта

Карта прямых предков и потомков А. С. Пушкина

Л. Шестов. Русская мысль и поэт

A. Смирнова-Россет. Прекрасные сны

Д. Мережковский. Последняя тишина сердца Э. Горчакова. Час вечности

B. Грехов. Таинство Пиковой дамы

В. Шамшурин. И болдинский пейзаж

A. Ларионов. Заповеди блаженства

Щ ЛИТЕРАТУРА. Стихи. Рассказ. Портрет.

Ю. Галкин. Видеть человека

B. Набоков. Письмо в Россию Б. Филиппов. Анна Ахматова

| ИСТОРИЯ. Воспоминания. Очерки. Документы

А. Симанович. Рассказывает секретарь Распутина Ц ИСТОКИ. Легенды. Исследования. Находки.

Первые учителя

Рок-энциклопедия

Экспресс-издания "Современника? Наша афиша

Комментарии:

Добавить комментарий