Тинченко Я.Ю. - Голгофа русского офицерства в СССР 1930-1931 годы | Часть I

МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД

Ярослав Тинченко

ГОЛГОФА РУССКОГО ОФИЦЕРСТВА В СССР

1930-1931 ГОДЫ

Москва 2000

УДК 355.333 (47 + 57) (091) ББК 63.3 (2) 615 T 42

Тинченко Ярослав Юрьевич

Родился в Киеве в 1976 году. Закончил заочное отделение исторического факультета Львовского государственного университета. Главные исторические специализации - униформология, история гражданской войны, военная история. Автор монографий: "Украинское офицерство: пути скорби и забвения, 1917-1921? (Киев, 1995, на укр. языке), "Первая украинско-большевистская война, декабрь 1917-март 1918? (Киев, 1996, на укр. языке), "Белая гвардия Михаила Булгакова (исторические прототипы)? (Киев, 1997), около 300 статей в периодике и научных изданиях. Последние несколько лет работает специальным корреспондентом и ведущим постоянной полосы (страницы) "Параллели истории" в ежедневной всеукраинской газете "Киевские Ведомости". Области интерсов кроме истории - журналистика, политология.

Автор выражает благодарность за огромную помощь, оказанную в работе над книгой, начальнику архива СБУ Пшенникову А.Н. а также сотрудникам архива Веденееву Д.В. и Смирнову Г.В.

Корректура автора.

Мнения, высказанные в докладах серии, отражают исключительно личные взгляды авторов и не обязательно совпадают с позициями Московского общественного научного фонда. Книга распространяется бесплатно.

ISBN 5-89554-195-X

© Тинченко Я.Ю. 2000.

© Московский общественный научный фонд, 2000.

Вместо предисловия Расстрельная "Весна" 31-го

Куда делись после гражданской войны бывшие царские и белые офицеры, оставшиеся на службе Советской России" Почему среди полководцев Великой Отечественной войны почти нет этой категории кадровых военных" Считается, что офицеры, служившие в РККА, были уничтожены в период общего погрома в армии в 1937-1938 годах. Но это не так. Основная масса русского офицерства, оставшегося или вернувшегося в СССР, была истреблена задолго до "Трагедии РККА? 1937 года, названной так исследователем О. Ф.

Сувенировым, а именно - в 1930-1932 годах.

Центральным и самым громким стало так называемое дело "Весна", по которому были арестованы тысячи бывших офицеров в Москве, Ленинграде и на Украине. Проходили, конечно, и другие процессы - по делам офицеров из прочих регионов СССР. Об этом в советских газетах не писали, а партийные органы старались не раздувать подобные дела. Возможно, боялись, что если информация просочится в западные государства, там сразу же сделают вывод, что РККА значительно утратила свою боеспособность, а это на фоне неблагоприятных для СССР международных политических событий 1930-1931 годов могло еще больше осложнить отношения со странами Антанты, вплоть до угрозы войны. В общем, дело "Весна" осталось в тени, и о нем почти ничего не известно до сих пор.

* * *

В 1968 году по какому-то странному стечению обстоятельств из Москвы в КГБ УССР передали три тысячи томов так называемого дела "Весна", по которому в 1930-1931 годах было осуждено несколько тысяч генералов и офицеров царской армии. Большинство томов заключало в себе материалы о лицах, осужденных на Украине. Но здесь же, в числе угодивших в Киев томов, оказались дела на военного руководителя (военрука) Высшего Военного Совета Михаила Бонч-Бруевича, его бессменного помощника Сергея Лукирского, почти всех преподавателей Военной академии имени Фрунзе, многих москвичей и ленинградцев. Почему и как этот массив материалов очутился сначала в архиве КГБ УССР, а теперь - Службы безопасности Украины" Этот вопрос до сих пор остается неразрешенным. Его можно объяснить лишь нежеланием сотрудников КГБ в 1968 году копаться в тысячах дел, разбирая их по принадлежности к республикам.

Итак, почти тридцать лет назад в Киев было привезено 3496 уголовных дел на участников "контрреволюционного офицерского заговора" - тома с сопроводительными материалами, фотодокументами, агентурными данными. Среди массы документов сохранились обобщающие дела по Киевской (т. 3678), Ленинградской (тт. 13-15), Винницкой и совершенно случайно затесавшийся том по Воронежской "контрреволюционным офицерским организациям". Отдельно (т. 2) собраны постановления коллегии ОГПУ УССР от 20 мая и 22-23 июня 1931 года на 273 представителей высшего и среднего комсостава Украинского военного округа. Есть также трехтомный сборник показаний (т. 3708-3710) по Московскому центру, представляющий малый научный интерес в силу отсутствия каких бы то ни было комментариев и резолюционной части. И это, к сожалению, все, что удалось выявить. Чтобы составить хоть какую-то более или менее полную картину истребления офицерства в СССР в 1930-1931 годах, пришлось тщательно изучить более сотни различных уголовных дел, заведенных на крупнейших военных специалистов РККА и видных представителей царской армии, вернувшихся из эмиграции.

Широкомасштабное избиение старого генералитета и офицерства было организовано по чьему-то непосредственному указу свыше. Чьему - к сожалению, до сих пор не ясно. Можно лишь предположить, что инициатива исходила от

Политбюро ЦК ВКП(б). "Выдергивать" бывших офицеров из РККА и запаса начали одновременно во многих регионах России. Подавляющее большинство арестованных в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове и других городах не знали друг друга или не видели многие годы. Следователи же в первую очередь стремились выбить из арестантов показания о связях с бывшими офицерами из других городов. Далеко не всем следователям ОГПУ удалось осилить эту задачу. Зато те, кто на допросах с пристрастием получили от своих "подопечных" желаемые показания, сразу же пошли вверх.

На фабрикации дела "Весна" набирались опыта будущие следователи процессов 1937-1938 годов. Из протоколов допросов обвиняемых военспецов видно, что именно тогда были разработаны основные схемы обвинений в антисоветской деятельности и приемы морального и физического воздействия на допрашиваемых. Имена "героев" 37-го - Перлина, Иванова, Мельцера, Правдина, Южина, Гирина и других следователей ОГПУ-НКВД - часто встречаются и в материалах дела "Весна".

Отдельные аресты бывших офицеров, как не служивших, так и служивших в РККА, начались еще в 1926 и 1928 годах. Причем в эти годы проходили и крупные процессы офицеров Лейб-гвардии Финляндского полка, командиров национальных частей Кавказской армии, бывших офицеров-казаков, морских специалистов в академии и т. д. Но все это были дела локального характера, не имевшие союзного распространения.

Одновременные массовые аресты бывших офицеров, не служивших в РККА, начались в Москве, Ленинграде и Киеве в октябре 1930 года. В декабре в ОГПУ попали первые крупные командиры РККА из военспецов. К концу января 1931 года для Лубянки уже вырисовалась картина требуемого "заговора", тогда же была составлена и первая рабочая схема "контрреволюционных офицерских организаций в СССР". В Ленинграде предварительный отчет по выявлению и аресту бывших офицеров был составлен по состоянию на 31 января 1931 года (Государственный архив Службы безопасности Украины (далее - ГАСБУ), фонд прекращенных дел (фп), т. 13 (Ленинградский центр), с. 75). Украинское ОГПУ такой отчет представило 7 февраля. В нем содержались сведения о "контрреволюци-онных офицерских организациях" в Харькове, Киеве, Днепропетровске, Одессе, Житомире, Виннице, Сумах, Полтаве, Сталино, Николаеве (ГАСБУ, фп, т. 16 (Заговор в УВО), с. 3). Сводных материалов по Москве, к сожалению, не обнаружено.

Как видно из ряда протоколов допросов, общность арестованных офицеров для ОГПУ стала вырисовываться к середине января 1931 года. До этого следствие о "контрреволюционных организациях" в различных городах велось по индивидуальному сценарию. Теперь же была разработана общая схема действий для бывших офицеров всего СССР. По версии ОГПУ, возникшей в процессе допросов, каждый год, весной, военспецы, "недобитые" офицеры, "гнилая" интеллигенция и кулаки ждали интервенции. Надеялись, якобы, что вот придут добрые освободители от большевистского рабства, ну а за военспецами дело не станет: радостно переведут под знамена мировых капиталистов части Красной Армии. Эти байки о весне и стали поводом для изобретения кодового названия "Весна" применительно к "контрреволюционному офицерскому заговору".

Основная масса лиц, проходивших по делу "Весна", была осуждена в мае-июне 1931 года. Но маховик судебной машины продолжал работать и в июле, и в августе, и даже в сентябре. К генералам и офицерам, служившим во время ареста в РККА, и военным, находившимся в запасе, отношение было разное. Первые тщательно проверялись и редко получали высшую меру наказания. Зато бывшие офицеры, как царские, так и белые, находившиеся на гражданке, расстреливались без всяких церемоний группами по 10-20 человек.

С подсчетом бывших генералов и офицеров, репрессированных в 1931 году, возникло много сложностей. В число 3496 уголовных дел, хранящихся в соответствии с описью в архиве СБУ, входят лишь материалы на лиц, осужденных в УВО, частично - в Москве, и несколько десятков дел представителей "контрреволюционных организаций" других городов (Ленинград, Смоленск). К указанной цифре следует добавить почти 600 человек, арестованных в Ленинграде к 31 января 1931 года, как минимум 300 нигде не учтенных московских офицеров, упоминаемых в протоколах допросов, более 200 офицеров из УВО, не занесенных в общую опись, 17 осужденных в Воронеже. Неизвестно число осужденных в Сталинграде, Смоленске, Краснодаре, Новочеркасске, Минске. Учитывая то, что в Ленинграде, Москве и Киеве расстреляли и пересажали большое количество бывших офицеров, можно предположить, что погромы такого же уровня прокатились и по другим городам.

Всего же в результате массовых арестов бывшего офицерства в 1930-1931 годах было репрессировано не менее 10 тысяч человек. Основной удар ОГПУ был нанесен по кадровому офицерству, оставшемуся в СССР. Таким образом, после 1931 года военных, профессионально подготовленных еще в дореволюционной России, можно было сосчитать по пальцам.

РАЗДЕЛ I

Гражданская война глазами военспецов

"Ставка капитулировала благополучно"

До 1987 года участие военспецов в гражданской войне, не говоря уже об их решающей роли, просто замалчивалось. Но вот в 1987 году вышла энциклопедия "Гражданская война и военная интервенция в СССР", где военным историком А. Г. Кавтарадзе были помещены статьи и биографические очерки о военспецах, а в 1988 г. появилась его книга "Военные специалисты на службе Республики Советов, 1917-1920". Работа Александра Георгиевича преследовала цель доказать, что без военспецов у большевиков было мало шансов выиграть гражданскую войну. По справедливому мнению ученого, большая часть офицерского корпуса заняла выжидательную позицию, и лишь небольшое число кадровых военных сразу же определилось в своих политических убеждениях. Тем не менее, как следует из приложения к монографии А. Г. Кавтарадзе со списком офицеров генерального штаба, служивших в РККА, подавляющее их большинство перешло к красным добровольно. То есть можно подумать, что они вступили в Красную Армию без всякого принуждения. Так ли это было на самом деле? На этот вопрос большинство крупных военспецов, арестованных по делу "Весна", ответили однозначно: "Нет!?

Первые же шаги большевиков были направлены на массовое истребление генералитета и офицерства. Кадровых военных поднимали на штыки, истязали, брали в заложники, измывались над их семьями. Ярким тому примером может служить приказ командующего большевистскими армиями, воевавшими с войсками Центральной Рады, бывшего подполковника (по иронии судьбы) М. А. Муравьева. Этот приказ был отдан им 4 февраля 1918 года перед штурмом Киева: "Войскам обеих армий приказываю беспощадно уничтожить в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и врагов революции". (Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. - Москва, 1924. - Т. 1. - С. 154.)

Одной из первых расправ над офицерством было почти символическое убийство последнего главнокомандующего русской армией генерала Николая Николаевича Духонина, учиненное сразу же после Октябрьского переворота. Эта история, как и ликвидация самой ставки главнокомандующего в Могилеве, стала отправной точкой взаимоотношений между большевиками и военспецами. Как известно, новым главнокомандующим вместо генерала Духонина Совнарком назначил старого партийца прапорщика Н. В. Крыленко, которому "д,ля успокоения" был придан отряд матросов Балтийского флота. В таком составе "мирная" делегация отправилась в Могилев снимать с поста главнокомандующего генерала Духонина.

Николай Николаевич Духонин стал последним в умирающей России человеком, попытавшимся предотвратить гражданскую войну. Прибывшие на помощь ударные батальоны он спровадил из ставки, заявив, что не допустит братоубийства. Приехавшему вскоре Крыленко Духонин без замедления передал свои полномочия. Новоиспеченный и уже бывший главнокомандующие остались в вагоне штаба для обсуждения положения. Неожиданно в вагон ворвались матросы, и, несмотря на протесты Крыленко, выволокли из него Духонина и растерзали прямо на железнодорожных путях.

Тем не менее благодаря отправке Духониным из ставки ударников, уцелели все остальные чины штаба. Полковник К. И. Бесядовский, служивший в то время в штабе главнокомандующего, заявил на допросах в 1931 году: "Благодаря своевременно принятым мерам (накануне прихода первых эшелонов с матросами из Ленинграда из Могилева были выведены все находившиеся там "ударные полки") Ставка капитулировала благополучно". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 67, дело Бесядовского К. И. с.10.)

Начался полный развал старой армии. Фронт перестал существовать, Совнарком с Четверным союзом в Брест-Литовске вел переговоры о мире. Даже самым радикальным большевикам стало понятно, что без армии они не удержатся у власти, а без военспецов армии не создать. И они взялись за строительство собственных вооруженных сил, всеми правдами и неправдами вербуя царских генералов и офицеров. Одну из главный ролей в этом действе сыграл военный руководитель Высшего Военного Совета и бывший царский генерал-майор М. Д. Бонч-Бруевич, являвшийся родным братом управляющего делами Совета Народных Комиссаров В. Д. Бонч-Бруевича.

Три руководителя РККА

В ночь с 21 на 22 февраля 1931 года по делу мнимого контрреволюционного заговора бывших офицеров ОГПУ был арестован военрук Высшего Военного Совета Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. В свое время этот генерал сделал себе имя благодаря близости к семье знаменитого русского военачальника Михаила Драгомирова. Издав после смерти последнего его книгу по тактике, Бонч-Бруевич заслужил признательность всей военной России, стал преподавателем Николаевской военной академии. Во время Первой мировой войны Михаил Дмитриевич участвовал во взятии Львова и обороне Риги. В то время генерал-майор Бонч-Бруевич занимал должности генерал-квартирмейстера сначала 3-й армии, затем - Северо-Западного фронта. Начальником Михаила Дмитриевича был сподвижник Драгомирова, генерал от инфантерии Н. В. Рузский (в 1918 году взят красными в качестве заложника и зарублен).

Между прочим, уже тогда бессменным помощником Бонч-Бруевича по ряду вопросов стал скромный полковник Генштаба С. Г. Лукирский, также осужденный по делу "Весна". Небезынтересно отметить, что военный министр генерал Владимир Сухомлинов в 1915 году недолюбливал как одного, так и другого: Бонч-Бруевича считал полностью подпавшим под влияние Лукирского, а последнего называл "дрянью большой". (Переписка В. А. Сухомлинова // Красный Архив. - М. 1922. -Т. 2. - С. 132.)

В марте 1915 года Бонч-Бруевич стал начальником штаба Северо-Западного фронта, в то время это была одна из ключевых должностей в русской армии. Резкий и малообщительный, он не пришелся по вкусу дворцовой знати. Вокруг генерала плелись интриги. Бонч-Бруевич платил придворным той же монетой, подозревая некоторых из них в шпионаже в пользу Германии. В конце концов некоторые царедворцы стали открыто выражать свое пренебрежение к генералу. По словам служившего во время войны в ставке Верховного Главнокомандующего М. К. Лемке, как-то к ним приехал бывший варшавский генерал-губернатор князь Енгалычев и заявил, что хочет занять должность "не меньше" начальника штаба фронта. Видя недоумение чинов ставки, Енгалычев поспешно добавил: "Так прогоните кого-нибудь, ну хоть Бонч-Бруевича. Государь обещал поговорить об этом с Рузским... " Конечно же, князю объяснили, что так не делается, и он уехал восвояси, но случай весьма показателен. (Лемке М. 250 дней в Царской Ставке. - Петербург, 1920. - С.

153).

Вскоре к хору недоброжелателей М. Д. Бонч-Бруевича присоединилась и царица, обиженная недоверием генерала к ее приближенным. Она засыпала Николая II письмами с ядовитыми отзывами в адрес Бонч-Бруевича:

"Какая будет радость, когда ты избавишься от Б. Бр. (не умею написать его имени)! Но сначала ему нужно дать понять, какое он сделал зло, падающее притом на тебя. Ты чересчур добр, мой светозарный ангел. Будь тверже, и когда накажешь, то не прощай сразу и не давай хороших мест: тебя недостаточно боятся" (письмо от 29.01.1916).

".,..Да, поскорее избавься от Бр.-Бр. Только не давай ему дивизии... - (письмо от 3.02.1916).

"Убрал ли Куропаткин, наконец, Бр.-Бруевича? Если еще нет, то вели это сделать поскорее. Будь решительнее и более самодержавным, дружок, показывай твой кулак там, где это необходимо - как говорил мне старый Горемыкин в последний раз, когда был у меня: "Государь должен быть твердым, необходимо, чтобы почувствовали его власть". И это правда. Твоя ангельская доброта, снисходительность и терпение известны всем, ими пользуются. Докажи же, что ты один - властелин и обладаешь сильной волей". (Переписка Романовых. - М. 1924. -Т.4. - С. 63, 80, 129.)

Понятно, что все это не могло тянуться долго, и 1 марта 1916 года Николай II снял Бонч-Бруевича с занимаемой должности. Теперь он стал сначала генералом для поручений штаба Северного фронта, затем - ставки главнокомандующего. Но все эти должности были скорее номинальными. Не мудрено, что с Февральской революцией обиженный царской семьей Михаил Дмитриевич одним из первых генералов объявил о своей лояльности Временному правительству.

При Керенском Бонч-Бруевич сначала занимал должность начальника Псковского гарнизона, где находился штаб Северного фронта, затем некоторое время командовал Северным фронтом, и, наконец, был назначен начальником Могилевского гарнизона.

Во время Октябрьского переворота М. Д. Бонч-Бруевич стал первым генералом, перешедшим на сторону большевиков. И в этом не было ничего удивительного. Кроме того, что Бонч-Бруевич был обижен на весь старый строй, он еще имел и родного брата - Владимира Дмитриевича, большевика с 1895 года, управляющего делами Совнаркома. Именно поэтому генерал-майор Бонч-Бруевич сразу же принял предложенную большевиками должность начальника штаба после назначения нового главкома прапорщика Н. Крыленко. Не остановило его и зверское убийство последнего верховного главнокомандующего генерала Н. Н. Духонина, между прочим, его старого друга. Помощником Бонч-Бруевича стал генерал С. Г. Лукирский, дежурным генералом - полковник К. И. Бесядовский.

Бывший прапорщик недолго был главнокомандующим. С расформированием старой армии он утратил эту должность. И 4 марта 1918 года его заменил Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, назначенный военруком Высшего Военного Совета, в ведении которого находилось ведение военных действий на так называемых внешних фронтах, т. е. - против немцев.

"Ультра-большевик" - так называли Бонч-Бруевича военспецы и белогвардейцы. Сам же он по поводу своих убеждений на допросе в 1931 году высказался по-другому: "Я с малых лет исповедую христианскую религию, которая, по моим представлениям, является предметом моего нравственного склада. Я вовсе не связываю "религию" (в моем понимании) с государством, и, тем более, не признаю ее давления на государство. Отсюда явно, что взятка колоколов на производство в металл, разборка церквей не составляют нарушения "религии" в моем понимании; государство имеет полное право это делать". (ГАСБУ, фп, д. 63093, т. 188, дело Бонч-Бруевича М. Д. с. 9.)

По утверждениям некоторых военспецов, проходивших по делу "Весна", работой Высшего Военного Совета Бонч-Бруевич интересовался мало, переложив свои обязанности на старого соратника С. Г. Лукирского, и в конце концов 26 августа

1918 года был смещен со своей должности. В последующем Михаила Дмитриевича большевики использовали на ответственных должностях всего лишь один раз. Летом

1919 года, после ареста главкома Вацетиса и начальника Полевого штаба РККА бывшего генерала Костяева, Бонч-Бруевич замещал их целый месяц. Вскоре эти должности заняли бывшие полковник С. С. Каменев и генерал П. П. Лебедев.

В 1919-1923 годах Михаил Дмитриевич руководил Геодезическим управлением, а затем состоял в распоряжении Реввоенсовета СССР. Но и с этого поста он слетел за "вредительство". В 1923 году бывшего генерала обвиняли по ст.ст. 110, 116 и 150 Уголовного кодекса и дело передали в прокуратуру. Но до суда большевики не дошли, - не позволил Ф. Э. Дзержинский.

К сожалению, на допросах 1931 года Бонч-Бруевич не рассказывал подробностей о своей работе на посту военрука Высшего Военного Совета и предыдущих арестах. Зато в его деле содержится множество пикантных фактов из жизни после отставки. На первом же допросе бывший генерал заявил: "Никогда в своей деятельности, ни в какой сфере, -я не причинил вреда Советской власти. Во многих случаях я боролся с такою деятельностью, которая называется "вредительством", и прибегал к помощи ОГПУ, например, в постановке аэрофотосъемки, в организации картографических работ. Как советский гражданин, я считаю своим долгом сообщать о случаях, вредных для Советской власти, что я и делал всегда". (ГАСБУ, фп, д. 63093, т. 188, дело Бонч-Бруевича М. Д. с. 7.)

Как же бывший первый красный главком сообщал о вредительстве? Да очень просто: шел и... докладывал. Ну ладно, сообщал бы еще о "вредительстве" в соответствии со своим чином и положением. Так нет же, оказывается, в 1922 году Михаил Дмитриевич не побрезгал даже доложить о том, что в его доме кто-то незаконно продает спиртное. (ГАСБУ, фп, д. 63093, т. 188, дело Бонч-Бруевича М. Д.,

с. 33.)

К 1931 году послужной список "доброжелателя" Бонч-Бруевича был уже достаточно большим. В 1923 году он сообщил лично Ф. Э. Дзержинскому о нехватке карт на западной границе, и это в то время, когда там готовились к новой войне с поляками. В 1924-м Михаил Дмитриевич накляузничал самому Ленину о неправильной фотосъемке в Топографическом управлении. Наконец, в 1927 или 1928 году Бонч-Бруевич доложил начальнику центрального управления ОГПУ А. Артузову о вредительстве в "Добролете" - организации, занимавшейся созданием отечественного самолетостроения.

"Старания" М. Д. Бонч-Бруевича не пропадали даром. По факту сообщений возбуждались дела и начиналось расследование. Репрессированный по делу "Весна" сотрудник Топографического управления бывший полковник А. Д. Тарановский на допросе рассказал, что в 1923 году в его организации было проведено две чистки, в результате чего множество сотрудников было уволено, а некоторые - арестованы. (ГАСБУ, фп, д. 63093, т. 187, дело Тарановского А. Д. с. 22). И первые составы Топографического управления разогнали именно из-за недостатка карт на Западной границе...

В 1931-м на допросах к Бонч-Бруевичу не применялось никаких мер физического или морального воздействия. Может быть, из-за брата, а может потому, что его сын Константин сам был уполномоченным ОГПУ. Естественно, что участия в каких-либо организациях Михаил Дмитриевич не признал. Зато успел написать несколько доносов на бывшего генерала и командующего Южным фронтом РККА Павла Павловича Сытина, которого обвинил в руководстве контрреволюционным офицерским заговором в СССР. (ГАСБУ, фп, д. 63093, т. 188, дело Бонч-Бруевича М.

Д. с. 84-89.)

В конце концов 17 мая 1931 года М. Д. Бонч-Бруевича выпустили из тюрьмы, а его дело "за отсутствием состава преступления" было прекращено.

В своих воспоминаниях "Вся власть Советам", первый и единственный раз изданных в 1958 году, Михаил Дмитриевич косвенно пытался отвергнуть свою "вторую профессию": "...мое поколение воспитывалось иначе, и гимназическое "не фискаль", запрещающее жаловаться классному начальнику на обидевшего тебя товарища, жило в каждом из нас до глубокой старости". (Бонч-Бруевич М. Д. "Вся власть Советам". - М. 1958. - С. 317.)

Стоит отметить, что вся книга воспоминаний Бонч-Бруевича во многом субъективна. Михаил Дмитриевич неодобрительно написал о многих из своих сослуживцев и сотрудников. Досталось и его преемнику - главкому РККА И. И. Вацетису. Со слов Михаила Дмитриевича выходит, что это - типичный враг народа, справедливо расстрелянный в 1938 году. Что и говорить, на какой-то десяток лет Бонч-Бруевич опоздал со своей книгой: воспоминания он закончил писать в мае 1956 года, а Вацетис был реабилитирован в марте 1957-го.

* * *

Итак, 2 сентября 1918 года на только что учрежденную должность главнокомандующего РККА был назначен бывший полковник Генерального штаба Иоаким Иоакимович Вацетис - по национальности латыш, с социалистическим уклоном. Должность главкома возникла одновременно с созданием Революционного военного совета республики (РВСР), и главком входил в него в качестве одного из членов. Судя по всему, Вацетис не был ярым сторонником большевизма, поскольку никогда не был членом ВКП(б) и даже не пытался подавать заявлений о вступлении в партию.

До назначения на пост командарма Вацетис успел прославиться как решительный командир "Латышской гвардии Ленина" - дивизии, сформированной еще в Первую мировую войну из латышей. Во главе с Вацетисом дивизия ликвидировала левоэсеровское восстание в Москве, за что и получила упомянутое громкое наименование. Затем Иоаким Иоакимович отличился, недолго командуя Восточным фронтом, после чего получил назначение на пост главкома.

Ревниво относившийся к И. И. Вацетису Бонч-Бруевич вспоминал: "Я не ладил с ним ни будучи начальником штаба Ставки, ни сделавшись военным руководителем Высшего Военного Совета. К тому же я был значительно старше его по службе. В то время, когда я в чине полковника преподавал тактику в Академии генерального штаба, поручик Вацетис был только слушателем и притом мало успевавшим. Позже, уже во время войны, мы соприкоснулись на Северном фронте, и разница в нашем положении оказалась еще более ощутимой: я, как начальник штаба фронта, пользовался правами командующего армией, Вацетис же командовал батальоном и в самом конце войны - одним из пехотных полков". (Бонч-Бруевич М. Д. Цит. издание,

с. 334-335.)

В 1931 году Вацетис не арестовывался: он был замкнутым человеком и от бывших военспецов держался на расстоянии. Но в материалах дела "Весна" встретилось несколько малоизвестных, уникальных фактов из жизни Вацетиса, которые меняют наше представление об этом человеке.

На посту главкома Вацетис оставался чуть меньше года, и 8 июля 1919 года был заменен другим военачальником. Об этом в автобиографии Иоаким Иоакимович написал достаточно сухо и кратко: "8-го июля 1919 года я был освобожден от должности главкома и назначен в распоряжение РВСР преподавателем военной истории в Военной Академии РККА и председателем комиссии по рассмотрению вопросов, связанных с переходом к милиционной системе". (Деятели СССР и Октябрьской революции, автобиографии. - М. 1989. - С. 73.) Неужели вот так просто во время поражения красных на Южном фронте Вацетиса отпустили восвояси"

Оказалось - ничего подобного. 25 июня 1919 года главкома арестовали, обвинив в руководстве, повлекшим поражение РККА... (ГАСБУ, фп, д. 63093, т. 79, дело Барановского В. Л. показания Григорьева Ю. И. с. 248) Причем вместе с Вацетисом были арестованы начальник Полевого штаба бывший генерал Ф. В. Костяев и большая часть их сотрудников. Всем им "клеили" предательство. Некоторым из заключенных военспецов все же не повезло: их таки сделали крайними в поражении красных на Юге, а Иоаким Иоакимович отделался "легким испугом": отсидел в тюрьме восемь месяцев и в конце концов был освобожден. Но на командные должности его больше не допустили.

До самого конца Вацетис оставался профессором Военной академии имени Фрунзе, хоть в 1935 году ему и было присвоено звание командарма 2 ранга. Но под подозрением он оставался вплоть до ареста 29 ноября 1937 года. Иоаким Иоакимович продолжал поддерживать связи со многими бывшими офицерами Латышской дивизии. Это его и подвело. С начала 1920-х годов из-за границы, от советской агентуры, начали поступать сведения о ненадежности Вацетиса. Так, живший в Эстонии английский разведчик Жидков передал в 1925 году своему начальству сообщение, перехваченное ОГПУ: "По имеющимся у меня сведениям из солидного источника - вполне пригодны для обработки в желательном для Вас духе (партийном) Тухачевский и Вацетис. Особенно последний, к нему есть подходы". (Военные архивы России. - М. 1993. - Вып. 1. - С. 93.) Так бывшего второго главкома вновь взяли под подозрение.

В отличие от Бонч-Бруевича, Вацетис был достаточно порядочным человеком, по крайней мере, по отношению к "своим". В 1931 году родственники некоторых арестованных военспецов обращались к Вацетису с просьбой написать поручительства. И он такие письма писал, зная, что ручается за потенциальных "врагов народа" и может сам попасть на их место! (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 245(184), с. 66, дело Афанасьева В. А.) Впрочем, избежав большевистской пули в 1919-м и 1931-м, Иоаким Иоакимович не избежал ее в 1938-м. Командарма 2-го ранга Вацетиса расстреляли 28 июля 1938 года.

* * *

Сергей Сергеевич - в русской армии это было не просто имя и отчество талантливого полковника Генерального штаба, но и "официальное" прозвище. И когда Сергей Сергеевич Каменев был назначен главнокомандующим РККА (как оказалось, последним красным главкомом времен гражданской войны), его коллеги по другую сторону баррикад были нескрываемо удивлены. До революции полковник Каменев был необычайно скромным, усидчивым, вдумчивым и серьезным офицером. За свою чрезмерную серьезность, а также за слишком "пожилую" внешность Каменев и заслужил пожизненное обращение по имени и отчеству.

Путь С. С. Каменева в РККА - типичный путь любого военспеца: гибель старой армии, ненависть к большевикам и необходимость защищать Родину, поступление на службу "с оговорками" не использовать на внутреннем фронте... Ну а дальше. Кто ж вас спрашивал, Сергей Сергеевич, хотите вы драться с белыми или не хотите, поставили перед фактом - и все.

Поступив на службу к красным в начале 1918 года, Каменев искренне надеялся, что в борьбе против белых обойдутся и без него. Но вот в сентябре он был назначен на место уходившего на должность главкома И. И. Вацетиса -командующего Восточным фронтом. В советской литературе встречаются разные версии того, как Сергей Сергеевич поехал в Сибирь командовать фронтом (см. например: Быстров В. Сергей Сергеевич Каменев // Советские полководцы и военачальники. - ЖЗЛ - М. 1988.) Но все они связаны с назначением Каменева на эту должность. Однако бывший начальник Всероглавштаба генерал А. А. Свечин, арестованный в 1931 году, в показаниях отобразил совершенно другую картину этого назначения: "В 1918 году в сентябре или октябре месяце ко мне, как к Начальнику Всероссийского Главного штаба поступил приказ от Троцкого выбрать наиболее пригодного офицера Генерального штаба для назначения на должность командующего Восточным фронтом. Я остановился на выборе С. С. Каменева, который был известен мне как дельный работник оперативного отделения штаба Виленского военного округа и штаба 1 армии в мировую войну, а в службе завесы Западного фронта выделился как дельный руководитель Невельского участка. К этому времени С. С. Каменев являлся моим преемником по руководству Смоленским участком, где он также проявлял полную согласованность с требованиями его комиссаров. С. С. Каменев теснил некоторых сотрудников, доставшихся ему от меня в наследство. В частности - начальника штаба Де-Лазари. В то время все офицеры старой армии, поступившие на службу в Красную Армию, считали, что они приняли обязательство сражаться против внешнего врага на Западном фронте и более чем неохотно смотрели на какое-либо использование их в связи с гражданской войной (даже печатание топографических карт районов гражданского фронта считалось предосудительным).

Под этим настроением С. С. Каменев расценил назначение его на Восточный фронт как незаслуженную обиду, вызванную происками Де-Лазари около меня. Эту оценку он выразил в жалобах, посланных по телеграфу Троцкому и Склянскому на меня. С моим объяснением Склянскому, что в назначении Каменева я пользовался только соображениями целесообразности, последний согласился и подтвердил приказ Каменеву ехать на Восточный фронт.

Со мной Каменев помирился лишь года через 3-4, а Де-Лазари остался с ним во вражде и посейчас". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 66, дело Свечина А. А. с. 31-32.)

Вот такое получилось у Сергея Сергеевича "добровольное" назначение на должность командующего фронтом. Ну а дальше выбора не было. Приходилось работать не за страх, а за совесть - белые бы в случае прихода к власти такой измены не простили. Поэтому на Восточном фронте Каменев и дрался, как лев; поэтому 8 июля 1919 года и был назначен главнокомандующим РККА.

На Восточном фронте и в штабе РККА большевики об Каменева "вытирали ноги" - об этом свидетельствовали многие офицеры, перешедшие к белым, а также те, кто был осужден по делу "Весна". Его использовали только по прямому назначению, - все остальное для советской власти не играло роли. По рассказам на допросах бывших военспецов, нам рисуется совершенно другой человек, не такой, каким был Сергей Сергеевич до революции, - затравленный, шарахающийся от комиссаров, без собственного "Я". Да, Каменев выиграл гражданскую войну, но навсегда потерял свободу.

24 апреля 1924 года, с окончательным прекращением боевых действий, должность главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики была упразднена. С. С. Каменев был назначен членом РВС СССР, затем недолгое время (до ноября 1925 года) занимал должность начальника штаба РККА. В 1925-1927 годах Сергей Сергеевич был главным инспектором РККА, а в 1927-м получил назначение на должность заместителя председателя РВС и заместителя наркома по военным и морским делам СССР. С 1934 года Каменев руководил управлением ПВО

РККА, избирался членом ВЦИК и ЦИК СССР. В 1930 году Сергей Сергеевич

вступил в партию, и в то же время были арестованы многие сослуживцы бывшего главкома.

В показаниях военспецов, арестованных по делу "Весна", С. С. Каменев предстает привидением, безгласным и бесправным "советчиком" по военным вопросам, потрепанным и изорванным знаменем оставшихся с большевиками генералов и офицеров. Один из сотрудников Сергея Сергеевича - бывший полковник А. В. Афанасьев в 1931 году на допросе рассказал, что Каменев всегда пресмыкался пред большевиками, а когда его вызывал "на ковер" нарком Ворошилов, шел к нему "трусящей и боязливо-угоднической походкой". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189, дело Афанасьева А. В. с. 41.)

Если верить признаниям арестованных военспецов, это уже не был "д,ореволюционный" Сергей Сергеевич, а послушный винтик. В эмиграции же, несмотря на поражение белых, организованное Каменевым, о нем продолжали вспоминать с теплотой. Редактор журнала "Белый Архив" полковник Генерального штаба Я. И. Лисовой в 1926 году писал: "И все-таки, мой милый красный главковерх, встречая вашу фамилию в советских газетах, я не хотел верить, что это именно вы; читая советские кандидатские списки я, вопреки голым фактам, им все-таки не верил - память, вопреки действительности, упорно отпечатывала ваш прежний образ...

Теперь сомнений нет - вы "главковерх красной рабоче-крестьянской армии", вы -тот главный инженер, которой у сложной военной машины заменил Троцкого. Что же вы будете делать теперь"

Пустите ли вы машину снова в ход, призвав на помощь весь свой мобилизационный, оперативный и боевой опыт и знание, или же, мобилизовав остатки чести, совести, стыда, чувства долга и всего того, что, я верю, еще есть у вас и что вы не успели растратить в этом царстве всеобщей купли и продажи, Вы выдернете какой-нибудь маленький, но главный винтик, сломаете какую-нибудь сложную, но незаметную пружину, - разведете в недоумении руками и заявите вашим совнаркомовцам: "Машина стала окончательно - починить ее уже никак нельзя".,

Как хочется верить этому - последнему!.." (Лисовой Я. Революционные генералы // Белый Архив. - Берлин. - Т. 1. - С. 70.)

Какой трагический контраст между "боязливо-угоднической походкой" у "своих" - красных и... "мой милый красный главковерх" "врагов" - белых! Впрочем, нельзя сказать, что все белоэмигранты были настроены по отношению к С. С. Каменеву так же, как редактор "Белого Архива". Встречались и другие мнения, зачастую - весьма негативные.

Единственному советскому биографу Каменева В. Быстрову пришлось косвенно признать, что после гражданской войны победитель белых в СССР был явно не в фаворе. В частности, упоминая о присвоении Каменеву в 1935 году звания командарма 1-го ранга, В. Быстров привел такие слова его жены: "А непонятно все же, ты же в гражданскую войну руководил теми, кому сейчас маршальские звания присвоили. А тебе вот не присвоили. Почему??

Действительно: почему? А может быть, это уже было началом того трагического, что произошло с памятью о С. С. Каменеве после его смерти" (Быстров В. Сергей Сергеевич Каменев // Советские полководцы и военачальники. -ЖЗЛ -М. 1988. -С. 65.)

По делу "Весна" Сергей Сергеевич Каменев не арестовывался. На допросах в ОГПУ многие военспецы, как бы они лично ни относились к главкому, называли его самым авторитетным военным в РККА. Может быть, именно поэтому арестованный в Киеве 7 декабря 1930 года бывший генерал-майор и последний командующий Восточным фронтом В. А. Ольдерогге назвал Каменева руководителем контрреволюционного офицерского заговора.

Как видно из дела Ольдерогге, над ним издевались немилосердно. Чтобы угодить следователю, все свои действия на службе у советской власти - встречи, знакомства, разговоры - арестованный генерал преподносил как подготовку к заговору. Последний раз Ольдерогге виделся с Каменевым всего несколько минут в

1926 или 1927 году. Пустяшный разговор на тему "Как дела" в показаниях Ольдерогге выглядел так, будто Сергей Сергеевич давал установки к созданию "контрреволюционной офицерской организации". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А. с. 128.)

Кроме того, показания на Каменева были выбиты и из других киевлян, знавших его по службе в Киеве до 1912 года. Вполне возможно, что уже тогда, в 1931 году, в ОГПУ готовы были объявить Каменева "главным заговорщиком", но... почему-то постеснялась. ОГПУ вовремя остановили, хотя, если оно могло себе позволить неоднократно арестовывать военрука Высшего Военного Совета Бонч-Бруевича, и в 1919 году несколько месяцев продержать в тюрьме Вацетиса, то почему оно не могло посадить и Каменева? Так, за компанию...

По всей видимости, в 1931 году Сергея Сергеевича так и не тронули, во всяком случае, у нас нет тому ни одного подтверждения. Как известно, один из главных победителей белых умер в 1936 году и был похоронен в Кремлевской стене. Врагом народа его объявили уже посмертно.

Высший Военный Совет

Чтобы военная машина работала без остановок, ей нужны штабы и управления, с хорошо подготовленными и опытными сотрудниками. Создание мозга новой, большевистской армии стало одним из главных заданий Совнаркома. 4 марта 1918 года для стратегического руководства вооруженными силами Республики был создан Высший Военный Совет. Управление Высшего Военного Совета на добровольных началах было сформировано за счет личного состава бывшей Ставки верховного главнокомандующего. 14 мая были созданы организационное и оперативное управления, а 20 июня при преобразовании Высшего Военного Совета возник штаб РККА. В деятельности управления Высшего Военного Совета было немало трудностей. В частности, возникала двойственность в управлении войсками, так как на внутренних фронтах руководство частями осуществлялось оперативным отделом Наркомвоена (Оперодом).

6 сентября 1918 года Высший Военный Совет был упразднен, а его штаб был переименован в Полевой штаб РВСР. Военным руководителем Высшего Военного Совета и штаба официально являлся военрук - Бонч-Бруевич. У военрука дел было невпроворот. Поэтому многие из тех задач, которые были возложены на него, выполнял его помощник, генерал-майор Сергей Георгиевич Лукирский. Последний и стал одним из главных создателей РККА - именно Лукирскому принадлежат проекты формирования новой армии. Почти до конца 1918 года Лукирский оставался фактическим руководителем Высшего Военного Совета, а затем - Полевого штаба.

Но в 1930 году это не помешало ОГПУ арестовать заслуженного старика и допрашивать его с пристрастием до тех пор, пока он не признал свою причастность к контрреволюционной организации офицеров Генерального штаба. На допросах Лукирский рассказывал не только о своем "вредительстве", но и о "добровольном" вступлении, а также работе в Высшем Военном Совете. Этот весьма любопытный с исторической точки зрения рассказ стоит привести полностью: "Накануне революции февральской 1917 года в среде офицеров Генерального штаба старой армии определенно сложилось недовольство монархическим строем: крайняя неудачливость войны; экономический развал страны; внутренние волнения; призыв на высшие посты в государственном аппарате лиц, явно несостоятельных, не заслуживающих общественного доверия; наконец, крайне возмутительное подпадание царя под влияние проходимца (Григ. Распутина) и разрастание интриг при дворе и в высших государственных сферах. Поэтому февральская революция была встречена сочувственно в основной массе всего офицерства вообще.

Однако вскоре наступило разочарование и в новой власти в лице временного правительства: волнения в стране даже обострились; ряд мероприятий правительства в сторону армии (в том числе подрывающие простых офицеров) быстро ее развалили; личность А. Керенского не возбуждала доверия и порождала антипатию.

В силу этого возникла короткая симпатия в сторону Корнилова, в лице которого увидели возможность спасти армию от окончательного развала, а вместе с тем, может быть, и внести успокоение страны.

Наступившая октябрьская революция внесла некоторую неожиданность и резко поставила перед нами вопрос, что делать: броситься в политическую авантюру, не имевшую под собой почвы, или удержать армию от развала, как орудие целостности страны. Принято было решение идти временно с большевиками. Момент был очень острый, опасный: решение должно было быть безотлагательным и мы остановились на решении: армию сохранить во что бы то ни стало.

Поэтому крупнейшая часть офицерства перешла к сотрудничеству с большевиками, хотя и не уясняла еще в полной мере программу коммунистической партии и ее идеологию. Патриотизм являлся одним из крупных побуждений к продолжению работы на своих местах и при этой новой власти.

Уход другой части офицерства на враждебную большевикам сторону естественно поставил оставшихся с большевиками в неприязненные с белогвардейцами отношения, еще и потому, что порождал среди большевиков недоверие и к оставшимся с ними, а при победе белых грозил местью белогвардейцев.

Кроме того, победа белогвардейцев несла с собою вторжение иноземцев, деление России на части и угрожала закабалением нашей страны иностранцами. На стороне белогвардейцев не видели и базы, обеспечивающей им симпатии народных масс.

Поэтому нашей группой офицерства это выступление белогвардейцев осуждалось с большим раздражением.

В противовес замыслу белогвардейцев и беспочвенному их начинанию зарождалась мысль о том, что при наличии добровольческой армии, крепко сплоченной и руководимой старым офицерством, возможно будет скорейшее и вернейшее спасение страны от внешнего врага.

В связи с такой мыслью, мною на должности моей Помнаштаверха была составлена в январе 1918 года по приказанию Наштаверха М. Д. Бонч-Бруевича для представления главковерху Н. В. Крыленко докладная записка с изложением основ формирования именно такой армии вместо стихийно распадающейся старой армии. Эти основы сводились к следующему: а) большой кадр старых офицеров; б) добровольцы солдаты, так сказать, наемные; в) пополнение в будущем этого кадра путем обязательного призыва на службу из населения.

Этот проект был одним из первых моментов, который отражал нашу идеологию и проведение которого могло закрепить руководство армией на путях возрождения России за старым офицерством". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 65, дело Лукирского С. Г. с. 39-42.)

В последующем на основании трех перечисленных выше пунктов проекта Лукирского началось формирование Красной Армии. Кроме всего прочего, Сергей Георгиевич занимался вопросами создания "завесы" на западных рубежах, вместе с военным инженером, бывшим генералом Величко разрабатывал план обороны от немцев Петрограда. Несмотря на все это, Лукирский не был большим поклонником Советской власти. Он долгое время настойчиво пытался отговорить большевиков давать армии название "Красной", поскольку это отпугивало от нее офицеров. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 67, дело Бесядовского К. И. с. 52.)

К чести Сергея Георгиевича нужно отметить, что уже в начале 1919 года он отказался от активного участия в гражданской войне, перейдя на преподавательскую работу. Но на "антисоветские" темы Лукирский продолжал общаться и в последующие годы. Под "антисоветскими" темами подразумевался, естественно, не открытый заговор против Советской власти, а обычные обывательские пересуды, вызванные недовольством условиями жизни. Собственно, в 1931 году это и стало причиной награждения доблестного создателя РККА пятью годами исправительно-трудовых работ, а в 1938-м - расстрелом.

Арестованные по делу "Весна" командиры Высшего Военного Совета, а затем Полевого штаба, в показаниях выглядели как люди, которые не были едины взглядах на большевиков, и, будто бы, тоже грешили лишней болтливостью. Одни лишь "отбывали номер", критиковали Советскую власть и радовались успехам белых; другие молча работали - кто-то из них боялся большевиков, ну а кто-то и поверил в коммунизм...

Самым непримиримым к большевикам считался бывший генерал-майор В. Г. Серебрянников, занимавшийся налаживанием военных сообщений на различных фронтах гражданской войны. Он был вынужден работать на большевиков лишь только потому, что очень боялся за свою многочисленную семью. При аресте в 1930 году в анкете задержанного в графе "политические убеждения" Серебрянников написал просто и ясно: "монархических убеждений". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 168, дело Серебрянникова В. Г. с. 14.) Стоит обмолвиться, что анкета задержанного заполнялась в течение получаса-часа после ареста, когда никакого давления следствия еще не было и в помине. Следовательно, запись, появившаяся в анкете Серебрянникова, была сделана абсолютно сознательно.

Служивший в Полевом штабе бывший подполковник Генерального штаба А. В. Афанасьев на первом же допросе в 1931 году тоже сразу высказал свое негативное отношение к большевикам: "По своим политическим убеждениям я являюсь монархистом-конституционалистом. Глубоко религиозный, верующий человек. Будучи воспитанным в условиях царского правительства, традиций буржуазного общества, дисциплины старой армии, закрепленной в стенах академии генерального штаба, я, естественно, встретил Октябрьский переворот явно враждебно. Мне были не только непонятны происходящие события, но я резко осуждал их". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189, дело Афанасьева А. В. с.8.) По признаниям многих коллег, Афанасьев действительно был чрезвычайно набожным человеком. Кроме того, первый допрос в ОГПУ, как правило, проходил без всякого давления. На нем арестованный мог сказать лишь то, что считал нужным. В случае необходимости так называемые незаконные методы следствия применялись лишь на следующих допросах, но никак не на первом. Таким образом, сомневаться в словах Афанасьева, сказанных на первом же допросе, не приходится.

По свидетельству сотрудника Полевого штаба К. И. Бесядовского, к советской власти так же негативно относились такие его коллеги: генералы Генерального штаба Мыслицкий Н. Г. Сегеркранц С. К. Савченко С. Н. Афанасьев В. А. ("убежденный монархист"), Иван Бармин, а также армейский генерал-майор Белоручев; полковники-генштабисты Александр Бармин, Белой ("большой трус... при колебаниях на фронте только и говорил, как и чем себя спасти, если победят белые, как перед ними оправдаться"), Иванов К. В. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 67, дело Бесядовского К. И. с. 38-42.) Конечно же, насколько достоверны слова Бесядовского, неизвестно, но, думается, принять их во внимание все же стоит.

Интересно, что из перечисленных Бесядовским военных многие также арестовывались по делу "Весна", но... задолго до него. Вместе с Бесядовским за участие в контрреволюционной офицерской организации в 1931 году были осуждены Сегеркранц С. К. и Афанасьев В. А. За несколько лет до того за что-то посадили полковника Иванова. Также задерживались и братья Бармины. Лишь втершийся в свое время в доверие к Склянскому Мыслицкий, а также перешедшие на большевистские позиции Савченко и Белой в 1931 году избежали ареста.

Стоит отметить, что лояльные к советской власти военспецы из числа сотрудников Полевого штаба в 1931 году не арестовывались. Это генералы Генерального штаба Загю М. М. Волков С. М. Михайлов В. И. Ушаков К. М. полковники Генерального штаба Далер В. В. Шапошников Б. М. Впрочем, нельзя сказать, что они работали на большевиков только исходя из своих политических симпатий. Скорее всего, тут еще присутствовал страх за себя и за близких, серьезные моральные переживания. Это и немудрено. Уже неоднократно упоминавшийся К. И. Бесядовский так охарактеризовал настроения, царившие в Совете, а также свою позицию, весьма красноречивую, но не являвшуюся преступлением: "Надо сказать, что поступление в Высший Военный Совет на службу "к большевикам" было сделано не без трудных внутренних переживаний: большинство офицеров, которые тогда на службу призваны не были и не считали возможным служить, отворачивались от нас - добровольцев. Я же считаю, что в создавшейся обстановке, когда немцы хозяйничали в наших пределах, нельзя оставаться посторонним зрителем и потому стал на работу. Период гражданской войны внутренне я переживал нелегко: с одной стороны, я понимал необходимость этой серии "претендентов" из белогвардейских главарей, а с другой- тягостно было сознавать, что врагами нашими являются люди, которые еще недавно были нашей, близкой нам средой. Но я ломал себя и работал". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 67, дело Бесядовского К. И. с. 10-11.)

Всероссийский Главный штаб

8 мая 1918 года по приказу Народного комиссариата по военным делам был создан еще один важный центральный орган управления РККА - Всероссийский Главный штаб. В отличие от Высшего Военного Совета, занимавшегося оперативными вопросами ведения войны, Всероглавштаб ведал вопросами формирования, комплектования и обучения армии.

Первым начальником Всероглавштаба стал бывший генерал-лейтенант Н. Н. Стогов, который по совместительству якобы руководил... подпольной Добровольческой армией Московского района. Естественно, при Стогове почти никакая работа не велась. Сначала он был снят с должности начальника Всероглавштаба, а затем и арестован за мнимое руководство подпольной организацией. (Красная книга ВЧК. - М. 1989. - Т. 2, именной указатель.) Но на этом история Стогова не закончилась. Выпущенный из тюрьмы в начале осени 1919 года, генерал с большим риском перешел линию фронта и бежал к белым. (Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии. - М. 1997. - С.

231.)

Таким же "предателем революционного дела" оказался и бывший начальник Главного штаба генерал-лейтенант Алексей Петрович Архангельский, при большевиках занимавший должность начальника Главного управления кадров Всероглавштаба. Пользуясь служебным положением, А. П. Архангельский помогал бывшим офицерам, спасал их от преследования ЧК и даже способствовал переходу к белым. Кроме того, бывший генерал, "пользуясь незнанием большевиками техники штабной работы и формирования армии, способствовал их затруднениям в формировании". (Кручинин А. Генерал-лейтенант А. П. Архангельский // Военная Быль. - М. 1995. - - 6(135). - С. 34.)

История с генералом Архангельским закончилась тем, что 15 сентября 1918 года он вышел в отставку, а затем выехал на оккупированную немцами Украину, откуда перебрался в стан белых. Вот что вспоминал о последнем разговоре с Архангельским Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич: "Нетерпеливо выслушав длинную мою тираду, Архангельский начал жаловаться, что все рушится и потому работать все равно нельзя.

- Я в Крым поеду, к семье. А уж всеми этими, - показал он на входивших в комнату партийных руководителей ВВС, - я сыт по горло...

Я пробовал доказать Архангельскому, что былых штабных условий все равно не создашь, а работать надо в любых, именно для того, чтобы все не распалось.

Архангельский шипел и продолжал шепотом твердить, что все равно бросит все и уедет". (Бонч-Бруевич М. Д. Цит. издание, с. 289.)

В своих воспоминаниях М. Д. Бонч-Бруевич не без злорадства сделал одну забавную дописку по поводу Архангельского: "Вероятно, он не только не нашел того, что искал, но не раз еще горько каялся в своем опрометчивом поступке... " Бонч-Бруевич не мог не знать, что в 1938-1955 годах Алексей Петрович Архангельский возглавлял Российский Общевоинский Союз (РОВС) - организацию, объединявшую всю белую эмиграцию.

2 августа 1918 года вместо снятого Львом Троцким Стогова начальником Всероглавштаба был назначен видный военачальник, бывший генерал-майор Александр Андреевич Свечин. Новый начальник по своим убеждениям тоже не симпатизировал большевикам, о чем в своих воспоминаниях указывал даже А. И. Деникин. Служить советской власти его заставила угроза немецкого нашествия. Свечин никогда не скрывал своих взглядов, за что неоднократно арестовывался. И когда в 1931-м за ним в очередной раз пришли сотрудники ОГПУ, подробно рассказал о своем невеселом пути в РККА: "После Февральской революции 1917 года, я, состоя в должности начальника штаба 5-й армии, вел самую энергичную работу с большевиками. Как характеристика моих тогдашних настроений может служить дважды приглашение меня генералом Корниловым на роль своего Начальника Штаба 8-й армии и на должность 2-го генерал-квартирмейстера, когда он был назначен на должность Главковерха. По случайным причинам я отказался оба раза. Выступление большевиков 4 июля 1917 года в Ленинграде было парализовано, главным образом, вследствие известий о движении 2 1/2 подготовленных мною дивизий из Двинска на Ленинград. Я был отчислен 3 октября 1917 года от должности Наштарма 5 за слишком правое направление, которое получала 5 армия. Октябрьскую революцию я встретил враждебно. После того, как генерал Черемисов объявил о своем нейтралитете, я отправился в Псков с целью ареста Черемисова и занятия его поста командующего фронта. После неудачных переговоров с меньшевиками, которые предложили отсрочить мое предприятие, я отказался от активных действий и в качестве частного лица проживал в Ленинграде.

Наступление немцев на Псков и Нарву толкнуло меня предложить свои услуги Советской власти. Вскоре я получил назначение главным военным руководителем Смоленской районной завесы. В этой роли я отдался целиком делу, питаемый своими националистическими настроениями и готовясь к продолжению войны с Германией. С самого начала моего пребывания в РККА я ощущал атмосферу недоверия ко мне как к бывшему генералу, отчего возникало известное расползание в сознании бесплодности моих усилий.

Я по-прежнему считал экономическую программу, выдвинутую Октябрем, практически неосуществимой и полагал, что естественная эволюция приведет к коренному ее изменению, причем военно-насильственные акты могут задержать и помешать этому процессу.

С этими настроениями я приехал в том же 1918 году, в августе месяце, на должность начальника Всероглавштаба, на место уволенного по контрреволюционности б. генерал-лейтенанта Стогова. Для выявления политического настроения оставшихся во Всероглавштабе б. офицеров я, с ведома комиссара Дзевалтовского (тоже быв. гвардейского офицера, позднее бежавшего в Польшу) организовал собрание, на котором присутствовали: П. П. Лебедев, Мочульский (позднее расстрелян), и все другие находившиеся во Всероглавштабе офицеры. Твердое выступление П. П. Лебедева в защиту Соввласти не встретило явной поддержки со стороны других, собрание разошлось, стремясь скрыть свое политическое лицо под маской защитной лояльности. Большинство того времени отстаивало точку зрения, что задача Всероглавштаба - создание большой армии, предназначенной для внешней войны, и что участие в гражданской войне является для него менее приемлемым, что создан для этого параллельный орган оперод -Наркомвоен...

...при выполнении должности Начальника Всероссийского Главного штаба, питавшего красноармейским и командным составом фронта гражданской войны и являвшегося активным ее участником, я оказался банкротом. Аппарат штаба разболтался; одним словом, авторитетом подтянуть его я не мог; нужно было показать власть, быть готовым карать. У меня был следующий разговор со Стоговым, моим предшественником по должности Нач. Вс. Главного Штаба, о котором меня предупреждал Троцкий, и который находился под наблюдением (вскоре арестован). Увидев его, я спросил: "а вы все бунтуете". Он ответил: "нет, всякое вооруженное восстание теперь не стоит в порядке дня; надо ориентироваться и получать хорошую информацию". Это происходило в конце октября или начале ноября 1918 года, за несколько дней до его ареста. Я заподозрил Стогова в шпионаже, но при тогдашнем состоянии моего сознания для меня не являлось возможным сообщать о своих подозрениях в ЧК. Я понял, что нахожусь на скользком пути, и тремя настойчивыми телеграммами просил Троцкого моего смещения на второстепенную неактивную работу, что и было уважено". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 66, дело Свечина А. А. сс. 10-12; 53-60.)

С 11 октября 1918 года и почти до конца гражданской войны Всероглавштаб возглавлял бывший генерал-майор Николай Иосифович Раттэль. Этот человек наравне с Бонч-Бруевичем, Лукирским и Вацетисом стал главным строителем РККА. На своих плечах он вытянул создание военных школ, сколачивание и обучение стрелковых дивизий, пополнение армии бывшими офицерами. И как же Советская власть отблагодарила этого человека? Уже в конце 1920 года Н. И. Раттэль был удален со всех ответственных должностей и назначен в распоряжение главкома, а в 1925-м вообще уволен из РККА. После этого Николай Иосифович работал на мелких хозяйственных должностях.

13 марта 1930 года бывшего начальника Всероглавштаба Николая Иосифовича Раттэля арестовали по обвинению в связях с заграничной антисоветской организацией. Бывший генерал всего лишь переписывался со своими родственниками. Разумеется, следователи стремились инкриминировать Раттэлю контрреволюционную деятельность. Однако Николай Иосифович ни в чем не признался, и его пришлось отпустить восвояси. Впрочем, бывшего генерала обязали писать доносы на своих коллег. (Сувениров О. Ф. Трагедия РККА. - М. 1998. - с. 175.) После ареста заслуженный советский военачальник оказался безработным. Пришлось устроиться... заведующим технической библиотекой в институте "Гипроцветметобработка". Да уж, достойная карьера для бывшего начальника Всероглавштаба!

Но и там Раттэлю не дали жить спокойно. В 1938 году он был вновь арестован и обвинен в причастности к офицерской диверсионно-террористической организации. Между прочим, одним из второстепенных обвинений бывшего генерала было то, что он, будучи завербован в 1930-м, "формально относился к работе и никаких серьезных дел не делал". К чести Раттэля стоит отметить, что в предъявленном обвинении он так и не признался. Но эта "формальность" НКВД особо и не требовалась. Заслуженный военачальник был расстрелян и без признания 2 марта 1939 года. (Сувениров О. Ф. Трагедия РККА. - М. 1998. - С. 174-175, 491.)

Во время следствия лица, арестованные по делу "Весна", говорили, что во Всероглавштабе, как и в Высшем Военном Совете, тоже были свои трения и разногласия. В ведении этого органа находились мобилизация и распределение бывших офицеров, поэтому военспецы Всероглавштаб не жаловали. Больше всего нареканий, конечно же, доставалось бывшему полковнику Сергею Дмитриевичу Харламову, ведавшему назначениями и перемещениями всех генералов и офицеров Генерального штаба. Командарм 7, участник обороны красного Петрограда от войск Юденича, он тоже был арестован по делу "Весна".

Обладая блестящей памятью, Харламов поведал в ОГПУ о некоторых особенностях работы во Всероглавштабе: "В первых числах мая я был назначен начальником отделения во Всероссийский Главный штаб. Принял я это назначение с известным самодовольством: с началом стихийной демобилизации солдат с фронта во время войны мне представлялась такая большая страна, как старая Россия, <которая> должна развалиться и быть окончательно побежденной немцами. Мне представлялось, что все погибло...

С началом же проявления твердой руки пролетарского управления, с началом создания своей новой Красной Армии (где и мне, грешному, будет отведено хоть какое-нибудь место), я увидел, что Октябрьская революция не только разрушает, но она и создает что-то, причем это что-то имеет свои политические плюсы. Тут уже пробудилась и патриотическая нотка - хорошо сделал, что пошел служить, что никуда не дезертировал...

... Я ведал отделением службы Генерального штаба. В начале 19 года у нас была потребность в командном составе на двух фронтах -Восточном и Южном. Приходилось чуть не ежедневно через посредство милиции выуживать генштабистов для пополнения фронтов. Учета их не было. В начале приходилось просто по памяти, что где-то в Москве встретил, или по далеко не полным сведениям, полученным из милиции, делать выборки. Это, конечно, не нравилось им (генштабистам. - Я. Т.), и я получил звание "гицеля" (ловитель бродячих собак).

По мере организации на местах военкоматов ко мне начинали поступать учетные сведения на лиц, окончивших академию, и я приступил к составлению и печатанию списка Генерального штаба...

...Большинство сотрудников Оперативного отдела Всероссийского Главного штаба обедало в столовой на углу Тверской и Леонтьевского. Обедал там и Кузнецов (С. А. генерал-майор, начальник оперативного управления, расстрелян в 1920 году. - Я. Т.). За обедом часто шли разговоры о трудностях службы, шла критика начальства, Советской власти, не заботящейся о желудках сотрудников. Были часто споры. В этих разговорах принимал почти всегда участие Кузнецов, подавал реплики. Любил поязвить Лебедев (П.П. генерал-майор, в то время -начальник мобилизационного отдела. -Я. Т.). Нашептывать любил Левицкий (В. И. генерал-майор, сотрудник Всероглавштаба. - Я. Т.). Так как говорить громко все же было нельзя, то обычно ограничивались репликами". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 172, дело Харламова С. Д. с. 13-15.)

Неоднократно во Всероглавштабе происходили серьезные потрясения. Дважды арестовывались его сотрудники: летом 1919-го из-за поражений на Южном фронте и в связи с разоблачением генерала Н. Н. Стогова, и осенью 1920-го - за неудачи в Польше. Постоянное ожидание ареста, конечно же, не способствовало взаимопониманию между военспецами и большевиками. Ну а старые обиды многим бывшим генералам и офицерам просто не давали покоя. Поэтому большинство сотрудников Всероглавштаба советскую власть только терпели. Как сказал об этом на допросах С. Д. Харламов: "Поскольку Февральская революция казалась нам завершающим этапом демократии, Октябрьскую революцию мы просто не приняли".

"Комиссар - есть дуло пистолета, приставленное к виску командира"

"Немцы! Немцы! Немцы!? - в феврале 1918-го эта мысль не давала покоя подавляющему большинству бывших генералов и офицеров. Обостренное чувство угрозы независимости Родине затмило ненависть и отвращение к большевикам. Униженные и затравленные кадровые военные медленно потянулись к Бонч-Бруевичу. Вот что он вспоминал о настроениях первого волонтера - бывшего генерал-лейтенанта Дмитрия Дмитриевича Парского, в 1921 году умершего от тифа в Петрограде: "Михаил Дмитриевич, - начал он, едва оказавшись на пороге, - я мучительно и долго размышлял о том, вправе или не вправе сидеть сложа руки, когда немцы угрожают Питеру. Вы знаете, я далек от социализма, который проповедуют ваши большевики. Но я готов честно работать не только с ними, но с кем угодно, хоть с чертом и дьяволом, лишь бы спасти Россию от немецкого закабаления... " (Бонч-Бруевич М. Д. Цит. Издание. - С. 257-258.) Хоть в своих воспоминаниях Бонч-Бруевич и был не вполне искренен, но история с поступлением Д. Д. Парского на службу в РККА представляется весьма правдоподобной.

В условиях угрозы захвата страны немцами многие генералы и офицеры, несмотря на ненависть к большевикам, вынуждены были для защиты своей Родины поступить к ним на службу. Насколько этот шаг был добровольным, можно судить по ряду признаний бывших крупных советских военачальников, арестованных по делу "Весна".

Для защиты западных рубежей страны из остатков русской армии и красногвардейских отрядов быстро создавалась так называемая "завеса? - система оперативных отрядов, располагавшихся вдоль демаркационной линии. Участки "завесы" в последующем должны были развернуться в дивизии возникшей в то время Красной Армии. Естественно, подавляющее большинство военных стремилось выговорить у советской власти особые условия: использовать только в частях "завесы" против врагов внешних, но не назначать в войска, воюющие с белыми. На этот счет большевики имели собственные мнение и тактику. Как правило, они соглашались на условия вступавших военспецов, а затем, не считаясь с их желаниями, отправляли на службу туда, куда было выгодно советской власти. Естественно, с военспецами особо не церемонились: к ним приставляли комиссаров, а их семьи брались в заложники.

Для внедрения в жизнь института заложников и комиссарского дула у виска военспецов, большевиками была разработана мощная юридическая база.

Во-первых, по этому вопросу было принято постановление V Всероссийского съезда советов: "Для создания централизованной, хорошо обученной и снаряженной армии необходимо широкое использование опыта и знаний многочисленных военных специалистов из числа офицеров бывшей армии. Они все должны быть взяты на учет и обязаны становиться на те посты, какие им укажет Советская власть. Каждый военный специалист, который честно и добросовестно работает над развитием и упрочнением военной мощи Советской республики, имеет право на уважение Рабочей и Крестьянской Армии и на поддержку Советской власти. Военный специалист, который попытается свой ответственный пост вероломно использовать для контрреволюционного заговора или предательства в пользу иностранных империалистов, должен караться смертью". (Постановление V

Всероссийского съезда советов от 10.07.1918 // Из истории гражданской войны в СССР, сб. док. - М. 1961. - Т. 1. - С. 140-141.)

Во-вторых, от своих губернских партийных организаций все без исключения отправляемые на фронт комиссары получили поручение зорко следить за подопечными офицерами. Вот, например, какую резолюцию приняла Новгородская губернская конференция РКП(б): "Всех товарищей коммунистов, занимающих какую-либо должность в Красной Армии, губернская конференция обязывает наблюдать самым строгим образом за действиями служащего из-за личных интересов командного состава, имея в виду то, что это бывшие офицеры, в большинстве своем готовые продать в любой момент интересы революции и изменить пролетарскому правительству". (Из резолюции Новгородской губернской конференции РКП(б), 19.06.1918 // Из истории гражданской войны в СССР, сб. док. -М. 1961. - Т. 1. - С. 135.)

Наконец, в-третьих, председатель Реввоенсовета Л. Д. Троцкий издал соответствующий приказ о контроле за военспецами и их семьями. К сожалению, до сих пор не опубликован этот приказ по первоисточнику, а потому процитируем его уже в интерпретации штаба Орловского военного округа, часть документов которого была захвачена белыми во время их летнего наступления 1919 года: "По приказанию Председателя Революционного Военного Совета товарища Троцкого требуется установление семейного положения командного состава бывших офицеров и чиновников и сохранение на ответственных постах только тех из них, семьи которых находятся в пределах Советской России, и сообщение каждому под личную расписку - его измена и предательство повлечет арест семьи его и что, следовательно, он берет на себя, таким образом, ответственность за судьбу своей семьи.

Во исполнение сего приказания прошу немедленно отобрать требуемые расписки от бывших офицеров и чиновников по прилагаемой форме и доставить с нарочным в Штаб Округа. На всех вновь назначенных лиц и переведенных из других частей надо доставлять немедленно дополнительные списки в трех экземплярах. Необходимо иметь в виду, что вся ответственность за неисполнение приказания Председателя Реввоенсовета Республики всецело падает на начальников соответствующих управлений, учреждений, заведений и частей войск Красной Армии и в случае немедленной неприсылки какой-либо частью или управлением списков, о виновных будет докладываться для привлечения за неисполнение приказа по законам военного времени. Вся начальники обязываются всегда иметь адреса своих подчиненных бывших офицеров и чиновников и их семей.

В случае измены или предательства со стороны кого-либо из этих подчиненных должны быть немедленно приняты меры к аресту членов его семьи, для чего безотлагательно необходимо телеграфировать в Отдел военного контроля (Москву) с указанием должности, сообщая в Штаб Округа и ближайшему органу военного контроля". (Критский М. Красная армия на Южном фронте // Архив Русской революции. - М. 1993. - Т. 17-18. - С. 270-271.)

Конечно же, бдительный читатель может усомниться в процитированном выше документе, мол, подделали его белогвардейцы. Но в подтверждение практики захвата в заложники семей крупных военспецов мы можем сослаться на... полное собрание сочинений Ленина, где этого вопроса касается не один документ. Первое из подобных предписаний Владимира Ильича, которое удалось отыскать, относится к 8 августа 1918 года и касается создания на севере России 6-й отдельной Красной Армии:

"Немедленно дать просимое; сегодня же отправить из Москвы;

дать мне тотчас имена 6 генералов (бывших) (и адреса) и 12 офицеров генштаба (бывших), отвечающих за точное и аккуратное выполнение этого приказа, предупредив, что будут расстреляны за саботаж, если не исполнят.

М. Д. Бонч-Бруевич должен мне письменно тотчас через самокатчика ответить на это.

Председатель СНК В. Ульянов (Ленин)".

(Ленин В. И. Военная переписка. - М. 1956. - С. 58.)

При таких условиях не подчиниться большевикам было сложно, и многие военспецы с западной границы шли на войну со своими вчерашними товарищами, помня, что в тылу, в руках ЧК, остается семья. Как писал в своих воспоминаниях Бонч-Бруевич: "Таким образом, "завеса" явилась как бы способом привлечения старого офицерства в новую, постепенно формируемую армию. Офицеры и генералы эти и явились теми кадрами, без которых нельзя было сформировать боеспособную армию, даже при том новом и основном факторе, который обусловил победоносный путь Красной Армии, - ее классовом самосознании и идейной направленности" . (Бонч-Бруевич М. Д. Цит. Издание. - С. 273.)

А может, мы сильно сгущаем краски, справедливо спросите вы. Может, и большевики были не такими уж злыми и коварными, да и военспецы, наверное, работали не из-под палки, а по доброй воле. Действительно, в 1918 году, когда перед Россией стояла реальная угроза вражеского нашествия, многие крупные военачальники строили новую Красную Армию не за страх, а за совесть. Но когда созданная ими армия пошла войной против восставших Сибири и Дона, Севера и национальных государств, военспецы поняли свою ошибку и старались любыми способами избежать участия в гражданской войне.

Не верите" Что ж, давайте вместе попробуем проанализировать судьбу создателей участков "завесы" и военных округов в годы гражданской войны:

Объ

1единения РККА

Начальники объединений

Их судьба после 19181

года

Севе рный участок военрук генерал ШВАРЦ

[Владимирович_

военрук генерал

Алексей

Павлович

ПАРСКИЙ

Дмитрий

Юж

ный участок

начальник штаба генерал ГЕРУА Борис

[Владимирович

начальник

в 1918 Украину, служил

белоэмигрант_

с 1919

бежал на| у белых,

занимался

научной работой, умер в 1921

полковник

Запа

дный участок

штаба АЛЕКСАНДРОВ

Леонид Капитонович_

военрук генерал ЧЕРНАВИН Всеволод

Владимирович_

начальник штаба генерал НОСОВИЧ Анатолий Леонидович

в конце 1918 бежал в Финляндию, служил у белых, белоэмигрант_

Остался на штабных] должностях в РККА

Остался на командных] должностях РККА

военрук генерал ЕГОРЬЕВ Владимир

[Николаевич_

начальник штаба генерал

в конце 1918 бежал к

белым, белоэмигрант

Остался на командных] должностях в РККА

СВЕЧИН

Андреевич

Александр

начальник штаба генерал

НОВИКОВ

Васильевич

Александр

в 1919 отказался от активного участия в гражданской войне, занимался научной работой, арестован по делу "Весна"_

в 1919 отказался от активного участия в гражданской войне, занимался научной работой, арестован по делу "Весна"_

Объ

Начальники

Их судьба после 19181

единения РККА объединений года

Мое

ковский

район

обороны военрук генерал БАИОВ Константин Константинович Бежал в Эстонию, белоэмигрант

начальник штаба генерал СЕМЕНОВ Николай Григорьевич Остался на командных должностях в РККА

Мое

ковский округ военрук генерал ИОЗЕФОВИЧ Феликс Доминикович в 1918 ушел в отставку, расстрелян в 1920 или 1921 году

Ярое

лавский округ военрук генерал ЛИВЕНЦЕВ Николай Денисович в 1919 бежал к белым

военрук генерал НОВИЦКИЙ Федор Федорович Занимал командные должности в РККА, был арестован по делу "Весна"

Орл

овский округ военрук генерал ШИРОКОВ Виктор Павлович Убит в тюрьме в 1919

году (?)

При волжский округ военрук генерал НОТБЕК Владимир Владимирович в 1918 перешел к белым, погиб в составе армий Колчака в 1920 году

Бело

морский округ военрук генерал ОГОРОДНИКОВ Федор Евлампиевич Занимал командные должности в РККА

Ура

льский округ военрук генерал НАДЕЖНЫЙ Дмитрий Николаевич Занимал командные должности в РККА, был арестован по делу "Весна"

(Составлено по: Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. -М. 1988. - С. 81, 201; Список лиц с высшим общим военным образованием... в РККА. - М. 1923; Рутич Н. Биографический справочник... - М. 1997; собственным изысканиям.)

Всего на протяжении 1918 года под руководством указанных в таблице военруков на территории трех участков "завесы", Московского района обороны и шести военных округов было создано более 30 стрелковых дивизий РККА, что составляло почти половину советских войск. Все эти дивизии формировались под непосредственным руководством военспецов, надеявшихся, что их руками создается армия для освободительного похода против немцев. Наивные старые царские генералы полагали, что советская власть в конце концов станет более лояльной к инакомыслию, и уж никак не полагали, что их труд будет обращен против "врага внутреннего". Когда же наконец военспецам стало ясно, какую роль они играют при большевиках, было уже поздно: созданные ими, обученные и вооруженные стрелковые дивизии стали опорой нового государственного строя.

Показательно, что из перечисленных выше 18 крупных военачальников в течение гражданской войны 6 перешли к белым, 2 были расстреляны, 3 отказались от участия в боевых действиях и занялись исключительно научной и преподавательской работой. Причем из последних трех генерал Парский, как упоминалось, умер в 1921 году, а генералы Свечин и Новиков были арестованы по делу "Весна" и дали весьма нелицеприятные характеристики большевизму. Лишь семеро военачальников в 1919 году продолжили службу в РККА на командных и штабных должностях. Впрочем, по всей видимости, и они без особого энтузиазма помогали большевикам. Во всяком случае, двое - Ф. Ф. Новицкий и Д. Н. Надежный - в 1930-1931 годах были арестованы одновременно со своими коллегами за участие в "контрреволюционной офицерской организации".

Дело Федора Федоровича Новицкого, к сожалению, выявить не удалось. Зато сохранилось следственное дело Дмитрия Николаевича Надежного, давшего весьма интересные показания о своем вступлении в РККА: "14-го октября я вступил в командование 42 арм. корпусом, т.е. за полторы недели до Октябрьской революции. В день Октябрьской революции я явился в Выборг на соединенное заседание корпусного комитета и выборы Совета Рабочих Депутатов и приветствовал с началом новой настоящей революции. Этот день я и считаю началом своей службы советской власти. Но вот вопрос, с какими ж убеждениями я пришел к ней на службу?

Первым моим побуждением было служить истинно народной власти, какой я себе и представляю советскую власть.

В дальнейшем на должности военного руководителя Уральского Военного Округа я ознакомился с программой большевистской партии и хотя, может быть, мне многое казалось неясным в отношении методов и темпов углубления революции, решил честно служить делу революции. Правда, т. Голощекину я тогда высказывал взгляды, что путь эволюции может быть медленнее, но без больших напряжений может привести к тем же результатам, что и революция. В этой ошибке я, однако, убедился, когда стал ясно понимать задачи пролетарской революции.

Были ли у меня колебания и сомнения в правильности моего решения служить советской власти" Конечно, были, но вместе с тем я осуждал тех людей, которые пошли на сторону белых. Я принимал деятельное участие в организации отрядов на Челябинском фронте против чехословаков; удержал штаб округа от развала при эвакуации Екатеринбурга, так как было предоставлено право служащим штаба наравне с рабочими по желанию остаться в Екатеринбурге.

Когда я командовал Северным, а потом Западным фронтами, под влиянием видных партийных работников - членов РВС фронта, я постепенно осознал правильность политической линии партии, но сказать, что я вполне политически возрос, конечно, было бы неверно.

В период командования 7 армией, когда пришлось отражать наступление Юденича на Петроград, я безраздельно жил интересами советской власти и всецело отдался боевой работе". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 74, дело Надежного Д. Н. с. 20-21.)

Что ж, ни на йоту не сомневаемся, что военспец Надежный в 1918-м действительно искренне хотел помочь советской власти. Только вот загвоздка в том, что советская власть не очень-то доверяла бывшему царскому генералу и оценивала его деятельность лишь как временное и вынужденное явление. И уж конечно, это давали понять и самому Надежному.

С сожалением и горечью бывший генерал на допросах рассказывал об обидном недоверии к нему со стороны большевиков: "Другие, как я, которые по собственной охоте вступили на советскую службу, а также и те, которые были призваны по мобилизации из числа бывших офицеров, шли ощупью в условиях новой, строящейся на социальных началах жизни, боясь стукнуться об ее острые углы. А таких углов было немало: 1) Взгляд на нас центрального правительства, как на элемент, который допустимо использовать до поры до времени при организации новой Красной Армии. А отсюда - контроль политаппарата, так или иначе угнетавший самолюбие. 2) Подозрительное, а порой весьма грубое, если не сказать более, обращение политработников к старому комсоставу в период гражданской войны. 3) Недоверие красноармейских масс. 4) Потом наступившая чистка и 5) общий тон как печати, так и литературы - презрительно-пренебрежи-тельный. Во мне лично произвел тяжелый переворот случай с вызовом на Гороховую, 2, по обвинению меня в измене во время обороны Петрограда против Юденича, основанный только, по словам т. Зиновьева, на том, что я занимал высокую командную должность.

Эти обстоятельства кроме горечи и обид у старого командного состава вызывали стремление поделиться с людьми, одинаково мыслящими и находящимися в одинаковых условиях". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 74, дело Надежного Д. Н. с. 40.)

Вот так: и рад бы военспец Д. Н. Надежный искренне послужить большевикам, да последние этому не рады. Дмитрий Николаевич не один был в таком положении - необоснованным подозрениям и бессмысленным арестам во время гражданской войны подверглись практически все военспецы. Как уж тут станешь сторонником советской власти"!

Стоит отметить, что по сравнению со многими военспецами генерал Надежный даже с такими настроениями считался одним из самых лояльных к советской власти военачальником. Вот, например, что рассказал на допросах о вступлении в РККА и дальнейшей службе его коллега, бывший генерал Николай Павлович Сапожников: "Я возвращался из Курска после демобилизации своей дивизии через Москву. Зашел во Всероглавштаб, где получил предложение вступить в Красную Армию. Был предназначен начальником штаба Московского округа, а пока ездил за семьей, был назначен начальником штаба Орловского округа, тогда пограничного с Украиной.

Октябрьскую революцию я вначале не понял и не считал ее стабильной, так как видел в то время больше разрушения. Куда придем дальше, для меня было совершенно туманно, поэтому я оставался легальным в отношении выполнения своих обязанностей, выжидая, что будет дальше. Гражданской войне, как войне братоубийственной, вызывавшей разруху, я не сочувствовал, и с нетерпением ждал ее конца. Поэтому фронтовую службу до начала белопольской войны я нес без внутреннего удовлетворения (был случай, когда я просил не назначать меня на Северный фронт, где белыми командовал Миллер, к которому я относился с уважением в бытность его моим начальником). В то время по своим политическим взглядам был близок скорее к сторонникам мелкобуржуазной республики, хотя, если бы была конституционная монархия, возможно, что я бы не стал против нее драться. Примерно с такими взглядами я прибыл в Военную Академию в качестве преподавателя". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 60, дело Сапожникова Н. П. с. 6.)

Понять бывшего генерала Николая Павловича Сапожникова несложно: и советская власть ему не мила, да тут еще и ЧК со своими сюрпризами - арестом военного руководителя округа, бывшего генерала В. П. Широкова. Как при этом можно спокойно служить в РККА?

Похожая ситуация наблюдалась и на открытых в 1918 году фронтах гражданской войны. Многие военспецы, назначенные на высокие должности в РККА, по разным причинам отказывались служить большевикам, за что зачастую расплачивались собственной жизнью.

Возникший в июне 1918 года Восточный фронт регулярно содрогался от всевозможных восстаний и переходов на сторону противника военспецов, недовольных советской властью. Чего стоит одно восстание левых эсеров, организованное командующим фронтом, бывшим подполковником М. А. Муравьевым!

Первым примером проявления непокорности большевикам стал бывший подполковник Ф. Е. Махин, 26 июня назначенный на должность командующего 2-й армией и "успешно" ею прокомандовавший всего лишь 7 дней. По бытующей официальной советской версии, он был одним из приспешников Муравьева. Однако вряд ли за несколько дней до начала восстания Муравьева Махин мог быть снят со своей должности. В последующем у белых подполковник с такой фамилией тоже не служил. Куда же он тогда делся? Доподлинно неизвестно.

Восстание Муравьева 10 июля 1918 года дало Восточному фронту еще нескольких изменников: собственно самого Муравьева, командующего 2-й армией бывшего поручика А. И. Харченко и начальника штаба 1-й армией, офицера-интернационалиста Р. Шимунича. В результате Муравьев был убит, а вот с Харченко и Шимуничем ситуация намного сложнее. По официальной советской версии, Харченко перебежал к белым, но что с ним случилось на самом деле - до сих пор загадка. Еще хуже обстоит дело с Шимуничем - о нем вообще ничего не известно.

Тогда же, в июле 1918-го, перешел к белым начальник штаба 3-й армии, бывший подполковник Симонов А. Л. В сентябре его примеру последовал начальник штаба 4-й армии, бывший подполковник Булгаков Владимир Иванович. Интересно отметить, что если переход Симонова на сторону противника советская литература еще признает, то о бегстве Булгакова нет ни единого упоминания. Так же, как и подполковник Булгаков, с Восточного фронта "испарились" командовавший после Ф. Е. Махина и Харченко 2-й армией В. П. Блохин и командарм 4-й армии А. А. Ржевский. Об этих людях, как и о том, куда же они все-таки делись, ничего не известно.

Регулярные предательства на Восточном фронте толкнули большевиков на ужесточение контроля над военспецами. 5 октября 1918 года главнокомандующий РККА И. И. Вацетис разослал по фронтам категорическое распоряжение: "Приказываем всем штабам армий республики и окружным комиссарам представить по телеграфу в Москву члену революционного военного совета республики Аралову списки всех перебежчиков во вражеский стан лиц командного состава со всеми имеющимися необходимыми сведениями об их семейном положении. Члену Реввоенсовета товарищу Аралову принять по соглашению с соответствующими учреждениями меры по задержанию семейств предателей и о выработанных мерах сообщить революционному военному совету для всеобщего объявления". (Критский М. Красная армия на Южном фронте // Архив Русской революции. - М. 1993. - Т. 17-18. - С. 270.)

В соответствии с постановлением ЦК РКП(б) от 29 июля 1918 года прямая ответственность за деятельность военспецов вплоть до смертной казни была возложена и на комиссаров: "Военные комиссары не умеют бдительно следить за командным составом. Такие случаи, как побег Махина, как самостоятельный переезд Муравьева из Казани в Симбирск, как побег Богословского и проч. ложатся всей тяжестью на соответственных комиссаров. Над недостаточно надежными лицами командного состава должен быть установлен непрерывный и самый бдительный контроль. За побег или замену командующего комиссары должны подвергаться самой суровой каре, вплоть до расстрела". (Из истории гражданской войны в СССР, сб. док. - М. 1961. - Т. 1. - С. 345.)

Лишь осенью на Восточном фронте положение несколько улучшилось. Большевики поняли и исправили свою главную ошибку в работе с военспецами. Дело в том, что на Урале и в Сибири зачастую местное офицерство прятало свои семьи, а затем переходило в белую армию. Контроля над сибирскими офицерами у большевиков не было. Следовательно, здесь нужно было использовать бывших офицеров из других регионов России. И на Восточный фронт стали направлять специально отобранных в Москве и Петрограде военспецов, отвечавших сразу нескольким критериям, необходимым для большевиков: высоким профессионализмом, знанием театра ведения боевых действий, и... страхом за свои семьи, оставшиеся в столицах России. Эти офицеры (в основном бывшие полковники и подполковники), сразу же брались за дело, восстанавливая фронт и сколачивая разрозненные красные части.

Так, сообщение члена реввоенсовета С. И. Гусева от 7.10.1918 о состоянии знаменитой побегами военспецов 2-й армии было выдержано уже в оптимистических тонах: "Через неделю, благодаря энергичной работе привезенного мною будущего командарма Шорина, из прибывших частей и прорвавшихся отрядов удалось сорганизовать две дивизии, которые немедленно были двинуты в наступление". (Из истории гражданской войны в СССР, сб. док. - М. 1961. - Т. 1. - С. 379.) Таким образом, эффективная работа по отбору военспецов дала хорошие результаты и качественно повлияла на состояние всего Восточного фронта.

Почти так же обстояло дело и в армиях, создававшихся на других направлениях: одни военспецы занимались формированием частей, а затем уходили восвояси, другие занимали их места и вели сформированные войска в бой с белыми. Характерным тому примером может служить судьба 7-й армии и первого ее командующего бывшего генерала Евгения Андреевича Искрицкого. Эта армия была создана под Петроградом осенью 1918 года для изгнания немцев из оккупированных северных губерний России. Авторы "Истории Ленинградского военного округа" отмечали, что Искрицкому была присуща "высокая образованность, глубокое знание военного дела, богатый боевой опыт, полученный в первой мировой войне, и искреннее стремление внести свой вклад в создание Красной Армии". (История ЛВО. - М. 1974. - С. 55.)

Не отрицаем того, что Искрицкий был необычайно образованным и опытным военачальником. Но вот насчет "искреннего стремления" - очень даже спорно. Впрочем, в показаниях самого А. Е. Искрицкого, также арестованного по делу "Весна", его настроения в годы революции и гражданской войны выглядят иначе: "Октябрьскую революцию я встретил не сочувственно, так как я ее не понимал и считал ее не отвечающей интересам русского народа. Сильными причинами, побудившими меня к этому, были знаменитый приказ - 1, который я понимал как стремление безответственных элементов развалить армию во время войны, затем сильное впечатление произвело на меня убийство моих родных и близких.

Вместе с тем для меня было очевидно, что процесс большевизации России будет неотвратимым и что мы, представители старого режима, будем страдающей стороной, со всеми вытекающими из этого последствиями...

Когда я поступил работать в Красную Армию, еще не был ликвидирован германский фронт, и поэтому я считал возможным продолжать борьбу с немцами даже в рядах Красной Армии.

Только после того, когда война приняла гражданский характер и на участке мной сформированной армии моими противниками с белой стороны оказались люди, с которыми я рос, воспитывался и служил при старом режиме, и которых я мог считать своими врагами, я понял, что не могу как командующий быть водителем Красных войск и предпочел уйти со строевой работы на чисто академическую -науку". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 240(3159), дело контрреволюционной группировки в академии имени Толмачева, показания Искрицкого, с. 86-87.)

Возможно, такое описание своих настроений Искрицкий дал под давлением следователя. Кстати говоря, в показаниях ряда других военспецов, арестованных по делу "Весна", есть упоминания о том, что бывший генерал Искрицкий в 1919 году принципиально ушел в отставку, а когда в середине 20-х вновь вернулся на преподавательскую работу, долгое время из брезгливости отказывался носить форму

РККА.

Таким образом, 1918-й стал годом становления Красной Армии. Военспецы, положившие много сил на строительство РККА, разочаровавшись в своем деле, бежали к белым, отходили от активной работы или попадали в тюрьмы. Лишь приблизительно треть создателей Красной Армии осталась на командной и штабной службе у большевиков, да и то - под страхом уничтожения родных и близких. Но на их места приходили другие бывшие генералы и офицеры, и под надежным присмотром комиссаров продолжали начатую своими предшественниками работу.

Видный военный специалист, уже неоднократно упоминавшийся нами бывший полковник Константин Бесядовский на допросах вспоминал: "Нелегка была и непривычная обстановка работы: тебе не доверяют, комиссар ходит по твоим пятам, следя за каждым твоим шагом. "Комиссар - это есть дуло револьвера, приставленное к виску командира" - так определил взаимоотношение командира и комиссара один из бывших моих комиссаров. Партийная среда держалась от нас в стороне (партийцы почти сплошь были комиссарами), и мы, остальная масса, чувствовали себя бесправными. Угнетала также и волна обысков, непрерывно производившаяся во всех районах Москвы. Ясно, что все эти новые черты нашего быта службы не могли вызывать довольства, наоборот, приходилось на себе испытывать достаточно сильный зажим нового советского строя. Трудность всех указанных условий одинаково испытывали все мы, офицеры, что ясно выявлялось при наших беседах. Коммунистические идеи были нам чужды, в марксизме мы не разбирались... Однако все же должен сказать, что мы не были настроены контрреволюционно, понимая под этим стремление активно выступить против Советской власти". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 67, дело Бесядовского К. И. с. 10-11.)

"Мы - только беспечные ландскнехты"

Кто победит: "мы" - или "они"? Кому придется грызть заплесневевшие сухари и мыкаться по ночлежкам на чужбине или болтаться в петле на Родине" Что же, наконец, дальше? В 1919 году, в самый разгар гражданской войны, эти вопросы мучили подавляющее большинство населения приказавшей долго жить Российской империи. Но если мирным жителям и солдатским массам враждующих сторон ничего серьезного не грозило, то их командирам, бывшим генералам и офицерам, в лучшем случае улыбалось премиленькое будущее на каторге.

Сделанный в 1918 году под угрозой немецкого нашествия выбор в пользу РККА в ходе гражданской войны вполне мог обернуться для военспецов репрессиями со стороны белых. Моральное состояние многих бывших генералов и офицеров было не из лучших. Вот что писал о своих впечатлениях от разговоров с военспецами публицист Ф. Степун: "Слушали и возражали в объективно-стратегическом стиле, но по глазам и за глазами у всех бегали какие-то странные, огненно-загадочные вопросы, в которых перекликалось и перемигивалось все - лютая ненависть к большевикам с острою завистью к успехам наступающих добровольцев; желание победы своей, оставшейся в России офицерской группе над офицерами Деникина с явным отвращением к мысли, что победа своей группы будет и победой совсем не своей Красной Армии; боязнь развязки - с твердой верою: ничего не будет, что ни говори, наступают свои". Другой очевидец отмечает, что в разговорах офицеров, с самого начала служивших у большевиков, "всегда были двусмысленность и двойственность. Но во всех словах этого офицерства красной нитью проходил один момент: полное непонимание коммунизма и своей роли в укреплении того режима, который они ненавидели". (Цитируется по: Волков С. В. Трагедия русского офицерства, монография, рукопись. - С. 181.)

Военспецов, по убеждениям перешедших к большевикам, было сравнительно немного. Из старых военачальников таких было мало, зато молодые генштабисты, капитаны и полковники царской армии, получившие в РККА должности, о которых они в прежние времена и мечтать не могли, становились верными сторонниками советской власти.

Временем рождения "идейных" большевистских военспецов нужно считать июнь-июль 1919 года, когда РККА терпела поражение на Южном фронте гражданской войны, а над Петроградом нависла реальная угроза захвата его белыми. Из-за этого в июне-июле 1919 года прокатились массовые аресты военспецов, занимавших различные ответственные посты.

К букету неприятностей большевиков добавился и ряд предательств: переход к белым 19 июня командующего 9-й армией, бывшего полковника Н. Д. Всеволодова и бегство через линию фронта 10 августа начальника штаба 8-й армии, бывшего полковника А. С. Нечволодова (стоит отметить, что 8-й армии вообще жутко не везло на начальников штабов: еще в октябре 1918 года с этой должности к белым сбежал В. В. Вдовьев-Кабардинцев, а в марте 1919-го - В. А. Желтышев). Еще одним сильным ударом было бегство уже из штаба Южного фронта бывшего генерала и профессора Военной академии В. Е. Борисова.

Летом 1919 года советская власть была обеспокоена двумя проблемами: где найти надежных военспецов и на кого свалить неудачи на фронтах гражданской войны. Обе задачи большевики выполнили удачно. Рокировка командного состава

РККА дала блестящие для большевиков результаты - наконец они получили тех военспецов, которые служили им без всяких оговорок. Главкомом Красной Армии стал бывший командующий Восточным фронтом Сергей Сергеевич Каменев. Фронты гражданской войны возглавили: Южный - бывший генерал-лейтенант В. Н. Егорьев, Восточный - бывший генерал-майор В. А. Ольдерогге, командующим Западного фронта остался бывший генерал-лейтенант Д. Н. Надежный.

Названные здесь бывшие офицеры и генералы, ставшие командующими фронтами, не изменили советской власти. Тем не менее двое из них, а именно - В. А. Ольдерогее и Д. Н. Надежный арестовывались по делу "Весна", а С. С. Каменев в 1937 году был посмертно объявлен врагом народа.

Среди молодых офицеров процент приверженцев большевиков был несколько выше. Вот что рассказал об этом на допросах по делу "Весна" бывший полковник А. Д. Тарановский: "Я полагаю, что старый профессорско-преподавательский состав, пожалуй, был бы не прочь остаться на месте при входе Деникина и надеялся себя реабилитировать перед ним. Что же касается молодого состава генштабистов, то тут бы, без сомнения, произошло разделение, и большая часть, на случай оставления Москвы, ушла бы с отходящими частями Красной Армии, обороняясь на линии Волги, и, может быть, дальше на Восток, т.к. их сверстники в Деникинской армии давно уже были испечены в генералы и служба их там была бы трудна". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 248(187), с.27-об.)

Многим бывшим штаб- и обер-офицерам льстили должности, предлагаемые большевиками. Особенно - когда им поручали быть командующими или начальниками штабов армий. И здесь-то военспецы выкладывались на полную катушку, стремясь... нет, не принести большевикам победу, а доказать тем "старым хрычам", сидящим по другую линию фронта, что и они, молодые, на что-то способны. Вот что, например, рассказал на допросах уже упоминавшийся Сергей Дмитриевич Харламов: "Переведенный на фронт (штаб 15 армии, переформированной из 15 Латармии) я сразу зажил интересами армии. О моей работе в 15 армии и политическом лице моем могут дать <показания> т. Берзин (начальник 4 управления штаба РККА), т. Данишевский К. К. и ряд других работников 15 армии.

Получение ответственной должности командующего 7 армии, должности, о которой я не мог бы и мечтать в старое царское время, окончательно делает меня не только просто лояльным гражданином, но и побуждает стремиться к скорейшему дальнейшему достижению побед над врагом.

Неудача обороны Нарвы и прорыв фронта войсками ген. Юденича (мой наштарм Люденквист оказался прохвостом, изменником и работал не на меня, а на Юденича) сильно меня обескураживает. Приехавшего Председателя Революционного Совета Троцкого я прошу дать мне честь драться с противником хотя бы батальоном или полком. Получаю Колпинскую группу, бью войска Юденича под Павловском, Детским Селом, Гатчиной. Неожиданно получаю орден Красного Знамени. В 20-м году перебрасываюсь на Юго-Западный фронт и назначаюсь начальником штаба Украинской Трудовой армии. Увлеченный работой по социалистической стройке и восстановлению Советского Народного Хозяйства начинаю заражаться энтузиазмом рабочих, не хвастаясь могу сказать, что работаю здесь на совесть". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 172, дело Харламова С. Д. с.15-об-17.)

Таким образом, летом 1919 года в РККА появились военспецы, готовые идти с большевиками до конца. Собственно, они и сыграли одну из главных ролей в гражданской войне.

Козлов отпущения большевики искали с таким же рвением, как и надежных военспецов. Грандиозное наступление Добровольческой армии на Южном фронте, реальная возможность свержения большевиков повлекли за собой массовый террор ЧК по отношению к военспецам.

Так, 6 июня 1919 года был арестован по обвинению в предательстве начальник штаба Южного фронта, бывший капитан В. Ф. Тарасов; 25 июня - главком РККА И. И. Вацетис, начальник Полевого штаба бывший генерал Костяев и большая часть их сотрудников; на протяжении июля - многие служащие Революционного Военного Совета и Всероглавштаба; 13 июля с поста командующего Южным фронтом был снят бывший полковник В. М. Гиттис.

Гонения на военспецов, работавших в штабах, постепенно принимали колоссальные масштабы. Кадровые военные, попавшие в РККА, были окончательно затравлены: с одной стороны, они боялись гнева большевиков, с другой - мести белых. Конечно, среди них велись "контрреволюционные" разговоры, которые и стали для ЧК хорошим поводом к аресту. Вот что об этом рассказал на допросе в 1956 году, но уже в качестве свидетеля, бывший капитан Генштаба Ю. И. Григорьев: "В 1919 я исполнял обязанности заведующего слушателями Военной академии РККА в Москве. Примерно в июне-июле 1919 года бывший главком Вацетис был арестован совместно с группой своих штабных работников по обвинению в участии в заговоре. Работники штаба Вацетиса Кузнецов, Доможиров и другие, фамилии которых не помню, были выпускники одного со мной курса Академии Генерального штаба в 1917 году. По-видимому, эти лица дали на меня какие-то показания, в связи с чем был арестован и я, хотя к заговору я никакого отношения не имел...

Деникин в то время подходил к Орлу, а Колчак рвался к Волге, и положение для страны Советов сложилось весьма тяжелое. Мы, как бывшие офицеры царской армии, в связи с этим стали обсуждать положение и судьбу на случай возможной победы белых, говорили, что следует держаться вместе, не выдавать друг друга и прочее, о чем вспомнить затрудняюсь. Но дальше слов ни к каким практическим действиям мы не приступали. Вскоре мы были арестованы, и, как я показал, спустя 3-4 месяца из-под стражи освобождены". (ГАСБУ, фп, д. 63093, т. 79, дело Барановского В. Л. показания Григорьева Ю. И. с. 248.)

Итак, что же случилось летом 1919 года? К сожалению, сейчас уже сложно полностью восстановить ход событий. Понятно лишь одно: разработка в органах безопасности дел по выдуманным следователями обвинениям родились именно тогда, а не в 1937 году. Сотрудники НКВД были всего лишь верными учениками фальсификаторов из ЧК. Правда, разница заключалась в том, что чекисты фабриковали дела не на всех военспецов, а лишь на какую-то их часть.

Первыми жертвами верных соратников Дзержинского стали начальник штаба Южного фронта, бывший капитан Генштаба Владимир Федорович Тарасов и его сотрудники. Они находились под следствием более полугода, но убедительных фактов "вредительства" чекисты так и не нашли. Впрочем, стоит отметить, что до сих пор неизвестно, куда же после 1919 года делся В. Ф. Тарасов. Может, его выгнали из армии, а может, - прикончили.

Затем "карающий меч революции" обрушился на Полевой штаб РВСР. Одним из первых 25 июня был арестован главком РККА Иоаким Иоакимович Вацетис. Не последнюю роль в этом, похоже, сыграл Бонч-Бруевич. Интересно, что официально Вацетис был смещен со своей должности лишь 8 июля. Почему? Как оказалось, он руководил Красной Армией даже в камере! Вот что писал об этом в своих воспоминаниях уже неоднократно цитировавшийся предшественник Иоакима Иоакимовича: "Много позже вернувшийся на свободу Вацетис рассказывал мне, что, находясь под арестом, он, якобы, продолжал вместе со своим начальником штаба руководить фронтами. По непостижимому совпадению отдаваемые им распоряжения и приказы были идентичны моим, и только поэтому я, по его словам, не почувствовал параллелизма в своей работе по управлению вооруженными силами Республики.

Я не стал возражать Вацетису, хотя и тогда, как и теперь, был уверен, что он все это выдумывал, набивая себе цену и стремясь показать, что даже арест не

лишил его доверия правительства". (Бонч-Бруевич М. Д. Цит. Издание. - С. 340.)

Вместе с Вацетисом и бывшим генералом Костяевым, между прочим, военачальником не менее опытным в штабной работе, чем Бонч-Бруевич, арестовали, как минимум, пять их помощников: капитанов Генштаба Н. Н. Доможирова (к тому времени успевшего пробыть в должностях начальника штаба Северного и Западного фронтов), Е. И. Исаева, Б. И. Кузнецова, А. К. Малышева и Е. А. Шиловского.

От арестов сильно пострадал и оперативный отдел Всероссийского Главного штаба РККА, занимавшийся планированием операций. Здесь, по версии ЧК, руководителем "заговора" был начальник оперативного управления бывший генерал-майор С. А. Кузнецов. Основаниями для ареста опять-таки послужило обвинение в том, что он якобы вел "контрреволю-ционные" разговоры.

Вот какие показания были получены на допросах от бывшего сотрудника Всероглавштаба С. Д. Харламова: "Велись такие разговоры, конечно, во Всероссийском Главном штабе. Сам Кузнецов, начальник Оперативного управления, часто поругивал и начальника Всероссийского Главного штаба Раттэля, и его комиссара (забыл фамилию). Был он большой барин и работу недолюбливал, а к теперешней у него явно душа не лежала. Он часто просто саботировал работу...

Как относился Кузнецов к назначению лиц генерального штаба на фронты" Назначения шли или через него, или через Раттэля непосредственно. Во втором случае назначение проходило немедленно и безоговорочно.

Всякое же назначение через Кузнецова сильно затягивалось, и всегда находились уважительные причины к неназначению, за что попадало мне". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 172, дело Харламова С. Д. с. 15.)

Большая часть арестованных военспецов принадлежала к числу выпускников Академии Генерального штаба 1918 года. Исходя из этого, ЧК начала проверки и массовые аресты всех генштабистов этого выпуска. В результате около 80 человек было задержано. Многие из молодых военспецов после небольшого разбирательства возвращались в свои штабы и управления, но некоторые все же оставались в сетях чекистов.

Ни Вацетис, ни Костяев серьезно не пострадали, правда, в тюрьме их продержали по полгода и более. Главным вредителем и "стрелочником" чекисты сделали Сергея Алексеевича Кузнецова. Именно на его голову свалили все просчеты командования РККА прорыв белых на Южном фронте, повсеместное бегство красных частей.

В "Красной книге ВЧК" сказано, что генерал Кузнецов вместе с бывшим начальником Всероглавштаба генералом Н. Н. Стоговым и полковником В. В. Ступиным будто бы возглавлял военную организацию так называемого "Национального центра", готовившего восстание в Москве. (Красная книга ВЧК. -М. 1989. - Т.2. - См. именной указатель.) Но в данном источнике Кузнецов упоминается лишь в показаниях В. В. Ступина и мелких членов "организации". Признаний же самих Стогова и Кузнецова в книге вообще не содержится. Интересна и еще одна деталь: генерал Н. Н. Стогов каким-то образом бежал из-под ареста, перешел линию фронта и в ноябре 1919 года оказался в штабе Деникина (Рутыч Н. Цит. Издание. - С. 231.) Но самое забавное, что в 1920 году на службу в РККА вернулся и единственный расколовшийся военный "заговорщик" - В. В. Ступин. В общем, похоже, что Кузнецова чекисты просто "подставили".

О дальнейшей судьбе бывшего начальника оперативного управления Всероглавштаба РККА генерала С. А. Кузнецова подробно рассказал в своих воспоминаниях бывший узник Бутырской тюрьмы В. Ф. Клементьев: "Однако как ни крутили чекисты секретность с 5-м коридором, но к концу второго дня доктор Донской уже знал, что там размещены члены Национального центра и лица, связанные с этой организацией...

Узнали мы еще, что сидят там помощник Щепкина (руководитель Национального центра. -Прим. Т. Я.) Алферов и братья Астровы. А самое главное, что чекистам удалось схватить начальника военного отдела Национального центра полковника (генерала. - Прим. Т. Я.) Кузнецова. У большевиков он возглавлял оперативный отдел их Главного штаба.

Помню, в то время, когда члены Национального центра сидели в 5-м коридоре, по околотку прошел слух, что генерал Деникин прислал Ленину требование ничего не предпринимать против полковника Генерального штаба Кузнецова. За его смерть большевистские тузы ответят головами. (Возможно, что этот слух тоже влиял на надзирателей. Они боялись, что если придут добровольцы, им придется держать ответ за жестокое обращение с каэрами)...

Несколько позже я узнал от "леваков", что полковника Кузнецова чекисты увезли на Лубянку и там без судов и разговоров убили. Таким образом, полковник Кузнецов был расстрелян несколько раньше, чем другие лица, сидевшие по делу Национального центра". (Клементьев В. Ф. В большевистской Москве. - М. 1998. -

С. 363.)

Осенью 1919 года в связи с решительным наступлением белых на Петроград начались массовые аресты военспецов в штабах 7-й армии, Балтийского флота и Обороны города. Эти аресты были уже очень похожи на процессы 30-х годов: заключенные несли явную чушь и околесицу, выгодную следствию.

Центральной фигурой в Петроградском деле стал начальник штаба 7-й армии бывший полковник Генштаба В. Е. Люденквист. Обвинялся он "всего лишь" в том, что... разработал для штаба Северо-Западной армии генерала Юденича план наступления на красный Петроград. Естественно, на допросах Люденквист признал это обвинение, несмотря на его явную абсурдность. Дело в том, что и сам генерал от инфантерии Юденич, и весь его штаб куда лучше разбирались в стратегии, чем полковник Люденквист, а потому в услугах последнего в любом случае не нуждались.

Подобное обвинение было предъявлено и начальнику оперативного отдела Балтийского флота бывшему подполковнику В. Е. Медиокритскому. Здесь следователи пошли еще дальше, заставив своего подопечного признать, что он не только разработал, но и послал в штаб Юденича свой план наступления на Петроград. Не слишком ли много планов для одной белой армии"

Впрочем, дальнейшее разбирательство еще больше походило на фарс. Вот что, например, вполне серьезно утверждал председатель комитета обороны Петрограда знаменитый большевик Г. Е. Зиновьев: "Арестованный военный специалист Берг, фактический начальник воздушного дивизиона Балтфлота, признал, что известный налет английских крейсеров на Кронштадт летом этого года произошел по плану, который он, Берг, лично доставил в Финляндию английским агентам.

Видное участие в деле снабжения Юденича и англо-французских шпионов военными принимал также адмирал Бахирев, заметную роль в белогвардейском заговоре сыграл также начальник Петроградской радиостанции, ныне арестованный, Райтер, который был французским агентом. Всего следствием установлено 6 групп белогвардейского шпионажа.

Ценную услугу белогвардейцам оказывал арестованный Лихтерман, состоявший во главе Руктира (транспортное учреждение 7-й армии). Этот Лихтерман пытался примазаться к коммунистам". (Зиновьев Г. Е. История заговора // Борьба за Петроград. - Петроград, 1920. - С. 160-161.)

В общем, в заговоре обвинили многих ответственных работников, под подозрение попал даже некто Лихтерман, который вряд ли мог хоть на йоту сочувствовать белым. Но несмотря на абсурдность предъявленных обвинений, почти все 300 схваченных "заговорщиков" были расстреляны.

Зачем в 1919 году большевики устроили массовые аресты в Полевом штабе и Всероглавштабе, на Западном и Южном фронтах" Все очень просто: победы над белыми приписывались самой передовой в мире идеологии, поражения -"продажным военспецам". Чем больше было поражений, тем больше советская власть раскручивала маховик репрессий, ища в своих просчетах крайних. Схема проста, а главное, она использовалась большевиками и в гражданскую войну, и в 20-е, и в 30-е, и в 40-е и даже в 50-е годы. Таким образом, военспецы стали первыми подопытными советской репрессивной системы.

Несмотря ни на что, поредевшие ряды военспецов, еще более запуганные "изменами" и судьбами "изменников", все же выиграли для большевиков кампанию 1919 года. Как, почему, зачем они это делали" "Мы - только беспечные ландскнехты", - отвечал на это на допросах один из красных военспецов бывший генерал А. А. Свечин.

Особое совещание А. А. Брусилова

В конце 1919 года Красная Армия, в которой многие ответственные должности занимали бывшие генералы и офицеры царской армии, разбила войска Колчака и Юденича, а в начале 1920 - Деникина. Но у Страны Советов появился новый, не менее опасный враг - Польша, поддерживаемая многими странами Антанты. Кроме того, в Крыму и на юге Украины еще продолжали стойко защищаться белые войска генерала Врангеля.

К весне 1920 года численность военспецов в РККА значительно сократилась за счет естественных потерь, репрессий со стороны большевиков и перебежчиков. К 1 сентября 1919 года в Красную Армию было призвано 35502 бывших офицера (Директивы командования фронтов Красной Армии. - М. 1978. - Т. 4. - С. 274). Но подготовленных командных кадров в распоряжении РККА больше не было. Поэтому весной 1920 года в армию стали в массовом порядке принимать бывших белых офицеров из армий, капитулировавших в Сибири, под Одессой и на Кавказе. Как свидетельствуют многочисленные авторы, к началу 1921 года таковых было принято 14390 человек (Ефимов Н. А. Командный состав Красной Армии // Гражданская война. - М. 1928. - Т. 2. - С. 95). Впрочем, бывшие белые офицеры принимались в ряды РККА лишь до августа 1920 года. Затем же потребность в этом просто отпала, и их прекратили ставить в строй. Уже на 1 января 1921 года в Красной Армии числилось 12 тысяч бывших белых офицеров (там же, с. 95).

Естественно, бывшие белогвардейцы неохотно шли к большевикам, не видя в этом никакого смысла. Этих вчерашних белогвардейцев нужно было вдохновить на службу советской власти, на ярких примерах заставить поверить в то, что Красная Армия является не только классовым орудием, но и силой, защищающей целостность страны.

В этой ситуации большевики и вспомнили о "залежах" прославленных русских военачальников времен Первой мировой войны, мирно "пылившихся" по тюрьмам, в Военно-исторической комиссии и Военной академии РККА. Их решающее слово в поддержку красных могло серьезно повлиять не только на мировоззрение бывших белогвардейцев, но и тех, кто с оружием в руках продолжал сражаться с советской властью. Главной фигурой среди именитых генералов, еще скрывающихся за кулисами истории, был, бесспорно, бывший главнокомандующий русскими армиями генерал Алексей Алексеевич Брусилов, живший в Москве и с недавнего времени работавший в Военно-исторической комиссии.

1 мая 1920 года, после начала Польской кампании, генерал Брусилов прислал начальнику Всероглавштаба Н. И. Раттэлю письмо со взглядами на новый военный конфликт. Своими мыслями Алексей Алексеевич также поделился с коллегой по работе в Военно-исторической комиссии Владиславом Наполеоновичем Клембовским. Бывшим генералом Клембовским соображения А. А. Брусилова были истолкованы как желание военачальника помочь РККА и в таком свете донесены до Н. И. Раттэля. В свою очередь начальник Всероглавштаба сообщил о письме А. А. Брусилова руководителю РВС Л. Д. Троцкому. Лев Давидович справедливо рассудил, что появление Брусилова в стане красных принесет громадную пользу Стране Советов и уже 2 мая опубликовал в газетах письмо военачальника к Раттэлю и приказ о создании во главе с Алексеем Алексеевичем Особого совещания. (Брусилов А. А. Мои воспоминания, 2-я часть // Военно-исторический журнал. - Москва, 1989. - - 10. - С. 69-70.)

По информации газеты "Правда" от 5 мая, в состав Особого совещания кроме А. А. Брусилова вошли: бывшие военные министры А. А. Поливанов (1915-1916) и А. И. Верховский (1917), П. С. Балуев (в Первую мировую войну возглавлявший Западный фронт), А. Е. Гутор (командовавший Юго-Западным фронтом), В. Н. Клембовский (командовавший Северным фронтом), Н. А. Данилов (бывший командующий 2-й армией), А. А. Цуриков (возглавлявший 6-ю армию), Д. П. Парский (командовавший 12-й армией), А. М. Зайончковский (известный военный историк, бывший командир корпуса), М. В. Акимов (помощник главного интенданта армии). Особое совещание находилось в непосредственном подчинении главкома РККА С. С. Каменева и должно было являться вспомогательным органом. Стоит заметить, что в мемуарах А. А. Брусилова в списке членов Особого совещания отсутствует Н. А. Данилов. Что это - ошибка мемуариста, либо два варианта состава совещания - ответить сложно.

Уже 23 мая в "Правде" было опубликовано знаменитое воззвание "Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились", подписанное всеми членами Особого совещания и гласившее: "В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо, в противном случае, она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку-Россию". (Ростунов И. И. Генерал Брусилов. - М. 1964. - С. 202.)

Ложь этого воззвания была очевидна: в войне с Польшей большевики преследовали лишь одну цель - перенести пожар революции в Европу. Но даже несмотря на логику и здравый смысл, обращение Брусилова и других генералов к своим бывшим боевым товарищам произвело на многих белых офицеров колоссальное впечатление. Собственно, большего от Особого совещания большевики и не ждали. Поэтому уже через несколько дней после издания воззвания совещание приказало долго жить.

Но вопрос в другом: действительно ли все перечисленные военачальники самолично дали свое согласие на вхождение в Особое совещание и собственноручно подписали воззвание? Очень большие сомнения.

А дело, собственно, вот в чем. Бывший генерал от инфантерии Николай Александрович Данилов с первых же дней Октябрьского переворота возненавидел большевиков. Несколько раз он пытался выбраться из красного Петрограда, но все время попадал в руки ЧК, впрочем, учитывая возраст и заслуги, генерала в заключении особо не мурыжили. Надолго "загреметь" в чекистские застенки Данилову "удалось" лишь в 1919 году: он попался при переходе границы с Финляндией по льду залива (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 88(67), дело Бесядовского К. И. с. 67). Из заключения генерала выпустили только в 1920 году, но рассчитывать на него большевики вряд ли могли - Данилов оставался крайне контрреволюционно настроенным человеком. Во время проведения массовых арестов по делу "Весна" Ленинградское ОГПУ запрашивало санкцию начальника СОУ ОГПУ Евдокимова на взятие Данилова под стражу. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 240(3159), дело контрреволюционной группировки в Военно-Политической академии, с. 179.) Правда, сведений об аресте в то время Данилова не имеется.

Крайне контрреволюционно настроенным был и арестовывавшийся по делу "Весна" бывший военный министр Керенского А. И. Верховский. На допросах он показал: "Я встретил Октябрьскую революцию, как враг. Я считал ее лозунги: "хлеб, мир и свобода" - обман, считая, что Советская власть ведет страну к гибели. Поэтому я все силы положил на борьбу с Советской властью и участвовал во всей борьбе, руководимой партией с.р. (социал-революционеров. - Т.Я.). Я подготовил восстание с целью захватить власть в Ленинграде, для чего сколачивал кадры демократического офицерства и вел агитацию на заводах. Устанавливал взаимодействия для вооруженной борьбы с Советской властью, с Центральной Радой, для чего ездил в Киев, по предложению ЦК партии с-р. с одним из членов ЦК (кажется - Герштейн). Говорил с Петлюрой, но соглашение не состоялось, т.к. Рада вошла в союз с немецким правительством. Вел подготовку создания новой власти при действующей армии, для чего вместе с Черновым, Фейр и Гоцем ездил в Ставку.

Все это не привело ни к каким результатам. Тогда я хотел уехать на Западный фронт и поступить во Франции во французскую или американскую армию. В завязавшейся войне России ни на белой, ни на красной стороне я не желал участвовать". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 61, дело Верховского А. И. с. 23.)

Как следует из дела Верховского, в период гражданской войны он регулярно арестовывался и трижды сидел в тюрьме: феврале - марте и мае - ноябре 1918-го, марте - октябре 1919 годов. О своем участии в деятельности Особого совещания А. И. Верховский не обмолвился ни словом. Более того, в мае 1920 года Александр Иванович, прикомандированный к штабу запасной армии, находился в Казани и быть в Москве для подписания воззвания никак не мог.

Так же, как и Верховский, в 1917-1919 годах арестовывались А. А. Поливанов, П. С. Балуев и А. А. Цуриков. О задержании этих лиц известно из различных справок и случайных обмолвок военспецов, арестованных по делу "Весна". Правда, более точных данных по этому вопросу не имеется, и указать дату и причину ареста названных выше генералов не представляется возможным.

Арестовывался и сам руководитель Особого совещания Алексей Алексеевич Брусилов, о чем писали почти все его биографы. Показательна судьба и еще одного "подписчика" - бывшего генерала В. Н. Клембовского, буквально через несколько месяцев после выхода воззвания замученного в чекистских застенках.

И что же получается? Как минимум, над пятью авторами воззвания большевики долгое время измываются в тюрьмах (Данилов, Верховский, Поливанов,

Балуев, Цуриков), а они потом радостно подписывают демагогическую и чудовищную по своей лжи бумагу? Если к этим пятерым еще добавить и убитого большевиками Клембовского, то выходит совсем неясная картина. Уж не миф ли это Особое совещание со своим воззванием? Не фальсификация ли большевиков" Однозначно на этот вопрос ответить сложно. Но, похоже, что часть военачальников, чьи фамилии стоят под воззванием, узнали о нем так же, как и все остальные бывшие генералы и офицеры, - из сообщения в газете "Правда".

Вот что вспоминал по этому поводу сам А. А. Брусилов: "Никто не знал, в какую неожиданную ловушку я попал, большинство не могло, а многие не хотели понять моих убеждений. Да, в сущности, не все ли равно: Россия гибла, я ничего не делал, под лежачий камень вода не пойдет. Я сознавал, что отдал свое имя на растерзание, но в глубине души надеялся, что все перемелется и в конце концов, будучи у дела, я все же пригожусь России, а не интернационалу...". (Брусилов А. А. Мои воспоминания, 2-я часть // Военно-исторический журнал. - Москва, 1989. -

"10. - С. 71.)

Судя по воспоминаниям А. А. Брусилова, после опубликования приказа какие-то заседания Особого совещания все же проводились, Но на них, например, подробно обсуждали штаты стрелковых, кавалерийских и артиллерийских частей. Алексей Алексеевич также утверждал, что на заседания не попал только А. А. Цуриков, живший в Одессе и зарабатывавший на жизнь сапожным ремеслом. Но, как видно из изложенных выше фактов, на заседания не попали еще как минимум двое бывших генералов: Н. А. Данилов и А. И. Верховский. Таким образом, серьезной деятельностью Особое совещание не занималось, кроме того, часть его членов никогда не появлялась на заседаниях.

Несмотря ни на что, воззвание Особого совещания сыграло свою роль: в РККА стали сотнями вступать бывшие, в том числе и белые офицеры. Большая их часть отправлялась на Западный фронт для борьбы с поляками. На Южном фронте, против Врангеля, в основном оставались старые, проверенные военспецы.

Из в прошлом видных белых генералов в 1920 году на службу к большевикам вступили: бывшие командующий Кубанской армией Н. А. Морозов, начальник штаба Уральской армии В. И. Моторный, командир корпуса в Сибирской армии И. Г. Грудзинский и многие другие. А всего во время Польской кампании в РККА пришло одних бывших белых генштабистов 59 человек, из них - 21 генерал. (Подсчитано по: Список лиц с высшим общим образованием... в РККА к 1.03.1923. - М. 1923). Все они сразу же отправлялись на ответственные штабные должности.

В последующем из этих лиц в РККА особо прославились командующий 4-й и 3-й армиями, автор переизданного в наши дни двухтомника "Как сражалась Революция" бывший полковник Н. Е. Какурин и профессор Военной академии бывший генерал А. Г. Лигнау - оба репрессированы по делу "Весна". Впрочем, к рассказу об этих людях мы еще вернемся.

Несмотря на значительное усиление хорошо подготовленным кадровым составом, в августе 1920 года РККА потерпела тяжелое поражение под Варшавой. Вновь, как и год назад, начались массовые аресты военспецов, на сей раз - с польскими фамилиями. Самое интересное, что хватали всех без разбора, не особо считаясь с тем, поляк ли данный задержанный по происхождению, или нет. Еще более странно это выглядело, если учесть, что в русской армии поляки-католики не принимались в Академию Генерального штаба. Те же поляки, которые окончили академию, были либо православными, либо лютеранами, и уже поляками не считались. Но для большевиков такое понятие, как вероисповедание, не существовало.

В результате в течение августа 1920 года были схвачены бывший генерал от инфантерии В. Н. Клембовский, помощники начальника Всероглавштаба бывшие генералы К. И. Рыльский и А. И. Мочульский, начальник оперативного управления генерал В. И. Левитский, сотрудник Артиллерийского управления генерал Е. К. Смысловский. Дошло до абсурда: был схвачен инспектор инженеров РККА прославленный генерал К. И. Величко, происходивший из старинного украинского рода. Всем им предъявляли традиционные обвинения: вредительство, предательство и шпионаж в пользу противника. Причем на плечи перечисленных генералов была переложена еще и неудача похода войск Тухачевского в Польшу.

Неизвестно, как вели себя на допросах обвиненные генералы. Сохранились более или менее точные сведения лишь о судьбе Владислава Наполеоновича Клембовского. Нужно заметить, что на протяжении всей гражданской войны большевики настойчиво распускали слухи, что Клембовский и Гутор являются главными противниками войск Деникина и Петлюры на Юге страны. Именно поэтому среди белых установилось мнение, что Клембовский наравне с Бонч-Бруевичем, Каменевым и другими крупными генштабистами сразу же перешел на сторону большевиков. Но это не так: весной и летом 1918-го года Владислав Наполеонович находился в тюрьме в качестве заложника советской власти. С августа же 1918-го и почти до конца гражданской войны бывший генерал занимался исключительно научной работой - был председателем, а затем членом Военно-исторической комиссии. Таким образом, в боевых действиях Владислав Наполеонович не участвовал.

По обвинению в пособничестве полякам В. Н. Клембовский был арестован одним из первых. Он попал в Бутырскую тюрьму, и о дальнейшей судьбе генерала можно узнать из воспоминаний одного из заключенных: "В 7-м коридоре была еще одна камера, с номером 72. Она помещалась в конце коридора, на отлете. Имела отдельную уборную. Ее два окна выходили на тюремный двор. В этой камере, за разгром Красной Армии под Варшавой в 1920 году, сидел генерал Клембовский -начальник штаба Тухачевского (автор воспоминаний ошибается, у Тухачевского генерал не служил. - Прим. Я. Т.). Чекисты его долго держали в тюрьме без допросов. Генерал объявил голодовку. Явился, хотя и не сразу, полномочный представитель ВЧК. Предложил генералу прекратить голодовку. Клембовский продолжал голодать, кажется, так и умер от голода. Никто ему не помог, никто его делом не заинтересовался". (Клементьев В. Ф. В большевистской Москве. - М. 1998. - С. 363.)

Какой-то бред - не правда ли" Выходит, что в мае 1920 года генерал Клембовский якобы вступает в Особое совещание и подписывает пресловутое воззвание против поляков, а в конце года умирает в тюрьме, брошенный туда по обвинению в пособничестве полякам...

Почти такая же судьба была уготована бывшим генералам А. И. Мочульскому и К. И. Рыльскому. По свидетельствам военспецов, арестованных по делу "Весна", они были расстреляны. Лишь Е. К. Смысловский и К. И. Величко отделались легким испугом, и вскоре были отпущены. Судьба же бывшего генерала В. И. Левитского пока что до конца не ясна.

До сих пор неизвестно, сколько всего военспецов с польскими фамилиями было уничтожено ЧК в 1920 году. Ясно лишь, что речь идет не о единичных фактах, а о сотнях расстрелянных. Но благодаря этому увеличилось количество военспецов с польским "пятном", перешедших на сторону противника. Известно как минимум три случая бегства крупных красных военачальников: командиров дивизий РККА генерала Л. А. Радус-Зенковича, полковника К. К. Карлсона и наштадива капитана И. А. Бардинского (последние двое - см. ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 172, дело Харламова С. Д. с.15).

И какой же результат получили большевики в Польскую кампанию? Взять Польшу - не взяли, зато большинство офицеров с польскими фамилиями вырезали. Да, хорошая кампания, ничего не скажешь.

"Я решил, что ничего не может оторвать меня от народа"

Зато на Юге дела большевиков развивались вполне удачно. Здесь костяк армии составляли военспецы, служившие в РККА с 1918 года. Для советской власти эти командные кадры были вполне надежны, поскольку к тому времени одержали не одну победу над белыми и прошли через ряд чисток в ЧК. Теперь это были не просто военспецы, а "настоящие красные командиры".

Первоначально боевые действия как против армий Врангеля, так и против войск Петлюры с поляками вел Юго-Западный фронт. Командующим фронтом был в прошлом подполковник царской армии, будущий маршал Советского Союза Александр Ильич Егоров. Должность его начальника штаба занимал бывший полковник Генштаба Николай Николаевич Петин. Членом Реввоенсовета фронта был сам Иосиф Виссарионович Сталин.

Егоров и Петин были опытными и талантливыми военачальниками. Оба они по разным причинам порывать с красными не собирались. А. И. Егоров, похоже, был обычным "служакой". В 1905-1909 годах, будучи младшим офицером, а затем командиром роты, он участвовал в подавлении революционных восстаний на Кавказе. Причем собственноручно командовал расстрелами манифестаций. В период Первой мировой войны, будучи на позициях, Александр Ильич написал талантливый очерк истории родного полка, и на его страницах распылялся в верноподданнических чувствах. Наконец, в 1917 году Егоров, избранный в Совет солдатских депутатов, неоднократно менял свою политическую позицию, и до того как вступить в партию большевиков, успел побыть левым эсером.

Были ли у Николая Николаевича Петина причины недолюбливать старый строй - неизвестно. Но из его боевой биографии явствует, что в Первую мировую он был очень хорошим штабным работником, причем прошел все стадии штабной службы от начальника штаба дивизии до офицера штаба Верховного главнокомандующего. Чина полковника к окончанию войны на русском фронте ему было явно мало, тем более что большинство сокурсников Николая Николаевича по Николаевской военной академии к тому времени были уже генералами.

В РККА Петин стал начальником мобилизационного управления штаба Беломорского округа, затем начальником штаба армии, наконец - последовательно начальником штаба Западного, Южного и Юго-Западного фронтов. К этому стоит добавить, что Петин был близким другом красного главкома Сергея Сергеевича Каменева. В 1907 году они вместе окончили Военную академию Генерального штаба. Что ж, может быть, это тоже сыграло свою роль в том, что Николай Николаевич твердо оставался на стороне Советской России.

Впрочем, о позиции Петина можно судить и из одного любопытного архивного документа. В начале июля 1920 года начальник штаба Врангеля и бывший сослуживец Петина генерал П. С. Махров тайно передал Николаю Николаевичу просьбу посодействовать белым в их борьбе с большевиками. И вот что Петин ответил: "...я принимаю за личное для себя оскорбление Ваше предположение, что я могу служить на высоком ответственном посту в Красной Армии не по совести, а по каким-либо другим соображениям. Поверьте, что если бы я не прозрел, то находился бы либо в тюрьме, или в концентрационном лагере. С того самого момента, когда Вы с генералом Стоговым выехали из Бердичева перед вступлением туда призванных Украинской Радой немцев и австрийцев, я решил, что ничто не может оторвать меня от народа, и отправился с оставшимися сотрудниками в страшную для нас в то время, но вместе с сим родимую Советскую Россию. Может быть, Вы по-прежнему думаете, что в России все военспецы работают по принуждению, под страхом расстрела, но такое заблуждение допустимо лишь рядовому офицерству, которое, насколько мне известно, Вы держите в полной слепоте. Для Вас же, занимающего столь ответственную должность, как должность нач. штаба армии и пользующегося всеми средствами разведки как агентурной, так и при посредстве иностранной прессы, должна была давно открыться картина настоящего положения страны. И я только удивлялся, как Вы, более других возмущавшийся в дни первой революции бесправием рабочего класса, до сего времени стоите в рядах злейших врагов народа". (ЦГАРА, ф. 102, оп. 1, д. 56, с. 93. Благодарю за предоставленный документ киевского историка А. А. Буравченкова.

- Я. Т.)

Егорову и Петину пришлось тянуть на своих плечах борьбу на двух фронтах: с польско-украинскими войсками Пилсудского и Петлюры на западе и армиями Врангеля на юге. Естественно, это создавало дисгармонию в работе штаба, нервировало его руководителей и сотрудников. Да и физически воевать против двух сильных противников было достаточно сложно. Именно поэтому в начале осени 1920 года против Врангеля начал создаваться Южный фронт, куда с западного направления перебрасывались крупные красные соединения.

Официальным командующим Южным фронтом 21 сентября был назначен легендарный большевистский деятель М. В. Фрунзе-Михайлов. Реально же разрабатывали операцию по взятию Крыма начальник штаба фронта, бывший подполковник Генштаба И. Х. Паука и помощник Фрунзе, бывший генерал-майор Генштаба В. А. Ольдерогге. К тому времени на счету командовавшего в 1919 году Восточным фронтом Владимира Александровича Ольдерогге был разгром армий Колчака, а Иван Христианович Паука успел отличиться в первой половине 1920 года на посту командарма 13.

Это были талантливые и высокообразованные военные. За свою долгую карьеру Владимир Александрович великолепно выучил как восточный, так и южный театры военных действий. У Ольдерогге многое было связано с Востоком. Попал он туда еще в 1904 году капитаном Генштаба, добровольно отправившись на Русско-японскую войну. В 1906-1907 годах, после окончания войны, Владимир Александрович заведовал стрелковым отделом Севастопольской крепости, а отсюда

- знание Крыма и его перешейков. Но затем Ольдерогге вновь вернулся в Сибирь, где и служил на различных должностях в управлении военных сообщений почти до начала Первой мировой войны. (Список Генерального штаба на 1912 год. - СПб, 1912. - С. 395.)

1917 год генерал-майор фон Ольдерогге встретил на Юго-Западном фронте командиром 1 Туркестанской стрелковой дивизии. С ее остатками под натиском немцев в начале 1918 года Владимир Александрович отступил на территорию России. А дальше все пошло по накатанному пути: полтора месяца Ольдерогге руководил Новоржевским участком "завесы", затем около года командовал на Западном фронте Новоржевской (позже Псковской и Литовской) стрелковой дивизией. Во главе этой дивизии бывший генерал проявил себя в боях с поляками, белогвардейцами и войсками национальных армий на территории Белоруссии, Литвы и Латвии.

15 августа 1919 года, во время наступления Восточного фронта РККА, его командующий, Сергей Сергеевич Каменев, был назначен красным главкомом. На место Каменева с Западного фронта был срочно отозван В. А. Ольдерогге. До сих пор остается загадкой, почему именно Владимир Александрович, по сути, один из десятков комдивов, вдруг перескочил через должность командарма и был сразу же назначен командующим Восточным фронтом. Не объясняют этого и две единственные публикации об Ольдерогге: А. Г. Кавтарадзе (Командующий Восточным фронтом // Военно-исторический журнал. - М. 1981. - ?7) и М. Корсунского (Офицеры Ольдерогге: 1000 лет верности и чести // Советский воин. -М. 1990. - "18).

В общем, остается лишь принять к сведению тот факт, что 15 августа 1919 года, в один из наиболее сложных периодов существования советской власти, на небосклоне красных военачальников появилась новая звезда - генерал фон Ольдерогге. Владимир Александрович сходу приступил к дальнейшему наступлению против армий Колчака. Войск у него, если верить энциклопедии "Гражданская война и военная интервенция в СССР", было не так уж и много: 65,6 тысячи штыков, 5,8 тысячи сабель, 215 орудий, сведенных в 3-ю и 5-ю армии, против 57,5 тысячи штыков, около 10 тысяч сабель и 239 орудий противника (см. цит. издание, с. 385).

Многие боеспособные части Владимиру Александровичу по приказу Реввоенсовета республики пришлось срочно перебрасывать на Южный и Северо-Западный фронты, где шло упорное наступление войск Юденича и Деникина. Между прочим, из-за этого у Ольдерогге возник серьезный конфликт с командующим 5 армией М. Н. Тухачевским. Вот что об этом вспоминал один из сподвижников Тухачевского, Н. И. Корицкий: "15 августа, к нашему всеобщему огорчению, Михаил Васильевич Фрунзе сдал командование Восточным фронтом. На его место назначили бывшего генерала Ольдероге. С новым командующим у Михаила Николаевича возникли серьезные разногласия.

Все, кто работал тогда рядом с Тухачевским, хорошо помнят, как тяжело переживал он это. Однако соблюдал такт и выдержку, всячески старался не уронить авторитета старшего начальника в глазах подчиненных.

Ольдероге отдавал очень противоречивые приказания. Вслед за Троцким он считал, что с Колчаком уже покончено, и, не сообразуясь с обстановкой, отводил с фронта одну часть за другой". (Корицкий Н. И. В дни войны и в дни мира // Маршал Тухачевский. - М. 1965. - с. 89.)

В этом отрывке что ни слово - то, мягко говоря, лукавство. Во-первых, В. А. Ольдерогге перебрасывал войска вглубь России не по своей прихоти, а по приказу главкома С. С. Каменева, который знал обстановку на фронте, как вы понимаете, намного лучше Тухачевского. Во-вторых, не Ольдерогге, а Тухачевский был выдвиженцем Л. Д. Троцкого, и споры Михаила Николаевича с командующим фронтом в этом отношении кажутся еще более странными, поскольку именно тогда Троцкий пытался спасти от белых красный Петроград и перебрасывал туда войска из Сибири. Наконец, с Колчаком действительно еще не было покончено, но ведь именно для этого и назначили В. А. Ольдерогге, а не для того, чтобы "отводить с фронта одну часть за другой".

Сразу же взяв с места в карьер, Ольдерогге повел свои армии на штурм новой линии фронта белогвардейцев на рубеже Тобольск - Кустанай. 20 августа он начал так называемую Петропавловскую оборонительно-наступательную операцию. Но и тут у Ольдерогге с Тухачевским возник ряд разногласий. Владимир Александрович справедливо считал, что наступать нужно вдоль железной дороги, Тухачевский же стремился "оседлать" фланги, тем самым значительно распыляя силы. В результате операции, которая 5-й армии далась очень нелегко, противник был отброшен за речку Ишим, в красные захватили Тобольск и Петропавловск. Чья это была победа: Ольдерогге или Тухачевского, никак не могли решить до 1931 года, пока Владимира Александровича не расстреляли. Впрочем, об этом - еще впереди.

Новое столкновение между Ольдерогге и Тухачевским произошло во время проведения Омской операции 4-16 ноября 1920 года. Теперь командующие поспорили из-за действий созданной фактически Ольдерогге Сибирской кавалерийской дивизии. (Тухачевский М. Н. Курган-Омск // Этапы большого пути. -М. 1963. - С. 63.) В конце концов после взятия Омска М. Н. Тухачевский был отозван на Южный фронт, а В. А. Ольдерогге, получив, правда, строгий нагоняй от самого Ленина, остался единовластным начальником на Восточном фронте. В результате проведенных Ольдерогге Новониколаевской и Красноярской операций войска Колчака были окончательно разбиты, а сам он пленен и затем расстрелян красными.

15 января 1920 года Восточный фронт Красной Армии прекратил свое существование: практически вся Сибирь была занята большевиками, а белые надорвали силы и более не были способны на серьезные наступательные действия. Большая часть войск спешно перебрасывалась на Южный и Западный фронты, остающиеся соединения сводились в одну 5-ю армию под командованием бывшего полковника М. С. Матиясевича, между прочим, в 1931 году также осужденного по делу "Весна" на 10 лет исправительно-трудовых работ.

Долгое время Владимир Александрович Ольдерогге оставался в Западной Сибири, где возглавлял оставшиеся войска, а в конце сентября по личной просьбе командующего Южным фронтом М. В. Фрунзе был прикомандирован к нему в качестве помощника. Думаю, что этот факт стоит подчеркнуть особо: Фрунзе выбрал не Тухачевского, который всегда прикрывался его именем, а именно Ольдерогге.

А что же представлял собой начальник штаба Южного фронта, бывший подполковник Генштаба Иван Христианович Паука? Для советской власти он был человеком проверенным и вполне надежным. Почему? Во-первых, Паука был латышом, и, как и многие латышские стрелки, самоотверженно служил большевикам. Во-вторых, в 1918 году бывший подполковник решительно проявил себя во время ликвидации Ярославского восстания белогвардейцев. В-третьих, около года И. Х. Пауке пришлось служить сначала начальником штаба, а затем командиром 42 шахтерской стрелковой дивизии, бойцы которой были быстры на расправу и в свое время прикончили за грабежи предыдущего комдива, родного брата знаменитого матроса П. Е. Дыбенко - Федора. Так что Иван Христианович прошел суровую школу службы у большевиков.

С 15 февраля 1920 года И. Х. Паука возглавлял 13-ю армию, которая дралась на крымских перешейках с белыми войсками генерала Слащева, но так и не смогла овладеть полуостровом. Это спасло армии Деникина от окончательного разгрома, и они, эвакуировавшись из Одессы и Новороссийска, вновь объединились в Крыму, теперь уже под командованием Врангеля. Многие советские партийные деятели обвиняли Пауку в том, что именно он виновен в возникновении нового фронта против Врангеля: мол, что ж ты, подполковник, Крым не взял. Но в этом вина Пауки небольшая: с ничтожными силами было мудрено войти на полуостров. Но 5 июня 1920 года, после весеннего прорыва из Крыма белых войск и захвата ими Александровска, И. Х. Паука вообще был отстранен от командования.

С созданием Южного фронта и приездом М. В. Фрунзе Паука был вновь возвращен в войска и 27 сентября назначен... начальником штаба фронта. Фрунзе справедливо рассудил, что во-первых Иван Христианович как никто другой знает будущий театр военных действий, а во-вторых - за битого двух небитых дают, и Паука сможет исправить свои ошибки. Так оно вскоре и вышло. В помощь Пауке сначала для разработки наступления в Северной Таврии, а затем и Перекопско-Чонгарской операции из Москвы в штаб фронта прибыл начальник Полевого штаба РККА бывший генерал П. П. Лебедев.

Наверное, многим с детства знакома фотография: "победители" Врангеля Фрунзе, Буденный и Ворошилов склонились над картой. Так вот, реальными победителями были Лебедев, Ольдерогге и Паука - именно им по праву должна принадлежать честь покорителей Крыма. В результате проведенных операций армия Врангеля была разбита, и до 17 ноября окончательно покинула родную землю.

Как известно, на этом гражданская война не закончилась, в особенности - для военспецов. Да, еще шла борьба на Дальнем Востоке, еще не успокоились украинские и белорусские военные, совершавшие налеты на западные границы, еще пылала Россия огнем крестьянских восстаний. Но речь не об этом, большевики победили, и никакие восстания уже не могли серьезно повлиять на положение в стране.

Весной 1921 года в Петрограде началась новая волна арестов видных военных специалистов. Главной причиной стало обвинение в якобы имевшей место поддержке военспецами Кронштадтского мятежа, вспыхнувшего 1 марта 1921 года. Уже на следующий день ЧК были схвачены помощник начальника штаба Петроградского военного округа бывший капитан М. М. Энден и ряд его сослуживцев. Впрочем, Эндена быстро отпустили, но ряд военспецов продолжал оставаться в заключении еще долгое время.

Следствие по делу Кронштадтского мятежа тянулось весь 1921 год. Было арестовано и прошло "фильтрацию" множество видных военных деятелей, в прошлом именитых генералов царской армии. Среди них можно назвать бывшего командарма А. М. Зайончковского, начальника штаба Западного фронта Н. Н. Шварца (арестован 9.09, выпущен 6.12.1921), начальника управления военных сообщений РККА М. М. Загю (отпущен 6.12.1921). К сожалению, подробности погрома военспецов 1921 года не известны, но, похоже, в гражданскую войну это была последняя волна гонений на бывших генералов и офицеров.

Приложения

Таблица 1

Количество военспецов на руководящих должностях РККА в 1918-1920 годах

сего Бывшие генералы и офицеры п

рочие ин не

стано влен

ка дровые офицеры из

них

Генштаб а во

енного времени

кома ндующие фронтами 0 18

* 10 2

нача льники штабов фронтов 2 22 22

кома ндующие армиями 6** 47 28 16 9

нача льники штабов армий 3 77 49 8

кома

ндиры 85 20

9 35 11

8 4

0 18

дивизий I _____

Таблица с некоторыми поправками составлена по: Кавтарадзе А. Г. Военные

специалисты на службе Республики Советов. - М. 1988. - С. 207-209, 259-262.

* А. Г. Кавтарадзе не учтено, что командующий Украинским фронтом А. В.

Антонов-Овсеенко также являлся кадровым военным, в свое время окончившим

кадетский корпус и училище

** Численность командующих армиями, во-первых, дана без учета тех

военспецов, которые также занимали более высокие должности, а во-вторых,

значительно исправлена по собственным изысканиям.

Таблица 2

Мобилизация в РККА бывших офицеров с 10.06.1918 по 15.05.1919

1

5.11.191 8 1

5.12.191 8 1

5.01.191 9 1

5.04.191 9 1

5.05.191 9

Московс кий округ 9

379 8

122 9

471 8

142 8

172

Петрогра дский округ 1

3 2

9 3

0 2

458 2

458

Орловск

ий

округ 6

810 6

814 6

814 4

703 7

334

Приволж ский округ 1

576 2

046 3

813 5

124 5

170

Уральски

й

округ 6

48 8

63 9

98 1

048 1

048

Ярославс кий округ 2

062 2

622 3

672 4

244 4

289

Западны й округ 2

992 3

016

Всего: 2

0488 2

0496 2

4798 2

8711 3

1487*

Составлено по: Директивы командования фронтов Красной армии. - М. 1978. - Т. 4. - С. 271-273.

* Может возникнуть справедливый вопрос, каким образом в условиях поражений на фронтах гражданской войны численность бывших офицеров к 1.09.1919 возросла до 35502 человек. На мой взгляд, в данной таблице не учтена мобилизация бывших офицеров на территории Украины. Мобилизация офицеров и военных чиновников на Украине дала на 20.06.1919 8906 человек (Гражданская война на Украине, сб. док. - К. 1967. - Т. 2. - С. 175).

Таблица 3

Наличие резерва военспецов во втором полугодии 1919 года

юль вгуст с

ентябрь С

ктябрь оябрь екабрь

Московски й округ 20 58 1

730 1

048 116 1

145

Петрограде кий округ 73 110 2

086 1

542 98 3

11

Ярославски й округ 195 43 8

70 97 3

72

Западный

округ 11 99 2

039 6

01 08 4

40

Приволжск ий округ 26 99 2

169 6

94 03 4

90

Орловский

округ 307 1 5

5 1

8 1

0

Приуральс кий округ 250 2 2

Всего: 482 880 8

079 4

775 529 2

770

Составлено по: Директивы командования фронтов Красной Армии. - М. 1978. - Т.4. - С. 345-346.

Таблица 4

Наличие военспецов в кадрах Всеобуча в 1919 году

1.

01.1919 1.

04.1919 1.

07.1919 1.

10.1919 1.

12.1919

генерал

ов 43 18

8 16

3 14

1 19

4

офицер

ов 14

63 62

93 70

92 22

74 29

42

Всего: 15

06 64

81 72

55 24

34 31

57

Составлено по: Директивы командования фронтов Красной Армии. - М. 1978. - Т.4. - С. 325.

Первые репрессии бывших офицеров и начало дела "Весна"

Эмиграция и реэмиграция

Гражданская война закончилась, большевики при поддержке военспецов победили. Разваленная страна после шести лет жестокой борьбы пыталась подняться на ноги. В РККА проходила демобилизация. Армия более чем с 3 миллионов сокращалась до 562 тысяч. В то время в ней служило около 50 тысяч генералов и офицеров старой армии, в том числе почти 15 тысяч бывших белогвардейцев. Это были в прошлом колчаковцы и деникинцы, командиры Грузинской, Армянской и Азербайджанской армий, репатрианты. Несмотря на "контрреволюционное прошлое", многие из белых офицеров продолжали службу в РККА наравне с военспецами, прошедшими с большевиками всю гражданскую войну.

Кроме того, в начале 20-х годов на Родину возвратись и многие из числа самых ярых противников советской власти. Из белой эмиграции приехал легендарный защитник Крыма от красных в 1919-1920 годах генерал Яков Александрович Слащев-Крымский. Из Югославии вернулись прославленные донские генералы Александр Степанович Секретёв и Савватеев. С Дальнего Востока в СССР прибыл генерал В. Г. Болдырев. Естественно, вместе с ними в СССР возвращались даже не сотни - тысячи вчерашних белогвардейцев, в том числе множество генералов и офицеров.

Также большой поток возвращенцев наблюдался и из всевозможных депортированных национальных армий. Домой, в Ленинград, вернулся бывший военный министр Армянской республики генерал Иван Васильевич Ахвердов. Из Польши на Родину перебрались бывший начальник штаба армии Украинской Народной Республики полковник (украинский генерал) Петр Иванович Липко, генерал Евгений Спиридонович Гамченко, подполковник (украинский генерал) Владимир Исидорович Галкин. Из Западной Белоруссии в Киев вернулся бывший начальник штаба армии Белорусской Народной Республики полковник Константин Федорович Бородич. К сожалению, полные данные о репатриантах известны только по Киеву, так вот, только в этот город из эмиграции вернулось около 200 военных.

Некоторым бывшим именитым белогвардейцам в целях рекламы уделялось слишком много внимания. Из уже упомянутых бывших белогвардейцев преподавателями в различных вузах страны стали Я. А. Слащев, Е. С. Гамченко, В. И. Галкин, К. Ф. Бородич и многие другие. Кроме того, в штабах РККА нашли себе место десятки бывших белых генштабистов, попавших к большевикам лишь в 1920

году.

На фоне этого благополучия именитых белогвардейцев тысячи репатриантов из рядового офицерства держались в СССР в черном теле. В армию их не брали, в советские учреждения - тоже. Подавляющее большинство бывших белогвардейцев числилось на учете в ОГПУ как лишенцы, не имеющие права устроиться на какую-либо более или менее приличную работу. Вчерашние генералы и полковники, капитаны и прапорщики работали сторожами, строителями, грузчиками, чернорабочими. Короче - освоили истинно пролетарские профессии.

Положение вчерашних военспецов по сравнению с бывшими белыми было лучше, но не намного. Сразу же по окончании гражданской войны многие заслуженные перед советской властью военачальники были изгнаны из армии. Исчезли в неизвестном направлении бывшие начальники штабов фронтов Е. И.

Бабин, А. И. Давыдов, П. М. Майгур, командующие армиями Ю. П. Бутягин, Н. А. Жданов, В. Н. Зарубаев, П. К. Мармузов, С. К. Мацилецкий, А. К. Ремезов; десятки начальников штабов армий и командиров дивизий. Понятно, что они были демобилизованы, а дальше-то куда делись" До сих пор это неясно.

Вместе с реэмиграцией наблюдалось бегство и "невозвращение" вроде бы заслуженных и проверенных во всех отношениях военспецов. Так, в первой половине 20-х годов Советскую Россию покинули почти все недобитые поляки и часть бывших жителей Прибалтики. Иногда они выезжали легально, иногда, не имея другого выхода, - бежали без документов, пересекая "прозрачную" границу. В процессе работы над делом "Весна" было выявлено несколько примеров выезда из СССР ряда видных военачальников, в прошлом русских генералов.

В начале 1922 года бежал сотрудник штаба Киевского района бывший генерал-майор М. В. Фастыковский. В гражданскую войну Михаил Владиславович был начальником штаба 8-й армии и оперативного отдела Южного фронта, дравшейся с войсками Деникина. Талантливый русский генерал Фастыковский спланировал и лично провел ряд операций против деникинцев, был одним из виновников разгрома белых на юге России. В конце 1920 года Фастыковского, как поляка по происхождению, удалили из действующей армии и направили на преподавательскую работу в Москву, в школу усовершенствования комсостава "Выстрел". Расстреливать не стали - все же заслуженный перед советской властью военспец. Но и положенного ордена Боевого Красного Знамени Михаилу Владиславовичу не дали. А в 1921 году начальник штаба Киевского района И. Х. Паука перетащил своего старого сослуживца М. В. Фастыковского в Киев. Бывшему генералу штаб района поручал инспектирование вверенных частей и участков границы. Из одной такой поездки в начале 1922 года Михаил Владиславович не вернулся - перешел границу с Польшей и остался у поляков. Естественно, чекисты тут же бросились арестовывать семью генерала. Но оказалось, что за несколько дней до побега Фастыковский переправил своих родственников к границе, откуда и забрал по дороге в Польшу. Интересно отметить, что в пособничестве Михаилу Владиславовичу обвинили бывшего подполковника И. Х. Пауку. Но Иван Христофорович был заслуженным красным военачальником, бывшим начальником штаба Южного фронта, разгромившего Врангеля, личным другом М. В. Фрунзе. Поэтому дело с бегством Фастыковского и пособничеством Пауки пришлось замять, ограничившись его переводом на службу в Сибирь. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А. показания Левиса В. Э. с. 102, 104.) Вместе с Паукой разъехались по разным уголкам Советской России и другие сотрудники штаба Киевского района, а несколько штабных работников было отдано под суд.

Так же нелегально, как и Фастыковский, из советского рая бежали генералы И. А. Данилов (о чем он оставил воспоминания в "Архиве Русской революции", тт.14, 16), Д. А. Долгов, П. Я. Ягодкин, полковник Н. Н. Десино. Впрочем, постепенно появлялись и легальные каналы выезда из СССР. В основном это делалось через посольства и консульства тех стран, с которыми большевики имели дипломатические отношения, в первую очередь - республик Прибалтики.

В 1922 году уехал в Эстонию преподаватель Военной академии РККА, крупный ученый, бывший генерал-майор Дмитрий Капитонович Лебедев. По воспоминаниям, он не переносил большевиков и не любил советскую власть. Вступив в РККА в 1918 году, Лебедев считал, что идет защищать свою Родину от немецкого нашествия. Потом, когда на Юге и на Востоке разгорелась гражданская война, бывший генерал отказался от предлагаемых ему большевиками высоких постов и занял скромную должность сотрудника Военно-исторической комиссии, а затем - преподавателя. После установления дипломатических отношений со странами Прибалтики Лебедев, уроженец Эстонии, подал документы на выезд. Он мечтал, что будет преподавать в маленькой Эстонской военной академии генерала Баиова, заниматься наукой, и больше никогда не увидит озверелые чекистские лица. В 1922 году Дмитрий Капитонович получил разрешение на выезд и вскоре оказался в Эстонии. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 87(66), дело Свечина А. А. с. 51-52.)

Между прочим, домой в Прибалтику в начале 20-х устремились тысячи ее уроженцев - участников гражданской войны в СССР. На Родину вернулась большая часть "гвардии Ленина" - латышских стрелков, почти все бойцы Эстонской дивизии, участвовавшей в штурме Перекопа. А ведь это были самые преданные большевистские войска!

Кроме всего прочего, в Эстонию и Латвию массово уезжали не добитые в Советской России русские немцы. В частности, получил разрешение на выезд бывший русский генерал Александр Оттович Штубендорф. Кроме того, правительства стран Прибалтики принимали многих граждан СССР, родившихся, либо какое-то время проживавших на территории Эстонии, Латвии или Литвы. Особую благосклонность прибалты проявляли к профессионально подготовленным военным, которые почти сразу же занимали видные преподавательские или командные должности в национальных армиях.

Уехать домой в Латвию собирался бывший генерал, в 1919-м главный интендант армий Колчака, профессор Военной академии РККА А. Г. Лигнау. В 1921 году Александр Георгиевич явился в латышское посольство и заявил, что хотел бы узнать условия выезда в Прибалтику. Латышского языка Лигнау не знал, знакомых там у него вроде бы тоже не было. Военный атташе посоветовал Александру Георгиевичу написать письмо бывшему сослуживцу генералу Радзиню, занимавшему высокий пост в латышской армии. Лигнау послушался совета, а через две недели получил от Радзиня теплое письмо с приглашением приехать в Латвию и занять соответствующую должность в армии страны. А. Г. Лигнау уже начал собирать чемоданы, но покидать Родину категорически отказалась его жена. И бывшему генералу пришлось остаться в России. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 77(59), дело Лигнау А. Г. с. 63.) Если бы они с женой знали, что их ждет десять лет спустя!

Новую волну военной эмиграции из СССР вызвало установление в 1924 году дипломатических отношений с Польшей. Среди военспецов к тому времени еще оставались поляки, и они, пережив погром 1920 года, депортацию своих сограждан в 1921 -1922 годах, сразу же потянулись домой. Одним из первых Советскую Россию покинул бывший генерал Януарий Казимирович Цихович, в Первую мировую войну командовавший 7-й армией. (ГАСБУ, фп, т. 3709, сборник показаний по Московскому центру дела "Весна", с. 66.) В Советской России генерал Цихович остался, в общем-то, случайно, в РККА никаких ответственных постов не занимал, работал в военно-исторической комиссии. В 1920 году, во время войны с Польшей, Цихович был арестован и долгое время находился под следствием. Януарию Казимировичу улыбалась судьба погибшего в застенках ЧК генерала Клембовского, и лишь чудо спасло его от смерти.

Да что там Цихович! Ведь в Польшу уехал даже такой знаменитый большевик, как Дзевалтовский! Тот самый, который в 1917 году, будучи поручиком, увел с позиций целый полк, чем сорвал на своем участке наступление. В гражданскую войну Дзевалтовский занимал крупные посты в армии и партии, и вот... уехал в "буржуазно-помещичью" Польшу, стал советником Пилсудского.

Для бегства из СССР бывшие генералы и офицеры использовали не только западные границы. Нелегально уходили за кордон и на Кольском полуострове (в Финляндию), и на Кавказе (в Турцию и Иран), и на Дальнем Востоке (в Китай). Но на смену беглецам приезжали из эмиграции все новые и новые бывшие белогвардейцы, истосковавшиеся по Родине, плохо знавшие советский строй и мечтавшие "умереть под русскими березами". Правда, реэмигрантам выполнить это желание далеко не всегда удавалось: в ОГПУ и НКВД, где они в последующем, как правило, кончали свою жизнь, березы не росли.

В 1925 году официальную лавочку беспрепятственного выезда за границу большевики прикрыли. Они просто сообразили, и надо сказать, вовремя, что так могла покинуть страну большая часть специалистов разных профессий и интеллигенции! Кроме того, были усилены заслоны на границах, и поток эмигрантов из СССР прекратился окончательно. А перед советскими гражданами плотно сомкнулся железный занавес.

"Вы только один заслужили орден, а получили его все, кроме Вас"

До 1924 года большинство военспецов чувствовало себя в рядах РККА в общем-то неплохо. Несмотря на вытеснение некоторых видных военачальников с ответственных постов, занимаемых ими еще в гражданскую войну, отношение к ним большевиков оставалось по-прежнему ровным. Военспецы продолжали занимать крупные командные и штабные должности и считаться подлинными победителями в гражданской войне. Но тут на арену политической борьбы вышли... "герои гражданской войны". Те самые, которые на протяжении войны побеждали белых только благодаря своим начальникам штабов и оперативных отделов - все эти Блюхеры, Ворошиловы, Буденные, Дыбенки, Якиры и прочие партийные выдвиженцы. В 1924 году они обратились с гневным письмом в ЦК РКП(б), возмущаясь тем, что, мол, настоящие "герои" находятся в "загоне", а всякие бывшие царские прихлебатели-военспецы - "на коне".

Естественно, ЦК сразу же отреагировал на это письмо. И вот в 1924 году из РККА начали массово изгоняться бывшие генералы и офицеры. Одним из первых выкинули, как ненужную вещь, начальника Всероглавштаба Николая Иосифовича Раттэля. Старого генерала отправили совершенствоваться в банковском деле и назначили служащим в Промбанк.

Вскоре судьба Раттэля постигла бывшего командующего Южным фронтом полковника В. И. Шорина (сплавили на пенсию), начальника штаба Туркестанского фронта полковника П. В. Благовещенского (тоже отправился на полуголодный "почетный отдых"), командарма полковника А. А. Душкевича (стал служащим Наркомтруда), большую часть сотрудников Полевого штаба РВСР во главе с бывшими генералами Хвощинским Г. М. и Загю М. М. Кроме того, уволили из армии несколько тысяч военспецов, прошедших в рядах РККА всю гражданскую войну.

В ходе следствия по делу "Весна" от арестованных были получены показания о том, что после увольнения из РККА среди старых, заслуженных перед советской властью военачальников начался ропот и недовольство, появились "контрреволюционные настроения". Уволенный с должности начальника штаба 2-го стрелкового корпуса бывший подполковник А. В. Афанасьев на допросах в 1931 году показал: "В армии начались всевозможные чистки, удалялись люди с большим военным опытом и знанием. Чистка проводилась по классовому признаку. Увольняли лиц, одинаково мыслящих со мной, у меня возникли опасения за собственную судьбу, росло озлобление, недовольство среди демобилизованных и отсутствие перспектив у остальных офицеров Генерального штаба". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 251(189), дело Афанасьева А. В. с. 9.)

Большое значение для командиров среднего и старшего ранга приобрела партийность. Со знаниями и военным талантом в армии уже не считались. А подавляющее большинство военспецов всячески старалось избежать любых контактов с партией - естественно, это не шло им на пользу. И ведь представляете, как было обидно боевым военспецам: они для большевиков войну выиграли, а их... по шапке.

Постепенно многие бывшие генералы и штаб-офицеры были переведены со строевых должностей на преподавательскую работу. Благо в СССР к тому времени существовало три военных академии (Военная, Политическая и Техническая), школа комсостава "Выстрел" и до сотни всевозможных школ и других учебных заведений для подготовки красных командиров. В ходе допросов следователи расспрашивали подследственных о настроениях беспартийных военспецов, их отношении к партийцам. Среди ответов есть упоминания о том, что, сближаясь друг с другом, чувствуя себя ущемленными, военспецы, отгораживались от партийцев, краскомов и рядовых слушателей.

Вот выдержка из показаний, полученных от бывшего генерала, командовавшего в гражданскую войну Западным фронтом, Д. Н. Надежного: "С одной стороны, я чувствовал себя прочно связанным своим участием в гражданской войне и полученными за то орденами от советской власти, с другой -меня тянуло к товарищам по оружию, товарищам, принадлежавшим к одной среде офицеров старой армии, которые, как и тот строй, представительницей которого она была, отошли в прошлое... Кроме того, мы, старые военспецы, чувствовали себя на временной службе до появления новой смены, вышедшей из недр армии, о чем определенно было известно". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 74, дело Надежного Д. Н. с.

22.)

Впрочем, А. В. Афанасьеву и Д. Н. Надежному еще повезло. Бывшего полковника Михаила Степановича Матиясевича, командовавшего в РККА 7-й и 5-й армиями, главного военного советника Блюхера и фактического начальника Народно-Революционной армии, одного из руководителей разгрома Юденича, Колчака, Унгерна и Дитерихса, просто втоптали в грязь. Зачем, за что" А за то, что не выгоден был советской власти такой победитель Колчака и Дитерихса. На эти роли уже метили будущие красные маршалы Тухачевский и Блюхер. А куда же деть Матиясевича? Понятно куда - вон из армии.

Вот что Матиясевич рассказывал о себе и своей службе на допросах в 1931 году: "В дни Октябрьской революции единогласно избран командиром полка. В марте 1918 - помощник военрука Витебского военного района. В августе 1918 вызван под Казань и назначен командующим правой группы войск 5-й армии. Группа, скоро мною переорганизованная в 26 стрелковую дивизию, была оплотом 5-й армии, как при движении ее вперед до Урала, так и при ее отходе к рубежу р. Волги. После Красногорской измены назначаюсь в июне 1919 командующим 7-й армии. По овладении Ямбургом и Псковом вновь срочно назначаюсь на Восточный фронт командующим 3-й армии, где шло большое отступление. После упорных и успешных боев сошлись в Омске с 5-й армией, в которую влилась 3-я, а я назначен командующим 5. Участвую в переговорах с чехословаками, в событиях расстрела Колчака. Дойдя до Иркутска и за Байкал руковожу организацией, снабжением и Главкомом армии ДВР, затем то же самое, но с подчинением мне Главкома Монгольской Народно-революционной армией. Руковожу занятием Урги, пленением барона Унгерна и разгромом его конных больших сил.

а) В этот момент член РВС армии Грюнштейн совершает два, один за другим, возмутительных поступка в отношении Монгольского Главкома (партийца к тому же) и начальника административно-хозяйственного отдела штарма 5. Меня поддерживает другой член РВС Б. З. Шумяцкий.

Результат: меня и Грюнштейна, т. е. и правого и виновного снимают с

армии.

б) К этому времени учреждена должность Помглавкома по Сибири и вместо В.И. Шорина временно исполняющим должность был Афанасьев. Монгольскую операцию я проводил вопреки нелепому приказу Афанасьева и наперекор мнению, для меня, конечно, необязательному, моих подчиненных. Афанасьев получил выговор от Главкома, а Монгольская операция закончилась блестяще.

Результат: меня по дороге в Москву задерживают в Ново-Николаевске и спрашивают, а что мною делалось для подготовки Монгольской операции, и так ли она была обеспечена, как надо. Объяснением моим остались недовольны и Ордена Красного Знамени были даны всем, в том числе и Афанасьеву, кроме меня. Наштарм 5 Любимов писал мне: "Вы только один заслужили орден, а получили его все, кроме Вас".

в) Несмотря на решительное мое возражение, меня назначают по ГУВУЗу на школу С. С. Каменева. В этой колоссальной, на полторы тысячи командиров, школе одних стекол без расходов для казны (шефы, вечера и проч.) вставлено было 5.000, восстановлена сеть отопления, воды, канализации и после упорной моей 3-х почти летней работы, школа стала лучшей этого типа в РСФСР.

Результат: приезжает новый комиссар А. А. Винокуров. На второй день заявляет о назначении нового (своего) начхоза и ряда других лиц. Я категорически воспротивился, отправляется доклад в ГУВУЗ с инсинуациями по моему адресу. Месяц спустя узнаю, что на заседании бюро ячейки <Винокуров> пытался провести неблагоприятную для меня резолюцию, и когда она не была принята, лично отправляет новый доклад на меня, мне неизвестный. Не мирясь с такой обстановкой работы, прошу кого-нибудь из нас снять. Мне не отвечают, а нас оставляют.

г) Подорвал здоровье. Впервые после Германской войны, ран, гражданской войны, работы по школе попросил по нездоровью на месяц отпуск. Главнач ВУЗ Д. А. Петровский отказал.

д) В Харькове на съезде у меня случился первый обморок. Через месяц в Киеве в купе вагона самого Д. А. Петровского второй, снова прошу отпуск. Получаю из Москвы резолюцию: "Разрешается с непременным пребыванием в Киеве " - словно я арестованный. Д. А. Петровский явно не хотел пускать меня в Москву.

е) Утаивал от своих подчиненных всегда с этого времени подавленное у меня моральное состояние с резко развивающимся нездоровьем, по совету врачей я оставил службу и поселился в дачных условиях.

Год с лишним спустя, оправившись, подаю рапорт через ГУВУЗ (начальник уже Н. Н. Кузьмин) о принятии вновь на службу. Копию рапорта через Гарфа В. Е. переслал С. С. Каменеву с просьбой поддержать меня.

Результат: "отказать". Резолюция Командного Управления РККА. Этот удар был столь неожидан и обиден, что я его скрыл даже от своих старших детей.

ж) Меня всегда бросало в жар, когда меня спрашивали, почему у меня нет Ордена Красного Знамени, а за вопросом всегда скрывалось подозрение, что за мной что-то значится неблаговидное...

<В 20-е годы>... я не имел никакого служебного положения, значит, не имел ни сослуживцев, ни подчиненных. Целиком зависел, как и всякий преподаватель, от военруков ВУЗ-ов, которые могли дать лекции на 5 р.-500 р.-1500 р. и более и могли вовсе не давать их...

Не менее я подчеркиваю другой момент моего положения. Родная моя сестра - член общества политкаторжан, старшие сыновья, хотя и выделившиеся из моей второй семьи, живут самостоятельно, партийцы, у меня есть дружеские еврейские знакомства; всем известна в организации моя долгая и рьяная служба в РККА. Эти 4 пункта всегда вызывали резкое недоверие ко мне со стороны многих членов, а со стороны некоторых и прямую неприязнь". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 38(3150), дело Ольдерогге А. В, показания М. С. Матиясевича, сс.279-282, 286.)

В показаниях Матиясевича нет признаний в совершении не только преступлений, но и неблаговидных поступков. Матиясевич лишь приводит факты, подтверждающие его заслуги, и сетует на то, что они не оценены по достоинству. За что именно советская власть так жестоко обошлась со своим героем, до сих пор непонятно. Нужно сказать, что Матиясевич во второй половине 20-х достаточно настрадался. Сослуживцы по РККА его сторонились как человека, впавшего у большевиков в немилость. Бывшие белые, каковых в Киеве среди преподавателей было очень много, Михаила Степановича вообще откровенно презирали: мол, никто тебя служить красным из-под палки не гнал. Так Матиясевич и промыкался до 1931 года, пока не был арестован по делу "Весна", признал свою "контрреволюционную деятельность" и получил "положенные" 10 лет исправительно-трудовых работ.

"Секретные сотрудники" и первые военные процессы

Распространенным поводом для обвинения в контрреволюционной деятельности был донос на человека, которому вменялись в вину антисоветские разговоры. К их числу относились и анекдоты на политические темы. Естественно, любили рассказывать анекдоты и бывшие генералы и офицеры, помнившие еще запах свободы и гласности дореволюционной России. С каждым годом все больше усиливалось недовольство военспецов политикой советской власти. Поэтому они вели "контрреволюционные" разговоры, о которых, по всей видимости, почти всегда становилось известно в ОГПУ. Каким образом?

Все очень просто: еще со времен гражданской войны большевики создали институт секретных сотрудников (сексотов). Были таковые и среди военспецов. Как правило, вербовка происходила во время ареста, когда затравленный и уже приготовившийся к расстрелу генерал или офицер вдруг получал предложение следить за своими товарищами и регулярно доносить о них куда следует. Конечно же, когда речь шла о сохранении жизни, многие арестованные соглашались работать на органы безопасности. Так среди, на первый взгляд, замкнутой касты военспецов появились доносчики.

Одним из таких именитых секретных сотрудников среди старого генералитета был, по утверждению авторов справки, в 60-е годы занимавшихся реабилитацией Тухачевского и его окружения, выдающийся военный ученый Андрей Медардович Зайончковский. По их словам, Зайончковский был секретным агентом ВЧК-ОГПУ с 1921 года, а его дочь - с 1922 по 1937 годы (Военные архивы России. - М. 1993. -Выпуск 1. - С. 101). Кроме того, в этой справке фигурируют фамилии агентов ОГПУ бывшего генерал-лейтенанта Дьяконова, Серебренникова (вероятно - Ивана Константиновича, генерал-майора), Де-Роберти (вероятно - Николая Александровича, бывшего подполковника), Зуева (может быть, речь идет о Дмитрии Дмитриевиче, бывшем полковнике), Овсянникова (?).

Справка по делу Тухачевского с подробным рассказом о секретных сотрудниках и осведомителях ВЧК-ОГПУ в среде военспецов, подготовленная в 1964 году, вызывает очень много вопросов. Дело в том, что в 60-е годы реабилитацией репрессированных занимались в авральном режиме, без особого углубления в рассматриваемые вопросы. Подобные справки готовились на быструю руку, и при ближайшем рассмотрении содержат море неточностей и противоречий. Конечно же, возможно, что Зайончковский, как поляк, во время погромов поляков - генералов и офицеров - в 1920 году вынужден был пойти на негласную службу в ЧК. Судя по всему, он продолжал заниматься "польской линией", под контролем ВЧК и ОГПУ поддерживал связи с экзекутивой - разведкой Пилсудского. "Стучал" ли Андрей Медардович на своих сослуживцев - это очень большой вопрос.

Зато в роли секретного сотрудника среди бывших генералов была его дочь, Ольга Андреевна Зайончковская (по мужу - Попова). Она поддерживала близкие дружеские отношения со своим двоюродным братом, бывшим полковником и видным военачальником Н. Е. Какуриным, генштабистами братьями Гатовскими, Де-Лазари, Соллогубом и другими. С 1922 по 1937 годы Зайончковская, пользуясь громким именем своего отца, втиралась в доверие к крупным советским военным, собирала все сплетни, а затем передавала все это в ОГПУ.

По-видимому, в истории репрессий военспецов в конце 20-х - начале 30-х годов О. А. Зайончковская сыграла одну из главных ролей. Судя по всему, бывших именитых генералов и офицеров она "пасла" со дня своей вербовки. В упомянутом журнале "Военные архивы России" приводится агентурное сообщение от 21.02.1927 года о якобы имевшем место "переписывании" воспоминаний А. А. Брусилова после его смерти бывшими генералами А. Е. Снесаревым, В. Н. Гатовским, адмиралом Доливо-Добровольским. (Военные архивы России. - М. 1993. - Выпуск 1. - С. 394.) Информатор, не названный в материале, ссылается на рассказ В. Н. Гатовского, с которым Зайончковская как раз и была в близких дружеских отношениях. Скорее всего, она и есть тот самый информатор, стучавший на будущих главных героев "Весны" еще в 1927 году.

Впрочем, по моим подсчетам, еще как минимум четверо видных военспецов были тайными сотрудниками ВЧК-ОГПУ. Скорее всего, они также приложили руку к массовым арестам 1930-1931 годов.

Тема доносительства до сих пор не изучена историками. Дело в том, что по закону о ФСБ в России и СБУ - в Украине, данные о людях, когда-либо сотрудничавших с органами безопасности, категорически не подлежат разглашению. В силу этого мнение о том, что раскрутка всех громких процессов была осуществлена в основном благодаря осведомителям, носит лишь предположительный характер.

Новая волна арестов военспецов началась сразу же по окончании гражданской войны. Но первая половина 20-х годов характеризовалась единичными ударами по недобитому офицерскому корпусу. Только в Киеве в 1922-1924 годах состоялось два громких процесса бывших офицеров. В 1922 году по обвинению в утечке секретной информации был арестован помощник начальника оперативной части штаба Киевского района Иванов. Вместе с ним было схвачено и несколько сотрудников штаба района. В 1924 году "за шпионаж" арестовали новую партию военных во главе с сотрудником пограничного отдела штаба Киевского района Белавиным и его родственником, инструктором обучения кавалерийских частей Демьяновым. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А. показания Левиса В. Э. с.

101.)

Демьянов был близким другом начальника штаба Киевского района Ивана Христофоровича Пауки, и "копали", естественно, именно под него. Но Пауку спасло заступничество Фрунзе, а Демьянова и Белавина расстреляли, хотя обвинения, выдвинутые против них, были на самом деле надуманы.

В 1927 году давление на бывших офицеров значительно усилилось. Волна массовых арестов старых военных прокатилась в Ленинграде. Впрочем, в этом городе репрессии были нормальным явлением во все годы советской власти. Первыми были арестованы офицеры Лейб-гвардии Финляндского полка, прекратившего существование во время гражданской войны. Почему? А дело вот в чем.

После 1920 года старшим из оставшихся в Советской России офицеров Финляндского полка являлся полковник В. В. де Жерве, решивший любой ценой сохранить узы дружбы со своими однополчанами. Некоторые финляндцы жили в Ленинграде, другие, в основном, из служивших в РККА, были разбросаны по всей стране. Жерве ездил в гости к своим товарищам, переписывался с ними. Так, в 1924 году он проведал преподавателя школы усовершенствования комсостава "Выстрел", подполковника генштаба В. К. Головкина (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А. показания Головкина В. К. с. 25). В 1930-м гостил Жерве и у другого своего однополчанина - бывшего капитана Генштаба В. В. Сергеева -одного из главных обвиняемых по делу "Весна". Младший брат Сергеева, тоже финляндец, с остатками полка и полковым знаменем дрался с красными в гражданскую войну, а затем эмигрировал во Францию.

Также наведывался де Жерве и к вернувшемуся из эмиграции знаменитому белому генералу Якову Александровичу Слащеву-Крымскому - до 1917 года тоже служившему в Лейб-гвардии Финляндского полка. Естественно, бурная деятельность полковника де Жерве сильно раздражала ОГПУ, а его проведывание Слащева решило участь большей части оставшихся в СССР финляндцев. В начале 1927 года в Ленинграде группа бывших офицеров Лейб-гвардии Финляндского полка во главе с полковником де Жерве была арестована. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 88(67), дело Бесядовского К. И. с. 67.) Слащева, Головкина и Сергеева ОГПУ пока что не тронуло, но усилило за ними наблюдение.

Вместе с арестом бывших финляндцев в Ленинграде были схвачены и другие офицеры, связанные с ними. В частности, летом 1927 года в ОГПУ попали преподаватели Военно-политической академии: бывший полковник Валентин Павлович Дягилев и капитан Евгений Павлович Ильин, а также их жены. 24 марта 1928 года Дягилев был приговорен к расстрелу с заменой десятью годами заключения, прочие - трем годам ссылки. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 240(3159), дело контрреволюционной группировки в Военно-политической академии, с. 200-204.)

Такая же микроволна репрессий офицеров наблюдалась и в Москве. Здесь, пожалуй, самым примечательным делом был суд над военным инженером и бывшим полковником, известным профессором Военной и Военно-воздушной академий Александром Николаевичем Вегекером. Гражданскую войну Вегекер встретил на Украине, работал в научном совете армии Скоропадского, а после его падения перебрался в Советскую Россию и был членом Военно-исторической комиссии. Он дружил с выдающимися военными инженерами, генералами Величко и Гиршфельдтом, а также генштабистами Снесаревым, Сытиным, и другими. Александра Николаевича арестовали 10 июня 1927 года по ставшему уже традиционным обвинению в "контрреволюционной деятельности". Вполне возможно, что в ОГПУ Александру Николаевичу предлагали сотрудничество - он был вхож в дома многих именитых военных. Но Вегекер от этой "чести" отказался. Результат оказался также традиционным: Александр Николаевич был расстрелян 2 сентября 1927 года. (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф.Р-40164, д. 4-б, дело Снесарева А. Е. с. 97; материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским; ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3709, с. 66; Расстрельные списки. - М, 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 22.)

В том же году в Таганроге был схвачен, а затем расстрелян в Москве бывший генерал-майор военной жандармерии Валериан Юлианович Мирский-Майер, а в Киеве - белый офицер Иван Степанович Колосов. (Расстрельные списки. - М. 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 19, 24.)

Вообще с 1927 года начинается плавное усиление давления ОГПУ на военные кадры. В первую очередь был усилен контроль за видными военными, вернувшимися из эмиграции: генералами Я. А. Слащевым и донским военачальником А. С. Секретёвым. Интересно, что Якова Александровича сотрудники ОГПУ долго и безуспешно пытались подловить на чем-нибудь антисоветском. В то время он преподавал в школе усовершенствования комсостава "Выстрел" и вполне мог где-нибудь "оговориться". Но единственным развлечением Слащева были регулярные попойки, где участники застолий напивались до такого состояния, что вообще о каких-либо разговорах не могло быть и речи. Одно время бывшего белогвардейского военачальника пытались даже привлечь к ответственности за умышленное спаивание молодых красных командиров. Но абсурдность идеи была настолько очевидна, что ОГПУ не рискнуло арестовать Якова Александровича по этому обвинению.

В конце концов 11 января 1929 года Я. А. Слащев был застрелен неким гражданином в собственной квартире в Москве якобы в отместку за белый террор. Многие коллеги Слащева после его смерти продолжали службу в Красной Армии, а затем были арестованы по делу "Весна". Они-то в 1931 году и поведали на допросах о бывшем белом генерале и его жизни.

Как оказалось, чета Слащевых не была чужда искусству. Жена Якова Александровича, бывший его адъютант "юнкер Нечволодов", организовала на курсах "Выстрел" драматический кружок, актерами которого были преподаватели и слушатели. Поскольку тема бывшего офицерства для многих на "Выстреле" оставалась актуальной, то и "Дни Турбиных" Булгакова как-то незаметно вошли в жизнь кружка. И автор-то оказался совсем близко - жил напротив дома Слащевых. Был ли Михаил Афанасьевич в гостях у Слащева, сказать пока сложно, но то, что он пару раз заходил на спектакли драмкружка "Выстрела", - это уже подтвержденный факт. С Якова Александровича Слащева Булгаков начал писать портрет своего нового литературного героя из пьесы "Бег" - генерала Хлудова.

Над этой пьесой, посвященной краху Белого движения, Михаил Булгаков начал работать в 1927 году. Но впервые она была опубликована лишь в 1962 году, а спустя восемь лет появилась великолепная экранизация "Бега". В Советском Союзе это была одна из первых попыток показать вместе с "плохими" и "хороших" белых.

Литературный генерал Хлудов во многом похож на своего прототипа Якова Слащева. А актер Владислав Дворжецкий, игравший Хлудова в фильме "Бег", по наитию блестяще воспроизвел многие реальные черты характера Слащева. Да это было и несложно: Яков Александрович своими манерами и поведением походил на известных генерала Скобелева и героя войны 1812 года Дениса Давыдова.

Знал ли Яков Александрович Слащев о готовящейся пьесе? Утвердительно или отрицательно ответить на этот вопрос ответить пока нельзя. Но доподлинно известно, что последние годы жизни бывшего крымского победителя интересовали совсем другие проблемы. Один из его коллег по "Выстрелу", бывший полковник Сергей Харламов, командовавший в гражданскую войну красными армиями, рассказывал на допросах о Якове Александровиче: "И сам Слащев, и его жена очень много пили. Кроме того, он был морфинист или кокаинист. Пил он и в компании, пил и без компании.

Каждый, кто хотел выпить, знал, что надо идти к Слащеву, там ему дадут выпить. Выпивка была главной притягательной силой во всех попойках у Слащева. На меня не производило впечатления, что вечеринки устраиваются с политической целью: уж больно много водки там выпивалось.

Я бывал на квартире у Слащева 2-3 раза не специально по приглашению на вечеринку, а или по делу, или по настойчивому приглашению зайти на минутку. И так как водку там пили чаще, чем обычно мы пьем чай, то бывала и водка.

Жена Слащева принимала участие в драмкружке "Выстрела". Кружок ставил постановки. Участниками были и слушатели, и постоянный состав. Иногда после постановки часть этого драмкружка со слушателями-участниками отправлялась на квартиру Слащева и там пьянствовала. На такое спаивание слушателей командованием курсов было обращено внимание и запрещено было собираться со слушателями.

Что за разговоры велись там на политическую тему - сказать не могу. Знаю только, что часто критиковали меня как начальника отдела и кое-кого из преподавателей тактики... Ко мне Слащев чувствовал некоторую неприязнь и иногда подпускал по моему адресу шпильки.

Последнее время при своей жизни он усиленно стремился получить обещанный ему корпус (хотел быть командиром корпуса в РККА. - Прим. Т. Я). Каждый год исписывал гору бумаг об этом. Помню, раз даже начал продавать свои вещи, говоря, что получает назначение начальником штаба Тоцкого сбора. Никаких, конечно, назначений ему не давали. Но каждый раз после подачи рапорта он серьезно готовился к отъезду". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 231(172), дело Харламова С.

Д. с. 28-об-29.)

Следует обратить внимание на то, что С. Д. Харламов не дал никаких показаний в ответ на вопрос, какие политические разговоры вели Слащевы. Тем не менее он достаточно красочно изобразил атмосферу, царившую в доме в прошлом именитого белого генерала.

Ликвидация военспецов в военной промышленности и штабе РККА

В 1929 году, после устранения недобитых троцкистов, ОГПУ вновь на полную силу взялось за старых генералов и офицеров, работавших в различных советских учреждениях. Как ни странно, теперь удар чекистов было направлен на... оборонную промышленность, где трудились сотни выдающихся русских артиллеристов, инженеров, топографов, генштабистов. Именно там после гражданской войны большевики сосредоточили весь оставшийся в СССР военно-технический интеллектуальный потенциал.

ОГПУ вырубило под корень всю верхушку Главного управления военной промышленности, как на подбор состоявшего из генералов и полковников инженерных и артиллерийских войск старой армии. Причем среди них были выдающиеся артиллеристы Первой мировой войны, имена которых были известны как в армиях Антанты, так и Четверного союза.

Поводом для ареста послужили регулярные встречи заслуженных ветеранов в домашней обстановке. Уже в процессе следствия все это было квалифицировано как участие в контрреволюционной организации. Но как же ОГПУ вышло на эту псевдоорганизацию? Да как обычно - через стукачей.

Одним из первых 26 марта 1929 года был арестован член правления оружейно-арсенального треста, бывший генерал-майор Н. Г. Высочанский, затем, на протяжении апреля - мая схвачены остальные руководители и сотрудники управления. К сожалению, неизвестно, сколько же всего лиц было осуждено по делу заговора в Главном управлении военной промышленности. Но, по крайней мере, пятеро его "руководителей" были расстреляны 21 октября 1929 года: бывший генерал-майор Н. Г. Высочанский, помощник начальника Главного военного управления бывший генерал-майор В. С. Михайлов, член правления Вохимтреста бывший генерал-майор В. Н. Деханов, член правления патронно-трубочного треста бывший генерал-майор В. Л. Дымман, заведующий научно-техническим бюро оружейно-пулеметного треста бывший генерал-лейтенант Н. В. Шульга. (Расстрельные списки. - М. 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. С. 37-38.)

Это был единственный расстрел в военной среде, о котором написали центральные газеты. Более ни о каких репрессиях среди военных, хоть и бывших, в советских газетах не писали. По Москве же ходили слухи, что генералов расстреляли вместе с рядом других ученых-химиков, и что один из них, вняв обещанию о сохранении жизни, даже написал в камере какую-то серьезную научную работу. (Шитц И. И. Дневник великого перелома. - Париж, 1991. - С. 152.)

Чего переживать, спросите вы, расстреляли ведь только членов правления трестов, но ведь остались и другие руководители Главного управления? В том-то и дело, что за этим рассуждением мы теряем понимание истинной трагедии расстрела этих пяти людей для всей оборонной промышленности СССР. По бюрократической схеме большевиков, номинальными руководителями главного управления и трестов должны были быть надежные партийцы. Их профессиональная пригодность - умение руководить военной промышленностью ВКП(б) не волновало. Зачем? Ведь для этого есть военспецы! А чтобы эти самые бывшие генералы и полковники имели какой-то юридический статус, им раздали вторые должности помощников и членов правлений.

Некоторое время спустя, а именно в январе 1930 года, был арестован еще ряд сотрудников Главного управления военной промышленности. Двое из них, заместитель председателя научно-технического совета Вохимтреста бывший генерал-майор Б. К. Корнилович и помощник директора завода Вохимтреста Н. М. Шафров, 23 сентября 1930 года также были расстреляны по обвинению во вредительстве и все той же контрреволюции. (Расстрельные списки. - М. 1995. - Вып. 2. -Ваганьковское кладбище. - С. 82.) После уничтожения этих "винтиков" советская военная промышленность сильно застопорила свой ход.

Но это, к сожалению, было только начало. После разгрома Главного управления военной промышленности ОГПУ серьезно взялось за оставшиеся в СССР артиллерийские кадры. Летом 1929 года начались повальные аресты в Центральных артиллерийских мастерских, где работали в основном военспецы. На сей раз "контрреволюционную организацию" следователям выявить не удалось, и ОГПУ пришлось "пришить" своим подопечным банальное вредительство. По этому делу 4 июня 1930 года было расстреляно четыре человека во главе с главным инженером Центральных артиллерийских мастерских бывшим подполковником В. П. Грамолиным. (Расстрельные списки. - М. 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 65-66.) Еще более десятка сотрудников мастерских попали на каторгу.

Через Главное управление военной промышленности и Центральные артиллерийские мастерские ОГПУ получило выход на прямого заказчика и пользователя их продукции в армии - Артиллерийское управление РККА. И здесь кулаки следователей ОГПУ поработали в полную силу.

Первые аресты сотрудников Артиллерийского управления начались еще летом 1929 года. Одним из первых был схвачен помощник члена Артиллерийского комитета бывший подполковник А. С. Бараблин, поддерживавший деловые контакты с Центральными артиллерийскими мастерскими. С него, а также с других ранее арестованных артиллеристов, начался разматываться клубок "вредительской контрреволюционной деятельности" в Артиллерийском управлении.

Руководителями заговора по версии ОГПУ считались инспектор артиллерии РККА бывший полковник В. Д. Грендаль, начальник Артиллерийского управления в прошлом генерал Ю. М. Шейдеман, а также его помощники - полковники А. А. Дзержкович и Дмитриев. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 267, дело контрреволюционной группы инженерного управления РККА, письмо С. В. Гнедича, с. 124; ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 14, Ленинградское дело, с. 76.)

На протяжении ноября 1929 - февраля 1930 года были арестованы почти все сотрудники артиллерийской инспекции, управления и научного комитета. Десятеро из них во главе с помощником председателя Артиллерийского комитета бывшим полковником В. Р. Руппенейтом 20 октября 1930 года были расстреляны. (Расстрельные списки. - М. 1995. - Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 99-101.) Дзержкович и Дмитриев получили различные сроки заключения, а судьба выдающегося русского артиллериста Ю. М. Шейдемана, к сожалению, неизвестна.

Интересно отметить, что, несмотря на такой колоссальный по тем временам расстрел, некоторые сотрудники Артиллерийского управления были даже отпущены. Вышел на свободу и один из тех, кто по сценарию, составленному следователями, был одним из главных заговорщиков - В. Д. Грендаль, участвовавший затем во Второй мировой войне и умерший в Москве в 1940-м году в звании генерал-полковника артиллерии. Почему им так повезло" Как видно из письма сотрудника инженерного управления С. В. Гнедича, арестованного по делу "Весна", на допросах, дабы сломить его, следователи показывали дела "раскаявшихся" и отпущенных, а также "не раскаявшихся" и расстрелянных артиллеристов. Вот, мол, смотри - они честно стали на службу советской власти. Впрочем, к этому письму мы еще вернемся. Но письмо Гнедича красноречиво свидетельствует, что некоторые военспецы из Артиллерийского управления были завербованы и затем "стучали" на своих же еще не схваченных товарищей.

Еще одна ниточка "контрреволюционной деятельности" в среде артиллеристов потянулась в Военную академию РККА. Здесь 23 декабря 1929 года был арестован, а 17 августа 1930 года расстрелян преподаватель кафедры артиллерии, бывший полковник М. Г. Попов.

Не менее сильный удар был нанесен и по многострадальному Военно-топографическому управлению РККА, до 1930 года пережившему не одну чистку. Впрочем, как раз этому есть свое объяснение. Дело в том, что в начале гражданской войны многие военспецы, не желавшие воевать на стороне красных, попрятались по всевозможным безобидным местечкам, за работу в которых при победе белых им бы ничего не было. Одним из таких тепленьких местечек и стало Военно-топографическое управление, где на должностях рядовых чертежников и топографов пристроились видные военные с высокими званиями.

Естественно, ЧК, а затем ОГПУ неоднократно обращало свой взор на "контрреволюционный состав" в Военно-топографическом управлении, в то время -корпусе. Подливал масла в огонь и неугомонный кляузник М. Д. Бонч-Бруевич. Именно с его подачи весной 1923 года были отданы под суд начальник корпуса военных топографов бывший полковник О. Г. Дитц, его помощник Иванищев, начальник аэрофотографического отряда Животовский и комиссар Цветков. Второй помощник Дитца бывший полковник А. Н. Максимович отделался легким испугом -всего лишь был выгнан из РККА. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 248(187), дело Тарановского А. Д. с. 21.) По этому же делу был арестован и старый начальник корпуса военных топографов, преподаватель Военной академии, бывший генерал-майор А. И. Аузан.

Еще одна волна репрессий захлестнула Военно-топографический корпус осенью 1923 года. По настоянию нового комиссара А. И. Артамонова из состава корпуса были уволены начальник управления бывший полковник П. В. Кремляков, руководители астрорадиоотряда подполковники А. В. Кожевников и И. В. Орешкин, начальники Омского отдела генерал-майор Н. Д. Павлов и Северо-Восточного - И. И. Селиверстов, а также много рядовых сотрудников (там же, с.22).

Фактически после всех этих потрясений в Военно-топографическом корпусе осталось лишь четверо профессионально подготовленных военных, в свое время окончивших геодезическое отделение Военной академии: новый начальник корпуса бывший полковник А. Д. Тарановский, начальник геодезического отдела подполковник П. П. Аксенов, руководители отдела научных работ генералы Н. О. Щеткин и Я. И. Алексеев. Их-то как раз и сцапали в 1930 году.

Практически все сотрудники Военно-топографического управления оказались в тюремных камерах на протяжении февраля-марта 1930 года. Попали сюда и помощник начальника управления П. П. Аксенов, а также Щеткин и Алексеев. Порфирию Петровичу Аксенову предъявили обвинение в руководстве контрреволюционной организацией в управлении, остальным - в участии в этой организации и вредительской деятельности. Часть сотрудников Военно-топографического управления "созналась" в своих грехах и 30 сентября 1930 года во главе с Аксеновым была расстреляна. (Расстрельные списки. - М. 1995. - Вып. 2. -Ваганьковское кладбище. - С. 83-85.) Остальные же, в том числе и Щеткин с Алексеевым, получили различные сроки.

Намного больше повезло Александру Дмитриевичу Тарановскому, в то время - начальнику съемки города Архангельска. Добраться до него в Северные края ОГПУ долгое время почему-то не считало нужным. И лишь 21 декабря 1930 года, когда на Тарановского дали малозначительные показания арестованные преподаватели Военной академии, был подписан ордер на его арест.

Но и тут Тарановскому повезло: коллеги, способные засвидетельствовать его контрреволюционную деятельность, были уже расстреляны. Вероятно, Александр Дмитриевич знал это, а потому на допросах категорически отрицал предъявленные ему обвинения. В общем, следователи ОГПУ от Тарановского ничего не добились, и 10 мая 1931 года он был сослан в Северный край сроком всего на 3 года. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 248(187), дело Тарановского А. Д. с. 38.)

В общем, к лету 1930 года в ОГПУ уже вырисовалась картина грандиозного "заговора" бывших офицеров в СССР. Появились и центры разветвленной сети "контрреволюционной организации": Главное управление военной промышленности во главе с В. С. Михайловым, Артиллерийское управление А. А. Дзержковича и В. Д. Грендаля, Военно-топографическое управление П. П. Аксенова. Собственно, эти аресты, а также репрессии среди бывших белых генералов и офицеров и стали предтечей грандиозного дела "Весна" 1931 года.

Кроме того, участие в "контрреволюционных организациях" большого количества артиллеристов вынудило ОГПУ обратить особое внимание на Ленинград, где до революции находились основные кузницы артиллерийских кадров: Михайловское и Константиновское училища.

Репрессии среди бывших белогвардейцев и реэмигрантов

День 14 августа 1930 года стал последним проведенным на свободе для большинства бывших белых генералов и офицеров. Почему именно в этот день ОГПУ решило устроить массовые аресты - до сих пор загадка. А белых в СССР и особенно в Москве было действительно очень много.

Итак, по состоянию на начало 1921 года только в РККА служило 14 390 генералов и офицеров различных белых армий. В подавляющем большинстве это были командные кадры капитулировавших в 1920 году в Сибири войск Колчака, на Северном Кавказе - Кубанской армии и некоторых донских частей, под Одессой и Новороссийском - деникинских соединений.

Естественно, в Красную Армию бывшие офицеры принимались далеко не сразу. Существовали специальные фильтрационные лагеря и тюрьмы, где после окончания следствия бывшие белые либо становились военспецами, либо отправлялись "в расход". Многие пленные казачьи генералы, да и не только они, категорически отказались вступить в РККА, и за это были расстреляны на Северной Двине в 1921 году: Балабин Ф. И. (донец), Г. К. и С. Н. Бородины (оренбуржцы), Марков П. А. (донец), Мальчевский Н. (кубанец), Серафимович (кубанец), Слесарев К. М. Толстов С. Е. (уралец), Хоранов В. З. (осетин), М. Юденич.

В 1921 году ряды Красной Армии значительно пополнились за счет командного состава Кавказских республик, и офицеров, в гражданскую войну проживавших на их территориях. Но кавказцам повезло больше, чем белым, - они избежали фильтрационных лагерей, и в большинстве своем организовано вступили в

РККА.

После 1921 года постоянный приток контингента бывших белых обеспечивали реэмигранты, возвращавшиеся на Родину в основном с Балкан, - из числа интернированных врангелевцев. Причем ехали они не десятками и не сотнями -тысячами. И среди этих тысяч - сотни белых генералов и офицеров.

По нашим подсчетам, основанным на сообщениях различных эмигрантских изданий, в 20-х годах домой вернулось 20 белых генералов: Н. С. Анисимов (в 1924 из Харбина), Ю. Ф. Волошинов, Г. К. Гравицкий, С. К. Добророльский, Е. И. Достовалов, Е. Зеленин, П. П. Иванов-Ринов, И. Клочков (донец), А. С. Мильковский, Е. Миронов, Муравьев, Налетов, А. А. Носков, В. М. Остроградский, Рудаков (оренбуржец), Савватеев (донец), А. С. Секретёв (донец), Я. А. Слащев, Н. Т. Сукин, Тундутов.

Кроме того, к вышеуказанному списку можно также добавить донского генерала И. Л. Николаева, вернувшегося вместе с Секретёвым и Савватеевым.

Впрочем, собственно до дому из этих генералов доехали не все. Например, кубанский генерал Муравьев с несколькими другими офицерами в 1923 году был вывезен в Мурманск, где и расстрелян.

В 1923 году процент бывших белогвардейцев в рядах РККА был весьма высок. В частности, это хорошо прослеживается по "Списку лиц с высшим военным образованием... в РККА" на 1923 год. Всего в списке значится 454 генштабиста, включая окончивших в свое время академию по 2 разряду. 93 человека, или больше 20 процентов, составляли военные, вступившие в РККА из белых и национальных армий в 1920-1922 годах. Из них в различных белых формированиях Сибири ранее служило 23 генштабиста (в том числе 10 генералов), в Добровольческой и казачьих армиях - 35 (в том числе 12 генералов), национальных армиях Кавказа и прочих - 35 (в том числе 11 генералов). ("Список лиц с высшим военным образованием... в РККА". - М. 1923.)

В массе бывших белых военных еще со времен гражданской войны существовали свои авторитеты. Среди генералов сдавшейся в 1920 году красным Кубанской армии таковыми считались собственно командующий армией генерал Н. А. Морозов и командир пластунов (кубанской пехоты) генерал И. И. Бобрышев (Бобряшев). Из сибиряков особым авторитетом пользовались генералы В. И. Моторный (бывший начальник штаба Уральской армии) и П. П. Каньшин.

Этим генералам большевики старались оказывать особое уважение. В частности, Н. А. Морозов стал профессором Военно-политической академии в Ленинграде, В. И. Моторный - академии ВВС, а П. П. Каньшин несколько лет служил на ответственных постах в Красной Армии. Лишь легендарный генерал Бобрышев уклонился от "высокой чести" служить большевикам, и работал простым счетоводом в Москве.

В Кавказской, а затем Кубанской армии Иван Иванович Бобрышев доблестно командовал пластунскими батальонами, а во время перехода кубанцев на сторону красных был тяжело болен. Именно поэтому в белой эмиграции считалось, что генерал Бобрышев (Бобряшев) умер в Бутырской тюрьме в 1920 году. Как видим, это не так.

Иван Иванович был частым гостем в доме профессора Военной академии РККА А. Е. Снесарева. Его называли кубанским кумом Андрея Евгеньевича. Сам же Снесарев на допросах упорно именовал Бобрышева полковником, каковым он был еще в царской армии. Многие видные военные знали Ивана Ивановича и через Снесарева поддерживали с ним общение. Таким образом, генерал Бобрышев в какой-то степени был связующим звеном между бывшими белыми и красными генералами и офицерами.

Из реэмигрантов, вернувшихся в Советскую Россию в 20-х годах, в Красную Армию были приняты лишь единицы. Так, из перечисленных выше 20 белых генералов, приехавших в СССР, лишь Я. А. Слащев да А. С. Секретёв были зачислены на военно-преподавательскую работу. Остальным же пришлось довольствоваться в лучшем случае положением мелких советских служащих. Почему только этим двум генералам была оказана такая честь"

Дело в том, что оба этих генерала были именитыми белогвардейскими военачальниками: Слащев - деникинским, а Секретёв - донским. Именно вслед за ними и благодаря их призывам стали возвращаться на Родину многие другие белые эмигранты. Поэтому в рекламных целях советская власть приняла обоих генералов на службу в РККА: Слащев стал преподавателем школы комсостава "Выстрел", Секретёв - Московской кавалерийской школы ОГПУ (!).

Бывший командир 4-го Донского корпуса белых Алексей Степанович Секретёв вернулся из эмиграции в начале 1923 года. Еще в Болгарии он примкнул к Союзу возвращения на Родину, в рамках которого основал так называемый Казачий стан из казаков, желающих уехать в Советскую Россию. В 1922 году Секретёв подписал обращение "К войскам Белой армии" с призывом ехать домой. К генералу примкнуло человек 15 из высшего командного состава казачьих частей, а также множество офицеров и рядовых казаков. В начале 1923 года весь Казачий стан генерала Секретёва был перевезен в СССР. Сам Алексей Степанович вместе с вернувшимися несколькими генералами и полковниками попал в Москву, где в один из зимних вечеров явился на квартиру к известному военспецу, донскому артиллеристу и преподавателю Военной академии Евгению Матвеевичу Голубинцеву. По рассказам Голубинцева на допросах, вся компания была сильно пьяна, и Евгению Матвеевичу всех их пришлось выставить за двери. В кампанию Секретёва, соученика Голубинцева по Донскому кадетскому корпусу, также входили бывшие казачьи генералы Савватеев и И. Л. Николаев, донские полковники Борис Секретёв, Леонид Власов, Николай Андреев и родственник Евгения Матвеевича

Авенир Фомин. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 97(75), дело Голубинцева Е. М, с. 9.)

Совершенно иной контингент реэмигрантов представляли бывшие чины так называемых цветных частей Добровольческой армии - алексеевцы и марковцы. У Деникина, а затем Врангеля Марковская дивизия и Алексеевский полк наравне с корниловцами и дроздовцами считались самыми отборными белогвардейскими формированиями. Поэтому возвращение домой представителей этих формирований выглядело более чем подозрительно. Причем и возвращались-то не мелкие чины: два генерала, один полковник, как минимум, десятка два офицеров.

Самым известным в этой категории реэмигрантов был генерал-майор Юрий Константинович Гравицкий, участник Ледяного похода, в 1919-1920 годах командовавший Сводно-Стрелковым полком, а в Галлиполи возглавивший Алексеевский полк. Он, первопоходник, один из первых белых добровольцев, в силу своей предыдущей деятельности не мог вот так с бухты-барахты вдруг искренне полюбить советскую власть. Более того, еще летом 1921 года, когда Гравицкий находился в эмиграции, красная разведка называла его одним из членов реставраторской группы во главе с командующим добровольческими частями генералом Кутеповым, куда входили командиры всех цветных частей. (Русская военная эмиграция 20-х - 40-х годов, сб. док. - М. 1998. - Т. 2. - С. 57.)

И как же Гравицкий докатился до возвращения на Родину? Очень может быть, что Юрий Константинович был направлен белогвардейским командованием в Советскую Россию для налаживания подпольной работы. Известно, что инициатором такой деятельности был генерал Кутепов, а Гравицкий являлся не только его подчиненным, но и близким боевым товарищем.

Чтобы раскаяние Юрия Константиновича походило на правду, в Галлиполи ему "подмочили" репутацию: произвели расследование одной в общем-то мало стоящей операции весны 1920 года, по итогам которого Гравицкого признали виновным в ряде упущений. Из-за этого уже 5 июня 1921 года Ю. К. Гравицкий был отстранен от командования Алексеевским полком. (Партизанский генерала Алексеева полк // Первопоходник. - 1974. - "21. - С. 46.)

Теперь Юрий Константинович "со спокойной совестью" отправился в советскую репатриационную комиссию. Наверняка резкое перекрашивание такого заслуженного белого генерала вызвало какие-то подозрения у большевиков, но несмотря на это, Гравицкий все же уехал на Родину. Вместе с Юрием Константиновичем ряды белой армии покинули и его сослуживцы: генерал-майор Е. И. Зеленин и полковник Д. В. Житкевич.

Генералы Гравицкий и Зеленин осели в Москве, Житкевич уехал домой на Черниговщину. Юрий Константинович хорошо устроился - стал пожарным ВСНХ СССР. К тому времени в Москве собралось много бывших белых, в том числе чинов цветных частей. Все они, естественно, общались между собой, и... поддерживали отношения с "руководством" - ветеранами Ледяного похода, старшим из которых как раз и был Гравицкий. Об этом дал интересные показания бывший кадет 2 Московского кадетского корпуса и вольноопределяющийся Лейб-гвардии Казачьего полка белых В. С. Лебедев, арестованный по делу "Весна": "Отрывочные разговоры с перечисленными членами организации (бывшими кадетами - Прим. Я. Т.) навели меня на мысль, что в случае открытого выступления руководство членами организации главным образом рассчитывалось на бывших белых офицеров, в особенности участников первых походов (Ледяного, Степного и т. д.). Также указывалось на бывших белых казачьих офицеров". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показания Лебедева В. С. с. 81.)

Конечно, за Юрием Константиновичем и прочими бывшими белыми пристально следили органы ОГПУ. Но что именно стало последней каплей для начала погрома вчерашних белогвардейцев, я сказать не могу.

Итак, 14 августа 1930 года по Москве прокатилась волна массовых арестов бывших белых. Были схвачены бывшие генералы Секретёв, Савватеев, Бобрышев, Николаев, Зеленин, а через две недели к ним присоединился и Гравицкий. В эту же компанию попал и один бывший сибирский белый генерал А. И. Редько, в 1920 году командовавший против красных Тобольской группой войск. Также было арестовано множество офицеров и бывших белых политических деятелей, в частности - член правительства Кубанской рады П. М. Каплин.

Об арестах бывших белогвардейцев в Москве сразу же стало известно. Так, на допросах по делу "Весна" профессор Военной академии Е. М. Голубинцев рассказывал, что, вернувшись 30 августа 1930 года из полевой поездки, он получил от своего родственника Авенира Фомина записку с сообщением, что все они арестованы.

В записке в числе арестованных также были названы полковники Аггеев и Николай Голубинцев. Фомин предупреждал Евгения Матвеевича о грозящей ему опасности: на допросах на него наговаривали братья Секретёвы и Николай Голубинцев. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 97(75), дело Голубинцева Е. М, с. 9.) Впрочем, на сей раз для Е. М. Голубинцева все обошлось, и он остался на свободе.

Всем бывшим белогвардейцам вменялись в вину подготовка вооруженного восстания и шпионаж. По приговору Коллегии ОГПУ от 3 апреля 1931 года 31 активный участник организации бывших белогвардейцев был приговорен к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 8 апреля. Среди расстрелянных значились генералы А. С. Секретёв (бывший командир 4-го Донского корпуса), И. Л.

Николаев (начальник 10 Донской дивизии), И. И. Бобрышев (командир пластунов),

A. И. Редько (командующий Тобольской группой войск), Ю. К. Гравицкий (командир Алексеевского полка), Е. И. Зеленин (комбриг 6-й пехотной дивизии), полковники Д.

B. Житкевич (командир Самурского полка), Б. Д. Макуха (начальник конвоя) и многие другие.

Впрочем, это не был единственный расстрел. Там же, в Москве, расстреляли так называемую кадетскую организацию - бывших учащихся, выпускников и преподавателей Московских кадетских корпусов, а также еще ряд в прошлом белых командиров. В частности, были расстреляны генералы Ю. Ф. Волошинов и Савватеев. Был арестован, и, возможно, также расстрелян бывший белый генерал В. М. Остроградский (по крайней мере, эта участь постигла его сына - московского кадета). Также по логике вещей, возможно, были расстреляны и арестованные казачьи полковники Аггеев и Борис Секретёв, но подтверждений этому пока не найдено.

К сожалению, масштабы погрома бывших белогвардейцев мне не известны. По крайней мере, можно утверждать, что летние аресты 1930 года касались лишь Москвы. В Ленинграде и на Украине ликвидация белых состоялась в рамках дела "Весна" в конце 1930 - начале 1931 года. В Сибири же истребление бывших белогвардейцев вообще пришлось на 1932 год.

Как сражалась Революция с полковником Какуриным

В наши дни во многих вузах история гражданской войны изучается по переизданному в 1990 году двухтомнику "Как сражалась Революция", принадлежащему перу бывшего полковника Генштаба, преподавателя Военной академии РККА Н. Е. Какурина. Что ж, издание интересное, да и взгляд автора на историю гражданской войны весьма своеобразен и нестандартен. В общем, в книге Какурина действительно можно найти много любопытных вещей.

Сам Николай Евгеньевич до 1920 года служил в различных армиях белогвардейской направленности: войсках гетмана Скоропадского, в армии Западно-украинской народной республики, части которой осенью 1919 года перешли в состав Вооруженных сил Юга России, а весной 1920-го - в РККА. У красных Какурин остался до конца гражданской войны: в Польскую кампанию был начальником штаба 8 стрелковой дивизии, затем командовал 10-й дивизией, 4-й и 3-й армиями, был помощником командующего Западным фронтом. В 1921 году Какурин занимал должность начальника штаба войск Тамбовской губернии, которыми во время ликвидации Тамбовского восстания руководил Тухачевский, затем участвовал в покорении Бухарского ханства. С 1921 года Николай Евгеньевич преподавал в Военной академии РККА, где написал ряд интересных работ по гражданской войне, в том числе и упомянутый двухтомник "Как сражалась Революция".

Несмотря на заслуги перед советской властью, Н. Е. Какурин находился под колпаком у органов еще с 1922 года, когда его двоюродная сестра Е. А. Зайончковская стала одним из главных осведомителей ОГПУ. Естественно, стучала она и на брата. А Какурин, не зная об этом, был достаточно откровенен с сестрой. Как он сам затем признавался на допросах: "В связи с моими личными переживаниями сблизился я с моей двоюродной сестрой Ольгой Андреевной

Зайончковской (по мужу Поповой)". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 54, дело Какурина Н.

Е. с. 40).

Когда 14 августа 1930 года начались повальные аресты бывших белогвардейцев, в том числе и служивших в РККА, Николай Евгеньевич сильно перепугался. Оставаясь на свободе, он, вероятно, наговорил Зайончковской о происходящем столько, что информация Какурина многим из его коллег вышла боком.

Почему? Только в Военной академии, где Н. Е. Какурин преподавал, 14 августа были арестованы его коллеги бывший колчаковец С. Н. Коллегов и офицер Грузинской армии А. Р. Нацвалов. Оба они успели отличиться на советской службе, и, по большому счету, находились в одном с Николаем Евгеньевичем положении. Также был схвачен и близкий друг Какурина еще по учебе в Николаевской военной академии, бывший полковник И. А. Троицкий, а 19 августа был взят и он сам...

Какова была официальная причина ареста Какурина? Среди преподавателей давно ходили слухи о, мягко говоря, не совсем понятной личной жизни Николая Евгеньевича. У него была семья, но была и любовница - абсолютно глупая, но красивая цыганка Мелихова-Морозова, очаровавшая высокого эстета Какурина (ведь полковник Генштаба, как ни как!) своим дивным пением. В Военной академии не было секретом, что на квартире у цыганки иногда собирались коллеги и друзья Николая Евгеньевича. Вместе с тем, решительно все подозревали Мелихову-Морозову в связях с иностранными разведками (что, в общем-то, не исключено). Когда же Какурина арестовали, то его сослуживцы решили, что это случилось именно из-за цыганки, но... с подачи жены. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 67, дело Бесядовского К. И. с. 67-об.)

Благодаря Зайончковской амурные истории Какурина вместе со всеми слухами по этому поводу были хорошо известны на Лубянке. Также было известно и о том, что Николай Евгеньевич имел какие-то знакомства с американскими исследователями и журналистами. Цыганка плюс американцы... Все это и стало причиной ареста Какурина.

На первых допросах Николай Евгеньевич пытался говорить следователям о своих заслугах перед советской властью, рассказывал, как собирался вступить в Коммунистическую партию: "Я в лозунгах борьбы за международное объединение трудящихся видел уже не только одну фразу, а понятие, насыщенное конкретным содержанием. Ради него шли сражаться и умирать мои ближайшие боевые товарищи. Я был им обязан очень многим и считал, что я должен теперь безоговорочно идти вперед за ними и уяснить себе отчетливо те этапы, которые они уже прошли. Мне чувствовалось, но не представлялось отчетливо еще, что партия идет по какой-то новой дороге, которая ее приведет к цели. Я перейду прямо к тому периоду, который связан в моей жизни со стремлением войти самому в партию. Прежде всего скажу, что странным может показаться такой скачок... Да, теперь с дальности десяти лет оно так и оказывается. Конечно, я был и сырой и мало подготовленный материал. На мысль о подаче заявления в партию я пришел не сразу. Совестно было, по правде, лезть с таким хвостом вроде различных перипетий моей предшествующей двухлетней жизни. Но в разговорах с предреввоентрибунала 3-й армии Гурьевым, с которым мы близко сошлись, он как-то сам спросил, а отчего вы при наметившемся вашем новом мировоззрении не пробуете вступить в партию и тем самым показать, что вы ваши новые убеждения не на словах, а на деле будете проводить. Я ответил, что стесняюсь прошлого, не хочу делать глупую фигуру, являясь с таким ничтожным багажом заслуг в партию. Что я, собственно, сделал" Мог бы дать и больше гораздо, если бы не болтался сбоку припека где-то два года. Так этот разговор и прикончился. Но потом я подумал - кое-какую маленькую боевую заслугу я принес, по-видимому, раз меня ценят и мне доверяют, частично ошибки прошлого, пожалуй, искуплены, теоретически подготовлюсь, а пока действительно вступлением на этот путь постараюсь скорее в себе самом изжить воспоминания о прошлом. Я переговорил с членом Р.В.С. армии Мехоношиным; он направил меня к начпоарму Рафэсу: этот, как теперь помню, сказал: Украина хорошая была школа для вас - она научила изжить все иллюзии мелкой буржуазии. Дал кое-какие книги. Написал заявление - это было в январе месяце 1921 г. когда армия уже расформировалась. Мое заявление пришлось подавать уже в штазапе и оно разбиралось в тамошней ячейке, если не ошибаюсь, в апреле; это был период наступления нэпа, по крайней мере, поворота на его курс. Помню, что в коммунистических кругах разговоры о нэпе были большие. Происходили споры; иные считали, что это отступление по всей линии, иные утверждали, что это тактика, не нарушающая основной программы и ее конечных целей, считали, что это, дав передышку крестьянству после гражданской войны, в которой система военного коммунизма была логически неизбежной для успешного окончания войны, закрепит союз пролетариата и крестьянства. Я считал, что ЦК партии знает лучше, что надо делать (это был пережиток старой военной субординации), а по-своему толковал это так, что, конечно, делается известная уступка крестьянству, чтобы оживить стимул его к поднятию производительности сельского хозяйства, сравнивал это по аналогии с передышкой, ради которой был заключен Брестский мир, но возможно, что этот период будет и продолжителен. Но, в общем, скажу прямо теперь, что в своей точке зрения я, конечно, всех глубоких корней явлений не искал тщательно; пожалуй, я скорее брал готовую формулу: не отказ от программы, а тактический маневр, значит, будь спокоен и слушайся старших, которым виднее; само собою разумеется, что эта точка зрения слушаться старших являлась известным показателем моего еще слабого политического мышления перед оценкой крупных явлений". (ГАСБУ, фп, д.

67093, т. 54(72), с.35-об-36).

Глупый, смешной и никому не нужный популизм Какурина в результате его же и погубил. Следователи, видать, были тоже не дураки, в программе и задачах партии разбирались не хуже Николая Евгеньевича, и его просто подловили на вопросах борьбы с троцкизмом, отношения к нэпу и правой оппозиции. Почему именно на этом?

Дело в том, что по вопросам с американскими журналистами Какурину удалось полностью оправдаться: имел, мол, только официальные контакты, причем по просьбе крупных советских деятелей и при участии соответствующих партийцев. Зато по поводу Мелиховой-Морозовой Николаю Евгеньевичу отвертеться так и не удалось. Кстати говоря, судьба этой цыганки неизвестна: в деле Какурина, хранящемся в Киеве, нет ни одного указания на арест либо ее свидетельские показания.

Также Какурин признался, что у Мелиховой-Морозовой иногда появлялись его друзья, проводились вечеринки, но утверждал, что никаких антисоветских разговоров не велось. Рассуждения Какурина об "официальной" линии ЦК, ее защите, о левом и правом уклонах, скорее всего, были спровоцированы вопросами следователей, которые в конце концов вынудили его назвать "близкой" установку правых. Это зафиксировано в протоколе допроса от 23 августа: "Собственно, мои антитроцкистские позиции были не столько защитой официальной линии ЦК, сколько явным несогласием с тем нажимом на крестьянство, который лежал в основе этой платформы. Как тогда я убедился с левым выступлением, левой фразой мне было не по пути. Другого течения, более отвечающего моему мировоззрению в партии, еще не было. Отчетливо совершенно я ощущал, что формы диктатуры меня начинали не удовлетворять. На этой основе выросла у меня апатия, скука от постоянных дискуссий и, наконец, поколебалось убеждение в монолитности партии.

Я понял, что еще такие толчки могут привести к развалу. Я мыслил, что вновь нарождающийся, правый уклон является исходом к избежанию этих толчков, не меняя основных установок программы. Симпатии мои поэтому склонялись теоретически к правому уклону. Установка правых по крестьянскому вопросу мне являлась близкой. Я понимал тогда, что в случае успеха правого течения видоизменяются некоторые формы существа Советского союза, а в связи с этим и диктатуры при сохранении ее основной установки в целом". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т.

54(72), с.43).

Итак, на допросе Какурин признался в том, что симпатизировал "правому уклону" - диктатуре. А это уже попахивало симпатиями к "антипартийному" правому блоку - Бухарину, Кондратьеву, Суханову, Громеналю, с которыми в то время "правильные" партийцы во главе со Сталиным вели жестокую борьбу.

К сожалению, на протоколе допроса от 23 августа 1930 года показания Н. Е. Какурина из его уголовного дела, хранящегося в киевском архиве Службы безопасности Украины, обрываются. Что было дальше, можно узнать из справки по делу Тухачевского и компании, составленной в 1964 году.

Уже 26 августа Какурин дал показания на своего товарища и начальника в гражданскую войну М. Н. Тухачевского, а также на ряд коллег: "В Москве временами собирались у Тухачевского, временами у Гая, временами у цыганки. В Ленинграде собирались у Тухачевского. Лидером всех этих собраний являлся Тухачевский, участники: я, Колесинский, Эстрейхер <-> Егоров, Гай, Никонов, Чусов, Ветлин, Кауфельдт. В момент и после XVI съезда было уточнено решение сидеть и выжидать, организуясь в кадрах в течение времени наивысшего напряжения борьбы между правыми и ЦК. Но тогда же Тухачевский выдвинул вопрос о политической акции, как цели развязывания правого уклона и перехода на новую высшую ступень, каковая мыслилась как военная диктатура, приходящая к власти через правый уклон. В дни 7-8 июля у Тухачевского последовали встречи и беседы вышеупомянутых лиц и сделаны были последние решающие установки, то есть ждать, организуясь... " (Военные архивы России. - М. 1993. - Вып. 1. - С. 104.)

Но, несмотря на продолжение "откровений", никаких "пикантных" подробностей Какурин рассказать не смог. В основном Николай Евгеньевич подробно описывал разговоры в компании, общие взгляды на внутрипартийную борьбу и возможности участия в ней. Впрочем, 5 октября у Какурина проскочило несколько любопытных признаний о Тухачевском: "Далее Михаил Николаевич говорил, что, наоборот, можно рассчитывать на дальнейшее обострение внутрипартийной борьбы. Я не исключаю возможности, сказал он, в качестве одной из перспектив, что в пылу и ожесточении этой борьбы страсти и политические, и личные разгораются настолько, что будут забыты и перейдены все рамки и границы. Возможна и такая перспектива, что рука фанатика для развязывания правого уклона не остановится и перед покушением на жизнь самого тов. Сталина...

У Мих. Ник. возможно, есть какие-то связи с Углановыми, возможно, с целым рядом других партийных или околопартийных лиц, которые рассматривают Тухачевского как возможного военного вождя на случай борьбы с анархией и агрессией. Сейчас, когда я имел время глубоко продумать все случившееся, я не исключу и того, что, говоря в качестве прогноза о фанатике, стреляющем в Сталина, Тухачевский просто вуалировал ту перспективу, над которой он сам размышлял в действительности". (Военные архивы России. - М. 1993. - Вып. 1. -

С. 104.)

Подобные показания на Тухачевского дал и друг Какурина Иван Александрович Троицкий. Вскоре им была предоставлена очная ставка с Тухачевским, на которой они подтвердили свои показания. А вот дальше с делом

Какурина и его рассказами о правом уклоне что-то не вяжется. По логике вещей, тогда же должны были быть арестованы и допрошены все участники вечеринок: Колесинский, Эстрейхер-Егоров, Гай, Никонов, Чусов, Ветлин и Кауфельдт. И что же?

Доподлинно известно, что ни в 1930, ни в 1931 годах Гая Дмитриевич Гай не арестовывался, он был арестован в 1935-м и расстрелян в 1937 году с Г. А. Ветлиным и Р. А. Эстрейхером-Егоровым. Ф. П. Кауфельдт также арестовывался, и, как и И. А. Троицкий, согласился сотрудничать с органами ОГПУ. Уже в 1942 году Кауфельдт был осужден всего лишь на 5 лет. Троицкого репрессировали и расстреляли в 1939 году. Судьба прочих лиц неизвестна, но следов их ареста в 1930 году также не было обнаружено.

В общем, дело крайне запутано. Непонятно и то, почему Троицкий был завербован ОГПУ, а Какурин остался сидеть в тюрьме. Может быть, Николай Евгеньевич отказался быть стукачом, а может, ему даже не предлагали сей "чести". В конце концов уголовное дело Какурина оказалось "бесхозным": ни к какому из процессов "приклеить" его не смогли.

В начале 1931 года в ОГПУ вызрело решение осудить Н. Е. Какурина по делу "Весна". Но, загвоздка заключалась в том, что Какурин ни с кем из старых московских военспецов не общался. Следовательно, назвать его заговорщиком никто не мог. Тогда ОГПУ соригинальничало: дело Николая Евгеньевича "протащили" через Украину, то есть выбили показания на Какурина из арестованных военспецов "Киевского контрреволюционного центра".

От мнимого "р,уководителя" киевской организации бывшего генерала В. А. Ольдерогге на допросе от 25 декабря 1930 года были получены показания о том, что Какурин будто бы был одним из руководителей контрреволюционного заговора бывших офицеров. Сам Ольдерогге знал Николая Евгеньевича лишь по книгам, и заявил, что о его контрреволюционности знает от своих подчиненных, преподавателей В. Ф. Ржечицкого и Н. И. Чижуна (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А. с. 130). В свою очередь от Ржечицкого были получены показания о том, что он будто бы знал об участии Какурина в контрреволюционной организации от преподавателя Военной академии И. Ф. Ораевского. Однако в деле последнего Николай Евгеньевич вообще не упоминается. Так круг замкнулся... И все же 19 февраля 1932 года Н. Е. Какурин был осужден как руководитель "контрреволюционной офицерской организации" по делу "Весна" к расстрелу с заменой на 10 лет ИТЛ. Хотя, как можно убедиться из дела Какурина, к "Весне" он не имел ни малейшего отношения...

Как же сложилась судьба прочих коллег Николая Евгеньевича, арестованных в августе 1930 года? Похоже, на допросах они дали какие-то показания еще на нескольких преподавателей из бывших белогвардейцев. 25 августа был схвачен товарищ Как урина по военному отделу Госиздательства, генштабист А. А. Буров, 30-го - бывшие колчаковские полковники, преподаватели Военной академии РККА В. Н. Соколов и А. Х. Базаревский.

Кроме этих шести "главных" заговорщиков был арестован и ряд преподавателей из бывших белых офицеров, преподававших в гражданских вузах. Все они обвинялись в антисоветской деятельности. В чем же она заключалась"

Решительно никаких фактов контрреволюционной деятельности Коллегова и Соколова ни на допросах во время следствия по делу "Весна", ни по материалам других процессов не всплывало. Лишь Александр Андреевич Буров дал повод для ареста - он был чрезмерно болтливым человеком и сплетником. В гражданскую войну в чине капитана Буров служил в армии Колчака. Там же, в Сибири, он окончил Военную академию Генерального штаба, в составе которой затем перешел на сторону красных.

У большевиков Буров сначала работал в уставном управлении штаба РККА, затем был заведующим учебным отделом курсов усовершенствования комсостава, наконец, в 1929-м был назначен редактором военного отдела Госиздата. Здесь Буров будто бы распространял всевозможные военно-политические сплетни, например, что якобы Ворошилов хочет убрать из армии Каменева и Тухачевского, боясь их влияния. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3339(3178), дело Шильдбаха-Литовцева К. К. с.

12.)

На допросах от Бурова были получены подробные показания на находившегося в отставке бывшего военрука Высшего Военного Совета М. Д. Бонч-Бруевича. В частности, Буров утверждал, что Бонч-Бруевич является руководителем дворцового заговора против верхушки ВКП(б), критикует советскую власть и лично Сталина: "Вот этот кавказский баран Сталин довел страну до голода. Черт знает что - товаров нет". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 249(188), дело Бонч-Бруевича М. Д. с.

65-72.)

Абсурдность обвинения в антисоветских высказываниях Бонч-Бруевича в общем-то была понятна даже в ОГПУ. И, скорее всего, Буров наговаривал на Михаила Дмитриевича не без злого умысла: мол, так тебе и нужно, красный главком.

В отличие от Бурова, преподаватель Военной академии, бывший колчаковский полковник Александр Халильевич Базаревский на допросах был менее откровенным. Собственно, это если не спасло, то значительно продлило ему жизнь. Несколько месяцев Базаревский просидел в тюрьме, пока не пошел по делу "Весна" в обойме со всеми 20 арестованными преподавателями военных академий.

Причина ареста А. Х. Базаревского была весьма оригинальной: по слухам, циркулировавшим среди военспецов, жена изменяла ему с видным советским деятелем Радеком. Базаревский тяжело переживал измену, и, похоже, пытался выяснять отношения с обидчиком. Это закончилось как арестом самого Базаревского, так и его жены. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 88(67), дело Бесядовского К. И. с. 67-об.)

Дело бывшего полковника Грузинской армии А. Р. Нацвалова было передано следователям, занимавшимся "контрреволюционными организациями" в Отдельной Кавказской армии. Еще в 1929 году многие кавказцы, недовольные политикой советской власти, с оружием в руках выступали против местного партийного и хозяйственного актива. Недовольных поддержали некоторые части Кавказской армии (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 98(76), дело Гатовского В. Н. с. 89). Восставшим симпатизировали военспецы из национальных частей РККА: командир Армянской дивизии А. П. Мелик-Шахназаров, Азербайджанской - Нахичеванский, 1-й Грузинской - Кавтарадзе, 2-й Грузинской - Георгадзе; начальник Грузинской школы А. К. Гедеванов и его брат, начальник управления армии Н. К. Гедеванов; Армянской школы - Тер-Григорьян (см. ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 23, дело Бежанова С. Г. показания Москаленко В. С. с. 548-551).

К сожалению, неизвестны реальные масштабы репрессий среди военспецов на Кавказе. Из перечисленных выше командиров многие дожили до 1937 года и были расстреляны уже во время большой чистки РККА. Из схваченных в 1930-1931 годах можно назвать лишь грузинских военных - братьев Гедевановых и Нацваловых (в том числе и упомянутого выше Антона Романовича).

Также неизвестны подробности дел бывших полковника В. Н. Соколова и капитана С. Н. Коллегова, но они, как и Буров, "признали" свое участие в контрреволюционных организациях. На основании показаний этих лиц вскоре был арестован лучший друг Бурова еще по борьбе с большевиками в Сибири, сотрудник 2 управления РККА С. К. Чикалин и еще несколько бывших колчаковских офицеров. Все они были обвинены в антисоветской деятельности и 9 апреля 1931 года расстреляны.

Е. Н. Какурин и А. Х. Базаревский пока оставались в тюрьме, впереди их ждала "Весна" - дело контрреволюционного заговора бывших офицеров.

"Весна" пришла, воронки прилетели

Кто же стал "паровозом" нового громкого советского процесса с романтическим названием "Весна"? Первыми двумя арестованными по этому делу стали преподаватель Военной академии бывший генерал А. Е. Снесарев и помощник начальника 3-го управления военных перевозок штаба РККА, в прошлом генерал В. Г. Серебрянников.

В руки следователей ОГПУ они попали по разным причинам, и лишь осенью 1930 года их дела были органически вплетены в расследование по делу "контрреволюционной офицерской организации". Снесарев и Серебрянников были заслуженными военспецами. Снесарев на фронтах гражданской войны командовал армиями, а Серебрянников налаживал военные сообщения Восточного, Западного и Южного фронтов РККА.

Дело Серебрянникова для "Весны" было мало значимым, зато свидетельства Снесарева стали начальным этапом серии массовых арестов многих бывших генералов и офицеров.

Военный ученый Андрей Евгеньевич Снесарев был арестован 27 января 1930 года по обвинению в участии в контрреволюционной монархической организации Русский Национальный Союз. Видный русский генерал, он еще до революции был известен как большой знаток Средней Азии. В Первую мировую войну заслужил Георгиевское оружие, а также ордена Святого Георгия 4-й и 3-й степеней. К Октябрьскому перевороту Андрей Евгеньевич был уже генерал-лейтенантом, командиром корпуса. В мае 1918 года он вступил в РККА, был военным руководителем Северо-Кавказского округа, а затем - начальником Западного района обороны. В ноябре 1918 - марте 1919 года Снесарев командовал 16-й армией. С июля 1919-го по 1921 год Андрей Евгеньевич руководил Военной академией РККА (затем - академия имени Фрунзе), был профессором той же академии, а с 1927 года занимал должность военного руководителя Московского института Востоковедения.

Близость со многими выдающимися русскими учеными и погубила Снесарева. В его доме часто бывал профессор И. К. Озеров - "руководитель" Русского Национального Союза. В состав этого союза, по версии ОГПУ, входила в основном научная интеллигенция. Из военной среды кроме Снесарева по делу РНС проходили еще бывшие генералы и преподаватели Военной академии РККА Н. В. Владиславский и А. А. Свечин, впрочем, вскоре они были отпущены на свободу. Всего было арестовано 50 человек: 13 "организаторов", 26 "активных участников" и 11 "пособников и укрывателей".

13 августа 1930 года коллегия ОГПУ приговорила Озерова и Снесарева, как руководителей РНС, к расстрелу с заменой 10 годами концлагерей. (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф. Р-40164, д. 4-б, дело Снесарева А. Е. с. 250. Материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским).

Вроде бы на этом в деле Снесарева должна была быть поставлена точка. Но нет - в ОГПУ продолжали раскрутку военной линии Русского Национального Союза. Почему? Да потому, что как раз к этому и приложили руку тайные агенты ОГПУ, и в первую очередь Ольга Андреевна Зайончковская.

Еще с 1922 года Зайончковская занималась сбором сведений об известном русском военачальнике А. А. Брусилове и его окружении. Одним из ближайших знакомых Брусилова был Андрей Евгеньевич Снесарев. В 1924 году эти военачальники устроили на квартире у Снесарева собрание Георгиевских кавалеров.

Вечер не был тайным, и его участники рассказали о нем многим своим знакомым. Дошли эти слухи и до ОГПУ, а оно, в свою очередь, усилило наблюдение за бывшими генералами.

После смерти Брусилова поток информации в ОГПУ о деятельности именитых военных не иссякал. Похоже, старалась все та же Зайончковская. Так, 21 февраля 1927 года в ОГПУ пришел донос на Снесарева, бывшего генерала В. Н. Гатовского и адмирала Доливо-Добровольского о их "работе" над воспоминаниями А. А. Брусилова: " Рукописи эти оставлены покойным Брусиловым в очень зачаточном состоянии в виде отдельных фраз, заметок, конспектов.

После смерти А. А. Брусилова вдова его дала этот материал в обработку трем лицам: В. Н. Гатовскому, Анд. Евг. Снесареву и своему родственнику Доливо-Добровольскому.

Дирижировала этим ансамблем сама Н. В. Брусилова... Обработано все должно было быть в духе "твердолобых" Англии и монархистов Германии. Н. В. Брусилова обещала при благополучном окончании всего дела уплатить вышеупомянутым лицам известный процент с предполагавшейся крупной получки, что и соблазнило всех. В. Н. Готовский смеется, что с Н. В. Брусиловой можно иметь дело только за большие деньги, т. к. она прямо говорила в таком духе: "Я, мол, и без Вас, дураков, сумела бы сама все "вспомнить", что хотел выразить Алексей Алексеевич, но мне нужно, чтобы вы, имена которых военная заграница все-таки немного знает, засвидетельствовали, что это действительно мемуары Ал. Ал. Брусилова...". Но в некоторых местах Н. В. Брусилова диктовала нам со слов Брусилова такой военный абсурд, что мы сами ясно понимали свою роль, говорит В.Н. Готовский...". (Военные архивы России. - М. 1993. - Вып. 1. - С. 382.)

Конечно же, приведенный донос в разрезе развернувшегося вскоре дела "Весна" не имел особого значения. Но зато он весьма показателен для характеристики той атмосферы, в которой приходилось жить и трудиться военспецам.

Итак, ОГПУ знало о встречах Снесарева со своими боевыми товарищами по старой армии, существовании некой общности царских генштабистов. Но предъявлять Андрею Евгеньевичу доносы стукачей в качестве свидетельских показаний следователи все же не имели права. А сам Снесарев по этому поводу не "кололся". Нужно было найти хоть одну зацепочку, хоть одно "законное" свидетельство, и оно появилось, правда, лишь в октябре 1930 года. Впрочем, чтобы перейти к показаниям на Снесарева, нужно рассказать предысторию их появления.

* * *

В ночь с 1 на 2 августа 1930 года оперуполномоченными ОГПУ был арестован по обвинению во вредительстве на железных дорогах помощник начальника 3-го управления военных сообщений штаба РККА, бывший генерал В. Г. Серебрянников. На него указали арестованные еще в ноябре - декабре 1929 года сотрудники 3-го управления, инженеры Н. К. Голованов и А. А. Власов.

На первых допросах Серебрянников, как водится, категорически отрицал какую-либо вредительскую деятельность. Лишь 17 августа дал первые показания, заинтересовавшие следствие. В частности, Серебрянников "признал" наличие в управлении контрреволюционно настроенных лиц, и назвал пять человек: бывшего штабс-капитана А. К. Подвеберного, упомянутых выше инженеров А. А. Власова и Н. К. Голованова, начальников военных сообщений Ленинградского военного округа Г. Э. Куни, и Украинского - бывшего капитана Генштаба В. В. Сергеева. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 168(3188), дело Серебрянникова В. Г. с. 48.)

Это признание бывшего генерала для ОГПУ в общем-то было мало чем интересно, кроме... признания в участии в контрреволюционной организации Владимира Васильевича Сергеева.

Бывший капитан Генштаба Сергеев давно находился под наблюдением в ОГПУ: там его причисляли к "ликвидированной" еще в 1927 году "организации Лейб-гвардии Финляндского полка". Кроме того, он был знаком со Слащевым, имел за границей брата - белого офицера. Наконец, и это, может быть, самое главное -долгое время был вхож в дом Андрея Евгеньевича Снесарева. В общем, Серебрянников назвал ОГПУ "нужного" человека, и старого генерала оставили в покое - более никаких серьезных свидетельств, повлиявших на ход всего дела, Владимир Георгиевич не давал.

20 сентября 1930 года по обвинению во вредительстве на железных дорогах Украины был арестован начальник военных сообщений УВО В. В. Сергеев. Он тоже сначала все отрицал, и лишь 30 сентября "признался" во вредительстве. Но все равно, это было еще не то, чего ждали от Сергеева следователи. По-видимому, в ОГПУ изначально была дана установка выбить из Сергеева показания на Снесарева и Серебрянникова. Владимир Васильевич был прижат к стенке, к тому же знал, что Снесарев давно арестован, и его, Сергеева, показания генералу все равно уже не повредят. В принципе, логика Сергеева вполне понятна, и его признание действительно не было чем-то из ряда вон выходящим. И 16 октября 1930 года Владимир Васильевич дал необходимые ОГПУ показания на Снесарева: "Будучи знаком с 1919 г. с б. генералом генштаба Снесаревым, враждебно относящимся к Советской власти и, при посещении мною г. Москвы, бывая у него на квартире, я в 1925 г. был завербован Снесаревым во вредительскую организацию. Кто персонально входил в эту организацию, мне известно не было.

При вербовке мне было предложено Снесаревым, поскольку организацией считалось, что существование Советской власти - временное, что власть захвачена узурпаторами, что все ее мероприятия являются утопическими экспериментами, ведущими Россию к гибели, в предвидении неизбежной в ближайшем будущем - намечали в 1928-29 г. " войны с поляками и румынами, которым должны были оказать существенную помощь западные государства, использовать мое назначение на самостоятельную должность начальника военных сообщений УВО и провести в жизнь ряд вредительских мероприятий, последствием которых явился бы срыв мобилизации и сосредоточения, чтобы тем облегчить полякам и румынам их задачу по разгрому Красной армии, действующей на территории УВО...

Последний раз у Снесарева был зимой 1928 г. (октябрь)..." (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 175(3133), дело Сергеева В. В. с. 855-860.)

От Сергеева были также получены показания, якобы указывавшие на контрреволюционные взгляды арестованного Серебрянникова, а нескольких командиров штаба УВО: помощника командующего округом С. Г. Бежанова, начальника оперативного отдела Ивановского, бывших генштабистов Житкова и Е. О. Монфора. Правда, в сентябре 1930 года следствием эти показания использованы не были, а указанных в них харьковчан репрессировали лишь в январе 1931 года, да и то на основании "свидетельств" совсем других подследственных. Показания Сергеева вполне удовлетворили следователей и более на него не давили: все, что от Владимира Васильевича было нужно следователям, он уже сказал. Видимо, в сентябре 1930 года в ОГПУ нужны были только те показания, которые могли бы подтолкнуть к "признанию? А. Е. Снесарева.

Копии свидетельства Сергеева были тут же пересланы следователям Снесарева, и предъявлены ему 18 октября 1930 года. Этого было достаточно, чтобы пробывший почти 9 месяцев в тюрьме старый генерал уже 21 октября признался в своей контрреволюционной деятельности в военной среде: "После смерти Брусилова, который связывал с моим именем контрреволюционные надежды, я, как двойной георгиевский кавалер бывшей армии, как основоположник нашей Военной Академии, как лицо, вообще пользующееся авторитетом и по своей учености, и по своим личным качествам и, наконец, как человек, имеющий европейское имя, считался одним из его преемников, как по руководящей позиции, так и по тем надеждам, которые с ним связывало контрреволюционное офицерство". (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф. Р-40164, д. 4-б, дело Снесарева А. Е. с. 95. Материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским.)

23 октября Андреем Евгеньевичем на допросе были названы первые крупные "заговорщики", в основном - бывшие генералы: преподаватели Военной академии РККА Д. Н. Надежный, А. А. Свечин, К. И. Бесядовский, В. Г. Сухов, Е. М. Голубинцев, А. Л. Певнев, Н. Л. Владиславский, Е. К. Смысловский, находящиеся в отставке А. В. Новиков, А. Н. Галицинский и В. В. Сергеев. В этом же списке значились к тому времени умершие Н. Я. Капустин и В. Ф. Новицкий, а также расстрелянный А. Н. Вегекер (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф. Р-40164, д. 4-б, дело Снесарева А. Е. с. 97. Материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским.)

Это признание, наверняка написанное под диктовку следователя, имело огромное значение. Но мы бы не решились обвинить Снесарева в том, что именно он оговорил ряд крупных военспецов: названные им люди были обречены, поскольку ходили под колпаком ОГПУ еще со времен гражданской войны, не Андрей Евгеньевич, так кто-нибудь другой обязательно бы их назвал. Для "страховки" от упирательства Снесарева в распоряжении ОГПУ было еще двое его коллег-преподавателей - полковник А. Х. Базаревский и генерал В. Н. Владисласавский (арестован 20.10.1930). Оба они выступали "дублерами" по делу Снесарева и "контрреволюционной организации" в академии РККА. Базаревский находился в "законсервированном" состоянии еще со времен следсвия по делу бывших белогвардейцев (осень 1930 года), а Владиславский был вновь арестован по старому делу Русского Национального Союза.

Оба задержанных преподавателя также "сознались" в контрреволюционной деятельности и назвали в числе заговорщиков ряд военспецов. Поэтому если бы начал упираться Снесарев, то следователи основывались бы лишь на показаниях этих двух людей. А так ОГПУ имело в своих руках свидетельства всех трех арестованных генералов.

В чем же заключалась контрреволюционная деятельность Снесарева, и его коллег - преподавателей Военной академии" Не поверите: всего лишь в том, что они иногда встречались и обсуждали создавшееся в Советском Союзе положение. Несколько раз в Георгиевский праздник Снесарев собирал у себя на квартире заслуженных генералов Первой мировой войны, награжденных орденами Святого Георгия. Эти-то встречи и стали для ОГПУ главными проявлениями контрреволюции.

Кроме Георгиевских вечеров многим преподавателям Военной академии вскоре также были инкриминированы чаепития у заведующего кафедрой тактики, бывшего Военного министра Керенского бывшего генерала А. И. Верховского. Интересно отметить, что встречи у Верховского носили исключительно рабочий характер. Но несмотря на это, они также стали для ОГПУ самым ярким доказательством проведения в среде бывших военспецов "контрреволюционных сборищ". Поскольку именно из-за этих собраний пострадали многие именитые военные, на них следует остановиться более детально.

Дело генштабистов

Военспецы, как и любые нормальные люди, любили встречаться в домашней обстановке, посидеть за столом, попеть военные песни, вспомнить прошлое, короче -хорошо провести время. Возможно, велись и всякого рода крамольные разговоры, вспоминалось былое время, пелись песни русской императорской армии. Вообще-то, по всем регионам Советского Союза бывшие офицеры устраивали такие встречи. Собирались либо по принципу полковых объединений еще со времен царской армии, либо с коллегами по службе уже в РККА. Наиболее заметными из таких застолий были, пожалуй, ежегодные собрания небольшого кружка георгиевских кавалеров (лиц, награжденных орденом Святого Георгия) - в основном, именитых генералов старой армии.

Самый первый из вечеров георгиевских кавалеров, замеченных ОГПУ и упоминаемых в следственных делах, состоялся в день праздника Святого Георгия 26 ноября 1922 года на квартире у отъезжавшего в Эстонию бывшего генерала Д. К. Лебедева. Похоже, что это был одновременно и прощальный вечер. Присутствовали на нем преподаватели Военной академии РККА, в прошлом генералы российской армии А. Е. Снесарев, А. А. Свечин, А. А. Незнамов, А. И. Верховский и некоторые другие (Центральный оперативный архив ФСБ РФ, ф. Р-40164, д.4-б, дело Снесарева А. Е. с. 196. Материалы предоставлены московским историком О. Ибрагимовым-Капчинским.)

Идея проведения подобных собраний, возможно, прижилась, и в 1924 году вечер георгиевских кавалеров организовал у себя на дому уже начальник отделения Военной академии Андрей Евгеньевич Снесарев. Почетным гостем на вечере был знаменитый русский главнокомандующий, генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов, имевший такой же комплект георгиевских наград, как и Снесарев.

Как явствует из ряда свидетельских показаний участников вечера, на нем присутствовали бывшие генерал-лейтенанты Дмитрий Николаевич Надежный, Александр Васильевич Новиков, генерал-майоры Александр Андреевич Свечин, Яков Яковлевич Сиверс, Александр Георгиевич Лигнау, Владимир Николаевич Гатовский, полковники Николай Яковлевич Капустин, Василий Гаврилович Сухов, Евгений Матвеевич Голубинцев.

Все это были заслуженные военачальники, часть из них прославилась в Первую мировую войну, другие же отличились на военном поприще уже в РККА. Д. Н. Надежный и А. В. Новиков в 1917 году командовали корпусами, затем, на советской службе, первый стал командующим Северным и Западным фронтами, второй руководил отрядами "завесы" и какое-то время возглавлял 16-ю армию. Оба генерала дружили еще со старых времен, но Надежный считался лояльным к большевикам, Новиков же к советской власти относился отрицательно. Явившемуся на вечер Надежному с орденом Красного знамени на груди Новиков заявил, что это -

знак Сатаны (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 96(74), дело Надежного Д. Н. с. 22).

Пристыженный Дмитрий Николаевич тут же снял орден и больше на собрания георгиевских кавалеров его не надевал.

Бывший генерал А. А. Свечин и бывший полковник Е. М. Голубинцев в старой русской армии не были известны, карьеру военных ученых они сделали уже в рядах РККА. В гражданскую войну Свечин некоторое время был начальником Всероглавштаба, а Голубинцев, как артиллерист, занимал высокие должности в Артиллерийском управлении. В 20-е годы Свечин стал известен как блестящий военный теоретик, а Голубинцев - как тонкий знаток артиллерийского дела.

Бывшие генералы Я. Я. Сиверс и А. Г. Лигнау закончили Первую мировую войну командирами дивизий. В гражданскую войну оба не сразу вступили в Красную Армию: Лигнау служил в армиях Скоропадского и Колчака, а Сиверс долгое время уклонялся от каких либо строевых должностей у большевиков, в конце концов подвизавшись на преподавательской работе. Яков Яковлевич жил в Ленинграде и был на вечере в гостях у Снесарева лишь в 1924 году.

Бывшие полковники Н. Я. Капустин и В. Г. Сухов были старыми профессионалами штабной работы. Оба они в Первую мировую служили в штабах корпусов, армий и Ставке Верховного Главнокомандующего. По-своему это были два ценных и незаменимых работника.

Но самой примечательной личностью на георгиевских вечерах был, бесспорно, Владимир Николаевич Гатовский. В прошлом - "тонный" гвардейский кавалерист, за свою службу в старой армии Гатовский успел окончить Николаевское кавалерийское училище, Офицерскую кавалерийскую школу, Николаевскую военную академию и Офицерскую воздухоплавательную школу. Участвовал в русско-японской войне, на фронт Первой мировой выступил начальником штаба 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии. 2 декабря 1915 года В. Н. Гатовский, возмущенный преступной небрежностью одного из командиров бригад, недолго думая, набил тому морду. Самое интересное, что комбригом был не кто-нибудь, а... родной брат сербского короля, светлейший князь Арсений Карра-Георгиевич. Гатовского тут же разжаловали в рядовые и отправили в самый заштатный Приморский драгунский полк. Там Владимир Николаевич оставался около 3-х месяцев, затем перевелся летчиком в 26-й Авиационный отряд, и за штурвалом самолета безумной храбростью в небе Галиции заработал себе полный Георгиевский бант - все четыре солдатских знака отличия Военного Ордена (они же - солдатские Георгии). В мае 1916 года Николай II вернул Гатовскому чин полковника и все прежние награды, назначив начальником штаба Кавказской туземной дивизии, а затем - одноименного корпуса. Будучи начальником штаба Туземного корпуса, в 1917 году Владимир Николаевич участвовал в неудавшемся походе генералов Корнилова и Крымова на революционный Петроград. Был арестован, а с приходом большевиков назначен помощником начальника Военно-воздушных сил России. В декабре 1918 года Гатовский во главе делегации ездил в Швецию с целью купить для Советской России партию самолетов, изготовленных в свое время для Германии. По дороге делегация была захвачена финнами, и Владимир Николаевич просидел в плену более полугода. Но в Советскую Россию Гатовский все же вернулся, где продолжал заниматься преподавательской деятельностью и авиацией. (ГАСБУ, фп, д.

67093, т. 98(76), дело Гатовского В. Н. с. 45-49.)

На Георгиевском вечере 1924 года генерал А. А. Брусилов произнес речь, которая в 1931 году была инкриминирована военспецам как программа действий "контрреволюционной офицерской организации". Сам же Брусилов в ОГПУ считался основателем этой самой "организации", а Снесарев - его преемником. Что же это была за речь и почему собрания георгиевских кавалеров были инкриминированы их участникам как контрреволюционные?

Вот что объяснял на допросах Д. Н. Надежный: "Собрания бывших георгиевских кавалеров, то стремление, которое у них было к единению, могло явиться в результате тех настроений, которые принесли с собой в Академию бывшие офицеры Генерального Штаба, стремившиеся уйти от активного участия в революции.

Характер этих собраний определился после выступления Брусилова, которое состоялось, вероятно, в 1923 году. Выступление Брусилова имело характер призыва к единению бывших георгиевских кавалеров, служивших в Красной Армии, с тем, чтобы, при возможном изменении политической обстановки, применить свои силы для блага Родины. Выступление Брусилова носило характер контрреволюционный. Выступление Брусилова можно считать началом организации бывших георгиевских офицеров. В условиях советской действительности эта организация была контрреволюционной.

В последующие годы собрания этой организации повторялись до 1927 года, причем открыл их А. Е. Снесарев, который в своих выступлениях проводил мысль, высказанную Брусиловым". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 96(74), дело Надежного Д. Н. с. 12-14.)

А вот что рассказывал о первом собрании и речи Брусилова Евгений Матвеевич Голубинцев: "Ген. Брусилов произнес речь, в которой отметил, что ему, как бывшему командующему одной из армий в империалистическую войну, особенно отрадно видеть в тесной семье офицеров армии и что, несмотря на то, что все мы волею судеб сейчас служим в Красной Армии, мы все же не забываем старых традиций русского офицерства. Примерно в этом духе им была произнесена речь. Снесарев говорил ответное слово, в котором подчеркнул, что все мы, присутствующие, в дальнейшем не будем терять друг друга из виду и праздновать наши старые войсковые праздники". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 75, дело Голубинцева Е. М. с. 10-14.)

Вечер 1925 года был организован также на квартире Снесарева. Присутствовали те же люди, но не хватало больных А. А. Брусилова, А. В. Новикова и уехавшего в Ленинград Я. Я. Сиверса. Этот вечер прошел в более спокойной обстановке, лишь Снесарев призвал присутствующих свято хранить заветы Брусилова. Но после этого А. Е. Снесарев, похоже, охладел к Георгиевским вечерам.

В следующем году инициативу перехватил Евгений Матвеевич Голубинцев -рубаха-парень и душа кампании. По просьбе больного и вскоре умершего Капустина он пригласил к себе на квартиру Снесарева, Свечина, Надежного, Гатовского, Сухова. Было и два новых лица: коллега Голубинцева по артиллерийской кафедре в военной академии бывший генерал-майор Н. Л. Владиславский-Крекшин и служивший в то время помощником начальника военно-учебных заведений РККА бывший генерал-майор А. И. Беляев. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 75, дело Голубинцева

Е. М. с. 5.)

Вечера 1925 и 1926 годов были весьма похожи друг на друга, и их участники плохо помнили подробности. Но здесь интересны другие моменты - старые военные традиции, при которых отмечался георгиевский праздник. Вот что об этом рассказывал на допросах Гатовский: "Каждый раз перед чаем на стол подавался крендель, иногда с изображением георгиевского креста. Все перечисленные участники вечеров обычно приходили с георгиевскими крестами на груди в штатской одежде, а если кто и в военной форме, то без знаков отличий. Надежный Дмитрий Николаевич, имевший орден Красного знамени, приходил также с крестом, но без ордена. Вечера носили форму салонных разговоров, политики совершенно не касались. Помню, что Надежный иногда рассказывал о своих боевых подвигах во время империалистической войны. Во время вечеров кресты оставались на груди и в таком же виде мы расходились. Устройство вечеров происходило на средства Снесарева. В 1927 году (здесь ошибка - имеется в виду 1926 г. -Я. Т.) последний раз был устроен такой же вечер 26 ноября по старому стилю на квартире Голубинцева. Были те же лица, за исключением Новикова. Вечер сопровождался в такой же обстановке, участники приходили с крестами. Вечер у Голубинцева был устроен в складчину. Помню, что лично я уплатил 5 рублей". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 98(76), с.

59.)

Георгиевский праздник 1926 года стал последним из проведенных именитыми генералами. Почему? Главная причина заключалась в том, что к тому времени у многих из них уже были достаточно натянутые отношения. Так, между собой не ладили Снесарев и Свечин - два лидера группировок преподавателей Военной академии.

Как видно из протоколов допросов разных лиц, Андрей Евгеньевич Снесарев был большим консерватором. У него редко можно было встретить кого-либо из военных помоложе. Также генерал никогда не сводил своих друзей вместе. Гражданских преподавателей Снесарев, похоже, принимал в одни дни, военных - в другие. Строг он был и со своими партнерами по модной в то время игре в винт, садился играть за карточный стол лишь с бывшими генералами. Среди его постоянных партнеров по игре были П. П. Сытин (командовавший в РККА Южным фронтом), К. И. Величко и В. А. Гиршфельдт (оба - известные военные инженеры). Также гостили у Снесарева санитарный инспектор РККА, бывший генерал Л. А. Ивановский, артиллерийский инспектор, генерал-лейтенант Р. Ф. Зейц, коллега-преподаватель С. Г. Лукирский.

Зато никто из перечисленных лиц не участвовал в Георгиевских праздниках. Впрочем, некоторых из них, как Сытина и Зейца, именно это спасло в 1931 году от ареста (Величко и Гиршфельдт к тому времени умерли, а Ивановский, похоже, удрал в Польшу).

Компания Свечина была намного моложе, и в этом, впрочем, нет ничего удивительного, - Александр Андреевич был на 13 лет младше Снесарева. К Свечину были вхожи полковники Е. М. Голубинцев (между прочим, живший со Снесаревым в одной квартире и разругавшийся с ним), В. Г. Сухов, Н. Я. Капустин и многие другие. Бывал на квартире Александра Андреевича и ставший в то время популярным в среде военспецов автор "Дней Турбиных" Михаил Афанасьевич Булгаков.

Обе компании собирались не только для свободного времяпрепровождения. По свидетельству военспецов, частенько они собирали деньги в помощь нуждавшимся коллегам. Таким образом генштабисты материально помогли бывшим крупным русским и советским военачальникам, выброшенным большевиками за борт: М. М. Загю, П. И. Ермолину, Б. Гернгроссу.

Естественно, при встречах военспецы активно обсуждали создавшееся в СССР положение. В последующем на допросах почти все они среди главных причин недовольства советской властью называли: 1) гонения на религию, 2) коллективизацию и раскулачивание, 3) изгнание из армии старых военспецов, 4) девальвацию рубля и пр.

Кроме товарищеских вечеров были и чисто деловые встречи, проводимые одним из самых молодых русских кадровых генштабистов, прогрессивным преподавателем А. И. Верховским. Вот что вспоминал об этом на допросах Владимир Николаевич Гатовский: "Вскоре после назначения Верховского Александра Ивановича главным руководителем тактики военной академии, начиная с 1924 г. по 1929 г. включительно, в его квартире и по его инициативе проводились собрания старших руководителей кафедр Военной Академии. Эти собрания носили форму совещаний, на которых подводились итоги пройденного курса в Академии и определялись задания по кафедрам на последующий отрезок времени академического курса. Совещания устраивались примерно один раз в 3 месяца ежегодно и прекратились незадолго до ухода из Академии Верховского. В совещаниях, проводившихся в квартире Верховского, участвовали: 1) сам Верховский, 2) я, Гатовский - по коннице, 3) Лигнау А. Г. бывший генерал-майор, служил в белой армии - по кафедре пехоты, 4) Голубинцев Е. М. по тактике артиллерии, 5) Смысловский Е. К. бывший генерал-лейтенант, по технике артиллерии, 6) Токаревский В. К. (умерший) тоже по тактике артиллерии, 7) Балтийский А. А. бывший генерал-майор, как помощник Верховского, 8) Лапчинский Александр Николаевич - бывший офицер - по кафедре авиации, 9) Цейтлин Василий

Михайлович, кажется, бывший полковник - по кафедре связи, 10) Гладков Петр Дмитриевич, кажется, бывший генерал - по бронечастям, 11) Карбышев Д. М. бывший полковник - по кафедре инженерных войск. Никаких протоколов совещаний не велось, но содержание их записывалось всегда Балтийским Александром Александровичем. Помню, на одном из совещаний стенографировала стенографистка Академии, ни фамилии, ни имени и отчества ее не знаю. По окончании совещания там же, в квартире Верховского, иногда устраивалось чаепитие. О времени совещаний мы договаривались обычно в Академии или извещались соответствующими повестками. Совещания проводились, главным образом, по вечерам, а в свободное от занятий в Академии время (по воскресным дням, до непрерывки) собирались днем. По такому же принципу совещания в квартире Верховского проводились по вопросам и общей тактики". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 98(76), дело Гатовского В. Н. с. 59-60.)

Кроме того, проводились подобные собрания преподавателей на квартирах прочих заведующих кафедрами Военной академии - артиллерийской Е. М. Голубинцева и оперативного искусства Н. Е. Варфоломеева.

Кто бы мог подумать, что совещания преподавателей, тративших собственное время на то, чтобы улучшить подготовку командных кадров для РККА, в ОГПУ были классифицированы как контрреволюционные собрания?

Осенью 1930 года часть преподавательского состава Военной академии перешла в академию ВВС, некоторые из профессоров разрывались между двумя вузами. И именно в этот момент ОГПУ начало повальные аресты среди военспецов по делу "Весна".

Первыми были схвачены отставные военные А. Н. Галицинский, А. В. Новиков и Н. С. Беляев, поскольку санкцию на их арест в Наркомате обороны запрашивать было не нужно. Затем был арестован друг Владиславского Е. К. Смысловский и преподаватели Военной академии ВВС С. Г. Лукирский и Ф. Ф. Новицкий (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 83(63), дело Беляева Н. С. Справка по арестованным, с. 110). Кроме того, вскоре попал в кутузку и В. Г. Сухов.

Судя по протоколам допросов, большая часть арестованных держала себя очень достойно, в особенности - все три отставных генерала и подполковник В. Г. Сухов. Допросы длились сутками, причем, по всей видимости, подследственных сильно били. По крайней мере, есть основания считать, что генерал Галицинский умер именно от побоев.

Некоторые подследственные отказывались подписывать показания, написанные под диктовку следователя. Подтверждающий документ, датированный ночью с 15 на 16 января 1931 года, хранится в деле С. Г. Лукирского: "На предложение написать отказ от своих показаний и указать, что они включают клевету, как это было ошибочно понято при моем показании 15 января, заявляю со всей категоричностью, что никаких расхождений с истинным положением дела, изложенным в моих предыдущих показаниях нет и не было". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 86(65), дело Лукирского С. Г. с. 39.)

Правда, отпереться от своего участия в "контрреволюционной организации" у первой партии арестованных шансов практически не было. Они, как Снесарев, Владиславский, Базаревский и Сергеев, представляли собой лакмусовую бумажку -основной источник информации на еще не арестованных коллег.

Уже 25 января 1931 года помощник начальника Особого отдела Иванов прислал на имя заместителя председателя ОГПУ рапорт о "проделанной работе" с просьбой продлить обвиняемым срок заключения: "Представляя при этом заключение о продлении срока содержания под стражей на два месяца обвиняемых: Беляева Н. С. Смысловского Е. К. Галицинского А. Н. Новикова А. В. Лукирского С. Г. Сергеева В. В, Новицкого Ф. Ф. Базаревского А. Х. Владиславского-Крекшина

Н. Л. Базаревской О. И. доношу, что названные обвиняемые сознались в своей контрреволюционной деятельности, но ввиду необходимости уточнения данных, требующих продолжения следствия, прошу возбудить ходатайство перед ЦИК СССР о продлении срока содержания под стражей на два месяца". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 83(63), дело Беляева Н. С. с. 108.)

Единственным, кто к тому времени до конца не "разоружился", был В. Г. Сухов. Судя по его уголовному делу, на допросах он откровенно валял дурака, занимался популизмом и очковтирательством, разбрасывался громкими фразами типа: "Считаю себя виновным в том, что я тогда не осознал преступной сущности этой речи (Брусилова. - Т.Я.) и не доложил об этом по начальству" (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 83(63), дело Сухова В. Г. с. 221). Несмотря на такие многообещающие откровения и раскаяния, Сухов не спешил особо распространяться по поводу участников "контрреволюцион-ной организации" и своей причастности к ней. В общем, ничего интересного от бывшего подполковника следователи так и не получили.

Впрочем, Сухов еще считался "частично признавшим свою вину", а ведь в компании арестованных преподавателей академии попадались и совсем не расколовшиеся, а потому, с позиции следствия, - безнадежные.

Под Новый, 1931-й год, были арестованы еще несколько крупных военспецов: Д. Н. Надежный, А. Г. Лигнау, Н. П. Сапожников, Е. М. Голубинцев. С этой партией заключенных следователям пришлось уже серьезно помучиться. Так, Надежный признался лишь в своих личных "контррево-люционных" настроениях, оставшихся еще со времен гражданской войны; Сапожников на допросе 12 января сообщил, что по интересующему следствие вопросу "ничего сообщить не может", а Е. М. Голубинцев вообще сделал "возмутительное" заявление: "Мне предъявлено обвинение в активном участии в военной контрреволюционной организации с целью низвержения Советской власти. Тягчайшее преступление со всеми налицо увеличивающими вину обстоятельствами. В отношении себя заявляю -- первое: а) никогда ни в какой контрреволюционной организации я не состоял и не знал о существовании таковых до моих допросов у следователя; б) никто никогда не предлагал мне вступить в ту или иную контрреволюционную организацию ни прямым, ни каким-либо косвенным предложением и никто не говорил о существовании таких организаций.

Второе: в апреле 1918 года я добровольно вступил в ряды Красной армии и честно прослужил в таковой почти тринадцать лет, являясь ее активным работником. Формулу лояльного работника я не признаю вообще, а в Красной армии не допускаю: командир Красной армии может быть только активным работником, командир Красной армии должен быть командир-революционер, готовый в любую минуту стать на защиту пролетарской революции. Таким я был, таков есть, и таким буду, если будет к тому предоставлена мне возможность". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 75, дело Голубинцева Е. М. с. 33.)

Из преподавателей академий, арестованных на протяжении января-февраля 1931 года, виновными себя признали: К. И. Бесядовский, А. И. Верховский, И. В. Высоцкий, А. А. Свечин и С. К. Сегеркранц. "Нераска-явшимся" до конца следствия продержался лишь Н. В. Гатовский, на которого не очень-то и давили: во-первых, на него было получено мало показаний от других обвиняемых, а во-вторых, не ведая того, он был хорошим источником информации для стукачей, и в первую очередь, для Зайончковской, с которой давно дружил.

Подробности дел бывших генералов А. Л. Певнева и Ф. Ф. Новицкого к сожалению, не известны. Во-первых, их уголовных дел не обнаружено. Более того, в справке, вложенной в дело Беляева о первых десяти лицах, арестованных по делу "Весна", значится фамилия Ф. Ф. Новицкого, возле которой стоит помета: "дела нет".

В следующих документах опять упоминается Новицкий, уже как "признавшийся", но и здесь - ни одного намека на существование дела. С Певневым еще сложнее: многие арестованные военспецы на допросах называли его в числе арестованных и... все. Во-вторых, доподлинно известно, что и Новицкий, и Певнев были выпущены еще до суда. Но за какие такие заслуги ОГПУ выпустило их из своих лап, остается только догадываться.

Следствие по делу бывших преподавателей Военной академии РККА и их коллег тянулось дольше всех других разбирательств, значившихся за делом "Весна". Лишь 18 июля 1931 года Коллегия ОГПУ вынесла приговор. А. И. Верховский, особо отличившийся в признаниях в собственных "контрреволюционных взглядах", был приговорен к расстрелу. Почему-то долгое время приговор не вступал в силу, и 2 декабря 1931 года Верховскому его заменили 10 годами заключения.

Также высшую меру наказания, но с заменой 10 годами исправительно-трудовых робот, получили "руководители" заговора А. Е. Снесарев (по генштабистам) и Е. К. Смысловский (по артиллеристам). "Активным" участникам ("признавшимся" во всех грехах) впаяли по 10 лет, прочие же получили сроки в зависимости от своего поведения на допросах и заслуг перед Красной Армией.

Продолжение погрома военно-педагогических кадров и штаба РККА

Многие военные преподаватели различных московских гражданских вузов своей деятельностью были тесно связаны с Военной академией РККА. Одни долгое время там преподавали, другие являлись соучениками профессуры по Николаевской академии Генерального штаба, третьи занимались совместной научной работой. Именно поэтому после погрома в Военной академии ОГПУ взялось за преподавателей прочих московских вузов.

На главного "заговорщика" военных преподавателей, бывшего начальника управления Военно-учебных заведений штаба РККА генерала А. Н. Суворова ОГПУ имело множество агентурных данных. Генерал никогда не был в восторге от советской власти и этого особо не скрывал. Кроме того, по свидетельствам ряда арестованных по делу "Весна" бывших офицеров, еще в 1918 году Андрей Николаевич поддерживал какие-то связи с белыми армиями, занимался вербовкой и переправой добровольцев на другую сторону фронта и пр.

К сожалению, ни в одном из дел репрессированных военспецов не удалось найти точных сведений о судьбе А. Н. Суворова. Но арестован он был приблизительно в то же время, что и многие бывшие белогвардейцы - в августе 1930 года. Поскольку в делах преподавателей ни одной ссылки на показания Суворова нет, можно сделать вывод, что на допросах он держался, и следователи ничего от него не добились. Что случилось с генерал-майором Суворовым дальше - неизвестно.

Первые аресты военно-педагогических кадров начались еще в декабре 1930 года. Долгое время улов ОГПУ был неважным: "раскаиваться" никто не хотел. Положение "улучшилось" лишь 17 февраля 1931 года в связи с арестом главного военного руководителя вузов Москвы, бывшего генерала В. Л. Барановского. Во-первых, родная сестра Барановского была замужем за... Керенским, и находилась вместе с ним в эмиграции, во-вторых, советскую власть генерал не любил со времен гражданской войны и своих антисоветских взглядов не скрывал. На первом же допросе, еще без "методов воздействия", Владимир Львович честно признался: "К Октябрьской революции я относился совершенно враждебно: первое время, находясь на фронте, активно противодействовал начинаниям новой власти и был уверен, что эта власть продержится недолго.

С 15 ноября (1917 года. - прим. Я. Т.) был арестован и находился в бастионе Петропавловской крепости до 4 января 1918 года - причина ареста близость к Керенскому и активная враждебность.

После освобождения и до поступления в Красную армию в сентябре занимал явно враждебную позицию к власти; с немцами, а потом и белыми помогать красным не желал; и в это время мечтал о свержении власти красных и радовался ее неудачам, когда таковые имели место. В этот период занимал пассивно-выжидательную позицию.

С момента своего вынужденного поступления в ряды Красной армии (сентябрь 1918 года), оставаясь враждебным к власти, хотел и надеялся на ее скорое падение в результате борьбы с белыми и интервенцией: неудачи радовали, успехи приводили в недоумение и повергали в сомнение.

Со времени неудавшегося колчаковского наступления начал понимать, что белые окончательно проиграют, и красные останутся. Пришлось ломать свою идеологию и стараться приспособиться к событиям и примириться с новой властью". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 79(101), дело Барановского В. Л. с. 27.)

Уже на следующих допросах В. Л. Барановский сознался, что вел контрреволюционные разговоры и после окончания гражданской войны, а 28 февраля вообще заявил, что якобы возглавлял контрреволюционную организацию из военруков Москвы, верхушкой которой были: 1) Е. Е. Шишковский (военрук МВТУ, полковник Генштаба), 2) Б. П. Протодьяконов (военрук Текстильного института, офицер), 3) И. Ф. Ораевский (военрук Института физкультуры, офицер Генштаба), 4) В. И. Николаев (военрук Плехановского института, генерал Генштаба), 5) И. Ф. Сергеев (военрук Горной академии, офицер), 6) В. П. Богдашевский (военрук Менделеевского института, полковник), 7) В. Н. Волков (сотрудник УВУЗ штаба РККА, офицер Генштаба), 8) Ю. И. Григорьев (военрук Промышленно-экономического института, офицер Генштаба), 9) А. Н. Суворов. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 79(101), дело Барановского В. Л. с. 65-66.)

Чем же занималась сия "контрреволюционная организация"? По словам Барановского - вредительством, которое выражалось в "неправильном" обучении студентов: давали, мол, мало знаний. Интересно, что Владимиру Львовичу также пытались "пришить" организацию антисоветского восстания, но эта идея вскоре отпала. Тем не менее в этом отношении Барановский дал весьма любопытные показания относительно того, каковым мог бы быть расклад сил. По его мнению, гипотетически восстание могло поддержать большинство военруков и преподавателей. По словам Владимира Львовича, исключение составляли лишь военруки 1-го МГУ бывший генерал А. А. Самойло, Межевого института полковник К. П. Сангайло и Художественного - майор австрийского генштаба В. В. Лобковиц.

Дело В. Л. Барановского стало "толчковым" для репрессий в среде преподавателей, хоть многие к тому времени уже сидели по камерам, но упорно не хотели "колоться" в своих грехах перед советской властью. Правда, реально показания Барановского помогли мало. Из девяти указанных "руководителей" организации Б. П. Протодьяконов, И. Ф. Ораевский, В. И. Николаев, Ю. И. Григорьев и А. Н. Суворов к тому времени уже давно сидели, и лишь И. Ф. Сергеев был арестован после словоизлияний Владимира Львовича. И как же эти люди вели себя на допросах"

Николаев и Григорьев виновными себя не признали, Ораевский признался лишь в том, что вел контрреволюционные разговоры, а Протодьяконов был просто завербован ОГПУ. Вот что он сам свидетельствовал на допросах уже в 1939 году: "Действительно, об антисоветских разговорах Барановского я не доносил, пока меня не вызвали в ОГПУ. Но когда меня вызвали, я сразу дал согласие работать по заданиям НКВД и был оформлен, задания выполнял... " (ГАСБУ, фп, д. 67093, т.

79(101), дело Барановского В. Л. с. 216). Что именно приключилось с И. Ф. Сергеевым - неизвестно. Он был арестован, находился в тюрьме, но в списке лиц, осужденных по делу "Весна", фамилия его не значится. Не исключено, что также арестовывались, а затем были отпущены на каких-либо условиях и остальные трое "руководителей", но об этом ничего не известно.

Нешуточный погром военно-преподавательских кадров прошел в Сельскохозяйственной и Горной академиях. Военрук Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева, бывший полковник А. Л. Буевский начал давать "нужные" показания значительно позже Барановского. Аполлон Леонтьевич "сознался" в том, что контрреволюционные организации существуют в Тимирязевской академии, Московской кавалерийской школе и инспекции кавалерии РККА, где он также некоторое время служил. По словам Буевского, участниками организации в академии были 9 преподавателей, из которых один (Тюлин) в старой армии был генералом, прочие - полковниками и подполковниками (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сборник материалов по Московской контрреволюционной организации, с. 29-37).

Из лиц, названных Буевским, по делу "Весна" были осуждены: капитан генштаба Н. А. Самойлов, полковник Г. И. Скосаревский и полковник Генштаба В. Р. Канненберг. Кроме того, по делу контрреволюционной офицерской организации в Сталинграде был арестован военрук местного вуза генштабист А. А. Якимович, в прошлом также подчиненный Буевского.

По словам Аполлона Леонтьевича, руководителем контрреволюционной организации в Инспекции кавалерии РККА был подполковник Николай Кононович Щелоков, в гражданскую войну занимавший должности начальника штаба 1-й и 2-й Конных армий, а также прочие бывшие офицеры. Но эти показания следователями не были приняты во внимание, - трогать организацию, возглавляемую самим С. М. Буденным, они не решились.

Еще значительнее пострадала военная кафедра Горной академии. Здесь до ареста читал лекции А. Х. Базаревский, и хотя он, похоже, на допросах особо не распространялся о "контрреволюционности" своих коллег, все равно все они были взяты под наблюдение ОГПУ.

Уже в конце 1930 года были арестованы преподаватели Горной академии, бывшие генералы В. А. Афанасьев и К. К. Шильдбах-Литовцев. Однако сотрудничать с органами они не желали, "раскаиваться" - тем более. Владимир Александрович Афанасьев, например, после ареста первым делом заявил решительный протест по поводу того, что у него без описи реквизировали три кивера, шесть пар погон и несколько орденов и медалей. И на это, между прочим, пошел человек, называемый в военной среде "божьей коровкой".

Некоторое время спустя по делу преподавателей Военной академии были взяты бывший генерал-майор В. Н. Гатовский и бывший полковник Е. М. Голубинцев, также иногда читавшие лекции в Горной академии, но и они ничего "интересного" следствию рассказать не захотели. Так с Горной академией у ОГПУ ничего и не получилось.

Также были арестованы преподаватели, имевшие "украинский след": бывшие генералы В. П. Кононович-Горбацкий, О. А. Монфор и капитан С. Л. Карум. На допросах им пришлось тяжело, поскольку обилие свидетельств "контрреволюционной деятельности", добытых следователями в Киеве и Харькове с одной стороны и упорное нежелание "сознаваться" с другой - вызвало у следователей необходимость применять "физические меры воздействия". В общем, в конце концов все трое "сознались" в своей причастности к контрреволюционной организации.

"Склеить" из преподавателей гражданских вузов отдельную контрреволюционную организацию ОГПУ так и не удалось. Показания В. Л. Барановского и А. Л. Буевского "повисли в воздухе", поскольку не были подтверждены свидетельствами других лиц. Тогда ОГПУ решилось на последний шаг: в каждом из крупных гражданских вузов "выдернуло" по одному преподавателю, чтобы через него "накрыть" все якобы существующие организации данных вузов. Но арестованные бывшие офицеры - А. М. Григорьев-Григоров, А. П. Афанасьев, А. М. Сиверс, В. М. Селиванов и Л. О. Веденятин - решительно ничем не смогли "помочь" следствию.

Вместе с репрессиями в среде военных преподавателей гражданских вузов ОГПУ усилило свое давление и на Высшую школу усовершенствования комсостава "Выстрел". Эта школа давно была бельмом на глазу: именно здесь долгое время преподавал легендарный белый генерал Я. А. Слащев, тут устраивались самые громкие в Москве попойки, а некоторые преподаватели школы из бывших офицеров, приняв "на грудь" лишнего, любили иногда затянуть... нет, конечно же, не "Интернационал", а "Боже, Царя храни". Так что школа была еще та.

Преподаватели "Выстрела" не были удостоены особого дела и арестовывались на основе показаний различных лиц из "других" контрреволюционных организаций. Одним из первых был схвачен бывший начальник штаба 14 стрелкового корпуса в Киеве, в прошлом -апитан Лейб-гвардии Литовского полка Владимир Васильевич Попов. Многие киевляне во главе с В. А. Ольдерогге дали на Попова показания, что он, мол, был одним из руководителей Украинской контрреволюционной организации. Но Попов признался лишь в одном "злодеянии" - банальных антисоветских разговорах с Ольдерогге.

Затем были арестованы преподаватели "Выстрела" из бывших белогвардейцев: полковник Б. А. Козерский, подполковник В. К. Головкин (бывший однополчанин Слащева), поручик И. В. Медведков. Но и они ничего "интересного" сообщить следствию не пожелали: пьянки, мол, были, "Боже, Царя храни" иногда пели, лясы точить - тоже было, но чтобы состоять в контрреволюционной организации "Выстрела" - ни-ни. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, материалы Московской контрреволюционной организации, с. 72-75.)

Не дал "нужных" показаний и арестованный 28 февраля 1931 года в прошлом полковник Генштаба и именитый красный командарм С. Д. Харламов, теперь занимавшийся скромной преподавательской работой. Его взяли на основе показаний ряда лиц, что Харламов, мол, бывший помещик и очень богатый человек, а главное -тоже любитель попеть старый русский гимн. Но Харламов вообще ни в чем не признался, и в конце концов был приговорен к 3 годам заключения условно, причем сразу же по выходе из тюрьмы восстановлен на всех должностях (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 231(172), дело Харламова С. Д.). В общем, с "Выстрелом", как и с преподавателями гражданских вузов, у ОГПУ не сложилось.

Зато следователи с Лубянки на удивление преуспели в дальнейшем поиске и поимке "контрреволюционеров" из числа сотрудников штаба РККА. Этот центральный военный орган продолжало сотрясать от повальных арестов сотрудников. Вероятно, причина такого "успеха" кроется в том, что со служащими штаба "работали" с использованием всех методов следствия, а с преподавателями "либеральничали", и, похоже, не били и не запугивали.

Во-первых, в ОГПУ покончили с делом о вредительстве в 3-м управлении военных сообщений "по срыву стратегического строительства на транспорте и в извращении планов мобилизационной подготовки на случай военных действий". Кроме бывшего генерала Серебрянникова, также по этому делу был арестован и начальник 3-го управления М. М. Ольшананский, но его, как партийного выдвиженца, очень быстро выпустили и перевели работать на такую же должность в автобронетанковое управление.

Всего по делу вредительства в управлении военных сообщений было осуждено 11 человек: помощник начальника управления, бывший генерал В. Г. Серебрянников, инженеры Н. К. Голованов и А. А. Власов, бывшие офицеры А. А. Шрейдер, Н. К. Терлецкий, А. И. Каниговский, К. Г. Архангельский, А. К. Подвеберный, начальники военных сообщений Ленинградского округа Г. Э. Куни, Украинского - В. В. Сергеев и экономист 2 управления Б. С. Букин.

Методы следствия были тяжелые, тем не менее не все участники "контрреволюционной организации" признали свою вину в проведении вредительской деятельности. Г. Э. Куни и Б. С. Букин стояли на своей невиновности до конца. В. В. Сергеев и В. Г. Серебрянников 18 июля 1931 года были осуждены к расстрелу, 2 декабря замененному 10 годами заключения. Над остальными же 13 июня 1931 года состоялся суд, что в те времена было большой редкостью. Причем на суде К. Г. Архангельский отказался от своих показаний. Бывший штабс-капитан Подвеберный был расстрелян, Г. Э. Куни получил 5 лет, остальные же - по 10 лет исправительно-трудовых работ. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 168(3188), дело Серебрянникова В. Г. с. 193, 244.)

Во-вторых, серьезный погром пережило Военно-техническое управление РККА. Деятельность его сотрудников была связана с "разоблаченными" контрреволюционными организациями в Главном управлении военной промышленности, Артиллерийском и Топографическом управлениях. Кроме того, "вредительство" сотрудников ВТУ имело и "украинский след? - на руководство и членов Военно-технического управления дали показания начальник инженеров УВО Мисюревич, а также ряд дивизионных инженеров.

Основная масса рядовых служащих управления и Научно-технического комитета была арестована в декабре-январе, руководители - в конце февраля, еще двое (Серчевский и Лаврентьев) - в марте 1931 года. Следствие велось форсированными темпами: похоже, перед ОГПУ было поставлено задание ликвидировать "вредительскую организацию" в кратчайшие сроки. В обобщающем деле членов ВТУ, хранящемся в Киеве, к сожалению, нет ни одного протокола допроса. Зато здесь собраны обвинительное и реабилитационное заключения, а также справки на большинство арестованных по делу "Весна" военных инженеров, и... письмо бывшего члена секции Научно-технического комитета С. В. Гнедича с просьбой о реабилитации от 3.05.1956. Свидетельства Гнедича и являются главным источником информации о работе следствия по делу вредительства в ВТУ. Вот что он писал в своем письме: "Следующей темой допроса было участие в контрреволюционной организации. Тщетны были попытки объяснить, что при встречах, кстати, редких, мы развлекались музыкой, или игрой в винт, или ужином. Эти объяснения принимались, как упорное запирательство и уговоры "сознаться" заменялись не только угрозами репрессий не только в отношении меня, но и семьи -жены и 8-летнего сына. Для усиления воздействия я был приведен к старшему начальнику (с тремя ромбами) и отрекомендован, как заклятый враг советской власти. Мои попытки убедить в невиновности были пресечены словами - "не корчите из себя героя, лучше подумайте о своей семье, если своей жизнью не дорожите, а она на волоске". Отправляя меня в камеру, Лагодюк (следователь. -Прим. Я. Т.) напутствовал меня словами: "помните, что в нашей власти есть средство заставить вас сознаться. У вас один исход - признание".

Для морального подавления, для внушения безысходности положения, было применено еще одно средство. Следователь приказал своему помощнику предъявить два дела членов Артиллерийского комитета, и, показывая мне отдельные документы, сообщил: "вот дело одного, он упорно отрицал свою виновность, вот постановление о его расстреле; вы помните слова Горького если враг не сдается, его уничтожают; вот ордер на высылку его жены. Вот другое дело - этот сознался, очистился, разоружился, написал всего несколько строк: "был вовлечен в контрреволюционную организацию таким-то, вовлек таких-то"; теперь он работает, конечно, на воле, жена его в Москве и получает от нас деньги за его работу. Не будьте палачом вашей жены, ведь ей грозит высылка в Сибирь, а сын будет взят в детдом".

Напрягая всю фантазию, я не мог найти ничего крамольного ни в действиях, ни в разговорах, но что-то надо было сказать, и я признался в "критике мероприятий советской власти". Это следователю показалось недостаточным, резко усилились угрозы, и я написал и подписал зачитанную мне фразу моего сослуживца Шабанова - о переходе на сторону восставших в случае восстания. Тогда угрозы репрессий прекратились...

...Стремясь к наиболее полному описанию событий того времени, не могу не упомянуть своего бывшего начальника, в течение 6 лет инспектора инженеров РККА - Малевского А. Д. Он был арестован незадолго до меня, в порыве доказательства своей "преданности", вызванной, как он потом сам мне сказал, соответствующими мерами воздействия, написал о моем "антисоветском настроении", что и послужило причиной моего ареста. В 1935 году я встретился с Малевским, которому давно вернули звание высшего командного состава и орден, и вот за рюмкой вина он предался воспоминаниям о методах следствия и неизбежности очернения других. Он же, Малевский, рассказал мне об очной ставке, которую дал ему, в припадке истерии, его подчиненный и мой недавний сослуживец по инспекции Г. А. Серчевский, прекрасный, добросовестный работник, создавший версию о вредительстве в инспекции. Насколько правдоподобно оказалось созданное им вредительство, можно видеть из того, что "глава организации" менее чем через год был возвращен в армию. О Серчевском, с его же слов, я узнал о крайне тяжелых методах допроса, выпавших на его долю и вызвавших признание в том, что требовало следствие. Зная методы следствия, я не мог осуждать их обоих". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 268(200), дело о вредительстве в Военно-техническом управлении, письмо С. В. Гнедича, с. 124-128.)

Восемь руководителей Военно-технического управления и Научно-технического комитета уже 12 мая 1931 года были осуждены к различным срокам заключения. Столько же их младших коллег 6 июня получили соответствующие приговоры, а еще один, преподаватель школы имени ВЦИК М. П. Спиринг, так и не признавший своей вины, был расстрелян за антисоветскую деятельность.

Третьим крупным делом в штабе РККА в рамках "Весны" стало "разоблачение" антисоветской деятельности сотрудников 5 управления РККА, бывших офицеров царской армии А. В. Афанасьева, Н. В. Свечина и И. И. Чистова. Они были арестованы 23 февраля 1931 года.

На первом же допросе бывший подполковник Генштаба Анатолий Васильевич Афанасьев заявил: "По своим политическим убеждениям я являюсь монархистом-конституционалистом. Глубоко религиозный, верующий человек. Будучи воспитанным в условиях царского правительства, традиций буржуазного общества, дисциплины старой армии, закрепленной в стенах академии генерального штаба - я, естественно, встретил Октябрьский переворот явно враждебно. Мне были не только непонятны происходящие события, но я резко осуждал их. Я хочу со всей искренностью признаться, что я до сего времени не могу примириться с существованием Советской власти. Начиная с Октябрьского переворота, я на протяжении всех этих лет упорно ожидал падения Советской власти". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189(251), дело Афанасьева А. В. с. 8.)

Не менее откровенным был и бывший полковник Николай Васильевич Свечин: "В начале Советской власти я не разделял ни симпатий к ней, ни уверенности в прочности ее существования. Гражданская война, хотя я в ней и принимал участие, была мне не по душе. Я охотнее воевал тогда, когда война приняла характер внешней войны (Кавказский фронт). Я воевал за целостность и сохранение России, хотя бы она и называлась РСФСР". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189(251), дело Афанасьева А. В. с. 56.)

Все трое арестованных признались в том, что вели контрреволюционные разговоры: были озлоблены увольнениями бывших военспецов, низкими заработками, гонениями на крестьянство. Правда, как заметил В. А. Афанасьев: "собеседования не носили характера отдельных собраний или отдельных конспиративных совещаний, а происходили с каждым в отдельности на службе, при встречах на улице, в служебных помещениях" .

Но вскоре всех троих следователи заставили признаться в том, что они входили в состав "контрреволюционной организации". Эту организацию якобы возглавлял начальник управления, бывший штабс-капитан С. Н. Богомягков. По словам Афанасьева, Богомягков, выходец из села, часто посещавший родителей и видящий произвол советской власти, был крайне недоволен политикой Компартии.

Через несколько дней в руки к следователям попал начальник 5 управления С. Н. Богомягков. История его похождений в ОГПУ темна и запутанна. Почти никаких документальных свидетельств об аресте 1931 года не сохранилось. Сам Богомягков уже в 50-х годах писал, что пробыл под следствием всего 2 месяца и затем был отпущен якобы за недоказанностью обвинения (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189(251), дело Афанасьева А. В. обзорная справка по делу Богомягкова С. Н. с. 93.). Что ж, может быть...

Кроме трех арестованных лиц и Богомягкова, в деле постоянно фигурировала фамилия еще одного чрезвычайно интересного военного - бывшего генерал-майора Генштаба Николая Семеновича Махрова. Чем же этот человек интересен"Дело в том, что у Николая Семеновича два родных брата, тоже генштабиста, находились в эмиграции. Причем один из них, генерал-лейтенант Петр Махров, некоторое время был начальником штаба армии Врангеля. Ну, как родственники"

В гражданскую войну Н. С. Махров по мобилизации попал в армию, командовал красными дивизиями, работал на ответственных штабных должностях. В 1920 году он состоял начальником управления формирований Юго-Западного фронта, противостоящего врангелевцам, и... родным братьям. Естественно, о родственниках Махрова было хорошо известно в ЧК. Но, несмотря на это, после окончания гражданской войны Николая Семеновича назначили 1-м помощником начальника штаба Украинского военного округа. По словам ряда украинских сослуживцев Махрова, он часто любил поговорить на всякие антисоветские темы, жаловался, что ему запрещают переписываться с братьями и даже один раз арестовывали за это. Впрочем, сие и не мудрено: ну кто ж из советских деятелей мог стерпеть, чтобы помощник начальника штаба самого "горячего" округа переписывался с бывшим начальником штаба наиболее вероятного противника?

В 1923 или 1924 годах Махров был переведен в штаб РККА, где в 1931 году состоял начальником отдела 5 управления. По словам А. В. Афанасьева, в штабе РККА Николай Семенович был одним из самых ярых контрреволюционеров, всегда твердил, что всех бывших офицеров все равно выкинут из армии, кичился своим генеральским званием, призывал всех платить всякие советские взносы: плати, мол, скорее, страхуй себя. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 189(251), дело Афанасьева А. В. с.

49-50.)

И что же, Махрова арестовали" Ничего подобного. Несмотря на братьев, видных белоэмигрантов, несмотря на обилие свидетельств из Украины, несмотря на показания коллег из 5 управления, Николая Семеновича пальцем не тронули. Интересно, и за что же это ему выпала такая честь" Ведь коллегам Махрова, занимавшим должности в РККА куда значительнее и имевшим родственников среди белоэмигрантов куда незаметнее, сходу давали 5 лет.

Комбриг Николай Семенович Махров умер своей смертью в 1936 году, и со всеми почестями был похоронен на Новодевичьем кладбище. Его же коллеги А. В. Афанасьев, Н. В. Свечин и И. И. Чистов в 1931 году получили по три года лишения свободы.

Дело сотрудников 5 управления - это последний из известных случаев выявления "контрреволюционных организаций" в штабе РККА. Но кроме того были и единичные факты осуждения военнослужащих из этой организации. Например, несколько месяцев промурыжили, но все же отпустили заведующего зданиями Нарокомата обороны, бывшего полковника Михаила Николаевича Радецкого. В 1917 году Радецкий командовал запасной бригадой в Орле, добровольно вступил в РККА, возглавлял стрелковую бригаду, затем дивизию. По окончании гражданской войны Радецкий был начальником 5 Киевской пехотной школы, а в конце 20-х перевелся в Москву. Кнечно, киевляне хорошо помнили бывшего полковника и многие из них в 1931 году дали на М. Н. Радецкого соответствующие показания. Зато родного брата Михаила Радецкого Николая Николаевича, также в прошлом полковника, засадили на 5 лет исправительно-трудовых работ.

Следствие по делу военнослужащих Военно-технического, 3-го и 5-го управлений, преподавателей военных академий, школы "Выстрел" и гражданских вузов велось, так сказать, в одном ключе. В деле В. Н. Гатовского удалось обнаружить два чрезвычайно интересных документа об одном из методов дознания среди сотрудников выше перечисленных организаций. Оказывается, подследственные перемещались между тюрьмами и камерами в шахматном порядке, в зависимости от непризнания, признания, либо соглашения сотрудничать с органами. Вот эти документы:

"ОГПУ ОО; ОЦР ОГПУ тов. Зубкину от 21.03.31

ОО ОГПУ просит содержащегося в специзоляторе Шильдбаха-Литовцева перевести в Бутырскую тюрьму. На его место перевести содержащегося в спец. изоляторе Карума. На место последнего принять из приема арестованных -Сергеева Ивана Федоровича. Содержащегося в специзоляторе Ораевского и Головкина переместить одного на место другого.

пом. нач. 2 отделения ОО ОГПУЕвгеньев..."

"...в ОЦР тов. Зубкину от 22.03.31

В дополнение к - 488100 от 21.03 с. г. прошу содержащегося в специзоляторе Головкина перевести в камеру, где содержится Богомягков, числящийся за 4-м Отделом ОО ОГПУ. Вместо Головкина перевести из Бутырского изолятора Гатовского Владимира Николаевича. Последнего (Гатовского) перевести в том случае, если Головкин уже был переведен в камеру, где помещался Ораевский. Вопрос о Богомягкове с пом. нач. ОО Ивановым согласован.

пом. нач. ОО ОГПУ Николаев".

(ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 76(98), дело Гатовского В. Н. с. 98, 105.)

О чем же эти документы нам говорят" Давайте сначала разберемся с тем, о ком из арестованных идет речь, и как они себя вели на следствии.

Шильдбах-Литовцев К.К. преподаватель вузов, арестован 30.12. 1930, в участии в контрреволюционной организации не сознался;

Карум Л. С. преподаватель вузов, арестован 12.01.1931, признал себя виновным 28.01.1931;

Сергеев И. Ф. военрук Горного института, арестован 19 или 20.03.1931;

Ораевский И. Ф. преподаватель вузов, арестован 21.01.1931, к тому времени сознался;

Головкин В. К. преподаватель "Выстрела", сознался 14.01.1931 (между прочим, в описи по делу "Весна" дело Говкина отсутствует);

Богомягков С. Н. начальник 5 управления, по его словам, не сознался;

Гатовский В. Н. преподаватель академии ВВС, арестован 23.02.1931, не сознался.

Итак, Шильдбаха-Литовцева, как безнадежного и отработанный материал, отправляли в Бутырскую тюрьму, где он должен был ждать окончания следствия. Л. С. Карум, вероятно, сидел с кем-то, кто его обрабатывал, и теперь этот кто-то должен был взяться за "новичка" - И. Ф. Сергеева.

Головкин сознался ранее Ораевского, и, коль дело его отсутствует, вполне мог быть завербован. И чем же занимался Головкин"Сначала он "добил" Ораевского, а затем был направлен на "уговаривание" недавно попавшего в тюрьму Н. С. Богомягкова. Сломленный же Ораевский автоматически становился, так сказать, наглядной агитацией "признания". Поэтому именно к нему и направили вчерашнего коллегу, "нерасколовшегося? В. Н. Гатовского.

Вот такую шахматную партию играли следователи ОГПУ со своими "подопечными". Одни, как Шильдбах-Литовцев и Гатовский, ее выигрывали, другие же - безнадежно проигрывали и становились пешками в руках своих вчерашних мучителей.

Московская контрреволюционная организация

После гражданской войны в Москве собралось множество бывших офицеров. Одни продолжали служить в РККА, другие давно демобилизовались из армии и жили простой обывательской жизнью, третьи вернулись из эмиграции и слонялись по различным организациям и вузам. Естественно, на этот контингент лиц ОГПУ также обратило свое пристальное внимание.

Берясь за изучение дел членов так называемой Московской контрреволюционной организации, мы надеялись, что перед нами предстанут судьбы бывших офицеров, еще до войны служивших в местном гарнизоне. До 1914 года в Москве дислоцировались полки Гренадерского корпуса - одного из самых прославленных соединений российской армии. Остатки русских гренадер в 1918 году вернулись в родной город и здесь были демобилизованы.

По делу "Весна" удалось выявить всего одного бывшего гренадера - в прошлом подпоручика 5 Киевского гренадерского полка И. И. Чистова, репрессированного сотрудника 5 управления штаба РККА. Однако связь с полком он прервал еще в 1914 году, когда попал в немецкий плен. А где же остальные гренадеры"

Выявить какие-либо следы Гренадерского корпуса так и не удалось. Похоже, к 1931 году в Москве физически не оставалось ни одного офицера-гренадера. Следовательно, все они были уничтожены еще задолго до дела "Весна". Какое-то время служивший в штабе 2-й Гренадерской дивизии бывший подполковник А. Д. Тарановский рассказывал на допросах: "После непродолжительной работы в оперативном отделе Наркомвоена, мне было <приказано>, примерно в июне месяце 1918 года, оперодом из Наркомвоена начать формирование 1-й Закавказской дивизии, долженствующей срочно идти в Закавказье против турок-немцев. Получил я назначение в качестве начальника штаба указанной дивизии. Мною было предложено начать формирование, используя командный состав только что расформированного Гренадерского корпуса, настроения которого в основном были таковы, как изложено выше (резко антибольшевистские - Я. Т.).

После того, как, примерно, половина записалась желающими идти на турецкий фронт, мы были в большинстве своем арестованы. Причиной ареста явилось как будто бы заявление невесть какого-то офицера о том, что дивизия контрреволюционная. Мне никакого обвинения предъявлено не было, и я ни разу не был допрошен до освобождения из-под ареста". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 248(187), с. 16-17.)

Так повезло, наверное, только Тарановскому, прочие же арестованные офицеры были расстреляны как заложники после покушения на Ленина. Кроме того, в 1918 году бывшие гренадеры также расстреливались за создание антисоветской подпольной организации, участие в Юнкерском мятеже, и просто потому, что в новой столице Советской России все они были очень нежелательным элементом.

Таким образом, к 1931 году в Москве почти не осталось кадровых офицеров. Зато в городе проживало множество бывших военных, приехавших после окончания Первой мировой и гражданской войн. Они-то и стали для ОГПУ костяком мифической Московской контрреволюционной организации.

Еще с лета 1930 года специальные сотрудники ОГПУ собирали информацию о братьях Моторных, белом генерале и полковнике, живших и преподававших в Москве. Моторные вели сравнительно обособленный образ жизни, общались лишь со своим кругом знакомых - в прошлом также офицерами, а с группами бывших белогвардейцев и генштабистов пресекались только по служебным линиям. Все это не могло не вызвать на Лубянке подозрений. Да и сами Моторные, в особенности -Владимир, имели далеко не безупречные биографии.

Владимир Иванович Моторный, в прошлом подполковник русской армии, встретил Октябрьский переворот на должности начальника штаба Уральского казачьего войска. Вместе с казаками он участвовал в антибольшевистском восстании, играл активную роль в борьбе с красными в Сибири, получил чин генерал-майора и долгое время был начальником штаба Уральской армии. После разгрома белых на Востоке В. И. Моторный попал в плен, некоторое время сидел в Бутырской тюрьме, но в конце 1920 года был вызволен оттуда и направлен на преподавательскую работу

в РККА.

Совсем иная судьба выпала Виктору Моторному, полковнику русской армии. С весны 1918 года он служил на различных ответственных должностях во Всероглавштабе, и, хоть и поругивал советскую власть, исполнял свои обязанности профессионально. На плечах Виктора Ивановича лежали организационные функции, и он немало сделал для создания Красной Армии.

Похоже, в ОГПУ решили брать обоих Моторных стразу, что и было сделано 29 января 1931 года. Для "надежности" дачи нужных показаний была арестована и супруга Владимира Ивановича Евдокия Кондратьевна. Ко времени ареста братьев Моторных в ОГПУ, похоже, уже знали, какие признания от них требовать. Оба брата обвинялись в организации антисоветского восстания в Москве. Ранее арестованные бывшие офицеры из круга знакомых братьев уже обрисовали общую картину "заговора", и Владимиру с Виктором нужно было лишь подписаться под готовым "признанием".

Первые показания Моторные начали давать достаточно быстро. Следователи, вероятно, приложили к тому немалые усилия. "Главным" повстанцем был сделан Владимир Иванович - как-никак бывший белый генерал. На допросах он "сознался", что восстание в Москве действительно готовилось. Первым делом восставшие должны были якобы захватить здания Реввоенсовета, ОГПУ и военные склады, затем - Кремль, телеграф, радиостанцию, телефон и прочие важные объекты, нейтрализовать верные большевикам воинские части и заводы. Руководить восстанием должен был генерал В. И. Моторный, а место его начальника штаба занимал бывший подполковник И. А. Антипин. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3710, показания членов Московской контрреволюционной организации, с. 92-93.)

Виктор Моторный дополнил показания брата, назвав ОГПУ главных "заговорщиков": бывших полковников Квашнина-Самарина, Тутковского, В. К. Смысловского и подполковника Антипина, а также еще 16 самых активных членов организации - бывших офицеров. Естественно, на самом деле все эти люди никакими заговорщиками не были, а просто встречались на квартирах у Моторных. Но для следователей это было уже не важно.

Всего непосредственно по делу братьев Моторных было арестовано чуть больше 40 человек. Почти все они свою вину признали. Владимир Иванович Моторный, а также полковники Тутковский, В. К. Смысловский, подполковник Антипин и еще несколько человек были расстреляны. Активные "заговорщики", в том числе и Виктор Моторный, получили по 10 лет заключения, прочие же были направлены на исправительно-трудовые работы в зависимости от своего поведения на допросах.

Мизерное количество "участников" восстания, проходивших в показаниях Моторных и компании, следователей явно смутило, и они продолжили поиски заговорщиков в нескольких направлениях:

а) среди еще не пойманных белых офицеров,

б) в военных школах,

в) в организации с громким наименованием Взрывсельпром,

г) путем "разоблачения" организаций выпускников кадетских корпусов. Дабы выявить еще не арестованных бывших белогвардейцев, ОГПУ были

подняты списки Кожуховского фильтрационного лагеря, через который в период гражданской войны прошли почти все захваченные в плен офицеры. Но по Москве результаты были неважные: схватили всего около сотни еще не попавших в кутузку белогвардейцев. Но даже из этой сотни следователями был выжат максимум информации. За каждым "сознав-шимся" офицером тянулась новая контрреволюционная организация.

Например, арестованный полковник белой армии Н. П. Триницкий на следствии вынужден был оговорить своих сослуживцев по 147 полку старой армии и сотрудников фабрики "Металлорукав", где он работал в 20-е годы. В результате был арестован директор фабрики, бывший капитан А. А. Семенов и ряд его подчиненных. А ОГПУ выявило новую "вредительскую" организацию в промышленности. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, показания членов Московской контрреволюционной организации, с. 1 -20.)

Во время следствия "всплывали" и лица, успевшие скрыться от ареста в августе 1930 года. В частности, были схвачены бывшие полковники А. В. Малиновский и А. И. Гейхрох, давшие показания на уже "сознавшегося" генерала И. И. Бобрышева и ряд генштабистов.

Также ОГПУ была "разоблачена" группа бывших деникинских контрразведчиков в составе полковников А. С. Бойченко и И. М. Галушкина, офицеров Ф. Н. Скуба и А. С. Эрастова. Честно говоря, непонятно, действительно ли они в гражданскую войну служили в контрразведке или сами себя оговорили, но это стало главным пунктом их обвинения.

Бывший прапорщик Андрей Степанович Эрастов во время ареста работал начальником учебного отдела Московской военно-инженерной школы. Он признался, что в гражданскую войну вместе с братом белоэмигрантом служил в 1-м Марковском Офицерском полку, а в школе возглавлял контрреволюционную ячейку. Конечно, сразу же после этого "признания" был арестован ряд преподавателей школы. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, показания членов Московской контрреволюционной организации, с. 68-71.)

Подобные аресты прошли в московских пехотной и артиллерийской школах, где было схвачено несколько десятков преподавателей. Кроме того, новый погром состоялся и в школе усовершенствования комсостава "Выстрел".

Всем арестованным преподавателям московских военных школ вменялось в вину создание контрреволюционной организации, вредительство в преподавательской работе, а некоторым - соучастие в подготовке вооруженного восстания. Всего удалось выявить 34 осужденных преподавателя (хотя, скорее всего, таковых было больше), двое из них, П. Н. Соколов и В. В. Каплинский, были приговорены к расстрелу.

Почти так же ОГПУ вышло на "контрреволюционную организацию" во Взрывсельпроме, занимавшемся ликвидацией устаревшего вооружения, старых запасов снарядов, расчисткой местности и вообще взрывами. "Связующим звеном" между Моторными и Взрывсельпромом стал его сотрудник, бывший подполковник В. А. Руанетт, вскоре освобожденный из тюрьмы, вероятно, за "особые заслуги" перед следствием.

Поскольку взрывы - это вещь тонкая, требующая специальных знаний, во Взрывсельпроме в основном работали бывшие артиллерийские и инженерные офицеры. Некоторые из них по роду своей деятельности были связаны с Артиллерийским и Военно-инженерным управлениями РККА, что дало в руки ОГПУ дополнительные козыри. В руководстве контрреволюционной организацией обвинялся начальник производственного отдела Взрывсельпрома, бывший белый офицер Н. В. Громковский.

"Членам организации" были предъявлены банальные обвинения: вредительская деятельность, антисоветская агитация и пр. Кроме того, по делу во Взрывсельпроме вскоре был арестован пожилой профессор А. М. Терпигорев, в прошлом оказавшийся... членом кабинета министров Врангеля. Это уже было классифицировано как связь с белоэмиграцией.

В протоколах допросов ?членов организации" так и не удалось найти действий, подпадающих под понятие "антисоветская агитация". Зато вредительсва хоть отбавляй. Как оказалось, взрывы не всегда проводились удачно - случались и человеческие жертвы. Подобные факты следователями ОГПУ были собраны воедино, а затем стали одним из главных пунктов обвинения. Итак, что это были за факты"

1. Взрыв при разрядке шрапнелей в Костромских артскладах, погибло 8 человек, начальник участка - бывший офицер Петров.

2. Взрыв или пожар на Буйнакском артскладе, начальник участка - бывший офицер Дорожкин.

3. Взрыв на Ростовских артскладах, погибло 4 человека, начальник участка -бывший морской офицер Тогелович.

4. Взрыв на Ковровском артскладе, погиб 1 человек, начальник участка -бывший офицер Китаев.

5. Взрыв на Ходынском артскладе, погибло 3 человека, начальник участка -бывший офицер Громковский. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, показания членов Московской контрреволюционной организации, с. 138.)

Чем закончилось расследование во Взрывсельпроме, к сожалению, неизвестно. Лица, арестованные по этому делу, были осуждены не в рамках "Весны", а по какому-то другому делу. Поэтому судьба задержанных сотрудников Взрывсельпрома осталась загадкой. Скажем лишь, что одни взрывы с человеческими жертвами, произведенные якобы с вредительской целью, тянули на высшую меру наказания.

Еще одну ниточку к "новой" контрреволюционной организации ОГПУ дал бывший кадет 2-го Московского и Александровского кадетских корпусов, сотрудник Взрывсельпрома Глеб Федорович Огородников, сын известного русского генерала Ф. Е. Огородникова, в гражданскую войну наладившего большевикам всю систему снабжения РККА.

Как видно из протоколов допросов, Глеб Федорович общался со многими своими одноклассниками по 2-му Московскому корпусу и товарищами по 1-му и 3-му корпусам. Об этом он в подробностях и рассказал на допросах. Так ОГПУ была выявлена "контрреволюционная организация бывших кадетов".

Как оказалось, выпускники последних выпусков Московских кадетских корпусов частенько устраивали дружеские вечеринки, да и вообще по жизни держались вместе. В большинстве это были участники Юнкерского восстания в Москве в Октябре 1917 года - то есть люди с вполне определенным антисоветским прошлым. Были среди них и бывшие белогвардейцы, в 1920 году попавшие в плен, либо вернувшиеся из эмиграции. Как раз они и играли первую скрипку в организациях, по крайней мере, среди бывших кадетов 2-го Московского кадетского корпуса.

После ликвидации Советским правительством бывших кадетских корпусов как привилегированных заведений для детей буржуев оставшиеся преподаватели и кадеты торжественно простились со своими корпусами, разрезав корпусные знамена на равные кусочки материи. В последующем эти кусочки были паролем в общении бывших кадетов, а разрезание знамени для ОГПУ стало отправной точкой создания контрреволюционной организации.

Вот что рассказывал о тех событиях на допросах выпускник 2-го Московского корпуса 1917 года, бывший вольноопределяющийся Лейб-гвардии Казачьего полка белых Л. В. Лебедев: "После летних каникул 1917 года все кадеты собрались в корпус для занятий. В это время начала нарождаться организация кадет старших классов. Основной целью этой организации было восстановление монархического строя в России...

После Октябрьского переворота и окончания вооруженного выступления в корпусе, целью организации было ее сохранение для дальнейшей борьбы с большевиками, для чего кадеты дали слово встретиться и продолжить работу впоследствии и в знак верности общему делу разобрали по частям корпусное знамя.

Кусочек такого знамени в дальнейшем должен был послужить стимулом к объединению в разных условиях и доказательством сохранившейся верности убеждений и принадлежности к организации.

После сбора в корпусе для его окончания, организация продолжала существовать, т. к. Никольский, ее главный вдохновитель, продолжал ею руководить.

В этот период уже появился новый момент - вербовка добровольцев на Дон. Руководил этим делом Никольский, который нежелающих ехать на Дон объединял под видом охраны патриарха Тихона. Завербованные получали солдатское обмундирование по карточке Никольского из какого-то склада, бывшего, кажется, "Земгора". Этот склад был где-то поблизости от него, а он жил на Пречистенке или Остоженке. Оружие в то время не выдавалось.

Мое участие в организации было важно потому, что я был старшим в роте (по старому вице-фельдфебель) и пользовался доверием воспитателей и поэтому мог прикрывать от них эту работу. На меня возлагались поэтому большие надежды и в период вооруженного восстания, т.к. я выстроил роту, направляющуюся для поддержки юнкеров Алексеевского училища.

Организации, аналогичные нашей, были и в других корпусах (3 и 1) Москвы. Сигнал к выступлению должны были подать из 3 корпуса, где, как помнится, по словам Никольского был руководителем Твердин. Связь с организациями поддерживалась личными свиданиями как руководителей, так и играющих видную роль кадет". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показания Лебедева В. С. с. 76-77.)

Рассказ Лебедева значительно дополнил его одноклассник, не служивший, правда, в белой армии, Д. Б. Ивашкевич: "В феврале месяце 1918, накануне окончания корпуса, члены организации кадет договорились проститься со знаменем корпуса, сделать это наметили торжественно, но вместе с тем секретно. Собрались в корпусной церкви (2 корпуса) человек тридцать кадет старших классов, т. е. состоящие в контрреволюционной организации кадет, появилось откуда-то знамя 2 корпуса (красное с золотом), из числа кадет, присутствовавших на собрании, были: я, Иванов Алексей, Аспелунд, Златолинский Николай, Обухов, Александров Евгений, Белоногов Николай, Нарбеков Владимир, Савицкий Александр, Ипатов, Погорелов Андрей, Ревитин, Саларев, Семенский, Лебедев, Лебедев Всеволод и ряд других, кого теперь не помню. После прощания мы уговорились оторвать по кусочку полотна знамени, для того чтобы члены организации навсегда помнили об организации, ее задачах, о помощи другому члену организации, если он нуждается в помощи при каких бы то ни было обстоятельствах и для вербовки новых членов. Проделали это так: каждый подходил к знамени, становился на колени, произносил устав организации, вернее, обещание его выполнить, после чего вставал и отрывал по кусочку, знамени еще остался большой кусок, кто-то из членов организации забрал и этот кусок с собой, очевидно для того, чтобы производить вербовку в организацию новых членов... " (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показания Ивашкевича Д. Б. с. 83-85.)

Подобным образом разделили свое знамя и деревянный двуглавый орел (навершие) последние преподаватели и кадеты 1-го Московского кадетского корпуса. Оставшийся же еще большой кусок знамени взял на хранение бывший кадет Н. А. Вяземский, который держал знамя вместе с грамотами, утверждающими его княжеское достоинство. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3710, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показания Хомутова А. Г. с. 130.)

Группа выпускников 2-го Московского кадетского корпуса была моложе, и, если так можно выразиться, более белогвардейской. Участников антисоветской борьбы в ней было достаточно. В этом отношении всех "превзошли" братья Успенские - Вадим и Всеволод, в гражданскую войну служившие в 1-м Офицерском генерала Маркова полку. Причем Всеволоду Алексеевичу Успенскому вообще выпала уникальная судьба. Будучи на службе в Марковском полку, он долгое время был членом военно-полевого суда, и, естественно, выносил смертные приговоры пленным большевикам. Попав же в свою очередь в плен, Успенский скрыл членство в суде от ЧК, был отпущен, рьяно работал на различных ответственных должностях, состоял в ВКП(б) и перед арестом занимал должность помощника начальника уголовного розыска Кунцевского района Москвы. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3710, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, показания Успенского В. А. с. 83-85.)

Всего было арестовано около 50 бывших воспитателей и выпускников 1-го и 2-го Московских кадетских корпусов. Среди них был и начальник ремонтной комиссии РВСР бывший генерал Кучин, и безработные, в свое время даже не успевшие закончить кадетские корпуса. Все они обвинялись в создании контрреволюционной организации бывших кадетов.

Чем закончилась история с кадетами - неизвестно. Так же, как и в случае со Взрывсельпромом, ликвидация кадетской организации проходила в рамках какого-то другого дела, по "Весне" же приговоры бывшим кадетам не выносились. К этому можем лишь добавить, что бывший марковец и сотрудник УГРО Всеволод Успенский был расстрелян 4 июня 1931 года. (Расстрельные списки. - М. 1995. -Вып. 2. - Ваганьковское кладбище. - С. 158.) Очень может быть, что тогда же решилась судьба и прочих членов "контрреволюционной кадетской организации".

Также зимой - весной 1931 года начались аресты бывших офицеров в воинских частях Московского военного округа. Как удалось установить, "заговор в МВО" весной был выделен в отдельное дело, не связанное с "Весной". В материалах же по Московской контрреволюционной организации, хранящихся в Киеве, сохранились лишь показания отдельных лиц из штаба МВО и "контрреволюционной организации" Механизированной бригады РККА.

Интересно отметить, что Мехбригада МВО была первым и в то время единственным подобным соединением в РККА, и каждый ее командир, по логике вещей, должен был быть на вес золота. Ан нет, даже эту уникальную часть ОГПУ безжалостно разгромило. К началу февраля 1931 года в Механизированной бригаде было арестовано шесть человек: начальник боепитаня 1-го полка В. И. Докучаев (штабс-капитан), старший автотехник Е. Г. Иванов (бывший московский кадет и колчаковский юнкер, через которого, похоже, и вышли на бригаду), бригинженер Г. И. Дмитриевский (офицер), помощник командира 1-го полка по техчасти С. В. Загряжский (офицер), помощник командира 2-го полка Ф. Н. Шереметьев (офицер) и техник Е. Л. Вышенский (офицер или юнкер). (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3708, сборник показаний членов Московской контрреволюционной организации, с. 146-179.)

Арестованным командирам Механизированной бригады вменялась в вину вредительская деятельность, выражавшаяся... в быстром износе и частом отказе техники. Чем эта эпопея закончилась - неясно, как, впрочем, неизвестны и масштабы погрома Московского военного округа в 1931 году.

Репрессии в Механизированной бригаде являются последним выявленным фактом арестов бывших офицеров в Москве. Всего же только по самым скромным подсчетам на протяжении лета 1930 - лета 1931 годов в столице СССР было осуждено около тысячи офицеров, юнкеров и кадетов как служивших в белых армиях, так и воевавших на стороне большевиков. Сколько из них было расстреляно и сгнило в сталинских лагерях, остается только догадываться.

Конец русской гвардии (Ленинградское дело)

В идеале погром не может ограничиваться отдельно взятой квартирой или семьей: если у какой-то шайки подонков чешутся руки, то беда появляется на пороге сразу у всех жителей. Точно такая же ситуация сложилась и в 1931 году, когда ОГПУ не ограничилось арестами военспецов в одной Москве. В других регионах также проходили массовые аресты бывших генералов и офицеров, закончившиеся трагически для многих именитых военных.

В этом отношении больше всего пострадали офицеры, проживавшие в Ленинграде. Для ОГПУ они были лакомым кусочком, в своем роде деликатесом. Почему?

До Первой мировой войны в столице Российской империи находились все крупнейшие управления военного ведомства, Николаевская академия Генерального штаба, лучшие военные училища, наконец, блестящие пехотные и кавалерийские полки императорской армии. В начале гражданской войны почти все ключевые военные организации и академия Генштаба покинули город. Но в Петрограде остались многие демобилизовавшиеся офицеры императорской гвардии, а также преподаватели военных училищ. Все они дожили до 1931 года и стали жертвами сфабрикованного ОГПУ так называемого Ленинградского заговора гвардейских офицеров, изначально расследуемого в рамках дела "Весна".

Центром заговора бывших офицеров Ленинграда по версии ОГПУ была Военно-политическая академия РККА имени Н. Г. Толмачева (комиссара 7 армии, погибшего в 1919 году). Дело в том, что в академии преподавал профессор Николай Апполонович Морозов - бывший белый генерал и командующий Кубанской армией, сдавший ее красным в апреле 1920 года. В благодарность за это большевики разрешили Морозову вернуться домой в Ленинград, где поручили возглавить кафедру Военно-политической академии. По своей значимости для бывших белых Н. А. Морозов стоял на одной ступеньке с погибшим Слащевым и расстрелянным Секретёвым.

Генерал Морозов был скрытным и малообщительным человеком, военспецов сторонился, бывших белых - и подавно. Долгое время ОГПУ не удавалось подловить Николая Апполоновича на какой-нибудь крамоле. Единственным его грехом было разве что стойкое убеждение, что преподавать стратегию и тактику нужно исключительно на опыте Первой мировой войны, но никак не гражданской. Из-за этого у Морозова вышел серьезный конфликт с командующим Ленинградским военным округом М. Тухачевским, но это, конечно, никак не могло быть инкриминировано генералу.

Первым из преподавателей Военно-политической академии 29 октября 1930 года был арестован бывший полковник И. П. Гудим. Затем аресты возобновились лишь в январе. Были схвачены бывшие генералы Генштаба Искрицкий, Тигранов, полковник Герарди, капитаны Ильин, Энглер, Энден и другие. Вместе с ними арестовывались жены, сестры и просто знакомые дамы. Так, по делу заговора в Военно-политической академии в ОГПУ оказалась дочь знаменитого русского врача Михаила Боткина Елена. Вскоре к этой теплой компании присоединился и генерал Морозов с женой.

Арестованным преподавателям вменялось в вину создание по инициативе Морозова кассы взаимопомощи, паевиками которой были многие царские генштабисты, проживавшие в Ленигнраде. Из кассы суммы распределялись особо нуждающимся коллегам. В частности, таким образом преподаватели Военно-политической академии помогли бедствующему генералу Добрышкину. Создание кассы в ОГПУ было трактовано, как создание контрреволюционной организации преподавателей, тесно связанных с генштабистами из Военной академии РККА. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 240(3159), дело преподавателей Военно-политической академии, с. 12-об, 23-24 и пр.).

Сколько всего лиц было осуждено по делу заговора в академии, сказать сложно: ленинградские следователи имели какую-то манию плодить новые дела и заговоры. В результате часть преподавателей, арестованных по делу "Весна", пошла совершенно по другому делу. Такая участь постигла, в частности, генералов Е. А. Искрицкого, Н. Г. Дединцева (бывшего командира Лейб-гвардии Павловского полка), В. А. Апушкина (военного юриста), полковника Н. А. Лободу, капитанов Н. А. Гудима (Лейб-гвардии Преображенского полка), Н. В. Энглера, Е. П. Ильина и А. Г. Егорова-Березина.

Из прочих же преподавателей Военно-политической академии генералы Н. А. Морозов и Л. Ф. Тарасов получили по 5 лет исправительно-трудовых работ, начальник Химической службы ЛВО бывший штабс-капитан В. С. Мухачев - 10 лет, Е. П. Ильин и старший лейтенант Б. М. Энден - 3 года ссылки в Сибири, а Герарди был выслан из Ленинграда.

Еще одним контрреволюционным центром в городе, по мнению следователей ОГПУ, была Военно-техническая академия РККА, где главным заговорщиком считался бывший генерал А. В. Сапожников. Распутывая дела преподавателей академии, следователи ОГПУ выяснили, что в Ленинграде существуют две организации, возникшие по принципу окончания еще в дореволюционное время Михайловского или Константиновского артиллерийских училищ. После 1917 года из преподавателей Михайловского училища был укомплектован педагогический состав Военно-технической академии, преподавателей Константиновского -Артиллерийской технической школы. Бывшие офицеры свято чтили свои древние училищные традиции: организовывали вечера, собирались в праздники и т. д.

Кроме того, на организации бывших артиллеристов в Ленинграде ОГПУ вывели к тому времени расстрелянные служащие Главного управления военной промышленности, Центральных артиллерийских мастерских и Артиллерийского управления, в свое время - тоже выпускники Михайловского или Константиновского училищ.

На протяжении двух месяцев в Ленинграде шли повальные аресты бывших кадровых артиллеристов. Из именитых военных были схвачены генерал-лейтенанты А. В. Сапожников и Н. П. Демидов, генерал-майоры А. А. Солонина, И. П. Михайловский, Г. А. Свидерский, Н. Н. Крыжановский, В. В. Гун, И. И. Алмазов и многие другие. Под воздействием следствия генерал А. В. Сапожников и бывший начальник Михайловского артиллерийского училища И. П. Михайловский дали показания, что являются руководителями контрреволюционных организаций, занимавшихся вредительством в преподавательской деятельности и науке. Подписали "признания" и многие другие бывшие артиллеристы. Часть из них была расстреляна, другие осуждены на различные сроки, некоторые - выпущены на свободу.

Так же, как и артиллеристы, московский след имели ленинградские военные инженеры, топографы и преподаватели гражданских вузов. В частности, в организации заговора военных топографов был обвинен бывший генерал И. И. Селиверстов, в начале 20-х годов изгнанный из Военно-топографического корпуса. Новые показания дали на него арестованные в 1930 году сотрудники Топографического управления РККА.

Точно так же попали на удочку ОГПУ и военные инженеры во главе с бывшим генералом и профессором Ф. И. Зубаревым, в 1915-1917 годах возглавлявшим Николевскую инженерную академию. Действия этой группы связывались с "разоблачением" заговора в Военно-инженерном управлении РККА. Наконец, сильно пострадали и военруки различных ленинградских вузов, на которых дали показания их коллеги из Москвы, Киева и других городов.

Впрочем, все перечисленные выше лица так или иначе находились на службе в Рабоче-крестьянской Красной Армии, и поэтому расстреливались лишь в крайних случаях. В большинстве же бывшим военспецам из числа генштабистов, артиллеристов, инженеров, топографов и военных преподавателей сильно повезло: многим из них дали небольшие сроки, а некоторых просто выпустили. Зато совсем по-другому ОГПУ отнеслось к бывшим офицерам, находящимся в запасе, и в первую очередь - императорским гвардейцам.

До революции в Ленинграде и окрестностях располагалось 8 полков гвардейской пехоты, 4 - стрелков, и 8 - кавалерии (не считая казаков). Почти все гвардейские кавалеристы пробрались в различные белые армии, и в гражданскую войну с оружием в руках дрались с большевиками. К 1931 году из гвардейских кавалерийских офицеров в Ленинграде почти никого не осталось.

Организация Лейб-гвардии Финляндского полка полковника В. В. Жерве, как упоминалось, была ликвидирована еще двумя годами ранее, и поэтому из бывших финляндцев в городе также никого не было. Зато ОГПУ были выявлены и арестованы бывшие офицеры Лейб-гвардии Преображенского, Семеновского, Измайловского, Егерского и Московского полков. Также были арестованы и некоторые бывшие офицеры Лейб-гвардии Гренадерского, Павловского, Кексгольмского полков и несколько человек из числа гвардейских стрелков. Всех их обвиняли в том, что они создали контрреволюционные организации по принципу принадлежности до революции к той или иной части.

Офицеры и лица, связанные с самым именитым в российской армии Лейб-гвардии Преображенском полком, часто собирались вместе, вспоминали былое, обсуждали современное положение. В конце 20-х годов, когда полковая церковь преображенцев обветшала, находящиеся в СССР бывшие офицеры пытались обратиться за финансовой помощью к своим однополчанам из эмиграции. Из этой затеи, конечно же, ничего не вышло, а для ОГПУ связь с эмиграцией стала главным пунктом обвинения бывших преображенцев.

Но и это не все. Как выяснилось на допросах, в 1917 году бывший полковник Лейб-гвардии Преображенского полка Д. Д. Зуев по поручению командира полка, в будущем известного белого военачальника Кутепова, у себя на квартире спрятал полковое знамя - святыню императорской гвардии. Кроме того, от Зуева были получены показания о том, что в годы гражданской войны он поддерживал связь с белыми. Эти два признания стали серьезным довеском к делу преображенцев. Отправившиеся на квартиру Зуева уполномоченные ОГПУ обнаружили остатки полкового знамени и приложили его к делу в качестве вещественного доказательства. Зато двуглавый орел, навершие знамени, ОГПУ найти так и не удалось. По свидетельствам преображенцев, орел находился у бывшего однополчанина, также арестованного генерала Е. М. Казакевича. Но Евгений Михайлович, несмотря на свое "признание" в участии в контрреволюционной организации, отказался сообщить что-либо о судьбе навершия: мол, потерял - и все. Так судьба навершия преображенского знамени осталась неизвестной.

Почти все бывшие офицеры, проходящие по делу заговора преображенцев, были расстреляны. Одно из исключений составил главный фигурант дела Преображенцев, бывший полковник Д. Д. Зуев, вскоре освобожденный и расстрелянный в 1937 году. Лица же, привлеченные к делу преображенцев, но не служившие в полку, получили различные сроки заключения, а некоторые из них были даже отпущены.

Так называемое Семеновское дело, в отличие от Преображенского, раскручивалось на основе более "жареных" фактов. Дело в том, что для советской власти Семеновский полк был самым ненавистным из всей российской императорской армии. Во-первых, в 1905 году семеновцы участвовали в подавлении вооруженного восстания в Москве. Во-вторых, в 1917 году Семеновский полк объявил себя приверженцем нового строя, был переименован в 3-й Петроградский городской охраны имени Урицкого, и... в 1919 году успешно перешел на сторону Северо-западной добровольческой армии генерала Юденича. Естественно, простить такое большевики не могли, тем более что среди арестованных оказались трое участников подавления Московского восстания 1905 года и шестеро бывших офицеров и унтер-офицеров, в 1919 году перешедших на сторону белых. В 20-х годах все они вернулись домой из эмиграции, но продолжали поддерживать переписку с инициатором перехода полка, проживавшим в Финляндии, капитаном Зайцовым.

Но это, как оказалось, были только мелочи. При разборе алтаря церкви Лейб-гвардии Семеновского полка уполномоченные ОГПУ обнаружили... полковое знамя, которые семеновцы старательно хранили все эти годы. В общем, у бывших офицеров полка оказался большой букет "прегрешений": 1905-й, 1919-й, переписка с Финляндией, знамя...

По утверждению Алексея Поливанова, потомка одного из офицеров полка, из 21 арестованного семеновца 11 были расстреляны. А именно: генералы Я. Я. Сиверс, Н. А. Кавтарадзе, Д. А. Шелехов, полковники А. М. Поливанов, Д. В. Комаров, П. Н.

Брок, Л. В. Дренякин, чиновник В. В. Христофоров, капитан Е. И. Кудрявцев и унтер-офицер К. П. Смирнов. Еще четверо получили по 10 лет исправительно-трудовых лагерей: капитан Г. И. Гильшер, прапорщик П. П. Куликов, военный чиновник А. Е. Родионов и унтер-офицер Я. С. Полосин. Пятеро семеновцев отделались 5-ю годами ИТЛ: капитаны Н. В. Лобашевский и Г. К. Столица, подпоручик Б. К. Розе, унтер-офицеры Ф. А. Максимов и А. Ф. Тимофеев. Наконец, один - прапорщик М. Р. Радкевич - был отпущен... (Поливанов А. Пока не потеряно знамя...//Родина. - М. январь, 1999. - С. 46.)

Подобно преображенцам и семеновцам, свои грешки перед советской властью имели и офицеры Лейб-гвардии Измайловского полка. "Паровозом" дела измайловцев стал бывший капитан А. А. Кованько, "сознавшийся" в том, что еще с 1918 года входил в состав контрреволюционной организации. Кстати говоря, с этим Кованько вышла путаница: по делу заговора офицеров Московского полка был арестован также капитан Кованько, но - Иосиф Владимирович. Когда составлялись общие списки арестованных, Иосиф Владимирович Кованько исчез из числа схваченных измайловцев. По-видимому, в ОГПУ решили, что капитан Кованько существовал только в единственном числе, и служил он только в Измайловском полку.

Вернемся к Алексею Алексеевичу Кованько. От него были получены показания о том, что после Октябрьского переворота в Петрограде будто бы была создана подпольная белогвардейская организация бывших гвардейских офицеров. Эта организация опиралась на четыре запасных гвардейских полка, якобы перешедших на сторону революции: Преображенский, Семеновский, Волынский и Финляндский. По словам Кованько, при его участии в городе готовилось вооруженное восстание, но делу помешало расформирование большевиками Преображенского полка - опоры заговорщиков. В эту организацию якобы также входили и бывшие офицеры Лейб-гвардии Измайловского полка.

Кроме всего прочего А. А. Кованько проходил и по "Академическому делу" как член якобы существовавшей "военной группы". В числе шести бывших офицеров 10 мая 1931 года Коллегией ОГПУ был приговорен к ВМН и расстрелян. Вместе с А. А. Кованько были расстреляны А. С. Путилов, В. Ф. Пузинский, Я. П. Куприянов, П. И. Зиссерман, Ю. А. Вержбицкий. (Академическое дело 1929-1931 гг. - Вып. 1. - С. VIII, XLVIII. - СПб. 1993; Вып. 2, ч. 2. - С. 602. - СПб. 1998.)

В отличие от офицеров предыдущих полков, обвинения, "висевшие" на бывших военнослужащих Лейб-гвардии Московского полка были куда скромнее. Они обвинялись лишь в том, что в 1924 году участвовали в переносе с ликвидируемого кладбища полковой церкви останков своих товарищей, погибших в Первую мировую войну. Кроме того, офицерам также вменялась в вину организация товарищеских встреч. Но, несмотря на такие "детские обвинения", большая часть московцев также погибла в застенках ОГПУ, правда, кто именно - сказать сложно. Известно лишь, что был расстрелян полковой священник отец Василий Медведский. (Последняя страница истории Л-гв. Московского полка//Минувшее. - Париж, 1986. -С. 360.) Кроме того, высшую меру наказания получили полковники П. М. Яковлев и Н. А. Мельгунов. (Лейб-гвардии Московский полк, Париж, 1936, с. 24.)

К сожалению, подробных материалов о репрессиях офицеров прочих гвардейских полков в архиве Службы безопасности Украины не обнаружено. Лишь из схемы и таблицы обобщающего дела по Ленинградской контрреволюционной организации можно сделать вывод, что офицеров и чиновников Лейб-гвардии Егерского полка было арестовано аж 27 (руководители - генералы Хвощинский и Яблочкин, полковники Оприц и Гиренков), Павловского - 8 (руководитель -полковник ?), Гренадерского - 7 (руководитель - капитан Базилевич), Кексгольмского - 6 (руководитель - капитан Каминский), наконец, гвардейских стрелков (без указания полков) - 6 (руководитель - полковник Энгельгард). (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 13, с. 75, 76.)

Что случилось с этими офицерами - доподлинно неизвестно, но, скорее всего, все они были расстреляны вместе с боевыми товарищами из других полков.

Также в Ленинграде прокатились репрессии офицеров, служивших в полках армейской пехоты, которые до 1914 года располагались в городе и окрестностях: 145 Новочеркасском, 147 Самарском и 148 Каспийском. Все они, как и офицеры Лейб-гвардии Московского полка, частенько организовывали дружеские встречи, ездили друг к другу в гости и вообще старались не прерывать общения. В ОГПУ это было квалифицировано как создание контрреволюционных организаций, и все офицеры указанных выше полков попали в кутузку. Уже во время следствия сотрудники ОГПУ установили, что бывший командир 148 Каспийского пехотного полка скрывал на своей квартире полковое знамя. Тут же реликвия была изъята, а каспийцы получили дополнительный пункт обвинения. Кроме того, в показаниях некоторых новочеркассцев проскакивали упоминания о полковом знамени времен Александра III (новое знамя находилось в эмиграции). Но напасть на след этого знамени ОГПУ так и не удалось.

Судьба офицеров пехотных полков оказалась такой же незавидной, как и гвардейцев: почти все они были расстреляны.

Сколько же всего бывших офицеров и лиц, связанных с ними, было схвачено в Ленинграде? На этот вопрос ответить весьма сложно. В отчете ОГПУ о "разоблачении" Ленинградской контрреволюционной организации по состоянию на 7 февраля 1931 года указывается, что всего по делу "Весна" арестовано 373 человека. Из них 320 значатся в списках членов различных "контрреволюционных организаций". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 13, дело Ленинградской контрреволюционной организации.)

Но общее количество лиц, арестованных в Ленинграде по делу "Весна" (не считая Балтийского флота), доходило до тысячи человек и более. Во-первых, в отчете не указаны к тому времени еще не "разоблаченные" организации бывших кадетов Пажеского и Александровского корпусов. Во-вторых, нет в нем и большого количества офицеров военного времени, проживавших в городе. Все они так же были репрессированы.

Чем же обошлось Ленинграду дело "Весна"? По данным руководителя петербургского отделения общества "Мемориал" В. И. Иоффе, число расстрелянных бывших офицеров и их "сподвижников" колеблется от 300 (минимум) до 2 тысяч. Всех их расстреляли 2 или 3 мая 1931 года. Там же, где-то в границах города они и похоронены. Точное место могилы бывших офицеров русской гвардии до сих пор не известно.

Нужно отметить, что лицами, репрессированными по делу "Весна", наличие в Ленинграде бывших офицеров не ограничивалось. Так, по данным историка В. А. Иванова, в марте 1935 года из города в числе "бывших людей" было выслано 1117 офицеров. (Иванов В. А. Миссия ордена: механизм массовых репрессий в Советской России в конце 20-х - 40-х гг. (на материалах Северо-Запада РСФСР). - СПб. 1997. -С. 65, 420.) В их числе - бывших белых офицеров - 936. (Там же, с. 421.)

Численность лиц, арестованных по делу Ленинградской контрреволюционной организации (на 7.02.1931)

Из них

ция Организа сего ф. ел оф. р

муж р жен ГШ ен. таб-оф. бер-оф. .ч.

сты Генштаби 5

цы Михайлов 8 6

иновцы Констант 9 3 3

АТШ 3

ы Топограф 6 3

ы Инженер

Военруки 1 1

Представ ители АУ

Самарцы 8 4

цы Измайлов 9 9 6

ы Московц 8 9 1

Каспийцы 0 2 1 4

ассцы Новочерк 1 0 0

ы Семеновц 2 6 5

енцы Преображ 6 1 0 5 0

Саперы

Егеря 7 3 9

Павловцы

ы Гренадер

Стрелки

мцы Кексголь

Итого: 73 88 5 3 7 5 3 3 07 2

Таблица с сокращениями дается по: ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 13, дело Ленинградской контрреволюционной организации, с. 75; данные таблицы имеют ряд неточностей, но оставлены почти без изменений.

Разгром Украинского военного округа

Главные нэпманы Киева

Что может быть общего между малограмотным крестьянином, недовольным аграрной политикой большевиков, и боевым царским генералом, видным советским военспецом, разгромившим Колчака и Врангеля? А может ли вообще между ними быть что-то общее? Оказывается -может!

Именно это доказало в 1931 году руководство ОГПУ, обвинив бывшего помощника Фрунзе Владимира Александровича Ольдерогге в "руководстве контрреволюционным заговором". Ему, в частности, вменялась в вину "подготовка восстания", "антисоветская деятельность" и прочая белиберда. Зачем, почему? Хороший вопрос. Но... давайте начнем с самого начала, вернее, с окончания гражданской войны в европейской части будущего СССР.

Итак, Врангель был разбит, Красная Армия постепенно сокращалась, а ее командные кадры распределялись по различным штабным должностям. Герои Крыма, бывший начальник штаба Южного фронта И. Х. Паука и помощник Михаила Васильевича Фрунзе В. А. Ольдерогге получили назначение в Киев. Первый стал начальником штаба войск Киевского округа, затем переименованного в район, второй - инспектором пехоты Украины и Крыма. Командующим Киевским округом в 1922-24 годах был Михаил Васильевич Фрунзе, дававший полную свободу действий своим "нянькам" на Южном фронте.

По словам военспецов, арестованных по делу "Весна", Паука и Ольдерогге устроились в Киеве со всем комфортом, причем даже лучше, чем в былые времена царские военачальники. Иван Христофорович занял пустующий губернаторский дом, где устраивал приемы не хуже самого губернатора. Один из военспецов рассказывал об этом на допросах: "Начштаба Паука прибыл в Киев, кажется, из Харькова в 1921 году с широкими барскими требованиями, занял большой особняк, имел при себе двух порученцев Захарченко и Тузлукова. Жена Захарченко ведала хозяйством. Помимо казенной машины и порученца, Паука держал корову, верховых и упряжных лошадей, несколько человек прислуги. Роскошная обстановка особняка попечением порученца Захарченко была пополнена мебелью Киевского дворца". (ГАСБУ, фп. д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А. показания Левиса В. Э. с. 109.)

Иван Христофорович Паука устраивал в своем доме роскошные приемы новой советской знати, на которых присутствовали командующий войсками района Якир, известные военные деятели из партийных выдвиженцев Гарькавый, Левичев, Губанов, все - с женами. Естественно, бывал на этих вечерах и Ольдероге со своей, к тому времени также оформившейся, "свитой". Кроме того, Паука окружил себе старыми генштабистами, создав, таким образом, какое-то подобие штаба со "старыми, добрыми традициями".

В частности, в близком окружении Пауки выделялись его помощник бывший генерал В. К. Седачев, начальник организационного управления капитан А. И. Сандер, заведующий учебным отделом полковник А. М. Казачков, штабс-капитан Н. И. Камкин. Кроме того, вероятно, "для солидности", Иван Христофорович "выписал" в Киев двух бывших генералов Генштаба М. В. Лебедева и М. В. Фастыковского (там

же, с. 110).

Владимир Александрович Ольдерогге в Киеве тоже устроился на широкую ногу. Ему была выделена огромная квартира в центре города и собственный автомобиль. Кроме того, Ольдерогге привез с фронта двух великолепных скакунов, которых поставил в конюшнях Киевской артиллерийской школы; был у него и собственный экипаж. Вскоре бывшему генералу пришло в голову "арендовать" пустующий киевский ипподром. С этой целью Ольдерогге создал военно-скаковое общество, куда вошли многие бывшие офицеры и коннозаводчики, в том числе - зять генерала бывший корнет А. А. Мармылев и бывший командир Финляндского драгунского полка полковник В. В. Ржевский.

Дочери Владимира Александровича открыли на ипподроме тотализатор, проводили скачки. Через И. Х. Паука Ольдерогге договорился с представителями кавалерийских корпусов о выездке их лошадей. Также ипподромом пользовалась и киевская конная милиция во главе с бывшим ротмистром Цикалиотти. За выездку лошадей штаб войск Киевского района платил бывшему генералу крупные суммы. Кроме того, ипподром стал главным увеселительным заведением для киевлян, и с этого Ольдерогге также получал большую прибыль. Мы не ошибемся, если назовем Владимира Александровича крупнейшим киевским нэпманом и дельцом 20-х годов. Вероятно, прибыль от ипподрома Ольдерогге и Паука делили пополам, что и защищало от неприятностей эту типичную "буржуйскую" организацию.

Стоит оговориться, что все перечисленные здесь сведения почерпнуты из протоколов допросов преподавателей Киевской объединенной школы имени Каменева, и поэтому являются достаточно спорными.

Несколько пошатнуло авторитет Ольдерогге и Пауки бегство в 1922 году в Польшу генерала М. В. Фастыковского, а затем - два подряд суда над сотрудниками штаба района по обвинению в шпионаже. "От греха подальше" в 1923 году Иван Христофорович Паука был переведен в Сибирь, где стал начальником штаба Сибирского военного округа. С ним же уехали и наиболее близкие "придворные". Сам штаб Киевского района пред отъездом Пауки был расформирован. Теперь в городе оставался лишь штаб 14 стрелкового корпуса, подчиненный штабу Украинского военного округа в Харькове (переведенного туда еще в 1922 году).

Таким образом, в Киеве Ольдерогге остался один. Ему предлагали перевестись в Харьков, но генерал отказался: уж слишком глубокие во всех отношениях корни он пустил в городе. Тогда Владимиру Александровичу была предложена должность инспектора военно-учебных заведений в Киеве, напрямую подчиненная Москве, а в феврале 1924 года он был назначен начальником Киевской военной школы имени С. С. Каменева.

В школе имени Каменева не обошлось без казусов: Ольдерогге пришлось "подвинуть" с должности бывшего начальника школы, заслуженного красного командарма, полковника М. И. Матиясевича. Интересно, что знакомы они были еще с 1919 года, когда Ольдерогге командовал Восточным фронтом, а Матиясевич возглавлял 3-ю армию. Перед Тобольской операцией Ольдерогге приезжал в войска Матиясевича, затем Михаил Степанович посещал штаб командующего в Уфе. Виделись военачальники и в 1920 году, когда Матиясевич уже командовал 5-й армией.

После гражданской войны М. С. Матиясевич возглавил Казанскую пехотную школу, вскоре вобравшую в себя и Иркутскую школу. Во главе последней стоял бывший подполковник Генштаба В. Ф. Ржечицкий, ставший помощником Матиясевича. Осенью 1922 года Казанская школа во главе с Матиясевичем и Ржечицким прибыла в Киев, где была слита с Объединенной школой имени С. С. Каменева. Во главе получившейся в результате Киевской школы имени Каменева остались Матиясевич и Ржечицкий. В школе преподавало более 60 кадровых военных. Среди них было 8 бывших генералов (в частности, Кедрин, Лебедев, Блавдзевич и Шепелев, Сокира-Яхонтов), столько же генштабистов в штаб-офицерских чинах, 25 полковников и пр. Матиясевич и Ржечицкий строго хранили старые офицерские традиции. Например, каждый новый преподаватель должен был посетить на дому всех своих коллег, соблюдая очередность старшинства в должностях и прежних чинах. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А. показания Шатунова П. В. с. 3.)

С приходом в школу имени Каменева В. А. Ольдерогге заведенные правила остались нетронутыми. Правда, не обошлось без недовольных: М. С. Матиясевич ушел в отставку, а В. Ф. Ржечицкий был переведен на должность обычного преподавателя. Владимир Александрович сразу же понял, что костяк школы составляют бывшие преподаватели 1-го Киевского Константиновского училища еще старой русской армии, полковники Луганин, Семенович, Минин, капитан Карум, а также представители офицерства старого киевского гарнизона. Их-то он, судя по показаниям, и приблизил к себе, приглашая на вечернюю карточную игру (естественно, на деньги). Интересно отметить, что некоторое время со всей компанией играл в карты и М. С. Матиясевич, но он быстро продулся, задолжал игрокам крупные суммы, которые, по всей видимости, не смог отдать, и счел за лучшее более в "офицерском собрании" Ольдерогге не появляться.

После отъезда Пауки дело с ипподромом стало невыгодным. Но и в этой ситуации Владимир Александрович изобрел способ зарабатывания денег. Его жена была артисткой оперы, сам он, как и вся семья, играл на различных музыкальных инструментах. В то же время с классическим театром в Киеве существовали проблемы: изнеженный офицерский вкус не воспринимал тот суррогат, который ему подсовывали большевистские пролеткульты. И по вечерам Ольдерогге начал устраивать семейные концерты на дому, приглашая в качестве участницы подругу жены, известную киевскую оперную певицу Абеллитт. Эти салонные вечера приобрели популярность среди недобитой киевской буржуазии и бывших офицеров. На концерты приходили даже польский консул и представители немецкого консульства. А Ольдерогге брал за эти посещения по 2 рубля "с носа".

Но в такой праздной жизни у В. А. Ольдерогге не обходилось и без недоразумений. Осенью 1924 года, во время смещения военспецов со всех ответственных должностей, такая же участь постигла и Владимира Александровича. Как он сам признавался на допросах: "В сентябре 1924 года с введением единоначалия в Красной армии и назначением на должность начальника школы тов. Лациса Яна Яновича, я почувствовал некоторую обиду смещением с должности начальника на его помощника..." (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А. с. 133.)

Несмотря на это, у Ольдерогге сохранялись хорошие отношения с командованием 14 стрелкового корпуса, в частности, с его начальником штаба, бывшим офицером Лейб-гвардии Литовского полка В. В. Поповым, и унизительности положения генерал не почувствовал. У Владимира Александровича продолжали собираться бывшие генералы и офицеры из числа преподавателей школы Каменева, общались с ним и руководители других военных вузов (всего в Киеве их было четыре).

Правда, иногда эту идиллию сотрясали какие-то частные и никому не понятные аресты по совершенно маразматическим обвинениям. Например, в 1925 году был сослан на Соловки на пять лет ветеринарный врач школы имени Каменева Дроботов за... "переписку с министром иностранных дел Зеландии о возможности переехать туда всем недовольным Советской властью". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А. показания Минина Н. И. с. 195.) Но эти "мелкие недоразумения" не вносили паники в тихую и размеренную жизнь "офицерского собрания" школы имени Каменева.

В сентябре 1926 года, в связи с военизацией гражданских вузов СССР, часть преподавателей школы имени Каменева была переведена в различные киевские учебные заведения. Новое назначение получил и В. А. Ольдерогге, ставший военным руководителем Политехнического института и по совместительству - главным военруком Киева. В прочих вузах должности военруков также заняли в основном бывшие преподаватели школы имени Каменева и кадровые офицеры со стороны.

В первые же месяцы работы на новой должности Владимир Александрович ощутил острую нехватку военно-педагогических кадров. Как оказалось, молодые красные командиры не обладали достаточными знаниями для преподавательской работы. Не подходили даже офицеры военного времени, окончившие в 1914-1918 годах военные училища по ускоренному курсу и школы прапорщиков. Для преподавательской работы в высших учебных заведениях были пригодны лишь бывшие кадровые офицеры, каковых в составе киевских частей РККА было много, но на все вузы все равно не хватало.

В этой ситуации Ольдерогге совместно с начальником Киевского дома РККА бывшим полковником Левисом решил привлечь к работе офицеров, числившихся в запасе. Через газеты, а также частным образом были даны объявления всем офицерам, находящимся на гражданке, явиться в Киевский дом Красной Армии. Таковых набралось до 300 человек, но они оказались непригодными к "использованию", поскольку 60% офицеров были на особом учете в ОГПУ как бывшие белые, прочие же не изъявляли особого желания служить советской власти. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А. показания Левиса В.Э. с. 105, 130.)

В общем, затея с привлечением к работе старого офицерства из запаса потерпела фиаско. Несмотря на это, Ольдерогге нашел выход из положения: он стал широко использовать строевых командиров РККА из офицеров, а базу регулярных частей Красной Армии для обучения студенчества. Также Владимиром Александровичем поддерживалась научная деятельность Киевского гарнизона. Еще с 1922 года он состоял помощником руководителя Военно-научного общества, а с 1927 года - Осоавиахима (общества содействия обороне, авиации и химической промышленности). Номинальными руководителями этих организаций являлись командиры 14 стрелкового корпуса, но фактически всю работу вел за них Ольдерогге.

Самым крупным военным ученым в Киеве по праву считался бывший генерал-майор Генерального штаба Михаил Васильевич Лебедев. В свое время кроме Военной академии Лебедев окончил Санкт-Петербургский Археологический институт, преподавал в Николаевском кавалерийском и Владимирском училищах в Санкт-Петербурге. Участвовал в русско-японской и Первой мировой войнах, командовал дивизией. В гражданскую войну коренной одессит Лебедев служил в армиях тех, кто побеждал на Украине: сначала - Скоропадского, затем - Петлюры, весной 1919 года - у красных, после оставления ими Одессы - у белых, потом вновь у красных. Короче говоря, был типичным аполитичным, но ревностным служакой. (ГАСБУ, фп. д.67093, т. 2852(2417), дело Лебедева М. В. с. 30-31.)

Хороший оратор, бывший царский и белый генерал Лебедев увлеченно, с жаром читал студентам и красноармейцам даже такие лекции, как "годовщина Перекопа" или "бои Парижской коммуны". Не имея других докладчиков, партийные органы вынуждены были соглашаться с лекторскими "изысканиями" Лебедева. Он же редактировал и популярный в военной среде СССР журнал "Военная мысль и Революция", делая всю работу за номинального главного редактора комкора В. Н. Левичева.

Кроме того, в Украинском военном округе старые военспецы стали главными энтузиастами механизации и моторизации армии. Помощник руководителя Осоавиахима В. А. Ольдерогге, ответственный секретарь В. Э. Левис, ученый секретарь М. В. Лебедев, а также В. Ф. Ржечицкий всячески пропагандировали идею, что следующая война будет войной моторов. Правда, красные командиры, воспитанные на кавалерийских атаках Буденного, скептически относились к потугам своих старших товарищей. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 37(3149), дело Ольдерогге В. А. показания Левиса В. Э. с. 117-119.)

В июне 1927 года в Харькове состоялся Всеукраинский съезд военруков. От Киева туда поехали Ольдерогге, Карум и военрук сельскохозяйственного института Козко. Из Харькова были главвоенрук Мултановский, военруки Веденяев и Чинтулов, из Полтавы - Тимофеев-Наумов, из Одессы - Пораделов, из Днепропетровска - Михайловский, из Житомира - Муретов. Все это были старые, заслуженные военспецы, в прошлом - кадровые офицеры императорской армии.

Организатор съезда Мултановский уже тогда, в 1927 году, предвидя Вторую мировую войну, считал, что в наступившие времена главная роль в воспитании Красной Армии полностью принадлежит военрукам. Он призвал усилить работу в вузах, теснее сплотиться, обмениваться опытом и почаще видеться. Кто бы мог подумать, что эти благие начинания Мултановского и его коллег в 1931 году будут им инкриминированы как "призывы к объединению офицерства и проведению контрреволюционной работы"?

Почин Мултановского встретил понимание в управлении военно-учебных заведений РККА, и уже в августе по приглашению начальника управления бывшего генерала А. Н. Суворова военруки собрались в Москве. Всего присутствовало 60-80 человек, включая Ольдерогге, Мултановского, Михайловского, Пораделова, а также еще нескольких преподавателей из Украины. От Москвы и других городов России на съезде присутствовали в прошлом видные военные деятели, в основном генералы и генштабисты старой армии.

Второй подобный съезд состоялся весной 1930 года, он-то вскоре и стал одной из причин ареста А. Н. Суворова, В. А. Ольдерогге и прочих участников, поскольку ОГПУ представило этот съезд как "контрреволюцион-ное сборище офицерства". Впрочем, по всей видимости, в преддверии развернувшейся в Украине, в Москве и Ленинграде грандиозной чистки бывших офицеров это был лишь один из поводов для начала массовых арестов.

Итак, приближался конец 1930 года, совпавший с началом дела "Весна" в Украине. И Ольдерогге, орденоносец, красный герой Сибири и Крыма, пошел по этому делу как... руководитель якобы готовящегося крестьянского восстания.

И все же, что общего между крестьянином и генералом?

Украинское республиканское ОГПУ традиционно зависело от директив из Москвы. По меньшей мере до октября 1930 года никто из местных чекистов не собирался заниматься чистками бывших офицеров, а уж тем более - заслуженных военспецов. Весь 1930 год ОГПУ УССР занималось вылавливанием недовольных крестьян, ликвидацией всевозможных "штабов повстанческих отрядов", "кулацких банд" и прочих мифических организаций на селе. Конечно же, иногда в руки следователей попадали и бывшие офицеры, но их, как правило, очень быстро отпускали.

Например, летом 1929 года в Киеве по обвинению в сокрытии службы у белых был арестован преподаватель школы имени Каменева бывший капитан К. Я. Кузнецов. Его участие в борьбе против советской власти было доказано, свидетели подтвердили факты командования Кузнецовым при Скоропадском и Деникине офицерскими ротами. И что же? Да ничего! Через некоторое время Кузнецова выпустили, и он вернулся к своей преподавательской деятельности. Правда, в 1931 году К. Я. Кузнецов уже не избежал наказания и получил свои 10 лет исправительно-трудовых работ.

Точно так же в ноябре 1929 года на основании нескольких доносов был арестован профессор Киевского института народного хозяйства, бывший капитан Л.

С. Карум. "Бдительные советские граждане" подали донос на Карума. Они обвиняли его в том, что он - скрывающий свое прошлое бывший белогвардеец, на лекциях раздающий деникинские прокламации. А дело было всего-навсего в том, что Карум раздавал эти прокламации на лекциях по политработе, предлагая студентам грамотно оспорить указанные в листовках факты деникинской пропаганды. С этим делом в ОГПУ быстро разобрались, и уже в начале весны 1930 года Л. С. Карума отпустили восвояси. Впрочем, почувствовав неладное, Карум тут же перебрался в Москву, где вскоре хоть и был арестован по делу "Весна", но все же избежал расстрела.

После повальных арестов бывших белых офицеров в Москве в августе -сентябре 1930 года директива об уничтожении белогвардейцев была спущена и в Киев. А в ноябре на Украину пришло еще одно задание - старательно вычистить кадры УВО.

Итак, теперь у ОГПУ УССР было сразу три задания: добить недовольных в крестьянской среде, уничтожить бывших белогвардейцев и арестовать военспецов. А может, можно как-то объединить все эти дела вместе? И руководство ОГПУ Украины успешно выполнило эту задачу.

Как следует из официальной версии, в начале 1930 года Конотопским отделом ОГПУ была начата агентурная разработка "Весна" по делу "группировки кулаков" села Головеньки и хутора Чечель Борзненского района Конотопского округа. Руководителями "группировки" были представлены крестьяне Яков Шкробат с сыном Сергеем, Иван Василенко с сыном Алексеем, а в Чечеле - Кирилл Заруба, женатый на бывшей помещице хутора Евдокии Никифоровне Шкляревской.

Арестованные К. Заруба и А. Василенко на допросах "признались" в "контрреволюционных деяниях" и назвали руководителями мнимой организации бывших белых офицероа Н. С. Белявского, Я. А. Олейника, Тодоровича, лесничего П. С. Универсаля, а также бывших помещиков В. В. Косенко и Е. Н. Шкляревскую.

1 и 2 августа 1930 года указанные "предводители" были арестованы, Олейнику и Тодоровичу удалось скрыться, хотя потом их все равно поймали. Теперь следователи взялись за новую порцию подследственных, которые "признались", что являются не каким-нибудь "контрреволюционным сборищем", а... "Левобережным штабом Повстанческих войск". В полученных следователями "признаниях" значилось, что сей штаб кроме Борзненского района якобы охватывал всю Черниговщину, распространяя свое влияние на 7-ю Черниговскую территориальную дивизию (бывшие офицеры частенько весело проводили время с военспецами этой дивизии). Ну а дальше начались повальные аресты "повстанцев" - в основном открыто высказывавших свое недовольство политикой советской власти крестьян. Только на Борзненщине было арестовано около тысячи таких повстанцев, руководимых "Борзненским штабом повстанческих войск". В том числе:

Борзна - 50 арестованных,

Ядуты - 25 арестованных,

Головеньки - 70 арестованных,

Великая Загоровка - 80 арестованных,

Плиски с районом - 50 арестованных,

Ичнянский район - 150 арестованных,

Нежин - 30 арестованных,

Веркиевка - 40 арестованных,

Дремайловка - 35 арестованных,

Вересеча - 20 арестованных,

Смолянка - 70 арестованных,

Круты - 30 арестованных, а также ряд "мелких повстанческих отрядов". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3678, дело о заговоре в Киевском гарнизоне, с. 4-7.)

Добавим, что подавляющее большинство арестованных крестьян было расстреляно. В это же время подобная "контрреволюционная организация" была выявлена и в Березанском районе (дело "Беглецы"). "Руководителями" ее были названы сотрудник промышленной милиции Терещенко и бывший казачий полковник И. А. Дубров-Добржанский. Здесь было арестовано 59 человек - в основном "кулаков", "бывших бандитов" и офицеров. (Там же, с. 88.)

Ну и что, спросите вы, причем же здесь Ольдерогге и его коллеги" Доказать, что они как раз "причем", и стало главной задачей ОГПУ. По делу "Беглецы" связь Владимира Александровича с повстанцами доказывалась достаточно просто: брат полковника Дубров-Добржанского Роман, учитель пения и офицер военного времени, иногда играл с Ольдерогге и другими преподавателями в карты.

С Борзненской же организацией следователям пришлось серьезно помучиться. По свидетельству одного из "руководителей Левобережного штаба" Н. С. Беляевского, в Киеве частенько бывал штабс-капитан Я. А. Обмач, имевший в городе квартиру. Там он и был арестован. На квартире у Обмача также был задержан "один из руководителей восстания" крестьянин Лука Олифер. Но Обмач, похоже, следствию ничего интересного рассказывать не собирался. Ситуацию "спас" Л. Олифер, указавший на друга Якова Андреевича Кутного и родственника Гордиенко, бывших офицеров.

Затем "чистосердечные признания" были получены от бывшего командира радиобатальона Георгия Гордиенко. Во-первых, он сообщил, что в Киеве все же существует "контрреволюционная офицерская организация", в которую входят известные ему бывшие офицеры Сергей Добровольский, Федор Найденко, Федор Миндюк, Иван Никулин (все они были тут же арестованы). Организацией же якобы руководит какой-то полковник из Киевской школы Каменева. Также Гордиенко признался, что его родственник Обмач вместе с Белявским действительно являются "руководителями Борзненского центра", кроме того, якобы существует гражданская организация во главе с бывшим домовладельцем А. А. Фроловым и "белогвардейская разведка" с офицером Иваном Ковалевским.

Получив "откровенные показания" Георгия Гордиенко, следователи "р,азвязали язык" и Обмачу, который "уточнил", что полковник из школы Каменева -это А. П. Семенович, а руководителями организации являются Семенович, Добровольский и... В. А. Ольдерогге. (Там же, с. 11.) Это же подтвердили и другие арестованные... Круг замкнулся, все указывало на руководство Ольдерогге мифическим контрреволюционным заговором.

Теперь началась оперативная обработка Владимира Александровича Ольдерогге. Следователи из ОГПУ перерыли всю свою картотеку на предмет упоминаний об Ольдерогге. Во-первых, оказалось, что имя генерала упоминалось в 1924 году в связи с "разоблачением шпионской контрреволюционной организации" Н. П. Белавина. Правда, ничего конкретного это упоминание следователям не дало. Во-вторых, Ольдерогге упоминался в свидетельствах некоего бывшего офицера Голубева, вернувшегося из эмиграции и арестованного ОГПУ в 1926 году. По словам Голубева, он был завербован в Ровно при переходе границы каким-то офицером Орловым, который сказал, что Ольдерогге "идеологически наш". По этому делу также проходил один из преподавателей школы имени Каменева, бывший офицер К. Комарский. Но и этот факт не был чем-либо примечательным, тем не менее, оба свидетельства следователи присовокупили к делу, гордо наименованному "Весна". (Там же, с. 14.)

А что же дальше? А дальше нужно было набрать побольше дополнительных свидетельств на Ольдерогге и его окружение. Первым "признавшимся" стал бывший полковник Сергей Иванович Добровольский. Уже 11 декабря 1930 года от него были получены показания на Ольдерогге, на его зятя корнета А. А. Мармылева, бывших полковников Семеновича, Луганина и еще на нескольких офицеров.

"Показания? С. И. Добровольского, с точки зрения нормального человека, сплошной бред. В них присутствуют и белогвардейские резиденты, и коварные заговоры, и планы вооруженного восстания. Например, Сергей Иванович показал, что в 1927-м, 1928-м, 1929 или 1930 годах из эмиграции в Киев тайно приезжал известный белый генерал-лейтенант П. А. Кусонский, у которого в городе остались мать и сын. Генерал якобы встречался с С. И. Добровольским и В. А. Ольдерогге. Похоже, находясь под следствием, Сергей Иванович просто сошел с ума...

Но показания сумасшедшего для ОГПУ стали главным источником информации. Были последовательно арестованы преподаватели школы Каменева из близкого окружения Ольдерогге, бывшие полковники Семенович, Минин, Луганин, поручик Гаевский. Первым из них в ночь с 23 на 24 декабря "сознался" Николай Иванович Минин, за ним - Константин Викентьевич Гаевский. А дальше все новые и новые подследственные стали давать "нужные" ОГПУ показания.

Удавка вокруг В. А. Ольдерогге постепенно затягивалась. Похоже, он все понял и был готов к аресту.

Уголовное дело Владимира Александровича Ольдерогге, хранящееся в Государственном архиве Службы безопасности Украины, имеет множество пробелов. Начинается оно постановлением о начале следствия над Ольдерогге в городе Харькове, подписанное 18 декабря 1930 года уполномоченным особого отдела УВО Правдиным. В нижней части постановления карандашом поставлены едва различимые каракули: "арестован 7.12.1930?).

За постановлением следует протокол допроса В. А. Ольдерогге с "чистосердечными признаниями существования контрреволюционной организации" от 24.12.1930. Ни ордера на арест, ни стандартной анкеты, ни общего протокола допроса в деле Ольдерогге нет.

Дело генерала Ольдерогге

Со дня ареста Владимир Александрович Ольдерогге отрицал все предъявленные ему обвинения целых 17 дней. Что с ним выделывали следователи -можно только догадываться, но к 24 декабря Ольдерогге стал подписывать любые, даже самые абсурдные бумажки.

На допросе 24 декабря Владимир Александрович "показал", что кроме Киевской контрреволюционной организации существует Московский руководящий центр во главе с... С. С. Каменевым, М. Д. Бонч-Бруевичем, Н. Е. Какуриным, А. К. Коленковским, В. В. Сергеевым и В. П. Кононовичем-Горбатским, состоящим в родственных связях с Каменевым. Также Ольдерогге "сознался", что подобные организации существуют в Ростове на Дону (во главе с назначенным туда на должность начальника штаба Северо-Кавказского округа А. И. Верховским), Ленинграде, Житомире (комдив 44 дивизии Я. А. Штромбах), Харькове, Сумах, Минске. На следующих допросах из списка московских руководителей исчезли А. К. Коленковский и В. В. Сергеев, но появились А. И. Верховский, преподаватель Военной академии А. Г. Лигнау, "предположительно" генералы Евгений Дмитриевский, А. Е. Снесарев и Ю. М. Шейдеман. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А. с. 1, 2-6, 119.)

Откуда ж Ольдерогге взял всех этих "предводителей" контрреволюционных организаций" С. С. Каменев, М. Д. Бонч-Бруевич и В. П. Кононович-Горбацкий еще до Первой мировой войны преподавали в Киевском военном училище. По тем временам их хорошо помнили преподаватели школы имени Каменева Минин,

Луганин и Семенович. Кроме того, сам Ольдерогге имел незначительные служебные контакты с Каменевым и Бонч-Бруевичем.

И как же С. С. Каменев и М. Д. Бонч-Бруевич давали Ольдерогге указания о "контрреволюционной работе"? По собственным признаниям, Каменева Владимир Александрович последний раз несколько минут видел "летом 1926 или 1927 года" в его собственном кабинете: "Каменев спросил меня, что делается у Вас в Киеве; я понял этот вопрос как вопрос об организации и ответил ему, что дела идут так себе, не особенно хорошо, на что он и дал мне указание, что на работу в Киеве надо обратить особое внимание, учитывая его военное и политическое значение, в смысле украинского движения и самоопределения Украины". И далее Ольдерогге продолжал уже от себя: "Этому указанию по Киеву Каменев предпослал общую установку работы центра, который поставил перед собой задачу создать единое крепкое направление работ всех организаций. Из слов Каменева я вывел, что он действительно руководит центром и принял его указания как директиву дальнейшей работы". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А. с. 128.)

Вот так-то! Пустяшный разговор на тему: "Как дела" в показаниях Ольдерогге и при помощи следователей оказался "общими установками работы центра". Еще более смехотворно (конечно, только со стороны, Ольдерогге ведь было не до смеха) выглядит разговор о контрреволюционной организации с М. Д. Бонч-Бруевичем. Как видно из дела, в 20-е годы Ольдерогге встречал Михаила Дмитриевича всего лишь один раз, да и то случайно - в коридоре штаба РККА. Ольдерогге и Бонч-Бруевич вместе вышли из штаба и немного прошлись в сторону Арбата, где и распрощались: Владимир Александрович вскочил в трамвай, а Михаил Дмитриевич пошел домой. По дороге Бонч-Бруевич вспоминал свою довоенную жизнь в Киеве, упомянул, что из его прежних коллег в Москве служат С. С. Каменев и В. П. Кононович-Горбатский, и... все. Но эта встреча также была запротоколирована сотрудниками ОГПУ и стала одним из главных "д,оказательств" связей Киевской и Московской "контрреволюционных офицерских организаций".

Также в 1927 и 1930 годах в Москву ездил преподаватель школы имени Каменева Н. И. Минин. Он ненадолго заходил к М. Д. Бонч-Бруевичу (которого не видел 15 лет) и к В. П. Кононовичу-Горбатскому (не встречал 7 лет). Как затем показал Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, Минин приезжал к нему за протекцией: не хотел быть отправленным на пенсию, но так ничего и не получил. А Кононович-Горбатский вообще с трудом вспомнил фамилию Минина. Несмотря на это, обе встречи скорыми на выводы следователями были приобщены к делу Ольдерогге и представлены в качестве доказательства "поддержки связей с Московским контрреволюционным центром".,

О прочих названных "руководителях" Московского центра никаких показаний следователи от В. А. Ольдерогге не получили. Как оказалось, А. И. Верховского Владимир Александрович "почти не знал". Какурин и Лигнау ему были совершенно не известны, и бывший генерал знал о их существовании лишь по военно-научным работам. Ю. М. Шейдемана Ольдерогее только видел (но не разговаривал) раза два или три в 20-х годах, когда тот был начальником артиллерии РККА. Наконец, со Снесаревым познакомился лишь в 1928 году в санатории в Кисловодске, но связей с ним не поддерживал. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А. с. 119-120.)

На поздних допросах Ольдерогге "уточнил", что о вхождении в руководство центра А. Г. Лигнау и Н. Е. Какурина он будто бы узнал от своих коллег-преподавателей Ржечицкого и Чижуна. Тем не менее в делах Ржечицкого и Чижуна упоминаний о Лигнау и Какурине нет. Точно так же, как нет следов киевлян в свидетельских показаниях Лигнау и Какурина.

На этом изыскания с "Московским контрреволюционным центром" были закончены. Вероятно, следователи решили, что собранных "фактов" вполне достаточно для доказательства "вины" Ольдерогге, и с москвичами его оставили в покое. Хотя, как видим, все эти байки о Московском контрреволюционном центре на поверку оказались мифом.

Следующей задачей, которую в ОГПУ поставили перед следователями Ольдерогге, было доказательство связей генерала с белоэмигрантами. К этому уже приложил руку С. И. Добровольский, но нужны были соответствующие показания и от Владимира Александровича. Правда, в первые допросы с белыми вышел прокол: Ольдерогге при всем своем желании не мог вспомнить каких-либо знакомых из стана белогвардейцев, тем более - рассказать о связях с ними. Единственное, чем он смог "помочь" следствию, было "признание" в том, что известный белый генерал Лукомский в свое время женился на дочери знаменитого военачальника М. Д. Драгомирова, в семью которого был вхож Бонч-Бруевич. Но этого было мало.

Лишь в конце следствия по делу Ольдерогге следователи предъявили ему показания С. И. Добровольского о мифическом приезде из-за границы генерала П. А. Кусонского. И уже через несколько часов Владимир Александрович "вспомнил", что действительно, в декабре 1929 года к нему заявился Кусонский, якобы державший путь в Ростов-на-Дону. По версии, скорее всего навязанной следователями Ольдерогге, они говорили о положении белой эмиграции, нелегкой жизни во Франции, намечавшейся французским генеральным штабом на весну (какую -непонятно) интервенции в СССР. Также Кусонский якобы рассказал В. А. Ольдерогге об исчезновении из Парижа руководителя РОВС Кутепова. (ГАСБУ, фп,

д. 67093, т. 36, дело Ольдерогге В. А. с. 296-298.)

Фальсификация следователями "показаний" о якобы имевшей место встрече Ольдерогге и Кусонского очевидна, если учесть, что, во-первых, Кутепов исчез в январе 1930 года; а во-вторых, генерал-лейтенант П. А. Кусонский во время исчезновения Кутепова находился в штаб-квартире РОВС в Париже и быть в это же время в Ростове на Дону физически никак не мог. Но эти два факта, доподлинно известные в ОГПУ (поскольку именно эта организация устроила "исчезновение" Кутепова) в деле Ольдерогге не были приняты во внимание, и затем мифическая встреча с Кусонским была инкриминирована ему как связь с белоэмигрантами и французским генштабом.

Интересно, что о "приезде" Кусонского вынудили дать "показания" и одного из первых арестованных преподавателей школы имени Каменева Н. И. Минина. Он "показал", что знает со слов Луганина и Семеновича о приезде Н. Н. Кусонского в

1925 или 1926 (!) году. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 36, дело Ольдерогге В. А. с. 343.)

Ну а далее все пошло как по маслу: "признание" Ольдерогге о создании им в Киеве контрреволюционных организаций, о руководстве ими, целях и задачах. Владимир Александрович "искренне" рассказал, что начиная с 1921 (!) года пытался создать антисоветские организации. Таковыми, якобы, являлись и военно-скаковое общество, и домашние концерты, и вечерние партии в карты. Но это, по словам Ольдерогге, было "не то". Лишь тогда, когда он попал в Киевскую школу имени Каменева, ему удалось создать "настоящую" контрреволюционную организацию.

В школе весь преподавательский состав состоял из бывших офицеров, причем в большинстве - кадровых. От Ольдерогге были получены показания, в которых все его подчиненные были представлены контрреволюционно настроенными людьми. В состав руководства мнимой организации вскоре якобы вошли сподвижники Владимира Александровича по Восточному фронту: преподаватели Н. И. Минин (полковник), К. В. Гаевский (подпоручик, сын генерала, вернулся из немецкого плена), В. Ф. Ржечицкий (подполковник Генштаба), М. С. Матиясевич (полковник, бывший красный командарм); коренные киевляне полковники И. В. Иванов, В. В. Ржевский, В. Э. Левис, А. П. Семенович, А. А. Луганин, а также М. В. Лебедев (генерал Генштаба) и зять Ольдерогге А. А. Мармылев (корнет).

По версии следователей, вложенной в уста Ольдерогге, у каждого члена руководящей группы были свои обязанности. Так, Мармылев заведовал связью, Минин и Матиясевич занимались поддержкой контактов с Москвой, Семенович и Луганин готовили восстание, Гаевский занимался пропагандой в технических частях, Ржевский - в кавалерийских, Иванов - артиллерийских, Ржечицкий - в военных школах, Левис должен был собирать всех бывших офицеров, наконец, Лебедев давал общие консультации и выступал в роли начальника штаба восстания. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 35, дело Ольдерогге В. А. с. 142-151.)

Итак, усилиями следователей при фальсификации "д,ела Ольдерогге" была нарисована "чудовищная" картина суперковарного заговора военспецов против советской власти. Вскоре Владимира Александровича вынудили подписать "показания" и о якобы имевших место основных направлениях работы организации:

1) агитация в военных школах (имени Каменева, связи, пехотной и артиллерийской), и гражданских вузах;

2) работа в военных частях (4 и 6 железнодорожных, 134, 135 и 136 стрелковых полках 46 дивизии, частях 45 дивизии, 131 полку в Тирасполе), причем в данном случае был указан и ряд командиров этих частей;

3) сотрудничество с организациями кавалерийских подразделений (дивизий 1-го и 2-го конных корпусов в Белой Церкви, Умани и Первомайске);

4) работа с начсоставом запаса (офицерами);

5) антисоветская работа среди населения;

6) повстанческая работа на Левобережье и Правобережье (но поскольку в данном случае Ольдерогге ничего толком придумать не мог, с этим пунктом его оставили в покое).

Далее Владимир Александрович "дал" подробные характеристики "контрреволюционной деятельности" 27 бывших офицеров, представленных в качестве самых активных участников организации. Двенадцатым по счету в этом списке Ольдерогге назвал себя и охарактеризовал свою деятельность. Лично меня этот факт сразу сильно смутил, и вскоре в делах других арестованных я нашел точно такие же списки с характеристиками. По всей видимости, список был составлен следователями, а затем его вложили в дела "руководителей организации".

Но и этого ОГПУ было мало. Еще нужно было доказать связь "контрреволюционной офицерской организации" с подобными гражданскими организациями, "разоблаченными" в Киеве ранее: Союзом освобождения Украины (СОУ) и Промпартией. Ольдерогге заставляли вспомнить каких-нибудь гражданских "заговорщиков" и придумать связь с ними. Впрочем, это было проще, чем "получение инструкций" от вождей белой эмиграции: фамилии руководителей СОУ и Промпартии печатались в газетах, и Владимиру Александровичу нужно было их лишь "вспомнить" и назвать.

Видимо, под давлением следователей Ольдерогге "вспомнил". На допросе от 21 января 1931 года он заявил, что общался с активными деятелями СОУ Подгаецким, Вобным, преподавателем Политехнического института Литвиненко, "активным шовинистом" Пахаревским и другими. Не важно, что Владимир Александрович не мог сказать, как выглядят эти люди, и объяснить, откуда же он их знает, - "факт" его "связи" с СОУ был установлен. Правда, "успехи" Ольдерогге в контактах с Промпартией были более скромны: на последующих допросах он смог назвать только инженеров Шевченко и Юрченко, а также преподавателя КПИ Усенко.

Через месяц направленность действий следствия и характер показаний В. А. Ольдерогге были кардинально изменены: вероятно, из Москвы пришло указание обратить особое внимание на поиск "руководителей организации" в Харькове. Что ж, сказано - сделано, и уже 21 февраля 1931 года Владимир Александрович "сознался", что Московский центр руководил Киевской организацией через Харьков, где контрреволюционную работу вели помощник командующего УВО С. Г. Бежанов и начальник 1 оперативного отдела С. С. Ивановский. Далее бывший генерал рассказал и о "вредительской деятельности", что в его протоколах допросов также было нововведением. В частности, Ольдерогге "показал", что вредительство якобы осуществлялось в трех направлениях:

а) на железной дороге под руководством начальника военных сообщений УВО В. В. Сергеева, командира 4 железнодорожного полка Белова и начальника школы 6 железнодорожного полка Водопьянова;

б) в инженерном деле, где вредительской деятельностью руководил начальник инженеров УВО Мисюревич, а помогали ему командир 1 понтонного полка Гольдман и инженер 45 дивизии Красавцев;

в) наконец, в только-только созданной системе ПВО, в которой всеми делами заправлял ее начальник, назначенный из Харькова, Скобликов.

Естественно, все указанные "вредители" в прошлом были офицерами.

Показания Ольдерогге также были дополнены "сведениями" об охвате организацией различных регионов Украины: Харькова, Житомира, Одессы, Винницы, Зиновьевска и Днепропетровска.

На этом, похоже, следователи окончательно успокоились и в начале апреля 1931 года оставили Владимира Александровича Ольдерогге в покое. Его заслуги как командующего Восточным фронтом, участвовавшего в разгроме Колчака и Врангеля, орден Красного Знамени - все это осталось где-то там, в далеком прошлом. В тюрьме оказался морально и физически раздавленный человек, обвиненный в создании контрреволюционной организации и подготовке вооруженного восстания против советской власти. В нем уже мало что оставалось от прежнего Ольдерогге, разве что

- еще живое тело, которому, впрочем, уже был вынесен пока неофициальный смертный приговор.

"Киевское восстание"

Пока следователи ОГПУ "работали" с первыми арестованными, многие военнослужащие из числа бывших офицеров, похоже, даже не догадывались, что это

- конец и для них. Все были искренне убеждены, что если кого-то из их коллег арестовали, на то имелись весомые основания. Радужные заблуждения!

Вот что рассказал на своем первом допросе 13 января 1931 года пребывающий еще в счастливом неведении М. В. Лебедев: "Когда впервые арестовали у нас преподавателей Луганина и Семеновича, то заговорили, что это имеет связь с Промпартией. Однако слухи были разные, и только когда пошли повальные аресты и арестован был Ольдерогге, я впервые услышал от Костко в институте, что Ольдерогге предъявлено обвинение, что он предназначался "командующим армией Освобождения Украины" (может быть и не совсем такое название, но смысл тот же). Я был так удивлен этим, что тут же выразил сомнение, не придумано ли это самим Костко, который отличался всякими измышлениями. Я тут же выразил полную бессмыслицу этого, так как Ольдерогге командовал фронтом в Красной армии, имеет орден Красного Знамени и сейчас занимает почетную, ответственную, и вполне обеспечивающую его жизнь должность".

Впрочем, уже через несколько минут Михаилу Васильевичу следователи "популярно" разъяснили, что Костко не ошибался, и что его, Лебедева, тоже обвиняют в участии в контрреволюционной организации. Естественно, старый генерал, как любой нормальный человек, бурно запротестовал против этих злостных наветов: "Получив теперь от тов. следователя указания, что я обвиняюсь тоже в участии в этой организации, а значит в контрреволюции, я твердо утверждаю, что это совершенная неправда. Ни в какой организации я не только не состоял и не состою, но даже не знал о ней". (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 2852(2417), дело Лебедева М. В. с. 31.)

Ну что ж, нормальная реакция, - так говорили все обвиняемые на первых допросах. Лебедев не был ни первым, ни последним. 14 января Михаил Васильевич сделал еще одно заявление о своей невиновности. Но уже 16-го в деле Лебедева появилась скромная записка, озаглавленная "Мое раскаяние", в которой генерал назвал первых пятерых лиц, якобы им "самолично завербованных". А потом посыпались, как из рога изобилия, имена, должности, "обязанности" в контрреволюционной организации.

М. В. Лебедева вынудили "признаться" в том, что он занимался антисоветской работой среди комсостава киевского гарнизона, самолично завербовал 15 бывших офицеров, включая помощника командира 135 стрелкового полка Богданова и комбатов 133 и 134 полков Журавлева, Гусева и Иванова.

Такими же, как и Лебедев, героями пытались быть почти все арестованные военнослужащие Киева. Но, забегая вперед, скажем, что из 121 осужденного командира РККА из бывших офицеров так и "не разоружилось" перед советской властью всего лишь шесть человек: военрук Института сахарной промышленности И. И. Граужис, командир дивизиона 14 артиллерийского полка Н. А. Борисовский, начальник хозчасти 137 полка Н. И. Петрук, преподаватель школы связи П. И. Епанишников, начальник транспортной службы 14 корпуса И. В. Хазов и заведующий военным кабинетом Института сахарной промышленности Б. И. Бурский. (ГАСБУ, фп, д. 67093, т. 3678, обвинительное заключение по делу "Весна" в частях Киевского гарнизона, с. 125-181.)

К началу февраля 1931 года было арестовано около 150 военнослужащих Киевского гарнизона, в большинстве бывших офицеров. Всего же в частях, расположенных в Киеве, по делу "Весна" проходило 343 человека (как арестованных, так и взятых на учет). Из них 194 человека приходилось на строевые части, 99 - на военные школы, и 50 - на военные кафедры гражданских вузов. "Контрреволюционные ячейки" были "выявлены" в 42 частях. А вот какая картина "заговора" прослеживается по обобщающему делу контрреволюционной организации в частях Киевского гарнизона:

Комментарии:

Добавить комментарий