Журнал "Слово" № 5 | 1989 год | Часть II

РАСПУТИН И ЦАРСКАЯ СЕМЬЯ

В Петербурге усиленно распространялись слухи, что Распутин находится в интимной связи с царицей и ведет себя также неблагопристойно по отношению к царским дочерям. Эти слухи не имели ни малейшего основания.

Распутин никогда не являлся во дворец, когда там не было царя. Я не знаю, по собственной ли инициативе или по царскому указанию он так поступал. Изредка Распутин встречался с царицей в ее лазарете, но всегда в присутствии свиты.

Также в слухах о царских дочерях нет ни слова правды. По отношению к царским детям Распутин был всегда внимателен и благожелателен. Он был против брака одной из царских дочерей с великим князем Дмитрием Павловичем, предупреждая ее и даже советуя не подавать ему руки, так как он страдает болезнью, от которой можно было заразиться при рукопожатии. Если же рукопожатие неизбежно, то Распутин советовал сейчас же после этого умываться сибирскими травами.

Советы и указания Распутина оказывались всегда полезными, и он пользовался полным доверием царской семьи. Царские дети имели в нем верного друга и советника. Если они вызывали его недовольство, .то он срамил их. Его отношения к ним были чисто отеческие. Вся царская семья верила в божественное назначение Распутина.

Он часто упрекал царицу в ее скупости. Он был очень недоволен, что вследствие бережливости царские дочери ходили плохо одетыми. Скупость царицы при дворе вонша в поговорку. Она стремилась даже в мелочах экономить. Ей было до того тяжело расставаться с деньгами, что она даже платья покупала в рассрочку.

Грязные сплетни давали мне повод к частым разговорам с Распутиным по поводу его отношений к царице и ее дочерям. Эти злостные сплетни меня сильно беспокоили и я считал бессовестным распространение безобразных слухов про безукоризненно ведших себя царицу и ее дочерей. Чистые и безупречные девушки не заслуживали этих распространяемых бессовестными создавателями сенсаций обвинений.

Несмотря на их высокое положение, они были беззащитны против такого рода слухов.

Было стыдно, что даже родственники царя и высокие сановники также занимались муссированием этих слухов. Их поведение можно назвать тем более низким, что им доподлинно была известна вздорность этих слухов. Распутин возмущался этими слухами, но по причине чувства своей невиновности не принимал их особенно горячо к сердцу. Я учитывал положение в этом отношении иначе, и считал необходимым выступать против этих слухов и часто упрекал Распутина в его безразличии к этому вопросу.

" Что ты хочешь от меня, - кричал на меня во время таких разговоров Распутин, - что я могу сделать" Разве я виноват, что про меня клевещут таким образом?

? Но недопустимо, чтобы из-за тебя разводились нелепые сплетни на великих княжон, - возражал я. - Ты должен же понять, что каждому жаль бедных девушек, и что даже царицу замешивают в эту грязь,

? Убирайся к черту, - кричал Распутин. - Я ничего не сделал. Люди должны понять, что никто не загрязняет то место, где он кушает. Я служу царю и никогда ничего подобного не осмелюсь сделать. На такую неблагодарность я не способен. И что ты думаешь, что сделал бы царь в таком случае".,.

? Все происходит оттого, что ты постоянно гоняешься за юбками.^ Оставь этих баб. Ты же не можешь пропустить мимо себя ни одной женщины.

? Разве я виноват" - возражал Распутин. - Я не насилую их. Они сами шляются ко мне, чтобы я за них хлопотал у царя. Что мне делать" Я здоровый мужчина и не могу противостоять, когда ко мне приходит красивая женщина. Почему мне не брать их. Не я ищу их, а они приходят ко мне.

? Но этим ты вредишь всей царской семье. Этим ты возмутил против себя всю Россию, дворянство и даже заграницу. Пора кончать. Мне ты не вредишь, но в твоих собственных интересах ты должен покончить с этим, пока не поздно. Иначе ты пропадешь.

Распутин обращал мало внимания на мои предупреждения. Когда же, мучаясь особенно плохими предчувствиями, я усиленно настаивал, он обыкновенно отвечал:

? Подожди только. Сперва я должен помириться с Вильгельмом, а потом я пойд; на богомолье в Иерусалим.

Такого рода разговор как-то раз произошел также в присутствии Вырубовой, сестер Воскобойниковых, госпожи ф. Ден, Никитиной и других. Я видел, что все они со мной соглашались, но ни одна из них не имела мужества открыто высказать свое мнение.

(Продолжение следует)

Мы открываем и изучаем сегодня нашу советскую историю как бы заново. И в этом духовно-созидательном и гражданском процессе важное значение имеют свидетельства очевидцев, мнение которых долгое время от нас пряталось или подавалось в искаженном виде, лишенное правдивости, точного изложения фактов, а иногда и смысла... Книга Лиона Фейхтвангера "Москва 1937s (Гослитиздат, 1937) из разряда именно таких. Изданная сначала в Амстердаме, а потом в Москве, она на многие десятилетия пропала из нашего внимания. Чем же она интересна нам теперь! С одной стороны - Фейхтвангер не только талантливый писатель, широко известный в мире, но и тонкий психолог, историк, написавший несколько блестящих исторических романов, таких, как "Лже-Нерон", "Гойя...", "Братья Лаутензак".,.. С другой стороны - он не отличался особыми симпатиями к социализму и коммунистической идеологии, к тому же в пору приезда в СССР он жил в эмиграции, вынужденный покинуть гитлеровскую Германию, с ее оголтелым национализмом и антисемитизмом...

Однако он принял приглашение и приехал в Советский Союз, провел у нас более двух месяцев и опубликовал книгу с заметками о поездке, назвав ее "Отчетом о поездке для моих друзей". Во время пребывания в Москве он встречался не только с писателями и интеллигенцией, но и был принят в Кремле Сталиным, с которым имел продолжительную

беседу.

Обо всем этом Фейхтвангер написал откровенно и без каких-либо прикрас. Наша писательская общественность не рассчитывала на такой благополучный исход дела. Книга была немедленно переведена и, как утверждают легенды, рукопись перевода показана Сталину, поскольку ему в ней была отведена добрая половина... "Отчет о поездке..." ему понравился, он, будто бы сам, по всей книге сделал в каждой главе смысловые подзаголовки, с тем, чтобы массовый читатель более точно ориентировался в мыслях писателя... И сразу же была издана небывалым по тем временам тиражом в 200 тысяч экземпляров! Только в предисловии от издательства все же указали, что "книжка содержит ряд ошибок и неправильных оценок. В этих ошибках легко может разобраться советский читатель. Тем не менее книжка представляет интерес и значение, как попытка честно и добросовестно изучить

Советский Союз". Именно этими соображениями руководствовались и мы, выбрав из нее несколько глав для публикации. Очень сожалеем, что, ограниченные журнальным объемом, не имеем возможности напечатать этот очерк целиком, однако утешаем себя надеждой, что это сделает какое^_ нибудь издательство. Наш сегодняшний плюрализм предполагает и исторический взгляд на огненные годы социалистических свершений и крушений не только изнутри, но и особенно со стороны. Без этой субъективной оценки очевидцев остаются непознанными душевное состояние людей, их чувства и переживания, их заблуждения, наивные мечтания

и надежды...

Надо ли объяснять, что Сталин был опытным политическим демагогом, он умел расположить влиятельного собеседника и откровенностью, и категоричностью своих суждений, хитростью, и беспристрастностью своих оценок... Несомненно, что Фейхтвангер нашел в Сталине и русском народе спасителей мира, прежде всего, Европы от фашистской клики, жестокость и кровожадность которой он увидел воочию.

прежде чем покинул Германию. Эта мысль, эта забота о противопоставлении Гитлеру и фашизму, наверняка не покидала его и при написании этого очерка. Потому так много надежд он возлагал на Сталина в будущем устройстве Европы, потому так резко судил его врагов и потому на кое-что из увиденного и понятого закрывал глаза...

Все во имя спасения человечества от фашизма... Другой, более реальной силы в мире, чем советский народ, он все-таки не видел. И как показало время, не ошибся в своих предположе-

Лион ФЕЙХТВАНГЕР

Цель этой книги

Эти страницы следовало бы, собственно озаглавить "Москва, январь, 1937 год". Ведь жизнь в Москве течет с такой быстротой, что некоторые утверждения становятся спустя несколько месяцев уже неправильными. Я бродил по Москве с людьми, хорошо ее знающими; пробыв в отсутствии каких-нибудь полгода, они теперь, глядя на нее, покачивали головой: неужели это наш город? Несмотря на это, я все же даю этой книге заглавие "Москва, 1937 год". Я позволю себе такую неопределенность в дате, потому что я не стремлюсь к точной объективной передаче виденного мною; после десятинедельного пребывания такая попытка была бы нелепа. Я хочу только изложить свои личные впечатления для друзей, жадно набрасывающихся на меня с вопросами: "Ну, что Вы думаете о Москве" Что Вы там, в Москве,

Насколько неправильна нарисованная мною картина

Так как я сознаю, что предлагаемые мною суждения субъективны, я хочу рассказать о том, с какими ожиданиями и опасениями я ехал в Советский Союз. Пусть каждый читатель сам установит, насколько мой взгляд был затемнен предвзятыми мнениями и чувствами.

Вера в разум

Я пустился в путь в качестве "симпатизирующего". Да, я симпатизировал с самого начала эксперименту, поставившему себе целью построить гигантское государство только на базисе разума, и ехал в Москву с желанием, чтобы этот эксперимент был удачным. Как бы мало я ни был склонен исключать из частной жизни человека его логическое, нелогическое и чувства, как бы я ни находил жизнь, построенную на одной чистой логике, однообразной и скучной, все же я глубоко убежден в том, что общественная организация, если она хочет развиваться и процветать, должна строиться на основах разума и здравых суждений. Мы с содроганием видели на примере Центральной Европы, что получается, когда фундаментом государства и законов хотят сделать не разум, а чувства и предрассудки. Мировая история мне всегда представлялась великой длительной борьбой, которую ведет разумное меньшинство с большинством глупцов. В этой борьбе я стал на сторону разума, и потому я симпатизировал великому опыту, предпринятому Москвой, с самого его возникновения.

Недоверие и сомнение

Однако с самого начала к моим симпатиям примешивались сомнения. Практический социализм мог быть построен только посредством диктатуры класса, и Советский Союз был в самом деле государством диктатуры. Но я писатель, писатель по призванию, а это означает, что я испытываю страстную потребность свободно выражать все, что я чувствую, думаю, вижу, переживаю, невзирая на лица, на классы, партии и идеологии, и поэтому при всей моей симпатии я все же чувствовал недоверие к Москве. Правда, Советский Союз выработал демократическую, свободную конституцию; но люди, заслуживающие доверия, говорили мне, что эта свобода на практике имеет весьма растрепанный и исковерканный вид, а вышедшая перед самым моим отъездом небольшая книга Андре Жида только укрепила мои сомнения.

Потемкинские деревни

Итак, к границам Советского Союза я подъезжал полный любопытства, сомнений и симпатий. Почетная встреча, оказанная мне в Москве, увеличила мою неуверенность. Мои хорошие знакомые, люди обычно вполне разумные, совершенно теряли здравый ум, когда оказывались среди немецких фашистов, осыпавших их почестями, и я спрашивал себя, неужели и я позволю тщеславию изменить мой взгляд на вещи и людей. Кроме того, я говорил себе, что мне, несомненно, будут показывать только положительное и что мне, человеку, не знакомому с языком, трудно будет разглядеть то, что скрыто под прикрашенной внешностью.

Нападки, вызванные недостатком комфорта

С другой стороны, множество мелких неудобств, осложняющих повседневный московский быт и мешающих видеть важное, легко могло привести человека к несправедливому и слишком отрицательному суждению. Я очень скоро понял, что причиной неправильной оценки, данной Москве великим писателем Андре Жидом, были именного такого рода мелкие неприятности. Поэтому в Москве я приложил много усилий к тому, чтобы неустанно контролировать свои взгляды и выправлять их то в ту, то в другую сторону с тем, чтобы приятные или неприятные впечатления момента не оказывали влияние на мое окончательное суждение.

Дальнейшие трудности на пути к правильному суждению

Иногда же наивная гордость и усердие советских людей мешали мне найти правильное решение. Цивилизация Советского Союза совсем молода. Она достигнута ценой беспримерных трудностей и лишений, поэтому, когда к москвичам приезжает гость, мнением которого - справедливо или несправедливо - они дорожат, они немедленно начинают забрасывать его вопросами: как Вам нравится то, что Вы скажете по поводу этого" Кроме того, я попал в Москву в неспокойное время. Фашистские вожди вели угрожающие речи на тему о войне против Советского Союза; в Испании и на границах Монголии шла борьба; в Москве слушался политический процесс, сильно взволновавший массы. Следовательно, вопросов накопилось немало, и москвичи на них не скупились. Я же, человек медлительный в своих оценках, люблю мысленно обсудить все "за" и "против" и не тороплюсь выражать свое мнение, если не считаю его достаточно продуманным. Вполне естественно, что не все в Москве мне понравилось, а мое писательское честолюбие требует от меня откровенного выражения моего мнения - склонность, причинившая мне немало неудобств. Итак, я, будучи в Советском Союзе, не хотел умалчивать о недостатках, где-либо замеченных мною. Однако найти этим неблагоприятным отзывам нужную форму и слова, которые, не будучи бестактными, имели бы достаточно определенный смысл, представляло не всегда легкую задачу для почетного гостя в такое напряженное время.

Откровенность за откровенность

Я мог с удовлетворением констатировать, что моя откровенность в Москве не вызвала обиды. Газеты помещали мои замечания на видном месте, хотя, возможно, правящим лицам они не особенно нравились. В этих заметках я высказывался за большую терпимость в некоторых областях, выражал свое недоумение по поводу иной раз безвкусно преувеличенного культа Сталина и говорил насчет того, что следовало бы с большей ясностью раскрыть, какими мотивами руководствовались обвиняемые второго троцкистского процесса, признаваясь в содеянном. И в частных беседах руководителя страны относились к моей критике с вниманием и отвечали откровенностью на откровенность. Именно потому, что свое мнение я выражал неприкрыто, я получил сведения, которые в противном случае мне едва ли удалось бы получить.

Нужно ли выступать с положительной оценкой Советского Союза?

После моего возвращения на Запад передо мной встал вопрос, должен ли я говорить о том, что я видел в Советском Союзе? Это не являлось бы проблемой, если бы я, как другие, увидел в Советском Союзе много отрицательного и мало положительного. Мое выступление встретили бы с ликованием. Но я заметил там больше света, чем тени, а Советский Союз не любят и слышать хорошее о нем не хотят. Мне тотчас же было на это указано. Я не очень часто выступал в печати Советского Союза со своими впечатлениями. Мои выступления составили менее двухсот строк, при этом они отнюдь не заключали в себе только похвалу; но даже это немногое было здесь, на Западе, ввиду того, что оно не представляло безоговорочного отрицания, искаженно и опошлено. Должен ли я был продолжать говорить о Советском Союзе?

Лучше не надо

Усталый и возбужденный виденным и слышанным, я сказал себе в первые дни после моего возвращения, что моя задача не говорить, а изображать в образах, и я решил молчать и ждать, пока пережитое не воплотится в образы, которые можно запечатлеть.

Но как писатель я все же это делаю

Однако вскоре другие соображения одержали верх. Советский Союз ведет борьбу с многими врагами, и его союзники оказывают ему только слабую поддержку. Тупость, злая воля и косность стремятся к тому, чтобы опорочить, оклеветать, отрицать все плодотворное, возникающее на Востоке. Но писатель, увидевший великое, не смеет уклоняться от дачи свидетельских показаний, если даже это великое непопулярно и его слова будут многим неприятны.

Поэтому я и свидетельствую.

Глава II

КОНФОРМИЗМ И ИНДИВИДУАЛИЗМ

"Вялость" москвичей

Писателю Андре Жиду был представлен поставивший рекорд "стахановец" - рабочий, который, как сообщили Жиду, "не то за пять часов работы выполнил норму восьми дней, не то за восемь часов - норму пяти дней, точно я сейчас уже не помню. Я спросил, - продолжает дальше Жид, - не означает ли это, что прежде этот человек затрачивал восемь дней на выполнение пятичасовой работы". Жид удивляется, что вопрос его был принят холодно и что ему предпочли не отвечать. Это дает Андре Жиду повод для размышлений о "вялости" москвичей. Назвать это "ленью", добавляет он как объективный наблюдатель, "было бы слишком резко". Однако он считает, что в стране, в которой все рабочие действительно работают, стахановское движение было бы излишне. Но у них, в Советском Союзе, говорит он, люди, будучи предоставлены самим себе, немедленно дезорганизуются, поэтому, для того чтобы подстегивать ленивых, было придумано стахановское движение; прежде, говорит он, для этой цели имелся кнут.

Трудолюбие

Поразительные наблюдения делает Андре Жид. Что касается меня, то я должен сказать, что мне бросились в глаза как раз исключительные деловитость, активность, трудолюбие москвичей, которые мчатся по улицам с сосредоточенными лицами, торопливо пересекают, как только вспыхивает зеленый светофор, мостовую, теснятся на станциях метро, бросаются в трамваи, автобусы, суетятся повсюду, как муравьи. На фабриках я почти не видел, чтобы рабочий или работница поднимали глаза на посетителя: настолько они были поглощены собственным делом. Я уже не говорю о тех, кто занимает сколько-нибудь ответственное положение. Эти почти не уделяют времени для еды, они почти не спят и не видят ничего особенного в том, чтобы вызвать по телефону из театра, во время представления, человека только для того, чтобы задать ему какой-нибудь срочный вопрос или позвонить ему в три или четыре часа утра по телефону. Я нигде не встречал такого количества неутомимо работающих людей, как в Москве. С другой стороны, я с сожалением замечал, что на этих людях сказываются вредные последствия переутомления, работа совершенно выматывает их. Почти все москвичи, занимающие ответственные посты, выглядят старше своих лет. Если в Нью-Йорке или Чикаго я не обнаружил американских темпов работы, то я обнаружил их в Москве.

Труд

Пора было бы положить конец этой ?Fable convenue** о лени русского человека. Народ, который еще двадцать лет тому назад почти задыхался в нищете, грязи и невежестве, является в настоящее время обладателем высоко развитой промышленности, рационализированного сельского хозяйства, громадного количества новоотстроенных или до основания перестроенных городов и, кроме того, полностью ликвидировал свою неграмотность. Возможно ли, чтобы ленивые по природе люди могли выполнить такую работу? Допустим, что Советскому Союзу посчастливилось найти необычайно талантливых вождей, но даже если бы все гении, которыми на протяжении веков располагало человечество, были собраны в эти двадцать лет в Москве, они не смогли бы заставить ленивый по природе народ проделать такую гигантскую работу. Неудивительно, что крестьяне и рабочие, пока им приходилось гнуть спину для капиталистов и помещиков, считали свой труд бременем и стремились освободиться от него; с тех пор, как они увидели, что плоды этого труда идут на пользу им самим, отношение их к труду в корне изменилось.

Распределение богатства, а не бедности

Андре Жид, далее, удивляется, и на этот раз с ним удивляются многие другие, по поводу материального неравенства в Советском Союзе. Меня удивляет его удивление. Мне кажется вполне разумным, что Советский Союз до тех пор, пока он не сможет осуществить идеальный принцип завершенного коммунизма: ".,..каждому по потребностям", следует социалистическому принципу: ".,..каждому по его труду". Мне кажется, что при построении социализма вопрос ставится не о распределении нужды, а о распределении богатства. Но я не вижу, каким путем можно было бы когда-либо достигнуть распределения богатства, если заставлять тех, от кого ждут высокой производительности труда, вести скудную жизнь, которая неблагоприятно отразится на их работоспособности. Теория о том, что граждане Советского государства, все без исключения, должны жить бедно или по меньшей мере весьма скромно до тех пор, пока все не будут иметь возможности жить зажиточно, - эта теория кажется мне атавистическим пережитком представлений первобытного христианства и скорее благочестивой, нежели разумной. Представители такого рода взглядов напоминают мне одного моего родственника, престарелого баварского чиновника, который во время мировой войны спал на голом полу, потому что люди, сидящие в окопах, не имели постелей.

Бесклассовое общество

Опасение, что материальное неравенство может восстановить только что уничтоженные классы, кажется мне ошибочным. Основным принципом бесклассового общества является, пожалуй, то, что каждый с момента своего рождения имеет одинаковую возможность получить образование и выбрать профессию, и, следовательно, у каждого есть уверенность в том, что он найдет себе применение в соответствии со своими способностями. А этот основной принцип - чего не оспаривают даже самые ярые противники Советского Союза - проведен в СССР в жизнь. Потому-то я и не наблюдал нигде в Москве раболепства. Слово "товарищ" - это не пустое слово. Товарищ строительный рабочий, поднявшийся из шахты метро, действительно чувствует себя равным товарищу народному комиссару. На Западе, по моим наблюдениям, сыновья крестьян и пролетариев, которым удалось получить образование, подчеркивают свой переход в высший класс и стараются держаться в стороне от своих бывших товарищей по классу. В Советском Союзе интеллигенты из крестьян и рабочих поддерживают тесный контакт с той средой, из которой они вышли.

Два класса - борцы и работники

Все же я заметил в Советском Союзе одно разделение. Молодая история Союза отчетливо распадается на две эпохи: эпоху борьбы и эпоху строительства. Между тем хороший борец не всегда является хорошим работником, и вовсе не обязательно, что человек, совершивший великие дела в перод гражданской войны, должен быть пригоден в период строительства. Однако естественно, что каждый, у кого были заслуги в борьбе за создание Советского Союза, претендовал и в дальнейшем на высокий пост, и так же естественно, что к строительству были в первую очередь привлечены заслуженные борцы, хотя бы уже потому, что они были надежны. Однако ныне гражданская война давно стала историей; хороших борцов, оказавшихся негодными работниками, сняли с занимаемых ими постов, и понятно, что многие из них теперь стали противниками режима.

Вредители

Естественно, что как бы ни были успешно завершены пятилетние планы, проведение их не могло не встретить затруднений, - ив некоторых областях были допущены ошибки. Те, кто работает хорошо, с напряжением всех своих сил, чувствуют, что им мешает слабая или неправильная работа других, и озлобляются. Не рассуждая долго, они приписывают злую волю тому, кто просто не имел достаточной силы для больших достижений, и подозревают его во вредительстве.

Правда

То, что акты вредительства были, не подлежит никакому сомнению. Многие, стоявшие раньше у власти - офицеры, промышленники, кулаки, - сумели окопаться на серьезных участках и занялись вредительством. Если, например, в настоящее время проблема снабжения частных лиц кожей и особенно проблема снабжения обувью все еще недостаточно урегулирована, то, несомненно, виновниками этого являются те кулаки, которые в свое время вредили в области скотоводства. Химическая промышленность и транспорт также долгое время страдали от вредительских актов. Если еще до сих пор принимаются чрезвычайно строгие меры к охране фабрик и машин, то на это имеется много причин, и это вполне обосновано.

Вымысел

Постепенно, однако, население охватил настоящий психоз вредительства. Привыкли объяснять вредительством все, что не клеилось, в то время как значительная часть неудач должна была быть наверное просто отнесена за счет неумения.

Примеры

У меня в гостинице обедал как-то один крупный работник. Официант подавал очень медленно. Мой гость вызвал администратора, пожаловался ему и сказал в шутку: "Ну разве это не вредитель"? Но это уже не шутка, когда слабую работу кинорежиссера или редактора объясняют вредительством или когда утверждают, что плохие иллюстрации к книге на тему о строительстве сельского хозяйства нужно отнести за счет злого умысла художника, пытавшегося своим произведением дискредитировать строительство.

Конформизм

Самый факт, что такой психоз мог распространиться, свидетельствует о существовании того конформизма, в котором многие упрекают Советский Союз. Люди Союза, говорят эти критики, обезличены, их образ жизни, их мнения стандартизованы, нивелированы, унифицированы. "Когда говоришь с одним русским, - сказано у Жида, - говоришь со всеми".,

Что в этом правда?

В этих утверждениях есть крупинка правды. Не только плановое хозяйство несет с собой определенную стандартизацию продуктов потребления, мебели, одежды, мелких предметов обихода до тех пор, пока производство готовых изделий еще невысоко развито, но и вся общественная жизнь советских граждан стандартизована в широких масштабах. Собрания, политические речи, дискуссии, вечера в клубах - все это похоже, как две капли воды, друг на друга, а политическая терминология во всем обширном государстве сшита на одну мерку.

Три пункта

Если, однако, присмотреться поближе, то окажется, что весь этот пресловутый "конформизм" сводится к трем пунктам, а именно: к общности мнений по вопросу об основных принципах коммунизма, к всеобщей любви к Советскому Союзу и к разделяемой всеми уверенности, что в недалеком будущем Советский Союз станет самой счастливой и самой сильной страной в мире.

Коммунизм и советский патриотизм

Таким образом, прежде всего, господствует единое мнение насчет того, что лучше, когда средства производства являются не частной собственностью, а всенародным достоянием. Я не могу сказать, чтобы этот конформизм был так уж плох. Да, честно говоря, я нахожу, что он ничуть не хуже господствующего мнения о том, что две величины, порознь равные третьей, равны между собой. И в любви советских людей к своей родине, хотя эта любовь и выражается всегда в одинаковых, подчас довольно наивных формах, я тоже не могу найти ничего предосудительного. Я должен, напротив, признаться, что мне даже нравится наивное патриотическое тщеславие советских людей. Молодой народ ценой неслыханных жертв создал нечто очень великое, и вот он стоит перед своим творением, сам еще не совсем веря в него, радуется достигнутому и ждет, чтобы и все чужие подтвердили ему, как прекрасно и грандиозно это достигнутое.

Большевистская самокритика

Впрочем, такого рода советский патриотизм никоим образом не исключает критику. "Большевистская самокритика" - это никак не пустые слова. В газетах встречаются ожесточеннейшие нападки на бесчисленные, действительные^ или предполагаемые, недостатки и на руководящих лиц, которые якобы несут ответственность за эти недостатки. Я с удивлением слушал, как яростно критикуют на производственных собраниях руководителей предприятий, и с недоумением рассматривал стенные газеты, вв которых прямо-таки зверски ругали или представляли в карикатурах директоров и ответственных лиц. И чужому тоже не возбраняют честно высказывать свое мнение. Я уже упоминал о том, что советские газеты не подвергали цензуре мои статьи, даже если я в них и сетовал на нетерпимость в некоторых областях, или на чрезмерный культ Сталина, или требовал большей ясности в ведении серьезного политического процесса. Более того, газеты заботились о том, чтобы с максимальной точностью передать в переводе все оттенки моих отрицательных высказываний. Руководители страны, с которыми я говорил, были все без исключения больше расположены выслушивать возражения, чем льстивые похвалы. В Советском Союзе охотно сравнивают собственные достижения с достижениями Запада, сравнивают справедливо, иной раз даже слишком справедливо и, если собственное творение уступает западному, не боятся в этом признаться; да, очень часто они переоценивают успехи Запада, умаляя собственные. Однако, когда чужестранец разменивается на мелочную критику и за маловажными недостатками не замечает значения общих достижений, тогда советские люди начинают легко терять терпение, а пустых, лицемерных комплиментов они никогда не прощают. (Возможно, что резкость, с которой Советский Союз реагировал на книгу Жида, объясняется именно тем, что Жид, находясь в Союзе, все расхваливал и, только очутившись за его пределами, стал выражать свое неодобрение.)

Генеральная линия партии

Вы можете весьма часто услышать и прочитать возражения по поводу тех или иных частностей, но критики генеральной линии партии вы нигде не услышите. В этом вопросе действительно существует конформизм. Отклонений не бывает, или если они существуют, то не осмеливаются открыто проявиться. В чем же состоит генеральная линия партии" В том, что при проведении всех мероприятий она исходит из убеждения, что построение социализма в Советском Союзе на основных участках успешно завершено и что о поражении в грядущей войне не может быть и речи. В этом пункте я тоже не нахожу конформизм таким предосудительным. Если сомнения в правильности генеральной линии еще имели какой-то смысл приблизительно до середины 1935 года, то после середины 1935 года они с такой очевидностью опровергнуты возрастающим процветанием страны и мощью Красной Армии, что consensus omnium* этого пункта равносильно всеобщему признанию здравого смысла.

Конформизм в Москве и Лондоне

В общем и целом конформизм советских людей сводится к всеобщей горячей любви их к своей родине. В других местах это называют просто патриотизмом. Например, если в Англии жестокая потасовка во время футбольного матча немедленно превращается во всеобщую гармонию, как только заиграют национальный гимн, то такое явление редко называют конформизмом.

Любовь к родине, масло, пушки и золото

Правда, между патриотизмом советских людей и патриотизмом жителей других стран существует одно различие: патриотизм Советского Союза имеет с рациональной точки зрения более крепкий фундамент. Там жизнь человека с каждым днем явно улучшается, повышается не только количество получаемых им рублей, но и покупательная сила этого рубля. Средняя реальная заработная плата советского рабочего в 1936 году поднялась по сравнению с 1929 годом на 278 процентов, и у советского гражданина есть уверенность в том, что линия развития в течение еще многих лет будет идти верх (не только потому, что золотые резервы Германской империи уменьшились до 5 миллионов фунтов, а резервы Советского Союза увеличились до 1 400 миллионов фунтов). Гораздо легче быть патриотом, когда этот патриот получает не только больше пушек, но и больше масла, чем когда он получает больше пушек, но вовсе не получает масла. Поощряемый оптимизм

Следовательно, сам по себе единодушный оптимизм советских людей удивлений не вызывает. Правда, его выражают словами, которые благодаря своему однообразию вскоре начинают казаться банальными. Советские люди только приступают к овладению основами знаний, у них еще не было времени обзавестись богатой оттенками терминологией, и поэтому и патриотизм их выражается пока еще довольно общими фразами. Рабочие, командиры Красной Армии, студенты, молодые крестьянки - все в одних и тех же выражениях рассказывают о том, как счастлива их жизнь, они утопают в этом оптимизме и как ораторы и как слушателя. Власти же стараются поддерживать в них это настроение; стандартизованный энтузиазм, в особенности когда он распространяется через официальные микрофоны, производит впечатление искусственности, и этим объясняется то, что в конце концов даже сочувственно настроенные критики начинают говорить о конформизме.

Литература и театр

Этот стандартизованный оптимизм наносит серьезный ущерб литературе и театру, то есть факторам, которые больше всего могли бы способствовать формированию индивидуальностей. Это прискорбно потому, что в Советском Союзе существуют исключительно благоприятные условия именно для расцвета литературы и театра. Я ведь уже указывал на то, что гигантская страна, приобщая к духовной жизни огромное большинство населения, находившееся до сих пор в невежестве, подняла на поверхность громадную массу до сих пор скрытых талантов.

Жажда знания и искусства

Ученым, писателям, художникам, актерам хорошо живется в Советском Союзе. Их не только ценит государство, которое бережет их, балует почетом и высокими окладами; они не только имеют в своем распоряжении все нужные им для работы пособия и никого из них не тревожит вопрос, принесет ли им доход то, что они делают, - они помимо всего этого имеют самую восприимчивую публику в мире.

Жажда чтения

Например, жажда чтения у советских людей с трудом поддается вообще представлению. Газеты, журналы, книги - все

* Всеобщее признание. - Ред.

это проглатывается, ни в малейшей степени не утоляя этой жажды. Я должен рассказать об одном небольшом случае. Я осматривал новую типографию самой распространенной московской газеты "Правда". Мы расхаживали по гигантской ротационной машине, занимающей первое место в мире по своей производительности: в течение двух часов она отпечатывает два миллиона экземпляров газет. Машина в целом похожа на огромный паровоз, и по ее огромной платформе длиной в восемьдесят метров можно разгуливать, как по палубе океанского парохода. Прогуляв по ней около четверти часа, я вдруг обратил внимание на то, что машина занимает только одну половину зала, а другая половина пустует. Я спросил о причине этого. "В настоящее время, - ответили мне, - мы печатаем "Правду" тиражом только в два миллиона. Но у нас имеется еще пять миллионов заявок подписчиков, и как только наши бумажные фабрики будут в состоянии снабжать нас бумагой, мы установим вторую машину".,

Грандиозные тиражи

Книги излюбленных авторов также печатаются в тиражах, цифра которых заставляет заграничных издателей широко раскрывать рот. Тираж сочинений Пушкина к концу 1936 года превысил тридцать один миллион экземпляров; книги Маркса и Ленина выпущены еще большими тиражами; только недостаток в бумаге ограничивает цифры тиражей книг популярных писателей. Книгу такого популярного писателя обычно невозможно получить ни в одном книжном магазине, ни в одной библиотеке; при появлении нового издания сразу же выстраиваются очереди покупателей, и весь тираж, если он достигает даже 20 ООО, 50 ООО, 100 ООО экземпляров, расхватывается в несколько часов. В библиотеках - их 70 000 - книги любимых авторов должны заказываться за несколько недель вперед Таким образом, эти книги представляют собой нечто ценное, хотя и продаются по весьма дешевым ценам, так что когда мне сказали: "д,еньги Вы можете оставлять незапертыми, но книги свои держите, пожалуйста, под замком", то я отнесся к этому не просто как к шутке. Книги известных писателей переводятся на множество языков народов Союза, и их читают национальности, названия которых сам автор с трудом может выговорить.

Влияние книг

Я уже упоминал о том, что советские читатели проявляют к книге более глубокий интерес, чем читатели других стран, и о том, что персонажи книг живут для них реальной жизнью. Герои прочитанного романа становятся в Советском Союзе такими же живыми существами, как какое-нибудь лицо, участвующее в общественной жизни. Если писатель привлек к себе внимание советских граждан, то он пользуется у них такой популярностью, какой в других странах пользуются только кинозвезды или боксеры, и люди открываются ему, как верующие католики своему духовному отцу.

Наследство

Научные книги также находят там отклик. Новое издание сочинений Канта, выпущенное тиражом в 100 000 экземпляров, было немедленно расхватано. Тезисы умерших философов вызывают вокруг себя такие же дебаты, как какая-нибудь актуальная хозяйственная проблема, имеющая жизненное значение для каждого человека, а об исторической личности спорят так горячо, как будто вопрос касается качеств работающего ныне народного комиссара. Советские граждане равнодушны ко всему, что не имеет отношения к их действительности, но, найдя однажды, что такая-то вещь имеет какое-то отношение к их действительности, они заставляют ее жить чрезвычайно интенсивной жизнью, и понятие "наследство", которое они очень охотно употребляют, приобретает у них какой-то в высшей степени осязательный характер.

Изобразительные искусства

С изобразительными искусствами дело обстоит так же, как с литературой.

Московские театры

Очень трудно, говоря о московских театрах и фильмах, продолжать повествование в деловом духе и не восторгаться как представлениями, так и публикой. Советские люди - это самые лучшие в мире, самые отважные, полные чувства ответственности режиссеры и музыканты. Как москвичи играют произведения своих собственных композиторов - Чайковского, Римского-Корсакова, "Тихий Дон"молодого Дзержинского, как они играют ?Фигаро" или "Кармен" - это не только совершенно в музыкальном отношении: режиссура, актерское исполнение, сценическое оформление - все поражает новизной и необычайной полнотой жизни. Создать произведения, равные произведениям Московского художественного и Вахтанговского театров, театры других стран не могут, у них, не говоря о таланте, недостает для этого ни денег, ни терпения; чтобы достигнуть такого овладения каждой ролью и такой сыгранности ансамбля, нужно репетировать долгие месяцы, иногда и годы, а это возможно только тогда, когда режиссер не чувствует над собой плетки предпринимателя, заинтересованного только в материальной выгоде. Сценические картины отличаются такой законченностью, какой мне нигде до сих пор не приходилось видеть; декорации, там где это уместно, например в опере или в некоторых исторических пьесах, поражают своим расточительным великолепием. Раньше увлекались экстравагантностью. Увлечение это утихло, вкусы стали умереннее, однако смелые, интересные эксперименты встречаются и поныне, как, например, пьеса "Много шума из ничего" в Вахтанговском театре. Каждая деталь была легко и грациозно подана, смелость спектакля граничила с дерзостью, а сочетание Шекспира с джазом оказалось прекрасным.

Случалось, что в Москве идет одна пьеса одновременно в нескольких театрах, играющих ее в различных стилях, например, "Отелло", "Ромео и Джульетта", а также оперы и пьесы современных авторов. Я смотрел в двух московских театрах пьесу молодого автора Погодина "Аристократы", рассказывающую о жизни трудового лагеря. Вахтанговцы дают спектакль слегка традиционного стиля, превосходный по качеству, отделанный до мельчайших подробностей. Охлопков играет без декораций, слегка только намекая конструкциями, на двух сценах, сообщающихся между собой деревянными мостками, причем одна сцена поставлена на самой середине зрительного зала. Спектакль чрезвычайно стилизованный, в высшей степени экспериментаторский и действенный.

ГЛАВА III

ДЕМОКРАТИЯ И ДИКТАТУРА

Демократический диктатор

"Чего Вы, собственно, хотите" - спросил меня шутливо один советский филолог, когда мы говорили с ним на эту же тему. - Демократия - это господство народа, диктатура - господство одного человека. Но если этот человек является таким идеальным выразителем народа, как у нас, разве тогда демократия и диктатура не одно и то же??

Культ Сталина

Эта шутка имеет очень серьезную почву. Поклонение и безмерный культ, которыми население окружает Сталина, - это первое, что бросается в глаза иностранцу, путешествующему по Советскому Союзу. На всех углах и перекрестках, в подходящих и неподходящих местах видны гигантские бюсты и портреты Сталина. Речи, которые приходится слышать, не только политические речи, но даже и доклады на любые научные и художественные темы, пересыпаны прославлениями Сталина, и часто это обожествление принимает безвкусные формы.

Примеры

Вот несколько примеров. Если на строительной выставке, которой я восхищался выше, в различных залах установлены бюсты Сталина, то это имеет свой смысл, так как Сталин является одним из инициаторов проекта полной реконструкции Москвы. Но по меньшей мере непонятно, какое отношение имеет колоссальный некрасивый бюст Сталина к выставке картин Рембрандта, в остальном оформленной со вкусом. Я был также весьма озадачен, когда на одном докладе о технике советской7 драмы я услышал, как докладчик, проявлявший до сих пор чувство меры, внезапно разразился восторженным гимном в честь заслуг Сталина.

Основания

Не подлежит никакому сомнению, что это чрезмерное поклонение в огромном большинстве случаев искренне. Люди чувствуют потребность выразить свою благодарность, свое беспредельное восхищение. Они действительно думают, что всем, что они имеют и чем они являются, они обязаны Сталину. И хотя это обожествление Сталина может показаться прибывшему с Запада странным, а порой и отталкивающим, все же я нигде не находил признаков, указывающих на искусстен-ность этого чувства. Оно выросло органически, вместе с успехами экономического сроительства. Народ благодарен Сталину за хлеб, мясо, порядок, образование и за создание армии, обеспечивающей это новое благополучие. Народ должен иметь кого-нибудь, кому он мог бы выражать благодарность за несомненное улучшение своих жизненных условий, и для этой цели он избирает не отвлеченное понятие, не абстрактный "коммунизм", а конкретного человека - Сталина. Русский склонен к преувеличениям, его речь и жесты выражают в некоторой мере превосходную степень, и он радуется, когда он может излить обуревающие его чувства. Безмерное почитание, следовательно, относится не к человеку Сталину - оно относится к представителю явно успешного хозяйственного строительства. Народ говорит: Сталин, разумея под этим именем растущее процветание, растущее образование. Народ говорит: мы любим Сталина, и это является самым непосредственным, самым естественным выражением его доверия к экономическому положению, к социализму, к режиму.

Народность Сталина

К тому же Сталин действительно является плотью от плоти народа. Он сын деревенского сапожника и до сих пор сохранил связь с рабочими и крестьянами. Он больше, чем любой из известных мне государственных деятелей, говорит языком народа. Сталин определенно не является великим оратором. Он говорит медлительно, без всякого блеска, слегка глуховатым голосом, затруднительно. Он медленно развивает свои аргументы, апеллирующие к здравому смыслу людей, постигающих не быстро, но основательно. Но главное у Сталина - это юмор, обстоятельный, хитрый, спокойный, порой беспощадный крестьянский юмор. Он охотно приводит в своих речах юмористические строки из популярных русских писателей, он выбирает смешное и дает ему практическое применение, некоторые места его речей напоминают рассказы из старинных календарей. Когда Сталин говорит со своей лукавой приятной усмешкой, со своим характерным жестом указательного пальца, он не создает, как другие ораторы, разрыва между собой и аудиторией, он не возвышается весьма эффектно на подмостках, в то время как остальные сидят внизу, - нет, он очень быстро устанавливает связь, интимность между собой и своими слушателями. Они сделаны из того же материала, что и он; им понятны его доводы; они вместе с ним весело смеются над простыми историями.

Техника его речи

Я не могу не привести примера, подтверждающего народный характер сталинского красноречия. Он говорит, например, о конституции и насмехается над официозом "Дейтше Коррес-понденц", который заявляет, что Конституция Советского Союза не может быть признана действительной конституцией, так как Советский Союз представляет не что иное, как географическое понятие.

Бюрократ и Америка

"Что можно сказать, - спрашивает Сталин, - о таких, с позволения сказать, "критиках"? И он рассказывает весело настроенному собранию: "В одном из своих сказок-рассказов великий русский писатель Щедрин дает тип бюрократа-самодура, очень ограниченного и тупого, но до крайности самоуверенного и ретивого. После того как этот бюрократ навел во "вверенной" ему области "порядок и тишину", истребив тысячи жителей и спалив десятки городов, он оглянулся кругом и заметил на горизонте Америку, страну, конечно, малоизвестную, где имеются, оказывается, какие-то свободы, смущающие народ, и где государством управляют иными методами. Бюрократ заметил Америку и возмутился: что это за страна, откуда она взялась, на каком таком основании она существует"

Конечно, ее случайно открыли несколько веков тому назад, но разве нельзя ее снова закрыть, чтоб духу ее не было вовсе? И, сказав это, наложил резолюцию: "Закрыть снова Америку!?

Сталин и его национал-социалистский критик

"Мне кажется, - объясняет Сталин собранию, - что господа из "Дейтше Дипломатиш Политише Корреспонденц" как две капли воды похожи на щедринского бюрократа. Этим господам СССР давно уже намозолил глаза. Девятнадцать лет стоит СССР как маяк, заражая духом освобождения рабочий класс всего мира и вызывая бешенство у врагов рабочего класса. И он, этот СССР, оказывается, не только просто существует, но даже растет, и не только растет, но даже преуспевает, и не только преуспевает, но даже сочиняет проект новой Конституции, проект, возбуждающий умы, вселяющий новые надежды угнетенным классам. Как же после этого не возмущаться господам из германского официоза" Что это за страна, вопят они, на каком таком основании она существует, и если ее открыли в октябре 1917 года, то почему нельзя ее снова закрыть, чтобы духу ее не было вовсе? И, сказав это, постановили: закрыть снова СССР, объявить во всеуслышание, что СССР, как государство, не существует, что СССР есть не что иное, как простое географическое понятие!

Непослушная действительность

Кладя резолюцию о том, чтобы закрыть снова Америку, щедринский бюрократ, несмотря на всю свою тупость, все же нашел в себе элементы понимания реального, сказав тут же про себя: "Но, кажется, сие от меня не зависит". Я не знаю, хватит ли ума у господ из германского официоза догадаться, что "закрыть" на бумаге то или иное государство они, конечно, могут, но если говорить серьезно, то "сие от них не зависит".,..

Москва должна говорить громко, если она хочет, чтобы ее услышал Владивосток

Так говорит Сталин со своим народом. Как видите, его речи очень обстоятельны и несколько примитивны; но в Москве нужно говорить очень громко и отчетливо, если хотят, чтобы это было понятно даже во Владивостоке. Поэтому Сталин говорит громко и отчетливо, и каждый понимает его слова, каждый радуется им, и его речи создают чувство близости между народом, который их слушает, и человеком, который их произносит.

Политический деятель, а не частное лицо

Впрочем, Сталин, в противоположность другим стоящим у власти лицам, исключительно скромен. Он не присвоил себе никакого громкого титула и называет себя просто Секретарем Центрального Комитета. В общественных местах он показывается только тогда, когда это крайне необходимо; так например, он не присутствовал на большой демонстрации, которую проводила Москва на Красной площади, празднуя принятие Конституции, которую народ назвал его именем. Очень немногое из его личной жизни становится известным общественности. О нем рассказывают сотни анекдотов, рисующих, как близко он принимает к сердцу судьбу каждого отдельного человека, например, он послал в Центральную Азию аэроплан с лекарствами, чтобы спасти умирающего ребенка, которого иначе не удалось бы спасти, или как он буквально насильно заставил одного чересчур скромного писателя, не заботящегося о себе, переехать в приличную, просторную квартиру. Но подобные анекдоты передаются только из уст в уста и лишь в исключительных случаях появляются в печати. О частной жизни Сталина, о его семье, привычках почти ничего точно не известно. Он не позволяет публично праздновать день своего рождения. Когда его приветствуют в публичных местах, он всегда стремится подчеркнуть, что эти приветствия относятся исключительно к проводимой им политике, а не лично к нему. Когда, например, съезд постановил принять предложенную и окончательно отредактированную Сталиным Конституцию и устроил ему бурную овацию, он аплодировал вместе со всеми, чтобы показать, что он принимает эту овацию не как признательность ему, а как признательность его политике.

Один тост в кругу друзей

Сталину, очевидно, докучает такая степень обожания, и он иногда сам над этим смеется. Рассказывают, что на обеде

в интимном дружеском кругу в первый день нового года Сталин поднял свой стакан и сказал: "Я пью за здоровье несравненного вождя народов великого, гениального товарища Сталина. Вот, друзья мои, это последний тост, который в этом году будет предложен здесь за меня".,

Откровенность и простота

Сталин выделяется из всех мне известных людей, стоящих у власти, своей простотой. Я говорил с ним откровенно о безвкусном и не знающем меры культе его личности, и он мне так же откровенно отвечал. Ему жаль, сказал он, времени, которое он должен тратить на представительство. Это вполне вероятно: Сталин - мне много об этом рассказывали и даже документально это подтверждали - обладает огромной работоспособностью и вникает сам в каждую мелочь, так что у него действительно не остается времени на излишние церемонии. Из сотен приветственных телеграмм, приходящих на его имя, он отвечает не больше, чем на одну. Он чрезвычайно прямолинеен, почти до невежливости, и не возражает против такой же прямолинейности своего собеседника.

Сто тысяч портретов человека с усами

На мое замечание о безвкусном, преувеличенном преклонении перед его личностью он пожал плечами. Он извинил своих крестьян и рабочих тем, что они были слишком заняты другими делами и не могли развить в себе хороший вкус, и слегка пошутил по поводу сотен тысяч увеличенных до чудовищных размеров портретов человека с усами, - портретов, которые мелькают у него перед глазами во время демонстраций. Я указываю ему на то, что даже люди, несомненно обладающие вкусом, выставляют его бюсты и портреты - да еще какие! - в местах, к которым они не имеют никакого отношения, как, например, на выставке Рембрандта. Тут он становится серьезен. Он высказывает предположение, что это люди, которые довольно поздно признали существующий режим и теперь стараются доказать свою преданность с удвоенным усердием. Да, он считает возможным, что тут действует умысел вредителей, пытающихся таким образом дискредитировать его. "Подхалимствующий дурак, - сердито сказал Сталин, - приносит больше вреда, чем сотня врагов". Всю эту шумиху он терпит, заявил он, только потому, что он знает, какую наивную радость доставляет праздничная суматоха ее устроителям, и знает, что,все это относится к нему не как к отдельному лицу, а как к представителю течения, утверждающего, что построение социалистического хозяйства в Советском Союзе важнее, чем перманентная революция.

Партийное постановление

Впрочем, партийные комитеты Москвы и Ленинграда уже вынесли постановления, строго осуждающие "фальшивую практику ненужных и бессмысленных восхвалений партийных руководителей", и со страниц газет исчезли чересчур восторженные приветственные телеграммы.

Великая цель

В общем и целом новая демократическая Конституция, которую Сталин дал Советскому Союзу, - это не просто декорация, на которую можно посматривать, высокомерно пожимая плечами. Пусть средства, которые он и его соратники применяли, зачастую и были не совсем ясны - хитрость в их великой борьбе была столь же необходима, как и отвага, - Сталин искренен, когда он называет своей конечной целью осуществление социалистической демократии.

ГЛАВА VI

СТАЛИН И ТРОЦКИЙ

Борец и работник

В Советском Союзе, как было сказано выше, имеются люди, проявившие себя не только как борцы, но и как организаторы промышленности и сельского хозяйства. Иосиф Сталин представляется мне именно таким человеком. У него боевое, революционное прошлое; он победоносно провел оборону города Царицына; ныне носящего его имя; по его докладу Ленину осенью 1918 года - доклад в семьдесят строк - в общий военный план были внесены коренные изменения. Однако творчество Сталина, организатора социалистического хозяйства, превосходит даже его заслуги борца.

Автопортрет Троцкого

Рисуя свой собственный портрет - прекрасно написанную автобиографию, - Лев Троцкий стремится доказать, что и он, Троцкий, является тоже талантливым человеком, великим борцом и великим вождем строительства. Но мне кажется, что как раз эта попытка, предпринятая лучшим адвокатом Троцкого - им самим, только подтверждает, что его заслуги, в лучшем случае, ограничиваются его деятельностью в период войны.

Великий политик?

Автобиография Троцкого, несомненно, является произведением превосходного писателя и, возможно, даже человека с, трагической судьбой. Но образа крупного государственного деятеля она не отражает. Для этого, как мне кажется, оригиналу недостает личного превосходства, чувства меры и правильного взгляда на действительность. Беспримерное высокомерие заставляет его постоянно пренебрегать границами возможного, и эта безмерность, столь положительная для писателя, необычайно вредит концепции государственного деятеля. Логика Троцкого парит, мне кажется, в воздухе; она не основывается на знании человеческой сущности и человеческих возможностей, которое единственно обеспечивает прочный политический успех. Книга Троцкого полна ненависти, субъективна от первой до последней строки, страстно несправедлива: в ней неизменно мешается правда с вымыслом. Это придает книге много прелести, однако такого рода умонастроение вряд ли может подсказать политику правильное решение.

Характерная деталь

Мне кажется, что даже одной мелкой детали достаточно, чтобы ярко осветить превосходство Сталина над Троцким. Сталин дал указание поместить в большом официальном издании "Истории гражданской войны", редактируемом Горьким, портрет Троцкого. Между тем, Троцкий в своей книге злобно отвергает все заслуги Сталина, оборачивая его качества в их противоположность, и книга его полна ненависти и язвительной насмешки по отношению к Сталину.

Верные слова

Конечно, побежденному человеку трудно оставаться объективным. Это понимает и сам Троцкий, выразивший это в прекрасных словах: "Я не привык, - заключает он в предисловии к своей книге, - рассматривать исторические перспективы под углом зрения личной судьбы. Познать закономерность событий и найти в этой закономерности свое место - вот первейшая обязанность революционера. И она доставляет высшее личное удовлетворение человеку, который не связывает своей задачи сегодняшним днем".,

Видел лучшее, но выбрал худшее

Никто, я думаю, не смог бы более определенно указать на опасность, перед которой оказался Троцкий после своего падения и которой подвергается каждый побежденный, а именно: опасность "р,ассматривать исторические перспективы под углом зрения личной судьбы". Троцкий сознавал эту опасность. Он понимал, перед свершением какой ошибки он стоит. Он видел эту ошибку, которой суждено было его заманить. Видел, решил ее не делать - и сделал. Зная, что лучше, он выбрал худшее.

Пафос и истерия

Троцкий представляется мне типичным только-револю-ционером, очень полезный во времена патетической борьбы, он ни к чему не пригоден там, где требуется спокойная, упорная, планомерная работа вместо патетических вспышек. Мир и люди после окончания героической эпохи революции стали представляться Троцкому в искаженном виде. Он стал неправильно воспринимать вещи. В то время как Ленин давно приспособил свои взгляды к действительности, упрямый Троцкий продолжал крепко держаться принципов, оправдавших себя в героическо-патетическую эпоху, но не примени

7(1

мых при выполнении задач, выдвинутых потребностями текущего дня. Троцкий умеет - и это видно из его книги - в момент большого напряженияйувлечь за собой массы. Он, вероятно, был способенв патетическую минуту зажечь массы порывом энтузиазма. Но он был неспособен ввести этот порыв в русло, "канализировать" его, обратив на пользу строительства великого государства. Это умеет Сталин.

Прирожденный писатель

Троцкий прирожденный писатель. Он с любовью рассказывает о своей литературной деятельности, и я ему верю на слово, когда он говорит, что ?хорошо написанная книга, в которой встречаешь новые мысли, и хорошее перо, при помощи которого можно поделиться собственными мыслями с другими, были и являются для меня наиболее ценными и близкими благами культуры". Трагедия Троцкого заключается в том, что его не удовлетворяла перспектива стать большим писателем. Повышенная требовательность сделала из него сварливого доктринера, стремившегося принести и принесшего несчастья, и это заставило огромные массы забыть его заслуги.

Писатель, но не политик

Я хорошо знаю этот тип писателей и революционеров, хотя и в несколько уменьшенном масштабе. Некоторые руководители германской революции, как Курт Эйснер и Густав Лан-дауер, имели, правда в миниатюре, немало общего с Троцким. Упорная приверженность к догме, неумение приспособиться к изменившимся условиям, короче говоря, отсутствие практически-политической психологии сделало этих теоретиков и доктринеров только на очень короткое время пригодными к политическим действиям. Большую часть своей жизни они были хорошими писателями, а не политиками. Они не сумели найти пути к народу. Они слишком слабо разбирались в психологии народа и массы. Они соприкасались с массами, но массы не шли к ним.

Расхождения в характере и во взглядах

Не подлежит сомнению, что расхождения во взглядах по решающим вопросам являются причиной большого конфликта между Троцким и Сталиным, и эти расхождения вытекают из глубоких противоречий. Различие характеров этих людей являлось причиной тому, что они приходили к противоположным выводам в важнейших вопросах русской революции - в национальном вопросе, в вопросе о роли крестьянства и возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране. Сталин утверждал, что полное осуществление социализма возможно и без мировой революции и что при соблюдении национальных интересов отдельных советских народов социализм может быть построен в одной, отдельно взятой стране; он считал, что русский крестьянин способен построить социализм. Троцкий это оспаривал. Он утверждал, что мировая революция является необходимой предпосылкой для построения социализма. Он упорно держался марксистского учения об абсолютном интернационализме, защищал тактику перманентной революции и, приводя множество логических доводов, настаивал на правильности марксистского положения о невозможности построения социализма в одной стране.

Прав оказался Сталин

Не позднее 1935 года весь мир признал, что социализм в одной стране построен и что, более того, эта страна вооружена и готова к защите от любого нападения.

Что мог сделать Троцкий"

Что же мог сделать Троцкий" Он мог молчать. Он мог признать себя побежденным и заявить о своей ошибке. Он мог примириться со Сталиным. Но он этого не сделал. Он не мог решиться на это. Человек, который раньше видел то, чего не видели другие, теперь не видел того, что было видно каждому ребенку. Питание было налажено, машины работали, сырье добывалось в невиданных ранее размерах, страна была электрифицирована, механизирована. Троцкий не хотел этого признать. Он заявил, что именно быстрый подъем и лихорадочные темпы строительства обусловливают непрочность этого строительства. Советский Союз - "г,осударство Сталина", как он его называл, - должен рано или поздно потерпеть крах и без постороннего вмешательства, и он, несомненно, потерпит крах в случае нападения на него фашистских держав. И Троцкий разражался вспышками беспредельной ненависти к человеку, под знаменем которого осуществлялось строительство.

Попробуем теперь представить себе Сталина.

Первые шаги Сталина

Еще в ранние годы Сталин занимался проблемами, требовавшими своего разрешения немедленно после окончания войны. Уже в 1913 году Ленин писал Горькому: "У нас здесь есть один чудесный грузин, который работает над большой статьей по национальному вопросу, вопросу, которым надлежит серьезно заняться?*.

Трудности восхождения

И Сталин занялся этим вопросом. У него были идеи. Он проявил себя организатором. Но Сталин не ослеплял; он оставался в тени рядом со сверкающим, суетливым Троцким. Троцкий хороший оратор, пожалуй, лучший из существующих. Он очаровывает, Сталин говорит, как я уже указывал, не без юмора, но пространно, рассудительно. Он упорным трудом завоевывал себе популярность, которая другому легко давалась. Своим успехом он обязан только себе.

Он выступает вперед

Блеск Троцкого, не всегда неподдельный, в продолжение многих лет мешал заметить действительные заслуги Сталина. Но наступило время, когда идеи только-борца Троцкого начали становиться ошибочными и подгнивать; первым это заметил и высказал Сталин. Уже в декабре 1924 года Сталину стало окончательно ясно, что, в противоположность прежней теории, построение полного социалистического общества в одной, отдельно взятой стране возможно. Уже тогда он последовательно, более отчетливо и в более острых формулировках, чем Ленин, указал путь к этому построению - усиленная индустриализация страны и объединение крестьян в артели. Он в ясных словах провозгласил то, что до сих пор оспаривалось, а именно: при правильной политике партии решающая часть русского крестьянства может быть втянута в социалистическое общество, и он обосновал эти утверждение простыми, убедительными и неопровержимыми аргументами.

Неопровержимые аргументы

Троцкий своей блестящей риторикой опроверг так же неопровержимо неопровержимые аргументы Сталина. Сталин знал, что выдвинутые им аргументы действительно неопровержимы, но он видел, что многие верили в блестящие по форме и фальшивые по содержанию возражения Троцкого.

Неопровержимые дела

Сталин не ограничивался одними правильными высказываниями. Он работал, он шел по правильному пути. Он объединил крестьян в артели, развивал промышленность, возделывал почву для социализма в Советском Союзе и строил социализм. Действительность, создаваемая им, опровергала неопровержимые теории Троцкого.

"Катон на стороне побежденных"

"Боги на стороне победителей. Катон на стороне побежденных". Троцкий не хотел признать себя побежденным. Он выступал с пламенными речами, писал блестящие статьи, брошюры, книги, называя в них сталинскую действительность иллюзией, потому что она не укладывалась в его теории. Троцкий мешал. Съезд партии высказался против него - он был сослан, а затем изгнан из страны.

Магия тезисов

Дело Сталина процветало, добыча угля росла, росла добыча железа и руды; сооружались электростанции; тяжелая промышленность догоняла промышленность других стран; строились города; реальная заработная плата повышалась, мелкобуржуазные настроения крестьян были преодолены, их артели давали доходы, - все более возрастающей массой они устремлялись в колхозы. Если Ленин был Цезарем Советского Союза, то Сталин стал его Августом, его "умножате-лем" во всех отношениях. Сталинское строительство росло и крепло. Но Сталин должен был заметить, что все еще имелись люди, которые не хотели верить в это реальное, осязаемое дело, которые верили тезисам Троцкого больше, чем очевидным фактам.

Опасные друзья

Да, именно среди людей, другом которых был Сталин, которым он поручил ответственные посты, нашлись некоторые, поверившие больше в слово Троцкого, чем в дело Сталина. Они мешали этому делу, чинили ему препятствия, саботировали его. Они были привлечены к ответственности, их вина была установлена. Сталин простил их, назначил их снова на высокие посты.

Чрезмерно приверженные

Что должен был продумать и прочувствовать Сталин, узнав о том, что эти его товарищи и друзья, невзирая на явный успех его начинаний, все еще продолжали тянуться к его врагу Троцкому, тайно переписывались с ним и, стремясь вернуть своего старого вождя в СССР, старались нанести вред его - Сталина - делу.

В период между двумя процессами

Когда я увидел Сталина, процесс против первой группы троцкистов - против Зиновьева и Каменева - был закончен, обвиняемые были осуждены и расстреляны, и против второй группы троцкистов - Пятакова, Радека, Бухарина и Рыкова - было возбуждено дело; но никому еще не было известно в точности, какое обвинение им предъявляется и когда и против кого из них будет начат процесс. Вот в этот промежуток времени, между двумя процессами, я и увидел Сталина.

Сталин ,

На портретах Сталин производит впечатление высокого, широкоплечего, представительного человека. В жизни он скорее небольшого роста, худощав; в просторной комнате Кремля, где я с ним встретился, он был как-то незаметен.

Манера говорить

Сталин говорит медленно, тихим, немного глухим голосом. Он не любит диалогов с короткими, взволнованными вопросами, ответами, отступлениями. Он предпочитает им медленные обдуманные фразы. Говорит он очень отчетливо, иногда так, как если бы он диктовал. Во время разговора расхаживает взад и вперед по комнате, затем внезапно подходит к собеседнику и, вытянув по направлению к нему указательный палец своей красивой руки, объясняет, растолковывает или, формулируя свои обдуманные фразы, рисует цветным карандашом узоры на листе бумаги.

Скрытно и откровенно

Тема моего разговора со Сталиным не была заранее согласована. Никакой темы я и не подготовлял, я ждал, что она возникнет сама собой под впечатлением человека и момента. Втайне я боялся, что наш разговор превратится в более или менее официальную, приглаженную беседу, подобную тем, которые Сталин вел два-три раза с западными писателями. Вначале действительно беседа направилась по такому руслу. Мы говорили о функции писателя в социалистическом обществе, о революционном воздействии, которое иногда оказывают даже реакционные писатели, как, например, Гоголь, о классовой принадлежности или бесклассовости интеллигенции, о свободе слова и литературы в Советском Союзе. Вначале Сталин говорил осторожно, общими фразами. Однако постепенно он изменил свое отношение, и вскоре я почувствовал, что с этим человеком я могу говорить откровенно. Я говорил откровенно, и он отвечал мне тем же.

Стиль речи

Сталин говорит неприкрашенно и умеет даже сложные мысли выражать просто. Порой он говрит слишком просто, как человек, который привык так формулировать свои мысли, чтобы они стали понятны от Москвы до Владивостока. Возможно, он не обладает остроумием, но ему, несомненно, свойственен юмор; иногда его юмор становится опасным. Он посмеивается время от времени глуховатым, лукавым смешком. Он чувствует себя весьма свободно во многих областях и цитирует, по памяти, не подготовившись, имена, даты, факты всегда точно.

Своеобразие

Мы говорили со Сталиным о свободе печати, о демократии и, как я писал выше, об обожествлении его личности. В начале беседы он говорил общими фразами и прибегал к известным шаблонным оборотам партийного лексикона. Позднее я перестал чувствовать в нем партийного руководителя. Он предстал передо мной как индивидуальность. Не всегда соглашаясь со мной, он все время оставался глубоким, умным, вдумчивым.

Сталин и "Иуда?

Он взволновался, когда мы заговорили о процессах троцкистов. Рассказал подробно об обвинении, предъявленном Пятакову и Радеку, материал которого в то время был еще неизвестен. Он говорил о панике, в которую приводит фашистская опасность людей, не умеющих смотреть вперед. Я еще раз упомянул о дурном впечатлении, которое произвели за границей даже на людей, расположенных к СССР, слишком простые приемы в процессе Зиновьева. Сталин немного посмеялся над теми, кто, прежде чем согласиться поверить в заговор, требует предъявления большого количества письменных документов; опытные заговорщики, заметил он, редко имеют привычку держать свои документы в открытом месте. Потом он заговорил о Радеке - писателе, наиболее популярной личности среди участников второго троцкистского процесса, - говорил он с горечью и взволнованно; рассказывал о своем дружеском отношении к этому человеку. "Вы, евреи, - обратился он ко мне, - создали бессмертную легенду, легенду о Иуде". Как странно мне было слышать от этого обычно такого спокойного, логически мыслящего человека эти простые патетические слова. Он рассказал о длинном письме, которое написал ему Радек и в котором тот заверял в своей невиновности, приводя множество лживых доводов; однако на другой день, под давлением свидетельских показаний и улик, Радек сознался.

Противоположное в характерах Сталина и Троцкого

Ненавидит ли Иосиф Сталин Льва Троцкого, как человека? Он, вероятно, должен его ненавидеть. Я уже указывал на то, что противоположность их характеров в такой же мере разделяет их, как и противоположность во взглядах. Едва ли можно представить себе более резкие противоположности, чем красноречивый Троцкий с быстрыми, внезапными идеями, с одной стороны, и простой, всегда скрытный, серьезный Сталин, медленно и упорно работающий над своими идеями, - с другой. "Внезапная идея - это не мысль, - сказано у австрийского писателя Грильпарцера. - Мысль знает свои границы. Внезапные идеи пренебрегают ими и, осуществляясь, не сходят с места." У Льва Троцкого, писателя, - молниеносные, часто неверные внезапные идеи; у Иосифа Сталина - медленные, тщательно продуманные, до основания верные мысли. Троцкий - ослепительное единичное явление. Сталин - поднявшийся до гениальности тип русского крестьянина и рабочего, которому победа обеспечена, так как в нем сочетается сила обоих классов. Троцкий - быстро гаснущая ракета, Сталин - огонь, долго пылающий и согревающий.

Еще о противоположностях

Драматурга, который пожелал бы изобразить в своем произведении две столь противоположные индивидуальности.

обвинили бы в надуманности и погоне за эффектами. Троцкий ловок в речи и жестах, он без труда изъясняется на многих языках, он высокомерен, красочен, остроумен. Сталин скорее монументален; упорной работой в духовной семинарии он завоевывал свое образование. Он не ловок, но он близко знает нужды своих крестьян и рабочих, он сам принадлежит к ним, и он никогда не был вынужден, как Троцкий, искать дорогу к ним, находясь на чужом участке. Разве эта красочность, подвижность, двуличие, надменность, ловкость в Троцком не должны быть Сталину столь же противны, как Троцкому твердость и угловатость Сталина?

Ненависть

Сталин видит перед собой грандиознейшую задачу, которая требует отдачи всех сил даже исключительно сильного человека; а он вынужден отдавать очень значительную часть своих сил на ликвидацию вредных последствий блестящих и опасных причуд Троцкого. "Небольшевистское прошлое Троцкого это не случайность" - говорится в завещании Ленина. Сталин, несомненно, постоянно помнит об этом, и он видит в Троцком человека, который благодаря своей большой гибкости может в любой момент, уверенный в правильности своих убеждений, повернуть обратно к своему небольшевистскому прошлому. Да, Сталин должен ненавидеть Троцкого, во-первых, потому, что всем своим существом тот не подходит к Сталину, а во-вторых, потому, что Троцкий всеми своими речами, писаниями, действиями, даже просто своим существованием подвергает опасности его - Сталина - дело.

Ненависть-любовь

Но отношения Сталина и Троцкого друг к другу не исчерпываются вопросами их соперничества, ненависти, различия характеров и взглядов Великий организатор Сталин, понявший, что даже русского крестьянина можно привести к социализму, он, этот великий математик и психолог, пытается использовать для своих целей своих противников, способностей которых он никоим образом не недооценивает. Он заведомо окружил себя многими людьми, близкими по духу Троцкому. Его считают беспощадным, а он в продолжение многих лет борется за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов, вместо того чтобы их уничтожить, и в упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в интересах своего дела, есть что-то трогательное.

ГЛАВА VII

ЯСНОЕ И ТАЙНОЕ В ПРОЦЕССАХ ТРОЦКИСТОВ

Процессы против троцкистов

С другой стороны, тот же Сталин решил в конце концов вторично привлечь своих противников-троцкистов к суду, обвинив их в государственной измене, шпионаже, вредительстве и другой подрывной деятельности, а также в подготовке террористических актов. В процессах, которые своей ?жестокостью и произволом" возбудили против Советского Союза мир, противники Сталина, троцкисты, были окончательно разбиты. Они были осуждены и расстреляны.

Личные ли это мотивы Сталина?

Объяснять эти процессы - Зиновьева и Радека - стремлением Сталина к господству и жаждой мести было бы просто нелепо. Иосиф Сталин, осуществивший, несмотря на сопротивление всего мира, такую грандиозную задачу, как экономическое строительство Советского Союза, марксист Сталин не станет, руководствуясь личными мотивами, как какой-то герой из классных сочинений гимназистов, вредить внешней политике своей страны и тем самым серьезному участку своей работы.

Участие автора в процессах

С процессом Зиновьева и Каменева я ознакомился по печати и рассказам очевидцев. На процессе Пятакова и Радека я присутствовал лично. Во время первого процесса я находился в атмосфере Западной Европы, во время второго - в атмосфере Москвы. В первом случае на меня действовал воздух Европы, во втором - Москвы, и это дало мне возможность особенно остро ощутить ту грандиозную разницу, которая существует между Советским Союзом и Западом.

Впечатление от процессов за границей

Некоторые из моих друзей, люди вообще довольно разумные, называют эти процессы от начала до конца трагикомичными, варварскими, не заслуживающими доверия, чудовищными как по содержанию, так и по форме. Целый ряд людей, принадлежавших ранее к друзьям Советского Союза, стали после этих процессов его противниками. Многих, видевших в общественном строе Союза идеал социалистической гуманности, этот процесс просто поставил в тупик; им казалось, что пули, поразившие Зиновьева и Каменева, убили вместе с ними и новый мир.

В Западной Европе - одно

И мне тоже, до тех пор, пока я находился в Европе, обвинения, предъявленные на процессе Зиновьева, казались не заслуживающими доверия. Мне казалось, что истерические признания обвиняемых добываются какими-то таинственными путями. Весь процесс представлялся мне какой-то театральной инсценировкой, поставленной с необычайно жутким, предельным искусством.

В Москве - другое

Но когда я присутствовал в Москве на втором процессе, когда я увидел и услышал Пятакова, Радека и их друзей, я почувствовал, что мои сомнения растворились, как соль в воде, под влиянием непосредственных впечатлений от того, что говорили подсудимые и как они это говорили. Если все это было вымышлено или подстроено, то я не знаю, что тогда значит правда.

Проверка

Я взял протоколы процесса, вспомнил все, что я видел собственными глазами н слышал собственными ушами, и еще раз взвесил все обстоятельства, говорившие за и против достоверности обвинения.

Мало вероятность обвинений против Троцкого

В основном процессы были направлены, прежде всего, против самой крупной фигуры - отсутствовавшего обвиняемого Троцкого. Главным возражением против процесса являлась мнимая недостоверность предъявленного Троцкому обвинения. "Троцкий, - возмущались противники, - один из основателей Советского государства, друг Ленина, сам давал директивы препятствовать строительству государства, одним из основателей которого он был, стремился разжечь войну против Союза и подготовить его поражение в этой войне? Разве это вероятно" Разве это мыслимо"?

Вероятность обвинений против Троцкого

После тщательной проверки оказалось, что поведение, приписываемое Троцкому обвинением, не только не невероятно, но даже является единственно возможным для него поведением, соответствующим его внутреннему состоянию.

(Продолжение следует)

ИСТОРИЯ. ВОСПОМИНАНИЯ. ОЧЕРКИ, ДОКУМЕНТЫ.

<

СО

<

Николай КУЗНЕЦОВ

4>

в

S

КС

|м-Н

р

Сын крестьянина из глухой архангельской деревни, простой матрос становится командиром крейсера, командующим флотом, народным комиссаром. Уже сам жизненный путь такого человека интересен.

Николай Герасимович Кузнецов пришел на корабли, когда началось интенсивное строительство большого морского и океанского флота. Окончив Военно-морское училище, а затем Военно-морскую академию, он служил на Черноморском флоте, работал в Испании военно-морским атташе, главным военно-морским советником, был командующим Тихоокеанским флотом и в тридцать пять лет возглавил Военно-Морской флот

Советского Союза. Однако жизнь Н. Г. Кузнецова сложилась весьма драматично: в 52 года он оказался - отставке "без права работать во флоте".,

Он стал писать очерки, статьи, книги. Одна из них - "Накануне". В ней раскрыт большой пласт истории - жизнь и деятельность флота и, в определенной степени, страны, с 20-х годов до начала Великой Отечественной войны Первое издание книги вышло в 1966 году, второе - в 1969-м. Книга пользуется неизменным вни

манием читателей

Новое, третье издание книги "Накануне", готовя-щееся к выходу в Воеииздате, дополнено не публиковавшимися ранее материалами из архива

Н Г. Кузнецова.

Летом 1988 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о восстановлении в звании Адмирала флота Советского Союза Николая Герасимовича Кузнецова (посмертно).

Его именем назван крейсер.

ноябре 1937 года

командующий Тихоокеанским фло-

том Г. П. Киреев был вызван в Москву.

Помнится, как я провожал его на вокзале. Давая мне указания, он был несколько рассеян и взволнован. А когда собрались в его вагоне, он показался мне даже печальным. Не с таким настроением обычно выезжали в Москву. Но до Киреева так уже уехали М. В. Викторов и Г. С. Окунев и... не вернулись. Предчувствие не обмануло Киреева. Вскоре до меня дошли слухи, что он арестован.

Я ожидал нового командующего, считая себя еще недостаточно опытным для такого огромного морского театра. В конце декабря получил телеграмму, в которой сообщалось о моем назначении командующим с присвоением очередного звания, и без рассуждений, хотя и с некоторой опаской, занял этот пост. Молодость, избыток сил в какой-то степени компенсировали недостаток опыта.

По мере того как я вникал в обязанности командующе флотом, возникали все новые и новые проблемы. Хлопот и беспокойств было много.

В памяти вставали события минувшего года, которым я сразу не придал должного значения. Моя работа в Испании была, очевидно, тому причиной. Издалека все выглядит иначе. Вспомнилось, как главный военный советник Г. М. Штерн вызвал меня из Картахены в Валенсию. Я вошел к нему в кабинет и не услышал обычных шуток. Григорий Михайлович не сказал даже своего излюбленного "Салуд, амиго", только молча протянул мне телеграмму из Москвы. В ней сообщалось об аресте М. Н. Тухачевского, И. П. Уборевича, И. Э. Яки-ра и других крупных военачальников. То были люди, стоявшие у руля Вооруженных Сил. Что могло толкнуть их на чудовищные преступления, в которых они обвинялись"

Из арестованных я знал одного Якира, да и то видел лишь однажды, когда он посетил в 1933 году крейсер "Красный Кавказ". Григорий Михайлович Штерн был хорошо знаком со всеми, кто упоминался в телеграмме. Он долгое время работал в Москве, встречался с ними и на службе, и во внеслужебной обстановке. Я видел, что он поражен не менее меня.

Мы были в кабинете вдвоем. Штерн рассказывал о Тухачевском и Якире, которых знал особенно хорошо. Он высоко оценивал их деятельность в годы гражданской войны, их роль в строительстве Вооруженных Сил. Так что же произошло" Штерн только пожимал плечами, но не высказывал никаких сомнений в правильности ареста. Тем меньше мог в этом сомневаться я. Вернувшись в Картахену, я информировал товарищей-добровольцев о телеграмме, прочитанной в Валенсии. Не могли мы себе представить тогда, что никакого преступления не было, что арестованные военачальники - жертвы страшного произвола.

Вернувшись в Москву из Испании, я узнал о новых арестах. В первый день, еще по дороге в наркомат, я встретился на Гоголевском бульваре с К. А. Мерецковым. Мы познакомились с ним еще в Испании.

? Куда спешишь" - остановил он меня.

? Да вот, надо доложиться своему начальству.

? Если Орлову, то можешь не торопиться, он вчера арестован.

Я сперва не поверил Кириллу Афанасьевичу. Но такими вещами не шутят. Весть подтвердили другие, и все равно она не укладывалась в голове. Я вспоминал беседы с Владимиром Митрофановичем Орловым, все, что знал о нем. Были у него свои слабости, недостатки, но чтобы такой человек изменил Родине?!

А товарищи рассказывали все о новых арестах. На Черном море были арестованы Н. Моралев, А. Зельинг, А. Рублевский...

Я считал их честными советскими командирами, все силы отдававшими флоту. В них я до сих пор не сомневался. Как же так?

? Если ошибка - разберутся, - успокоил меня товарищ, с которым я осторожно поделился своим недоумением.

И я принял тогда эту удобную формулу, еще глубоко не задумываясь над происходящим. Но теперь, во Владивостоке, когда арестовывали людей, мне подчиненных, за которых я отвечал, успокаивать себя тем, что где-то разберутся, я уже не мог. Было непонятно и другое - как арестовывают людей, даже не поставив в известность командующего" Я высказал свои мысли члену Военного совета Я. В. Волкову. Оказалось, он лучше осведомлен о происходящем. Значит, мне не доверяют, что ли"

Некоторое время я еще терпел. Но в феврале 1938 года прокатилась новая волна арестов. Опять я узнавал о них уже задним числом. Как-то позвонил комендант береговой обороны А. Б. Елисеев, спросил, не знаю ли я, что случилось с командиром артиллерийского дивизиона на острове Русский. Я ничего не знал.

? Три дня не выходит на службу, - сообщил Елисеев. - Видно, арестовали.

Предположение подтвердилось. Тогда я отправил телеграмму в Центральный Комитет партии. Я писал, что считаю неправильной практику местных органов, которые арестовывают командиров без ведома командующего, даже не поставив его в известность о происшедшем. Ответа не получил.

Прошло несколько дней, и ко мне приехал начальник краевого НКВД Диментман.

? Имейте в виду, - сказал он в тоне сердитого внушения, - не всегда надо кого-то извещать, если арестовывают врага народа.

Я ответил, что обращался не к нему, а в Центральный Комитет партии, а это не только мое право, но и обязанность.

Диментман ушел весьма раздраженный, но аресты с этого дня прекратились. Несколько недель все было тихо.

В начале апреля 1938 года мне сообщили, что на Тихий океан выезжает Нарком ВМФ П. А. Смирнов. Я уже довольно давно ждал встречи с ним. Надо было доложить о нуждах флота, получить указания по работе в новых условиях. Мы понимали, что реорганизация Управления Военно-Морскими Силами связана с большими решениями по флоту. Страна начинала усиленно наращивать свою морскую мощь.

Одновременно с созданием наркомата был создан Главный военный совет ВМФ. В его состав входили А. А. Жданов, П. А. Смирнов, несколько командующих флотами, в том числе и я. Но пока на заседания совета меня не вызывали. В то время поездка с Дальнего Востока в Москву и обратно отнимала не менее двадцати суток. Начальство, видимо, не хотело из-за одного заседания на такой срок отрывать меня от флота. Словом, я считал приезд нового наркома вполне естественным и своевременным, тем более что на Северном флоте и на Балтике он уже побывал. Но все вышло не так, как я предполагал.

? Я приехал навести у вас порядок и почистить флот от врагов народа, - объявил Смирнов, едва увидев меня на вокзале.

Остановился нарком на квартире члена Военного совета Волкова, с которым они были старинными приятелями. Первый день его пребывания во Владивостоке был занят беседами с начальником НКВД. Я ждал наркома в штабе. Он приехал лишь около полуночи.

? Завтра буду заниматься с Диментманом, - сказал Смирнов в конце разговора и пригласил меня присутствовать.

В назначенный час у меня в кабинете собрались П. А. Смирнов, член Военного совета Я. В. Волков, начальник краевого НКВД Диментман и его заместитель по флоту Иванов. Диментман косо поглядел на меня и словно перестал замечать. В разговоре он демонстративно обращался только к наркому.

Я впервые увидел, как решались тогда судьбы людей. Диментман доставал из папки лист бумаги, прочитывал фамилию, имя и отчество командира, называл его должность. Затем сообщалось, сколько имеется показаний на этого человека. Никто не задавал никаких вопросов. Ни деловой характеристикой, ни мнением командующего о названном человеке не интересовались. Если Диментман говорил, что есть четыре показания, Смирнов, долго не раздумывая, писал на листе: "Санкционирую". Это означало: человека можно арестовать. Я в то время еще не имел оснований сомневаться в том, что материалы НКВД достаточно серьезны. Имена, которые назывались, были мне знакомы, но близко узнать этих людей я еще не успел. Удивляла, беспокоила только легкость, с которой давалась санкция.

Вдруг я услышал: "Кузнецов Константин Матвеевич". Это был мой однофамилец и старый знакомый по Черному морю. И тут я впервые подумал об ошибке.

Когда Смирнов взял перо, чтобы наложить роковую визу, я обратился к нему:

? Разрешите доложить, товарищ народный комиссар! Все с удивлением посмотрели на меня, точно я совершаю

какой-то странный, недозволенный поступок.

? Я знаю капитана первого ранга Кузнецова много лет и не могу себе представить, чтобы он оказался врагом народа.

Я хотел рассказать об этом человеке, о его службе подробнее, но Смирнов прервал меня:

? Раз командующий сомневается, проверьте еще раз, - сказал он, возвращая лист Диментману.

Тот бросил на меня быстрый недобрый взгляд и прочитал следующую фамилию.

Когда совещание окончилось, я задержался в кабинете. Ко мне заглянул Я. В. Волков. Тоном товарища, умудренного годами, он сказал, как бы предупреждая от новых опрометчивых поступков:

? Заступаться - дело, конечно, благородное, но и ответственное...

Я понял недосказанное. "За это можно и поплатиться", - видимо, предупреждал он.

В следующий вечер, когда процедура получения санкций на аресты продолжалась, Смирнов и Диментман разговаривали подчеркнуто лишь друг с другом и все решали сами.

Прошел еще день. Смирнов посещал корабли во Владивостоке, а вечером опять собрались в моем кабинете.

? На Кузнецова есть еще два показания, - объявил Диментман, едва переступив порог. Он торжествующе посмотрел на меня и подал Смирнову бумажки. Тот сразу же наложил резолюцию, наставительно заметив:

? Враг хитро маскируется. Распознать его нелегко. А мы не имеем права ротозействовать.

Это звучало как выговор. Скажу честно, он меня смутил. Я подумал, что был не прав. Ведь вина Кузнецова доказана авторитетными органами!

После совещания Волков снова заглянул ко мне. Он говорил покровительственно и вместе с тем ободряюще. Дескать, ошибки бывают у каждого, но впредь надо быть осторожнее и умнее, не бросать слов на ветер.

К. М. Кузнецова арестовали, всех остальных тоже. Их было немало. Недаром короткое рассмотрение этих "обвинительных" листов потребовало трех вечеров. Я ходил под тяжелым впечатлением арестов. Мучили мысли о том, как это люди, служившие рядом, могли стать заклятыми врагами и почему мы не замечали их перерождения" Что органы государственной безопасности могут действовать неправильно - в голову все еще не приходило. Тем более я не допускал мысли о каких-то необычных путях добывания показаний.

Нарком провел два дня в море, побывал в Ольго-Владимир-ском районе. В оперативные дела он особенно не вникал. Может быть, ему, человеку, не имевшему специальной морской подготовки, это было и трудно. Зато он очень придирчиво интересовался всюду людьми, "имевшими связи с врагами народа".,

Пребывание Смирнова подходило к концу. К сожалению, решить вопросы, которые мы ставили перед ним, он на месте не захотел, приказал подготовить ему материалы в Москву. Я заготовил проекты решений. Смирнов взял их, но ни одна наша просьба так и не была рассмотрена до самого его смещения. На месте нарком решил лишь один вопрос, касавшийся Тихоокеанского флота, но и это решение было не в нашу пользу. Речь шла о крупном соединении тяжелой авиации. Во Владивостоке Смирнов сказал мне, что командование Особой Краснознаменной Дальневосточной армии просит передать это соединение ему. Я решительно возражал, доказывал, что бомбардировщики хорошо отработали взаимодействие с кораблями, а если их отдадут, мы много потеряем в боевой силе. Смирнов заметил, что авиация может взаимодействовать с флотом и будучи подчиненной армии.

? Нет, - возражал я. - То будет уже потерянная для флота авиация.

Я сослался на испанский опыт, показывавший, как важно, чтобы самолеты и корабли были под единым командованием. Все это не приняли в расчет. Приказ был отдан, нам оставалось его выполнять.

Потом Смирнов признался мне, что принял решение потому, что его уговорил маршал Блюхер. Наши "уговоры" на наркома действовали меньше.

В день отъезда П. А. Смирнова мы собрались, чтобы выслушать его замечания. Только уселись за стол, опять доложили, что прибыл Диментман.

? Вот показания Кузнецова, - объявил он, обращаясь к Смирнову.

Смирнов пробежал глазами бумажку и передал мне. Там была всего одна фраза, написанная рукой моего однофамильца: "Не считая нужным сопротивляться, признаюсь, что я являюсь врагом народа".,

? Узнаете почерк" - спросил Смирнов.

? Узнаю.

? Вы еще недостаточно политически зрелы, - зло сказал нарком.

Я молчал. Диментман не скрывал своего удовольствия. Только Волков пытался как-то сгладить остроту разговора, бросал реплики о том, что комфлот, мол, еще молодой, получил теперь хороший урок и запомнит его, будет лучше разбираться в людях...

Признание Кузнецова совсем выбило у меня почву из-под ног. Теперь я уже не сомневался в его виновности. В дальнейшем, выступая по долгу службы, я придерживался официальной версии, говорил об арестованных, как было принято тогда говорить, как о врагах народа. Но внутри что-то грызло меня...

Забегая вперед, расскажу еще о некоторых событиях, связанных с репрессиями. Через несколько месяцев в Москве был арестован П. А. Смирнов. Вместо него наркомом назначили Н. Н. Фриновского. Никакого отношения к флоту он в прошлом не имел, зато был заместителем Ежова.

Весть об аресте Смирнова принес мне Я. В. Волков. Чувствовал он себя при этом явно неловко, был растерян. Ведь еще недавно Волков подчеркивал свое давнее знакомство и дружбу с наркомом. Я не стал ему об этом напоминать.

Вскоре после того во Владивосток прилетел известный летчик В. К. Коккинаки. Он совершил рекордный беспосадочный полет из Москвы на Дальний Восток. Коккинаки был моим гостем. Мы быстро и крепко с ним подружились. Тогда во Владивостоке Владимир Константинович со свойственной ему неугомонной пытливостью интересовался действиями кораблей, был со мной на учениях флота. Когда он собирался домой, мы устроили прощальный ужин. Во Владивосток приехали Г. М. Штерн и П. В. Рычагов. Мы ждали еще члена Военного совета Волкова, а он все не шел. Я позвонил к нему на службу, домой. Сказали, срочно выехал куда-то, обещал скоро быть, да вот до сих пор нет. Пришлось сесть за стол без него.

Ужин был уже в разгаре, когда пришел секретарь Волкова и таинственно попросил меня выйти.

? Волкова арестовали, - тихо сообщил он и виновато опустил голову, словно уже приготовился отвечать за своего начальника.

Такая судьба постигла людей, еще совсем недавно с удивительной легкостью дававших санкции на арест многих командиров.

Уже работая в Москве, я пробовал узнать, что произошло со Смирновым. Мне дали прочитать лишь короткие выдержки из его показаний. Смирнов признавался в том, что, якобы, умышленно избивал флотские кадры. Что тут было правдой - сказать не могу. Больше я о нем ничего не слышал.

Я. В. Волкова я вновь увидел в 1954 году. Он отбыл десять лет в лагерях, находился в ссылке где-то в Сибири. Приехав в Москву, прямо с вокзала пришел ко мне на службу. Я сделал все необходимое для помощи ему. Когда мы поговорили, я попросил Якова Васильевича зайти к моему заместителю по кадрам и оформить нужные документы.

? Какой номер его камеры" - спросил, горько улыбнувшись, бывший член Военного совета. Тюремный лексикон въелся в него за эти годы.

Надо еще сказать и о Константине Матвеевиче Кузнецове. Весной 1939 года я приехал во Владивосток из Москвы вместе с А. А. Ждановым. Мы сидели в бывшем моем кабинете. Его хозяином стал уже И. С. Юмашев, принявший командование Тихоокеанским флотом после моего назначения в наркомат. Адъютант доложил:

? К вам просится на прием капитан первого ранга Кузнецов.

? Какой Кузнецов" Подводник" - с изумлением спросил я.

? Он самый.

Меня это так заинтересовало, что я прервал разговор и, даже не спросив разрешения А. А. Жданова, сказал:

? Немедленно пустите!

Константин Матвеевич тут же вошел в кабинет. За год он сильно изменился, выглядел бледным, осунувшимся. Но я ведь знал, откуда он.

? Разрешите доложить, освобожденный и реабилитированный капитан первого ранга Кузнецов явился, - отрапортовал он.

Андрей Александрович с недоумением посмотрел на него, потом на меня. "К чему такая спешка" - прочитал я в его глазах.

? Вы подписывали показание, что являетесь врагом народа" - спросил я Кузнецова.

? Да, там подпишешь. - Кузнецов показал свой рот, в котором почти не осталось зубов.

? Вот что творится, - обратился я к Жданову. В моей памяти разом ожило все, связанное с этим делом.

? Да, действительно, обнаружилось много безобразий, - сухо отозвался Жданов и не стал продолжать этот разговор.

Прошли годы. Теперь, после XX и XXII съездов партии, все встало на свое место. Решительно вскрыты преступления времен культа личности Сталина, но мы не можем о них забыть. Вновь и вновь возвращаюсь к тому, как мы воспринимали эти репрессии в свое время. Проще всего сказать: "Я ничего не знал, полностью верил высокому начальству". Так и было в первое время. Но чем больше становилось жертв, тем сильнее мучили сомнения. Вера в непогрешимость органов, которым Сталин так доверял, да и вера в непогрешимость самого Сталина постепенно пропадала. Удары обрушивались на все более близких мне людей, на тех, кого я хорошо знал, в ком был уверен. Г. М. Штерн, Я. В. Смушкевич, П. В. Рычагов, И. И. Проскуров... Разве я мог допустить, что и они враги народа?

Помню, я был в кабинете Сталина, когда он вдруг сказал:

? Штерн оказался подлецом.

Все, конечно, сразу поняли, что это значит арестован.

Там были люди, которые Штерна отлично знали, дружили с ним. Трудно допустить, что они поверили в его виновность. Но никто не хотел показать и тени сомнения. Такова уж была тогда обстановка. Про себя, пожалуй, подумали: сегодня его, а завтра, быть может, меня. Но открыто этого сказать было нельзя. Помню, как вслух, громко, сидевший рядом со мной Н А. Вознесенский произнес по адресу Штерна лишь одно слово: "Сволочь!?

Не раз я вспоминал этот эпизод, когда Николая Алексеевича Вознесенского постигла та же участь, что и Г. М. Штерна.

После войны я сам оказался на скамье подсудимых. Мне тоже пришлось испытать произвол времен культа личности, когда "суд молчал". Произошло это после надуманного и глупого дела Клюевой и Роскина, обвиненных в том, что они якобы передали за границу секрет лечения рака. Рассказывали, что Сталин в связи с этим сказал:

? Надо посмотреть по другим наркоматам.

И началась кампания поисков "космополитов". Уцепились и за письмо Сталину офицера-изобретателя Алферова. Он сообщал, что руководители прежнего Наркомата Военно-Морского Флота (к тому времени объединенного с Наркоматом обороны) передали англичанам "секрет" изобретенной им парашютной торпеды и секретные карты подходов к нашим портам. И пошла писать губерния! Почтенные люди, носившие высокие воинские звания, вовсю старались "найти виновных" - так велел Сталин.

Я знал этих людей, знал об их личном мужестве, проявленном в боях, знал о том, что они безукоризненно выполняли обязанности по службе. Но тут команда была дана, и ничто не могло остановить машину. Под колеса этой машины я попал вместе с тремя заслуженными адмиралами, честно и безупречно прошедшими через войну. Это были В. А. Алафузов, Л. М. Галлер и Г. А. Степанов.

Сперва нас судили "судом чести". Там мы документально доказали, что парашютная торпеда, переданная англичанам в порядке обмена, была уже рассекречена, а карты представляли собой перепечатку переведенных на русский язык старых английских карт.' Следовательно, ни о каком преступлении не могло быть и речи. Я лично докладывал об этом И. С Юмашеву - тогдашнему главнокомандующему Военно-Морским Флотом и Н. А. Булганину - первому заместителю Сталина по Наркомату Вооруженных Сил. Оба только пожимали плечами. Вмешаться они не захотели, хотя и могли.

Вопреки явным фактам политработник Н. М. Кулаков произнес на "суде чести" грозную обвинительную речь, доказывая, что нет кары, которой мы бы не заслужили. Помню, как после этого "суда? я сказал своим товарищам по несчастью:

? Сейчас ничего не сделать. Законы логики просто не действуют.

Оставалось лишь мужественно перенести беду. А беда только начиналась. Сталину так доложили о "д,еле", что он распорядился передать всех нас суду Военной коллегии Верховного суда. А там не шутят.

Четыре советских адмирала оказались на скамье подсудимых в здании на Никольской улице. И теперь, проходя мимо этого дома, я не могу не взглянуть с тяжелым чувством на окна с решетками, за которыми мы ждали тогда приговора.

Председатель Военной коллегии Ульрих знал, чего требуют от него, и не особенно заботился хоть как-то обосновать приговор. Для этого и видимых материалов не имелось. Но ему было важно осудить.

Лично с Ульрихом я знаком не был, но много раз видел его на различных заседаниях. Сидя в приемных или в зале Большого Кремлевского дворца, где проходили сессии Верховного Совета СССР, я не раз наблюдал за ним. Невысокого роста, с небольшими подстриженными усиками, красными щеками и слащавой улыбкой, Ульрих никак не походил на человека, выносившего суровые приговоры. Напротив, он слыл человеком добрым, словоохотливым и доступным. Но это только казалось...

За короткой судебной процедурой последовал долгий, мучительный перерыв. Около трех часов ночи объявили приговор: В. А. Алафузов и Г. А. Степанов были осуждены на десять лет каждый, Л. М. Галлер - на четыре года. Я был снижен в звании "на три сверху", - как говорили моряки, то есть до контрадмирала.

Во время суда для меня было отрадно лишь одно - поведение подсудимых. Никто не пытался свалить "вину" на другого, облегчить свою участь за счет товарищей. Так старался держать себя и я. Мне на суде была как будто предложена лазейка.

? Вы не давали письменного разрешения на передачу торпеды" - задали мне вопрос.

? Если разрешение дал начальник штаба, значит, имелось мое согласие. Таков был порядок в наркомате, - заявил я.

Впоследствии все, привлекавшиеся к суду по этому делу, были полностью реабилитированы. А. А. Чепцов (генерал-лейтенант юстиции), стряпавший в свое время обвинительный материал для Военной коллегии, в 1953 году обратился ко мне за советом, как лучше обосновать нашу невиновность. Я ему ответил:

? Как закрутил, так и раскручивай.

Реабилитация была полная, но не все осужденные на том процессе дождались ее. Лев Михайлович Галлер, один из организаторов нашего Военно-Морского Флота, отдавший ему всю свою жизнь, так и умер в тюрьме.

То, что пришлось пережить нам, - было лишь одним из многих трагических случаев, порожденных грубым нарушением законности в период культа личности Сталина. И этот случай - отнюдь еще не самый трагический. Произвол, ломавший судьбы людей, наносил тяжелый ущерб всему нашему делу, ослаблял могущество нашей социалистической Родины. Одно неотделимо от другого.

? Адмирал Ю. А. Пантелеев, проводивший по указанию свыше вместе с начальником гидрографии ВМФ Я. Я. Лапушкиным экспертизу, отмечал, что ими был составлен акт по результатам экспертизы, в котором доказывалось, что торпеда и карты несекретные. Этот акт был передан начальнику Главного морского штаба для доклада Сталину. Однако к делу его не приобщили.

ИСТОРИЯ. ВОСПОМИНАНИЯ. ОЧЕРКИ, ДОКУМЕНТЫ

PZPJ/f 1/* *"Я НЕ МОГЛА

LJ1 Г 1 XV. ПОСТУПИТЬ ИНАЧЕ..."

Липа Юрьевна БРИК (1891"1978) прожила долгий век. Сразу после окончания гимназии ома вышла замуж за учителя Осипа Максимовича Брика. В 1915 году ее сестра Эльза (Эльза Триопе. в 1928 году стана женой Луи Арагона) познакомила Бриков с Маяковским. С этих пор и до самой смерти Лиля Юрьевна жила именем и делом поэта. Многие произведения Маяковский посвятил ей и даже в прощальном письме выразил свою давнюю волю: "Пиля - люби меня".,

Она умерла 4 августа 1978 года, на даче в Переделкино, приняв смертельную дозу снотворного. Мужество ее не покинуло и в эту минуту сознательного расставания с жизнью, поскольку она решила, что своей физической беспомощностью (у нее был тяжелый перелом, кости не срастались) причиняет боль и беспокойство близким. А ровно десять лет назад, 7 мая 1979 года, вместе с Василием Абгаровичем Катаняном мы исполнили последнюю волю Лили Юрьевны Брик. В ее завещании была сделана приписка: "Пепел мой прошу не хранить, а развеять где-нибудь по полю. Лиля Брик. 19 февраля 1959 года". Вместе с ее мужем Василием Абгаровичем, его племянником, и моими давними друзьями Геннадием Поповым и Георгием Григорьяном мы выполнили ее волю. День был ветренный, глаза слепило яркое солнце, по молодым озимям гуляли легкие волны... Поле было огромное, звенигородская деревушка Бушарино торчала у горизонта... Мы двинулись от дальнего леса в сторону домов... Ветер порывисто подхватывал пепел вместе с цветами, зависавшими в воздухе...

В последнее время стало появляться много публикаций, посвященных Л. Ю. Брик. В них, как правило, присутствует и письмо Лили Юрьевны к Сталину. В свое время (март 1968 года) у нас с ней был об этом обстоятельный разговор, записанный мной на магнитофонную пленку. С появлением публикаций я нашел расшифровку этой беседы и с удивлением заметил, что многие детали, связанные с письмом, как бы прошли незаметно даже в интересной публикации В. А. Катаняна ("Дружба народов", 1989, - 3). Эту главу из воспоминаний он мне читал много лет назад. Как в последний час своей жизни, так и в ноябре 1935 года, Л. Ю. Брик проявила большое мужество, о котором почему-то говорится мимоходом... Потому возникла необходимость привести этот рассказ, записанный на пленку, а также письмо и резолюцию-ответ...

ь AfaV^бстоятельства, вызвавшие в но-

ябре 1935 года мое письмо к Сталину, весьма драматичны. Вы это поймете, познакомившись с его содержанием... У меня сердце стыло от боли, от страданий за Маяковского...

В ту пору я жила в Ленинграде, моим мужем был Виталий Маркович Примаков, имя которого и после XX съезда партии и посмертной реабилитации несправедливо замалчивается... Он был участником Октябрьского восстания в Петрограде, героем гражданской войны, когда командовал корпусом Червонного казачества, а в тридцатых годах - крупным советским военачальником. И в тридцать седьмом году он был уничтожен вместе с лучшими нашими военными...

Виталий Маркович много лет дружил с Мальковым - комендантом Кремля, который в эту должность заступил при Ленине. И ему в свое время было поручено расстрелять после суда эсерку Каплан, покушавшуюся на Владимира Ильича в 1918 ГОДУ-

По совету Примакова, который очень сочувствовал моим переживаниям и считал, что, кроме Сталина, этих вопросов никто не решит, я написала письмо. Он выразил готовность через Малькова помочь, чтобы письмо попало в руки самого Сталина. Только посоветовал мне писать коротко, не больше странички машинописного текста, иначе, мол, Сталин не прочтет... Я сказала: "Напишу то, что я считаю нужным. А не прочтет, ну и пусть не прочтет, что же поделаешь! Других-то помощников все равно нет..."

Я знала, что Сталин был знаком с творчеством Маяковского. Несколько раз Володя выступал в Кремле, читал стихи и поэму о Ленине. Принимали его хорошо, присутствовали члены правительства и руководители партии. В январе 1930 года, в Большом театре, на вечере памяти Ленина Маяковский читал последнюю часть из поэмы "Владимир Ильич Ленин". Успех был необычайный, правительственная ложа во главе со Сталиным отбила ладони и приветствовала Маяковского стоя... Да, слава у него была громкая, что говорить!..

Мне не составило большого труда составить очень конкретное письмо, указав на вопиющие факты невнимания к памяти Маяковского... Мы прочитали его с друзьями, что-то уточнили, что-то поправили, и уже готовый текст я передала Примакову...

Надо ли говорить, как я волновалась, но страха не испытывала, хотя уже тогда, после убийства Кирова, аресты стали обычным делом... Мне искренне хотелось помочь Володе... Он заслуживал этого...

Словом, все обошлось хорошо. Как оказалось, Сталин в тот же день получил мое письмо... А утром мне позвонили из ЦК и попросили немедленно приехать в Москву. Назвали номер московского телефона, по которому я должна позвонить, и предупредили, что сразу же примут по поводу моего письма.

Меня принял секретарь ЦК Ежов... Сначала он подробно расспросил, все ли так обстоит на самом деле, как изложено в письме. Я сказала: "Вы же могли бы это уже проверить". Он усмехнулся: "А мы уже проверили..." Малоприятный, надо сказать, был человек... Продержал меня полтора часа.

При мне позвонил Мехлису, в редакцию "Правды". Сказал ему: "Брик обратилась с письмом к хозяину..." И прочитал ему резолюцию Сталина. "Надо соответствующим образом подать в завтрашнем номере. Открыть эпоху Маяковского. Брик к тебе приедет..."

Потом позвонил Булганину - председателю Моссовета. Прочитал ему мое письмо, потом, после многозначительной паузы, добавил: "А вот что думает об этом хозяин!?

Когда он закончил разговор с Булганиным, я спросила, нельзя ли мне переписать на свой экземпляр резолюцию Сталина. Она была написана размашисто, но аккуратно, по диагонали листа, наискось, красным карандашом прямо по моему тексту... И он разрешил...

Из ЦК я поехала в редакцию "Правды", там готовилась полоса с крупным аншлагом: "Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. И. Сталин". Она вышла на следующее утро...

И все покатилось, нарастая, как снежный ком... Площадь имени Маяковского, метро, театр, музей, собрание сочинений, конкурс на памятник... И везде и всюду Маяковский отныне стал первый признанный советский классик... Но, как это всегда у нас бывает, ретивые исполнители, конечно же, переусердствовали...

Обернулось ли это добром для Володи"! Пастернак считал, что Маяковского сразу же принялись насаждать, как картошку при Екатерине. Едко сказано, и не им одним. Многие из почитателей Володи осуждали меня... Но ему завидовали при жизни, а после указующего перста Сталина втайне завидовали еще больше... Я сожалела, что в тень ушел ранний Маяковский - великий лирик, а на первый план выдвинули публициста, агитчика, горлана... В том должно быть есть моя вина, но уж такое было время... Я не могла поступить иначе. Было бы большей несправедливостью замолчать великого поэта, как на долгие годы замолчали его современника Сергея Есенина.

Когда я думаю о судьбе этих великих русских поэтов, я не сужу себя строго за письмо Сталину... Маленькие поэтики боялись поэтического могущества Есенина и Маяковского... Поначалу им удалось упрятать поэзию того и другого, но только поначалу... Ведь жить-то им века!..

Тогда же, в марте 1968 г. Лиля Юрьевна Брик передала мне экземпляр своего письма с резолюцией Сталина, указав, что этот, в отличие от "самиздатовских" вариантов, точно соответствует оригиналу, который она хранила в сейфе.

В тексте письма сохранены орфография и пунктуация оригинала.

24.11.35

Дорогой товарищ Сталин, после смерти поэта Маяковского, все дела, связанные с изданием его стихов и увековечением его памяти, сосредоточились у меня.

У меня весь его архив, черновики, записные книжки, рукописи, все его вещи. Я редактирую его издания. Ко мне обращаются за матерьялами, сведениями, фотографиями.

Я делаю все, что от меня зависит, для того, чтобы стихи его печатались, чтобы вещи сохранились и чтобы все растущий интерес к Маяковскому был хоть сколько-нибудь удовлетворен.

А интерес к Маяковскому растет с каждым годом.

Его стихи не только не устарели, но они сегодня абсолютно актуальны и являются сильнейшим революционным оружием.

Прошло почти шесть лет со дня смерти Маяковского и он еще никем не заменен и как был так и остался крупнейшим поэтом нашей революции.

Но далеко не все это понимают.

Скоро шесть лет со дня его смерти, а "Полное собрание сочинений" вышло только наполовину, и то - в количестве 10 ООО экземпляров.

Уже больше года ведутся разговоры об однотомнике. Материал давно сдан, а книга даже еще не набрана.

Детские книги не переиздаются совсем.

Книг Маяковского в магазинах нет. Купить их невозможно.

После смерти Маяковского в постановлении Правительства было предложено организовать кабинет Маяковского при Ком-академии, где должны были быть сосредоточены все материалы и рукописи. До сих пор этого кабинета нет.

Материалы разбросаны. Часть находится в Московском литературном музее, который ими абсолютно не интересуется. Это видно хотя бы из того, что в бюллетене музея о Маяковском почти не упоминается.

Года три тому назад райсовет Пролетарского района предложил мне восстановить последнюю квартиру Маяковского и при ней организовать районную библиотеку имени Маяковского.

Через некоторое время мне сообщили, что Московский совет отказал в деньгах, а деньги требовались очень небольшие.

Домик маленький деревянный, из четырех квартир (Таганка, Гендриков пер. 15). Одна квартира - Маяковского. В остальных должна была разместиться библиотека. Немногочисленных жильцов райсовет брался переселить.

Квартира очень характерная для быта Маяковского - простая, скромная, чистая.

Каждый день домик может оказаться снесенным. Вместо

ПРИМАКОВ ВИТАЛИЙ МАРКОВИЧ (1897"1937), советский военачальник. Родился > м. Семеновна (г. Семеновка Черниговской обл.). С июня 1917 - член Киевского комитета большевиков. Член ВЦИК 2-го созыва. В январе 1918 по решению Украинского советского правительства сформировал полк Червонного казачества. Во время гражданской войны командовал кавалерийским полком, бригадой, 8-й кавалерийской дивизией, 1-м конным корпусом Червонного казачества. В 1924"25 начальник Высшей кавалерийской школы в Ленинграде. В 1925"30 - в командировках в Китае, Афганистане и Японии. В 1931-33 - командующий корпусом. В 1933"35 - зам. командующего Северо-Кавказским военным округом, зам. инспектора высших военно-учебных заведений. С 1935 - зам. командующего Ленинградским военным округом.

МАЛЬКОВ ПАВЕЛ ДМИТРИЕВИЧ (1887"1965), советский государственный деятель. Член партии с 1904. Участник революции 1905?07. После Февральской революции - член Гельсингфор-ского комитета РСДРП и Центробалта. Во время Октябрьского вооруженного восстания - командир отряда матросов, участвовал в штурме Зимнего дворца. С 29 октября (11 ноября) - комендант Смольного, с марта 1918 первый комендант Московского Кремля. В 1920"22 - в Красной Арлии, затем на хозяйственной и советской работе. Член ВЦИК.

ЕЖОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ (1895"1938), советский партийный и государственный деятель. Родился в Петербурге. Член партии с 1917. Принимал участие в Октябрьской революции и гражданской войне. С 1922 - на руководящей партийной работе. В 1929"30 - зам. наркомзема СССР. В 1930"34 - зав. Распредот-делом и Отделом кадров ЦК ВКП(б). На XVII съезде избран членом ЦК и членом Комиссии партконтроля при ЦК. С того же времени - член Оргбюро ЦК партии, зам. пведседателя КПК и зав. Про

того, чтобы через 50 лет жалеть об этом и по кусочкам собирать предметы из быта и рабочей обстановки великого поэта революции - не лучше ли восстановить все это, пока мы живы.

Благодарны же мы сейчас за ту чернильницу, за тот стол и стул, которые нам показывают в домике Лермонтова в Пятигорске.

Неоднократно поднимался разговор о переименовании Триумфальной площади в Москве и Надеждинекой улицы в Ленинграде - в площадь и улицу имени Маяковского. Но и это не осуществлено.

Это основное. Не говорю о ряде мелких фактов. Как например: по распоряжению Наркомпроса из учебника современной литературы на 1935-й год выкинули поэмы "Ленин"и ?Хорошо". О них и не упоминается.

Все это, вместе взятое, указывает на то, что наши учреждения не понимают огромного значения Маяковского - его агитационной роли, его революционной актуальности. Недооценивают тот исключительный интерес, который имеется к нему у комсомольской и советской молодежи.

Поэтому его так мало и медленно печатают, вместо того, чтобы печатать его избранные стихи в сотнях тысяч экземпляров.

Поэтому не заботятся о том, чтобы пока они не затеряны, собрать все относящиеся к нему материалы.

Не думают о том, чтобы сохранить память о нем для подрастающих поколений.

Я одна не могу преодолеть эти бюрократические незаинтересованность и сопротивление - и после шести лет работы обращаюсь к Вам, так как не вижу иного способа реализовать огромное революционное наследство Маяковского.

Л. БРИК

Мой адрес:

Ленинград, ул. Рылеева, 11, кв. 3 телефоны: коммутатор Смольного, 25"99 и Некрасовская АТС 2-90-69

Резолюция Сталина: Тов. Ежов, очень прошу Вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям - преступление. Жалобы Брик по-моему правильны. Свяжитесь с ней (с Брик) или вызовите ее в Москву. Привлеките к делу Таль и Мехлиса и сделайте пожалуйста все, что упущено нами. Если моя помощь понадобится, я готов.

Привет! И. Сталин Публикация Ар. КУЗЬМИНА

мы шлейным отделом ЦК. Член ВЦИК и ЦИК. С 1935 - секретарь ЦК ВКП (б), председатель КПК. На VII конгрессе Коминтерна избран членом Исполкома Коминтерна. С 1936 по 1938 - нарком внутренних дел.

БУЛГАНИН НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ (1895"1975), советский партийный и государственный деятель. Родился в Нижнем Новгороде (г. Горький). Член КПСС с 1917. В 1918"22 - на руководящей работе в органах ВЧК, в 1922"27 - в органах ВСНХ. Р 1937 - директор Московского электрозавода. С 1931 - председатель Моссовета. С 1937 - преседатель Совыакома РСФСР, в 1938?41 - зам. председателя Совнаркома СССР и одновременно председатель Правления Госбанка СССР. В 1941?43 - член военных советов ряда фронтов. С 1944 - член ГКО и зам. наркома Обороны СССР. В 1947 - министр Вооруженных Сил СССР и, одновременно, зам. председателя Совмина СССР. В 1949 переходит на работу только в качестве зам. председателя Совмина СССР. На XVII сезде партии избран в состав ЦК. В 1948?58 - член Политбюро ЦК партии. Депутат Верховного Совета СССР в 1937?62.

МЕХЛИС ЛЕВ ЗАХАРОВИЧ (1889-1953), советский государственный и партийный деятель. Родился в Одессе. Член партии с 1918. В годы гражданской войны - комиссар бригады, дивизии и Правобережной группы войск на Украине. Затем работал в наркомате Рабкрина и в аппарате ЦК партии. С 1930 - на руководящей работе в газете "Правда". В 1937?40 - начальник ГПУ Красной Армии, а затем - нарком Госконтроля СССР. В годы Великой Отечественной войны - член военных советов ряда фронтов и армий На XVII и XIX съездах партии избирался членом ЦК.

ТАЛЬ (?), предположительно - зав. отделом печати в ЦК ВКП (б) в начале 1930-х годов. - Ред.

Валентин

ЦВЕТЕТ МОЙ САД, КАЧАЕТСЯ В НОЧИ...

* * *

Цветет мой сад, качается в ночи, И нелегко понять на самом деле: Звезда ль трепещет, лебедь ли кричит, Иль яблоня выходит из метели.

Люблю я поздний одинокий дом И под луной умолкшую дорогу. Но вдруг заблещет молния и гром

Издалека подкатится к порогу.

В текучей мгле, в раскрылиях огня, Совсем, как на сказителя поверья, Бегут ручьи и травы на меня, Торопятся озера и деревья.

И странное рождается в груди, Высокое желание обета: "Спасибо вам,

ведь где-то впереди Для нас еще горит заря рассвета.

Мы друг за друга насмерть постоим И выдюжим в трагедии возможной!.." Я возвращаюсь к яблоням своим Тропою детскою, неосторожной.

СОРОКИН

родился я на хуторе с поэтическим названием - Ивашла, шла ива... Родниковый, речной, горный, лесной край Башкирии, народ песенный, добрый и сильный. Отец мой - лесник, дед - лесник; Сорокины - потомственные лесоводы на Урале. Вся мужская здоровая часть в войну сражалась еще под Москвою... После войны мой хутор вымер, исчез с лица земли. Вдовы и сироты покинули прадедовские места, ушли в города... Таи и я оказался на Челябинском металлургическом заводе. Работая в мартене, учился в вечерней школе. Окончил Высшие литературные курсы. В Союз писателей СССР принят в 1962 году. С тех пор вышло несколько поэтических книг: "Мне Россия сердце подарила", "За журавлиным голосом", "Посреди холма", "Лирика", "Озерная сторона", "Нас двое", "Хочу быть ветром".,.. Поэмы - "Евпатий Коловрат", "Дмитрий Донской", "Бессмертный маршал".,.. В 1974 г. присуждена премия Ленинского комсомола, в 1986 г. - Государственная премия РСФСР им. А. М. Горького. Своими литературными учителями считаю Людмилу Татьяничеву, Бориса Ручьева, Василия Федорова, помню их всегда и благодарю сердцем...

Поля, холмы, вот роща, вот река, Вот сенокос, отец и мать устали. Дымит костер, кружатся облака. И на земле - ни пороха, ни стали.

Не тронут мир страдальческой слезой. Равны и не обмануты народы. И я, незащищенный и босой, За пазухою доброй у природы.

И синь колеблется на берегу.

И если мне действительно удастся,

Клянусь,

я непременно сберегу Любую иволгу и государство!..

* * *

Там, на Севере дальнем, печальное озеро есть: Окружено когда-то суровым кольцом лагерей, Принимало оно мертвецов от барачных дверей, - Не считали живых мы, а сгибших тем боле не счесть.

Штабелями их клали в буранные дни у ворот,

А весною, когда баламутились горные воды,

Их бросали на дно черноликие стражи свободы,

И об этом не знал измордованный русский народ.

Сифилитик Лаврентий за подлость расстрелян давно, Но приучены щуки, такая манера у рыб: Нападать на покойников - у замороженных глыб. Шумно вспенивать струи, как пить, озоруя, вино.

А эпоха тюремная длилась десятками лет. Миллионы безвинных охрана во мрак уводила. И холеные щуки, размером почти с крокодила. Поджидали кормёжку, а нет ее нынче и нет...

И однажды по озеру в лодке охотник поплыл, Было тихо, и вдруг средь дремотной волны на него, А в тайге никого и на береге, впрямь, никого, - Кривозубые щуки надвинулись, грозен их пыл!

Отлетела от лодки и рядом крутилась щепа, Обломилось весло, и рептилии злобней, чем волки, Продолжали атаку,

и меткой уральской двустволки Началась беспощадная в крае медвежьем пальба.

Щучьи трупы, огромные, горбились вслед за кормой, И запомнив историю тяжкую, прочно, навек, Неизвестный охотник, нормальный лесной человек, Из разбойных глубин возвратился впервые домой.

ПРОТЕСТ

Памяти героев Куликовской битвы - Пересвета и Осляби...

Как вам спится, герои, сыны, Под ветрами сегодняшней были, Если в центре великой страны Нет покоя на вашей могиле?

Обворован, осмеян собор, И в огромной проржавленной стыни Замыкает железный забор Ваших душ золотые святыни.

Вот они, под землею, лежат, По сказаниям веще знакомы. Меч в ладонях еще не разжат, Не подняты над бровью шеломы.

Куликовское поле гудит

И Москва задохнулась от боли:

Ну какой затаенный бандит

Держит русскую храбрость в неволе?!

Наши деды и наши отцы, Наши внуки услышат ли снова Вести радостной звень-бубенцы С града Киева или со Пскова".,.

Чуть колышется знамени шелк. И березы горюнятся в росах. Это вам поклониться пришел Амбразуру закрывший Матросов.

Слава Родины, грей и свети, Уплывай в голубую безмерность, Справедливо сметая с пути Черный пепел запрета на верность!

КАЗНЕННЫЙ ПОЭТ

Памяти Павла Васильева

Славянский лоб, сибирской хватки си; Волос веселых вьющаяся прядь... Зачем тебя упрятала могила, Неужто не наскучило стрелять"

Та кровь и ныне у ворот стучится: Она лилась обильнее дождя На липкий плащ

полночного убийцы, На мраморные статуи вождя,

Которому со всех полей России, Как нищие, как жалкие слепцы, Сказания и оды приносили Обманутые временем творцы.

А ты от копей, где червонцем грезил Промышленник во сне и наяву, Гнал табуны широкогрудых песен Кандальною дорогой на Москву.

НА ВОЛХОВСКОМ ФРС

Юрию Бондареву

Рытвины, траншеи, ветер, ветер Пролетает из конца в конец. Не отсюда ль, молча, на рассвете В рукопашную шагнул отец?

Грело солнце мартовское вяло. Черный лес придерживал пургу. И лежал он долго,

кровь стекала И следы твердели на снегу.

И уже почти под небесами Мать моя почудилась ему, Молодая, с карими глазами, Восьмерых вела нас к одному:

? Ты куда собрался и попутно Их бедой надумал угостить, Воевать и умирать не трудно, Тяжелей детей твоих растить! ?

Древний Волхов не плескал волною, Не качали плёсы лебедей. Это было с ним, а не со мною, Я сегодня старше и седей.

Но, как прежде, на моем Урале, Будоража огнеликий чад, Голосом высокорудной стали Поезда на станциях кричат.

И полны неодолимой неги, Рассекая крыльями простор, Лебедята

рвутся от Онеги К глубям златоустовских озер.

Где шумели кедры - там чащобы, Синева спадает с горных плеч... Сберегли мы Родину, еще бы Нам края великие сберечь!

ЖУКОВ

РАССТРЕЛЯЙ ЕГО, ГОСПОДИ!

Монолог пенсионерки

з

^Як^^^^рУаходи, милый,

заходи, женихом будешь. Чего усмехаешься, переспела для тебя? А ведь еще утром ничего была - причесывалась у зеркала и радовалась. Да ты сам погляди: лицо круглое, без морщиночки, руки полные, белые, ни старческой "г,речки" тебе, ни дряблости... Проходи, не бойсь. Я бражки сейчас налью, и кайф словишь, с Дарьей-москвичкой побалдеешь. Проходи в красный угол. Во-от.

Бражка у меня на травке настоена, на зверобое, - ду-ушистая! Не хочешь" И правильно, ни к чему прежде времени. Завтра Троица, завтра и до бражки доберемся, заряди её, Господи. Я ведь тоже не больно охотница, но если праздник, если компания - куда с добром! Может, компотику? Есть клубничный, и такой свежий, будто вчера закручивала. Вот эту баночку уговорим? Тогда держи открывалку, хозяйничай, вот стаканы.

А я гляжу в окошко - приезжий с "д,ипломатом", не торопится, разглядывает... А ты, значит, родное село повидать, а села-то и нету, опоздал, дорогой товарищ. Семь избенок и десять пенсионеров, ты одиннадцатый. Если останешься. Оставайся, а! Дачником? Тишина, покой, травка зеленая...

Ну, ладно, пей компот и слушай, а я стану рассказывать, сохрани меня, Господи. Что рассказывать" Как что - жизнь свою, неужто не интересно! Мне ведь шестьдесят восемь, больше полвека физический ударный труд, громыхни его, Господи, плюс одинокая бабья доля и семейный одноконный воз. Мужик-то у меня еще не запрягся, как уж выпрягся, одна везла всю дорогу. Ты слушай, я ничего не утаю, все расскажу, как есть и было, слушай.

Пережила я судьбу крепостную трудную, до культа и при культе и всех людей жалею. И вождя всех времен

ЖУКОВ Анатолий Николаевич, автор романов и повестей "Дом для внука", "Судить Адама!", "Один", "Осенний крик журавлей", "Здравствуй, отец" и др. родился в степном заволжском селе Новая Хмелевка, ныне вымершем и исчезнувшем совсем. А в тех степях прошло его детство, отрочество и юность; там он с двенадцати лет, как все подростки военной поры, узнал нескончаемые крестьянские заботы, оттуда ушел служить в армию. Потом будут годы работы в районной газете, учебы в Литературном институте, поездки по стране от молодежного журнала, работа в издательстве... Но и тридцать лет спустя не забудет он земляков из степного Заволжья - в публикуемом здесь рассказе они встают как живые, и писатель вновь печалится вместе с ними о родном земле, об исчезнувших островках человеческого жилья; вспоминает добрые времена, обещавшие им беспечальное будущее. И от этого, как давно заметил В. Шекспир, становится еще горше:

Веду я счет потерянному мной

И ужасаюсь вновь потере каждой,

И вновь плачу я дорогой ценой

За то, за что платил уже однажды.

жалею, он не виноват, расстреляй его, Господи; мы, дураки, виноваты, что подчинялись. Но и мы не виноваты, если подумать. Остались без царя, без барина, без бога, как нам еще-то. А жили бедно. И не было у меня свадьбы в розовом рассвете, не было на свадьбе конфет "птичье молоко" и ананасных тортов, а была одна работа всю жизнь. И мой Ванька отличил меня за работу, проходимец. Ловкая, сказал, надежная, на тебя и детей не страшно оставить. И с двоими оставил, алкаш несчастный, - крепи, баба, мощи народа. В Москву завез, лимитчик, и оставил, разбомби его, Господи. А Москва слезам не верит, в Москве еще больше надо работать, там и вода купленная. Слыхал".,. И где я только не вкалывала! На заводе - токарем и слесарем, на ткацкой фабрике и ковровом комбинате - ткачом. Шум и сейчас гудит в ушах, как вспомню... Потом ремзавод автомобильный ЗИЛ, потом ДОК, потом дворником, лифтером... Весь арапский труд изучила в подробности. Худющая была страсть, ни один мужик не глядел. Да и наплевать! На двух ведь работах лет десять мантулила, чтобы птенчиков своих прокормить да выучить. На одной должности с семьей есть нечего, на две перешла - некогда стало. А от работы не будешь богатой, а будешь горбатой...

Яичко всмятку не съешь".,. Ну ладно, бывает, что и нельзя, я чайку сейчас поставлю. Ты слушай, а я буду ставить и рассказывать. Не люблю без дела, расщепай его, Господи. Буду самовар ставить и говорить. Самовар у меня, видишь, старинный, с медалями, как ветеран труда. Он тут ждал меня, в заколоченной избе, после смерти мамы. Никто не позарился, все как есть осталось. Деревенские старики - святые люди, трудовое богатство берегут, уважают, о боге думают. И бог, он тоже труды любит. А как же еще" Человек живет, пока работает. А если встанешь утром, а делать нечего, считай и жить тебе нечего. Для чего" А я всегда жила нагруженная. Детей вырастила, пенсия подошла, а работала: надо растить внуков. А как же, не чужие ведь.

Вот каникулы начнутся - привезут, ухаживай, бабка, не помни зла. А я и не помню, я человек простой, семь классов образованья, не то, что мои соседи в Москве. Плачут, бывало: жизнь не состоялась! А сам большой человек, гвардии подполковник, она - великая художница по текстилю, по коврам, дед - какой-то консультант или консул, громыхни его, Господи. Суп ели с бутербродами, бутерброды с черной икрой. И кофий пьют не так, не со сливками или сгущенкой, а с "наполеоном". Коньяк такой, французский - не слыхал" - полсотни бутылка. Ну и что" Разок поехали они в круиз вокруг Европы, отдохнули, нагляделись, возвращаются - зеркальный сервант пустой, сын весь хрусталь пропил. И плачут опять: жизнь не состоялась. Дураки! Неужто счастье в хрустале? О сыне подумайте, говорю, лечиться заставьте, вы - родители! А гвардии подполковник фыркает на это: суфлировать легко, поглядим, как ты со своими справишься. А чего ему на меня глядеть, разгроми его, Господи! Он весь награжденный, научный, а я нихтошка, рабочая лошадь, книжки только по большим праздникам читала, мои холостые слова детям не указ. Дочь музыкальную школу на фор-тепьянах окончила и техникум, а сын инженерный институт, до начальника участка поднялся. И вот сосед всё, бывало, каркает: выучила, де, на свою голову, они тебе зададут. И накаркал, разбомби его, Господи! Дочь как вышла замуж, так со мной перестала знаться. Открытку с днем рожденья или с праздником пришлет - и будь здорова, мамашка. А мамашке и то в радость, что дружно живут, квартира трехкомнатная, просят по-божески... Чего с меня просить" А чего со всех, то и с меня. Нынче дети никто "на" не скажет, все - "д,ай, дай"! И отдашь, последнее с себя сымешь, если им надо - не жалко. У тебя, поди, дети-то есть, сам знаешь... Ну вот, то-то. А я вместе с сыном жила. Он никуда и не уходил из дому. Первый раз женился, да через месяц разженился: пьющая попалась, чистая алкоголичка, опохмели её, Господи. Где же, говорю, были твои глаза, сынок? А у него их и не было никогда. Вторая-то сноха злющая оказалась, метимая, да еще матерь одной ночки, подзаборница. Двух детей прижила неизвестно с кем, в детдом обоих сплавила, чтобы вольной быть, замуж потом выйти за моего дурака. Так обое и выросли в детдоме, будто сиротки. Выучились там, взрослые уж теперь, а от моего у ней мальчонка родился, в пятом классе сейчас. Тряслась над ним, бывало: "Для одного его живу, а то бы не стала, нет мне с вами жизни!? Это со мной, значит, накажи её, Господи. А сама замки в моей комнатке ломала, в чайник мой то горчицы подсыпет, то уксусу плеснет.

Куда деваться? И хоть пенсия сто десять, а пришлось проситься сторожихой в ДОК - два года там спасалась. Там я вольная, картошечки себе испеку, чайку-кофейку согрею. Сижу в уголку и плачу. А ведь, сам видишь, баба я не слабая, не размазня, семь собак перелаю, в обиду не дамся. А вот и сейчас... при одном воспо-минаньи... от обиды... не прохлебнешь... Ох! Неужто ж я такой стерьвой была? Всю жизнь в оглоблях, мужской ласки не знала, в войну и после войны - голодная, раздетая, сыромятные ботинки на березовом ходу, всё для детей, зарплата удешевленная, продуктов нет, Ванька пьет без оглядки, а потом сгинул и алиментов не оставил, расстреляй его, Господи. И ты думаешь, я злилась, как она? Нет, не злилась - пела! Ей богу, не вру! Все обиды и нехватки в песню обертывала. Дети-то и сейчас под хорошую минуту говорят: какой ты певуньей была, мамашка, - как Зыкина! А я не как Зыкина - я как Ольга Ковалева пою, в точности. Не помните вы её, до войны и потом малость пела, так сейчас не поют. Сейчас разные раскрашенные, косматые Пугачевы, Леонтьевы орут или шепчут прямо в микрофон, того и гляди откусят. Или под гитару вякают-хрипят пьянь и рвань - срам, разгроми их, Господи!

А Ковалева пела душевно, складно, по-народному. И голос чистый, сильный. Вот послушай: "Разлилась Во-олга широ-око. Милый мо-ой те-еперь дале-око. Ве-теро-очек парус гонит, От разлу-уки сердце сто-онет. До-освиданья, милый ска-ажет, а на сердце-е камень ля-ажет. До-освиданья, ох, досвиданья, Позабудь мо-ои страданья..." Правда, хорошо".,. То-то! А прежде у меня голос еще звончее был, глубже, сильней. Бывало, девкой запою на заре - в Березовке слышно. За пять верст! И в точности Ковалева! Про это и сосед мой гвардии подполковник говорил, и Дина, учительница дочки по музыке. Я ведь дочку-то в честь Ковалевой назвала Ольгой. Ну, правда, напрасно, нет у ней голоса. Слух есть, а поет как эти шептуны с микрофонами... Ой, ой, самовар уходит! Разговорилась-распелась, хабалка старая, пожалей меня, Господи, и про самовар забыла... Ах ты, мой поилец, засвистал даже, крышечкой захлопал! А вот мы тебя сейчас заглушим, под крышку пару яичек положим, чайник заварим... Певун какой, прямо Кобзон, а не самовар. Теперь постой на столе, повесели гостя. В городе-то я отвыкла от самовара, все чайник да чайник, а теперь опять навадилась. Во-от.

И ведь выжила она меня, сноха-то, не сладила я с ней... Сын"Ну что сын - заступался, ругал, да черт с ней совладает. Она инвалидка второй группы, целый день дома, а сын на работе, вот она и творила что хотела. Скажешь поперек - затрясется вся: у меня клапан сейчас из сердца выпадет, изверги вы! И давай отхожими словами полоскать, не прощай её. Господи. Она на ковровом работала, сердце там засорила, клапана эти, ей операцию сделали, другие вставили, казенные, вот она и выступает. А когда разойдется, схватит что ни попало и запустит куда хочет. Что, думаю, делать" Прихлопнет родная сноха, и прощай, родина, ушла бабка в невозвратный путь. Последним летом купила я десять килограмм слив, по пять килограмм в каждой сумке - себе и ей. Хорошие сливы, сочные, спелые. Варенье сварим, компот сделаем или живыми съедим. Радовалась. А она подошла и обе сумки со стола на пол - швырк. Они и раскатились по всей кухне, по прихожей. Собака вскочила, лает, бегает по ним, а потом ногу подняла, дура, и побрызгала по самым спелым. Я на собаку, а сноха в крик - Кнопка ей дороже меня, разрази ее, Господи. Сколько же, думаю, терпеть, не хватит ли. Собрала в чемодан бельишко, одежонку кой-какую, сложила в сумку продукты на дорогу и - сюда. Боялась: вдруг и родная земля не примет, куда мне тогда? Шесть с лишним лет не была. Как маму схоронила, так и не показывалась. Стыдно. Сперва на кладбище зашла, наплакалась, посидела на могилке, отдохнула. Потом - сюда. А тут домов только на погляд, да пустая колхозная контора, бригадир в ней командовал. /Думала, ругать станут, стыдить - сорок лет шаталась по городам, чего же теперь явилась! - а они обрадовались: одним человеком в Выселках больше. И вот, как тебя, - по гостям, за стол. Вдруг, мол, останется, хоть дачником, хоть насовсем... А ты в блюдечко налей чай-то. Или разучился с блюдечка".,. Вот-вот, подуй на парок-то и пей всласть, сохрани тебя, Господи.

Двадцать дворов тогда было, комплекс коровий на полторы тыщи голов у самой речки, Шива меня в доярки-операторы определил. Полтора года проработала - комплекс тот прикрыли, разбомби его, Господи, коров потому что не стало, кончились... А это уж ты у Шивы спроси, почему, он тут хозяйничал. В районной газете, бывало, поют: самый надежный председатель Выселок, тридцатитысячник, утвержденный ветеран, орденоносец! А коровки у того орденоносца поживут на комплексе два-три года, бедные, и на мясо, перевыполнять план, раскатай его, Господи. По молоку никогда не выполняли, а по мясу запросто... Ну как почему? Потому что в тесноте содержались, рога им спилили от травматизма, скотников заменили транспортерами, круглый год в помещеньи. Заключенных вон, говорят, и то на прогулку выводят, а коровки зимой и летом в комплексе, разгроми его, Господи. Землю вокруг удо-бреньями залили, трава стала высотой как лес и сделалась ядовитой: нитраты какие-то оскалились. У коровок цирроз печени - вот и отвозили на мясо. А потом отвозить стало нечего, Шиву - в бригадиры, в звеньевые, а потом уж и звена не набрать: Березовки нет, в наших Выселках семь пенсионных дворов и главным пенсионером стал он, Шива. Персональный, расстреляй его, Господи!

Видал стены от комплекса".,.. Сходи погляди - как пустой вокзал. И земля вокруг бурьяном заросла, одичала. Веснянки нашей тоже теперь нет, высохла речка... А это уж пускай Шива тебе отрапортует, почему, или его однорукий счетовод Громобоев, попугай его, Господи. Всю жизнь вместе, и всю жизнь - как кошка с собакой. Если бы Громобоеву другую руку, он удавил бы Шиву сразу, ей богу! Он на вид только ласковый, а так глаза подымет, прищурится - не взгляд - строгий выговор с занесением в личное дело, разорви его, Господи.

А верней всего тебе надо старика Ивана Половинкина повидать - тот все как есть обскажет. Землю-то он наизусть знает, здесь родился, здесь и сгодился. Наде-ежный, как русская печка. Настя Счастливая, поди, говорила".,. Ну вот. Она всех хвалит, все у ней хорошие, а сама - первая счастливица. И Шиву с Громовое вы м хвалила, поди, и меня, будто я сестра родная ей, и христолюбивую Лизу-врачиху с её дурочкой Зинухой, и учителей Орфей Иваныча с Музой Петровной, и Кор-мильевну. Так ведь".,. Ну вот. А за что нас хвалить-то, разбомби нас, Господи" За то, что от Березовки одна церква осталась, от наших Выселок десять пенсионеров, а вместо хлебных полей бурьянные пустыри да голая степь".,. Ну да, не одинаково мы виноваты, а всеж-таки виноваты, как ни крути - родину свою не уберегли! И ты виноват, хоть и седой вот стал, сутулый, хлеб ел свой, не ворованный, одежка на тебе хоть и модная, а недорогая, простенькая, как на мне.

Да-а. Вздохнешь и охнешь, охнешь и вздохнешь. Не я вздыхаю - душа вздыхает. И у тебя тоже горюет, вижу я, понимаю. Раскрошил свою жизнь, как булку голубям, а приклонить голову негде... Что твой город что квартира с удобствами - жила я там, знаю: родина-то одна. Пока она есть, ты не сирота на земле, живешь смело, уверенно и ни сноха, напугай её, Господи, ни зять, ни родной сын - хе-хе-хе! - не страшны. А грянет беда, война ли - деревня примет, спасет. Не забыл войну-то" Ну вот. Худо, бедно, а выжили, не озверели, людьми остались. И как ведь работали, как выручали друг дружку!.. Может, правильно Настя Счастливая говорит, не виноваты мы" Ведь как хорошо невиноватому - сиди и ругай всех подряд за недостатки: бригадира, счетовода, директора, райком, советскую власть, окружение капитализма, ночной космос. Мигает, успокой его, Господи, всеми звездами, а не откликается. Читал в газете" - ученые сигналили на другие звезды - не отзываются, как мертвые. Может, не хотят" Отзовись, мол, им, а они помощи запросят, иждивенцы непутные. Охо-хо-хо-хо!..

Заговорила я тебя, поди, оглушила? Я громкая, боевая. Морда в крови, а все одно наша берет!.. А где берет, когда всю жизнь как рабочая лошадь. А ведь у меня и весна должна быть, и лето красное - где они" Запомнились два-три денечка, вот и все, прощай, родина! Даже песен вволю не напелась, а уж бабьей нашей мечты - счастливой любови совсем не досталось. Родной мужик утонул в стакане, а с приходящими не любовь, а одна профилактика. Ты к кому от меня, к Шиве? Правильно, он командовал, пусть объяснит, куда делась твоя родина. И счетовода не обходи, но лучше бы сперва к Ивану Половинкину - мужик тягловый, землепашец, хлебороб, схорони его, Господи, если один тут останется. Он у нас самый крепкий, покрепче Шивы будет. И большой, широкий, за ним, как за сараем, и от ветра можно спрятаться.

Ну, проводи тебя, Господи, по всем Выселкам. Толкуй с дедками, печалься, винись, а завтра все равно наш день, завтра праздник. Пирогов напечем, завлекать станем, чтобы не уехал, песен тебе напоем - Троица!..

Троица, Троица, скоро лес покроется.

Скоро миленький приедет - сердце успокоится!

Степан ПИСАХОВ

МОРОЖЕНЫ ПЕСНИ

то ишшо вот песни.

Не без удовольствия заводим мы эти публикации в нашем журнале. Какая печаль, что речь наша столь бедна, лишена прелестных родительских красок, потеряла звучность, мелодичность, полифоничиость, утратила огромное смысловое богатство, которым владел народ, казалось бы, еще совсем недавно... Можно ли вернуть былое!! А почему бы нет!! Невольно хочется добрыми образцами напомнить о, возможно, и восполиимых, потерях... Начинаем мы со сказок Степана Григорьевича Писахова, которому в этом году исполнилось бы сто десять лет! Он - архангелогородец, родился и прожил свой долгий век /восемьдесят один год!/ на знаменитой улице Поморской в центре города Архангельского.* По профессии был живописец, закончил Академию в Петербурге. Много путешествовал по загранице и по родному Северу. Его новоземельские и беломорские полотна-пейзажи по сию пору непревзойденные... Но на исходе пятого десятка Степан Григорьевич увлекся поморскими сказками, собирал, записывай, ездил по мезенским, пинежским и северодвинским

деревням..

И неожиданно у него зазвучало слово свое - вещее, мудрое, озорно-веселое... Родился волшебник слова коренного, русского, былинного, которое еще хранит Русский Север. Сразу же после появления сказки его были замечены. Леонид Леонов, Александр Фадеев, Николай Асеев, Илья Эренбург, Юрий Казаков, Федор Абрамов - каждый в свое время воздал должное его могучему таланту. Можно только сожалеть, что издают его мало, правда, архангельские издатели в последние годы стараются наверстать упущенное. Но только их усилий совсем недостаточно, чтобы сказки Писахова сделать общедоступными. А ведь какая радость была бы детям с молоком матери впитать и слово чудное!.. Очень советуем вам сыскать сказки Писахова. Всяк найдет в них радость и утешение - и мал, и стар, и зрел, всяк ободрится и утешится, посмеется и освежит душу тонким юмором, потехой веселой, словом добрым, неожиданным, и всяк подивится гибкости, ясности и простоте языка нашего...

'Так назывался раньше город Архангельск. - Ред.

Все говорят "В Москву за песнями". Это так зря говорят. Сколь в Москву ни ездят, а песен не привозили ни разу.

' А вот от нас в Англию не столь лесу, сколь песен возили. Пароходишши большушши нагрузят, таки больши, что из Белого моря в окиян едва выползут.

Девки да бабы за зиму едва напевать успевали. Да и старухи, которы в голосе, тоже пели - деньги зарабатывали. Мы сами и в толк не брали, что можно песнями торговать. У нас ведь морозы-то живут на двести пятьдесят да на триста градусов, ну, всякой разговор на улице и мерзнет да льдинками на снег ложится.

А на моей памяти еще доходило до пятисот. Стары старухи сказывают - до семисот бывало, ну да мы и не пора то верим.

Что не при нас было, то, может, и вовсе не было.

А на морозе, како слово скажешь, так и замерзнет до оттепели. В оттепель растает, и слышно, кто что сказал. Что тут смеху бывает и греха всякого! Которо сказано в сердцах (понасерд-ки), ну, а которо издевки ради - новы и хороши слова есть. Ну, которые крепки слова, те в прорубь бросам. У нас крепким словом заборы подпирают, а добрым словом старухи да старики опираются. На крепких словах, что на столбах, горки ледяны строят.

Новой улицей идешь - вся мороженой руганью усыпана, - идешь и спотыкаешься. А стара улица вся в ласковых словах - вся ровненька да ладненька, ногам легко, глазам весело.

Зимой мы разговору не слышим, а только смотрим, как сказано.

Как-то у проруби сошлись наши Анисья да сватья из-за реки. Спервоначалу ладно говорили, сыпали слова гладкими льдинками на снег, да покажись Анисье, что сватья сказала кисло слово (по льдинке видно).

? Ты это что, - кричит Анисья, - курва эдака, како слово сказала? Я хошь ухом не воймую, да глазом вижу!

И пошла и пошла, ну, прямо без удержу, ведь до потемни сыпала! Да уж како сыпала, - прямо клала да руками поправляла, чтобы куча выше была. Ну, сватья тоже не отставала, как подскочит да как начала переплеты ледяны выплетать! Слово-то все дыбом!

А когда за кучами мерзлых слов друг дружку не видно стало, разошлись. Анисья дома свекровке нажалилась, что сватья ей всяческих кислых слов наговорила.

? Ну, и я ей навалила! Только бы теплого дня дождаться, - оно хошь и задом наперед начнет таять, да ее, ругательницу, налкрозь прошибет.

Свекровка-то ей говорит

? Верно, Анисьюшка, уж вот как верно, и таки ли они горлопанихи на том берегу, - просто страсть. Прошлу зиму и отругиваться бегала, мало не сутки ругались, чтобы всю-то деревню переругать. Духу не перевдила, насилу отругала. Было на уме ишшо часик-другой поругаться, да опара на пиво была поставлена, боялась, кабы не перестояла. Посулила ишшо на спутье забежать поругать.

А малым робятам забавы нужны, - какие ни есть бабушки, матери-потаковшшицы подол на голову накинут от морозу, на улицу выбежат, наговорят круглых слов да ласковых. Робя-та катают, слова блестят, звенят. Которы робята окоемы - дак за день-то много слов ласковых переломают. Ну, да матери на ласковы слова для робят устали не знают.

А девки - те все насчет песен. Выйдут на улицу, песню затянут голосисту, с выносом. Песня мерзнет колечушками тонюсенькими - колечушко в колечушко, буди кружево жемчужно-бральянтово отсвечиват цветом радужным да яхонтовым. Девки у нас выдумшшицы. Мерзлыми песнями весь дом по переду улепят да увесят. На конек затейно слово с прискоком скажут.

По краям частушки навесят. Коли где свободно место окажется, приладят слово ласковое: "Милый, приходи, любый, заглядывай".,

Весной на солнышке песни затают, зазвенят. Как птицы каки невиданны запоют. Вот уж этого краше нигде ничего не живет!

Как-то шел заморский купец (зиму у нас проводил по торговым делам), а известно - купцам до всего дело есть, всюду нос суют. Увидал распрекрасно украшенье - морожены песни, и давай ахать от удивленья да руками размахивать:

? Ах, ах, ах! Кака антиресность диковинна, без бережения на самом опасном месте прилажена. - Изловчился да отломил кусок песни, думал - не видит никто. Да, не видит, как же! Робята со всех сторон слов всяческих наговорили и ну - в него швырять. Купец спрашиват того, кто с ним шел:

" Что такое за штуки, колки какие, чем они швыряют"

? Так, пустяки.

Иноземец с большого ума и "пустяков" набрал с собой. Пришел домой, где жил, "пустяки" по полу рассыпал, а песню рассматривать стал. Песня растаяла до только в ушах прозвенела, а "пустяки" на полу тоже растаяли да как заподскакивают кому в нос, кому во что. Купцу выговор сделали, чтобы таких слов больше в избу не носил.

Иноземцу загорелось песен назаказывать в Англию везти на полюбованье да на послушание.

Вот и стали девкам песни заказывать да в особый яшшик складывать, таки термояшшики прозываются. Песню уложат да обозначат, которо перед, которо зад, чтобы с другого конца не начать. Болыпн кучи напели, а по весне на первых пароходах отправили. Пароходишши нагрузили до трубы. В замореку страну привезли. Народу любопытно: каки таки морожены песни из Архангельского" Театр набили полнехонек.

Вот яшшики раскупорили, песни порастаяли, да как взвились, да как зазвенели! Да дальше, да звонче, да и все. Люди в ладоши захлопали, закричали: "Ишшо, ишшо". Да ведь слово - не воробей: выпустишь - не поймать, а песня что соловей: прозвенит - и вся тут. К нам шлют письма, депеши: "Пойте песен больше, заказы вам, пароходы готовим, деньги шлем, у просом просим: пойте!?

А сватьина свекровка, - ну, та самая, котора отругиваться бегала, - в песни втянулась. Поет да песенным словом пома-хиват, а песня мерзнет; как белы птицы летят. Внучка старухина у бабки подголоском была. Бабкина песня - жемчуга да бральянты самоцветы, внучкино вторенье - как изумруды. Столь антиресно, что уж думали в музей сдать на полюбованье. Да в музее-то у нас, сами знаете, директора сменялись часто и каждый норовил свое сморозить, а покупатели что приезжи сморозят - будто привозно лутче.

Ну, бабкину песню в термояшшик.

Девки поют, бабы поют, старухи поют. В кузницах стукоток стоит - термояшшики сколачивают. На песнях много заработали. Работа не сколь трудна. Мужики заговорили:

? Бабы, зарабатывайте больше. Надоели железны крыши, в них и виду нет, и красить надо. Мы крыши сделаем из серебра и позолоченны.

Бабы не спорят:

? Нам английских денег не жаль... Мужики выпрямились, бородами тряхнули:

? Вы это, бабы, для кого песни поете? Дайко-се мы их разуважим, "почтение" окажем.

Мужики бороды в сторону отвернули для песенного простору и начали. Оно и складно, да хорошо, что не нам слушать. Слова такие, что меньше оглобли не было! И одно другого крепче.

Для тех песен особенны яшшики делали. И таки большушши, что едва в улицы проворачивали.

К весне мороженых песен кучи наклали.

Заморские купцы снова приехали. Деньги платят, яшшики таскают, грузят да и говорят: "Что порато тяжелы сей год песни"?

Мужики бородами рты прикрыли, чтобы смеху не было слышно, и отвечают:

? Это особенны песни, с весом, с уважением, значит, в честь ваших хозяев. Мы их завсегда оченно уважам. Как к слову приведется, кажной раз говорим: "Кабы им ни дна ни покрышки!? Это по-вашему значит - всего хорошего желай. И так у нас испокон веков заведено. Так и скажите, что это от архангельского народу особенно уважение.

Иноземцы и обрадели. Пароходы нагрузили, труб не видно, флагами обтянули. В музыку заиграли. Поехали. От нашего хохоту по воде рябь пошла.

Домой приехали, сейчас - афиши, объявления. В газетах крупно пропечатали, что от архангельского народу особенное уважение заморской королеве: песни с весом!

Король и королева ночь не спали, с раннего утра задним ходом в театр забрались, чтобы хороши места захватить. Их знакома сторожиха пропустила.

Прочему остальному народу с полден праздник объявили по этому случаю.

Народу столько набилось, что от духу в окнах стекла вылетели.

Вот яшшики наставили, раскупорили все разом. Ждут. Все вперед подались, чтобы ни одного слова не пропустить.

Песни порастаяли и - почали обкладывать.

На что заморски купцы нашему языку не обучены, а поняли!

1924 год.

А. Ларионов. К нашим читателям Афганистан. Письма П. Буравцева с войны

Щ ВРЕМЯ. Идеи. Диалоги. Поиски

A. Швиденко. Начало начал

B. Калугин. Полемические заметки

В. Марченко. Застарелые мифы и печальные будни

М. Ненашев. Путь к читателю - хозрасчет и демократизация

ДУХОВНИКИ. Жизнь. Мысли. Деяния

В. Клыков. К 675-петию со дня рождения Сергея Радонежского

О. Михайлов. Разговоры с Леоновым

Картины войны, П. Корин. Н. Пластов. А. Лактионов

Щ ПЛАНЕТА. Эссе. Книги. Кумиры

А. Мальро. Прощание с де Голлем Ю. Комов. Черный человек Рок - энциклопедия

| ИСТОРИЯ. Воспоминания. Очерки. Документы

A. Симанович. Рассказ секретаря Распутина

Л. Фейхтвангер. Поездка в Москву 37-го года

Н. Кузнецов. Запрещенная глава

Л. Брик. "Я не могла поступить иначе..."

Щ ЛИТЕРАТУРА. Стихи. Монолог. Портрет

B. Сорокин. Стихи А. Жуков. Рассказ

C. Писахов. Сказка

Ю. Марциикявичюс. Памяти друга

8 10 14 19

24 27 31

41 44 49

55 63 74 78

81 83 86

Юсшинас МАРЦИНКЯВИЧЮС

ПАМЯТИ ДРУГА

Стасису Красаускасу

1.

Не могу о смерти Твоей молвить.

Не хочу имя ее слышать.

Летом смотрел на закате

в дальнее море

и все ожидал возвращенья ?

как утешить глаза,

что Тебя еще все ожидают"

Ах, Твоих рук

еще живо эхо

в наших руках:

они держат Тебя

и не отпускают.

II.

Упал, неся небеса. Птицы в полете

его доподлинно видели и - как и мы

слышали пение.

Над нами высоко раскинулось

дерево его голоса.

Мы под ним уселись притихшие,

осознав, что среди нас самое великое - время.

III.

Картина без рамы. Жизнь.

Черное с белым. Какой же он третий - цвет смерти"

Ты ушел, как звезда, не отозвавшись. Не ответив впервые. А может, не слыша, когда мы кричали: останься!

Есть конец у моря и суши.

Прорубите окошко в гробу, чтобы всех вас мог я увидеть.

Перевод Д. САМОЙЛОВА

В эти дни графику Стасису Красаускасу исполнилось бы шестьдесят лет. Но его уже давно нет с нами... Однако он живет в наших сердцах и нашем искусстве.

Раскроем цикл его гравюр "Вечно живые". Будто огромный мемориал в мировом пространстве и в наших сердцах.

Здесь нет ничего лишнего, кричащего, здесь все взывает к нашим чувствам и воображению. Эти линии горизонта, создающие впечатление глубины, эти большие куски пейзажа - они с человеком. Они и символы, они и участники человеческой драмы, выражающие динамизм борьбы, трагизм смерти, боль и печаль утраты, вечность и красоту жизни, труда, любви и мечты.

Ближе всего к нам, во мраке времени и земли - силуэт погибшего воина. Он на всех гравюрах. Он в нас. И в пейзаже Земли и Луны. В памяти живых, в их любви и повседневных свершениях. К павшим идут живые, рассказывая о себе, к ним склоняемся мы, черпая в их подвиге силу и твердость, словно скрепляя общее дело живых и мертвых, словно присягая нашей общей идее.

Овеянная тихой печалью и нежным лиризмом наша земля, соединяющая одного со всеми и всех с одним. Художник мыслит большими пластами жизни и мира, подчеркивая величие человеческого подвига, его монументальность, а необыкновенно бережно используемыми деталями духовного пейзажа природы и человека он наполняет произведение теплом, любовью, трудом, мечтой, решимостью.

Кажется, во всей драме или поэме Красаускаса нет ни единого лишнего штриха, все лаконично, целеустремленно и выразительно. Он верен поэтической манере повествования, с помошь детали, метафоры, символа он достигает единства мысли, впечатления и эмоции.

Лаконичность и емкость - самая яркая черта художественного языка этого цикла.

Выразительны его метафоры - знаки жизни человека и природы: волевой, зовущий вперед жест руки, языки пламени, грубая, мертвая, сожженная войной земля, горестные фигуры женщин в вечерних сумерках, образы-символы ребенка, любви, материнства, сажаемых деревьев, ржаное поле, на горизонте конь с развевающейся на ветру гривой, плуг и неоконченная борозда, падающий голубь, парящий в воздухе человек, воплощение его мечтаний и их властный призыв вперед - в жизнь. Как на первой гравюре - в бой.

Подвиг живых и мертвых един. Он непрерывен и вечен. В нашем труде, в нашей любви, в нашей жизни.

Поэтому - вечно живые.

Поэтому так человечно, так пронзительно, так всеобще звучит этот черно-белый гимн борьбы, жизни, любви.

Перевод с литовского Б. ЗАЛЕССКОЙ.

Комментарии:

Добавить комментарий