Сумский В.В. - Фердинанд Маркос. Зарождение эволюция и упадок диктатуры на Филиппинах

В. В. Сумский

ФЕРДИНАНД МАРКОС

Зарождение, эволюция и упадок диктатуры на Филиппинах

МОСКВА 2002

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ МИРОВОЙ ЭКОНОМИКИ И МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

ОГЛАВЛЕНИЕ

1. "У Маркоса был грандиозный замысел...".,..............................................3

2. Новое старое общество........................................................................43

Тема монографии - становление и результаты деятельности авторитарного режима, правившего на Филиппинах в 70-е - 80-е годы ХХ в. Освещены основные вехи политической биографии президента Маркоса (исключая события 1983-1986 гг. предшествовавшие его свержению). Особое внимание уделяется программе форсированной модернизации общества, выдвинутой Маркосом, и причинам постигшей его неудачи. Среди главных сюжетов - филиппинский вариант бюрократического капитализма, а также "вклад? Всемирного банка и Международного валютного фонда в созревание структурного кризиса, поразившего Филиппины в 80-е гг.

Ответственный редактор: д.ф.н. И. В. Подберезский

Подписано в печать 8.02.2002 Формат 60х84/8 Объем 11 п.л. 7,5 а.л. Тираж 150 экз. Заказ 8 ООД ИМЭМО РАН Москва, Профсоюзная, 23

"У Маркова был грандиозный замысел..."

К мнению, вынесенному в заглавие, нельзя не прислушаться. Ведь это слова Бенигно Акино, сказанные после восьми лет тюрьмы и трех лет изгнания, всего за сутки до гибели.1

И все же вообразить, что Фердинанд Маркос вынашивал "г,рандиозные замыслы" - не говоря уж о проектах социальных реформ - сегодня нелегко. Человек, еще в юности преступивший закон; патологический лжец, придумавший себе славное прошлое и сам поверивший в этот миф; безнадежно коррумпированный узурпатор - таким он видится большинству репортеров, ученых и публицистов, откликнувшихся на падение его режима и писавших о нем с тех пор. Что же тут грандиозного" Пороки низвергнутого правителя, и ничего больше.

Однако по мере того, как образ Маркоса становится беспросветно-черным и плоским, растет известного рода недоумение. Если, будучи президентом, он лишь потакал своим слабостям и толкал страну в пропасть, то как удалось растянуть все это на целых двадцать лет" Только ли обманом и силой держался Маркос "на плаву?? Всегда ли он был тем недужным, почти до смешного беспомощным деспотом, каким запомнился телезрителям в феврале 1986 г. в дни расставания с властью? И если он вправду помышлял о реформах, то что мешало их провести"

Фердинанд Эдралин Маркос появился на свет 11 сентября 1917 г. в благополучной и влиятельной по меркам своей округи, но далеко не самой знатной филиппинской семье. Ее глава, по профессии школьный учитель, в 20-е годы дважды избирался в нижнюю палату Конгресса. Тем не менее, крупным политиком он так и не стал.2

Будущий президент рос и мужал в Илокосе - области предгорий, протянувшейся вдоль северо-западного побережья острова Лусон. Скудные почвы, нехватка пригодной для обработки земли понуждают уроженца этих мест выбирать между неблагодарным крестьянским трудом, рыбацким промыслом и поисками счастья вдали от родного очага. Поколения илоканцев, остававшихся дома и переселявшихся на Центральную равнину, в другие районы острова, воспитали в себе предприимчивость, бережливость, трезвые взгляды на жизнь и уменье устроиться в ней вопреки обстоятельствам. Помогая "своим", они выделяются -даже на фоне других филиппинцев, ставящих кровные узы превыше всего, -семейной и клановой солидарностью. Нравы Илокоса, его особая атмосфера глубоко повлияли на характер Маркоса. Взойдя на вершины власти, он никогда не забывал о соплеменниках, продвигал их на высокие и доходные посты, а "надежный Север"(solid North - исконные земли илоканцев в провинциях Ла Унион, Северный и

Южный Илокос с примыкающими к ним провинциями Абра, Исабела и Кагаян) обеспечивал ему незаменимую поддержку во время избирательных кампаний.

Среди первых шагов, позволявших предположить, что юный Фердинанд готовится в политики, - поступление на факультет права Университета Филиппин. В системе государственной власти, строившейся по американскому образцу, от законодателей и крупных чиновников все в большей степени требовались юридические знания. И Маркос уже студентом проявил завидное упорство, развивая свои природные таланты, память и ум, закладывая основы той эрудиции, что отличала его в зрелые годы.

Незадолго до выпуска будущий адвокат испытал себя в роли подследственного, а затем и подсудимого: его заподозрили в убийстве Хулио Налундасана, победившего Маркоса-отца на выборах в Конгресс в 1935 г.

Если суд первой инстанции признал вину Маркоса-младшего доказанной, то Верховный суд, рассматривавший апелляцию, неожиданно вынес оправдательный приговор. Благосклонность правосудия (об истинных причинах которой спорят до сих пор) принято объяснять тем, что обвиняемый проявил завидное самообладание и отличную выучку. Он не только красноречиво защищал сам себя, но выдержал в период разбирательства экзамен на право юридической практики, получив наивысший балл в истории филиппинской адвокатуры.3

Процесс, завершившийся за год с небольшим до японского вторжения на Филиппины, широко освещался в прессе и принес 23-летнему юноше своеобразную известность. А вскоре, если верить официальным жизнеописаниям, он прославился в боях с оккупантами, пройдя путь от младшего офицера разведки до командира партизанского соединения "Махарлика?4

Судя по документам, извлеченным в 80-е годы из американских архивов, достоверно подтвержденных подвигов за Маркосом не числится. Имеются лишь его "самоотчеты" о ратных трудах и "партизанских буднях". Составленные задним числом, они позволили ему получить уже после войны не менее тридцати боевых наград США и Филиппин. Обилие регалий заинтриговало исследователей, приоткрывших в жизни Маркоса совсем не героические страницы. Похоже, "бесстрашный разведчик" не столько следил за противником, сколько сотрудничал с ним (в частности, с японской военной полицией и Хосе Лаурелем - судьей, снявшим с Фердинанда обвинение в убийстве, а в 1943-1945 гг. возглавлявшим марионеточную Филиппинскую республику). Относительно же "Махарлика" утверждают, что это был полуподпольный синдикат, вовлеченный в теневую коммерцию и замыкавшийся на будущего президента страны Элпидио Кирино.5

Как бы то ни было, легенда о "самом отважном солдате-филиппинце" благополучно дожила до 1986 г. и попытки опровергнуть ее не вызывали до этого момента большого резонанса.

В конце 40-х годов "первоначальный капитал" в виде адвокатской профессии и личных связей позволил Маркосу попытать счастья в политике. В 1949 г. у себя на родине, в Северном Илокосе Фердинанд, представлявший Либеральную партию, победил на выборах в Конгресс. Как требовала общепринятая практика, он стал патроном своих избирателей, обязанным вознаградить их за лояльность и доверие. Прием посетителей, раздача рекомендательных писем, личные ходатайства об устройстве то одного, то другого заявителя на государственную службу, поиски

Времена, когда молодой илоканец вступил на законодательное поприще, были поворотными для филиппинской экономики. Чтобы восстановить порушенное войной и дать толчок хозяйственному росту, понадобился переход к режиму валютного контроля и замещения импорта. Стремясь предотвратить утечку капиталов за рубеж, снизить расходы на ввоз потребительских товаров и поощрить их выпуск дома, власти прибегали к импортному контролю посредством лицензирования, вводили квоты на многие виды изделий. Экспортеров обязывали продавать свою выручку государству по фиксированному обменному курсу. Преимущества при покупке валюты получали те, кто приобретал за границей оборудование, сырье и полуфабрикаты для новых промышленных производств.

Эти меры поддерживали рост предпринимательских групп, зародившихся при японцах, когда товарный дефицит способствовал, с одной стороны, расцвету контрабанды и спекуляции, а с другой - побуждал компенсировать прекращение торговли с США, налаживая выпуск изделий повседневного спроса. В отличие от прежних генераций филиппинских промышленников, "новые люди" работали на внутренний рынок и не всегда были плотью от плоти помещичьей верхушки.6 Социальное происхождение, коммерческий опыт времен войны, стремленье найти свое "место под солнцем" в пику старым элитам, - все это сближало Маркоса с набиравшими силу бизнесменами. Возглавив в 1950 г. комитет Конгресса по торговле и промышленности, он соучаствовал в подготовке законов, направленных на замещение импорта, и быстро обратил на себя внимание. Десять лет подряд его включали в список "д,есяти самых выдающихся законодателей", а в 1957-1958 гг. он был признан "конгрессменом года".,7

Но чтобы по достоинству оценить его политическое искусство, надо было знать, какую выгоду извлекает он из нарушений порядков, установленных при его же участии. Через инстанции, контролировавшие импорт, к нему как к председателю парламентского комитета поступали заявки на приобретение валюты, и он одобрял их лишь в обмен на долю запрошенных сумм. Помогая местным китайцам получить филиппинское гражданство (что намного облегчало их коммерческую деятельность), он требовал с них деньги, превышавшие официальную плату в десятки раз. Обвиняли его и в причастности к контрабанде. В довершение всего, согласно Стерлингу Сигрейву - автору объемистого тома под названием "Династия Маркоса", Фердинанд еще в первой половине 50-х гг. напал на след "золота Ямаситы" - сокровищ, награбленных японцами в Азии в годы войны и будто бы спрятанных на Филиппинах. По истечении первого срока пребывания в Конгрессе, пишет Сигрейв, Маркос был уже миллионером.8

Честолюбивому политику (а Маркос еще в 1949 г. пообещал землякам, что через двадцать лет пробьется в президенты) пора было подумать о более широкой

средств на проведение общественных работ в избирательном округе и тому подобные хлопоты поглощали массу времени и сил. Но именно благодаря таким услугам конгрессмены "обрастали" клиентелой, обеспечивавшей им переизбрание -со всеми привилегиями и выгодами, которые давало место в палате представителей. Повторные успехи на выборах 1953 и 1957 гг. показывали, что Маркос "играет по правилам" и знает цену политического патронажа.

электоральной базе. Претендент на высший государственный пост не мог полагаться лишь на помощь северян. Столь же необходимы были симпатии и голоса избирателей на Висaйских островах. Женившись в 1954 г. на 25-летней красавице Имельде Ромуальдес, принадлежавшей к влиятельному клану с южного острова Лейте, Фердинанд сделал шаг к решению и этой задачи.

Посаженным отцом на свадьбе был Рамон Магсайсай (1907-1957), с чьим именем связана короткая, но знаменательная эпоха. Пожалуй, ни один другой филиппинский руководитель не выслушивал американских советников столь внимательно и не был до такой степени зависим от них. Манильские подразделения ЦРУ переживали при нем свой "золотой век".,9 Но Магсайсая - члена палаты представителей, министра обороны, президента республики в 1953-1957 гг. -вспоминают и как популярного лидера, легко находившего общий язык с "простым человеком". Усмиритель хуков - крестьян, восставших на Центральном Лусоне в конце 40-х - начале 50-х гг. он понял причины мятежа достаточно хорошо, чтобы выказать приверженность аграрной реформе. Как и следовало ожидать, олигархические силы в Конгрессе скорректировали "под себя" этот изначально умеренный проект, а в 1957 г. президент погиб в авиационной катастрофе.

Проникнутая духом популизма, поставившая филиппинскую элиту перед выбором "р,еформы сверху или революция снизу", "эра Магсайсая" вводила Маркоса в круг проблем, которыми десятилетия спустя, на новом витке общественного развития, ему пришлось заниматься как главе исполнительной власти.

Избрание в сенат в 1959 г. имело для Маркоса особое значение. Правящая Партия националистов контролировала обе палаты Конгресса и большую часть административных органов в провинциях. Оппозиционер, победивший при таком раскладе, давал понять, что для него нет преград, и народ ему верит независимо от партийной принадлежности. Маркос же не просто оказался одним из двух удачливых кандидатов-либералов. Среди восьми победителей (а именно столько мест - треть от численности верхней палаты - оспаривалось раз в два года на общенациональных выборах в сенат) он набрал наибольшее количество голосов.

По тогдашним понятиям это была весомая заявка на президентство. И хотя перед ближайшими выборами либералы сделали ставку на своего председателя Диосдадо Макапагала, тому, во избежание раскола в партии, пришлось объявить: в случае победы он ограничится одним четырехлетним сроком и в дальнейшем поддержит кандидатуру Маркоса. Эта уступка во многом обеспечила успех Макапагала на президентских выборах 1961 г. Фердинанд же сменил его в кресле председателя партии, а позже был избран и председателем сената.10

Его взгляды и личные качества интересовали уже не только сограждан. В разгар холодной войны США рассматривали Филиппины - местопребывание своих крупнейших военных баз - как важное звено в цепочке стран, подступавших на юге и юго-востоке к границам КНР и призванных сдержать "коммунистическую экспансию". По оценкам американских экспертов, это звено пребывало в удовлетворительном состоянии, но не более того. Чтобы укрепить его, был нужен динамичный лидер-реформатор - преданный друг Соединенных Штатов, стойкий антикоммунист, "второй Магсайсай". И Маркос, зная о подобных пожеланиях, убеждал американцев - политиков, дипломатов, журналистов, военных, а при случае тех же сотрудников ЦРУ - что он-то и есть наилучший претендент на эту роль.11

Правда, некоторые из его "международных контактов" создавали скорее обратное впечатление. В 1962 г. в Маниле был арестован Гарри Стоунхилл. Осев после войны на Филиппинах, этот отставной лейтенант-американец в мгновенье ока превратился в табачного магната и мультимиллионера. Утверждали, что он не платит налогов, злостно нарушает таможенный режим и подкупает должностных лиц. Среди тех, кому обвиняемый давал взятки, по ходу парламентских слушаний упоминался и сенатор Маркос. Но разбираться в его многолетних связях со Стоунхиллом тогда не стали. В деле было замешано так много сиятельных особ, что сам президент поспешил замять его, распорядившись о депортации бизнесмена.12

Между тем слухи, что Макапагал, презрев свои обещания, будет избираться вновь, звучали все более правдоподобно. Когда последние сомнения на этот счет отпали, Маркос предпринял дерзкий маневр. В апреле 1964 г. он вышел из правящей партии, в ноябре соперники либералов - националисты - назвали его своим кандидатом на предстоящих выборах, а еще через год он принимал присягу в качестве шестого президента Республики Филиппины.13

На церемонии вступления в должность он с видимой тревогой говорил о положении в экономике - о снизившихся темпах индустриализации и участившихся банкротствах предприятий, о том, что безработных становится все больше, а цены на товары и услуги неудержимо растут. Обещая изменить положение к лучшему, побороть экономическую преступность и коррупцию, Маркос предупреждал: для этого понадобится "вся полнота президентской власти".,14

Какое же наследство досталось новому лидеру? Какие проблемы вставали перед ним" Чтобы лучше в этом разобраться, надо уточнить, к чему стремился и чего достиг его предшественник.

С первых дней своего правления Диосдадо Макапагал показывал, что настроен на крутые перемены. Уже в январе 1962 г. он отменил валютный контроль, положив конец режиму импорт-замещения.

Чем были продиктованы такие действия?

Набор претензий к политике замещения импорта в развивающихся странах хорошо известен. Либеральные экономисты, да и не только они, считают, что она плодит убыточные производства и ведет к распылению ресурсов, что узость внутренних потребительских рынков мешает росту промышленных мощностей и оптимизации издержек. Протекционизм, ограждающий национального производителя от внешней конкуренции, отзывается низким качеством товаров. Завышенный курс местной валюты благоприятствует ввозу промышленного оборудования и сырья, но снижает отдачу от экспорта и ставит под напряжение платежный баланс (выровнять который как раз и пытаются сторонники импортзамещающей индустриализации). Наконец, там, где разрешения на покупку долларов выдает чиновник, возникает питательная среда для фаворитизма и коррупции.15

Не лишенная оснований, эта критика подтверждается конкретными примерами - включая пример Филиппин в 50-е годы. Но столь же ясно, что именно на Филиппинах импорт-замещение во многом себя оправдало. За каких-нибудь десять лет валовой национальный продукт почти удвоился. Его среднегодовой прирост составлял в тот период 6,5%, а доля промышленного производства в экономике страны увеличилась с 8 до 18%. Крепла и приступала к активной инвестиционной политике плеяда национальных промышленников. По мере открытия новых предприятий и усложнения отраслевой структуры росла занятость, а опыт участия в машинном производстве повышал квалификацию наемных работников. Хотя с конца 50-х гг. для поддержания финансовой стабильности привлекались иностранные займы, внешний долг составлял в 1960 г. всего 174 млн. долл. а индекс потребительских цен колебался очень незначительно.16

Если к началу 60-х гг. резервы импорт-замещения и были отчасти исчерпаны, то значит ли это, что не было возможностей придать ему второе дыхание? Вовсе нет - по крайней мере, в теории. Скажем, аграрная реформа могла не только помочь подъему сельского хозяйства, но расширить платежеспособный спрос и высвободить капиталы, необходимые для нового витка индустриализации.

Почему же вместо этого последовал резкий отказ от довольно результативного курса? Главным образом потому, что так хотели крупные землевладельцы-экспортеры и американские инвесторы. Первые противились импорт-замещающей индустриализации, боясь, что в случае ее продолжения утратят свои привилегии и политическое влияние. Вторым изрядно надоели препоны, мешавшие переводу прибылей за рубеж и хозяйскому развороту на рынке Филиппин. Изображая валютный контроль как генератор коррупции, они развернули кампанию против него, а поднятая ими волна вынесла наверх Макапагала -поборника монетаризма, свободного предпринимательства и привлечения в страну заморских капиталов. Его программу полностью одобрили Джон Кеннеди и Международный валютный фонд (далее - МВФ или Фонд), добивавшийся либерализации филиппинской экономики уже несколько лет. Договоренность с МВФ и администрацией США о стабилизационном кредите в 300 млн. долл. окончательно укрепила Макапагала в решимости "р,азрушить Карфаген".,17

"Мы сделали сегодня два гигантских шага - один к процветанию, другой к свободе", - изрек президент, объявляя об упразднении ограничений на импорт и переходе к плавающему курсу песо.18

Деконтроль (как окрестили систему мер, принятых в начале 1962 г.) мгновенно обернулся валютными выбросами за рубеж: иностранные инвесторы репатриировали накопленную прибыль, импортеры, невзирая на возросшие издержки, закупали товары отнюдь не первой необходимости. Страхуясь от инфляционной вспышки, истощения валютных запасов и затопления рынка потребительским импортом, власти повысили кредитную ставку и тарифные барьеры, - осложнив тем самым жизнь и деятельность молодых промышленных фирм. Пропорционально удорожанию доллара (за который вместо двух песо теперь давали около четырех)19 повышались издержки, связанные с покупкой машин, сырья, комплектующих и пр. Контракты, заключенные при старом обменном курсе, предстояло выполнять на основе нового - тогда как банковский кредит вздорожал. Промышленное производство сбавляло обороты, бизнесмены-филиппинцы разорялись, контроль над их предприятиями переходил к иностранцам. Благодаря девальвации эти активы сильно подешевели.20

Надо ли говорить, что страдали не только владельцы компаний, но и рядовые работники, а девальвация (вместе с ростом цен и падением реальной заработной платы) больнее всего била по "простому человеку?"21

Зато у экспортеров аграрной продукции, минерального сырья и древесины, имевших стабильные рынки сбыта в США, началась воистину "сладкая жизнь". Их доходы взлетели до небес, и в отсутствие механизмов, подобных валютно-импортному контролю, эти средства, говоря по-простому, проедались - тратились на строительство шикарных офисов, на приобретение роскошных автомобилей и вилл, на исполнение других экстравагантных прихотей.22 Когда правительство пожелало ввести налог на прибыль, получаемую из-за разницы между старым и новым обменным курсом, ставленники экспортеров в Конгрессе уверенно отбили эту попытку.23

Оценивая эффект деконтроля по горячим следам, известный экономист Бенито Легарда обращал внимание на "потерю темпа" в развитии местной индустрии, на перелив капиталов в аграрный сектор, на рост поступлений от сырьевого экспорта - и делал вывод, что по сравнению с периодом импорт-замещения страна отступила назад, к экономике колониального типа.24 Можно добавить, что, несмотря на отход от государственного регулирования, никуда не делась и коррупция. Она лишь сменила обличье и расцвела пуще прежнего в виде "технической контрабанды" - подделки документов на импортные грузы ради уклонений от уплаты пошлин.25

С какой стороны ни посмотреть, получалось, что правительство делает что-то не то. Надо было загладить это впечатление, реабилитировать себя в глазах электората, и в январе 1963 г. Макапагал распорядился обновить законодательство об аграрной реформе. Радикализм, проявленный при демонтаже режима импорт-замещения и вряд ли уместный тогда, в данном случае был бы очень кстати. Однако

*

*

*

именно теперь президент повел себя вполне умеренно, заботясь скорее о производительности труда на селе и развитии агробизнеса, чем о наделении крестьян землей. Хотя кое в чем Макапагал и пробовал пойти дальше Магсайсая, Конгресс обставил его проект такими лазейками, что крупные помещики легко ускользали от неприятностей. Стало быть, и тут он не снискал особых лавров - во всяком случае, в глазах крестьян, поддержкой которых хотел заручиться.26

Характерно, что даже Америку, рукоплескавшую деконтролю,27 Макапагал устраивал не полностью. Усиление американского делового присутствия после 1962 г. настолько уязвило предпринимателей-филиппинцев, что президенту никак не удавалось протолкнуть закон о поощрении иностранных инвестиций.28 Испрашивая финансовую помощь у США, но не желая выглядеть их подручным, он проводил порывистую и путаную внешнюю политику - то предлагал идти к региональному "общему рынку" и создавать конфедерацию малайских народов (МАФИЛИНДО), то ввязывался в ссору с новорожденной Малайзией, опекаемой Вашингтоном. Его неловкие движения лишь подчеркивали, что в постколониальной Азии Филиппины остаются чужаком. Накануне выборов 1965 г. аналитики ЦРУ - конторы, имевшей с ним давние связи и делавшей на него когда-то ставку, - писали, что президент "в лучшем случае средневес в смысле административных навыков, интеллектуального

29

уровня и владения политическим ноу-хау".,

Нельзя сказать, что в 1965 г. Макапагал провалился: Маркос победил не с таким уж большим отрывом.30 Тем не менее, поражение действующего главы государства было закономерным. Человек энергичный, но слишком прямолинейный, недальновидный и бесхитростный, он "не дотягивал" до настоящего реформатора ни по сути своих решений, ни по стилю своих действий. Ударив деконтролем по самым широким слоям населения, оттолкнув от себя национальную буржуазию, потревожив землевладельческую элиту, он так или иначе задел интересы слишком многих групп - но все лишь для того, чтобы оставить страну в состоянии, описанном преемником в инаугурационной речи.

О том, был ли Маркос в самом деле настроен на реформы, или цинично имитировал их по конъюнктурным мотивам, или каким-то образом сочетал одно с другим, можно спорить бесконечно. С чем спорить трудно, так это с тем, что задатки реформатора у него были, а обстоятельства вынуждали думать о смене государственного курса.

Теми качествами, которых не хватало Макапагалу, новый президент обладал в избытке. Коллега-законодатель, сказавший однажды, что ?Ферди не любит осаду" и "обожает блицкриг",31 имел в виду скорее особенности публичной позы, чем истинные склонности. Как опытный адвокат, Маркос владел искусством напористой полемики, но избегал наскоков и импровизаций в практических делах. Это был типичный сегуриста (от испанского segura - точность) - человек неторопливый, считающий на несколько ходов вперед и отмеряющий семь раз перед тем, как

29 Цит. по Brands H.W. Bound to Empire: The United States and the Philippines. New York - Oxford, 1992, p. 283; см. также Smith J.B. Memoirs of a Cold Warrior, ch. 17.

отрезать.32 Тщательно изучая занимавшую его проблему, он не спешил действовать, не заготовив нескольких вариантов решения, не подобрав союзников и не будучи уверен, что вместе с ними он сильней любого врага. Но даже при таком перевесе предпочтение отдавалось не открытому, бурно протекающему конфликту, а мирному, надежно ведущему к цели компромиссу. Целью же целей, которую Маркос не терял из виду никогда, было политическое верховенство.

Сама по себе воля к власти - не лучшее из человеческих свойств, но в сочетании с реалистическим умонастроением и компетентностью она вполне могла вывести на стезю преобразований. Ведь путь к полновластию лежал через противоборство с чуждой Маркосу олигархией, а лучшим средством подорвать ее мощь были бы реформы в интересах новобуржуазных слоев. Безусловно сознавая это, президент не менее ясно понимал, что промышленному росту Филиппин препятствует узость его внутренней базы, а нерешенность аграрной проблемы все больше тормозит развитие страны. Наконец, он не мог не знать, насколько распространились в обществе ожидания перемен и как важно, хотя бы из чисто прагматических побуждений, откликнуться на них.

Однако откликнуться сходу было куда как не просто. После Макапагала остались конкретные и сложные вопросы. Как разрешить спор экономических националистов с либералами-рыночниками к наибольшей пользе для Филиппин"Какую роль должно играть государство в процессах реформирования, и как реформировать его само, чтобы оно сыграло эту роль" Как усиливать элемент независимости во внешних, да и во внутренних делах, не конфликтуя с США, разлад с которыми выйдет себе дороже? По большому счету, готовых ответов не знал никто. С чего же было рваться в бой" Ведь опыт Макапагала побуждал задуматься и о том, как вести себя президенту, чтобы не покинуть свой пост через четыре года.

Демонтаж сложившейся системы власти не входил в ближайшие планы Маркоса: он слишком быстро поднимался по ее ступеням, чтобы разочароваться в ней уже тогда. Его первое президентство походило на попытку развернуться в сторону реформ, не ввязываясь в преждевременные стычки с олигархами, и накопить силы для более самостоятельных действий в будущем.

Нащупывая в 1966-1969 гг. оптимальную линию поведения, Маркос не наносил прямого ущерба потенциальным противникам, но время от времени подставлял их под "критику снизу", присоединяя к негодующему "г,ласу народа" свой собственный голос. Казалось, симптомы недовольства, охватившего общество во второй половине 60-х годов, скорее вдохновляют, чем печалят президента. Демонстрации крестьян-бедняков, приходивших за правдой в столицу, забастовки рабочих и студенческие протесты находили у него понимание как естественная реакция на положение вещей.

"Взрывоопасность социальных условий, в которых мы живем, в конечном счете вызвана резким дисбалансом в распределении доходов и богатств на Филиппинах", - комментировал он эти события. "Страна с населением около 33 миллионов человек и одним из самых высоких в мире показателей рождаемости, страна, где только 1,1% жителей имеют годовой доход по 20000 песо и более, тогда как почти 70% вынуждены перебиваться на 400 песо и меньше - такая страна, без преувеличения, живет на вершине социального вулкана, извержения которого, благодаря подстрекательству коммунистов или даже без него, можно ждать со дня на день".,33 Фактически "1,1% жителей" предлагалось подумать, что лучше -поступиться долей своих доходов или потерять их целиком.

Одновременно Маркос ободрял сторонников перемен и призывал поддержать ту "социальную революцию", которая, по его словам, уже началась на Филиппинах. Ее цель, пояснял он, состоит в том, чтобы "низвергнуть Истэблишмент и уничтожить глубоко укоренившиеся предпосылки его гнета, помещичьего ига, бремени жадности и дискриминации, уничтожить все то, что деморализует общество и пробуждает его гнев. Цель в том, чтобы вернуть людям доверие к законной власти за счет новых подходов и нового стиля в руководстве страной. Нынешнее правительство и есть революционер, стремящийся к этим переменам... С 1966 года оно предпринимает шаги, ближайшие и долгосрочные последствия которых вызовут и уже вызывают позитивные сдвиги в экономической и социальной жизни нации".,34 Что же это были за шаги"

Во всяком случае, не аграрная реформа. Имея в распоряжении закон от 1963 г. Маркос проводил его в жизнь весьма неспешно.35 Зато на нескольких направлениях хозяйственной деятельности работа кипела. Признанными достижениями тех лет стали быстрый подъем инфраструктуры, расширенное строительство ирригационных сооружений, школ и клиник в сельской местности. По указанию сверху в сельскохозяйственный оборот внедрялись высокоурожайные семена. В 1968 г. страна добилась самообеспечения рисом и впервые за много лет приостановила ввоз основного вида продовольствия (хотя потом его и пришлось возобновить).

Ни в этом выборе приоритетов, ни в соответствующих действиях не было ничего революционного или даже оригинального. В каком-то смысле Маркос пожинал плоды чужих инициатив и перехватывал чужие задумки. Программа выведения улучшенных сортов риса стартовала на Филиппинах еще в 1960 г. с помощью американского Агентства международного развития, Фондов Форда и Рокфеллера. Преследуя благую цель - накормить азиатов, спонсоры исследований исходили также из того, что пестициды и удобрения, необходимые чудо-злакам, будут закупаться в США, а "зеленая революция" снимет остроту земельного вопроса и закрепит аграрную специализацию Филиппин.36 Что касается модернизации путей сообщения, то до Маркоса эту задачу ставил Макапагал, дабы сделать страну привлекательней для иностранного капитала.

Но какова бы ни была предыстория и подоплека президентских усилий, они приносили осязаемые результаты. С помощью этих нехитрых мер Маркос укреплял свое влияние как на нижних, так и на верхних "этажах" общества, органично сочетал апелляции к массам с патронированием военной и бюрократической элиты. Действия по формуле "р,ис плюс дороги" были понятны "простому человеку", обещали удовлетворить его насущные нужды, поддерживали в его глазах престиж верховного лидера. Устраивали они и помещиков, довольных, что проблемы деревни решаются без перераспределения земли. По мере того, как правительство разворачивало свои хозяйственные программы, усиливалась роль чиновников и технократов в экономической жизни. Как следствие, крепла их лояльность президенту. Предприниматели, разделявшие подобные настроения, получали выгодные подряды. Армия, включившаяся в так называемые ?(гражданские действия? - дорожные работы, ремонт оросительных систем, плотин, мостов и пр. обретала новые функции, получала дополнительные ассигнования и наращивала свою численность.

Попутно Маркос совершенствовал обширную систему патрон-клиентных связей, обслуживавшую его с конца 40-х годов. Непрестанно перебирая и меняя местами детали этой "политической машины", он оснащал ее дополнительными узлами и встраивал их в структуры исполнительной власти, с тем чтобы последние были полностью ему послушны и работали более слаженно. Наряду с людьми, главными плюсами которых были илоканское происхождение и личная преданность президенту (а таких становилось чем дальше, тем больше на командных должностях в вооруженных силах), он вовлекал в свою орбиту высококлассных менеджеров, экономистов, правоведов, способных привнести разумное начало в административную деятельность. Высокие назначения получили в это время Хуан Понсе Энриле, Карлос Ромуло, Блас Опле, Алехандро Мельчор, Сесар Вирата -деятели, чей интеллектуальный потенциал, послужные списки и компетентность существенно подкрепляли авторитет правительства, а им самим надолго обеспечили министерские посты и доступ к президенту.37 В военной среде постепенно, но неуклонно крепло влияние начальника дворцовой охраны Фабиана Вера. Быстро продвигался по службе и Фидель Рамос - троюродный брат Маркоса, выпускник американской военной академии в Уэст-Пойнте, ветеран Кореи и Вьетнама. К исходу 60-х годов уже просматривались контуры того блока "военные -бюрократия - технократы", который окончательно оформился в начале следующего десятилетия и на который президент опирался в дальнейшем.

Менее ясен и предсказуем был его экономический курс. Закон "Опоощрении инвестиций" вроде бы сулил дальнейшую либерализацию. Составленный с участием американских экспертов и принятый в 1967 г. он гарантировал льготы иностранным предпринимателям и допускал растяжимые толкования в сторону расширения этих льгот. Но в том же законе, с учетом реакции общества на деконтроль, были зафиксированы права и преимущества национального бизнеса. Требования усилить эти акценты не стихали, и во второй половине 60-х гг. пришлось вернуться к элементам валютного регулирования - тем более, что состояние платежного баланса не оставляло особого выбора.38 Апофеозом экономического национализма явилась совместная резолюция обеих палат Конгресса (май 1969 г.) с призывами повысить роль государства в хозяйственной жизни, восстановить валютно-импортный контроль, планировать экономическое развитие, закладывать основы тяжелой промышленности, и т. п. В августе 1969 г. под этим документом, известным как ?(Великая хартия экономической свободы и социальной справедливости", поставил свою подпись президент, придав ему опять-таки характер закона. Впрочем, мог ли он поступить иначе? Ведь шла кампания, важнее которой в его жизни еще не бывало.39

Через три месяца, взяв верх над Серхио Осменьей-младшим -представителем старейшего политического клана и кандидатом от Либеральной партии, - Маркос, впервые в истории послевоенной республики, избрался в президенты вторично. Но не успели отгреметь торжества, как на него обрушилась такая лавина критики, что недавний триумф мог показаться Пирровой победой.

Уходя от лобового столкновения с олигархией, Маркос выигрывал время для укрепления своих политических позиций, но загонял себя в цейтнот как потенциального реформатора. Отсрочка реформ обходилась недешево, исполнять президентские обязанности становилось чем дальше, тем сложнее. О близком кризисе говорили не только застой в экономике, гнев демонстрантов и статьи публицистов, предрекавших революционный пожар в самом скором будущем. И в городе, и в деревне нарушения социального мира - будь то вспышки политического террора или уголовной преступности - приобретали удручающе регулярный характер. На Юге, защищая свои земли от покушений переселенцев-христиан, вооружались мусульмане.40 На Севере вызов закону и порядку бросили созданная в 1968 г. Марксистско-ленинская коммунистическая партия Филиппин, вдохновляемая идеями Мао Цзедуна (далее - КПФМ) и ее военизированное крыло -Новая народная армия (ННА).41 Ведомая молодым, властолюбивым лидером, страна казалась все менее управляемой.

Не лучшие времена переживала и система, в которой Маркос добился переизбрания. Незадолго до выборов 1969 г. Конгресс дважды принимал решения о созыве Конституционного конвента и подготовке нового основного закона. Ощущение, что официальные партийно-политические структуры отработали свой ресурс и подлежат замене, распространилось на рубеже 70-х годов весьма широко. Двухпартийность по-филиппински ассоциировалась с массовыми подкупами избирателей, столкновениями амбиций вместо дискуссий по программным вопросам, почти ритуальными перебежками из одного лагеря в другой. Идея - третьей силы", откликающейся на реальные запросы общества, нарушающей монополию либералов и националистов на власть и при этом нейтрализующей леворадикалов, уже не просто носилась в воздухе. Выполнять эту миссию пыталось Христианско-социальное движение во главе с экс-сенатором Раулем Манглапусом.

В системе, терявшей легитимность, не могло не падать и доверие к носителю высшей власти - особенно если он действовал в худших традициях местной политики. А Маркос провел в 1969 г. как никогда расточительную кампанию. По самым скромным оценкам, она обошлась казне в сумму, эквивалентную 50 млн. долл. и по тем временам неслыханную (хотя называли и цифру вдвое большую).42 Впору было скорбеть о "конце свободных выборов", вопрошать, законен ли правитель, купивший себе победу, и не завтрашний ли это узурпатор.

Эти вопросы выплеснулись на страницы газет, зазвучали с телеэкранов, с парламентской трибуны и митинговых подмостков.43 Масла в огонь подлил отказ от фиксированного курса песо (февраль 1970 г.) - шаг, равнозначный второй девальвации за неполные десять лет.44

Еще до выборов оппозиция предсказывала нечто подобное, но президент поклялся, что девальвации не будет. Теперь же обменный курс снизился до шести с половиной песо за доллар, и публика считала, что всему виной - высокие затраты в предвыборной борьбе. Дела, однако, обстояли сложнее и хуже. Со времен деконтроля, отмечает Шэрил Пейер, дефициты торгового и платежного балансов приобрели хронический характер. Для борьбы с этим злом - как и для поддержки хозяйственных программ второй половины 60-х годов - приходилось брать взаймы. Если в конце правления Макапагала внешняя задолженность составляла порядка полумиллиарда долларов, то по итогам первого президентства Маркоса она перевалила за миллиард. График же обслуживания этого долга был таков, что обязательства 1970 г. и нескольких последующих лет можно было выполнить лишь при дальнейшем содействии кредиторов. А те, в лице МВФ и Всемирного банка (далее - ВБ или Банк), заняли жесткую позицию. В обмен на новые займы они требовали девальвировать песо. Маркос был вынужден уступить, и последствия сказались немедленно: цены поползли вверх, национальную промышленность залихорадило, сорвалась реализация нескольких крупных индустриальных

45

проектов.45

Выбрать более неподходящий момент для этой меры было бы непросто. Даже такой "р,ыночно-ориентированный" журнал, как гонконгский еженедельник - Фар истерн экономик ревью", признавал: плавающий обменный курс на Филиппинах, охваченных беспорядками, - нонсенс. Проблему торговых и валютных дефицитов он не решит. Ведь переход к нему побуждает богачей, напуганных нестабильностью, спешно выводить активы за рубеж, пока песо не "полегчал" еще сильней.46

Вряд ли руководство международных финансовых институтов не видело того, что подмечали журналисты. Готовность МВФ и ВБ "продавливать" свои требования вопреки доводам разума говорила о многом - и в частности о том, что в борьбе со взглядами, изложенными в "Великой хартии", они не остановятся ни перед чем. Морально-политический ущерб, нанесенный Маркосу, был тем более тяжел, что уступки Фонду и Банку делались на фоне шумных демонстраций против войны во Вьетнаме, призывов избавиться от американских баз и ограничить влияние бывшей метрополии во внутренней жизни Филиппин.47

Подобно портрету Дориана Грэя, имидж Маркоса-реформатора превращался прямо на глазах в нечто противоположное. Взгляд на президента как на порождение существующего строя распространялся в обществе все шире.

Но неприязнь к нему росла не только у разочарованных сторонников перемен. Жажда власти ради богатства и богатства ради власти уже развилась у Маркоса в пропорции, изумлявшей самых хищных олигархов. Мера их раздражения проявилась в январе 1971 г. когда в оппозицию перешел вице-президент Фернандо Лопес.

Клан Лопесов - "сахарных баронов" из западно-висайского региона, чьи главные интересы к началу 70-х гг. лежали уже за пределами старых семейных плантаций, - контролировал огромную Манильскую электрическую компанию ("Мералко"), владел сетью теле- и радиостанций, издавал влиятельную газету ?(Манила кроникл". Их имя звучало как синоним наивысшего социального статуса.48 Считалось, что вражда с Лопесами смертельно опасна, ибо жалости к противнику они не знают, и одолеть их не под силу никому. Тактический союз с ними был ценой, которую Маркос заплатил в 1964 г. за выдвижение кандидатом в президенты от Партии националистов.49 Серия позднейших столкновений на ниве бизнеса между Лопесами и людьми Маркоса вылилась в открытую междоусобицу.50 Ее эхо разносилось по стране благодаря столичной прессе. В основном враждебная президенту, она попортила ему немало крови. Тогда-то он и приобрел двусмысленную славу ?(самого богатого человека в Азии", а по адресу дельцов,

Тем временем либералы предвкушали реванш за неудачи 1965 и 1969 годов: у них наконец-то появился многообещающий лидер. Бенигно ("Ниной") Акино -генеральный секретарь партии и самый молодой сенатор за всю историю республики - был, как выражаются на Филиппинах, "слеплен из президентского теста". Еще не достигший сорокалетия, он виртуозно владел искусствами патронажа и предвыборной риторики. Гибкий и прагматичный до неразборчивости в средствах, Акино излагал свои воззрения с пафосом бескорыстного идеалиста. Хитроумный манипулятор уживался в нем с красноречивым проповедником обновления. Поскольку эти качества были помножены, как и у Маркоса, на неукротимую энергию и волю к власти, схватка двух политических суперменов была лишь вопросом времени. Приступив со второй половины 60-х гг. к регулярному обмену ударами, Акино и Маркос в начале 70-х сошлись в ближнем бою, каждый с решимостью биться до победного.

Развивая пропагандистский натиск на президента, Акино отталкивался от трех-четырех тезисов. Филиппинское общество, восклицал он, заждалось перемен. Нынешний глава государства их пообещал, но на деле печется о своем благе, тогда как симптомы кризиса множатся с каждым днем. Ситуация столь серьезна, что у подлинного реформатора может не остаться другого выхода, как отступить от демократических норм, дабы создать стабильный, дееспособный режим и процветающую экономику. Что касается Маркоса, то он к единоличному правлению готов. Но, зная его, можно не сомневаться: это будет диктатура без реформ.53

Параллельно Акино способствовал тайным контактам между остатками партизан-хуков в своей родной провинции Тарлак и кружком манильских леворадикальных интеллигентов. Говорят, что в результате этих встреч и возник

опекаемых им, из стана Лопесов прозвучало уничижительное ?cronies" (англ. -"закадычные дружки", "приятели") - кличка, окончательно приставшая к ним десятилетие спустя.51

В 1971 г. правящая партия, расшатанная этой распрей, потерпела крах на выборах в сенат. Маркос, активно агитировавший в ее пользу, получил доказательства того, что его популярность тает, а организация, с которой он связан, серьезно ослаблена.52 Отсюда вытекало, что шансы любого ее кандидата на ближайших президентских выборах заведомо низки, и будут еще ниже, если его сочтут ставленником нынешнего лидера. Президенту, которому конституция воспрещала баллотироваться в третий раз, было о чем подумать. По утверждениям прессы, он уже давно прикидывал, не продвинуть ли на высший государственный пост политического наследника из числа подконтрольных ему людей. Теперь получалось, что сохранить влияние и власть таким способом не удастся.

Правда, теоретически к этой цели мог привести и другой, вполне легальный путь. В Конституционном конвенте, созванном в том же 1971 г. как раз обсуждался вопрос о введении парламентской системы правления. При ней Маркосу достаточно было пройти в высший представительный орган и возглавить в нем фракцию большинства, чтобы стать премьер-министром. Но кто бы поручился, что деморализованная Партия националистов завладеет нужным числом мандатов"

союз КПФМ с Новой народной армией - революционное братство, вдохновившееся постулатом Мао об "окружении города деревней" и поначалу совсем малочисленное.54 Впрочем, сенатору, не питавшему симпатий к коммунизму, мощное повстанческое движение было ни к чему. Чтобы упрекнуть правительство в утрате контроля над страной, довольно было и факта возрождения вооруженной левой оппозиции. Очевидно, Акино полагал, что за два-три года КПФМ/ННА, даже оставаясь группировкой сектантского типа, нанесет администрации чувствительный моральный урон и, таким образом, сыграет ему на руку. Сам же он, победив на президентских выборах в 1973 г. найдет способ помириться с бунтовщиками. В противном случае их активность оправдала бы установление "д,иктатуры реформ", которую Акино считал не просто допустимой, но необходимой.

Порой можно было подумать, что президент надоел всем, и толпы недругов вот-вот загонят его в угол, обрекут на политическую неподвижность и заставят капитулировать. Если кто-то сознательно ставил такую цель, то плохо понимал, чем рискует и с кем имеет дело. Любой противник, не имеющий иного выбора, кроме броска в контратаку, опасен вдвойне и втройне. Об этом тем более стоило помнить, тесня искушенного и волевого лидера.

Оппоненты Маркоса просчитались и в другом отношении. Пытаясь припереть его к стене, они, как ни странно, оказывали ему услугу. Акино мог сколько угодно рассуждать о пользе конструктивного авторитаризма, но к 1972 г. проектом здания авторитарной государственности, материалами и инструментами для его возведения располагал Маркос и только он. Подчинивший себе военных и бюрократию, окончательно уверившийся, что у него как у политика нет будущего в условиях конституционно-демократического строя, глава государства лишь выбирал момент, чтобы покончить с этим строем. Экстремальная ситуация или хотя бы ее видимость - вот что требовалось для оправдания столь решительных действий. Поэтому нападки газетчиков на президента и его супругу вкупе с другими оппозиционными демаршами - как и террористические акты, всполошившие Манилу в 1971-1972 гг. и приписанные "марксистско-ленинско-маоистскому" подполью, -пришлись, в своем роде, очень кстати. Настолько кстати, что версия, будто эти вылазки инспирированы самим Маркосом с целью взвинтить напряженность, до сих пор имеет убежденных сторонников.55

Так или иначе, Маркос и его враги не уступали друг другу в дерзости и готовности сыграть ва-банк. В чем он их превзошел, так это в хладнокровии, в умении выстраивать многоходовые политические комбинации и готовить почву для каждого мало-мальски ответственного шага. К своим целям он двигался в дезориентирующе-рваном темпе, "короткими перебежками", подавая противоречивые сигналы о своих намерениях.

Механизм военного положения (martial law) был опробован загодя: сразу после взрывов, прогремевших 21 августа 1971 г. во время митинга оппозиции на столичной площади Миранда, президент приостановил действие закона о неприкосновенности личности (что позволяло армии и полиции без лишних формальностей брать под стражу подозреваемых в терроризме).56 И тут же, словно предусмотрительно заготовленная реплика, из печати вышла книга Маркоса "Революция сегодня: демократия? - похвальное слово реформе как способу социального переустройства, более гуманному и радикальному, нежели

"насильственная революция якобинского типа". Где-то между прочим автор напоминал и о своем законном праве ввести военное положение, если над демократией нависнет смертельная угроза.58 Но в целом можно было понять, что к крайним мерам он прибегнет в последнюю очередь - тем более, что уже в начале 1972 г. было объявлено об отмене августовских ограничений.59

Зигзагообразное, поэтапное приближение к режиму личной власти создавало иллюзию поиска демократических альтернатив кризису - попутно показывая, что они не работают, и намекая на спасительность авторитарного сдвига.

Летом 1972 г. на Центральном Лусоне из-за сильнейших тропических ливней случился потоп. Ущерб, нанесенный стихией, казался еще ужасней на фоне предчувствий, что страну вот-вот захлестнет волна анархии.

В июле стало известно, что силы безопасности перехватили партию оружия, предназначенную маоистам. По сообщениям прессы, она приплыла откуда-то из-за границы на судне под названием "Карагатан"- рыболовецком траулере, севшем на мель близ провинции Исабела, где базировалась ННА.60 За облавами на мятежников последовали комментарии прессы о том, что инцидент подстроен властями, желающими запугать филиппинцев.

Не успела отшуметь эта история, как столицу сотрясла очередная серия взрывов. Объектами атак во второй половине августа - начале сентября были государственные учреждения и частные офисы, водопроводная магистраль, телефонная станция, крупный универсальный магазин, и т. д. Чаще всего бомбы рвались в ночное время или рано утром, когда соответствующие объекты пустовали (хотя совсем без жертв не обошлось). Это опять-таки порождало слухи, что террористами управляет некто, нуждающийся не в пролитии крови, а в хорошем предлоге для чрезвычайных мер, - другими словами, сам президент.61

Маркосу и впрямь не хватало последних, формальных поводов для шага, на который он настроился давным-давно. По его тайному поручению подготовкой пакета документов, связанных с переходом к военному положению, занимался министр обороны Хуан Понсе Энриле. Работа, начавшаяся еще в конце 60-х гг. когда Энриле возглавлял министерство юстиции, была практически завершена к середине 1972 г.62 Оставалось уточнить детали в узком кругу посвященных и определиться с окончательной датой.63

Беседуя с журналистами 12 сентября, Маркос сказал им, что, по его мнению, "налицо основания для использования чрезвычайных полномочий".,64

На следующий день Акино, ссылаясь на утечку информации из военных сфер, предупредил: власти вот-вот приведут в исполнение оперативный план под кодовым

57 См. Marcos F.E. Today's Revolution: Democracy. [S.l.], 1971, ch. 1-2.

названием ?(Стрелец? (Oplan Sagittarius) - установят военное положение в столице, а также в соседних провинциях Рисаль и Булакан.65

16 сентября, отвечая на эту попытку затормозить "уходящий поезд", президент объявил, что его главный соперник связан с председателем КПФМ Хосе Мария Сисоном и виделся с ним не далее, как десять дней назад.66

19 сентября в мэрии Кэсон-сити, где проходили заседания Конституционного конвента, взорвались две бомбы. 21-го на площади Миранда прошел митинг протеста против нагнетания страхов и угроз как пролога к военному положению. Тем временем Маркос, отложив все прочие дела, беспрерывно совещался с ближайшими сотрудниками.

Днем 22 сентября глава государства встретился с американским послом, а вечером под обстрел террористов будто бы попал автомобиль министра обороны. Хотя Х. П. Энриле (находившийся, по счастью, в машине сопровождения) не пострадал, терпение президента истощилось. Его приказы, отданные в ночь на 23 сентября, исполнялись четко и расторопно: к четырем часам утра были опечатаны редакции всех манильских газет и журналов, взяты под контроль радио- и телестудии, арестованы и доставлены в казармы военного лагеря Форт Бонифасио десятки оппозиционеров. Одним из первых туда привезли Акино.67

Обнаружив поутру, что газеты не поступили в продажу, а эфир молчит, манильцы быстро смекнули, в чем дело. Но полная ясность наступила лишь тогда, когда Маркос в специальном телеобращении объявил, что с 21 сентября 1972 г. страна находится на военном положении. Именно эта дата стояла под "Прокламацией - 1081" рядом с подписью суеверного президента, полагавшего, что семерка и кратные ей числа приносят ему удачу. В "Прокламации" говорилось, что происки "подрывных элементов", получающих помощь из-за границы, -коммунистов, а также сепаратистов-мусульман - угрожают самим устоям государства. Верховный главнокомандующий приказывал вооруженным силам восстановить порядок, пресекая "все формы беззаконного насилия", добиваясь "повиновения всем законам и декретам, указам и инструкциям, которые будут изданы лично мною или по моему распоряжению".,68

Роспуск представительных органов и политических партий; запрет на проведение демонстраций, митингов и забастовок; передача средств массовой информации под надзор доверенных лиц президента; комендантский час; изъятие огнестрельного оружия у населения и разоружение ?частных армий"; аресты не только противников правительства, но также крупных контрабандистов и злостных неплательщиков налогов; государственный контроль за розничными ценами, включая их значительное снижение, - эти меры повлекли за собой на удивление быструю нормализацию повседневной жизни, во всяком случае в Маниле.

Лихорадочная политическая активность прекратилась как по мановению волшебной палочки. Уровень уличной преступности резко упал, но ощущения, что люди в погонах терроризируют народ, не было. Бронетранспортеры на перекрестках, патрули, контрольно-пропускные пункты, проволочные заграждения - вся эта атрибутика чрезвычайщины была сведена к минимуму и бросалась в глаза лишь на ближних подступах к президентскому дворцу. Немалая часть населения, как

Для успеха в затяжной, многоплановой политической игре мало ошеломить противника каскадом обманных движений и неожиданных ходов. Важно не перехитрить в горячке борьбы самого себя. Заигрываться, запутываться в собственных сетях - удел тех, для кого политика равнозначна персональному самоутверждению, а стратегические, неличные цели остаются на втором плане,

говорится, перевела дух. Иностранные гости дивились тому, что филиппинцы не теряют присущего им жизнелюбия и даже как будто приободрились.69

Строго говоря, не все получалось гладко. Борьба с угрозами, упомянутыми в "Прокламации", шла с переменным успехом. Если на Севере удалось-таки рассеять отряды ННА, загнав их в горные, труднодоступные области Лусона, то на Юге попытка быстро "р,азобраться" с мусульманами, объединившимися годом раньше во Фронт национального освобождения моро (ФНОМ), сорвалась. На Минданао и островах Сулу завязались жестокие бои.70 Но кровь лилась вдалеке от столицы, которая, кажется, никогда не была такой умиротворенной. У журналистов быстро прижилось клише о "военном положении с улыбкой на устах" (martial law with a smile).

Оно (то есть военное положение по-филиппински) и в самом деле смотрелось не совсем обычно. Обязав министра обороны и генеральскую верхушку навести порядок в стране, Маркос возложил на них немалую долю ответственности за происходящее. При этом, владея полнотою власти и стоя над вооруженными силами, он как бы сохранял гражданский контроль над армией, характерный для развитых демократий.71

В ноябре 1972 г. депутатов конвента, оставшихся на свободе, заставили принять новую конституцию. На Филиппинах создавалась парламентская республика с премьер-министром как носителем реальной власти и президентом, выполняющим представительские функции. Оговаривалось, однако, что данный порядок вступит в силу лишь с отменой чрезвычайных мер. Пока же следовало опираться на "переходные положения", прописанные в последней, 17-ой статье основного закона. Она наделяла Маркоса всеми прерогативами, которыми он пользовался по Конституции 1935 г. а равно и теми, что полагались в будущем премьеру и президенту. Особо отмечалось, что указы и другие акты, выпущенные нынешним главой государства, имеют силу закона и сохранят ее впредь, с упразднением военного положения.72

10-15 января 1973 г. филиппинцев призвали на собрания по месту жительства. На повестку дня выносились вопросы об одобрении или неодобрении новой конституции, об отношении к тому, как президент управляет страной, о том, надо ли сохранять военное положение, и др. Участники собраний голосовали путем поднятия рук. По итогам такой вот процедуры Маркос объявил о ратификации основного закона и о всенародной поддержке своей политики.73

Ее смысл он разъяснял при всяком удобном случае. В текстах его речей и на страницах официозов мелькали упоминания о ?(демократической революции", "(конституционном авторитаризме" и ?(новом обществе".,

если существуют вообще. И напротив, опыт осмысления этих целей и навыки долгосрочного планирования предохраняют от излишнего азарта, от суетливости в тактических маневрах - а, значит, и повышают их отдачу. Опора на добротный стратегический сценарий нередко приносит и решающие преимущества в тактике.

Конечно, эти формулы слишком лапидарны, и нельзя, исходя только из них, интерпретировать перелом, наступивший в начале 70-х гг. в филиппинской политике. Но все же стоит подчеркнуть: Маркос был слишком дальновиден, чтобы на поворотном этапе своей карьеры действовать по наитию. Проект реформ, с которым он вышел к соотечественникам в сентябре 1972 г. созревал давно и приобрел вполне законченный вид. Декларации о намерениях дополнялись десятками президентских указов, определявших, что, кому и как делать.74 Вместе с режимом военного положения к филиппинцам пришло непривычное чувство, что слово и дело у правительства не расходятся.

В основе идеологии реформ лежала антитеза "старого" и "нового общества". Первое представало как цепко схваченное олигархами, коррумпированное вдоль и поперек, обреченное на отсталость и неравенство, на непреодолимый разрыв между богатыми и бедными. Второе - как демократическое, эгалитарное, ориентированное на борьбу с нищетой и ускоренное развитие экономики.

Переход от одного к другому осложнялся, по Маркосу, тем, что "старое общество" изо дня в день провоцировало вооруженное "восстание бедноты", ведомой коммунистами. Однако, на словах вершась во благо человека, насильственная революция снизу глушит гражданские порывы к самоуправлению и оборачивается тиранией. "История современных революций, - писал президент в 1973 г. в книге ?(Заметки о новом обществе на Филиппинах" - учит нас однозначно: человеческие массы, пережившие кровопролитие и братоубийство, становятся податливы и покорны диктату клики, одержавшей верх. В результате коммунистические режимы, приходящие к власти после периода кровавой революции, способны командовать измученными народами, манипулировать ими. Аналогично обстоят дела с фашистскими режимами... В любом случае слабосильный народ оказывается не более чем пешкой в жестокой, идеологически детерминированной игре властолюбцев".,75

Предотвратить эту трагедию, подчеркивал Маркос, можно лишь признав справедливость народных требований и "открыв" государство для их выразителей. Чем ближе ему нужды бедняков, тем радикальней будут его действия, тогда как сама революция войдет в мирное, ненасильственное, демократическое русло. Отсюда и тезис, что революция сегодня есть демократия. И этот переворот пойдет не столько "сверху", сколько "из центра", ибо подлинно демократическое государство не возвышается над обществом, а составляет его сердцевину.

Но как согласовать эти цели с военным положением, и не противоречит ли оно духу концепции" Противоречий тут нет, отвечал президент. Государство прибегает к вынужденной, но законной самозащите от левых и правых экстремистов. На Филиппинах складывается уникальный режим "конституционного авторитаризма", сохраняющий верховенство гражданской власти над военными, оставляющий частному лицу определенное "пространство свободы", поддерживаемый массами и безусловно легитимный. В момент, когда необходимо увести людей от хаоса, от порождаемой им тоталитарной угрозы, только такой режим отвечает "императиву национального выживания" и "д,емократической революции".,

В практическом плане "новое общество" отождествлялось с радикальной аграрной реформой, вызволением безземельных рисоводов-издольщиков из арендной кабалы и превращением их в зажиточных хозяев-фермеров. Соответствующие президентские декреты за номерами 2 и 27 были обнародованы уже в сентябре-октябре 1972 г.76 Кроме права собственности на землю, филиппинскому крестьянину обещали доступ к дешевому кредиту, возможность приобретать высокоурожайные сорта семян вместе с удобрениями и пестицидами, выгоды от участия в кооперативном движении.

Для народного благосостояния, социального мира и справедливости нужны высокие темпы накопления и динамичная промышленность, подчеркивал президент. Задачи очередного этапа индустриализации он видел в том, чтобы поощрять, наряду с крупными современными производствами, средние и малые предприятия; наращивать выпуск готовой, конкурентоспособной продукции и диверсифицировать экспорт; создать благоприятный инвестиционный климат. Иностранные бизнесмены - особенно желавшие работать в "пионерных" (то есть технологически передовых, ранее не существовавших на архипелаге) отраслях, - получали всевозможные льготы и гарантии вывоза прибылей.

Успех в экономике зависел, по Маркосу, от обновления политической жизни. На смену "политике конфликта? - беспринципной борьбе между отдельными лицами и кланами - должна была прийти "политика интеграции" и всеобщего согласия. Демократия, скроенная по американскому образцу, послушный олигархам Конгресс, двухпартийная система (а заодно и пост вице-президента) упразднялись, как бы давая простор прямому сотрудничеству народа, правительства и главы государства.

Школой подлинного народовластия провозгласили барангай. В доколониальную эпоху так называлось поселение островитян-общинников, теперь же - административно-территориальная единица низшего уровня и общее собрание граждан, проживающих в ее пределах. Эти "д,еревенские советы" обсуждали, наряду с делами местного самоуправления, вопросы, выносимые на общенациональные референдумы.77 Позднее, во второй половине 70-х гг. когда возобновились выборы в представительные органы, на политическую арену вышло и массовое ?(Движение за новое общество". С 1978 г. его сторонники безраздельно доминировали в однопалатном парламенте, сообразуя свою работу с наказами президента.

И еще одна тема постоянно варьировалась в речах и сочинениях Маркоса: чтобы сплотить нацию и построить "новое общество", нужна абсолютная преданность всех и каждого этому идеалу. Нужны воля к преодолению препятствий, дисциплина и упорный труд.

У страны, где политиков всегда ругали за безверие, появились официальная идеология и верховный идеолог.

В чем же были выигрышные стороны этого социального проекта?

Прежде всего, он выглядел как отклик на вызовы, без малого полвека тревожившие страну, как попытка преодолеть дурную инерцию прошлого, не порывая преемственных связей с ним. В обоснованиях аграрной реформы, индустриализации, "д,емократической революции", предложенных Маркосом, было много такого, что воскрешало в памяти имена Мануэля Кэсона78 и Рамона Магсайсая. Авторитарные же аспекты "нового общества" представали как плата за выход из порочного круга отложенных, вечно срывающихся реформ.

Существенно, однако, что и призывы внести эту плату - поменять "слабую" и "безответственную" псевдо-демократию на недемократичный по форме, но "истинно народный" режим, - звучали на Филиппинах не впервые. Еще в преддверие ХХ века виднейший идеолог национально-освободительной революции Апполинарио Мабини утверждал: на переломных этапах в развитии общества необходимо усиливать исполнительную власть. Против "фетишизации" индивидуальных свобод там, где царит социальное неравенство, возражал Кэсон. Идею "благожелательной", "конституционной диктатуры" выдвигал Хосе Лаурель -покровитель молодого Маркоса.79

Таким образом, в контексте недавней филиппинской истории программа "нового общества" не казалась чем-то чужеродным, надуманным, навязанным извне. Скорее наоборот, неоспоримы были признаки национального происхождения этого феномена, его укорененности в местной политической почве. Но точно также не приходилось отрицать его созвучия меняющимся транснациональным реальностям.

В 60-е гг. благодаря глубоким сдвигам в сфере технологий и коммуникаций у части развивающихся стран появился шанс включиться в мирохозяйственные связи на новой основе. Западные корпорации были готовы налаживать в Третьем мире массовое производство дешевых, высококачественных товаров для вывоза за рубеж. Международные финансовые институты обеспечивали этот поворот рекомендациями экспертов и кредитами, но лишь тогда, когда правовая защита и поощрение инвестиций дополнялись внутриполитической стабильностью. Как правило, контроль за выполнением этих условий (и шире - за ходом общественной модернизации) брали на себя режимы правоавторитарного толка. Вводя чрезвычайное положение, Маркос делал заявку на создание именно такого режима.80

В то же время, обозначая свои приоритеты, он по существу уведомлял, что Филиппины пойдут путем Южной Кореи, Тайваня, Сингапура, повторяя их успех в конструировании экспорт-ориентированной экономической модели. Сверял он свои планы и с опытом развития других сопредельных стран, чьи проблемы были в чем-то сродни филиппинским.81 Это равнение на соседей и поиск достойного места среди них придавали эксперименту Маркоса азиатскую направленность.

Одним словом, концепция получилась незаурядная - внутренне сбалансированная, отмеченная печатью историзма и обращенная в стратегическую перспективу. И при этом вполне конъюнктурная, ибо строили ее с неизменной оглядкой на США, с учетом меняющихся акцентов в их внешней политике.

Вспоминая командировку на Филиппины, Фрэнсис Андерхилл - в 1969-1971 гг. политический советник посольства США в Маниле, а позднее посол в Малайзии -замечает, что американские дипломаты оценивали ситуацию в "стране пребывания" вполне однозначно. В минуты откровенности (которых в общении с местными газетчиками, бизнесменами и политиками бывало предостаточно) они любили порассуждать о неуправляемости Филиппин - как и о том, что первопричиной ?хаоса? является "избыток демократии". Система сдержек и противовесов в отношениях между исполнительной и законодательной властями, говорили они, устроена так, что парализует президента. Свобода слова превосходит всякое разумение, порядка и спокойствия в обществе нет. А теперь посмотрите, чего добился Сингапур при Ли Куан Ю, как преуспела Южная Корея, ведомая Пак Чон Хи, как воспрянула Индонезия под началом Сухарто. Сильный лидер, способный укрепить дисциплину и обеспечить осмысленное движение вперед, - вот чего не хватает Филиппинам.82

Но мог ли Маркос, с точки зрения США, исполнить такую миссию? Единодушия на этот счет явно не было. Кажется, вероятность того, что филиппинский президент останется у власти и после 1973 г. тревожила ЦРУ. В 1969 г. Управление составило его психологический портрет, особо отметив, что на совести у "портретируемого" - миллионы незаконно присвоенных долларов. Есть сведения, что в 1971 г. всевозможные интриги ЦРУ не на шутку рассердили Маркоса, и по его настоянию пришлось менять чуть ли не всю филиппинскую резидентуру. Однако новые "кадры" мало отличались от старых в смысле недоверия к нему.83

С другой стороны, на примете у Вашингтона не было никого, кто подходил бы лучше Маркоса для решения задач централизации власти, подъема экономики и сохранения страны в орбите американского влияния. Весьма высокого мнения о нем был Генри Байроуд, возглавлявший в 1969-1973 гг. посольство Соединенных Штатов в Маниле.84

Ощущая это двойственное отношение, Маркос отлично знал, что союзники США в Восточной и Юго-Восточной Азии в большинстве своем далеки от демократических стандартов Запада. Знал он и о том, что военные перевороты в Камбодже (1970 г.) и Таиланде (1971 г.) не смутили официальную Америку. Главное же, он знал, почему дела обстоят так, а не иначе.

В конце концов, именно Филиппины были той страной, которую Ричард Никсон посетил в июле 1969 г. сразу после оглашения Гуамской доктрины. Суть ее состояла в том, что США, наученные опытом Вьетнама, больше не пошлют войска для спасения проамериканских правителей Азии. Друзьям Соединенных Штатов предлагалось обретать устойчивость, опираясь на свои вооруженные силы, развивая экономику и укрепляя государственность. В контексте этой доктрины право-авторитарные режимы получали благословение как гаранты регионального порядка, угодного Америке и ее транснациональным компаниям (ТНК).85

Проект "нового общества" как нельзя лучше отвечал духу и целям политики США на последних этапах вьетнамской войны. Обещания бескомпромиссно бороться с коммунизмом, сопровождавшие переход к военному положению, не могли не вызвать рефлекторного одобрения в никсоновском Белом доме.

Умело сыграл президент и на тревогах американского бизнеса по поводу торгово-экономических связей с его страной. Соглашение Лауреля - Лэнгли, регулировавшее эти связи с середины 50-х гг. позволяло гражданам США вести предпринимательскую деятельность на архипелаге на основе равенства с филиппинцами.86 Срок его действия истекал в июле 1974 г. и было заранее оговорено, что вместе с ним отомрет и эта привилегия. С чем не хотели мириться американцы, так это с потерей прав собственности, оформленных ими за многие годы.

Между тем такие неприятности как раз и назревали. В августе 1972 г. Верховный суд Филиппин вынес решения, из которых вытекало, что права на владение землей, предоставленные гражданам США в период паритета, спустя два года потеряют силу, а соответствующие участки обретут местных хозяев. Другое постановление воспрещало назначать иностранцев на управленческие посты и в советы директоров компаний, действующих в секторах экономики, зарезервированных для филиппинцев. Введя военное положение, президент заверил американские бизнес, что не навредит его интересам, а позднее аннулировал упомянутые вердикты.87

Объем двусторонней торговли достигал в то время 800 млн. долл. в год, американские инвестиции на Филиппинах превышали 1 млрд. долл. Деловое сообщество США, представленное такими гигантами, как "Колгейт-Палмолив", "Дженерал Фудс, "Дель Монте", "Эксон", "Калтекс", "Мобил Ойл", "Форд", "Дженерал Моторс", "Крайслер", "Ай Би Эм" и др. не осталось в долгу перед Маркосом. Еще до конца сентября 1972 г. он получил послание от Американской торговой палаты в Маниле. Желаем Вам, писали авторы, "всяческих успехов в Ваших усилиях по восстановлению мира и порядка, делового доверия, экономического роста и благосостояния филиппинского народа и нации".,88

Официальному Вашингтону было, конечно, не с руки приветствовать прощание с системой, сотворенной по образу и подобию американской. Однако он не выразил и ничего похожего на недовольство. Разве что представитель госдепартамента заметил, что филиппинская сторона не спрашивала советов у США и не извещала о намерении ввести военное положение.

Предупреждал ли Маркос американского посла о точных сроках и характере мер, принятых в сентябре 1972 г." Если нет, то получал ли Байроуд такие сведения из других источников" Имел или не имел Маркос телефонные беседы с Никсоном, по итогам которых президент США одобрил планы своего филиппинского коллеги" При всем обилии суждений и гипотез, полной ясности в этих вопросах нет, и не похоже, что она возникнет скоро.89 Зато, с учетом дальнейших событий, предельно ясен смысл молчания Белого дома, госдепартамента и Пентагона в первые месяцы военного положения - молчания, означавшего, что там не очень скорбят о кончине конституционно-демократического строя и готовы сотрудничать с его могильщиком.

В марте 1973 г. эта готовность - вместе с признанием того, что усилия Маркоса могут стабилизировать обстановку на архипелаге, отвечают долгосрочным интересам США, а посему заслуживают экономической и военной поддержки, - была зафиксирована в Меморандуме о решении по вопросам национальной безопасности "209 (National Security Decision Memorandum 209).90 Документ, подписанный Генри Киссинджером, носил секретный характер, но факт его принятия немедленно отразился на тоне и содержании официальных оценок. Одним из первых подал голос заместитель госсекретаря по делам Восточной Азии и Тихого океана Маршалл Грин, как раз в марте 1973 г. заявивший агентству "Рейтер": "Мы поддерживаем Маркоса".,91 В том же духе он выступил и на слушаниях в Конгрессе, разъясняя отношение администрации к новому режиму на Филиппинах.92

Даже после событий 1986 г. ветераны американской дипломатии не упускают случая напомнить: выбор, сделанный администрацией Никсона, имел свои резоны. Хороший пример - суждения Уильяма Хэмилтона, заместителя посла Соединенных Штатов на Филиппинах в 1971-1973 гг. Вплоть до середины 70-х годов, полагает он, "с Маркосом и его коалицией сил, поощрявших модернизацию, были связаны лучшие из видимых шансов на прогресс в направлении целей, разделяемых большинством филиппинцев, и политических предпочтений Америки".,93

Что могло быть, с точки зрения мыслящего, настроенного на перемены филиппинца, обыденнее власти, исповедующей антикоммунизм и угождающей Соединенным Штатам? И что могло быть опасней для власти, чем упорство в этих банальностях - или даже впечатление, будто она в них упорствует" Ведь это грозило разладом с политически активной частью общества, настроенной иначе.

"Подставляться" столь элементарно было не в обычае Маркоса, хотя на проамериканские жесты он отнюдь не скупился. Современникам накрепко запомнилось, как в 1966 г. новоиспеченный глава государства, сменив предвыборную позицию на прямо противоположную, отправил филиппинский инженерный батальон в Южный Вьетнам. Язвительно комментировали и последующий визит в Вашингтон, где Маркос на все лады расхваливал Америку, а Линдон Джонсон называл его "моей правой рукой в Азии".,94

Но в том же 1966 г. проступили признаки того, что филиппинский президент не хочет оставлять все как есть в отношениях со "старшим братом": по новым договоренностям, зафиксированным в соглашении Раска - Рамоса, сроки пребывания американских военных баз на архипелаге сокращались до 25 лет

(против 99, установленных в 1947 г.). О намерении теснее сотрудничать с соседями по региону говорило вхождение Филиппин, вместе с Индонезией, Малайзией, Сингапуром и Таиландом, в Ассоциацию стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН, 1967 г.). Пытаясь уйти от однобокой внешнеэкономической ориентации на США, Маркос выступал за продвижение филиппинских товаров на рынки Японии и Западной Европы, за привлечение японских и западноевропейских капиталов в экономику Филиппин, за торговые, да и дипломатические отношения с миром социализма, которых дотоле не было вообще. Опять-таки в 1966 г. президент заявил, что будет устанавливать контакты с Советским Союзом, и снял запрет на поездки за ?железный занавес". В 1967 г. правительство добилось принятия закона, разрешавшего торговать с социалистическими странами, в 1971 г. позволило местным бизнесменам получать у них кредиты, а в 1972 г. открыло порты Филиппин

95

для их судов.

С сентября 1972 г. Маркос, не связанный парламентским контролем, стал более свободен в международных делах. Течение же мировой политики (включая такие события, как визит Никсона в КНР, советско-американская разрядка и поражение США в Индокитае) позволяло сменить тональность в отношениях с Вашингтоном и пойти навстречу нетрадиционным партнерам.

Взаимодействовать с Америкой, говорили Маркос и его дипломаты, надо на основе трезвого расчета и национальных интересов. Пора уточнить, например, нужны ли Соединенным Штатам здешние базы и не утратил ли смысл договор о взаимной обороне, подписанный в начале корейской войны.96

После падения Сайгона американские стратеги укрепились во мнении, что их базы на Филиппинах теперь ценнее прежнего (хотя выдвигались и доводы в пользу их передислокации)97. Реагируя на это, Маркос пробовал поставить военное присутствие США в зависимость от новых условий. Они-то, включая требования о выплате солидной компенсации и установлении филиппинского суверенитета над базами, и стали темой переговоров, начавшихся в 1976 г.

К тому времени Филиппины фактически вышли из СЕАТО. Надежды на укрепление безопасности в регионе связывались уже не с анахроничным военным блоком под командой американцев, но с совместными усилиями членов АСЕАН в области политики и экономики, в деле формирования общей культурной идентичности.98 Активность на асеановском направлении помогала и общему сближению Филиппин со странами Азии, Африки, Латинской Америки. Знаком того, что прогресс имеется и тут, явилось получение гостевого статуса в Движении неприсоединения (середина 70-х годов).99

Первая половина десятилетия ознаменовалась также ростом торговли с Японией и притоком инвестиций оттуда (после ратификации в 1973 г. филиппино-японского "Договора о дружбе, торговле и мореплавании", чему Конгресс противился более десяти лет). Упрочились связи с нефтедобывающими странами Ближнего и Среднего Востока, важные для обеспечения энергетических потребностей страны и поисков мира на мусульманском Юге. Но, видимо, самой симптоматичной переменой было установление дипломатических отношений с государствами Восточной Европы (1972-1973), Монголией (1974), КНР (1975), Кубой (1975) и Советским Союзом (1976).

95 См. Андреев Ю.А. Архипелаг трудной судьбы. Очерки внешней политики Филиппин. М. 1986, с. 112-113.

За годы холодной войны на Филиппинах накопилась масса предрассудков в отношении "красных". Чтобы преодолеть их, понадобились прагматизм и политическая воля. Сближение со странами "Восточного блока" и КНР шло в русле - дипломатии развития ", с пониманием , что внешняя политика должна служить процветанию нации. Образцовые результаты дало в этом смысле "наведение мостов" между Манилой и Пекином, позволившее закупать в Китае нефть по льготным ценам, причем во время энергетического кризиса.100

Проводя этот курс, Маркос ни на миг не забывал о внутренней "коммунистической угрозе". Нормализуя отношения с КНР, он заручился обещанием китайских лидеров, что те не станут больше помогать мятежникам-маоистам.

Параллельно он давал понять, что, оставаясь при своих убеждениях, смотрит на вещи широко и не считает зазорным учиться у идейного противника. Его советники составили не один доклад о китайском опыте управления экономикой, накопленном еще до ?четырех модернизаций", и о том, что могут позаимствовать у КНР строители "нового общества".,101

В каком-то смысле Маркос показывал филиппинским левым, что между ними и властью возможно подобие мирного сосуществования, к которому он пришел со странами социализма, - но при условии отказа от насильственной борьбы. Эти сигналы отчасти дошли до адресатов: в октябре 1974 г. у президента состоялась встреча с руководителями "старой", "промосковской" компартии, предложившими поддержку в деле реформ. В ответ Маркос не только даровал им амнистию, но фактически легализовал эту организацию - шаг довольно смелый для многолетнего члена Всемирной антикоммунистической лиги, абсолютно неслыханный по меркам АСЕАН и, конечно, во многом нацеленный на изоляцию КПФМ.102

Можно лишь подивиться той изощренности, с которой президент лавировал между традиционализмом и новаторством во внешней политике, да и в сфере идеологии тоже - и выразить мнение, что в первой половине 70-х годов верх брало новаторство.

Что бы ни говорилось о "конституционном авторитаризме", легитимность режима зависела не от слов, а от решения как минимум трех задач. Во-первых, надо было стабилизировать политическую обстановку под контролем государственной власти. Во-вторых - навести порядок внутри самого государства и превратить его в инструмент реформ. В-третьих - добиться улучшений в экономике при более справедливом распределении доходов.

Политическая стабильность была, можно считать, достигнута. Как же обстояли дела на двух других "фронтах"?

Введя военное положение, Маркос начал чистку в госаппарате, избавляясь от коррумпированных, некомпетентных, нерадивых чиновников, - и, само собой, от тех, кого опекали его политические противники. К началу 1973 г. без места остались почти полторы тысячи человек, а более трехсот и вовсе угодили за решетку.103

С особым пристрастием велась эта работа в налоговом и таможенном ведомствах, от которых зависело наполнение казны. Санкции против нечистых на руку чиновников вместе с амнистией для неплательщиков налогов, упрощением налоговых деклараций, изменениями, внесенными в законы о налогах на недвижимость, местных налогах и др. позволили заметно повысить бюджетные поступления. В 1972 г. собираемость налогов увеличилась втрое по сравнению с предыдущим годом. Их удельный вес в доходах центрального правительства существенно вырос и продолжал расти в дальнейшем.104

О значении, которое придавалось административной реформе, говорило уже то, что ей был посвящен президентский декрет - 1 от 24 сентября 1972 г.105

Вопрос о том, как переустроить госаппарат, чтобы он, функционируя в режиме "простоты, экономии и эффективности", поощрял "ускоренное социальное и экономическое развитие", был далеко не нов. С предложением рассмотреть его Маркос обратился к Конгрессу вскоре после выборов 1965 г.106 Отклик последовал лишь в 1968 г. когда из представителей законодательной и исполнительной власти была сформирована Реорганизационная комиссия. В марте 1972 г. подготовленный ею "Сводный план реорганизации" госаппарата (СПР) поступил на рассмотрение парламентариев, но одобрения не получил. Введя военное положение, Маркос, в числе прочего, создал и предпосылки для реализации этого проекта.107

План предписывал сократить число министерств и ведомств, стандартизировать их структуры, свести на нет элементы дублирования в их работе, перераспределить функции между центральными органами управления и их региональными подразделениями в пользу последних, выстроить более рациональные системы аттестации чиновников, контроля за соблюдением служебной дисциплины, и т. п.108

Одним из ключевых звеньев реформируемого аппарата становилось Национальное управление экономического развития (сокращенно НЕДА - от английского названия National Economic Development Authority), созданное в конце 1972 г. вместо нескольких других инстанций, ведавших хозяйственным планированием. К компетенции НЕДА относились разработка принципов официальной экономической политики, годовых и долгосрочных планов развития страны, контроль их исполнения и координация усилий правительства в этих сферах.109

Руководство НЕДА и экономических министерств, работавших в тесном контакте с ним, было укомплектовано людьми неслучайными - выпускниками американских вузов, успевшими получить профессорские звания, позаседать в советах директоров крупнейших филиппинских компаний, заслужить репутацию превосходных бизнес-консультантов, приобрести известность и связи в международном деловом мире. Первые годы военного положения были звездным часом для таких деятелей, как генеральный директор НЕДА Херардо Сикат, министр финансов Сесар Вирата, министр промышленности и председатель совета по инвестициям Висенте Патерно, исполнительный секретарь при президенте

Алехандро Мельчор, тесно сотрудничавший с министрами-технократами на уровне президентской канцелярии.110

В эпоху глобального триумфа либерально-рыночных догм российский читатель, заслышав слово "технократ", тут же вспомнит про Милтона Фридмена и ?чикагских мальчиков", состоявших на службе у Пиночета. Возникнет цепочка спонтанных ассоциаций: "западник", "монетарист", "сторонник жесткой бюджетной политики", "защитник частного предпринимательства", "противник государственного вмешательства в экономику", "проводник влияния МВФ". Таковы ли реальные филиппинские технократы, привлеченные Маркосом под знамена "нового общества?? Вопрос не простой, и в двух словах на него не ответишь.

Хорошие "выходы" на международные финансовые институты у этих людей действительно имелись. Лексикон и способы изложения мыслей были те же, что у западных коллег с аналогичной профессиональной подготовкой и социальным статусом. Необходимость бюджетной дисциплины, как и законы рынка, они понимали не хуже, чем кто-либо другой, и ставка на развитие частной инициативы была для них принципиально важна.

Но именно знание интересов и психологии частного бизнеса убеждало в том, что в стране, подобной Филиппинам, предприниматели - в массе своей все еще нетвердо стоящие не ногах, ищущие персональных опекунов в госаппарате, - не способны, да и не желают обустраивать среду для рыночных отношений в масштабах общества. Только государство могло осилить работу по созданию производственной инфраструктуры и базовых отраслей промышленности - работу, неподъемную для частного сектора ввиду ее дороговизны, непривлекательную из-за невысокой прибыльности, но абсолютно необходимую для снижения его же собственных издержек и ускоренного накопления капитала. Характерно, что госсектор, в котором до военного положения насчитывалось 32 предприятия, после его введения начал быстро расти. В 1973 г. учредили 12 новых государственных корпораций, в 1974 г. - еще 6, и это был далеко не предел. "Смешанная экономика? - так принято именовать модель, "запустить" которую пытались технократы Маркоса.111

Между тем для ее "запуска" и набора высоких темпов роста требовались средства, превышавшие возможности бюджета и национальной кредитной системы. Отсюда - практика дефицитного финансирования и склонность к опоре на внешние займы для оплаты инфраструктурных и энергетических проектов. При известной осторожности, с которой филиппинские технократы вступили на этот путь, в самом их выборе и образе действий было больше от кейнсианства, чем от либерал-монетаризма.112

Интеграция в мировое хозяйство, более интенсивные и разнообразные связи с ним понимались технократами как залог успешной модернизации Филиппин. Но, привлекая иностранного инвестора, учреждая свободные экономические зоны и ратуя за либерализацию внешей торговли, они, считает Ольга Барышникова, не спешили порывать с протекционизмом. По ее оценке, снижение тарифных барьеров, защищавших филиппинского производителя от внешней конкуренции, шло в довольно-таки щадящем режиме, избирательно и поэтапно.113

Объединение потенциалов государства, местного и иностранного бизнеса для развития национального капитализма - так или примерно так виделся один из постулатов технократической программы. По крайне мере, в теории и до определенного момента.

Никогда макроэкономические показатели Филиппин не были так хороши, как на заре военного положения и "нового общества". Прирост ВНП составил в 1973 г. 10% (против 4,3% годом ранее). Показатели экспортных поступлений поднялись в тот год до рекордной отметки в 1,7 млрд. долл. валютные резервы увеличились с 226 млн. долл. до 1 млрд. Иностранные бизнесмены подали заявки на инвестиции, общая сумма которых более чем вдвое превышала зафиксированную в 1972 г. Сходным образом обстояло дело и с заявками на внутренние капиталовложения. На фондовых биржах Манилы и Макати, где резко пошли вверх котировки акций и увеличились объемы сделок, царило необычайное оживление.114

Во многом это объяснялось исключительно благоприятной конъюнктурой на рынках сельскохозяйственной продукции и минерального сырья - в частности, движением мировых цен на такие товары традиционного филиппинского экспорта, как древесина, медь, сахар, копра, другие продукты переработки кокосового ореха. Достаточно сказать, что цена на копру в течение 1973 г. поднялась со 120 до 223 долл. за тонну, а в 1974 г. - до 535 долл. тогда как за фунт сахара, стоивший в 1972 г. в среднем около 7,5 ам. цента, в декабре 1974 г. платили 67 центов.115

Впрочем, тот же период принес и серьезные трудности. Стихийные бедствия, постигшие страну накануне военного положения, отозвались в 1973 г. дефицитом продовольствия. Разразившийся вскоре мировой энергетический кризис немедленно сказался на расходах по импорту нефти: если в 1972 г. они поглотили 187 млн. долл. то в 1974 г. - 651 млн. а в 1980 г. - 2,5 млрд. при сокращавшихся объемах ввоза. Резкий скачок цен на энергоносители спровоцировал в 1974 г. самую острую вспышку инфляции за весь период независимости (34%), с неизбежными последствиями для реальной заработной платы и потребительского рынка.116

Несмотря на это экономический рост не прекращался. В деловых кругах и среди экспертов, следивших за положением на Филиппинах, превалировало ощущение, что правительство не теряет контроля над ситуацией и знает, что делает. Ждали не больше и не меньше, как очередного "азиатского чуда".,117

Даже в середине 80-х годов, когда на этих упованиях поставили жирный крест, Бернардо Вильегас - либеральный филиппинский экономист и в ту пору отнюдь не поклонник Маркоса - признавал: в период военного положения власти сделали кое-что полезное.

Среди таких начинаний упоминались меры по снижению зависимости от импортной нефти - разведка и эксплуатация месторождений внутри страны, наращивание производства энергии за счет тепловых, гидро- и геотермальных станций, других альтернативных источников. Усилия, предпринимавшиеся с конца 1973 г. привели спустя десять лет к сокращению нефтяного импорта на 20%.

Далее, удалось заложить основы современного, ориентированного на экспорт промышленного сектора, существенно увеличить торговлю нетрадиционными товарами (то есть теми, чей вывоз принес в 1968 г. менее 5 млн. долл.). Если в 1970 г. на их долю приходилось менее 10% общей экспортной выручки, то в 1975 г. - уже 23%, а к 1983 г. - 58%. Это были электронные компоненты, одежда, обувь, изделия из дерева и кожи, домашняя утварь, продукты питания. Упор на диверсификацию экспорта был сделан вовремя: ведь уже в середине 70-х гг. спрос на сырьевую и аграрную продукцию Филиппин пошел на убыль.

Наконец, Вильегас заносил в актив режима выход на самообеспечение главной продовольственной культурой, подчеркивая, что в 1977-1983 гг. страна, десятилетиями закупавшая рис за рубежом, заработала на его экспорте 157 млн. долл. Более того, он был склонен рассматривать и саму аграрную реформу Маркоса как в общем и целом успешную.118

Последнюю из оценок Вильегаса оспорит подавляющее большинство экспертов. Но в чем он все-таки прав - так это в том, что именно Маркос впервые в истории Филиппин пытался увязать передачу земли крестьянам с созданием физической, кредитной и социальной инфраструктуры для подъема производительности труда.119

Действие аграрной реформы распространялось на владения площадью более 7 га, отведенные под рис и кукурузу. Арендаторов, обрабатывавших эти земли, предполагалось сделать собственниками "семейных ферм" размером в 3 га (для орошаемых полей) и 5 га (для неорошаемых). Цена участка приравнивалась к стоимости двух с половиной среднегодовых урожаев, снятых с него за последние три года. Компенсация владельцам должна была выплачиваться в течение 15 лет. Предварительно арендатор вступал в деревенский кооператив (коллективно отвечавший за любые просроченные платежи) и получал специальный сертификат -своего рода удостоверение будущего собственника. Тому, кто выплачивал все сполна, вручалось свидетельство о владении землей.120

Кооперативы были задуманы как организации, приобщающие мелких производителей к современным методам земледелия, помогающие им обрести устойчивость и ответственность в качестве субъектов рынка, - и вместе с тем как институты, способные предоставлять услуги, о которых арендатор прежде просил помещика. Членам кооперативов вменялось в обязанность применять высокоурожайные сорта семян, химические удобрения, пестициды. Дабы сделать все это возможным, крестьянам открыли дешевый целевой кредит. Попутно правительство продолжало финансировать работы по электрификации сельских районов, строительству дорог, оросительных систем и др.121

Ни одно из нововведений начала 70-х гг. не получало такой пропагандистской поддержки, как аграрная реформа. Не раз и не два, печатно и устно Маркос заверял, что именно от ее успеха или провала зависит судьба "нового общества". И эти акценты были оправданны, ибо без трансформации поземельных отношений, без борьбы с бесправием и бедностью крестьян не могло быть и речи о сглаживании социального неравенства.

Но даже самые продуманные и радикальные реформы не принесли бы скорых результатов - хотя бы из-за глубоких корней и грандиозных масштабов неравенства. Между тем одобрение самых многочисленных, малоимущих слоев населения, основанное на уверенности, что дела меняются к лучшему, требовалось прямо сейчас. Учитывая это, власти контролировали цены на товары первой необходимости, сдерживали их рост посредством субсидий, применяли и широко рекламировали другие перераспределительные меры.

По одному из указов, изданных в период сверхдоходов от экспорта, разница между "текущей" и "базовой" ценой на лес, копру, сахар, медный концентрат и др. облагалась особыми налогами - с тем, чтобы пустить полученные средства на доплаты к жалованью низших государственных служащих. Были также введены дополнительные налоги на общую экспортную выручку от этих и других товаров -для финансирования проектов, связанных с аграрной реформой. Установили и специальный "кокосовый сбор"- 15 песо с каждых 100 кг копры для стабилизации внутренних цен на товары повседневного спроса, изготовленные на ее основе (кокосовое масло, мыло и др.).122

О том, во что вылились некоторые из этих мер, еще придется говорить. В целом же тот старт, который взяло "новое общество", обнадежил многих наблюдателей. Стабильность в политике, упор на эффективность в управлении государством, экономический динамизм - все то, что отличало преуспевающих азиатских соседей, обозначилось теперь и на Филиппинах.

Как ни трудно вообразить такое сегодня, факт остается фактом: в первой половине 70-х гг. не только филиппинская, но и мировая пресса писала о Маркосе совсем не плохо. Осанну, быть может, и не пели, но одобрение прорывалось сплошь и рядом. Публикаций, в которых выражалось понимание мотивов, движущих президентом, было больше чем достаточно.123

Разумеется, среди тех, кто высказывался подобным образом, было немало поверхностных, пристрастных людей, в том или ином смысле выполнявших "социальный заказ". Но, наряду с ними, свою лепту вносили такие личности, издания и организации, от которых впору было ждать безусловной неприязни и придирок. Словно подчеркивая, что данная диктатура являет собою особый случай, они подбирали для ее оценки интонации и выражения, о которых лет десять спустя предпочитали, по-видимому, не вспоминать.

Вот, например, комментарий под названием ?(Успехи военного положения", опубликованный в еженедельнике "Ньюсуик" от 17 декабря 1973 г. Автор сообщает, что недавно посетил Манилу и убедился, насколько ухоженнее, чище, безопаснее стал город за последние месяцы. Цены на рынке по сравнению с Бангкоком, Сингапуром, Гонконгом весьма приемлемые, продовольствия вдоволь, от голода никто не умирает. Вечно хандрящая филиппинская экономика неузнаваемо преобразилась. В политике нет и намека на хаос, казавшийся неминуемым год назад. Маркос, с которым довелось побеседовать лично, излучает спокойствие и "свой обычный шарм". Ограничения свободы печати и политической деятельности отчасти смазывают впечатление от его успехов. Однако ведь и сами филиппинцы -включая столичных интеллектуалов-космополитов - рады концу бесплодных политических свар и тому, что обозреватели-газетчики с их прокурорскими замашками больше не тиранят общество. Жаль, конечно, что Акино в тюрьме, но роль мученика ему, как видно, нравится. Письма, которые он шлет на волю, "явно

125 См. FEER, 3.09.1973.

написаны для истории и страдают недостатком подлинного чувства". Маркос же сидит в своем кресле прочно и в обозримом будущем сохранит власть.124

Самое неожиданное в этом произведении - подпись автора. Имя Мохтара Лубиса знакомо всякому, кто интересуется литературой и общественной мыслью Юго-Восточной Азии. У себя на родине, в Индонезии, этот крупный писатель и публицист ни в коем случае не считался конформистом. Как раз наоборот, с самого начала своей карьеры Лубис - лауреат премии Рамона Магсайсая, обладатель международной награды ?(Золотое Перо Свободы", председатель редколлегии "высоколобого" манильского журнала ?(Солидэрити", издатель и редактор популярной джакартской газеты "Индонесиа Рая? - слыл неисправимым вольнодумцем, не боялся перечить властям и был готов пострадать за убеждения. Тюремный быт он знал не понаслышке.

Свой человек среди манильских интеллигентов, Лубис, скорее всего, увидел военное положение образца 1973 г. глазами этих людей, отразил настроения, доминировавшие, как он понял, в их кругу. Тем более ценно его свидетельство. Кроме того, как раз в те дни и месяцы он пошел на конфликт с режимом Сухарто, и очень скоро, после памятных джакартских волнений в январе 1974 г. его газету прикрыли. Вряд ли, находясь на Филиппинах незадолго до этой развязки, Лубис мог удержаться от мысленных сравнений "нового общества" с тем авторитарным режимом, который он знал лучше всего. А если так, то не потому ли он одобрял Маркоса, что порицал Сухарто и усматривал разницу между ними"

Оставим, однако, этот пример терпимости к диктатору со стороны борца за гражданские права и обратим внимание на другой, не менее колоритный. Спросите филиппинистов-политологов, как относился к режиму Маркоса уже упоминавшийся ?Фар истерн экономик ревью". Почти наверняка вам скажут, что относился жестко. Иначе за что притесняли корреспондентов, отказывали им в визах и даже подвергали аресту? За что запрещали хождение отдельных номеров и конфисковывали тиражи" Все это и вправду имело место, но в основном с середины 70-х годов. А в 1972-1974 гг. о чем сегодня, за давностью лет, не вспоминают, позиция "Ревью" была не столь однозначной. В утаивании правды его не упрекнешь: обзоры боевых действий на Минданао и Сулу, рассказы о мытарствах Акино и его собратьев по несчастью, другие критические материалы исправно публиковались. Но было очевидно, что филиппинскую политику от филиппинской экономики редакция отделяет.

С той прямотой, которая возможна лишь на плакатах, эту тенденцию выразила обложка номера, вышедшего накануне первой годовщины военного положения. На ней поместились заголовок "Акино перед судом" и портрет опального сенатора, а чуть выше - крупно набранный анонс главной аналитической статьи, гласивший: "Экономическое чудо Манилы".,^25 Если же обобщить написанное о Маркосе и его правлении за тот год, то итог будет примерно такой. Во-первых, филиппинская демократия отчасти заслужила то, что приключилось с нею в сентябре 1972 г. так как была не совсем (а, может быть, и совсем не) демократией. Во-вторых, военное положение - вещь, бесспорно, скверная, но в исполнении Маркоса выглядит более ?цивилизованно", чем во многих других случаях. В-третьих, дела в экономике наконец пошли на лад. А это - главное для бизнесменов, которым в значительной степени и адресован "Ревью".,

В том же духе филиппинская тематика освещалась и дальше. Судя по редакционной статье в номере от 27 сентября 1974 г. вторую годовщину военного положения журнал встречал в еще более бодром настроении, чем первую. Конечно,

Вряд ли подобные оценки основывались только на анализе экономических и политических тенденций. Видимо, в том общем впечатлении, которое производил Маркос в конце 60-х - начале 70-х гг. в его образе как публичного политика было нечто, способное внушать надежду - порою даже вопреки рассудку.

Для книг, статей, портретных очерков, увидевших свет в тот период и посвященных филиппинскому президенту, - будь то "заказные", комплиментарные сочинения или вещи, выдержанные в объективистском духе, - характерна повторяемость тем и сюжетов.128

С одной стороны, отмечается, что Маркос взрастил в себе достоинства, не вполне типичные для филиппинца и аттестующие его как современного лидера. Он - трудоголик и книжный червь, человек в высшей степени организованный и способный организовать других, живущий умом, а не эмоциями. Его отличают целеустремленность, самодисциплина, умение действовать по плану, не полагаясь на счастливый случай, благоволение небес и пр.

В то же время Маркос - воплощение того, что должен знать и уметь политик традиционного склада. Он никогда бы не достиг того, чего достиг, если бы не чтил неписаных "правил игры" на всех уровнях, от межличностного до государственного, не опекал бы в качестве патрона целые полчища клиентов и не

бывшие законодатели, часть католических священников и жители Юга имеют причины для недовольства, признавал "Ревью". Зато бизнес - всецело на стороне власти, при которой деловую активность можно планировать на годы вперед. Объективные свидетели сходятся в том, что результаты референдумов Маркоса отражают реальность: среднему филиппинцу живется при "новом обществе" никак не хуже, а в чем-то намного лучше прежнего. Рабочим не позволено бастовать, но работа у них есть, да и в смысле социальных гарантий они имеют больше. В деревне впервые, хотя и не без труда, идет серьезная аграрная реформа. Заодно с Маркосом - лучшие умы страны. Он дал ей уверенность в собственных силах, повысил ее международный престиж. Хорошо бы еще накинуть узду на склонных к самоуправству военных, побороть коррупцию и найти решение мусульманской проблемы. Но разве президент не стремится к этому? Во всяком случае, большинство филиппинцев пока не убедилось в обратном. И если он исполнит свои обещания, то может статься, что "однажды его имя будет поднято на ту же высоту, что имя Рисаля? (курсив мой - В.С.).126

Замечу еще раз, что суждения такого рода - по нынешним временам совершенно невероятные - звучали тогда из самых разных уст. И если нужны еще примеры, то почему не сослаться на генерального секретаря "старой" компартии Фелисисимо Макапагала? Касаясь причин, побудивших ее руководство поддержать Маркоса, он разъяснял: мы "не могли не признать, что впервые в политической истории нашей страны подлинные реформы решительным образом направляются и претворяются в жизнь не кем иным, как президентом? (курсив мой - В. С.).127

Не лишено интереса, что в данном случае Маркоса хвалят не за декларации о намерениях, а за дела.

129 Интервью автора с Максимо Соливеном (Макати, Метро-Манила, 24.08.1996).

принимал бы от них ответные услуги. До тонкостей изучив национальную психологию, он знает, как эксплуатировать приверженность вековым обычаям, а то и народные суеверия.

Не эта ли противоречивость натуры, вкупе с умением примирять в себе полярные начала, и есть та данность, отталкиваясь от которой можно лучше понять феномен Маркоса (как и его общественное восприятие)?

Обладая столь разнородными навыками, широко и попеременно ими пользуясь, он не мог не вызывать у окружающих некоторого непонимания - вплоть до настороженности, всякого рода подозрений, неуверенности насчет того, кто он такой и чего хочет на самом деле, что в нем подлинно, а что нет. Показательна история, которую рассказывает Максимо ("Макс?) Соливен - опытнейший комментатор, один из тех, на ком зиждится мир филиппинских масс-медиа. В 1963 г. в момент борьбы за председательское кресло в сенате, Фердинанд спросил у своего земляка и родственника Макса, почему тот, при давних и дружеских отношениях между ними, не поддерживает его политически. "Все очень просто, Энди" (так обращались к Маркосу близкие - В. С.), - отвечал Соливен. "Я знаю, что ты блестящий, остроумный, очаровательный человек. При личных встречах у нас хороший контакт. Но я также чувствую, что где-то на задворках твоего сознания есть комната, запертая на замок. И я боюсь того, что предстанет нашему взору, если дверь однажды распахнется". "Но Макс, моя жизнь все равно что открытая книга", -возразил сенатор. Соливен, однако, продолжал настаивать, что такая "комната" есть, и там припрятан какой-нибудь "ящик Пандоры" или что-то еще, зловеще-непонятное и пагубное для страны. "Он глянул на меня и сказал, что это полная

129

чушь, что он такой же патриот, как я", - вспоминает журналист.

Спустя без малого десять лет, в ночь на 23 сентября 1972 г. неугомонного Макса препроводили в Форт Бонифасио, где ему пришлось коротать время в компании Ниноя Акино. Как вы думаете, спрашивает Соливен, чего мы боялись больше всего, сидя "на нарах"? Того, что Маркос на самом деле проведет обещанные реформы, а мы останемся не у дел.130

Если уж Соливен и Акино, заведомо не верившие президенту, публично нападавшие на него и пострадавшие от военного положения в числе первых, не исключали такого поворота дел, то что говорить об остальных"

Тот факт, что даже в глазах скептиков Маркос представал как фигура по-своему значительная, способная к историческому творчеству, опять-таки связан с его личной амбивалентностью. В социокультурном контексте Филиппин она отнюдь не мешала успешной политической деятельности. Напротив, его личные противоречия словно отражали противоречивость этой многосоставной, многоголосой, еще не вполне состоявшейся культуры. Увиденный не сам по себе, но в органичном единстве со "средой обитания", он был как раз-таки понятен. Вот только понимание приходило не до того, как Маркос совершал очередной маневр, а после (что, собственно, и было одним из условий его успехов).

Созвучие культуре дополнялось созвучием историческому моменту. Как совершеннейший продукт системы, существовавшей с 1946 по 1972 год, Маркос олицетворял и ее самое, и перспективу ее пересоздания изнутри. Типичный реформист по своим задаткам и инстинктам, он понимал, что многократно откладывавшиеся реформы чреваты революцией. Отвечая на этот вызов, он выдвигал концепцию мирных, но глубоких и всеохватных преобразований -концепцию, парадоксально соединявшую умеренность с радикализмом. Две главных, полярных его ипостаси - "политик традиционный" и "политик современный" - соответствовали тем крайним "пунктам" на пути из прошлого в будущее, по которому двигалось филиппинское общество.

Упомянем, наконец, еще о двух-трех темах, типичных для публикаций о Маркосе на стыке 60-х - 70-х гг. В них раз за разом подчеркивается, что ему чуждо состояние покоя, что интенсивное физическое и умственное движение - его норма. Жизнь президента предстает как непрерывная гонка со временем, как энергичное преодоление всяческих препятствий, как погруженность в дела даже в минуты отдыха. По ходу этого движения Маркос непрестанно совершенствуется в качестве руководителя - берет себе в советники экспертов высшей пробы, находит с их помощью наилучшие из возможных решений.

Неспособность Маркоса существовать иначе, как в движении, трудолюбие и элемент перфекционизма в его жизненной позиции подводили к мысли, что он обладает значительным, пока не до конца реализованным потенциалом лидерства. С другой стороны, само наличие этих черт внушало надежду, что его таланты раскроются сполна. Собственно, ее и выражал ?Фар истерн экономик ревью", замечая, что президенту предстоит преобразить себя из хитроумного политического игрока "в достойного государственного мужа".,131

Так ли уж далеко было отсюда до признания, что Маркос, со всеми сомнениями и оговорками, которые он вызывает, - лучший руководитель, на какого могли тогда рассчитывать Филиппины"

Новое старое общество

В сентябре 1975 г. "новому обществу" исполнилось три года. Торжества по этому поводу, устроенные в столице, в парке Рисаля, мало отличались от других подобных празднеств, пока слово не взял Фердинанд Маркос. Похвалив правительство за успехи в экономике, он вдруг заговорил о том, что "конституционный авторитаризм" имеет и дурную сторону - ведет к разрастанию бюрократии, а с нею питательной среды для взяток и присвоения плодов реформ, для покровительства сановной родне, для злоупотреблений властью и богатством, сравнимых с теми, что процветали в недавнем прошлом. Военное положение, напомнил он, понадобилось для борьбы со всемогущими олигархами. Сегодня же народу кажется, что одну олигархию сменяет другая, а бедняка обманули опять. Корыстолюбцы, подрывающие доверие к государству, - злейшие "враги республики", и я пойду на них войной, заявил президент. Сообщив, что увольняет две тысячи служащих, он назвал по имени первых пострадавших - министров, их замов, кураторов всевозможных управлений, комиссий и т. п.1

В последующие недели и месяцы филиппинская бюрократия жила перипетиями невиданной чистки. Большие и малые начальники трепетали, открывая газеты со списками уволенных, пускались в пересуды о том, кого убрали зря, а кого за дело, и кому еще укажут на дверь. Быстро проведали, что кампанию затеял Алехандро Мельчор - исполнительный секретарь при президенте, вручивший Маркосу списки провинившихся. Каково же было изумление, когда в конце ноября в отставку отправили самого Мельчора! Ахнули не только "слуги народа", но деловые люди и дипкорпус, и эхо отозвалось в международных организациях. Иначе и быть не могло, если вспомнить, что представлял собой и какие функции исполнял 45-летний Мельчор.2

* * *

В созвездии технократов, опекаемых Маркосом, Алехандро ("Алекс?) Мельчор был звездой первой величины. Выпускник военно-морской академии в Аннаполисе (США), он работал еще с Макапагалом, был приглашен его преемником на пост замминистра обороны, а с февраля 1970 г. состоял в должности исполнительного секретаря. Готовя экономические программы правительства и координируя их реализацию, находясь в повседневном контакте с международными финансовыми институтами, кредитовавшими эти программы, и увязывая все это с политической линией президента, он фактически выполнял работу премьера.

О том, что грядет военное положение, Мельчора известили в последний момент, но именно ему выпала деликатнейшая миссия - объяснить этот шаг администрации США и заручиться ее благосклонностью. За несколько часов до оглашения "Прокламации - 1081? исполнительный секретарь вылетел в

Вашингтон. В беседах на Капитолийском холме, в Совете национальной безопасности, Пентагоне, Агентстве международного развития и Всемирном банке Мельчор подчеркивал, что новый режим, во-первых, не ущемит ни американский бизнес, ни военно-политические интересы Соединенных Штатов, а во-вторых -проведет назревшие реформы и послужит спасению подлинной демократии. Со своей задачей он справился блестяще: реакция собеседников была вполне позитивной, а президент ВБ Роберт Макнамара пообещал удвоить, если не утроить займы, выделяемые Филиппинам.3

Закладывая фундамент "нового общества", Мельчор занимался буквально всем и вся - отрабатывал концепцию аграрной реформы, представлял страну в правлении Всемирного банка, возглавлял Корпорацию развития авиации и аэронавтики, ведал мероприятиями по хозяйственному подъму своего родного Минданао, вел мирные переговоры с мусульманами, и т.д. и т.п. Множество связей внутри властных структур замыкалось на него, и чем дальше, тем с большими основаниями его именовали "малым президентом". Поговаривали даже, что Алекс Мельчор - один из возможных преемников Маркоса.4

Рост его влияния раззадорил, однако, таких честолюбивых, "впередсмотрящих" политиков, как Имельда Маркос и министр обороны Хуан Понсе Энриле. Первая леди сама мечтала "отвечать за все". Энриле имел в вопросах руководства военно-полицейским аппаратом примерно тот же вес, что Мельчор - в делах экономических, и оба отчасти вторгались в сферы интересов друг друга.

С началом антикоррупционной кампании появились и признаки того, что Мельчор теснит своих соперников. В числе первых уволили Мануэля Сальентеса -заместителя Энриле. Вдогонку было сказано, что, согласно поступившим сигналам, военное ведомство нарушает правила закупки вооружений, и министру надо навести порядок в своих делах. Это походило на извещение, что действия Энриле взяты "на контроль". Тем временем г-жа Маркос и ее родственники обнаружили в "проскрипционных списках" имена своих клиентов.5

Но пропускать удары просто так никто не собирался. В начале ноября Имельду Маркос назначили губернатором вновь созданного столичного округа Метро-Манила. Окрыленная успехом, она ополчилась на Мельчора и, согласно одной из версий, заставила супруга отказаться от услуг ближайшего помощника.6

* * *

Очень может быть, что козни Первой леди и сделали свое дело. Но вот Энриле, тоже не сидевший сложа руки, объясняет падение Мельчора по-другому.

По версии Энриле, изучая финансовую отчетность своего ведомства, он подметил нечто необычное: исполнительный секретарь несколько раз распоряжался о переводах средств из бюджета министерства обороны на нужды ?(Проекта Санта Барбара? - национальной ракетной программы Филиппин, которую он, Мельчор, инициировал и курировал лично. Почуяв неладное, министр поспешил с докладом во дворец. В разговоре с Маркосом открылось, что об этих переводах, для которых требовалась его санкция, он слышит впервые. Начальнику Национального управления разведки и безопасности Фабиану Веру приказали срочно выяснить, куда в действительности идут деньги министерства. Тот начал "р,ыть землю" и вскоре доложил, что близ столицы, в провинции Кавите, сосредоточено около девятисот человек, которых учат приемам выживания и ведения боя в экстремальных условиях. На их подготовку будто бы и тратились суммы, изъятые Мельчором. По словам Энриле, из этой информации сделали вывод, что исполнительный секретарь, недовольный пробуксовкой реформ и уверенный в неминуемом вырождении режима, настраивается на перехват власти - проще говоря, на переворот.7

Следует учесть, что сразу после прихода Мельчора в президентскую канцелярию было замечено: в свой личный штат он отбирает молодых офицеров в чине от капитана до полковника, имеющих, наряду с военным образованием, гражданские специальности. Среди этих профессионалов в погонах были инженеры, юристы, бизнес-аминистраторы, и опасения, что группа Мельчора - зародыш военно-технократической диктатуры, которой может и не понадобиться гражданский президент, - высказывались вслух еще до сентября 1972 г.8

Возможно, обдумывая сведения, добытые Вером, Маркос вспоминал и об этих старых прогнозах - как и о том, что "народная молва" приписывала Мельчору не просто проамериканскую ориентацию, но теснейшие связи с Лэнгли. Впрочем, кому их только ни приписывали.

Беседа Маркоса с Мельчором, после которой карьера последнего пресеклась, проходила, как утверждает Энриле, в его присутствии. Президент спросил, куда и зачем переводятся средства, отпущенные военному ведомству. На нужды "Проекта Санта Барбара", пояснил Мельчор. Но ведь у этого проекта есть свой бюджет, возразил Маркос. Мельчор не нашелся, что сказать, и объяснение на этом закончилось. О каких-либо иных провинностях исполнительного секретаря не было сказано ни полслова.9

* * *

Насколько правдив этот рассказ? Не слишком ли пристрастен рассказчик, чтобы удержаться от вольной трактовки событий" Не придумано ли все это от начала до конца? Как видит подоплеку опалы сам Мельчор"Встретившись с ним в июле 2000 г. я убедился, что и теперь, по прошествии четверти века, ему не хочется ворошить прошлое. Он лишь заметил, что Энриле тут не при чем, и посетовал на происки Имельды.10

Что бы там ни случилось в действительности, ясно одно: яркую, влиятельную, знаковую фигуру "вывели из игры" быстро и неожиданно, словно по причине форс мажора - да еще такого, сам факт которого не стоит оглашать. Ни внятного изложения причин, ни личных претензий к уходящему не последовало - как не последовало и нового назначения (хотя пост исполнительного директора от Филиппин в Азиатском банке развития Мельчору оставили). Должность же исполнительного секретаря упразднили вовсе. Обязанности, предусмотренные ею, поделили между пятью администраторами, давая понять, что столь высокая концентрация власти в одних руках - если это не руки президента или, скажем, его жены - отныне нетерпима.11

* * *

История изгнания Мельчора из правящих структур - пример того, какие страсти кипели там даже тогда, когда в стране сохранялась известная стабильность. Но стоит ли так уж дотошно препарировать эпизод, мимо которого проходит большинство историков" Пожалуй, все-таки стоит, и как раз потому, что такое отношение ошибочно. Отставка исполнительного секретаря имела более серьезные последствия, чем принято думать. В каком-то смысле это рубеж, за которым режим был уже не в силах изменить свою судьбу, хотя и прожил еще целых десять лет.

Пустоты, образовавшиеся в верхах с уходом Мельчора, заполнила в основном Имельда Маркос. Вокруг нее как губернатора столичного округа и руководителя вновь созданного министерства поселений (1978 г.) сформировался параллельный центр власти, связанный с собственно президентской командой сложными отношениями партнерства-соперничества. Эта верхушечная мутация не пошла на пользу государству - нагрузила его дополнительными противоречиями, сработала на истощение его ресурсов и реформистского потенциала.

Не идеализируя технократов эпохи "нового общества", надо признать, что в меру заботы о финансовой дисциплине, соблюдении планов экономического развития и единых норм предпринимательской деятельности они отчасти противостояли тем лицам, которые, пользуясь связями с Первым семейством, "ковали железо, пока горячо". Замешательство в технократических кругах, вызванное потерей Мельчора и бурной активизацией г-жи Маркос, позволило этим хищникам развернуться во всю ширь.

В последующие несколько лет коррупция приобрела невообразимый размах. Позорный символ времени - Батаанская АЭС, чудовищно убыточная для страны, но столь же прибыльная для "д,еловых последников" между верховной властью и исполнителем проекта, американской фирмой "Вестингауз? (против работы с которой возражал Мельчор).12 Расшатывая экономические опоры "нового общества", такие аферы попутно губили его репутацию - что дома, что за рубежом, и образ Маркоса, каким он представал во второй половине 70-х гг. в западной прессе, смотрелся все менее привлекательно.

Меняя ход рассуждений, скажем и о щекотливом положении, в которое попал после падения Мельчора один из его победителей - министр обороны. В сущности, Энриле обнаружил, что борьба за престолонаследие только началась, и если он хочет попытать в ней счастья, то должен биться с безмерно усилившейся "президентшей". Такой противник был ему не по зубам. Понимая это, министр не ввязывался в открытую схватку, огрызался по мелочам и мало-помалу обретал самоощущение "аутсайдера во власти". Развившись, оно соединилось с познаниями о том, как делать государственный переворот, накопленными в 19701972 гг. при подготовке к военному положению. Последствия стали очевидны всем в феврале 1986 г.

Не хотел бы, однако, склонять читателя к мысли, будто вышеперечисленное случилось лишь потому, что Маркос избавился от близкого помощника. Скорее наоборот - изгнание Мельчора свершилось, когда люди и тенденции определенного типа набрали достаточную силу.

* * *

Покровительство избранным фирмам и дельцам, исходящее от государственной власти, - явление стародавнее и не только филиппинское. Однако при "новом обществе" оно расцвело необычайно пышным цветом. Насмешливое клише, придуманное для его обозначения, - crony capitalism (в переводе с английского - "капитализм закадычных дружков", "капитализм для своих", "приятельский капитализм?) - давно и прочно прижилось в международном политическом лексиконе.

Рассказы о том, что творили в мире бизнеса Маркос и его "д,ружки", оставляют столь же сильное, сколь и тягостное впечатление.13 Возникает картина какого-то оргиастического, безудержного разгула хищений и кумовства. Цифры, позволяющие судить о размерах и скорости обогащения отдельных лиц, потрясают воображение. Документы, попавшие после бегства Маркоса в руки нового правительства, убеждают, что эти выкладки - не сон и не злонамеренный вымысел. Авторам, погрузившимся в эту тему, нет-нет, да и почудится, что под видом политической экономии диктатуры они изучают историю болезни диктатора и его супруги - историю клептомании, для понимания которой желательно знать хотя бы азы психиатрии.14

Но стоит ли забывать, что в течение многих лет Маркос проявлял-таки способность к рациональному целеполаганию? Неужто, строя "приятельский капитализм", он заранее мирился с грядущей хозяйственной катастрофой, с вечным позором и потерей той политической гегемонии, которая была ему милей всего на свете? Видимо, цели и ожидания были все-таки иные, а руководящим мотивом оставался, как всегда, мотив удержания и усиления власти.

Похоже, президент считал, что в стране не должно быть источников экономической мощи, независимых от него, ибо в этом случае не будет и материальной базы для сильной оппозиции. Строптивцам, представлявшим старую бизнес-элиту, грозили наказания вплоть до безжалостной экспроприации активов (как это произошло с Лопесами). Тех, кто усвоил подобные уроки и не перечил Маркосу , не трогали . В меру их готовности сотрудничать с властью им даже благоволили, но ставку делали все-таки не на них. По-настоящему лояльными могли быть лишь магнаты, вшормленные властью от начала до конца, и эти люди должны были "встать в полный рост" как можно скорее. Исправно "д,елясь" с правителем своими сверхдоходами, они умножали бы и возможности президентского патронажа. Таким образом, режим укреплялся бы пропорционально подъему новых предпринимательских групп, а с ними, как ожидалось, и экономики в целом.

Способы, помогавшие "р,одным и близким" президента обогатиться в мгновенье ока, были не новы, но надежны. Клиентам Маркоса доверяли контроль над экспортными потоками, управление торговыми и производственными монополиями. Они получали директорские посты в крупнейших компаниях госсектора и подряды на реализацию дорогостоящих проектов. Их предприятия пользовались налоговыми и таможенными льготами, имели неограниченный доступ к государственному кредиту и предлагались в партнеры иностранному капиталу.

Меры, принимавшиеся с 1974 г. для монополизации закупок сахарного тростника и экспорта сахара-сырца, привели к тому, что фактическим хозяином сахарной отрасли стал Роберто Бенедикто. Университетский товарищ Маркоса, организатор его предвыборной кампании 1965 г. а затем президент Национального банка Филиппин и посол в Японии, Бенедикто использовал свой председательский пост в Филиппинской комиссии по сахару не только для скупки тростниковых плантаций, но и для продвижения в банковской сфере, в страховом и гостиничном деле, торговом судоходстве и т. п. Ему же в основном досталась теле- и радиосеть, отнятая у Лопесов.15

Крупные поступления от "кокосового сбора? (поначалу предназначенные для субсидирования внутренних цен на товары, изготовленные с использованием кокоса и продуктов его переработки) подвигли верховную власть на создание специального банка и ряда других учреждений - якобы для помощи крестьянам-кокосоводам и обновления посадок. Соответствующие операции были отданы на откуп Эдуардо Кохуангко и Х. П. Энриле, подмявшим под себя производство кокосовой продукции и распоряжавшимся выручкой от ее вывоза. Оба монополиста активно работали и в других областях - от морских перевозок (Кохуангко) до заготовок леса (Энриле, имевший на конец 70-х гг. не менее семи компаний такого профиля).16

Разрешение преобразовать колонию для уголовных преступников на Минданао в огромную плантацию с почти бесплатной рабочей силой сделало Антонио Флоирендо - активного участника маркосовских кампаний 1965 и 1969 гг. -" банановым королем ", выходившим на внешние рынки в содружестве с американской ТНК ?Юнайтед фрут".,и

Монополия на производство сигаретных фильтров (обеспеченная ввозной пошлиной на ацетатную вату - основное сырье для этих изделий - всего в 10%, тогда как остальных импортеров обязали платить в 10 раз больше) озолотила Эрминио Дисини. Благодаря ей постоянный партнер президента на гольфовом поле, муж двоюродной сестры г-жи Маркос и бизнесмен далеко не первого ряда буквально из ничего вылепил "Эрдис? - диверсифицированный промышленный конгломерат. В него входило более трех десятков компаний, задействованных в производстве табачных изделий и текстиля, в инженерно-строительных и лесозаготовительных работах, - компаний, многие из которых были связаны с ТНК Японии и Америки, с капиталистами соседних азиатских стран (в частности, Таиланда), да и со старой местной элитой. Их совокупные активы превышали в лучшие дни миллиард долларов. Между прочим, в роли посредника, "пробивавшего" для "Вестингауз" контракт на сооружение Батаанской АЭС, выступал не кто иной, как Дисини, и его комиссионные будто бы составили несколько десятков миллионов долларов. Говорят, большая часть этой суммы перешла к Маркосу, а удачливый лоббист выступал с тех пор еще и в роли полномочного представителя "Вестингауз" на архипелаге.18

Подобно Дисини , Рудольфо Куэнка играл с Маркосом в гольф , вместе с Бенедикто, Энриле, Э. Кохуангко и Флоирендо помогал ему в избирательных баталиях, и тоже обзавелся бизнес-империей. Ее сердцевину составила "Констракшн энд дивелопмент корпорейшн"- строительная фирма, получавшая

17 См. Барышникова О. Г. Как делать деньги, с. 170-171; Canoy R. The Counterfeit Revolution, p. 112113; Hawes G. The Philippine State and the Marcos Regime, p. 114-115.

от правительства подряды на сооружение скоростных автомагистралей, моста между островами Лейте и Самар, Манильского международного аэропорта, на отвоевывание у моря и обустройство 2700 га суши в столице и в провинции Кавите. Не было отбоя и от заказов из-за рубежа - из Индонезии, Саудовской Аравии, Ирака, Малайзии, Ливии, Габона, в общей сложности - из 15 стран, где Куэнка построил 84 объекта на сотни миллионов долларов. Кроме этой корпорации, у него было еще полтора десятка компаний, занимавшихся скотоводством, производством аграрной продукции, сельскохозяйственного оборудования, добычей полезных ископаемых, операциями с недвижимостью и пр.19

К числу самых удачливых придворных дельцов принадлежал и Рикардо Сильверио - основатель "Дельта Моторс", занимавшейся сборкой и продажей машин японской фирмы "Тоета". При поддержке сверху Сильверио не только овладел "командными высотами" на автомобильном рынке Филиппин, потеснив -ни много, ни мало - ?Форд" и "Дженерал Моторс", но утвердился в производстве телевизоров, холодильников, аэрокондиционеров, строительного оборудования, промышлял золотодобычей и эшпортом лесоматериалов. Ежегодный объем продаж 32-х компаний, входивших к началу 80-х гг. в его группу, достигал полумиллиарда долларов.20

Как часто бывает в Юго-Восточной Азии, с президентом крепко "д,ружили" китайцы - банкир, производитель пива и сигарет Люшо Тан, фармацевтический монополист Хосе Кампос, текстильные фабриканты Рамон Сю, Филипп Анг, Дьюи Ди и другие.21 Но в целом "приятельский капитализм" смотрелся скорее как проект, призванный подтвердить возможности "национальных кадров" - показать, что они способны строить и уже строят местные аналоги промышленных групп, сообщивших невиданное ускорение экономикам Японии и Южной Кореи и тоже весьма приближенных к власти.

Отметим, наконец, что недюжинную предприимчивость проявляли фамильные кланы Маркосов и Ромуальдесов. В официальном владении или под управлением первых (среди которых выделялся младший брат президента Пасифико) числилось на конец 70-х годов с полсотни корпораций, занятых в добыче меди, золота, никеля, марганца и хромитов, в лесозаготовках и деревообработке, в экспортно-импортной торговле, каботажном судоходстве, страховом и банковском деле, консультационных услугах, туризме, индустрии развлечений и азартных игр. Родственники Первой леди во главе с ее братом Бенджамином ("Кокоем?) не только не отставали, но в чем-то даже превзошли президентский клан, прибрав к рукам - Мералко" - электрическую компанию, отнятую у Лопесов и составлявшую предмет особой гордости гонимых олигархов. В ведении Ромуальдесов и связанных с ними менеджеров находились также роскошные гостиницы, сталелитейные компании, предприятия по добыче драгоценных металлов, газеты, журналы, казино и проч.22

Активность бизнесменов, олицетворявших "приятельский капитализм", достигла апогея во второй половине 70-х годов. Соотнеся этот факт с данными о ежегодном приросте валового внутреннего продукта, можно подумать, что для страны оно было пожалуй и не плохо. Как-никак, в 1975 г. ВВП Филиппин увеличился на 6,4%, в 1976 г. - на 8 %, в 1977 г. - на 6,1%, в 1978 г. - на 5,5%, в 1979 г. - на 6,3%, в 1980 г. - на 5,2%...23

* * *

"Серьезный" термин "капитализм" в паре с язвительным эпитетом "приятельский" - то, что нужно для броского газетного заголовка, "убойного" комментария и оживления суховатых экономических обзоров. Однако эта словесная комбинация подспудно внушает читателю, что провалы в хозяйственной сфере восходят к простым человеческим слабостям. Мол, не будь у президента так много алчных друзей, не будь он столь жаден сам, и все бы сложилось гораздо лучше...

Повторю еще раз: Филиппины - не первая и не последняя страна, испившая эту чашу. Спору нет, субъективные предпосылки (и еще какие!) сыграли тут свою роль, и не исключено, что при других фигурантах что-то повернулось бы иначе. Что-то - но не все, ибо объективные причины случившегося тоже видны хорошо.

Явление, именуемое в журналистском просторечии "приятельским капитализмом", осмыслено людьми науки при помощи таких понятий, как "бюрократический капитал", "бюрократическая буржуазия", "бюрократический капитализм". По определению Нодари Симония, предложенному еще в 60-е годы, специфика бюрократического капитала - в том, что он формируется "не за счет обычного частного предпринимательства", а путем "незаконного использования государственных средств и рычагов власти".,24 Предпосылки его роста срабатывают с особой силой в ситуации догоняющего развития. Страны, отставшие от лидеров мировой экономики и задавшиеся целью приблизиться к ним, обычно не могут положиться на зрелый, самостоятельный предпринимательский класс, ибо их отсталость как раз и выражается в его отсутствии. Кроме государства, ускорить модернизацию и "вырастить" частный сектор некому - при условии, что параллельно оно займется "самолечением". Ведь его неповоротливость и всевозможные внутренние дефекты - тоже типичные проявления отсталости.

Взаимодействие чиновников с кандидатами в крупные дельцы выливается в "сердечные альянсы", устойчивые "обмены услугами" и функциями. Чиновники все глубже уходят в бизнес, дельцы обретают административный вес. Их "совместные предприятия" растут, как на дрожжах, - чтобы в один прекрасный день лопнуть из-за какой-нибудь безумной махинации, аппаратно-политической встряски или структурного кризиса, по истечении которого начнется новый цикл бюрократического накопления и капитализации.

Что это - прогулки по замкнутому кругу или путь, способный при каком-то стечении обстоятельств обрести спиралеобразный вид и вывести в иное, более высокое социальное качество" Правомерно ли считать бюрократический капитал сугубо паразитарным образованием, или в том, что он делает, присутствуют моменты созидания? Эти и связанные с ними вопросы поднимаются в научных кругах не первое десятилетие и однозначных ответов не получают. Слишком уж разнятся конкретно-страновые примеры бюрократического капитализма - от довоенной Японии до кемалистской Турции, от шахского Ирана до Южной Кореи при Пак Чон Хи. Очевидны и внутристрановые различия. Практика гоминьдановского Китая и Тайваня под властью Чан Кайши - не одно и то же. Бюрократический капитал в Индонезии при сукарновской "направляемой демократии" - не тот, что при сухартовском "новом порядке? (не говоря о том, что и за 30 лет, прошедших после событий 1965 г. он претерпел заметную эволюцию). Плюс ко всему, понимание этих проблем меняется вместе с интеллектуальными парадигмами, экономическими и военно-политическими "повестками дня". Скажем, в конце 80-х -начале 90-х гг. на этапе прощания с биполярным миром и увлеченности перспективой глобализации, будущее Восточной Азии (чьи "экономические чудеса" вершились по большей части в контексте бюрократического капитализма) рисовалось куда оптимистичней, чем во времена вьетнамской войны. Теперь же, после финансовых пертурбаций конца 90-х, снова доминируют более трезвые оценки.25

Тем не менее, можно констатировать, что бюрократический капитализм, где бы он о себе ни заявлял, страдает высокой предрасположенностью к кризисам -особенно на ранних этапах своего развития. Едва ли не любая его модель оснащена "ловушками" дестабилизации, самоослабления, попятного движения. Обойти их не так-то просто, и режим Маркоса вместе с бизнесменами-фаворитами их не миновал.

О чем конкретно речь" Прежде всего, об опасностях, подстерегающих главного агента модернизации - государство. Провоцируя служебные злоупотребления, стимулируя тенденции к сращиванию власти и собственности, власти и бизнеса, бюрократический капитал усиливает и без того живучие патронажно-распределительные инстинкты управленческих элит, срывает попытки административной рационализации, превращает государство в магнит и "кормушку" для элементов, которым реформы совсем не нужны. Именно об этом задумываешься, когда узнаешь, что маркосовский "Сводный план реорганизации" госаппарата был выполнен с точностью до наоборот. Вместо сокращения армии чиновников произошло двукратное ее увеличение (с 600 тыс. в 1972 г. до 1,2 млн. чел. в 1983 г.). Равным образом увеличилось - вместо того, чтобы сократиться, -количество министерств и ведомств, усложнились - вместо того, чтобы упроститься, - их внутренние структуры. Превыше всяких ожиданий разбух госсектор: в 1984 г. в нем насчитывалось уже 97 корпораций, то есть втрое больше, чем до перехода на военное положение (не считая 156 "д,очерних" предприятий, возникших не только при "материнских" государственных компаниях, но также при аппарате президента и ряде министерств). Одним словом, вопреки заявкам начала 70-х гг. филиппинское государство не сумело "подтянуться", "обрюзгло", и в этом виде скорее походило на "механизм торможения" реформ, чем на их инструмент.26

Пестуя капиталистов-фаворитов - нуворишей, ловящих миг удачи, склонных к авантюрам и не боящихся жизни в долг, - государство рискует само и подвергает риску общество. Одна из причин феноменального роста и эфемерности "приятельских" бизнес-империй - опора на обильные и беспорядочные заимствования. Именно так ?шли по жизни" клиенты Маркоса. После нефтяного шока 1973-1974 гг. коммерческие банки Запада, в которых оседали нефтедоллары, охотно ссужали деньги заемщикам из Третьего мира - как правило, на краткосрочной основе. Справки о том, платежеспособен ли клиент, считались излишними, если гарантию возврата средств давало государство. А власть оказывала эту услугу Дисини, Куэнке, Сильверио и прочим с их вечной жаждой кредитной подпитки - хотя с некоторых пор новые займы брались для погашения старых обязательств. Увязая в долгах, президентские любимцы тащили в эту трясину всю страну.

В их полном распоряжении были и внутренние банковские ресурсы - ввиду чего на "г,олодном пайке" оказывался средний и мелкий бизнес, не имевший выходов к иным источникам денег. По существу тут надо говорить о враждебности бюрократического капитала среднему классу, без развития которого реформ и модернизации не получится. Могут возразить, что средний класс все-таки рос - и не где-нибудь, а в "силовых полях" нуворишеских бизнес-империй. Но ведь этот рост -производное псевдо-экспансии бюрократического капитала, срыв которой, бьющий по среднеклассовым элементам, был рано или поздно неизбежен.

Избавленные от конкуренции, имевшие возможность назначать монопольно низкие закупочные цены и монопольно высокие продажные, сочетавшие современные методы эксплуатации с действиями, достойными эпохи первоначального накопления капитала, "д,ружки" Маркоса показали себя отменными ловкачами, но не столь умелыми и эффективными хозяевами. При этом верховный патрон получал от них все, что хотел, сами они тоже оставались не в накладе, а издержки нес рядовой труженик. Согласно статистике, на фоне общего роста филиппинской экономики доходы "простого человека" падали. Если оценивать среднедневной заработок, приняв уровень 1962 г. (а это, напомню, был год деконтроля) за 100%, то в 1975 г. он снизился у квалифицированного городского рабочего до 53,9%, а в 1980 г. - до 45,5%. У работника, занятого в сельскохозяйственном производстве, те же показатели составили 70,5% и 65,8% (будучи в денежном выражении намного ниже, чем у горожан). Богатые становились богаче, бедные - беднее, и ответственность бюрократического капитала за поддержание этой тенденции представляется несомненной (хотя, как увидим далее, несет ее не только он).27

Претендуя на то, что поднимает национальный капитализм, Маркос фактически вскармливал антинациональную силу (и, судя по сентябрьской речи 1975 г. не то чтобы совсем не понимал, что происходит). На смену "старым олигархам" действительно шли новые и едва ли не более хваткие, а худший из недугов "старого общества? - социальное неравенство - не только не отступал, но прогрессировал.

* * *

Как уже отмечалось, судить о том, крепнет или чахнет "новое общество", Маркос предлагал, опираясь на достижения аграрной реформы. В 1986 г. после падения его режима, Национальное управление экономического развития огласило соответствующие цифры. Получилось, что за 13 лет, прошедших с конца 1972 г. собственниками земли стали 13 590 бывших издольщиков, и перешло к ним 11 тыс. га - полтора процента площадей, подлежавших передаче.28 Гора родила мышь.

Почему же программа, о которой президент говорил как о любимом детище, превратилась в падчерицу диктатуры" Как понять столь удручающий результат после бравурных реляций середины 70-х годов" Ведь сообщала же пресса о 14 тысячах кооперативов, объединявших бенефициариев реформы, о миллионах песо, выданных крестьянам в рамках кампании льготного кредитования, о массовой раздаче документов, подтверждавших, что к недавним арендаторам переходят их участки.29 А в 1980 г. официальные источники поведали: реформой уже охвачено более 80% тех, кого намечено охватить, и эти "359 тыс. фермеров теперь владеют землей, которую обрабатывают".,30

Выясняя, куда все это делось, обратим внимание на типично филиппинское препятствие, стоявшее перед Маркосом с самого начала и, возможно, осознанное им не сразу. Это препятствие можно определить как эффект давно обещанной, не единожды провозглашенной, но постоянно откладывавшейся реформы.

Понимание того, что, не решив вопрос о земле, страна не сможет нормально развиваться, нарастало в филиппинском обществе в течение всего XX века, начиная с революции 1896-1902 гг. Даже помещичья элита, доминировавшая в местной политике и не желавшая никому ничего уступать, не могла открыто отвергать необходимость реформы. Механизм разделения властей позволил ей, однако, нащупать и довести до совершенства гибкую методику защиты своих интересов. В периоды подъема социальной напряженности делегаты и союзники землевладельцев внутри исполнительной ветви "озвучивали" популистски окрашенные, но вполне умеренные проекты аграрных преобразований. Затем другие проводники помещичьего влияния выхолащивали эти проекты при утверждении в Конгрессе, а третьи, сидевшие в судах и адвокатских конторах, помогали элите - замотать" то, что оставалось от первоначальных планов, в бесконечных тяжбах с ее противниками.

Чувствуя, что эта игра не может длиться вечно, олигархия страховала себя от будущих реформ и другими путями - прибегала к формальным дроблениям поместий между членами семей, избавлялась от арендаторов, превращая свои асьенды в предприятия капиталистического типа с использованием наемной рабочей силы. По оценке Бенедикта Керкфлита, в середине 70-х гг. абсолютное большинство деревенского населения составляли не арендаторы, а сельскохозяйственные рабочие. Если к первой категории относилось 1,28 млн. чел. то ко второй - 4 млн. и эти последние влачили, как правило, нищенское существование.31

С другой стороны, ожидания аграрной реформы обманывались так часто, что горожане среднего достатка, у которых водились свободные средства, - чиновники, военные и др. - без особой опаски вкладывали их в землю. Сдавая ее в аренду, они становились (так сказать, по совместительству) мелкими помещиками-абсентеистами. По данным на конец 1973 г. почти 70% арендаторов обрабатывало участки, хозяевам которых принадлежало меньше чем по 12 га земли.32

Распустив Конгресс, Маркос поломал структуру, политически обслуживавшую крупных землевладельцев, и в этом смысле создал "задел" для реальных перемен в аграрном секторе. Однако параметры самой реформы определились таким образом, что даже при полном ее успехе последствия были бы заведомо ограничены.

Во-первых, за рамками реформы, направленной на превращение арендаторов-издольщиков в фермеров-собственников, оставили громадную часть деревенской бедноты - сельскохозяйственных рабочих. Во-вторых, коль скоро реформа касалась лишь земель, на которых выращивались рис и кукуруза, 280 тыс. арендаторов, занятых разведением других культур, не могли рассчитывать на улучшение своей участи. В-третьих, из миллиона издольщиков, задействованных в производстве риса и кукурузы, 560 тыс. арендовали участки у собственников, чьи владенья не дотягивали до 7 га и не подлежали экспроприации. Получалось, что теоретически землей можно было наделить всего 440 тыс. человек, или 8% безземельных селян. Со временем и эта цифра была скорректирована в сторону понижения - до 390 тыс. человек.33 Но даже они не имели твердых гарантий, что получат свое, ибо реформа Маркоса с самого начала была отмечена печатью "отложенности".,

У специалистов-аграрников бытует мнение, что меры, направленные на серьезное перераспределение земли (а с нею - экономического и общественно-политического влияния), должны носить быстрый, оперативный характер. В противном случае ретроградные силы успевают адаптироваться к новой обстановке и остаются "на коне".,34 Именно так получилось на Филиппинах, где выкуп помещичьих угодий официально растягивался на целых 15 лет. У владельцев, желавших вывести свои поля из сферы действия реформы, появлялось время, чтобы переключиться на разведение сахарного тростника, "конвертировать" арендаторов в наемных работников или с выгодой уступить свою собственность одному из механизированных рисоводческих хозяйств, создание которых, в целях решения продовольственной проблемы, поощрялось властями.35

Давая "фору" крупным помещикам, правительство избегало ссор и с теми, кто помельче. По определению Маркоса, они составляли часть "среднего класса, который мы пытаемся создать", и в этом качестве заслуживали "не меньшей заботы, чем сами арендаторы".,36 Серия поправок к декретам, регулировавшим порядок реформы, была специально направлена на то, чтобы свести ущерб для этой категории собственников к минимуму.37

Зато издольщик, претендовавший на клочок земли, нес тяжелейшее бремя. Помимо выкупных платежей, ему полагалось вносить земельный налог и кооперативный пай, приобретать у правительственных агентов удобрения и пестициды, своевременно погашать ссуды, выданные земельными банками. Выполнять эти обязательства было тем труднее, что уже по ходу реформы стало ясно: "семейные фермы" площадью от 3 до 5 га арендаторам "не светят", так как из 730 тыс. га земли, намеченной к перераспределению, на каждого участника программы приходилось в среднем менее 2 га. Между тем из расчетов Б. Керкфлита вытекало, что 3 га - тот размер рисоводческого хозяйства, при котором оно может приносить небольшую прибыль, тогда как с наделом в 2 га перспектив у самостоятельного хозяина практически нет.38

Против массы будущих собственников оборачивались даже попытки вовлечь их в "зеленую революцию". В 70-е гг. из-за роста цен на нефть дважды (и оба раза резко) подскакивали цены на удобрения и пестициды, изготовленные на основе нефтепродуктов. Кампания, призванная повысить урожайность, требовала таких производственных вложений, что многие селяне, охваченные ею, попадали в кабалу к земельным банкам, лишались кредитов как несостоятельные должники и разорялись. Филиппинский опыт 70-х - начала 80-х гг. подтвердил правоту экспертов, считавших, что стратегия и приемы "зеленой революции" оправданы в условиях крупномасштабного аграрного производства, усиливают зажиточных фермеров, но "д,ожимают" остальных.39 Старый принцип "богатые становятся богаче, бедные - беднее" торжествовал опять. А с бедными опять же обходились без церемоний. Случаи, когда арендаторов - с ведома властей, при содействии армии и полиции - сгоняли с земель, отходивших к модернизированным хозяйствам площадью в сотни и тысячи гектаров, носили при "новом обществе" не единичный характер.40

Получалось, что осилить дистанцию между оформлением земельного сертификата, позволявшего приступить к выкупным платежам, и статусом полноправного собственника можно только чудом. Министерство аграрной реформы лукавило, уверяя, что обладатели означенных сертификатов уже "владеют землей, которую обрабатывают". Хотя торговать правами на землю запрещалось, многие не видели иного выхода, как вернуть их за деньги старым арендодателям.41

Плохо повлиял на судьбу реформы и американский фактор. Подступившись к вопросу о земле, Маркос не ощутил ни явного морального поощрения, ни значимой материальной поддержки из-за океана. Хотя концепция преобразований в аграрной сфере не раз обсуждались с консультантами из США, официальный Вашингтон не реагировал на просьбы Манилы о выделении средств, благодаря которым сроки выполнения программы могли бы сократиться. В азиатском контексте аграрная реформа виделась Соединенным Штатам как "пожарная мера", пригодная в борьбе с нешуточной "красной угрозой", но излишняя в более спокойных обстоятельствах. То, что признали приемлемым для послевоенной Японии, Тайваня, Южной Кореи, а потом и Южного Вьетнама, сочли необязательным для Филиппин, ибо там ситуация представлялась не столь тревожной. Подобное отношение не только сужало ресурсную базу реформы, но расхолаживало Маркоса политически -сигнализировало, что особого рвения от него не ждут.42

И уж совсем большой бедой было то, что верхушечно-бюрократическое происхождение реформы и авторитарный строй, при котором она проводилась, мешали самоорганизации крестьян, сдерживали рост низовых движений, способных "д,остучаться" до власти и заставить ее прислушаться к народу. По контрасту с этим помещики, к которым режим относился вполне лояльно, имели все возможности для согласованной самозащиты - вплоть до взятия под контроль новых сельских

43

институтов, созданных в помощь "простому человеку".,

* * *

Подчеркивая, что "новое общество" - вариация на темы "старого", не будем абсолютизировать их сходство. От различий тоже никуда не деться. Как не признать, например, что после сентября 1972 г. всевозможные "силовые структуры" приобрели на Филиппинах такое значение, какого прежде не имели никогда?

В канун военного положения численность вооруженных сил (то есть сухопутных войск, авиации, флота и жандармерии) не достигала 60 тыс. человек. К 1976 г. она увеличилась почти вдвое (113 тыс.) и в дальнейшем продолжала расти. Параллельно создавались почти с нуля формирования типа гражданской обороны

43 См. Kerkvliet B. Land Reform or Counterinsurgency, 127-128; Putzel J. A Captive Land, p. 146-147; Wurfel D. Filipino Politics, p. 170-171.

(25 тыс. чел. в 1976 г.). Военный бюджет вырос с 800 млн. песо в 1972 г. до 4 млрд. в 1976 г. В середине десятилетия оборонные нужды поглощали порядка одной пятой государственных расходов. С тенденцией, отраженной в этих цифрах, гармонировали данные об американской военной помощи: ее уровень поднялся с 60,2 млн. долл. в 1970-1972 гг. до 118 млн. долл. в 1973-1975 гг.44

В ряду задач, возложенных на военно-полицейские силы, на первом месте стояли вооруженная борьба с Новой народной армией и Фронтом национального освобождения моро; поиск, захват и содержание под стражей неблагонадежных лиц; расследования их дел и судебные разбирательства в военных трибуналах. Правозащитники сообщали, что в 1972-1977 гг. число арестованных по политическим мотивам составило не менее 60 тыс. чел.45

Но у военных хватало и других занятий. Как и в годы конституционного президентства Маркоса, они участвовали в "г,ражданских действиях" - проводили дорожные, ирригационные и дренажные работы, занимались восстановлением лесов и электрификацией сел, предоставляли крестьянам бесплатную медицинскую помощь. В 1973-1982 гг. одних инфраструктурных объектов было построено на сумму в 1,33 млрд. песо. Старших офицеров и генералов направляли в регионы, в различные министерства и ведомства для надзора за реализацией программ развития. Им доверяли высокие дипломатические посты, они руководили средствами массовой информации. В качестве менеджеров они привлекались в государственные компании и управляли собственностью, отнятой у "старых олигархов", - такой, как металлургические предприятия, принадлежавшие ранее семьям Хасинто и Элисальде. Допускали их и в сферу бизнеса: ветеранские инвестиционные корпорации, созданные по указаниям президента в 1973 г. пользовались налоговыми льготами и были открыты для участия лиц, находившихся на действительной военной службе.46

Причастные ко всему, что ни делала власть, вооруженные силы превращались в суррогат правящей партии, а к военачальникам на местах переходили те патронажно-распределительные функции, которые раньше исполняли конгрессмены.47

Однако, при всей своей внешней мощи, основная опора режима была не столь уж крепка и надежна. Чем массивней структура, используемая для постановки общества под авторитарный контроль, тем менее она монолитна. Само многообразие решаемых задач отзывается внутренней дробностью организации-контролера, снижает ее управляемость как целого. Воздействуя на различные сегменты социума и тесно соприкасаясь с ним, она невольно подстраивается под него, вбирает в себя его проблемы, воспроизводит его дефекты. Элементы фракционности поощряются, в порядке профилактики, и верховной властью, чтобы поменьше зависеть от собственного инструмента и не дать ему чрезмерно усилиться. А механизмы естественного отбора, присущие авторитарным системам, толкают вверх по иерархической лестнице не столько самых компетентных, сколько самых услужливых - и самых прагматичных в смысле заботы о личном и групповом, но не государственном интересе. В армии, полиции и спецслужбах "нового общества" эти закономерности срабатывали вполне исправно.

Внутри аппарата насилия, как и вокруг, четко просматривалась имущественная и социальная поляризация. В то время как генеральская верхушка вкушала плоды "приятельского капитализма" и наслаждалась невиданным благополучием, жалованье рядовых было меньше официального минимума зарплаты манильского рабочего. Пополняя скудные доходы, солдаты "прикрывали" наркоторговцев, контрабандистов, держателей игорных притонов, занимались вымогательством. Кто-то из воинских начальников смотрел на это сквозь пальцы, а кто-то и сам дирижировал подобными операциями. Коррупция разъедала армию и сверху, и снизу, подтачивала ее дисциплину, боеспособность, общественный престиж.48

Напоминая генералам, что их судьба в его власти, Маркос не единожды тасовал командные кадры и поддерживал их ротацию. Однако к концу 70-х гг. вокруг диктатора сложилась группа из "проверенных" военных, с которыми он - невзирая на то, что им пора в отставку, - расставаться не спешил.49 Такое положение раздражало офицеров рангом ниже, подолгу ждавших и не дожидавшихся новых чинов и должностей. Но назревал раскол и между самыми могучими из "засидевшихся" начальников: с некоторых пор "преторианец? Вер - координатор разведки и политического сыска, всецело преданный Первому семейству и ответственный за его безопасность, - не ладил с шефом корпуса жандармов, военным профессионалом Рамосом.

В целом армия была достаточно тяжеловесна, чтобы теснить повстанцев, - но не настолько умела, едина и "морально устойчива", чтобы решительно разделаться с ними. Пытаясь овладеть ситуацией в зонах конфликтов, солдаты сбивались на террор против мирного населения, возбуждая ненависть к себе и к режиму, который

50

защищали.

* * *

Повстанческие движения, перешедшие, так сказать, по наследству от "старого общества" к "новому", были не единственной формой отпора властям. Даже в первые недели и месяцы военного положения, когда организованной гражданской оппозиции на Филиппинах практически не было, то тут, то там раздавались протестующие голоса. С течением времени они не только не стихали, но звучали громче, слаженней и по самым разным поводам. Пожалуй, момент истины - момент, показавший, что недовольство копится и ширится, - был пережит в том же 1975 г. когда глава государства выразил обеспокоенность результатами реформ.

Началось с того, что накануне референдума, назначенного на февраль с целью "обновить мандат" Маркоса, Ассоциация руководителей религиозных корпораций (АРРК) выступила со специальным обращением. В нем подчеркивалось, что всякий голосующий - включая того, кто скажет "нет" политике президента, -самим своим участием превратит этот фарс в подобие законного мероприятия. Христианин не вправе поддерживать ложь, напоминала АРРК, и звала к гражданскому неповиновению путем бойкота электоральной процедуры. А более консервативная Конференция католических епископов (ККЕ), не поддержав эту идею прямо, просила Маркоса не преследовать отказавшихся голосовать (которым,

50 См. Testimony on Militarization and Military Atrocities. - Philippines: Repression and Resistance, p. 157164.

по правилам военного положения, полагалось 6 месяцев тюрьмы). Сорвать референдум не удалось, но случаи бойкота, тем не менее, отмечались.51

Примерно тогда же об угрозе своему существованию заявили представители калинга и бонтоков - горных народов Северного Лусона. При финансовой помощи Всемирного банка на реке Чико планировалось сооружение каскада электростанций, и земли этих этносов должны были уйти под воду. Противясь затоплению и депортациям, горцы выступали против стройки, апеллировали к международному сообществу и обещали стоять на своем до конца. Реализация проекта застопорилась, в горы были посланы войска, и конфликт опасно обострился.52

В сентябре "Союз гражданских свобод", ведомый бывшим министром юстиции и сенатором Хосе Диокно, призвал к немедленной отмене военного положения. В докладе, подготовленном этой организацией, говорилось о срыве преобразований, обещанных три года назад, и подъеме новой олигархии.53

Аналогичные тезисы содержались в ?(Послании надежды к неравнодушным филиппинцам", обнародованном в следующем месяце. "Новое общество", отмечалось в нем, страдает теми же болезнями, что и "старое", - с той разницей, что теперь они усилены пороками единоличного правления. Жертвы репрессий не должны молчать, наш долг - рассказывать правду, искать и предлагать выходы из создавшейся ситуации, гласило "Послание". Примеры Таиланда, Греции, Португалии, низложивших диктаторские режимы мирным путем, убеждают: массовый отказ сотрудничать с неправедной властью бывает столь действенным, что насильственная борьба становится излишней. Пусть те, кто отвергает и нынешний деспотизм, и коммунистический порядок, подумают об этом, - как и о возможных альтернативах им обоим. Вместе с главными авторами текста (а это были экс-сенатор Ховито Салонга и бывший ассистент-генерал иезуитского ордена Орасио де ла Коста) оппозиционный манифест подписали три сотни политиков и общественных деятелей, правозащитников и священнослужителей.54

Едва он увидел свет, как 24-25 октября рабочие "Ла Тонденья? - крупного манильского завода по производству спиртных напитков, - устроили забастовку с требованием изменить условия найма. Решившись на этот шаг, они первыми нарушили запрет на забастовочные акции, введенный тремя годами раньше. Видимо, эффект внезапности был таков, что уступки последовали тут же. Но появился и указ, подтвердивший, что забастовки строжайше запрещены. Пошли и аресты в рабочей среде, ибо оживились профсоюзы на других предприятиях, обсуждались планы проведения новых стачек, демонстраций и пр.55

Брожение, усилившееся под конец года в беднейших манильских кварталах, отчасти спровоцировала Первая леди: стремясь "облагородить" облик столицы, она выселяла оттуда трущобных жителей-скваттеров. Те, в свою очередь, создавали соседские ассоциации, выдвигали встречные претензии властям, навязывали им переговоры, пытались проводить уличные шествия - и делали это при поддержке вольнодумного студенчества и духовенства. Стражи порядка реагировали соответственно: на стыке 1975-1976 гг. с полсотни зачинщиков скваттерских протестов оказались за решеткой.56

Реальной опасности режиму пока не возникало, хозяином положения оставался Маркос. Но шок, в который повергли страну чрезвычайные меры, постепенно проходил. Негодование тех, кому эти меры претили с самого начала, проявлялось все более явно - как и досада других, обманувшихся в ожиданиях лучшего.

* * *

Авторитарный режим, берущийся ускорить процессы модернизации, обязан подавлять привязанность к "д,урному прошлому" едва ли не первым долгом в самом себе. Ведь нечто глубоко архаичное есть и в установке на обновление общества через могучее государство, и в полновластии верховного вождя, и в политическом возвышении армии. Патерналистская забота о "своих", разрастание коррупции и непотизма - симптомы того, что власть впадает в "р,аздвоение личности", спонтанно тянется к тому, от чего призывает отказаться, не контролирует себя и за себя не отвечает. Естественно, она не внушает ни себе, ни народу уверенности в будущем, возможной там, где обретают стойкость социальные и государственные структуры современного типа. Не потому ли, помимо всего прочего, и сами авторитарные режимы, и общества, принужденные жить "под ними", так часто благоволят ясновидящим и чудотворцам, носителям эзотерической мудрости, посредникам между миром людей и миром духов"

В начале 80-х гг. к вопросам этого круга обратился Ник Хоакин - крупнейший филиппинский прозаик, поэт и эссеист. Действие его романа "Пещера и тени" разворачивается в августе 1972 г. в Маниле. Отправная точка - загадочная смерть молоденькой девушки и частное расследование по этому поводу.57 Прихотливо закрученная интрига, неожиданная развязка, обилие колоритных деталей, подогнанных одна к другой на втором и третьем плане повествования, аттестуют "Пещеру и тени" как более чем добротный детектив. Однако искушенный читатель раньше или позже догадается, что покойная Ненита Куген - взбалмошная, вечно с кем-нибудь скандалившая дочь "туземки" и американского иезуита - является фигурой метафорической. Не прижившаяся, вопреки стараниям, ни на материнской родине, ни в своей подростковой компании, изображавшая из себя сорви-голову и распутницу, но отошедшая в мир иной в девственном состоянии, эта особа придумана Хоакином как пародийный аналог послевоенной филиппинской демократии - такой же незрелой и шумной, бестолковой и неприкаянной, обещавшей приласкать всех подряд, но толком не давшей ничего и никому. Углубляясь в тайну гибели Нениты, автор на деле исследует обстоятельства, при которых демократия сменилась диктатурой.

Мастер политического репортажа, он отлично знает подоплеку борьбы, разгоревшейся на подступах к военному положению, но пользуется этим знанием как философ культуры (и, разумеется, художник): его занимают перемены в сознании и поведении, готовящие человека и общество к приятию "сильной власти". Спасения от своих неврозов Ненита Куген ищет у сектантов-неоязычников, отвергающих христианство как религию чужаков и сочетающих пропаганду анимизма с небезобидными политическими интригами. Эти-то ее искания и завершаются смертью под сводами пещеры, где предки современных филиппинцев справляли свои обряды, - смертью не то чтобы от рук сектантов, но с их молчаливого ведома. Как выяснится в финале, они и их покровители одержимы не столько религиозными чувствами, сколько страстью играть себе подобными. В пространстве, где крепнет их власть, обычные понятия о добре и зле отмирают. Зато плодятся люди-оборотни, пригодные ко всему и готовые на все. Прислуживая днем на светских раутах, они снимаются ночами в порнофильмах; организуют убийства в промежутках между анимистическими ритуалами; носят личины святош на публике и дирижируют антицерковными кампаниями из-за кулис. "(Августовская тьма? (так называется последняя глава романа) - это и сумерки культурной деградации, и мрак надвигающейся тирании.

Но, может быть, художественный вымысел в чем-то возобладал над правдой жизни" Ведь, кажется, до Хоакина никто не намекал, что к зарожденью диктатуры причастны какие-то неоязычники. Более того, до 1972 г. ему самому случалось писать о нетрадиционных культах, о растущем спросе на "продукцию" астрологов и хиромантов, о знаменитых вероцелителях-хилерах, и в этих очерках не прочитывались зловещие мотивы, проступившие в "Пещере и тенях".,58

Видимо, надо учесть, что книга о предыстории авторитарного сдвига писалась через десять лет после того, как он свершился, и на поверхность уже всплыло такое, о чем прежде трудно было помыслить. Президентский дворец все больше походил на султанский. Его посещали такие колоритные персонажи, как экстрасенсы, призванные для дальнейших поисков "золота Ямаситы", и хилеры, пользовавшие больного Маркоса.59 Слухи, что близится учреждение монархии и правящей династии, а там и передача верховной власти по наследству, приобрели, при всей своей скандальности, почти рутинный характер.60 Поклонение Первому семейству и его отцу стало частью официального декора. Фердинанда и Имельду Маркос славили как воплощения мифологических прародителей островитян, именуемых Малакас ("Сильный") и Маганда ("Прекрасная?).61 Доходило даже до попыток превратить идеологию "нового общества" в квази-религию, а главу государства - в живого бога. Из разных концов архипелага в церковные инстанции поступали донесения о семинарах по изучению официальной доктрины, завершавшихся не совсем обычным образом. Под покровом ночи участников этих мероприятий доставляли с завязанными глазами в некие потаенные места. Когда снимали повязки, изумленным взорам открывались залы, тускло освещенные факелами. Главным элементом убранства был, как правило, парадный портрет президента, обрамленный знаменами. На особой подставке, словно заменитель Священного Писания, покоился том его сочинений. Имелся и такой атрибут, как человеческий череп. Распорядитель церемонии воздавал хвалу великому правителю, предлагал принести ему клятву верности, вступить в секретную организацию ?(Армия барангаев" и хранить молчание о событиях этой ночи. Те, к кому он обращался, скрепляли свои обеты кровавой росписью и напоследок жгли чучело "старого общества".,62

Подумать об архаизации власти, основываясь на таких примерах, совсем не грех - тем более, что действия иных ее слуг говорили о сползании к первобытной дикости, если не об озверении. Согласно докладам всемирной правозащитной организации "Эмнести Интернэшнл" и "Рабочей группы по делам узников", созданной при АРРК, пытки арестантов были повседневной нормой в работе военно-полицейского аппарата.63 О том, что именно творили палачи, можно судить по описанию допросов Сатурнино Окампо - бывшего редактора "Манила таймс" по отделу бизнеса и одного из видных леворадикалов. Меры воздействия, примененные к нему, включали выкручивание носа, синхронные удары ладонями по ушам, прижигание лица и тела горящей сигаретой, оплевывание, удары палками по пяткам, электрошок (с прикладыванием электрода в виде металлической ложки к голове, соскам, гениталиям и др.) и запихивание экскрементов в рот.64

Хоакин, конечно, знал и о подобных зверствах, и о помянутых ранее странностях политического процесса. Однако, в отличие от многих, кто тоже об этом знал, он располагал концепцией, позволявшей оценить совокупность таких явлений в терминах культурологии.

В противовес поборникам ?чистой" национальной культуры, утверждавшим, что она по-настоящему состоится, лишь отбросив влияния двух колониальных эпох, Хоакин доказывал: филиппинская культура триедина. Что же до ее автохтонного субстрата, то влияния Испании и Америки, при всей их неоднозначности, во многом помогли ему развиться, впитать универсальные, гуманистические ценности.65 Отсюда было рукой подать до признания, что авторитаризм, на эти ценности посягнувший, подрывает культурное триединство Филиппин и как бы раскрепощает элементы исторического наследия, помеченные печатью дохристианской, племенной, партикуляристской жизни. Получалось, что "новое общество" - в каком-то смысле старее "старого", и движется не вперед, а вспять.

Рискну предположить, что в подтексте "Пещеры и теней" - примерно такие идеи, и в них же, извлеченных из хоакиновской эссеистики, - шифроключ к этому роману. А следующий вывод, основанный на них, мог бы состоять в том, что режим, усекающий культуру собственной страны, работает против себя, и в долгосрочной перспективе не устоит.

* * *

Рассуждения Хоакина напоминают о ценностных нестыковках между диктатурой Маркоса и такими силами, неоспоримо повлиявшими на развитие филиппинской нации, как римско-католическая церковь и Соединенные Штаты Америки.

С католицизмом и через него усваивались представления о достоинстве личности. Америка прививала вкус к терпимости и разномыслию в политике, наставляла в делах строительства демократии. Нарушая права человека и гражданина, авторитарная власть разом отступалась и от того, чему учила церковь, и от уроков, преподанных заокеанским "старшим братом".,

Тем не менее, в первый период военного положения ни высшее церковное начальство, ни официальный Вашингтон не досаждали Маркосу упреками. О том, как реагировала на чрезвычайные меры администрация Никсона, сказано выше. Среди тех, кто лично одобрил переход к "новому обществу", были католические кардиналы-филиппинцы - архиепископ Манилы Руфино Сантос и архиепископ Себу Хулио Росалес. Неизменно поддерживал Маркоса и папский нунций Бруно Торпильяни. Мотивы такого поведения не составляли секрета: настрой на борьбу с коммунизмом и обещания реформ, необходимых, чтобы закрепить победу в этой борьбе, искупали в глазах консервативных клириков и американских правых любые грехи президента Филиппин.66

Однако ни в Америке с ее традицией политического плюрализма, ни в церкви, переживавшей внутреннее обновление после Второго Ватиканского собора, такая позиция не была и не могла быть единственной.

Военное положение застигло филиппинское духовенство в состоянии политизации. Под действием идей ?(социального апостолата", с одной стороны, и кризисных явлений в жизни общества - с другой, священники ?шли в народ", участвовали в различных оппозиционных выступлениях и даже брались за их организацию.67 Естественно, церковных активистов возмутил запрет на эту деятельность - тем более, что некоторых тут же схватили, а кому-то пришлось пуститься в бега. В непривычном положении оказались и остальные: поскольку представительные органы и партии были распущены, а печать лишили "права голоса", жертвам авторитарного произвола только и оставалось, что взывать к своим пастырям.68 Служители культа, постоянно "р,аботавшие с людьми", -приходские священники, члены монашеских орденов, миссионеры - мигом поняли, что на карту поставлен моральный авторитет церкви, и она его потеряет, если смолчит. Протестные настроения первой выразила АРРК. Проникали они и в епископат - в целом осторожничавший, но, вопреки таким, как Сантос и Росалес, не пошедший на поводу у Маркоса.

Уже в июле 1973 г. в послании "Евангелизация и развитие", распространенном епископской конференцией, обозначились контуры курса, который потом назвали "критическим сотрудничеством". В заключительном разделе этого документа отмечалось: "Ныне на Филиппинах, в условиях военного положения и намерений строить "новое общество", заявленных правительством, наше совместное церковное служение должно выражаться в поддержке всего по-настоящему доброго... Правительственные программы земельной реформы, восстановления мира и порядка, эффективного управления, более справедливого распределения благ сами по себе вполне достойны одобрения и направлены на всестороннее развитие нашего народа, особенно простого человека-тао и громадной массы тех, кому неведомы привилегии. Но в нашем служении, как мы настойчиво повторяли в этом послании, надо непременно следовать духу Евангелия. Поэтому, в свете последних событий, необходимо задаться вопросом, сопряжено ли развитие страны со справедливостью, истиной и, главное, христианским милосердием. Мы говорим о справедливости, ибо при нынешнем стремлении к "новому обществу" всегда есть опасность, что во имя реформы будут отброшены и забыты основные права человека, а закон, для вящего удобства, станут обходить".,69

Линия, предусматривавшая, что церковь будет заодно со светской властью в ее стремлении к общему благу, но воспротивится любому самоуправству и приукрашиванию истины, нашла способного выразителя в лице Хайме Сина - нового архиепископа Манилы, взошедшего на престол в начале 1974 г. Этот "энергичный, не слишком радикальный, но отнюдь и не раболепствующий" иерарх, фактически ставший примасом филиппинской церкви, не замедлил показать, что в "критическом сотрудничестве" с Маркосом сделает упор скорее на критику. Через полгода после того, как он обосновался в столичной епархии, ККЕ направила президенту письмо. Признав, что во многих частях страны восстановилось спокойствие, а дела в экономике улучшились, епископы призвали упразднить военное положение в районах, где опасность мятежа невелика, вернуть свободу средствам массовой информации и отпустить политзаключенных, которым не предъявлены обвинения. Сгустившаяся на Филиппинах "атмосфера страха", писали они, должна смениться "атмосферой свободы и доверия".,71

С той поры требованье об отмене военного положения - сначала поэтапной, а затем и полной, - стало частью официальной позиции церкви, а Син, оглашавший факты злоупотреблений властью и защищавший клириков, не ладивших с ней, превратился в ее главного публичного оппонента. Он постоянно находился в поле зрения иностранной прессы, и, видимо, нигде, помимо самих Филиппин, его речи не вызывали такого резонанса, как в Соединенных Штатах.

Америка середины 70-х гг. переживала травму Уотергейта, мучилась вьетнамским синдромом, негодовала на ЦРУ, уличенное в причастности к переворотам и убийствам в Третьем мире, - и, как могла, "р,аботала над ошибками". После Вьетнама общественное мнение склонялось к тому, что ставка на правоавторитарные режимы, терроризирующие свои народы и не имеющие в них опоры, - грубейший просчет. В 1976 г. демонстрируя, что будет щепетильней в вопросе о том, с кем дружить, а с кем нет, Конгресс одобрил поправку к Закону о внешней помощи: государственный департамент обязали готовить ежегодный доклад о положении с правами человека в странах, пользующихся военным и экономическим содействием США или покупающих американское оружие.72 В ноябре того же года Джимми Картера - кандидата от Демократической партии, обещавшего вернуть мораль в политику и повсеместно защищать права человека, - избрали президентом.

К тому времени среди американских журналистов, ученых и экспертов, следивших за событиями на Филиппинах, утвердилось мнение, что авторитарная модернизация идет ни шатко ни валко, а власть не служит делу реформ так, как могла бы.73 Однако на фоне критики, исходившей от филиппинских политэмигрантов, этот взгляд мог показаться благожелательным. Перебираясь за океан, противники диктатуры объединялись в союзы типа "Движения за свободные Филиппины", проводили съезды и митинги, издавали газеты и бюллетени, вербовали сторонников внутри филиппино-американской общины. Лоббируя Конгресс и органы исполнительной власти, они добивались, чтобы Вашингтон держался с Манилой жестче.

С избранием Картера нечто подобное наметилось, и характерно, что американская сторона понуждала Маркоса к тому же, к чему подталкивал кардинал, - к освобождению узников совести и возрождению гражданских свобод.74

* * *

70 Подберезский И.В. Католическая церковь на Филиппинах, с. 176.

Меж тем свой личный "выбор в пользу свободы" делали люди, обласканные властью и посвященные в ее тайны.

В начале 1975 г. с режимом порвал Примитиво Михарес - президент Национального пресс-клуба и придворный журналист, считавшийся "р,упором" самого Маркоса. Посланный в Америку, чтобы задобрить лидеров эмиграции, он бросился им в объятия, заговорил о грязных деяниях своего патрона, дал показания Конгрессу на слушаниях, посвященных правам человека на Филиппинах, и выпустил книгу обличений. Памфлет длиною в пятьсот страниц под названием ?(Супружеская диктатура Фердинанда и Имельды Маркос" выставлял их как орудие Мирового Зла и вызывал то оторопь, то инстинктивное недоверие, - тем паче, что автор не славился принципиальностью и прямодушием. Однако его известность была велика, и бегство произвело фурор. Книга же на поверку содержала немало достоверных фактов, причем дальнейшая судьба Михареса читалась как зловещее примечание к этому труду: в преддверие 1977 г. агентам Вера удалось заманить его в Манилу, где он бесследно исчез.75

Этот скандал еще будоражил умы, когда разразился новый. 26 декабря 1977 г. на церемонию вручения премий "Десяти выдающимся молодым деятелям" не явился один из лауреатов - помощник президента республики, "восходящая звезда" филиппинской технократии и руководитель Академии развития Филиппин Орасио Моралес. Свое отсутствие он объяснил в письме, оглашенном в тот же вечер: "Многие мои коллеги и я пытались проводить реформы, работая в правительстве. Наши благонамеренные усилия были напрасны. Поэтому я решил присоединиться к Национально-демократическому фронту".,76 Этот фронт, задуманный как широкая коалиция сил, противостоящих режиму, был основан по инициативе КПФМ еще в 1973 г. и Моралесу предстояло сыграть заметную роль в его реорганизации.77

Прошло еще немного времени, и западная печать сообщила, что политического убежища в США просит Эрнесто Маседа. В течение многих лет этот блестящий (но, как с сожалением поговаривали, не слишком разборчивый) адвокат-илоканец был видным членом "команды" Маркоса. Непосредственно до Мельчора он занимал пост исполнительного секретаря, потом был министром, потом избрался в сенат, а при военном положении подался в бизнес. Тут, видимо, его постигли разочарования. На апрельских выборах 1978 г. во Временное национальное собрание Маседа, к удивлению многих, поддержал оппозицию. Как и большинство ее кандидатов, он остался ни с чем и, опасаясь мести победителей, нелегально покинул страну. Добравшись до Америки, он обвинил президентский клан в махинациях с ценными бумагами и примкнул к "Движению за свободные Филиппины".,78

Если раньше Маркос умел притягивать к себе самых разных, но безусловно способных людей, то теперь он все чаще терял их. И куда бы они ни бежали, каждый такой побег был формой признания, что веры в "новое общество" нет, а с тем, что получается вместо него, остаться нельзя.

* * *

Маркос , однако , был на то и Маркос , чтобы делать дело невзирая на эти происшествия. Внешне он по-прежнему направлял течение событий, да так, что по обилию официальных инициатив и частоте верхушечных маневров пролог 80-х гг. вызывал аналогии с началом 70-х. Комментируя свои действия, он пояснял, что ?(кризисное управление" кончается и страна вступает в период ?(нормализации" общественно-политической жизни.79

Процесс "нормализации" запустили в 1978 г. посредством выборов во Временное национальное собрание - однопалатный парламент, объявленный переходным по причине созыва в условиях военного положения. Затем состоялись выборы в местные органы власти (январь 1980 г.), а далее - отмена военного положения (январь 1981 г.) и всеобщие прямые выборы главы государства (июнь 1981 г.). Победил, как и ожидалось, действующий президент. Согласно вступившей в действие конституции 1973 г. он сохранял свой пост еще на шесть лет.

По ходу этих кампаний заново отстраивалась партийно-политическая система. Функции "партии власти" исполняло ?(Движение за новое общество" (сокращенно КБЛ - от тагальского названия Kilusang Bagong Lipunan), учрежденное перед парламентскими выборами и получившее на них (как позже на губернаторских и муниципальных) подавляющее большинство мандатов. Заявили о себе и новые оппозиционные образования - в частности, партия "Лабан"("Борьба?), созданная сторонниками Б. Акино в 1978 г. и возникший в 1980 г. альянс умеренно-либеральных группировок под названием ЮНИДО (от английского United Democratic Organization - "Объединенная демократическая организация?).80

С отменой военного положения несколько ослабли цензурные путы, и пресса повела себя вольнее. Часть политических заключенных получила свободу, а самому именитому из них, Б. Акино, разрешили в середине 1980 г. выехать на лечение в США, где он и остался.

В каком-то смысле "нормализовались" и отношения с Вашингтоном. Натянутость, вызванная "г,уманитарным" давлением на Манилу в 1977-1978 гг. сменилась акцентировкой взаимных интересов и даже уступками филиппинцам. По соглашению о базах, обновленному в 1979 г. территория под американскими военными объектами сократилась, а над ними впервые взвился национальный флаг Филиппин - знак суверенитета страны-хозяйки. Охрану внешнего периметра (которую прежде несли американцы, безжалостно отстреливавшие случайных нарушителей) возложили на филиппинскую армию. Из числа ее высших офицеров назначались и командующие базами (не имевшие, впрочем, власти над американским персоналом). Определились параметры военной помощи, предоставляемой Соединенными Штатами в виде компенсации за право базирования: в ближайшие пять лет она должна была составить полмиллиарда долларов.81

Параллельно оживились связи с подконтрольными Америке международными финансовыми институтами - в надежде, что Всемирный банк и МВФ поддержат режим в его амбициозных замыслах. План развития страны на 1978-1982 гг. предусматривал экономический рост на уровне 7-8% в год. Возникла и программа сооружения "11 ключевых промышленных объектов" общей стоимостью 6 млрд. долл. В этом списке значились сталепрокатный комбинат, нефтехимический и целлюлозно-бумажный комплексы, заводы по выплавке меди и алюминия, по производству фосфатных удобрений, дизельных моторов, и пр.82

Сообразно таким задачам перекраивался и усиливался технократический блок правительства, повышался, благодаря президентской опеке, его политический вес. Формируя кабинет после выборов 1981 г. Маркос, дотоле не доверявший премьерскую должность никому, определил на этот пост многолетнего министра финансов Сесара Вирату. А рядом с молодыми технократами - министром промышленности и торговли Роберто Онгпином и управляющим Центральным банком Хайме Лая - отыскалось место для Мельчора, возвращенного из опалы и назначенного советником президента.83

* * *

Диктаторов любят сравнивать с человеком, оседлавшим тигра - добавляя, что этот трюк, конечно, сложен, но еще сложнее проделать обратную процедуру: слезть с тигра и уцелеть - то есть смягчить существующие порядки, избежав серьезных потрясений и личных потерь.

Вообще говоря, диктатор, не то что решивший такую задачу, а только ставящий ее перед собой, - почти уникум. Во-первых, до момента, когда пора "слезать с тигра", надо дожить, а живучесть присуща далеко не всем диктатурам. Во-вторых, не всем дожившим дано понять, что в управлении государством чрезвычайные меры эффективны лишь до какого-то предела, и своевременный отход от них - условие дальнейшей жизни. В-третьих, даже осознав эту истину и ощущая, что обстоятельства диктуют смену курса, не всякий диктатор-долгожитель отважится на практические шаги. С одной стороны, житейская мудрость учит, что от добра добра не ищут, и лучше опираться на старые, проверенные методы. С другой - мешает груз злоупотреблений, без которых авторитаризма не бывает и за которые обязательно выставят счет, когда у людей развяжутся руки и языки. И если, несмотря ни на что, диктатор начинает "слезать с тигра", как начал делать это Маркос на рубеже 70-х - 80-х гг. то резоны должны быть очень веские.

Разумеется, "нормализация" преследовала такие цели, как общее обновление легитимности режима; сглаживание "острых углов" в отношениях с Америкой и церковью; нейтрализация недовольства в различных общественных слоях. Фактов, убеждавших, что этими проблемами надо заниматься, было больше чем достаточно. Но трудно сказать, как вел бы себя Маркос, если бы не еще один нюанс. Он давно страдал недугом, именуемым по латыни lupus erythematosus, а по-русски - системной волчанкой. Болезнь, постепенно поражавшую весь организм и особенно почки, скрывали даже от друзей президента. Отчасти этому помогала специфика ее течения: вспышки перемежались длительными ремиссиями, во время которых больной был внешне бодр и дееспособен. Однако к концу 70-х гг. симптомы его нездоровья стали выходить наружу: периодически опухало лицо, на коже проступали багровые пятна, появлялась скованность в движениях.84

Последствия сказались незамедлительно: при дворе обострились межличностные и групповые трения - предвестия жестокой фракционной борьбы после недалекой, как уже казалось многим, кончины диктатора. О формах этой борьбы и ее возможном исходе оставалось лишь гадать, ибо ни развитой системы институтов, ни надежных механизмов передачи власти "новое общество" не имело.

Вырисовывалась перспектива серьезной дестабилизации Филиппин, способной навредить и внешним стратегическим партнерам, и иностранным инвесторам, и местной бизнес-элите. Возврат к элементам "нормального", неединоличного правления, создание структур, хоть как-то страхующих от смуты, когда Маркоса не станет, представлялись этим силам все более насущной потребностью. Взвешивая их агрументы как государственный муж, президент не мог не размышлять о будущем и как муж своей жены, отец своих детей, глава своего клана. Ведь кризис верхов, вызванный "выпадением" ключевой фигуры из политической игры, создал бы массу угроз для Первого семейства со всеми его богатствами.

Во избежание подобной развязки и приходилось "слезать с тигра". Но следовало контролировать этот процесс по максимуму - поступаться второстепенным, не отдавая реальной власти; допускать перемены в частном, сдерживая тягу к переменам тотальным. Маркос с его всегдашней осмотрительностью так и поступал. Серия конституционных поправок, утвержденных на референдумах еще до "нормализации", а также с отменой военного положения, фактически оставила ему полномочия, которыми он пользовался в 1972-1981 гг. (включая право издавать указы, имевшие силу закона, как это предусматривала 6-ая поправка, особенно раздражавшая оппозицию).85 Формируя в 1981 г. исполнительный комитет во главе с премьер-министром - надправительственный орган, который (опять-таки по одной из поправок к конституции) должен был управлять страной до очередных президентских выборов, если действующий лидер умрет или не сможет продолжить работу, - он заполнил лишь 7 из 15 вакансий, словно намекая, что спешить некуда, и к исполнению своей миссии комитет приступит не завтра.86

Наконец, "слезть с тигра" и сохранить устойчивость было бы проще в ситуации хозяйственного успеха. От ускоренного роста экономики Маркос явно ждал политических дивидендов в виде терпимого отношения общества к власти. Впрочем, за масштабными планами проглядывала и неудовлетворенность достигнутым: в реестре динамичных стран региона Филиппины стояли на замыкающей позиции, и не просто потому, что их статистические показатели были скромнее, чем у других. Иным было и качество роста. Наши соседи, подчеркивал президент, уже заложили или закладывают основы национальной тяжелой промышленности, и надо следовать их примеру, пока не поздно. "11 ключевых объектов" подавались как долгожданный шаг в этом направлении.87

* * *

Оценивая ход "нормализации" через два-три года после ее начала, даже опытные аналитики - такие, как американец Карл Ланде, - затруднялись с ответом на вопрос, преуспевает филиппинский президент или терпит неудачу.88 Картина происходившего в стране и со страной казалась и впрямь как никогда многослойной. Но доминировало все же ощущение, что ситуация, будучи пока управляемой, становится хуже, чем до "нормализации", а сам этот курс не вполне соответствует вызовам времени.

Во всяком случае, в 1976-1977 гг. повстанческие движения удавалось как-то сдерживать. Можно сослаться и на Триполийское мирное соглашение с ФНОМ, и на то, что, взяв в плен высших командиров ННА Виктора Корпуса и Бернабе Бускайно, а затем и председателя КПФМ Х. М. Сисона, армия временно обезглавила "красных".,89 Однако развить успехи не удалось. К началу 80-х гг. численность ННА выросла вдвое против того, что она имела в середине 70-х. От пяти до семи тысяч ее бойцов действовали уже не только на Лусоне, но также на Самаре, Негросе, Панае и Минданао, причем сообщалось, что на Юге они вошли в контакт с отрядами ФНОМ, не сложившими оружия, и обучают их искусству партизанской войны.90

За разрастанием мятежей стоял не только крепнущий протест против нищеты, репрессий и срыва аграрной реформы. Сказывались и последствия избирательных кампаний 1978-1981 гг. с их массовыми подтасовками, запугиванием оппозиции и наперед расписанными результатами. Часть среднего класса навсегда уверилась в том, что выборы по Маркосу - насмешка над идеей возврата к демократии, и лишь насилие снизу в ответ на насилие сверху избавит страну от диктатуры. Кто-то из новоявленных радикалов потянулся в ННА. Кто-то, не желая сотрудничать с коммунистами, пробовал бороться с режимом самостоятельно. Период, предшествовавший отмене военного положения, запомнился, как и его канун, террористическими актами в столице. Те, кто готовил и исполнял их в этот раз, назывались "социал-демократами", поддерживали связи с бизнесом, церковными кругами, филиппинской колонией в США, и получали моральную поддержку от самого Акино.91

Вместо того, чтобы показать Америке, как улучшается ситуация с правами человека, его переезд за океан скорее взбодрил эмиграцию: бывший арестант держался боевито и при малейшей возможности нападал на своего "освободителя". Правда, с приходом к власти Рональда Рейгана публичный интерес к Акино поутих: неоконсерваторы-республиканцы сразу признали Маркоса ближайшим военно-политическим союзником и были с ним исключительно любезны. На Филиппинах же потепление в двусторонних отношениях имело не столь приятные последствия: оппозиция выставляла его как знак марионеточной природы режима и неумения держаться "на своих двоих" без посторонней помощи.

Усиление связки "Вашингтон - Манила" совпало с осложнением мировой экономической конъюнктуры. В конце 70-х - начале 80-х гг. очередной виток энергетического кризиса, спад производства на Западе, снижение спроса на сырьевую продукцию из Третьего мира и протекционистские реакции на рост его промышленного экспорта больно ударили по развивающимся странам. Среди тех, кто пострадал особенно сильно, оказались Филиппины. В 1981 г. прирост их ВВП едва превысил 1%, в 1982 г. остался почти на нуле - и это как раз в то время, когда взаимодействие со Всемирным банком и МВФ приобрело теснейший характер.92

* * *

Кажется, на Филиппинах, как ни в какой другой развивающейся стране, национальное руководство должно было знать, что представляют собой Всемирный банк и Международный валютный фонд, - не только в смысле провозглашенных целей, но и реальных последствий своей деятельности. Ведь Филиппины, чей долг перед МВФ составлял к 1980 г. 1,6 млрд. долл. были давним заемщиком Фонда. Банк же (вместе с Международной ассоциацией развития, являющейся его филиалом) предоставил Маниле в 1971-1982 гг. 87 проектных займов и целевых кредитов на общую сумму в 3,4 млрд. долл.93 Пообещав в сентябре 1972 г. удвоить, а то и утроить объемы средств, выделяемых Филиппинам, Макнамара сдержал свое слово. Более того, он перевыполнил взятое обязательство: если в 1969-1972 гг. содействие по линии международных финансовых институтов составляло 377,7 млн. долл. то в 1973-1976 гг. - 1,497 млрд. долл. Таким приростом финансовой подпитки не мог похвастаться никто другой из подопечных ВБ/МВФ.94

Накапливая опыт работы с консультантами и миссиями из Вашингтона, государственно-политическая и технократическая элита Филиппин могла в любой момент сравнить свои впечатления с оценками независимых экспертов. На книжном и газетно-журнальном рынке было немало источников альтернативного знания -таких, как знаменитый бестселлер ?(Долговая ловушка. МВФ и Третий мир", опубликованный Шэрил Пейер в 1974 г. С разбором идеологии ВБ/МВФ и ее происхождения, с критикой в адрес обеих организаций выступали такие известные филиппинские авторы, как Ренато Константино и Алехандро Личауко, не говоря о многих и многих других.

История возникновения Банка и Фонда, учрежденных в 1944 г. на валютно-финансовой конференции Объединенных Наций в Бреттон-Вудсе, как и задачи, возложенные на них Соединенными Штатами, не составляли секрета. Вступая в послевоенную эру в роли сильнейшей мировой державы, Америка заботилась о том, чтобы свести на нет возможность новой мировой войны и потрясений типа Великой Депрессии, сделавших ее неотвратимой. Тогдашний кризис перепроизводства связывали с протекционистскими тенденциями, развившимися в мировой торговле в межвоенный период, и практикой валютных ограничений в странах Запада. Напрашивался вывод, что залог мира в послевоенном мире и центрального места Америки в нем - свобода торговли (точнее - свобода доступа американских промышленных товаров на зарубежные рынки и гарантированные поставки сырья в США) в сочетании с либерализацией в валютной сфере.95

Проблема же состояла в том, что из развитых стран лишь Соединенные Штаты переживали хозяйственный подъем. Для восстановления остальных в качестве партнеров Вашингтона, для того, чтобы, вывозя свою продукцию, они могли покупать продукцию Америки, прежде всего и создавались международные финансовые институты - формально многосторонние, но на деле целиком зависимые от США как главного акционера. При этом на Фонд возложили ответственность за сферу денежного обращения - содействие росту мировой торговли путем поддержки сбалансированных валютных курсов, борьбу с валютными ограничениями и дефицитами платежных балансов, выделение кредитов странам-членам на соответствующие нужды. Всемирному банку вверялась сфера реальной экономики: он должен был предоставлять своим членам долгосрочные инвестиционные кредиты, если финансирование из других источников невозможно; поддерживать реализацию жизненно важных проектов; стимулировать приток капиталовложений при помощи гарантий или участия в кредитах, предоставляемых частными инвесторами, и др.96

В реальности послевоенное восстановление Европы и Японии пошло в русле плана Маршалла, а перед ВБ/МВФ открылось такое поле деятельности, как кредитование бывших колоний, - причем на основе фритредерской, монетаристской догмы, которой сама Америка, до выхода на позиции мирового гегемона, почему-то не придерживалась.

В 50-е - 60-е годы "бреттон-вудские близнецы" (как называл их Дж. М. Кейнс), и особенно Фонд, прошли этап самоопределения, противодействуя тенденциям к импорт-замещению в молодых независимых государствах. По понятиям фритредеров, это была сущая ересь. В той степени, в какой импорт-замещение давало позитивную отдачу, оно сокращало (или обещало сократить) ввоз товаров из развитых стран. В той степени, в какой оно создавало проблемы (квинтэссенцией которых считался дефицит платежного баланса), оно опять-таки снижало вовлеченность в мировую торговлю. В баталиях с этим злом "закалялась сталь" МВФовских методов, отрабатывался набор взаимосвязанных условий и требований, которые должен выполнять заемщик. Их жесткость своеобразно отразилась в названии типового кредита, предоставляемого Фондом. Stand-by credit - значит "поддерживающий кредит", подпорка, без которой выполнить "стабилизационную программу" нельзя. Чего же хотел МВФ от "слаборазвитых" стран, просивших денег для преодоления бюджетно-финансовых трудностей"

Перво-наперво им, испытывавшим острую нехватку валюты, прописывали отмену ограничений на импорт и на операции с этой дефицитной валютой. Чтобы нейтрализовать последствия "болезненных, но необходимых" шагов - ажиотажный спрос на доллары, их отток за рубеж и ответный натиск привозных товаров - нужна была девальвация местной денежной единицы (полезная, как считалось, еще и потому, что повышала конкурентоспособность экспортеров и помогала заработать средства для покрытия потребностей в импорте). Что касается инфляционного потенциала, заложенного в девальвации, то обуздать его должны были высокие ставки банковского кредита; урезание государственных расходов (прежде всего - на социальные нужды); отмена контроля над ценами и субсидий на товары первой необходимости; повышение уровня налогообложения; замораживание заработной платы и т. п. Наконец, но не в последнюю очередь, меры ?жесткой экономии"

97

следовало дополнять усилиями по привлечению иностранного капитала.

Скроенные по шаблону, программы МВФ давали на диво похожие результаты в самых разных странах.

Во-первых, в долгосрочном плане они буквально везде вели к увеличению долгового бремени. Девальвации позволяли иностранцам скупать за бесценок лучшие промышленные активы. Прибыли этих предприятий переводились за рубеж и, по большому счету, не служили покрытию долга. Кроме того, от девальваций неизменно выигрывали традиционные, сырьевые экспортеры. А это вело к воспроизводству экономики колониального типа, к консервации отсталости и зависимости от мировых центров капитала - то есть к закреплению слабостей, из-за которых и приходилось прибегать к займам. Возникал эффект "д,олговой ловушки": за исполнением "стабилизационной программы" следовал краткий миг "макроэкономического" облегчения, а далее - новое обострение финансовой жажды, новая "стабилизационная программа" с прилагающимся к ней кредитом и новый, более высокий показатель задолженности.98

Во-вторых, вмешательства МВФ как правило приводили к падению уровня жизни неэлитарных общественных слоев. Низкая кредитная активность банков оборачивалась разорением торговых и промышленных фирм, а, стало быть, и

98 См. Там же, с. 76-93; Lichauco A. Nationalist Economics, 243-244; Payer C. The Debt Trap, p. 32-40.

безработицей. Потери в зарплатах из-за девальваций усугублялись ростом цен, связанным с отменой субсидий. На фоне обогащения экспортно-сырьевых олигархий такие процессы давали опаснейший эффект социальной поляризации"

В -третьих, при подчеркнутой аполитичности Фонда, его кредиты слишком часто шли туда, где, с точки зрения США, полагалось закрепить поворот вправо или поддержать антикоммунистическую диктатуру. И в этом, конечно, была своя логика. Только закоренелые правые могли решиться на непопулярные "стабилизационные меры", а для репрессий на случай народных волнений был нужен военно-полицейский кулак.100

* * *

Те, кто отвечал при Маркосе за экономическую политику, были в курсе этих вещей. "Мы все читали "Долговую ловушку", - уверял Робин Броуд -американскую исследовательницу, изучавшую в начале 80-х гг. отношения Манилы с ВБ/МВФ, - один из бывших замов управляющего Центральным банком.101 Общаясь с людьми этого уровня, Броуд не раз слышала скептические отзывы о стиле и методах работы международных финансовых институтов. Чем же объяснить сближение с ними в период "нормализации"?

Шагнув в "д,олговую ловушку" еще при деконтроле, Филиппины все больше запутывались в ней в эпоху военного положения, расцвета "приятельского капитализма" и широкого предложения на рынке международных частных кредитов. С 1,3 млрд. долл. в 1969 г. внешняя задолженность страны выросла, по данным на сентябрь 1978 г. до 7,5 млрд. Норма обслуживания долга (выражающаяся в отношении ежегодных выплат к объему экспортных поступлений) пока не достигала определенного законом предела в 20%, но приближалась к нему, - как раз в то время, когда "погода" на мировом рынке начинала портиться.102 Банкиры Запада с тревогой поглядывали на ведущих третьемирских заемщиков, гадая, кто первым рухнет под гнетом долговой ноши, и ставя новые ссуды в зависимость от соглашений того или иного правительства с ВБ и МВФ. В этих условиях Маркос, желавший ускорить экономический рост и потому особенно нуждавшийся в деньгах, был вынужден искать благосклонности Фонда и Банка.

Уместен, однако, и другой вопрос: почему готовность к углублению сотрудничества проявлялась с противоположной стороны" Известно ведь, что во второй половине 70-х гг. ни ВБ, ни МВФ не восхищались тем, как шли дела на архипелаге. Сам Всемирный банк оценивал в 1977 г. 30% своих филиппинских проектов как "проблемные", а в 1979 г. повысил эту оценку до 63%.103 Свои переживания были и у Фонда. В 1974 г. откликаясь на призывы больше помогать развивающимся странам, он объявил о создании extended fund facility - "механизма расширенного кредитования". В рамках новой формы взаимодействия страна-участница могла занять на трехлетний срок до 140% своей МВФовской квоты -связав себя более жесткими условиями, чем предусматривал кредит stand-by, и, как заведено у Фонда, получая деньги частями-траншами по мере исполнения обещаний. В числе тех, кто добился раннего доступа к extended fund facility, были Филиппины, договорившиеся в 1976 г. о получении около 250 млн. долл. Им

99 См. Анулова Г. Н. Международные валютно-финансовые организации и развивающиеся страны, с. 93-111; Lichauco A. Nationalist Economics, p. 245-247; Payer C. The Debt Trap, p. 41-43

поставили конкретные ориентиры - выход на 7-процентный экономический рост; снижение годовых темпов инфляции до 7%; ликвидация дефицита платежного баланса; упразднение контроля над внутренними ценами и банковской учетной ставкой, и т. д. В 1979 г. оказалось, что буквально по всем показателям программа не выполнена, и Фонду пришлось делать вид, что важны не ?частности", а общий вектор движения.104

Несмотря на этот конфуз, новое соглашение с Филиппинами о двухлетнем кредите stand-by заключили уже в 1980 г.105 Видимо, уверенность в том, что заветные цели будут достигнуты, не покидала МВФ. На чем же она основывалась" Быть может, на понимании, что стране с такими долгами положено беспрекословно выполнять команды заимодавцев, а в новой фазе холодной войны от Америки тем более некуда деваться?

Хотя такие соображения наверняка присутствовали, в откровенно грубом, - нецивилизованном - нажиме не было нужды, ибо внутри филиппинского правительства у Фонда и Банка имелась своя опора - министры-технократы и примыкавшие к ним чиновники-эксперты. Кто-то из них регулярно наезжал в штаб-квартиры международных финансовых институтов или стажировался там, кто-то обучался в их центрах переподготовки, кто-то работал изо дня в день с миссиями ВБ и МВФ. Самостоятельной политической базы они не имели, но это было по-своему неплохо, ибо вынуждало специалистов, составлявших что-то вроде неформального клуба, искать поддержки извне и дорожить ею. А поскольку на этапе "нормализации" президент усилил ставку на них как на разработчиков экономического курса, их ценность повышалась вдвойне.

Но деятелей, не жаловавших вашингтонских советчиков, тоже хватало. Поэтому к очередной попытке либерализовать экономику Филиппин ВБ и МВФ подошли с необычного конца, притупляя бдительность оппонентов.

* * *

По сравнению с Фондом, чей менторский, не терпящий возражений тон вызывал на Филиппинах такую же реакцию отторжения, как и во многих других местах, репутация Банка - во всяком случае, до конца 70-х гг. - была несколько лучше. Реализуя энергетические, инфраструктурные, транспортные проекты, он больше работал на микроуровне и не вторгался так прямолинейно, как его "близнец", в область макроэкономического регулирования. В отличие от МВФ, он не был и демонстративно равнодушен к социальной проблематике. Такие развороты, как принятие стратегии ?(основных потребностей" (1973 г.) и попытки включиться в борьбу с нищетой говорили об умении слушать инакомыслящих, ратующих за новый экономический порядок. Наконец, ВБ учитывал и потребность молодых независимых государств в промышленном росте. Его отношение к импорт-замещению было не столь открыто негативным, как у МВФ, пока в 1971 г. устами Макнамары он не объявил, что нуждам Третьего мира отвечает трудоинтенсивная экспорт-ориентированная индустриализация. 6

Стоит упомянуть, что с конца 60-х гг. над обоснованием этого тезиса трудился, при поддержке Фонда Рокфеллера, Херардо Сикат, позднее возглавивший НЕДА, а Маркос "проталкивал" обустройство свободных экономических зон (СЭЗ) еще до

106 См. Анулова Г. Н. Международные валютно-финансовые организации и развивающиеся страны, с. 111-120; Развивающиеся страны: экономический рост и социальный прогресс. М. 1983, с. 280-285; Lichauco A. Nationalist Economics, p. 233-235.

военного положения.107 Поэтому к намерению Банка поощрить дальнейшее движение в эту сторону Манила отнеслась положительно.108 В 1979 г. после предварительных прикидок и консультаций, на которые ушло 2-3 года, началась предметная работа по оформлению договоренностей.109 Казалось, на повестке дня -просто-напросто еще один, "старый добрый" проект Всемирного банка. На самом же деле займ, предназначенный для "структурной адаптации промышленного сектора", радикально отличался от прежних инициатив ВБ.

Собственно, это не был локально-страновой маневр. Филиппины выбирались в качестве полигона, на котором ВБ и МВФ оттачивали новые формы своего сотрудничества и методы воздействия на подопечных. Идеология "бреттон-вудских близнецов" оставалась прежней, но схема ее навязывания была уже другой - как бы идущей от нужд реальной экономики и потому выводящей Банк на передний план, но при этом неумолимо требующей финансовых перемен, которых всегда домогался Фонд. Ожидалось, видимо, что сопряжение этих линий в рамках одной программы даст беспрецедентный совокупный эффект.110

Действовать комплексно, дабы выйти на промышленный подъем, расширить занятость и нарастить нетрадиционный экспорт - такая цель ставилась в рамках "структурно-адаптационного" займа. Исходя из того, что главное ?(сравнительное преимущество" страны - дешевая рабочая сила, Филиппинам предписывалась специализация на трудоинтенсивных производствах, продукция которых пойдет на мировой рынок. Речь шла о выпуске готовой одежды; обуви и других кожевенных изделий; мебели и продуктов деревообработки; поделок-сувениров, поставленных на поток; бытовой электроники и полупроводников. По мнению экспертов ВБ и филиппинских технократов, такая модель позволяла разом подступиться к решению проблем безработицы, выравнивания платежного баланса и погашения долга. А для того, чтобы она заработала по-настоящему и чтобы иностранный инвестор, без которого никак не обойтись, поверил в нее, необходимо было избавиться от наследия импорт-замещения в виде все еще высоких тарифов и элементов импортного лицензирования, запустить на внутреннем рынке механизмы конкуренции и обеспечить перелив капитала из неперспективных сфер в перспективные. И уж само собой подразумевалось, что завышенный курс песо недопустим, и девальвация будет очень кстати.111

В сентябре 1980 г. придя к взаимопониманию по всем означенным вопросам, правительство Филиппин и ВБ окончательно договорились о займе на сумму в 200 млн. долл. Но то была лишь первая часть комбинации, затеянной ВБ. Вскоре разыграли и вторую: в мае 1981 г. Манила получила еще один, 150-миллионный заем - теперь уже под реструктуризацию банков.

В интересах полноценного финансирования новых экспортных проектов создавались стимулы для трансформации специализированных банковских учреждений - коммерческих, сберегательных, инвестиционных и др. из которых состоял местный банковский сектор, - в так называемые универсальные банки. Обязанные выйти на минимальный уровень капитализации в 500 млн. песо (при прежнем минимуме в 100 млн. для коммерческих банков) и допущенные ко всему спектру кредитно-денежных операций, они получали и право участия, причем весьма значительного, в акционерном капитале промышленных компаний. Таким образом, филиппинские власти и ВБ давали добро на укрупнение национальных банков путем слияний, на их стратегические альянсы с индустриальными производителями, а также с банками транснациональными, что было особо предусмотрено в этом сценарии.112

При подготовке соглашения о втором "структурном" займе технократы, сплотившиеся вокруг Сесара Вираты и поддержанные из Вашингтона, одержали серьезную "аппаратную" победу: в январе 1981 г. управляющего Центральным банком Филиппин Грегорио Ликароса, не принимавшего МВФовских догм, поменяли на Хайме Лая, удобного для ВБ/МВФ во всех отношениях.113

А что же сталось с "11 ключевыми промышленными объектами"? О них ВБ не хотел даже слышать. Хотя в начале 80-х гг. эта тема нет-нет, да и поднималась на уровне президента, а также министра промышленности и торговли Роберто Онгпина, программа была фактически "зарублена? Банком еще в декабре 1979 г.114

* * *

В 1980-1982 гг. правительство Филиппин развернуло мероприятия, согласованные с ВБ. Курс песо, державшийся с 1977 г. по середину 1980 г. на уровне 7,4 за 1 долл. плавно заскользил вниз. К сентябрю 1981 г. он опустился до 8 песо за доллар. Начались и снижения импортных тарифов - прежде всего на промежуточные товары и сырье для экспорт-ориентированных производств, но также и на потребительские изделия, с упором на аналоги тех, которые страна должна была поставлять на мировой рынок. В 1981 г. следуя плану поэтапной отмены импортного лицензирования, власти сняли ограничения на ввоз по 263 товарным позициям. В дополнение к трем свободным экспортным зонам, которые уже функционировали, было решено создать еще 12, и в январе 1981 г. Маркос распорядился о выделении средств на их обустройство - частично за счет "структурно-адаптационного" займа. Сводный инвестиционный кодекс, утвержденный президентским указом "с подачи" ВБ перед самой отменой военного положения, упростил и привел в систему законодательство, связанное с иностранными капиталовложениями. По итогам 1981 г. пять из 34 крупнейших коммерческих банков страны получили статус универсальных, а в середине 1982 г. таких банков было уже девять.115

Какова же была награда за эти старания? Рост экономики в 1981-1982 гг. как уже отмечалось, практически прекратился. В 1981 г. экспортные поступления уменьшились на 4,3% по сравнению с предыдущим годом. За это же время дефицит платежного баланса увеличился на 50%. По данным из официальных источников, внешний долг достиг на конец 1981 г. 14,9 млрд. долл. и получалось, что за каких-нибудь три-четыре года он вырос вдвое. Позднее выяснилось, что его истинные размеры занижались, и в действительности этот показатель составлял 20,8 млрд.

долл.116

Комментируя подобные факты, Броуд замечает что непременная предпосылка успешной экспорт-ориентированной индустриализации - растущая глобальная экономика. Но именно этой предпосылки и не было в начале 80-х гг. о чем - как и о подъеме протекционизма в странах Запада - лучше ВБ/МВФ не знал, наверное, никто.117 Тем не менее, описанная модель "р,еструктуризации промышленности" навязывалась самым непреклонным образом - и не только Филиппинам, а еще двум-трем десяткам стран примерно того же уровня развития. Всем им предлагалось "д,иверсифицировать экспорт" за счет одних и тех же товаров (одежда, обувь, электронные компоненты и пр.), и все имели одно и то же "сравнительное преимущество" - дешевую рабочую силу. Трудности преодоления барьеров, опоясавших рынки развитых стран, дополнялись конкуренцией между новыми экспортерами, и смысл соревнования сводился к ответу на вопрос, чей труд дешевле. При таком раскладе занижение заработной платы было делом предопределенным и, конечно, способствовавшим тому хроническому падению доходов филиппинцев, о котором говорилось выше.118 Уровень зарплат на предприятиях-экспортерах был столь позорно низок, что смущал даже чиновников ВБ - перелагавших, однако, вину за это на ТНК и правительство Филиппин и уверявших, что Банк здесь ни при чем!119

Но, может быть, благодаря трудоинтенсивным экспортным производствам удалось существенно повысить занятость" По расчетам ВБ, сделанным в 1976 г. более или менее успешной можно было считать такую промышленную политику, которая к началу следующего десятилетия обеспечивала бы Филиппинам как минимум 75 тыс. новых рабочих мест ежегодно. СЭЗ такого прироста явно не давали: в 1980 г. во всех трех действующих зонах работало только 23 тыс. чел. а в 1981 г. - даже несколько меньше. Потери же рабочих мест из-за закрытия предприятий, ориентированных на внутренний рынок и не выдерживавших конкуренции с импортом, были намного крупней. Начало 80-х гг. стало временем массовых увольнений в промышленности: общий уровень занятости в этом секторе составлял в 1982 г. 90% от уровня 1980 г. а по отдельным отраслям был гораздо ниже (в текстильном производстве, к примеру, всего 68%). Выступая в ноябре 1981 г. на слушаниях в Конгрессе США, Б. Акино сообщил, что только за девять месяцев этого года число безработных увеличилось на 300 тыс. чел.120

Послабления в сфере импортного регулирования привели, кроме того, к таким затратам на покупку "неклассифицированных товаров" (то есть предметов роскоши), каких и близко себе не позволяли азиатские соседи. В 1980 г. стоимость филиппинского импорта данной категории составила 922 млн. долл. тогда как южнокорейского - 62 млн. В 1981 г. эти показатели были соответственно 1,095 млрд. и 140 млн. в 1982 г. - 1,081 млрд. и 95 млн. долл. Расходы по этой статье за 19801986 гг. составили у Филиппин 8,067 млрд. долл. - на 7,164 млрд. больше, чем у Южной Кореи, и разницы с лихвой хватило бы на сооружение "11 ключевых объектов".,121 Выравнивать же перекос платежного баланса за счет экспорта было делом нереальным. Налаживание экспортных производств и обустройство СЭЗ требовало даже не миллионных, а миллиардных вложений в инфраструктуру, оплаты масштабного импорта оборудования и исходных материалов. Доля же добавленной стоимости в общей выручке от нетрадиционного экспорта была сравнительно невелика (по закрытой оценке Банка, 25%), а СЭЗ, ввиду их анклавного характера, не оказывали динамизирующего влияния на остальную экономику.122

По сумме обстоятельств режим Маркоса не имел иного способа платить по старым счетам, как только влезая в новые долги.

*

*

*

118

119

120

121

С самого начала "структурной адаптации" было ясно, кто ее главные жертвы. Хуже всех приходилось рабочим, вынужденным жить на мизерные зарплаты или терявшим работу вовсе. Незавидным было и положение местных предпринимателей, отдававших приоритет внутреннему рынку и вытесняемых с него.

Зато филиппинская деловая элита, издавна связанная с заморским бизнесом, получала новые возможности для обогащения путем наращивания этих связей, и вместе с тем - для того, чтобы сильнее привязывать друг к другу свои промышленные компании и банки. Рост конгломератов-олигополий не очень вписывался в философию конкуренции и свободного рынка, но транснациональным корпорациям, укреплявшим через них свои позиции на архипелаге, был в высшей степени на руку.

"Структурную адаптацию" вообще придумали так, что ТНК могли в одно и то же время вести наступление на внутренний рынок Филиппин, снимать сливки с нетрадиционного экспорта этой страны и подбираться к контролю над ее банковским сектором. Плюс ко всему, последний в основном и финансировал эту экспансию: в общем объеме инвестиций по линии ТНК на каждые 40 ам. центов, привлеченных из-за рубежа, приходилось 60, позаимствованных у филиппинских банков.123

Доведенная до логических пределов, эта стратегия не оставляла шансов на историческую субъектность ни филиппинскому государству, низводимому до положения конторы, обслуживающей интересы ТНК; ни классу национальных предпринимателей, лишенному всякой самостоятельности в выборе своих целей; ни трудящимся, обрекаемым, во имя удержания "сравнительных преимуществ", на беспросветную нужду. Называя вещи своими именами, филиппинцам отказывали в праве быть нацией. Но можно ли вообразить, что люди, лишенные такого права и в силу этого терпящие сокрушительное историческое поражение, обеспечили бы непрерывность и рыночную эффективность операций транснационалов" Если же добавить, что действия ВБ/МВФ обостряли социальную поляризацию с неотделимой от нее возможностью насилия сверху и снизу, что положение в экономике было таким, каким оно было, а диктатура, державшая страну в узде, клонилась к закату, то "структурная адаптация" данного образца была поистине дорогой в никуда - как с точки зрения Филиппин, так и международных финансовых институтов вкупе с ТНК.

К чести ВБ, там нашлись сотрудники, почуявшие неладное. В ноябре 1980 г. в его недрах был подготовлен закрытый меморандум о политических последствиях "структурных реформ" на Филиппинах. В нем отмечалось, что эти действия провоцируют критику Банка "как прислужника многонациональных корпораций и особенно американского экономического империализма"; что в подобных ситуациях национальным производителям свойственно занимать антиправительственные позиции; что проявления фаворитизма по отношению к президентским любимцам-бизнесменам и так уже вызывают в деловом сообществе немалую горечь; что все это вместе взятое может толкнуть и уже толкает многих филиппинских предпринимателей к борьбе против нынешнего курса и за свержение Маркоса.124

В декабре была организована утечка этого текста в прессу - видимо, для того, чтобы побудить руководство Банка (да и формирующуюся администрацию Рейгана) подправить отношение к правителю Филиппин. Ничего подобного не случилось, но очередное предупреждение о том, что филиппинская ситуация меняется не в лучшую сторону, поступило буквально тут же.

* * *

В первых числах января 1981 г. дней за десять до отмены военного положения, из Манилы скрылся в неизвестном направлении Дьюи Ди - бизнесмен китайских кровей, вхожий в "д,ружеский круг" президента.125 К концу 1982 г. когда его следы отыскались в Канаде, урон, нанесенный этим бегством, так или иначе ощутила вся страна.

Дело в том, что беглец-миллионер, владевший текстильными и швейными производствами, а также подвизавшийся на фондовом рынке, оставил долги на сумму около 100 млн. долл. В числе его 45 кредиторов называли американский Ситибэнк, французский Банк насьональ де Пари и целую группу местных банков. О причинах, толкнувших его на отчаянные заимствования, высказывались разные мнения. Одни твердили, что Ди - завсегдатай игорных домов Макао и Лас-Вегаса -будто бы проигрался в пух и прах. По другим оценкам, снижение таможенных тарифов грозило подрывом его предприятий и заставляло как-то изворачиваться.126

В любом случае, фактом осталась паника, охватившая филиппинский деловой мир. Банки ужесточили кредитную политику и потребовали выплат с "проблемных" заемщиков. Тут-то и открылось, что наибольший ущерб от бегства Дьюи Ди понесли президентские "д,ружки" - Дисини, Куэнка, Сильверио. Во-первых, именно их финансовым учреждениям он задолжал большие суммы. Во-вторых, компании, принадлежавшие этой троице, сами набрали массу долгов, по которым теперь не могли расквитаться. Речь шла о сотнях миллионов долларов.127

Что было делать правительству? Как гарант по отдельным займам, оно должно было нести ответственность - не говоря о том, что банкротства сразу нескольких бизнес-империй повлекли бы за собой дурные последствия для экономики и общества. Приходилось спасать "г,орящие" компании - где путем обмена долгов на крупные пакеты акций, переходившие к государству, а где и посредством кредитов Центробанка. В ряде случаев эти меры завершались переводом предприятий-должников, со всеми их проблемами, в государственный сектор. Операция bail-out ("выручка?), как прозвали ее в народе, стоила недешево: только на помощь трем главным пострадавшим (а были и другие) ушло более миллиарда долларов.128

Дефициты бюджета и платежного баланса подскочили в 1981-1982 гг. до небывало высоких уровней. Соответственно напряглись отношения властей с ВБ/МВФ, и не только из-за краха "р,ежима экономии". Изыскивая средства на bailout, правительство черпало их, и в немалом количестве, из особого фонда, созданного совместно с Банком для поддержки нетрадиционного экспорта. Все это очень не нравилось относительно благополучным бизнесменам (и, естественно, нетрадиционным экспортерам): ведь меры по спасению "д,рузей", "д,елившихся" с Маркосом многие годы, выглядели так, словно президент помогает сам себе, да еще

129

за государственный счет.

129

129 См. Bello W. Kinley D. Elinson E. Development Debacle, p. 192; McDougald C. C. The Marcos File, p.

254-255.

Страну кружило в финансовом водовороте. Разломы по линиям "власть и общество", "власть и бизнес", "власть и внешние партнеры" углублялись и множились. Уже не на горизонте, а где-то рядом маячил призрак всеохватного кризиса.

* * *

Считается, что люди, не стесненные в средствах и занятые их преумножением, склонны держать капиталы там, где политическая жизнь стабильней, а бизнес-климат комфортней. И если дома таких условий нет, их ищут где-нибудь еще.

Особо острая потребность в уводе денег за рубеж возникает у тех, кто наживается "не совсем легальными" способами и чувствует зыбкость своего счастья. Богатства необходимо "отмыть" - придать им видимость легально добытых или принадлежащих кому-то другому, при сохранении реального контроля над ними и тайны своих махинаций. Международная финансовая система откликается на такие запросы с трогательной чуткостью. К услугам желающих - ?чистилища"-офшоры, где клиента освободят от налогов, аудита и каких бы то ни было объяснений; сейфы самых респектабельных банков; советы искушенных адвокатов и риэлтеров; электронные сети, позволяющие мгновенно перебрасывать средства с континента на континент, из страны в страну, со счета на счет.

Внутриполитическая и экономическая неустойчивость, плюс расцвет нечестного бизнеса, плюс готовность международных (то есть западных) финансистов принять к "отмывке" грязные деньги, - ни что иное, как формула бегства капитала, столь характерного для кризисных и предкризисных эпох в развивающихся (а ныне и в посткоммунистических) странах. Порою даже те, кто не в восторге от этого явления, видят в нем толику здравого смысла: дескать, каждая из причастных к нему сторон по-своему преследует экономический интерес. Почему-то забывают, что в авангарде беглого капитала движется, как правило, не "нормальный" частный предприниматель, а бюрократический капиталист. Взращенный и опекаемый коррумпированной властью, он бежит потому, что страшится ее падения - приближая его, однако же, своим бегством и нередко отдавая себе в этом отчет. Если это не пример иррационального поведения, то что считать таковым" Может быть, поведение верховного правителя, бегущего быстрее всех и с самыми большими ?чемоданами" туда, где закончится его всевластие?

Собственно, именно это и наблюдалось на Филиппинах в начале 80-х гг. Президентские "д,ружки" и родня словно соревновались, кто спрячет за границей больше, но абсолютными чемпионами были, конечно, Маркос и его супруга - будь то по количественным показателям, пространственному размаху операций или набору применяемых методов.

Свои первые швейцарские счета на подставные имена "Уильям Сондерс" и "Джейн Райан"Фердинанд и Имельда открыли еще в 1968 г.130 Дальнейшие события то завораживают, как арабские сказки, то угнетают однообразием, как "Санта Барбара". Тут и простенькие, подробно описанные и до автоматизма отработанные комбинации (скажем, получение в Гонконге, при посредстве доверенных лиц, взяток от японских фирм, действующих на архипелаге, и переправка этих денег в Швейцарию).131 Тут и темные, не до конца понятные дела с австралийским банком Нугэн-Хэнд, служившим прикрытием для ЦРУ и вроде бы помогавшим Маркосу переводить средства за границу.132 Тут и бесконечная череда пустотелых офшорных компаний, зарегистрированных на Виргинских островах или Кюрасао, меняющих имена и нужных для того, чтобы, перебрасывая деньги из одной в другую, заметать следы настоящих владельцев и уходить от налогообложения, вкладывая "отмытое" в Америке.133

Не углубляясь в эту бездонную тему, приведу лишь несколько достоверно подтвержденных фактов, показывающих, как отличилось Первое семейство в 19801982 гг. только в одном районе США - Нью-Йорке и его окрестностях. Сезон "больших покупок" открылся приобретением имения "Линденмир"площадью в 12 акров на Лонг-Айленде. В сентябре 1981 г. пользуясь услугами нью-йоркского адвоката Джозефа Бернстайна и его брата Ральфа, Имельда Маркос купила за 51 млн. долл. офисное здание "Краун"на Пятой авеню, вложив в его реконструкцию 15 млн. долл. и еще 6 млн. - в специально подобранную антикварную мебель. В феврале 1982 г. настала очередь здания "Корветтс? (угол Бродвея и 34-ой улицы), за которое отдали 17 млн. чтобы возвести на этом месте 10-этажный торговый центр ?Херальд", обошедшийся в 46 млн. Далее был приобретен и отремонтирован еще один дом на Манхэттене, где разместился офис Бернстайнов, затем - 13-акровое имение в Принстоне (штат Нью-Джерси). Покупки 1983-1984 гг. (включая здание за 50 млн. на Мэдисон-авеню и 70-этажный небоскреб на Уолл-стрите за 71 млн. долл.) мы опустим как относящиеся к другому периоду.

Махинатор, с благословения которого из страны уходили миллиардные суммы, и лидер, осуждавший "незаконную практику откачки долларов" за ее ужасный вред для филиппинской экономики, - одно и то же лицо.135

Бегство капиталов Маркоса было бегством от результатов своего же владычества - и симптомом политического банкротства пострашнее, чем побеги Михареса или Дьюи Ди.

* * *

Вернемся напоследок к высказыванию Акино, со ссылки на которое начинался рассказ о филиппинском президенте. Полностью оно звучит так: "Думаю, у Маркоса был грандиозный замысел, но где-то по ходу движения он сбился с пути".,136

Поиску причин и описанию следствий этой неудачи как раз и посвящалась данная глава. Заканчивая ее, вспомним, что "г,рандиозный замысел" предусматривал серию взаимосвязанных, синхронизированных реформ. Совместясь друг с другом, они могли бы дать эффект прорыва в иное социальное качество -эффект революционного скачка. Понятый таким образом, проект "нового общества" представлял собой план "р,еволюции сверху? (если не настаивать на марксистской трактовке революции как способа перехода от одной общественно-экономической формации к другой и рассматривать ее как рывок из жизни досовременной к тому, что называют модернити или цивилизацией Нового времени).

134 См. Bastone W. Conasan J. Marcos Takes Manhattan. How the First Family of the Philippines and Their Friends Are Buying Up New York. - ?Village Voice", N.Y. 15.10.1985; Carey P. Ellison K. American Conduits Help Filipinos Buy Real Estate. - ?San Jose Mercury News", 24.06.1985; Gerth J. Testimony Ties Marcos to New York Property Valued at $300 Million. - IHT, 11.04.1986; Omang J. Sun L. H. Testimony in Congress Says Marcoses Invested Millions in U.S. Real Estate. - IHT, 23.01.1986.

Провал этого проекта получился таким же комплексным, как и сам проект. Сбой произошел не на каком-то одном участке реформирования, а едва ли не на каждом из них. Соблазнительно увидеть в этом знак того, что "новое общество" ничего, кроме имитации реформ, и не предполагало, - или представить "моральную неустойчивость" Маркоса как общий знаменатель всех и всяческих поражений. Боюсь только, что фатальные откаты к старому, как и судьбоносные прорывы к новому, требуют взаимоналожения сверхличных, объективных обстоятельств и не случаются из-за одной-единственной персоны, сколь бы демонически порочна она ни была.

Достаточно принять во внимание феномен бюрократического капитализма (с его тенденцией к олигархизации общества и государства), а также действия ВБ/МВФ, ТНК и США (с их политикой консервации отставания и зависимости Филиппин от капиталистического Центра), чтобы несводимость краха "нового общества" к "фактору президента" стала совершенно очевидна. Ни первый, ни, тем более, вторые не пришли в этот мир по прихоти Маркоса - хотя к становлению первого он причастен, как никто другой, а со вторыми покладисто сотрудничал.

Если все же говорить о личном - сугубо политическом, а не моральном несоответствии Маркоса его собственному плану "р,еволюции сверху", то стоит выделить следующие моменты. Во-первых, по склонностям и предпочтениям он был, как отмечалось, завзятым реформистом - искателем консенсуса и компромиссов, мастером позиционной борьбы, многоходовых комбинаций и постепенного продвижения к цели. Этого образа действий он, по большей части, держался и после сентября 1972 г. (за вычетом слома прежних конституционных структур, риторических противопоставлений "нового общества? "старому", репрессий против самых "г,олосистых" критиков и противоповстанческих мер).137 Но было ли этого достаточно в такой социально (и застарело) поляризованной стране, как Филиппины, для серьезных, "некосметических" преобразований"

Во-вторых, хоть он и оправдывал свою неограниченную власть приверженностью реформам, сам факт установления диктатуры не мог не ограничивать его стремлений к переменам. Добившись полновластия ценой неимоверных усилий, он слишком дорожил достигнутым, чтобы не заботится, превыше всего, о "нераскачивании лодки" и поддержании стабильности. Отсюда - и перемирие с большей частью "старой олигархии", и патронирование новой, и притормаживание реформ, решительное ведение которых (как, например, аграрной) могло бы накалить страсти. Так воспроизводились модели поведения, характерные для "старого общества", создавалась питательная среда для коррупции и - приятельского капитализма", а экономику ввергали в состояние, вынуждавшее звать на помощь ВБ/МВФ.

Парадоксально, но в некотором смысле реформы не удались потому, что Маркос, с точки зрения политической стилистики , был чересчур привержен реформизму, а "р,еволюция сверху" не заладилась, поскольку не было взаимоналожения успешных реформ.

Вместе с тем судьба "г,рандиозного замысла? - повод для раздумий о специфике общества, в котором все это случилось, и о том, что социум как целое (включая того же Маркоса и правящие элиты) в который раз "ускользнул" от назревшей трансформации.

Природа этой способности к "уходу от реформ? - тема другого исследования. Нам же остается посмотреть, как, под влиянием событий конца 70-х - начала 80-х гг. менялся имидж диктатора.

* * *

В 1980 г. филиппинец Рубен Каной - бывший замминистра и автор книги ?Фальшивая революция", посвященной эпохе военного положения и попавшей под запрет, - писал, что Маркоса не считают ни ?хорошим", ни "плохим" президентом. В глазах сограждан он просто "умный" президент - "со всеми негативными оттенками, заложенными в этом определении".,138

По мнению К. Ландэ, высказанному в тот же период, экономическая политика Маркоса была не столь результативна, чтобы обеспечить его политическое выживание, но и не настолько дурна, чтобы прямо вести к потере власти.139

В этих суждениях, отчасти говоривших об одном и том же, но в чем-то дополнявших друг друга, схвачены важные сдвиги, произошедшие в общественном восприятии Маркоса за годы диктатуры.

Существо этих сдвигов состояло в том, что верховный вождь, становившийся все более понятным и однозначным политическим персонажем, внушал все меньше и меньше надежд, если внушал их вообще.

Хотя отдельные ходы президента по-прежнему заставали подвластных врасплох, создавали иллюзию его активности и неустанного труда на благо нации, масса людей уже нашла универсальный "ключ" ко всему, что он делал: в каждом его шаге усматривали проявления заботы о личном и семейно-клановом интересе.

Из публичного образа Маркоса - стареющего на глазах, все более скованного в своих маневрах рамками холодной войны, неравным партнерством с Америкой и требованиями кредиторов, - уходил мотив движения как доказательства жизнеспособности. Стагнация экономики только усиливала это впечатление.

Прежний, гибкий и динамичный Маркос олицетворял, пусть и с оговорками, перспективу перехода "от традиционного к современному". Маркос стареющий смазывал ее, работая, с одной стороны, на архаизацию общественной жизни, а с другой - на "прогресс для немногих" по новейшим рецептам ВБ/МВФ. Замечая, что президент желает преуспеть на поприще модернизации и стать при этом - богатейшим человеком в Азии", Ландэ фактически сообщал, что Маркоса "несет" в противоположные стороны - все глубже в прошлое, все дальше в будущее, с неизбежным отрывом от настоящего и утратой ориентиров во времени.140

Видимо, такой руководитель не мог не внушать тревог и страхов за судьбу страны - особенно после того, как в августе 1981 г. начальником генштаба вооруженных сил назначили "не великого, но ужасного" Фабиана Вера. По слухам, именно этот ретивый, нерассуждающий службист получил от Маркоса секретные инструкции о том, что делать в случае его внезапной смерти.

Правда, беспросветной черноты, явившейся после убийства Б. Акино, в президентском имидже еще не было. Однако уже в эпоху "нормализации" преобладание темных красок стало весьма заметным. Усердие же контрпропаганды - неуклюжей, грешившей "фрейдистскими оговорками", - приводило порою к таким результатам, о каких обличители Маркоса не могли и мечтать.

* * *

В начале 80-х гг. в провинции Ла Унион, примерно в 250 км севернее Манилы, закипели работы по обустройству "парка культуры и отдыха". Поблизости от шоссе имени президентского отца, конгрессмена Мариано Маркоса, разбили теннисные корты, поля для гольфа и верховой езды. Нечто массивное, укрытое строительными лесами долго возводилось и на близлежащем холме. В один прекрасный день сооружение приобрело различимые контуры, и местные жители узрели 25-метровый бюст главы государства. Молва о новой достопримечательности молниеносно облетела страну, фотографии попали в прессу. Комментируя эти сообщения, министр туризма Хосе Аспирас уверял, что скульптуру, задуманную как "д,ружеский дар"главе государства, ваяли втайне от Маркоса.141 Что же это был за монумент"

Задуманный с оглядкой на мемориал в честь четырех президентов США, расположенный в Маунт-Рашмор (Южная Дакота), этот бюст, столь же внушительный по размерам, сколь и скромный в художественном плане, смотрелся как пародия на свой прототип - и в этом смысле как памятник безнадежной зависимости от "старшего брата".,

Было заметно, что изображение слеплено из бетонных блоков. Грубые швы между ними придавали ему сходство с монстром, составленным, наподобие Франкенштейна, из лоскутьев мертвых тел.

Как-то немотивированно выросший из горы и одиноко зависший надо всем вокруг, этот шарообразный предмет казался то ли отсеченной головой небожителя, рухнувшей с небес, то ли головкой адского чудища, пробившего земную твердь изнутри, выглядывающего наружу, но не умеющего выбраться из преисподней.

Поставленный, чтобы возвысить правителя, химероподобный бюст запечатлел его падение и беспомощность. В своем безобразии он был страшен, но это же безобразие оставляло ощущение, что власть избывает себя, и тот рубеж, за которым страхи перед нею пройдут, уже не далек.

Комментарии:

Добавить комментарий