Россия и Запад. Формирование внешнеполитических стереотипов в сознании российского общества первой половины ХХ века | Часть II

Впрочем, среди лидеров Красной Армии были и последовательные германофилы. В письме к своему другу фон

Бюлову 17 октября 1931 г. германский посол фон Дирксен сообщал: <Я особенно много беседовал с Тухачевским... Он далеко не является тем прямолинейным и симпатичным человеком, столь открыто выступавшим в пользу германской ориентации, каковым являлся Уборевич...>200 Итак, <прямо-линейный и симпатичный>, <выступающий в пользу германской ориентации> Иероним Петрович Уборевич - второй из двух <гениев> Красной Армии 20-30-х гг. Если М. Тухачев-ский в глазах многих - <элегантный офицер французского генштаба>, то И.Уборевич - его противоположность, тип <германского генштабиста>: аккуратный, пунктуальный, корректный, с высокоразвитым профессиональным самосознанием, граничащим с мировоззрением военно-корпоратив-ного свойства.

Отношение И.Уборевича к Германии, Рейхсверу, немцам и их офицерскому корпусу во многом предопределялось его происхождением, воспитанием и духовной ориентацией. И.Уборевич, литовский крестьянин по просхождению, со своеобразно проявлявшейся индивидуальностью самостоятельного <хуторянина>, получивший техническое образование и артиллерийскую военную специальность в старой армии, воспринимал Германию и Рейхсвер прежде всего с позиций технически ориентированного военного профессионала. Следует также отметить, что М.Тухачевский бывал в Германии многократно, но с кратковременным в ней пребыванием, явно недостаточным ни для проникновения в глубь германского духа и культуры, ни для восприятия немецкого воздействия на себя, а И. Уборевич сравнительно долго там учился (с конца 1927 до начала 1929 г.) Этого времени было вполне достаточно для многостороннего знакомства с Рейхсвером, завязывания знакомств, приятельских отношений, усвоения определенных военно-профессиональных навыков, тем более, что он свободно владел немецким языком, да и по своему национальному менталитету был более близок к немецкой культурной и духовной традиции.

Практика обучения советских военных деятелей в Германии вообще была широко распространена. Так, в 1927-33 гг. через германскую военную академию (в основном старший, третий курс) прошло свыше сотни советских представителей высшего командования. Обзор и анализ их впечатлений позволяют утверждать, что наибольшее влияние на формирование их представлений о Германии произвела система подготовки личного состава Рейхсвера - офицеров, унтер-офицеров, солдат. В этом, кажется, они усматривали способ воспитания немца вообще, ибо волей-неволей представители советской военной элиты качества немецкого народа рассматривали сквозь призму его военно-профессиональной пригодности.

Почти все побывавшие в Германии и учившиеся там советские командиры, оценивая политические настроения и симпатии офицеров Рейхсвера, в один голос отмечали, что в подавляющем большинстве они ориентируются на правый радикализм фашистского толка и резко отрицательно относятся к социал-демократам. <Политические ориентировки офицеров, это - правее, много правее социал-демократии, - сообщал И.Уборевич в 1929 г. - Основная масса за твердую буржуазную диктатуру, за фашизм... Отношение к социал-

201

демократии в основном ненавистное... >

Известный пиетет в отношении Рейхсвера в сочетании с особенностями мировоззрения и политических настроений многих представителей советской военной элиты позволяют предполагать терпимость с их стороны к профашистской ориентации рейхсверовских офицеров, особенно в условиях явной дискредитации первоначальных революционно-ком-мунистических идей даже у тех офицеров Красной Армии, кто их сначала искренне исповедовал.

Кроме И.Уборевича, который среди немецкого генералитета считался самым <большим другом> Рейхсвера и <луч-шим учеником>, по мнению руководства Рейхсвера и немецких внешнеполитических деятелей, наиболее дружественное отношение к немцам демонстрировали нарком К. Ворошилов и начальник Штаба РККА А. Егоров. Вряд ли это суждение безусловно верно, хотя бы потому, что К.Ворошилов иногда высказывал подозрительность в отношении рейхсверовских генералов, считая, что они <в душе нас ненавидят>202. Часть представителей советской военной элиты, такие как П.Ды-бенко, а особенно М.Левандовский, в своих сообщениях из Германии в 1933 г. делали акцент на антисоветской истерии в нацистских органах массовой информации, высказывали сомнения в необходимости обучения у немцев, ссылаясь на то, что концепции германского Генштаба устарели, что у немцев нет ни мощных бронетанковых войск, ни многочисленной авиации и в этом плане

203

советский генералитет сам может их многому научить .

Анализируя отношение советской военной элиты к Германии, следует остановить внимание на еще одном аспекте, влиявшем на эти отношения: взаимоотношения СССР и Польши.

Итоги советско-польской войны 1920 г. и задачи <гер-манской революции> 1923 г. обнаружили и обусловили одну из главных проблем, лишь при успешном разрешении которой могла бы быть возможна победоносная <германская революция> и реализация

<революции извне>. <Главнейшим врагом германской революции окажется Польша>, - утверждалось в тезисах Г.Зиновьева осенью 1923 г.204 <Революция в Германии и наша помощь немцам продовольствием, оружием, людьми и пр. - считал в августе 1923 г. И. Сталин, выражая мнение высшего политического руководства СССР, - означает войну России с Польшей, а может быть и с другими лимитрофами, ибо ясно, что без победоносной войны, по крайней мере с Польшей, нам не удастся не только подвозить продукты, но и сохранить связи с Германием... Дело будет идти в конце концов о существовании Советской федерации и о судьбах мировой революции в ближайший период>205. Итак, одним из кардинальных аспектов советской внешней политики, а значит и отношения советской военной элиты к внешнему миру, в контексте перспектив германской революции, отношений СССР и Германии, оказывалась война СССР с Польшей. Антипольские настроения и вообще моральная готовность к войне против лимитрофов стимулировались наличием в составе советской военной элиты, особенно в 20-начале 30-х гг. значительного процента лиц прибалтийско-польского (И.Уборевич, В.Путна, Р.Эйдеман, И.Вацетис, Я.Фабрициус, А.Лапин, Я.Лацис, А.Корк, А.Кук, Р.Лонгва и др.) и бессарабского (Г.Котовс-кий, М.Фрунзе, И.Федько, И.Якир, И.Криворучко и др.) происхождения. Многие из названных лиц, а также советские <генералы>, принимавшие активное участие в советско-польской войне 1920 г. ощущали потребность <военного реванша> за Варшаву и Львов. То обстоятельство, что один из лидеров советской военной элиты И. Уборевич был литовцем, способствовало <нетерпению> в развязывании войны против Польши, учитывая исторические традиции польско-литовского соперничества, оккупацию Польшей Виленского края, а также превосходные отношения Литвы и литовской армии с Германией и Рейхсвером, дружеские отношения Литвы с СССР. Несомненно <полонофобом> и <реваншис-том - 1> считался М.Тухачевский, для которого Варшавская катастрофа была сильнейшим ударом.

Обострение советско-польских отношений, чреватое войной, происходило неоднократно и одним из факторов, периодически стимулировавшим настроения реванша в истолковании международной ситуации у советской военной элиты, была позиция Рейхсвера и Германии. <Офицерство [рейхс-вера - авт.] ориентируется на СССР, как на союзника в борьбе с Польшей и частично с западом>, - утверждал в 1928 г. А.Тодорский206. Однако реальная ситуация была гораздо сложнее, и на германо-советский военный союз против Польши расчитывать не приходилось.

В 1924 г. на пленуме РВС СССР М. Фрунзе в своем докладе отметил, что <наиболее вероятными и наиболее серьезными противниками> СССР являются Румыния и Поль-ша207. В начале 1925 г. М.Тухачевский был назначен командующим Западным военным округом. В мае 1925 г. на VII Всебелорусском съезде Советов он заявил, что <Красная Армия с оружием в руках сумеет не только отразить, но и повалить капиталистические страны... Да здравствует Советская зарубежная Белоруссия!> Он же, обращаясь к белорусскому правительству, потребовал: <Нам нужно только чтобы советское правительство Белоруссии поставило в порядок своего дня вопрос о войне>208. На Всеукраинском съезде Советов, тоже в мае 1925 г. близкий друг М.Тухачевского, председатель Крестинтерна Т. Домбаль говорил о <праве на отделение от Польши и соединении с советскими республиками> украинцев и белорусов западных украинских и белорусских земель209. Командир 3-го конного корпуса Г. Котовс-кий заявил о <готовности Красной Армии в любой момент пойти по призыву рабочих и крестьян на помощь братскому населению Бессарабии от насилия румынских бояр... Вопрос об освобождении Бессарабии... мог бы быть разрешен хорошим ударом нашего корпуса, или, в крайнем случае, еще парой наших корпусов>210.

Мысли о войне против Польши не оставляли высшее советское руководство и позже. 1 февраля 1930 г. в Берлине на обеде, устроенном в его честь германским командованием, И.Уборевич, возлагая большие надежды на помощь Рейхсвера и Германии в модернизации Красной Армии, сказал: <Не продвинемся ли мы за два года настолько, что сможем поставить вопрос о ревизии границ и избиении поляков" В самом деле - мы должны еще раз разделить Польшу...>211 Уже в 1932 г. М.Тухачевский лично разработал подробнейший план операции по разгрому Польши, который предусматривал нанесение <ударов тяжелой авиации по району Варшавы>212. Обращаясь в связи с этим к К.Ворошилову, М.Тухачевский заявлял: <Операцию подобного рода очень легко подготовить против Бессарабии...>213 Работа в этом направлении, по некоторым сведениям, была продолжена и в 1933 г. Однако летом 1933 г. советско-германское сотрудничество стало сворачиваться. Произошло это не в результате решений, выработанных внутри военной элиты СССР, и не по инициативе немецких генералов. Резкое изменение геостратегических ориентиров СССР, начиная с

1933 г. неустойчивое их состояние в продолжении 1933-1937 гг. в числе других последствий повлиявшее и на <дело Тухачевского> 1937 г. имело несколько причин и породило весьма неоднозначное по оценкам поведение военной элиты, в частности в ее отношениях к <внешнему миру>.

Не останавливаясь подробно на общеизвестных фактах и событиях международных отношений и внешней политики СССР в 30-е гг. ограничусь лишь отдельными штрихами, характеризующими основные аспекты, которые свидетельствовали о произошедших изменениях и представляют <фон> для анализа проблемы отношения советской военной элиты к внешнему миру в этот новый период. Главным, по-видимому, было начавшееся еще с переворота Чан Кайши весной 1927 г. осложнение ситуации на Дальнем Востоке, открытый и крупный военный конфликт на КВЖД в 1929 г. формирование в связи с этим Отдельной Дальневосточной армии, а затем начавшаяся с 1931 г. активная японской экспансия в Манчжурии. Уже в 1934 г. в официальных выступлениях советских политических лидеров (Сталина, в частности) были обозначены основные координаты международной ситуации и положения СССР: два очага войны - Япония и Германия, и перспектива для СССР возможной войны на два фронта. Наряду с Японией, гитлеровская Германия с 1934 г. вполне определенно обозначалась как возможный противник. На этом фоне во внешнеполитическом курсе СССР обозначились метания, борьба двух позиций - <про-французской> М.Литвинова (нарком по иностранным делам) и <пронемецкой> Н. Крестинского (заместитель наркома).

Исследователи, особенно западные, поражавшиеся абсурдностью истребления Сталиным высшего и старшего комсостава Красной Армии в 1936-1938 гг. пытались найти какую-то рациональную причину этих массовых чисток советской военной элиты и часто находили объяснение этому в некоей самостоятельной политической линии советского генералитета в международных отношениях и внешней политике, расходившейся с <генеральной линией> И. Сталина. В подтверждение этой гипотезы анализировались позиции лидеров Красной Армии того времени - М. Тухачевского, И. Уборевича, И.Якира.

Расматривая вопрос о степени влияния на политический курс СССР со стороны советской военной элиты, сразу же отметим: реальный политический вес, реальная политическая самостоятельность трех вышеуказанных <вождей> Красной Армии в 30-е гг. были различны и роль их в политической, в том числе внешнеполитической, жизни страны у каждого была весьма своеобразна.

Обратимся прежде всего к И.Уборевичу, главному проводнику германского влияния в Красной Армии, откровенно симпатизировавшему своим немецким наставникам. Сила его политической позиции предопределялась несколькими факторами: во-первых, его персональными военными талантами; во-вторых, поддержкой И. Сталина, в конце 20-х гг. вознамерившегося сделать И. Уборевича своим способным, но послушным <солдатом> в военном ведомстве; в-третьих, мощной поддержкой, которую он имел в Рейхсвере, а значит и в Германии. Однако к 1935-1936 гг. Уборевич уже перестал пользоваться прежней поддержкой И. Сталина как из-за своей <непослушности>, так и из-за неудач в деле модернизации Красной Армии в 1929-1931 гг. В условиях растущего ослабления зависимости мощи Красной Армии от Рейхсвера, нарастания идеологических и геостратегических противоречий между СССР и Германией, И.Уборевич перестал быть влиятельной фигурой во внешней политике. Он сохранил лишь свой авторитет военачальника. У Уборевича, пожалуй, никогда не было своей <партии>, как, скажем, у Тухачевского. Та часть советской военной элиты, которая группировалась вокруг Уборевича в 30-е гг. была представлена преимущественно молодыми командирами, либо получившими образование в Германии, либо его собственными воспитанниками в Белорусском военном округе (к примеру, К.Мерецков, Г.Жуков, И.Конев, М.Захаров, А.Новиков, Д.Пав-лов, А.Василевский и др.) Эта часть новой военной элиты еще не имела собственного авторитета, не отличалась самостоятельными политическими суждениями, тем более стремлением как-то повлиять на политику. Это были профессиональные (можно сказать, аполитичные) советские генералы новой формации. Вследствие этого И. Уборевич подчас оказывался совершенно беспомощным в отстаивании собственных интересов, что вынуждало его искать покровительства у высокопоставленных лиц из партийной элиты. Примечательно, что когда в августе 1936 г. по инициативе И.Сталина возник вопрос о назначении И.Уборевича на должность зам.наркома по военно-воздушным делам, переходить на которую он категорически не желал, Уборевич обращается к Г. Орджоникидзе с просьбой <защитить> его и походатайствовать перед Сталиным об оставлении на прежней должности командующего Белорусским военным округом. В этом письме И. Уборевич сам признается, что <у меня нет достаточного политического авторитета в стране>, опасается <быть смешным и без авторитета за границей>214.

В случае с Тухачевским дело обстояло иначе. Вплоть до 1930 г. у него были свои сторонники и в военной элите, и в Красной Армии в целом, он был популярен в стране и за рубежом. Особое внимание уделяла ему белая эмиграция.

Один из руководителей РОВС, бывший сослуживец М. Тухачевского по Семеновскому полку, еще в 1920 г. в дневнике записал по поводу Тухачевского <Не Наполеон ли".,.>215 Известный философ И.Ильин в своей записке П.Врангелю осенью 1923 г. писал: <Тухачевский - очень честолюбив, фаталистичен, молчалив... можеть стать центром заговора>216. Большие надежды в этом отношении возлагал на Тухачевского и А.Гучков217. Лидер белого движения, председатель РОВС генерал А. Кутепов в конце 1920-х гг. соглашался с мнением, бытовавшим в его окружении, что в СССР <нет человека, пользующегося в армии и у населения такой популярностью и симпатией, как М. Тухачевский>218. Имевший несомненный вкус к политике, М. Тухачевский именно по этой причине пробудил к себе ранний, но болезненный интерес со стороны советской партийно-политичес-кой элиты и спецслужб ОГПУ-НКВД. В ходе фактически начатого еще в 1922 г. <дела Тухачевского>, впервые обвинения в <бонапартизме> прозвучали в 1924 г. но его защитил М.Фрунзе219. Второй мощный удар по М. Тухачевскому, обвиненному опять же в <бонапартизме>, в антисоветском заговоре, стремлении захватить власть, в связях с РОВС и А. Кутеповым, в намерениях убить И. Сталина (в основе обвинения лежали <свидетельства>, добытые следствием у арестованных генштабистов - приятелей М.Тухачевского -Н.Каку-рина, И.Троицкого и др.), был нанесен в 1928-1930 гг. От ареста, подготовленного В.Менжинским и И.Сталиным, Тухачевского спасли Я.Гамарник (начальник ПУ РККА), И.Якир (командующий Украинским военным округом), И. Дубовой (зам.командующего Украинским военным округом), отчасти Г.Орджоникидзе (председатель ЦКК), а также ряд высокопоставленных чекистов, усомнившихся в достоверности обвинений против тысяч военспецов-генштабистов, арестованных в 1929-1931 гг.220 Тем не менее, прежнее окружение М. Тухачевского, а также ориентировавшиеся на него представители военной элиты были <вычищены> из руководящих структур РККА. Лишившись своей политической опоры и приобретя устойчивую репутацию <потенциального Наполеончика>, М. Тухачевский в своих поступках и решениях вынужден был действовать с оглядкой и на своих <спасителей>, и на других политически влиятельных лиц. Его политический иммунитет оказался крайне ослабленным, что позволяло Сталину привлекать Тухачевского для реализации весьма сложных и хитроумных маневров нового внешнеполитического курса.

Несмотря на то, что в июне 1931 г. М.Тухачевский был назначен заместителем наркома обороны по вооружениям, до 1932 г. его положение с точки зрения политической благонадежности было весьма зыбким, т. к. главный свидетель обвинения, Н. Какурин, все еще находился под следствием. После осуждения в феврале 1932 г. Н. Какурина на 10 лет тюрьмы ситуация изменилась. В мае того же года Сталин прислал Тухачевскому письмо, в котором извинился за обвинения в <красном милитаризме>, брошенные еще весной 1930 г.221 Программа модернизации вооруженных сил, предложенная Тухачевским, была принята. Популяризация личности Тухачевского, очевидно инспирированная свыше, началась с 1935 г. когда чуть ли не в каждом номере газет <Правда> и <Красная Звезда> появлялась информация о нем, публиковались его статьи и фотографии, на него ссылались как на главного эксперта по военно-политическим проблемам. 23 февраля 1935 г. в <Красной Звезде> был помещен фотомонтаж из портретов руководителей Красной Армии, в котором М. Тухачевский занимал третье место после К.Воро-шилова и Я. Гамарника, в то время как Уборевич и Якир оказались на последних местах. Наконец, осенью 1935 г. М.Тухачевскому в числе первых пяти человек было присвоено звание Маршала Советского Союза. Очевидно, все это было обусловлено поворотом во внешней политике СССР, смещением ее доминанты на Дальний Восток, где ожидалась война, и стремлением правительства обеспечить мир на западных границах СССР. Руководство страны считало, что этого можно было добиться путем заключения союза с Францией, стержнем которого должна была стать военная конвенция, сдерживающая Германию и Польшу от активных действий против Советского Союза. Мощным стимулом, подталкивающим Францию к сближению с СССР, должна была стать угроза ее границам со стороны Германии, или, по крайней мере, симуляция этой угрозы путем всякого рода слухов и дезинформации. Для достижения этих целей в качестве одного из эффективных орудий и решено было использовать М.Тухачевского, точнее, <легенду Тухачевского>: его репутацию <красного Наполеона>, лучшего знатока немецкой армии, аристократа, императорского гвардейца, наконец его выдающиеся внешние данные, интеллект, воспитание, т. е. по выражению одного немецкого генерала, <тип элегантного офицера французского генерального штаба>222. М.Тухачевский должен был сыграть роль <вывески>, <парад-ного образа>, <рекламного плаката> Красной Армии и СССР перед Западом и Францией. Кроме того, уникальная ситуация, когда М.Тухачевский имел широкий круг знакомых и приятелей среди и германской и среди французской военной элиты, свободное владение французским и немецким языками, должны были обеспечить доверие к нему там, где официальные контакты терпели неудачу или натыкались на настороженность.

Весьма сильные позиции И.Якира, занимавшего с 1925 г. пост командующего самым большим и насыщенным войсками Украинским военным округом, и пользовавшегося особым влиянием в 1930-33 гг. оказались к 1935 г. поколеблены. Отчасти это было следствием <самовольного> вмешательства И.Якира в <дела военспецов-генштабистов> и М. Ту-хачевского, отчасти достаточно ясно прозвучавшим требованием прекратить злоупотребления

223

коллективизации , но все же главной причиной стало все то же перемещение внешнеполитической доминанты на Дальний Восток и утрата западными округами своей ведущей роли. Очевидно, это повлияло и на понижение рейтинга И. Якира, И.Уборевича, и на присвоение им недостаточно высоких званий.

С 1923 по 1927 гг. фактически официальной стратегической доктриной Красной Армии являлись геостратегические и оперативно-стратегические взгляды и позиции М.Тухачев-ского, занимавшего с 1925 по 1928 г. должность начальника Штаба РККА. Они нашли выражение в <континентализме>, <стратегии разрушения> и <революции извне>. Исходя из опыта 1-й мировой войны, М.Тухачевский считал, что СССР - огромная континентальная держава - должен руководствоваться, как и Германия, <континентальной> геостратегической концепцией, которая и определяла иерархию <парт-неров> и противников СССР, направления его интересов. Враги - <лимитрофы>: Польша, Румыния, страны Балтии, Финляндия и стоящие за ними Великобритания и Франция. Союзники -Германия, отчасти Италия, Венгрия. Интересы - Восток, Китай, Индия.

С начала 1932 г. отмечаются признаки внешнеполитической переориентации советской военной элиты. Так, К.Воро-шилов выражал сожаление, что недостаточно активно развивались военно-технические связи французской и Красной Армии224. Такого рода настроения, вероятно, были присущи не только Ворошилову, но и С.Буденному, А.Егорову, П.Ды-бенко, М.Левандовскому.

Усиление опасности войны на Дальнем Востоке в 1934 г. в сочетании с подписанием польско-германского пакта о ненападении и неприкосновенности границ в январе 1934 г. воспринятого советским руководством как агрессивный альянс, направленный против СССР, вынуждало форсировать процесс франко-советского сближения. В связи с этим в центральной советской прессе, начиная с января 1935 г. появляется серия публикаций, имевших цель подтолкнуть Францию и Великобританию к сближению с СССР225.

В январе 1935 г. в выступлении М.Тухачевского на VII съезде Советов, напечатанном в газетах и изданном отдельной брошюрой, внимание было сосредоточено, во-первых, на том, что СССР ввиду угрозы на Дальнем Востоке отказывается от какой-либо военной активности на Западе и передислоцирует войска и свои интересы на Восток. Во-вторых, М.Тухачевский показал, что Красная Армия - это мощная сила, достойная того, чтобы с ней считались: он одновременно и пугал, и вызывал интерес. В-третьих, приводя цифровые данные о расходах на оборону, М.Тухачевский продемонстрировал, что они растут (увеличились за один год в 5 раз), но в то же время сравнительно невелики (всего 10% от всех государственных расходов). Это свидетельствовало о том, что Красная Армия пользуется уважением в стране, а советская социалистическая система обеспечивает при сравнительно небольших расходах высокую эффективность. То, что этот экстраординарный по содержанию доклад сделал именно М. Тухачевский, должно было показать Западу <восходящую звезду>, нового <вождя> Красной Армии226.

Тогда же, с января по март 1935 г. в <Красной звезде> была помещена серия публикаций о трениях между Гитлером, его окружением и военной элитой германской армии227. Речь шла о том, что генералитет Рейхсвера - это влиятельная и пока еще доминирующая политическая сила, что Рейхсвер <стремится к тому, чтобы восстановить прежние отношения с Россией>, что <союз с Россией и Италией должен быть краеугольным камнем внешней политики> Германии, что господствующая группа немецких генералов <предвидит в первую очередь военное столкновение с Францией>228. Все это должно было продемонстрировать, в частности, французскому руководству, что в Германии существует влиятельная сила, настроенная антифранцузски и готовая к восстановлению союза с Россией для сокрушения Франции.

31 марта 1935 г. в <Правде>, а 1 апреля в <Красной звезде> была напечатана нашумевшая статья М. Тухачевского <Воен-ные планы нынешней Германии>, из текста которой, как недавно стало известно, был изъят заключительный большой абзац, отражавший собственные геостратегические позиции М.Тухачевского. Вместо него появилось заключение, написанное И. Сталиным и отражавшее взгляды, диаметрально противоположные изложенным первоначально М. Тухачев-ским229. От имени Тухачевского Сталин писал следующее: <...Антисоветское острие является удобной ширмой для прикрытия реваншистских планов на Западе (Бельгия, Франция) и на юге (Познань, Чехословакия, аншлюс)>230. Так устами М. Тухачевского, лучше всех знавшего военно-поли-тические настроения в руководстве Германии и военные планы Рейхсвера ненавязчиво подтверждался антифранцузский политический курс Германии.

Однако, хотя политические выгоды союза с Францией были очевидны, французскую армию советская военная элита оценивала невысоко. Поддерживавший идею советско-французского военного альянса командарм 1-го ранга И.Якир, побывавший с визитом во Франции в сентябре 1936 г. хорошо там принятый и внешне выразивший французской стороне удовлетворенность и похвалы французской армии, у себя дома, в СССР, дал военной доктрине, степени технической оснащенности, уровню оперативно-стратегического мышления и концепций французского генералитета и французской армии крайне негативную оценку231.

Еще более откровенен в оценках французской армии был заместитель начальника Генерального штаба Красной Армии А. Седякин, побывавший во Франции на маневрах в сентябре 1935 г. Он считал, что советской стороне нечему учиться у французов ни в степени технического оснащения, ни в оперативно-стратегическом плане232. Таким образом видные представители советской военной элиты и руководства РККА не выступали против военного союза с Францией, од-нако они видели в нем выгоды политического, а не военно-технического или военно-научного характера. Это обстоятельство не могло не повлечь за собой слабую активность военной элиты в деле заключения военной конвенции, которая могла стать стержнем сближения с Францией и одновременно орудием давления на Германию и Польшу. Ситуация не изменилась и после посещения в 1936 г. Франции М.Тухачевским и И.Уборевичем. В феврале 1936 г. советско-французский пакт был ратифицирован французской палатой депутатов, однако военная конвенция так и осталась неосуществившейся мечтой.

Надо сказать, что в стремлении достичь максимального тесного сближения с Францией, понравиться Западу, вызвать у него доверие руководство СССР во главе со Сталиным и советская военная элита, по крайней мере ее часть - К. Ворошилов, М. Тухачевский, И. Уборевич, И.Якир - стремились показать, что в СССР уже идет замена ценностей интернационально-коммунистических

национально-велико-державными с намеком на первые признаки <наполеониз-ма>: осенью 1935 г. были введены персональные воинские звания и высшие чины на французский манер (<Маршал Советского Союза>), напоминавшие о наполеоновской Франции. Был даже разработан проект восстановления в Красной Армии погон для всего личного состава по образцу старой русской армии, причем на параде 7 ноября 1935 г. войска на Красной площади, включая маршалов К. Вороши-лова, М. Тухачевского и других, впервые появились в золотых офицерских и солдатских погонах233.

В связи с выяснением отношения советской военной элиты к <внешнему миру>, особого внимания заслуживает вопрос о так называемом <заговоре Тухачевского>, слухи о котором достаточно активно циркулировали в политических кругах Европы на протяжении всего 1936 и начала 1937 гг.

Уже заслуживший репутацию <врага Германии>, в начале 1936 г. Тухачевский вдруг позволил себе несколько неожиданных и странно откровенных высказываний. <На обеде в советском посольстве [в январе 1936 г. - авт.] на другой день после похорон английского короля Георга, - сообщала известная журналистка Ж.Табуи, - русский маршал [т.е. М.Тухачевский - авт.] много разговаривал с Политисом, Титулеску, Эррио и Бонкуром... Он только что побывал в Германии и рассыпался в пламенных похвалах нацистам. Сидя справа от меня и говоря о воздушном пакте между великими державами и Гитлером, он, не переставая, повторял: <Они уже непобедимы, мадам Табуи!..> В тот вечер я не одна была встревожена его откровенным энтузиазмом>234. В разговоре с румынским министром иностранных дел Н.Титулеску в Париже в феврале 1936 г. М.Тухачевский заметил: <Напрасно вы, господин министр, связываете свою карьеру и судьбу вашей страны с судьбой таких старых, конченных государств, как Великобритания и Франция. Мы должны ориентироваться на новую Германию. Германии, по крайней мере в течение некоторого времени, будет принадлежать гегемония на европейском континенте. Я уверен, что Гитлер означает спасение для всех нас>235. Одновременно появились (в том числе в ОГПУ) сведения о попытках Тухачевского наладить контакты с германским руководством.

Можно предположить, что сведения о так называемом <заговоре Тухачевского> не только блеф и мистификация, но более того -мистификация и инсценировка, организованная в строгой секретности по меньшей мере тремя лицами - И.Сталиным, М. Тухачевским и Г. Ягодой. Она могла иметь одну главную цель -нормализацию отношений с Германией (с обещанием грядущего прогерманского <национального> военного переворота) и обеспечение вследствие этого относительной безопасности советских западных границ в условиях резко обострившейся ситуации на Дальнем Востоке и крушения расчетов на заключение советско-французского военного союза или системы коллективной безопасности.

По поводу и геостратегической ситуации и мер по подготовке страны к войне в военной элите СССР возникли весьма существенные разногласия. Несомненно отражая настроения членов Военного Совета при Наркоме Обороны, один из его членов, комкор С.Кутяков, записал в своем дневнике еще 9 января 1936 г.: <Конечно, к ведению войны СССР не готов ни политически, ни экономически, нам нужно выиграть хотя бы 3-5 лет...>236 Позиция И.Уборевича определилась к зиме 1935 г.: 19 февраля 1935 г. в докладной записке на имя К. Ворошилова он уже исходил из перспективы совместной германо-польской агрессии против СССР, определяя основные направления ударов противника на Москву и Ленинград237. Более развернуто свое видение геостратегической ситуации и перспективы ее развития в ближайшие 2-3 года И.Уборевич изложил в середине марта 1936 г. вскоре по возвращении из поездки по Западной Европе238. В соответствии с мнением И.Сталина, он говорил о двух очагах военной опасности - Японии и Германии, прдчеркнув при этом, что <острее сегодня является Япония>. Разворачивая далее это утверждение, И. Уборевич считал, что <мы не можем дольше не сопротивляться наступлению Японии (имеется в виду участившиеся с начала 1936 г. вторжения японо-маньчжурских отрядов на территорию Монголии) и должны показать, что мы будем очень жестоко драться>. Он выразил уверенность в готовности Красной Армии к войне и заявил, что мы <должны на Дальнем Востоке ждать войны в любой момент>. Упомянув о другом источнике военной опасности для СССР, Германии, И.Уборевич сказал: <Неиз-бежно в этом году или в следующем, или через 2-3 года, но мы встретимся с германским фашизмом... Фашисты не могут не развязать войну. Без войны они долго существовать не могут. Это разлагающая форма, и она может жить 2-3 года>239.

В 1936 г. советскому военному и политическому руководству уже были известны некоторые прогнозы относительно готовности германской армии к войне с СССР. Сами немцы считали, что это произойдет не ранее 1938 г. На одном из совещаний с командованием Белорусского военного округа И.Уборевич сказал, что ни в 1936 г. ни в 1937 г. войны на советских западных границах не будет, и считал, что она может начаться не ранее 1939 г.240 Этой же точки зрения придерживался в основном и К. Ворошилов.

Оценка геостратегической ситуации М.Тухачевским несколько отличалась от вышеизложенной. Еще в январе 1934 г. затем зимой 1935 г. и наконец в марте 1936 г. он предлагал Наркомату и Генштабу провести большую военную игру для проверки вариантов развертывания боевых событий в начальный период войны на Западном театре военных действий241. У него возникли принципиальные разногласия с И.Уборевичем и А.Егоровым, начальником Генштаба Красной Армии. И Уборевич, и Егоров придерживались старого оперативного плана, составленного в 19311932 гг. и предполагавшего войну против Польши. Тухачевский доказывал, во-первых, что ситуация с 1934 г. изменилась и теперь следует рассматривать в качестве противников и Германию, и Польшу, и, во-вторых, что если до 1933 г. вся работа по подготовке Красной Армии и ее технического оснащения была расчитана на наступательную войну против Польши и других <лимитрофов> в союзе с Германией, то теперь стало ясно, что грядущая война будет оборонительной242.

Еще в конце марта 1935 г. готовя к печати свою знаменитую статью <Военные планы нынешней Германии>, М.Ту-хачевский следующим образом излагал свою стратегическую концепцию в предвидении войны: <Правящие круги Германии основную стрелу своих операций направляют против СССР>, при этом, по его мнению, Гитлер рассчитывал на нейтралитет Франции и Великобритании243. Тухачевский считал, что в середине 1930-х годов в Европе сложилась ситуация, напоминавшая ситуацию перед Первой мировой войной, причем в роли Австро-Венгрии, союзницы кайзеровской Германии, должна была выступить Польша. Однако в плане войны, разработанном перед 1914 г. германским генеральным штабом, была допущена принципиальная ошибка, которая и повлекла за собой поражение Германии: нанесение первого удара на Западе против Франции. М. Тухачев-ский был убежден, что эту ошибку Гитлер вновь не повторит и первый удар нанесет по СССР. И хотя М. Тухачевский считал безумной идею полного сокрушения и завоевания России, однако, <в случае осуществления своей безнадежной мечты о разгроме СССР, - писал он, - конечно, германский империализм обрушился бы всеми силами на Францию>244. И только после сокрушения Франции и овладения ее экономическими и сырьевыми ресурсами, Германия, по мысли М. Тухачевского, начала бы войну против Великобритании. <Без прочного обладания портами Бельгии и северными портами Франции морское соперничество с Великобританским империализмом Германии не по плечу>245. Эта геостратегической концепция была в статье заменена Сталиным на изложение собственного (возможно, М. Литвинова) видения перспектив развития международной ситуации, что и было опубликовано за подписью М. Тухачевского246. Суть этого видения: Германия наносит первый удар по Франции и Чехословакии, совершает аншлюс и лишь затем начинает войну с СССР. Эта схема в основном повторяла шлиффеновский план 19121914 гг. и предположения, сделанные генералом А.Свечиным в 19261927 гг.247 Нет необходимости доказывать, что концепция М. Тухачевского предполагала более активные действия на западных границах.

Весной 1936 г. Тухачевский предлагал еще до начала крупномасштабных военных действий на Западе оккупировать советскими войсками территорию Прибалтики, прежде всего - Литву, чтобы лишить немецкие войска стратегического преимущества. В сущности М.Тухачевский считал возможным сделать то, что сделали немцы в 1914 г. нарушив нейтралитет Бельгии и нанеся удар по Франции там, где его не ожидали. Впоследствии он неоднократно возвращается к данной проблеме, предупреждая, что <нейтралитет прибалтов играет для нас очень опасную роль>248. Тухачевский аршументировал свою точку зрения в отношении Прибалтики еще и тем, что <этот вариант станет совершенно необходимым, когда нами будет построен на Балтике большой линейный флот. Такой флот во время войны не может базироваться ни в Кронштадте, ни на Лужской губе. Ему потребуются базы в открытом море, и эти базы имеются на территории Эстонии и Латвии: Ревель, Рига, Виндава, Либава>249. Примечательно, что М.Тухачевский, затрагивая вопрос о возможных военных действиях против Финляндии, отмечал, что <война с Финляндией представляет для нас совершенно самостоятельную проблему, в достаточной мере сложную>250.

Эта концепция Тухачевского, отражавшая в общих чертах его отношение к Западу в середине 1930-х годов, разделялась и начальником Академии им.М.В.Фрунзе А.Корком251. И.Уборе-вич, еще в апреле 1936 г. в целом поддерживавший позиции А.Егорова и Генштаба, постепенно начал склоняться к концепции М.Тухачевского, во всяком случае это было заметно уже в январе 1937 г.252 То же самое можно сказать о позиции И. Якира253.

Таким образом, суть разногласий внутри советской военной элиты (в частности, между М.Тухачевским, с одной стороны, и А.Егоровым, с другой), выражалась в том, что А.Егоров и Генштаб не считали необходимым вести активные боевые действия в Прибалтике и вообще на западном театре, полагая, что старый оперативный план вполне обеспечивает границы СССР на Западе от военных случайностей254. М. Тухачевский с этим был не согласен и видел спасение в небольшой <превентивной> войне в целях улучшения стратегического положения СССР.

В целом восприятие Запада советской военной элитой претерпело на протяжении 1920-30-х гг. определенную эволюцию. <Красные маршалы> в значительной степени избавились от иллюзий относительно <мировой революции> и стали гораздо прагматичнее относиться к международным отношениям. К середине 1930-х гг. большинство советской военной элиты ориентировалось на геостратегические интересы СССР, исходя фактически из дореволюционной <им-перской парадигмы>, хотя многие аспекты отношений СССР и Запада ими, отчасти под влиянием <синдрома интервенции>, рожденного еще гражданской войной, в определенной степени упрощались и схематизировались.

4. Советская интеллектуальная элита и Запад на рубеже 1930-40-х гг.

В отечественной литературе было высказано мнение, что сформировавшиеся к концу 30-х гг. в общественном сознании внешнеполитические стереотипы не соответствовали реальности, что и проявилось в кризисной ситуации 1939-41 гг. когда СССР стоял на пороге большой войны. Сделана попытка раскрытия механизма подобной аберрации, причем определенное внимание было уделено специфике восприятия внешнего мира так называемой политической

"255

и интеллектуальной элитой .

Но остается недостаточно изученным вопрос, в какой мере интеллектуальная часть советского общества (интеллиген-ция) сама являлась проводником взглядов на внешний мир, определявшихся идеологическими постулатами сталинского руководства, т.е. какова была вовлеченность ее в процесс формирования подобных стереотипов. Чтобы ответить на него, выбран насыщенный событиями огромной исторической значимости и в то же время ограниченный небольшими временными рамками период - конец 30-х -начало 40-х гг. Объектом исследования явилось функционирование государственных учреждений (НКИД, ТАСС, Государственные комитеты при СНК по делам искусств, по кинематографии), средств массовой информации, научных учреждений и так называемых общественных организаций (ВОКС, Союз советских писателей), участвовавших в условиях тоталитарного режима в организации пропаганды, в том числе внешнеполитической. Именно в рамках подобных структур, находившихся под неусыпным контролем Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), действовали те представители интеллигенции, которые прямо или косвенно влияли на формирование в общественном сознании образа внешнего мира и осуществляли пропагандистское обеспечение внешнеполитического курса СССР накануне Великой Отечественной войны.

В конце 30-х - начале 40-х гг. при активном участии Управления пропаганды и агитации было проведено несколько идеологических кампаний и <проработок> творческой интеллигенции256. На совещании в ЦК 9 сентября 1940 г. Сталин заявил: <Партия, литература, армия - все это организмы, у которых некоторые клетки надо обновлять, не дожидаясь того, когда отомрут старые>257. Термин <литература> трактовался в данном случае расширительно, ибо на упомянутом совещании рассматривались вопросы, связанные не только с деятельностью советских писателей, но, главным образом, с кинематографом как важным инструментом внедрения большевистских идей в сознание масс.

Использование мощных рычагов воздействия на интеллигенцию -карательного аппарата (НКВД) и разветвленной системы политико-идеологического контроля за ее деятельностью (УПА и разного рода государственные учреждения и общественные организации) сталинский режим сочетал с применением методов поощрения. Проявившие, с точки зрения властей, наибольшую <благонадежность> (как правило, эти люди одновременно отличались талантом), имели хорошее материальное обеспечение и обладали рядом привилегий (становились <орденоносцами>, лауреатами Сталинской премии, имели дачи, были социально защищены и т. д. и т.п.).

В.В.Вишневский записал в дневнике 7 мая 1940 г.: <Сти-мул заработка отсутствует, мы обеспечены, многие писатели, прочно, на годы>258. Действительно, ежегодные доходы некоторых деятелей литературы и искусства многократно превосходили денежное содержание тех, кто осуществлял идеологический контроль над ними. Например, в 1939 г. известный писатель и драматург Н. Погодин, автор пьесы <Человек с ружьем>, имел заработок 732 тыс. руб. Для сравнения, годовой доход назначенного начальником Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф.Александрова составил в 1940 г. лишь 27 тыс. руб. т.е. в 28 раз (!) меньше259. Постепенно в среде художественной интеллигенции, главным образом проживавшей в крупных городах страны и <приб-лиженной> к большевистской власти, формировалась немногочисленная элита, которая так и самоидентифицировала себя. В.В.Вишневский, имея в виду <мир верхней интеллигенции> Москвы, подчеркивал, что она <скромно сохраняет свое положение <элиты>260.

На исходе 30-х гг. большевистское руководство оказалось перед выбором дальнейшего внешнеполитического курса. Мир или война -такие альтернативы имелись в распоряжении Сталина перед лицом агрессивных устремлений нацистской Германии, которая после Мюнхенского договора 1938 г. оккупировала большую часть территории Чехословакии, реально угрожала Польше. Сталин выбрал третий путь - с Германией 23 августа 1939 г. был подписан договор о ненападении, но, в соответствии с секретным протоколом к пакту, СССР был вовлечен в процесс раздела <сфер интересов>. На практике это означало применение сил Красной Армии против сопредельных государств, прежде всего - Польши и Финляндии, т. е. участие Советского Союза в локальных вооруженных конфликтах, несмотря на официально провозглашенный нейтралитет, и постоянную готовность к началу большой войны.

В данной связи целесообразно подробнее остановиться на анализе двух определяющих моментов, оказавших несомненное влияние на восприятие советской интеллигенцией внешнего мира на рубеже 30-х - 40-х гг. Первый из них - сближение СССР с Германией после пакта о ненападении и особенно - после договора о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г. между двумя странами, ранее находившимися в состоянии настоящей идеологической войны друг против друга. Второй - метаморфозы, проистекавшие из подобного сближения и официального отказа большевистского руководства от антифашистской пропаганды, которые относились к <клю-чевым> дефинициям: <капиталистическое окружение>, <агрес-сия>, <агрессор>, <враги>, <друзья>, <союзники>.

Для большинства представителей советской интеллигенции, воспитанных (и воспитывавших других) в здоровом антифашистском духе, пакт Риббентропа-Молотова стал настоящим шоком261. И.Эренбург, работавший тогда в Париже, узнал о подписании советско-германского соглашения по радио. Писатель был настолько поражен известием о пакте с нацистами, что, по его собственному свидетельству, <в течение восьми месяцев не мог есть, потерял около двадцати килограммов>. В книге мемуаров Эренбурга <Люди, годы, жизнь> находим такое признание: <Умом я понимал, что случилось неизбежное. А сердцем не мог принять>262.

Сходным образом описывал на склоне лет свои впечатления от этого события К. Симонов: оно <психологически, особенно после всего, что произошло в Испании, после открытой схватки с фашизмом, которая была там, тряхануло меня так же, как и моих сверстников, - многих, наверное, довольно сильно. Что-то тут невозможно было понять чувствами. Может быть, умом - да, чувствами - нет. Что-то перевернулось и в окружающем нас мире, и в нас самих. Вроде бы мы стали кем-то не тем, чем были; вроде бы нам надо было продолжать жить с другим самоощущением после этого пакта>263.

Представители технической интеллигенции, инженерные работники г.Кемерова, узнав о подписании пакта, по словам одного

из современников, <были совершенно потрясены и обескуражены и

264

никак не могли в это поверить> .

Чувство недоумения и даже внутреннего протеста, связанное с данной дипломатической акцией сталинского руководства, присутствовало и в сознании представителей советской интеллектуальной элиты в те памятные дни конца августа 1939 г. В. В. Вишневский, в антифашистских настроениях которого сомневаться не приходится, узнал о советско-германском договоре, находясь в длительной командировке на Дальнем Востоке. Один из главных вопросов, которым он задавался уже 24 августа 1939 г. был следующий: <Как с общей идейно-философской и политической оценкой фашизма, блока агрессоров">265 Подобного рода вопросы, ответ на которые искали тогда миллионы людей в СССР, свидетельствовали о сомнениях в истинности недавних внешнеполитических сталинских установок, прозвучавших, например, на XVIII съезде ВКП(б). Еще в конце августа в войсковой части, где находился В. В.Вишневский во время своей дальневосточной командировки, ему приходилось в ожидании новых газет довольствоваться устаревшими, за 15-17 августа. Тогда, до пакта, в них продолжали публиковаться, по его словам, <очерки о <каннибалах>266, т.е. о немецких фашистах.

31 августа Председатель Совета Народных Комиссаров и глава внешнеполитического ведомства СССР В.М.Молотов выступил на внеочередной сессии Верховного Совета Советского Союза. В своей речи он, в частности, дал некоторые <разъяснения> относительно мотивов большевистского руководства при подписании договора о ненападении с Германией. Он упомянул о непонимании некоторыми людьми <са-мых простых основ> начавшегося улучшения политических отношений СССР <с государством фашистского типа>. Молотов <признал>, что раньше в стране были <некоторые близорукие люди>, якобы <увлекавшиеся> <упрощенной антифашистской агитацией>, из чего следовало: теперь с этим покончено267. Действительно, вскоре антифашистская пропаганда в СССР начала сворачиваться.

Слова Молотова, прозвучавшие 31 августа 1939 г. как своеобразное предупреждение тем, кому было присуще <непонимание> сущности поворота в сторону сближения с нацистами, еще не воспринимались в качестве официальной установки советского руководства. И.Эренбург не без иронии писал по этому поводу в своих мемуарах: <Слова Молотова о <близоруких антифашистах> меня... резанули. В ту зиму [1939-1940 гг. - авт.] мне пришлось впервые обзавестись очками, но признать себя <близоруким> я не мог: свежи были картины испанской войны; фашизм оставался для меня главным врагом>268.

Германский посол Ф.Шуленбург, обобщая свои наблюдения относительно эффективности пропагандистского обеспечения курса большевистского руководства на сближение с Третьим рейхом, 6 сентября 1939 г. телеграфировал в МИД Германии: <Недоверие, проявляемое в отношении Германии в течение нескольких лет, несмотря на эффективную контрпропаганду, которая проводится на партийных и производственных собраниях, не может быть уничтожено так быстро>269. Аналогичный характер имеет свидетельство одного из очевидцев, который вспоминал впоследствии: <Наши политсобрания, на которых ораторы из столицы объясняли нам новое положение вещей, проходили сдержанно и беспокойно>270.

Не случайно во время переговоров с И.Риббентропом 23 августа 1939 г. Сталин подчеркнул необходимость <считаться с общественным мнением> в обеих странах - СССР и Германии, не преувеличивая уровня только возникавших <дружественных> отношений. Сталинская аргументация сводилась к следующему: в течение ряда лет большевики и нацисты <поливали грязью друг друга>. <Подобные вещи не проходят так быстро>, - заключил Сталин.

По его мнению советское и германское правительства должны были с большой осмотрительностью информировать свои народы о перемене, происшедшей в отношениях между обеими государствами271.

Сталин был прав. В общественном мнении СССР присутствовала сильная неприязнь к Германии как к фашистской, т.е. враждебной стране. Год за годом советским людям внушали ненависть к нацистам. Ведущие военачальники Красной Армии (М. Тухачевский, В.Блюхер и др.) были репрессированы, потому что они, якобы, были связаны с рейхсвером. На политических процессах 1937-1938 гг. многие обвиняемые проходили как <германские шпионы>. Советские дети играли в фашистов-и-коммунистов, причем первые всегда носили немецкие имена и им приходилось страдать от побоев своих сверстников. Мишенями в советских тирах часто служили силуэты в национал-социалистских коричневых рубашках со свастикой.

Поэтому, когда по воле большевистского руководства в августе 1939 г. самый ненавистный враг Советского Союза - Германия -вдруг превратилась в его <друга>, потребовалось какое-то время, чтобы люди поняли: это не шутка. Действительно, фашизм, представлявшийся им с комсомольского и даже с пионерского возраста как явление враждебное, злое, опасное, вдруг оказался как бы <нейтральным>. События 1939-1941 гг. связанные с пактом, оставались для большинства <странными, непонятными>272.

В упомянутой телеграмме Ф.Шуленбурга от 6 сентября 1939 г. говорилось, что неожиданное изменение политики советского правительства <после нескольких лет пропаганды, направленной именно против германских агрессоров, все-таки не очень хорошо

273

понимается населением> .

На склоне лет Ю.М.Лотман изложил точку зрения очевидцев, к числу которых принадлежал и сам, на эти события: <Для нас союз с

Гитлером был чем-то противоестественным, ощущением опасности в

274

полной темноте> .

В действиях большевистского руководства и в советской пропаганде тем временем все навязчивее проводилась мысль о новых, дружественных отношениях с прежними врагами - нацистами. Уже 24 августа 1939 г. в <Правде> появилась передовая статья, содержавшая следующее утверждение: <Дружба народов СССР и Германии... отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета>. Спустя неделю данная мысль прозвучала в выступлении В.М.Молотова на внеочередной сессии Верховного Совета СССР: <Мы стояли и стоим за дружбу народов СССР и Германии, за развитие и расцвет дружбы между народами Советского Союза и

275

германским народом> .

28 сентября 1939 г. в Москве Риббентроп и Молотов подписали советско-германский договор о дружбе и границе. 23 декабря того же года Гитлер прислал Сталину поздравительную телеграмму по случаю шестидесятилетия. В ней были высказаны пожелания доброго здоровья большевистскому лидеру и <счастливого будущего народам дружественного Советского Союза>. Сталин не остался в долгу и направил 25 декабря ответную телеграмму, адресованную Гитлеру и Риббентропу. Содержание ее по степени кощунства не уступало гитлеровской. Гитлер желал счастливого будущего народам СССР, против которых спустя год запланировал войну. В тексте, подписанном Сталиным, утверждалось: <Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной>276.

Подобного рода <дружественные> излияния большевистских лидеров и советской пропаганды, причем сделанные от имени всего народа, не вызывали у многих представителей интеллигенции ничего, кроме раздражения. Уже 24 августа 1939 г. в дневниковых записях В. В. Вишневского зафиксирован недоуменный вопрос: <Как рассматривать фразу передовой <Правды> [от 24 августа - авт.] о <расцвете дружбы> народов СССР и Германии">. Спустя три дня писатель и драматург анализировал сводки ТАСС. В них содержалась информация из германских и итальянских газет, в которых упоминалось о насчитывавшей сотни лет дружбе русских и немцев. Вишневскому подобного рода информация показалась сомнительной: <а 8 веков борьбы России и Германии на Востоке?>277.

Спустя месяц после пакта Вишневский все еще сохранял уверенность, что новые пропагандистские лозунги, взятые на вооружение большевистским руководством, - отнюдь не являлись руководством к действию. Он считал, что объявленная дружба с Германией никак не развивалась и не форсировалась <сверху>. <Старые определения фашизма нигде не сняты> - с уверенностью констатировал в сентябре 1939 г. Вишневский278. Ю.П.Шарапов, автор исследования по истории ИФЛИ, свидетельствует, что после советско-германских договоренностей 1939 г. разительного перелома в отношении к гитлеровской Германии, к новоявленным <друзьям> в его сознании не запечатлелось279. Этому способствовало привившееся в ИФЛИ, студентом которого Ю.П.Шарапов являлся в предвоенные годы, уважение к культуре всех народов, включая немецкий280.

В те осенние дни 1939 г. в сознании представителей советской интеллигенции возникали сомнения в перспективности <дружественных> отношений с нацистской Германией. 30 октября 1939 г. В.В.Вишневский записал в дневнике: <В прочность <дружбы> с Гитлером не верю>281. В дневниковой записи М.М.Пришвина от 5 октября 1939 г. читаем: <Откры-вается политика, похожая на борьбу двух зверей. Коварство необычайное, но дипломатические, военные и охотничьи хитрости - явление обычное между зверьми. Вот чего боится наш русский человек, когда слышит о <дружбе> с фашистами>. Знаменателен вывод, сделанный писателем в другой дневниковой записи, от 15 ноября 1939 г.: <Теперь становится ясным, какую опасную игру затеял Гитлер>282.

И. Эренбург вспоминал, что был буквально потрясен, когда узнал о содержании телеграммы Сталина Риббентропу от 25 декабря 1939 г.: <Раз десять я перечитал эту телеграмму, и, хотя верил в государственный гений Сталина, все во мне кипело. Это ли не кощунство! Можно ли сопоставлять кровь красноармейцев с кровью гитлеровцев" Да и как забыть о реках крови, пролитых фашистами в Испании, в Чехословакии, в Польше, в самой Германии">283

Конечно, внутреннее неприятие начавшейся пропагандистской кампании в духе <дружбы> с нацистской Германией далеко не всегда высказывалось открыто. 15 ноября 1939 г. М.М.Пришвин записал в дневнике: <По-прежнему у нас не говорят люди между собой о политике, но она так велика, что вошла внутрь каждого, и каждый про себя является политиком, живет внутри великих событий>284.

Быть <политиком про себя> вынуждала действительность сталинского тоталитарного режима, уроки репрессий. Атмосфера недоверия была настолько распространенной, что даже в разговорах с близкими и друзьями люди боялись высказываться слишком откровенно. Политика сближения с нацистской Германией и даже дружбы с ней была выбрана Сталиным, а, следовательно, открыто противопоставлять ей свое личное мнение было просто опасно. Господствовало убеждение в том, что вождь не может совершать ошибок.

Выпускница ИФЛИ Р.Д.Орлова (Либерзон) считала, что в 1939 г. большевистский режим имел крепкий, <очищенный страхом> тыл. Страх, в свою очередь, способствовал <очище-нию> от мыслей, сомнений, благородства285. К этому времени <вождь>, по словам К. Симонова, <обеспечил себе такое положение в партии и государстве, что если он твердо решал нечто, то на прямое сопротивление ему рассчитывать не приходилось, отстаивать свою правоту ему было не перед кем, он заведомо был прав, раз он принимал решение>286.

Но достаточно обратиться к дневниковым записям В.В.Вишневского августа-ноября 1939 г. чтобы понять, насколько сложным был процесс восприятия происходившего процесса сближения с нацистской Германией. В конце августа 1939 г. как уже отмечалось выше, Вишневский находился в длительной командировке на Дальнем Востоке и фактически был лишен доступа к широкой информации о происходившем. <Я многого не знаю, т.к. не в Москве>, - констатировал он тогда287. Но как ни парадоксально, еще до первого официального выступления В.М.Молотова от 31 августа, где излагались мотивы большевистского руководства при подписании пакта о ненападении, В.В.Вишневский в своих размышлениях был весьма близок к аргументации главы советского правительства. Так, 24 августа Вишневский записал в дневнике: <Сколько было в нашей среде прямолинейных, <солдатских> соображений о Германии, фашистах и пр. Не все поняли места речи Сталина на XVIII партсъезде о СССР и Германии>288. Сравнивая первую часть этой записи с рассуждениями о неких <близоруких людях>, увлекавшихся <упрощенной антифашистской агитацией>, которые прозвучали спустя неделю из уст Молотова, легко обнаружить, насколько верно уловил Вишневский настроения <верхов>. Нашлось место в выступлении Молотова 31 августа 1939 г. и разъяснению <мест> сталинской речи на XVIII съезде ВКП(б). Ближайший соратник Сталина задним числом трактовал ее таким образом, что уже в марте 1939 г. <вождь> поставил вопрос о возможности <невраждебных добрососедских отношений между Германией и СССР>289. В сентябре 1939 г. (после официального выступления Молотова, появления многочисленных материалов о пакте с Германией в советских средствах массовой информации) В. В. Вишневский уже склонен к апологии этого соглашения. Он неоднократно характеризует его в своих дневниковых записях как несомненно позитивное во всех отношениях событие в истории страны: <СССР выиграл свободу рук, время. Полностью мы оценим пакт позже>. Внешнеполитические акции Сталина, направленные на сближении с Германией, Вишневский приравнивает по значению не только к Октябрьской революции и Брестскому миру, но и к коллективизации (естественно, все перечисленные события воспринимаются писателем исключительно в позитивном плане). <Это новая глава в истории партии и страны>, - с восторгом восклицал Вишневский290.

Другие современники событий из числа представителей интеллигенции, может быть, относились к пакту с меньшим восторгом, чем Вишневский, но, не принимая внутренне новый сталинский курс на сближение с Германией, находили в советско-германском договоре о ненападении позитивное начало. Ведь с его подписанием устранялась опасность удара в спину с запада в то время, как продолжались бои против Японии на р.Халхин-Гол в Монголии. Поскольку Япония была связана дипломатическим соглашением (Анти-коминтерновским пактом 1936 г.) с Германией, то последняя, как представлялось, могла нанести подобный удар. Но после 23 августа 1939 г. по словам К.Симонова, <вдруг наступила странная, неожиданная, оглушающая своею новизной эра предстоящего относительного спокойствия>291. В телеграмме Ф. Шуленбурга от 6 сентября 1939 г. подобные настроения переданы следующим образом: <Так как страх перед войной, и прежде всего перед германским нападением оказал за последние годы глубокое воздействие на психологию [советского населения - авт.] заключение пакта о

ненападении было встречено с большим облегчением и

292

удовлетворением> .

В условиях начавшегося курса на сближение и даже на <дружбу> с нацистской Германией особенно двусмысленным было положение тех представителей интеллигенции, которые по долгу службы участвовали или должны были участвовать в его пропагандистском обеспечении. Сотрудник иностранного отдела газеты <Известия> Д. Ф. Краминов вспоминал, что <известинцы> восприняли пакт о ненападении как коренной поворот в германской и советской политике. Сам Краминов, получивший задание на другой день после подписания пакта Риббентропа-Молотова подготовить первый вариант передовой статьи в газете об этом событии, не знал, что именно следует писать, ибо сохранял свои антифашистские настроения. Потребовалось вмешательство и. о. редактора <Известий> Я. Селиха, который, в свою очередь, обратился за разъяснениями к маршалу К.Е.Ворошилову, члену Политбюро ЦК ВКП(б) и тогдашнему наркому обороны. Последний расценил договор о ненападении как некую передышку, подобную по значению Брестскому миру 1918 г.293 Вполне вероятно, подобного рода трактовка советско-германского соглашения 23 августа 1939 г. первоначально была <спущена сверху> (не исключено, что самим Сталиным), поскольку именно в таком ключе подавалась она и <по горячим следам> события (В.В.Вишневский, сентябрь 1939 г.294), и спустя десятилетия (запись под диктовку К.Симонова 2 марта 1979 г. хотя в последнем случае высказывалось лишь предположение, что Сталин накануне пакта с Германией ставил себя <мысленно на место Ленина в период Брестского мира>295).

Знаменательной была реакция советского дипломатического посланника в Париже Я.З.Сурица на сталинскую телеграмму на имя Риббентропа от 25 декабря 1939 г. Когда И.Эренбург упомянул о ее содержании, Суриц вначале призвал писателя не придавать ей значения, поскольку <это - дипломатия>. Но затем Сурица <прорвало>. Он восклицал, обращаясь к Эренбургу: <Вся беда в том, что мы с вами люди старого поколения. Нас иначе воспитывали... Вот вы взволновались из-за телеграммы. Есть вещи и похуже>296. Что имел в виду советский дипломат, когда упоминал о существовании вещей <похуже> телеграммы Сталина Риббентропу, узнать, вероятно, уже невозможно. Однако в его рассуждении о <людях старого поколения>, которые были воспитаны <иначе>, звучит, на наш взгляд, некий упрек <ново-му> поколению, привыкшему воспринимать как должное деяния своего руководства.

Порой наличие такой <привычки> приводило к печальным последствиям. В данной связи несомненный интерес представляет инцидент, который произошел после появления в газете <Известия> материалов, связанных с договором о дружбе и границе с Германией от 28 сентября 1939 г. В газете была помещена карта с обозначением демаркационной линии между двумя странами297. Поскольку <Известия> являлись официальным печатным органом Верховного Совета СССР, то многие другие газеты (начиная от <Пищевой индустрии> и кончая <Кино>) именно оттуда перепечатали вышеупомянутую карту. Согласно разграничительной линии, нанесенной на карту, в частности, бывшие польские городки Крыстынополь и Остроленка были обозначены как находившиеся на советской территории.

Но уже через день после публикации упомянутой карты заместитель начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) П.Н.Поспелов сообщал своему <шефу>, секретарю ЦК А.А.Жданову, что последняя <содержит две грубые ошибки>. По утверждению Поспелова, города Остроленка и Крыстынополь обозначались на ней <на советской стороне>, в то время как они, оказывается, входили... <в германскую территорию>! Скандал был настолько велик, что уже 5 октября 1939 г. данный вопрос обсуждался на Оргбюро ЦК ВКП(б). Оргбюро постановило: за опубликование в газете <Известия> 29 сентября 1939 г. карты границы между СССР и Германией, <содержащей грубые ошибки>, и. о. редактора газеты Я. Г. Селиху был объявлен выговор. Последнему было предложено наложить взыскание и снять с работы картографа редакции Г.М.Хомзор-Хомутова, <представившего неправильную копию карты границы между СССР и Германией>. 7 октября 1939 г. картографу был объявлен выговор и он лишился работы298.

Почему же оказался возможным столь вопиющий случай, выходивший за рамки обыкновенного головотяпства и, на первый взгляд, грозивший дипломатическим скандалом? Трудно понять причину промаха Я. Селиха, любившего, по свидетельству Д. Ф. Краминова, <показать свою осведомленность>. Степень его осведомленности была такой, что, он, например, уже 24 августа 1939 г. рассказывал подчиненным, как Риббентроп предлагал вписать в текст пакта о ненападении слова о советско-германской дружбе, которые были отвергнуты Сталиным299. Эта подробность, не зафиксированная советскими источниками, подтверждается германскими300. Более того, Я.Селих даже знал, какие тосты произносились во время ужина в Кремле после подписания пакта и какие рассказывались анекдоты!301

Причина <политических ошибок>, допущенных газетой <Известия> при публикации карты с обозначением границы между СССР и Германией, на наш взгляд, заключалось в следующем. В ходе переговоров с Риббентропом Сталин в пользу Германии отказался от небольшой территории, куда, в частности, был включен и городок Остроленка (Крысты-нополь оставался на советской стороне). Тут же были внесены соответствующие коррективы в немецкую карту, которые Сталин и Риббентроп подтвердили собственноручными подписями на ней302. Советский вариант этой карты, очевидно, был скорректирован позднее. <Известия> пользовались при публикации неправленным ее вариантом, что и вызвало немедленную реакцию Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и повлекло совершенно незаслуженное наказание редактора газеты и картографа.

Данный случай лишний раз свидетельствует о сложностях, возникавших в ходе подготовки советскими средствами массовой информации материалов на внешнеполитические темы, а также о постоянной опасности, которой подвергались представители интеллигенции, работавшие в них.

Итак, вслед за заявлениями представителей большевистского руководства и советской пропаганды, в общественном сознании пакт Риббентропа-Молотова постепенно стал восприниматься как акция, в которой была своя необходимость. Но официальная трактовка его означала, что был как бы разрушен некий фундамент, на котором основывалось восприятие внешнего мира большинством советских людей, в том числе - представителями интеллигенции.

Вместе с пактом и свертыванием антифашистской пропаганды в стране СССР уже терял свой прежний образ в мире как надежного гаранта продолжения борьбы с фашистской опасностью. К.Симонов говорил по этому поводу: <С точки зрения самоощущения себя как человека той страны, которая была надеждой всего мира, вернее, не всего мира, а всех наших единомышленников в мире, главной надеждой в борьбе с мировым фашизмом - мы говорили тогда о мировом фашизме, он был для нас не только немецким, - было что-то не то. В этом прежнем самоощущении было что-то утрачено, потеряно. И я это чувствовал и знал, что это чувствуют другие>303.

Сталин уже 7 сентября 1939 г. после нападения Германии на Польшу, заявил своим ближайшим соратникам, что война идет между двумя группами капиталистических стран (<бед-ные> и <богатые>). По его словам, неправильным в условиях начавшейся войны было противопоставление фашистских и демократических государств. В то же время он занял резко враждебную позицию в отношении Польши. Сталин охарактеризовал ее как фашистское государство, которое угнетало украинцев, белорусов и другие

304

национальные меньшинства .

Этот враждебный образ Польши создавался с целью подготовки общественного мнения к ее разделу, который должен был осуществиться совместно с Германией согласно секретного протокола к пакту о ненападении. 17 сентября 1939 г. Красная Армия вступила на территорию Польши. Большевистское руководство объявило данный практический шаг по освоению <сфер интересов> за счет территории этой страны <освободительным походом> на помощь украинцам и белорусам, проживавшим на территориях, отошедших от Советской республики к Польше в результате Рижского мира 1921 г. Благодаря этому <освободительному походу> удалось превратить демаркационную линию разделения советских и германских войск в границу между двумя государствами. Тем самым Польша как самостоятельное государство прекратила временно свое существование, что было закреплено советско-германским договором о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г.

После нападения Германии на Польшу некоторые представители советской интеллигенции внутренне симпатизировали ей. 2 сентября М. М. Пришвин записал в дневнике, что, находясь в метро, прочитал известие об этом нападении, <потря-сенный, пораженный, поднял голову> и встретил горящие глаза незнакомых попутчиков, понимающие его настроение305.

Когда немцы начали войну против Польши, вспоминал К. Симонов, все его сочувствие, так же, как и сочувствие его товарищей по редакции военной газеты, где он работал, было на стороне поляков, во-первых, <потому что сильнейший напал на слабого>, а во-вторых, поскольку даже несмотря на наличие пакта с Германией никто не желал победы гитлеровцам306.

Р. Д. Орлова вспоминала, что в дни, когда Польша <была стерта с карты мира>, перед ней не возникало вопроса о нравственности столь драматического события, совершившегося при <половинном участии> Советского Союза. Ее воспитывали в духе теории: <нравственно все то, что служит пролетариату>. Захват западнопольских областей Красной Армией в сентябре 1939 г. рассуждала Р.Д.Орлова в то время, <служит пролетариату, значит -это нравственно>. При наличии <крепкого очищенного тыла>, по ее мнению, <мало было возможностей сочувствия полякам - и по разуму, и по сердцу>. В те дни вряд ли кто-либо даже <в стол> писал о растерзанной Польше, выражала сомнение Р.Д.Орлова307.

Советско-польская война 1920 г. и вся последующая почти двадцатилетняя история натянутых взаимоотношений СССР и Польши оставили отпечаток в общественном сознании. После ее раздела активизировалась работа по созданию фильмов на польскую тематику, авторами которых являлись видные советские режиссеры. Эти ленты являлись своеобразной демонстрацией печально известного тезиса В.М.Мо-лотова, прозвучавшего в его докладе на заседании Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г. (советский лидер назвал тогда Польшу <уродливым детищем Версальского договора, живущим за счет угнетения непольских национальностей>308.

Уже на другой день после упомянутого выступления В.М.Молотова, 1 ноября 1939 г. на заседании Комитета по делам кинематографии при СНК СССР рассматривался вопрос об улучшении качества звуковых фильмов. Было упомянуто и о недостатках в звукозаписи художественного фильма В.Пудовкина <Минин и Пожарский>. Председатель Комитета по делам кинематографии И. Г.Большаков в данной связи подчеркнул в своем заключительном слове на заседании, что этой картине придавалось <большое значение и с точки зрения художественной, и с точки зрения идейной>. Киноленту <Минин и Пожарский> было намечено демонстрировать в массовых копиях по всему Советскому Союзу, а главное - она, как сказал Большаков, <перекликается с международными событиями> [курсив мой - авт.]309

Этот фильм вышел в установленные сроки, а за ним последовали и другие ленты сходной тематики: <Ветер с Востока> А. Роома (1940 г.), <Голос Тараса> В.Файнберга (1940 г.), <Богдан Хмельницкий> И. Савченко (Комитет по кинематографии при СНК СССР приступил к производству картины в IV квартале 1939 г. выпуск 1941 г.310) В контексте конкретных обстоятельств конца 30-х - начала 40-х гг. а также в соответствии со сложившимся на протяжении предыдущих десятилетий стереотипом враждебности по отношению к Польскому государству, подобные кинокартины имели совершенно определенную политико-пропагандистскую значимость, несмотря даже на первоначальный замысел их создателей311.

Вероятно, антипольские мотивы, звучавшие в них, проявлялись слишком навязчиво, бросались в глаза. На заседании комитета по делам кинематографии при СНК СССР, состоявшемся 11 ноября 1939 г. один из его сотрудников, Семенов, даже заявил, что Польша стала своеобразным козлом отпущения: какая бы тема ни бралась для экранизации, <все переносится> на нее. По его словам, некоторые советские режиссеры стали действовать по принципу: <давайте валить все на Польшу>, но при этом <Германию брать нельзя>312.

Последняя фраза наряду с неприятием антипольской направленности советского кинематографа, активно начавшей проявляться осенью 1939 г. выявляет, на наш взгляд, глухое недовольство по поводу резкой смены враждебного образа Германии на <дружественный>. Но подобного рода настроения вслух тогда высказывались крайне редко. Основная часть представителей интеллигенции, которые были задействованы в работе политико-пропагандистского аппарата тоталитарного режима, должна была участвовать в обеспечении на своем участке курса на <дружбу> с нацистской Германией. С этой целью было прежде всего обращено внимание на развитие советско-германских культурных связей. Не случайно уже 10 ноября 1939 г. во Всесоюзном обществе культурной связи с заграницей (ВОКС) состоялся большой прием, как указывал его участник, заведующий Литературным агентством объединения <Международная книга> А.Г.Соловьев, <в честь установления дружеских отношений с Германией>. На этом приеме помимо <работников разных ведомств> присутствовали представители интеллигенции: писатели, артисты, композиторы, художники. Организован он был для того, чтобы продемонстрировать немецкой стороне искреннее желание расширить культурные связи313.

Исходя из указаний, спущенных <сверху>, активизировало свою деятельность Главное управление по контролю за репертуаром и зрелищами (ГУРК) Комитета по делам искусств при СНК СССР . Его сотрудники, так называемые политические редакторы (писатель М.А.Булгаков, изрядно настрадавшийся от общения с ними, характеризовал их так: <люди с идеологическими глазами>), зорко следили за тем, чтобы проходившие через их руки произведения не омрачали начавшейся советско-германской <дружбы>.

В июне 1939 г. в ГУРК был направлен после авторской доработки текст пьесы В.Азовского (Гавриша) <Двойным ударом>. Заголовок пьесы был навеян высказыванием Сталина на XVIII съезде ВКП(б), где он утверждал, что СССР готов <ответить двойным ударом на удар поджигателей войны>314. Политический редактор ГУРК Л.Дирик так определил тему пьесы: будущая война СССР с фашистской Германией и героизм советских людей. Но за время, пока текст находился в Главреперткоме, внешнеполитическая обстановка изменилась, и произведение В.Азовского (Гавриша) не было одобрено. После авторской доработки пьеса была <улучшена>: из текста оказались снятыми указания на то, что война будет вестись против Германии. Тем не менее ситуация не благоприятствовала постановке этой пьесы. Политический редактор ГУРК 29 августа 1939 г. дал следующее заключение о ней: <Сама тематика, рисующая будущую войну с Германией, в данное время политически нежелательна>. После заявления В. М.Молотова, прозвучавшего в выступлении 31 октября 1939 г. о том, что <оказалось достаточно короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем - Красной Армии>, чтобы от Польского государства <ничего не осталось>315, В.Азовский (Гавриш) попытался провести через ГУРК свое новое детище под названием <Коротким ударом>. Однако по сути была предложена прежняя пьеса, и 14 февраля 1940 г. Главрепертком отверг и ее316.

Из Москвы в союзные республики были направлены соответствующие распоряжения ГУРК о контроле за театральным репертуаром на местах. Ряд спектаклей запретили на Украине, однако выявились разногласия относительно оперы <Щорс>, где одним из действующих лиц был... немец. Из Москвы пришло распоряжение прекратить показ оперы. Однако на месте в ее либретто лишь внесли купюры, не оставив ни одного упоминания о злополучном немце. После этого опера продолжала идти в Киеве и Одессе317.

В архиве журнала <Знамя> сохранились письма, направлявшиеся редакцией авторам, чьи произведения не принимались, в том числе исходя из качественно нового состояния взаимоотношений с Германией. Член редколлегии этого <оборонного> журнала Ан.Тарасенков 26 сентября 1939 г. сообщал писателю Е.Я.Хазину: <Я думаю, что Вы сами понимаете невозможность печатать в нынешнее время Вашу рукопись о русско-прусской войне. Это сейчас совсем неуместная тема> [курсив мой - авт.] 10 октября аналогичный ответ был направлен И.Л.Кремлеву-Свэн, избравшему в качестве сюжета для своего рассказа <Дед> гипотетическую советско-германскую войну 1940 г. Ан.Тарасенков аргументировал свой отказ тем, что произведение не может быть опубликовано в <Знамени> <по внелитературным причинам>318.

В начале ноября 1939 г. в журнал <Знамя> обратился Б.Л.Пастернак. Он просил убедить В.В.Вишневского, являвшегося ответственным редактором журнала, опубликовать свой перевод драмы немецкого писателя XIX в. Г. Клейста <Принц Гомбургский>, осуществленный еще в 1936 г. но не вышедший в свет по политическим причинам. Как считал Б. Пастернак, в связи с подписанием советско-германского договора о дружбе эти причины отпали сами собой. Примечательно, что основная идея пьесы <Принц Гомбургский> - необходимость беспрекословного повиновения приказам - активно использовалась нацистами: в 1939-1940 гг. она с успехом шла в берлинском театре. Пастернаковская же версия ее перевода так и не была опубликована в 1940 г. в <Знамени>, но тогда же вошла в книгу избранных переводов поэта319.

Синдром <дружбы с Германией> стал проникать в сознание людей. 13 ноября 1939 г. студенты ГИТИСа В.Королев и О.Левин, обратившись с письмом к главе советского правительства, сообщили об их присутствии на просмотре пьесы П.Д.Маркиша <Пир> в Московском государственном еврейском театре. События, происходившие в ней, относились ко времени гражданской войны. Атаман <белобандитов>, покусившийся на честь еврейской девушки, был убит ею, в ответ <белобандиты> хотели устроить погром в местечке, но <крас-ные> предотвратили его. Королев и Левин считали: пьеса <подставляет> Германию, что являлось <возмутительным преступлением> и писали Молотову: <В своей речи недавно [подразумевалось выступление 31 октября 1939 г. - авт.] Вы... указывали на необходимость отказаться от многих прежних установок, не соответствующих современной политической обстановке. Этот спектакль не может не вызвать ярость зрителя, в особенности еврейского, против национал-социа-листской Германии>. Оказывается, присутствовавшие на просмотре пьесы представители ГУРК заявили Королеву и Левину, что она является ответом театра на еврейские погромы 1938 г. в Германии. Из секретариата Молотова поступило распоряжение проверить и доложить. Пьесу вторично просмотрела специально созданная комиссия. Выводы этой комиссии сводились к следующему: неизвестно, кто надоумил авторов письма выявить аналогию событий в пьесе с погромами в Германии, и председатель Комитета по делам искусств М. Б.Храпченко в ответе, направленном в секретариат В.М.Молотова, отметил, что обвинения Королева и Левина необоснованны320.

Описанный случай, конечно, является беспрецедентным, но дает представление о сумятице, царившей в умах интеллигенции на начальном этапе сближения СССР и Германии. В той ситуации особенно щекотливым оказалось положение немецких эмигрантов-антифашистов, проживавших в Москве.

Р. Д. Орлова вспоминала, насколько мучителен для нее был вставший после подписания договора о дружбе с нацистской Германией вопрос: если СССР - <за Гитлера>, то <как же с антифашистами, с романами Бределя и Фейхтвангера>"321

Своеобразный ответ на него можно найти в отчете немецкой секции Союза советских писателей. В документе подчеркивалось, что с августа 1939 г. все ее члены <по независящим от них обстоятельствам должны перестроить [курсив мой - авт.] свое творчество>322. Активно сотрудничавшие в журнале <Интернациональная литература> И.Бе-хер, Э.Вайнерт, В.Бредель уже не могли свободно высказывать свои антифашистские настроения на страницах этого издания. Э. Вайнерт сосредоточился на переводах на немецкий язык стихотворений М.Ю.Лермонтова и Т.Г.Шевченко. В.Бредель взялся за написание романа о прошлом рабочего класса Германии323.

Их земляк и коллега А. Курелла расценил сложившуюся обстановку благоприятной для реализации своего замысла, изложенного в специальной записке, направленной в Союз советских писателей 4 сентября 1939 г. Он предлагал обширный план популяризации пропагандистского лозунга развития и расцвета дружбы между советским и германским народами, провозглашенного В.М.Молотовым. При воплощении в жизнь этого плана А.Курелла считал необходимым использовать прежде всего радиопередачи. При отборе материала для этих радиопередач он рекомендовал <одинаково решительно отбросить как всякие упрощенные антифашистские установки, так и уступки фашистскому толкованию культурного наследства германского народа>. Он предлагал использовать в передачах советского радио не только произведения далекого прошлого, но и литературу Германии последних 30 лет. При этом А.Курелла указывал на необходимость <иск-лючить открыто

324

антифашистские произведения> .

В новой атмосфере, наступившей в советско-германских отношениях, иным было отношение и к произведениям, искусственно трактовавшимся как антифашистские, но не являвшимся таковыми по сути. Еще в 1933 г. был опубликован перевод пьесы немецкого писателя Г. Гауптмана <Перед заходом солнца>, осуществленный под редакцией тогдашнего наркома просвещения А.В.Луначарского325. При редактировании текста перевода А. В. Луначарский ввел в пьесу образ Кламрота - штурмовика и доверенного лица самого Гитлера. В 1938 г. в Ленинграде приступили к постановке спектакля по пьесе Г. Гауптмана, однако она <не была осуществлена по причинам общеполитического порядка>. В 1940 г. идея подобной постановки возникла вновь, причем за основу был взят текст, содержавший антифашистские мотивы. В отзыве на этот текст, подписанном Л. З. Копелевым, отмечалась необходимость <снятия социологической редакции>. Это относилось прежде всего к <явно неудачной - и не только в силу изменившихся обстоятельств> трактовке образа Кламрота. Л.З.Копелев предлагал рекомендовать для сцены перевод пьесы, сделанный в 1933 г. при условии снятия всех добавлений к подлиннику, принадлежавших А. В.Луна-чарскому и имевших целью сделать драму Г.Гауптмана <антифашистской>326.

Нельзя не отметить правильности рекомендаций Л. З.Ко-пелева, ибо хорошо известно, что сам Гауптман вряд ли имел антинацистские взгляды, поскольку смирился с гитлеровским режимом и пользовался покровительством самого министра пропаганды Третьего рейха. Геббельс же в пропагандистских целях не уставал напоминать, что крупнейший немецкий драматург не только остался при нацистах в Германии, но и продолжал писать свои пьесы, которые шли на

327

немецкой сцене .

В письме А. Куреллы на имя председателя Иностранной комиссии ССП Аплетина от 11 января 1940 г. отмечалось, что немецкие писатели-переводчики в Москве работают с целью ознакомления германской публики с русской и советской поэзией. При общей установке на <культурное сближение> СССР и Германии эта деятельность определялась им как очень важная. Он просил обратить внимание правления Союза советских писателей на политическое значение и необходимость привлечения членов немецкой секции к переводам такого рода произведений на язык Гете и Гегеля, на язык 80-миллионного <дружественного нам немецкого народа>328.

Аналогичные предложения выдвигались эмигрантами из Германии, сотрудничавшими в журнале <Интернациональ-ная литература>. В октябре 1939 г. редакция его немецкого издания выступила с инициативой отражения лозунга дружбы между русским и германским народами, <как это нашло выражение в докладе тов. Молотова>329. Данная инициатива, однако, не имела практического воплощения. Директор экспортной конторы <Международной книги> Любарская 22 октября 1939 г. сообщала, что в Германии немецкое издание <Интернациональной литературы> в ближайшее время распространять нет возможности330. Причина была весьма прозаической: нацистские цензоры из <дружественной> Германии с огромным подозрением относились к журналу, в названии которого содержалась прямая аналогия с Коммунистическим Интернационалом.

Таким образом, некоторым немецким писателям удалось адаптироваться к новым условиям и даже <вписаться> в пропагандистскую кампанию, начавшуюся после речи В.М.Мо-лотова 31 августа 1939 г. Другим везло гораздо меньше, поскольку специфика их творчества не позволяла проделывать подобную эволюцию. Руководство немецкой секции Союза советских писателей в марте 1940 г. с тревогой сообщало в Литературный фонд, что эмигрант из Германии драматург Г. Вангенгейм <оказался в совершенно безвыходном материальном положении>. После пакта Риббентропа-Молотова его пьеса <Захватчики>, которую ставили театры Москвы и Ростова-на-Дону, ряда других городов, была снята с репертуара. Г.Вангенгейм зарекомендовал себя как драматург, режиссер и сценарист, автор сценария антифашистского фильма <Борцы>, демонстрировавшегося в СССР331.

Определенные трудности в подборе материалов для публикации возникли перед редколлегией журнала <Интерна-циональная литература>. Исполнявший обязанности ответственного редактора журнала Т. Рокотов сразу же после подписания пакта от 23 августа 1939 г. понял, насколько большая ответственность легла на него в новых внешнеполитических условиях. Он попытался найти поддержку в правлении ССП. На заседании президиума Союза советских писателей 8 сентября 1939 г. с повесткой дня <О литературно-художественных журналах> Т.Рокотов заявил, что для журнала <Интернациональная литература>, связанного с зарубежной читательской аудиторией, наступил <очень острый и сложный период>. Он пытался убедить руководство ССП в лице его Иностранной комиссии проявить инициативу и определить основные направления издательской политики журнала в новой обстановке, опасаясь <сделать ту или иную ошибку, тот или иной ляпсус>, ибо не исключена была вероятность, что <потом позовут нас редакторов и, задним числом, будут греть>332. Но и ССП не пожелал, очевидно, брать ответственность на себя.

День спустя после речи В. М. Молотова, прозвучавшей 31 октября 1939 г. Т.Рокотов обратился за разъяснениями относительно характера деятельности <Интернациональной литературы> в более высокую инстанцию. Он направил письмо в Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), пытаясь там найти ответ на волновавший его вопрос о характере деятельности редактируемого им журнала, однако ответа не получил333. Действуя на свой страх и риск Т.Роко-тов отказался после 23 августа 1939 г. от сотрудничества с активными корреспондентами из числа антифашистов, эмиг-рировавших на Запад334. Это привело к потере самой основы популярности <Интернациональной литературы> в СССР и за рубежом. В советской историографии снижение активности издания в 1939-1941 гг. объяснялось исключительно тем, что началась Вторая мировая война, в результате которой невозможно было поддерживать традиционные связи журнала с западной читательской аудиторией335. Думается, наряду с этой причиной следует учитывать и влияние советско-германской <дружбы>, начавшейся после подписания пакта о ненападении.

Переключение внимания на пропагандистское обеспечение курса на сближение с нацистской Германией происходило одновременно с нагнетанием антианглийских и антифранцузских настроений, что также делалось, исходя из указаний Сталина и Молотова. Для начала они свалили всю вину за срыв советско-англо-французских переговоров в Москве в августе 1939 г. прерванных с приездом Риббентропа, на представителей Великобритании и Франции. Эти обвинения не были безосновательны, но и сам Сталин не проявлял особого желания заключать военный союз с западными державами, направленный против экспансии Германии в Европе, о чем свидетельствует его инструкция главе советской делегации на переговорах, наркому обороны К.Е.Ворошилову от 7 августа 1939 г.336

После заключения пакта о ненападении с Германией большевистское руководство поспешило отмежеваться от западных держав. Молотов с присущим ему иезуитством в выступлении 31 августа 1939 г. назвал Англию и Францию <зарвавшимися поджигателями войны>, уже заранее отводя удар от своих новых <друзей> - нацистов337.

После того как обе западные державы оказались действительно в состоянии войны с Германией, Сталин в беседе с Г.Димитровым, Молотовым и Ждановым 7 сентября 1939 г. цинично заявил: <Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если [бы] руками Германии было расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии)>338. Возможно сам не зная того, Сталин почти дословно повторил высказывание премьер-министра Великобритании С.Болдуина, который в 1936 г. выражал сходную надежду на войну между русскими и немцами.

Антибританская направленность советской пропаганды начала проявляться практически сразу после подписания пакта Риббентропа-Молотова. Ю.П.Шарапов вспоминал, что и визиты Риббентропа в Москву в 1939 г. и ответный визит Молотова в Берлин 1940 г. <события довольно странные, учитывая природу гитлеровского фашизма>, подавались советской пропагандой в то время <под соусом сталинской дипломатии и нелестных слов по адресу Англии и Франции, отношение к которым было прежним, т. е. по меньшей мере настороженным>339. Другой очевидец событий, инженер из Кемерова, подчеркивал: <На пропагандистских карикатурах толстяк Джон Булль и дядя Сэм по-прежнему восседали на толстых денежных мешках, но нацисты были избавлены от таких издевательств>. Если и говорилось об <империализме>, то с прямым указанием или косвенными намеками на <англо-французских империалистов>340.

В дневнике В. Вишневского зафиксировано чувство глубокого удовлетворения, прямо-таки нескрываемого восторга, по поводу того, что благодаря пакту будет нанесен морально-политический удар Англии и Франции. Вот запись от 31 августа 1939 г.: <Франция рвет и мечет... Англия - в тяжелом положении. Мы опрокинем ей на голову, то что она сама собиралась опрокинуть на нас: германскую злобу,

341

ярость> .

В беседе со своими ближайшими соратниками 7 сентября 1939 г. Сталин заметил: <Гитлер, сам того не понимая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему>. При этом он имел в виду, что Германия, ведя войну, прежде всего наносит удары по

342

Британской империи .

Данная сталинская мысль немедленно стала основой для новых пропагандистских установок. 10 ноября 1939 г. начальник Политического управления РККА Л.З.Мехлис собрал совещание писателей, работавших в армии и на флоте, членов так называемой Оборонной комиссии ССП. На совещании довольно откровенно говорилось о сложившейся международной ситуации и о перспективах развития событий. Исходя из этой информации, Л. З. Мехлис поставил перед присутствовавшими конкретные задачи по освещению внешней политики СССР. На совещании начальник ПУРа прямо заявил: <Германия делает в общем полезное дело, расшатывая британскую Империю [курсив мой - авт.] Разрушение ее [т.е. Британской империи - авт.] поведет к общему краху империализма - это ясно>. И чтобы не оставалось уже никаких сомнений, Л.З.Мехлис подчеркнул, что главный враг СССР, <конечно - Англия>343.

В. В.Вишневский адекватно воспринял подобные указания, исходившие <сверху>, и постарался немедленно донести их до других. На следующий день после упомянутого совещания в ПУРе он присутствовал на заседании сценарного совета Комитета по делам кинематографии при СНК СССР, где обсуждалась тематика кинофильмов на 1940-1941 гг. В.В.Вишневский заявил там буквально следующее: <Очень остро встанет вопрос о британской империи, о разгроме этой гигантской колониальной империи и здесь, как это ни парадокс [ально]... Германия делает свое прогрессивное дело>344.

Представители интеллектуальной элиты не могли не учитывать новых сталинских установок об <агрессивности> Англии и Франции в начавшейся мировой войне. Зачастую это <понимание момента> принимало уродливые формы. Осенью-зимой 1939 г. в разгар дискуссии по проблемам художественной литературы, были пущены в ход внешнеполитические аргументы: один из ее участников обвинил оппонентов... <в пособничестве англо-французскому империализму>345.

Член редколлегии журнала <Знамя> Ан.Тарасенков 19 декабря 1939 г. писал Р.З.Миллер-Будницкой, рукопись статьи которой готовилась к публикации, что из текста была сделана <выкидка>. Объясняя причину, по которой была произведена купюра, он, в частности, подчеркивал: <В сегодняшней международной ситуации было бы ошибочным делать акцент на французских революционных традициях... Франция сегодня агрессор, в ней сегодня хозяйничают реакционеры. Вы это сами знаете не хуже меня и потому, думаю,

346

согласитесь с этой купюрой> .

Неудача советского руководства, связанная с созданием Финляндской Демократической Республики и советизацией Финляндии, и то обстоятельство, что Англия и Франция поддержали финнов не только морально, но и помогли им вооружением, привели к еще большему ухудшению отношений СССР с западными державами. С началом финской войны, антианглийская и антифранцузская направленность советской пропаганды еще более обострилась. В этих условиях как никогда было необходимо наличие острого <поли-тического чутья>.

Об этом, в частности, свидетельствует письмо и. о. ответственного редактора <Интернациональной литературы> Т. Ро-котова в Управление пропаганды и агитации от 13 января 1940 г. Рокотов критически оценил опубликованную в <Ли-тературной газете> статью Я.Семенова347, в которой автор, якобы, выступал <с защитой Киплинга, пресловутого певца английского империализма>. Редактор <Интернациональной литературы> подчеркивал в своем письме, что имя Р. Кип-линга было использовано <самыми реакционными кругами Англии и Франции в целях пропаганды и приукрашивания ведущейся этими странами империалистической войны>. В подтверждение своей мысли Т. Рокотов ссылался на газету <Известия>, сообщавшую, что представители российской эмиграции во Франции (<российские белогвардейцы>) всячески подчеркивали заслуги английского поэта <перед англо-французским империализмом в период первой империалистической войны>. Естественно, дело было вовсе не в Киплинге: руководивший редакцией <Интернациональной литературы> Т.Рокотов, посылая письмо в УПА ЦК ВКП(б), хотел лишь узнать: правильную ли позицию он занял и соответствовала ли эта позиция <международной литературной политике> и интересам СССР348.

К лету 1940 г. политические пристрастия большевистских руководителей оказались более-менее ясны. Мирный договор с Финляндией 12 марта 1940 г. трактовался советской пропагандой не только как дипломатический акт, закрепивший <передвижение> границы с этой страной на север от Ленинграда, но и как неудача англо-французских империалистов, стоявших за спиной Финляндии и замышлявших войну против СССР. Оккупация Германией Дании и Норвегии была воспринята в Москве с одобрением. В.М.Молотов 9 апреля 1940 г. поспешил заявить германскому послу Ф.Шуленбургу, что СССР желает своим партнерам полной победы в подобного рода <оборонительных мероприятиях>, ибо, по его словам, англичане <зашли слишком далеко>349. А. А.Жданов выразился еще более откровенно. Выступая на собрании актива Ленинградской партийной организации с докладом об итогах мартовского (1940 г.) Пленума ЦК ВКП(б) 13 апреля 1940 г. он остановился и на оценке событий в Норвегии и Дании. Оценивая их <с точки зрения СССР>, Жданов подчеркнул, что гораздо <приятнее, полезнее и ценнее иметь под боком не антисоветских англо-французских союзников с намерением напасть либо на Германию, либо на Ленинград, а иметь под боком страну, которая с нами в дружественных отношениях>350. Несомненно, в качестве <дружественной> страны он рассматривал Германию.

Важной составляющей часть в процессе формирования внешнеполитических стереотипов на рубеже 30-х - 40-х гг. было определение позиций и ближайших задач Советского Союза. Осенью 1939 г. большевистское руководство пустило в ход безотказную идею об освободительной миссии СССР и расширении границ социализма и сокращения за этот счет сферы влияния капитализма.

Еще до начала так называемого <освободительного похода> Красной Армии в Польшу, 7 сентября 1939 г. Сталин, наставляя своих соратников, подчеркивал, что уничтожение ее <означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше>. <Что плохого было бы, если бы в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население> [курсив мой - авт.]]'51

В общественном сознании идея <распространения социалистической системы на новые территории и население> нашла живой отклик. Раздел Польши даже воспринимался как <начало мировой революции>352. Жители Западной Украины и Западной Белоруссии представлялись как бедные, несчастные люди, которые <одну спичку делили на четыре части>. Советские средства массовой информации восхваляли <освободительный поход> в западные области. День его начала - 17 сентября 1939 г. - подавался пропагандой как преддверие <величественного эпоса>, в котором должна была выразиться вся современная история, <весь смысл

353

передовых идей человечества> .

К. Симонов рассказывал, что встретил известие о вступлении Красной Армии на новые территории <с чувством безоговорочной радости>. Вспоминая напряженную атмосферу предшествовавших этому событию десятилетий напряженности в советско-польских отношениях, писатель спрашивал: почему же ему было тогда не радоваться, что СССР шел освобождать Западную Украину и Западную Белоруссию? Правота этого сталинского шага еще более подтверждалась тем обстоятельством, что ни Англия, ни Франция, объявив войну Германии, так и не пришли вопреки своим заверениям

354

на помощь полякам .

<Эпос освобождения> была призваны освещать советские кинооператоры-документалисты. Большая бригада кинохроникеров отправилась вместе с частями Красной Армии в Западную Белоруссию и в Западную Украину. Итоги ее работы обсуждались 11 ноября 1939 г. на совещании Комитета по делам кинематографии при СНК СССР. <Красная Армия - освободительница своих братьев украинцев - вот основная задача, поставленная перед нашей группой>, - так охарактеризовал цели кинодокументалистов во время поездки один из ее участников. Эта задача, по его словам, была сформулирована в речи В.М.Молотова 17 сентября 1939 г. Во избежание недостатков и накладок, имевших место в освещении <освободительного похода>, кинооператоры настаивали на том, чтобы их заранее информировали, <держали наготове на границе в узле будущих столкновений>. И.Г.Большаков, подытоживая результаты работы кинооператоров в западных областях, подчеркнул необходимость укрепления аппарата Комитета по делам кинематографии <авторитетными товарищами, которые были бы вхожи в ЦК партии и в ПУР>355.

Между тем в начале ноября 1939 г. В.М.Молотов уже во всеуслышание озвучил сталинский тезис о <распространении социалистической системы на новые территории и население>. В своей речи по поводу очередной годовщины Октябрьской революции он заявил, что в результате <освободи-тельного похода> Красной Армии границы социалистического мира расширились, а это заставило капиталистический мир <немного потесниться и отступить>356.

Таким образом, одно из основополагающих понятий мифологического сознания - понятие границы, как некоей магический линии, определяющей пределы освоенной территории, за пределами которой таилась опасность и действовали враждебные силы357, в конце 30-х гг. стало деформироваться. Эта граница начала двигаться, тем самым расширялась сфера советского влияния и сужался ареал капиталистического.

Большевистское руководство, готовясь к новым акциям по освоению <сфер интересов>, заботилось о том, чтобы они воспринимались общественным сознанием как закономерный процесс дальнейшего <расширения границ социализма>. На упоминавшемся совещании с писателями, работавшими в армии и на флоте, были даны соответствующие указания на сей счет. В частности, начальник ПУРа Л.З.Мехлис подчеркнул, что нельзя упускать <исключительный случай на Балтике>, имея в виду заинтересованность СССР в увеличении своих территорий за счет Прибалтийских республик и Финляндии. По поводу последней

Мехлис бросил реплику, что в конфликте с ней советская сторона добьется своего <не добром, так кровью>. <Армия наша на границе, в готовности>, - такое признание сделал начальник ПУРа присутствовавшим писателям, по существу раскрывая замысел войны, которую намеревался развязать Сталин против финнов358.

11 ноября 1939 г. В.В.Вишневский, усвоивший подобного рода наставления, поспешил выступить с соответствующей интерпретацией их на заседании Комитета по делам кинематографии. Среди других тем, которые, по его мнению, следовало освещать в кинематографе, Вишневский назвал следующую: <Наши бойцы за границей в капиталистическом окружении>. Она, подчеркнул Вишневский, тесно связана с Прибалтикой, а, следовательно, - с темой <большой европейской войны>, в которую готовился вступить и Советский Союз. Ссылаясь на прозвучавшую в речах В.М.Молотова уверенность о неизбежном превращении этой войны в мировую, писатель поставил перед присутствовавшими кинематографистами задачу -учитывать в тематике фильмов 1940-41 гг. <вопросы выхода нашего в Атлантический океан, в Тихий океан>359.

30 ноября 1939 г. СССР напал на Финляндию. По словам Р.Д.Орловой, в советской пропаганде в период кампании 1939-40 гг. была произведена <простейшая филологическая операция>: финны назывались белофиннами. Эта метаморфоза способствовала упрощению понятий и как бы расставляла все на свои места: <захватническая война превращалась в другую>. К тому же, опять <отодвинулась граница>

360

социализма .

<Передвижение границы>, связанное с <освободительным походом> 1939 г. и финской войной, способствовало тому, что представители советской интеллигенции (преимущест-венно работавшие в средствах массовой информации и участвовавшие в пропагандистском обеспечении этих внешнеполитических акций) смогли воочию познакомиться с <иным> миром. Это давало возможность сравнивать его со <своим> миром, видеть сходства и коренные различия. Порой подобного рода наблюдения наводили на грустные размышления, поскольку открывалась изнаночная сторона <освободительной миссии>. В. В. Вишневский писал в дневнике 2 января 1940 г. о своих впечатлениях после пребывания на фронте финской войны: <Мне до ужаса стыдно видеть как загадили наши многие дома в Финляндии, как растаскивали подряд все вещи>361.

Дальнейший процесс <расширения границ социализма>, теперь уже за счет Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины летом 1940 г. сопровождался разрастанием подобных негативных тенденций. Изобилие товаров, в частности, ширпотреба, на фоне хронического недостатка их в СССР, просто поражало. Естественно, трудно было удержаться от соблазна и не заразиться <приобретательством>.

Так, писатель А.Авдеенко, получивший в подарок от С. Орджоникидзе <эмку>, после командировок в Западную Украину и Северную Буковину в 1939-40 гг. где он находился в качестве специального корреспондента газеты <Правда>, уже имел новый <бьюик>362. По злой иронии судьбы именно А.Авдеенко был избран в качестве объекта очередной идеологической проработки в 1940 г.363 Кульминацией ее стало совещание в ЦК ВКП(б) 9 сентября 1940 г. На этом совещании против Авдеенко был выдвинут ряд обвинений, но всего страшнее и обиднее прозвучало роковое сталинское: <барахольщик>. Писатель жестоко пожалел о том, что приобрел для себя добротные вещи в Черновцах, когда находился там в командировке по заданию газеты <Правда>.

Именно с Черновцами было связано и другое обвинение, которое фигурировало во время совещания 9 сентября 1940 г. Ассистировавший Сталину Жданов вдруг завел речь о содержании заметки Авдеенко о Черновцах, опубликованной в <Правде>. Жданову не понравилось, что в заметке этот город описывался как культурный центр со своим театром и рядом кинотеатров. Вступивший затем в разговор Сталин нашел, что у Авдеенко <хватило красок> на описание <старых Черновиц>, которые противопоставлялись <нашим> городам явно не в пользу последних364.

Сталин счел необходимым подчеркнуть, что расширение <фронта социалистического строительства> благоприятно для всего человечества, ибо <счастливыми себя считают литовцы, западные белорусы, бессарабцы, которых мы избавили от гнета помещиков, капиталистов, полицейских и всякой другой сволочи>365. Между тем, процесс подобного рода <расширения> после того, как были исчерпаны секретные договоренности с нацистами от 23 августа 1939 г. о разделе <сфер интересов>, становился проблематичным. Гитлер весной-летом 1940 г. оккупировал, помимо двух скандинавских стран, также Бельгию и Голландию, нанес сокрушительное поражение Франции. Победы вермахта означали только одно: нацистский <новый порядок> стал распространяться более быстрыми темпами, чем <фронт социализма>.

Ноябрьский (1940 г.) визит В.М.Молотова в Берлин показал, что советско-германские отношения уже вступили в фазу ухудшения и могут привести к непосредственному военному столкновению двух держав, связанных договорами о ненападении и дружбе.

Падение Франции и последовавшие за этим события привели к переменам в настроениях, в том числе и в сознании интеллигенции. В тревожные дни германского наступления на Париж представители московской литературной элиты внимательно следили за событиями. Их симпатии были на стороне французского народа. Когда 17 мая 1940 г. стало известно, что немцам удалось преодолеть <линию Мажино>, В.В.Вишневский записал в своем дневнике следующее суждение о жестокой и всесокрушающей силе фашизма: >Душа не принимает этой железной, чуждой, милитаризованной системы. Чванливой, расистской, нетерпимой, уничтожающей все, кроме немецкой национальной культуры>. Естественно, он желал, как и многие другие представители советской интеллигенции, победы французам, ибо прекрасно понимал: в случае разгрома Франции нацисты неминуемо переключат свои усилия на подготовку войны

против СССР.

В те дни, когда Франция стала терпеть военное поражение, вновь возникают серьезные сомнения относительно незыблемости пакта Риббентропа-Молотова. <Дружба с Германией, пакт и пр. - все это временный ход, это тактические приемы>, - сделал для себя вывод В. В. Вишневский, ранее являвшийся явным апологетом договора о ненападении с Германией. <Выиграем ли мы" Или только дадим немцам время, передышку, снабжение?> Ответ на данный вопрос повисал в воздухе... <Не знаю>, - честно отвечал на него писатель в мае 1940 г.366 Но для него было совершенно ясно: <На мирное сосуществование боевой, озлобленной и хитрой фашистской силы с СССР надеяться нельзя>367. Обуреваемый жаждой схватки с ненавистными фашистами, Вишневский наталкивался на крайне неприятное для него обстоятельство: Советский Союз и Германия находились в дружественных отношениях (по крайней мере, именно такова была официальная их трактовка). Поэтому он просил, а порой даже требовал (как это было на совещании 25 июня 1940 г. где присутствовали члены оборонной комиссии Союза советских писателей и представитель Наркомата обороны, ответственный редактор <Красной звезды> Е.А.Болтин), чтобы <руководящие инстанции> довели <до каждого гражданина, бойца знание возможных врагов>. По мнению Вишневского, высказанному на этом совещании, неизбежной была прежде всего война против немцев и это, отмечал он - <большая историческая перспектива>.

Подобные суждения, а по сути высказанные вслух <несвоевременные мысли> вызвали неприятие со стороны присутствовавших на совещании <официальных лиц>. Ответственный редактор <Красной звезды> Е.А.Болтин резонно заметил, что советская цензура вряд ли станет пропускать материалы антигерманского характера. Кроме того, в Берлине внимательно следили за содержанием материалов советской прессы, почти ежедневно германским радио цитировались публиковавшиеся в СССР военные обзоры368.

Подобная двойственность в восприятии Германии и немцев с лета 1940 г. стала характерна для общественного сознания. Она весьма озадачила И. Эренбурга, который после капитуляции Франции вернулся в Москву и намеревался публиковать статьи в советской прессе о трагедии французского народа. Но будучи убежденным противником нацизма (и не скрывая этого), Эренбург столкнулся в Москве с большими затруднениями. На приеме у заместителя наркома иностранных дел С.А.Лозовского писатель пытался довести до него свои наблюдения об опасности гитлеровского <нового порядка>, но в ответ услышал, что подобный рассказ сам по себе интересен, однако <у нас политика другая>, т.е. антифранцузская, а не антигерманская.

Обратившись в газету <Известия> с просьбой опубликовать свои статьи, Эренбург получил ответ от заведующего иностранным отделом газеты, что печататься они не будут. В <Труде> его вещи хотя и проходили, но с большими купюрами. Заведующий иностранным отделом <Труда> З.С.Шейнис объяснил И.Эренбургу, что тот <не должен писать о немцах>, однако волен ругать <французских предателей>369.

В начале октября 1940 г. в советской прессе все чаще стали публиковаться материалы о бомбардировках немецкой авиацией английских городов. В обшественном сознании стало проявляться сочувствие упорному сопротивлению англичан Гитлеру: в тот период Англия практически оказалась один на один с Германией. В письме О.Фрейденберг 15 ноября 1940 г. Б.Пастернак, делясь своими впечатлениями от европейских событий, с восторгом восклицал: <молодцы англичане, что ты скажешь!>370 Сочувствие англичанам проявлялось, в частности, в поэзии А.Ахматовой и Н.Тихо-нова371.

И. Эренбург также написал тогда стихотворение - отклик на сообщения о бомбардировках германской авиацией столицы Англии. Он обратился к В. В. Вишневскому с просьбой опубликовать это стихотворение в журнале <Знамя>. Но Вишневский, несмотря на его антифашистские настроения, не смог удовлетворить данную просьбу, ибо хорошо представлял позицию Главлита. Он посоветовал И. Эренбургу никому не читать больше этого стихотворения.

В сентябре 1940 г. Эренбург начал работу над романом <Падение Парижа>. В феврале 1941 г. В.В.Вишневский сообщил, что первая часть романа будет опубликована в журнале <Знамя>, но после основательной цензуры. Хотя в романе описывались события в Париже 1935-37 гг. везде необходимо было снять из текста упоминания о <фашистах>372.

Сам В.В.Вишневский был крайне раздражен тем, как освещались в советских средствах массовой информации европейские события. 31 декабря 1940 г. он записал в дневнике: <Хотелось бы говорить о враге, подымать ярость против того, что творится в распятой Европе. Надо пока молчать>373.

Между тем после ноябрьского 1940 г. визита В.М.Моло-това в Берлин на фоне все нараставшего напряжения в советско-германских отношениях в пропагандистских документах, правда, пока еще закрытых, стали появляться антинемецкие нотки. В пространной докладной записке председателя правления ВОКС В.С.Кеменова на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г.М.Маленкова (26 декабря 1940 г.), в частности, говорилось, что в Германии вышли тысячи статей с критикой теории и практики английского империализма. Но эта критика, по словам Кеменова, <переходит в бесстыдную демагогию, как только немцы начинают излагать <социальные цели> войны, обещая земной рай в <перестроенной> Европе для трудящихся>374.

В конце 1940 г. объектом тщательной проверки со стороны Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) был избран журнал <Интернациональная литература>. Специальная комиссия анализировала организацию его работы и содержания публикаций. В январе 1941 г. результаты проверки были изложены в письменном отчете. Членам комиссии представлялась излишне откровенной пропаганда Германии и ее культуры на страницах <Интернациональной литературы>. Например, совершенно неуместной показалась им информация о праздновании в Германии 500-летия изобретения европейского книгопечатания. Был сделан вывод-рекомендация, что немецкоязычное издание журнала должно стать органом, пропагандирующим в <нейтрально>-художест-венной форме советскую культуру, используя для этой цели возможности, вытекавшие из наличия советско-германского договора о дружбе и границе375.

С весны 1941 г. напряженность во взаимоотношениях с Германией все нарастала. Вступление германских войск в Болгарию после присоединения ее к державам <оси> (март), нападение Германии на Югославию, подписавшую дружественное соглашение с СССР буквально за несколько часов до этого события, уже прямо затрагивали его внешнеполитические интересы.

Хотя официальных заявлений с прямым осуждением германских акций на Балканах не последовало, был проведен, по словам А.Верта, <ряд маленьких и субтильных антигерманских демонстраций, среди которых было присуждение Сталинской премии явно антинемецкому фильму С.Эйзен-штейна <Александр Невский>376.

Лауреатами Сталинской премии стали тогда и создатели фильма <Если завтра война>, где в качестве вероятных противников СССР были прямо показаны немцы. Но обе эти ленты после пакта Риббентропа-Молотова не демонстрировались открыто в СССР (исключение составляли их <зак-рытые> просмотры среди красноармейцев).

Балканские события имели значительный резонанс среди советской интеллигенции. В. В. Вишневский зафиксировал в начале апреля 1941 г. <подъем, нервное возбуждение> окружающих. Они задавали друг другу недоуменные вопросы: как понимать договор с Югославией, как расценивать взаимоотношения с Германией в сложившихся условиях" Представители интеллектуальной элиты Москвы не отходили от радиоприемников, ловя передачи из Белграда, Лондона, Берлина и даже из Бейрута377. В их среде, несмотря на наличие пакта и договора о дружбе и границе 1939 г. оставались довольно стойкими антигерманские настроения.

12 апреля 1941 г. во время приема группы кинематографистов заместителем Председателя СНК СССР, председателем Комитета обороны при СНК маршалом К. Е. Ворошило-вым участвовавший в нем В. В.Вишневский прямо заявил ему о наличии подобных настроений, привитых в прошлые годы378.

В этой обстановке малейшее проявление изменения сталинского отношения к немцам воспринималось как начало подлинного поворота к конфронтации с ними. Очевидно понимая это, Сталин 24 апреля 1941 г. позвонил И.Эренбур-гу и сказал, что одобряет его работу над третьей частью романа <Падение Парижа>. До этого, 20 апреля 1941 г. писатель узнал, что цензура не пропустила рукопись второй части произведения. Эренбург выразил в телефонном разговоре со Сталиным опасение, что не будет опубликована и третья часть романа, поскольку в ней изображены первые недели нацистской оккупации Франции, а автору не позволялось даже в диалогах героев употреблять слово <фашист>. Сталин пообещал содействие в публикации второй и третьей частей <Падения Парижа>. Эренбург верно подметил, что дело вовсе не в литературе: о сталинском телефонном звонке будут говорить повсюду и поймут его как намек на приближающиеся перемены в отношении к

379

Германии .

Так и получилось, причем слух об этом событии распространился не только в столице, но и за ее пределами. Студент из Ярославля Ю. Баранов в мае 1941 г. записал в дневнике: <Сталину книга (<Падение Парижа> - авт.) понравилась. Он предложил Эренбургу писать все, как он думает [подчеркнуто автором дневника - авт.], т. е. попросту говоря, взял под покровительство эту антифашистскую книгу. Поворот, давно ожидаемый, начался>380.

Однако дело обстояло не так просто, как представлялось молодому человеку, не искушенному в делах <большой политики>. Прямые указания Сталина о необходимости <пово-рота> в пропаганде последовали лишь 5 мая 1941 г. А в 20-х числах апреля большинство <ответственных товарищей> еще продолжало придерживаться прежних установок относительно взаимоотношений с немцами. Как вспоминал Л.З.Копе-лев, в те дни он готовился к защите своей кандидатской диссертации о драматургии Ф.Шиллера. За месяц до защиты Копелев был вызван в комитет комсомола ИФЛИ, где она должна была состояться. Член бюро комсомольской организации института убеждал диссертанта, что надо <почистить> рукопись, поскольку в ней присутствовала полемика с немецкими учеными. Л. З. Копелев так передавал слова своего собеседника: <Ну я тебе верю, что это реакционеры, нацисты, фашисты. Но надо же понимать, какой сейчас исторический момент. Ты знаешь, что говорил т. Молотов о примитивном антифашизме. Так что уж - почисть>. Несмотря на несогласие с аргументацией, выдвинутой членом бюро, Л.З.Копелев, по его собственному признанию, скрепя сердце удалил из автореферата один абзац как <примитивно антифашистский>381.

В данном случае приверженность пропагандистским установкам, выдвинутым после пакта Риббентропа-Молотова, была выражена в более-менее <мягкой> форме. Но бывали случаи, когда представителям интеллигенции приходилось расплачиваться, и порой очень дорого, за свои антигерманские и антифашистские убеждения. Осенью 1941 г. в Лефортовской тюрьме по решению <Особого совещания> были расстреляны два журналиста Всесоюзного радио за то, что они вслух усомнились в целесообразности заявлений ТАСС

(от 8 мая и 14 июня 1941 г.) о приверженности Германии пакту о ненападении с СССР. Арестовали журналистов в середине июня, а осуждены они были за антинемецкие настроения.

Ночной редактор Всесоюзного радиокомитета, узнавший о нападении Германии на СССР после телефонного звонка из Киева, тут же сообщил об этом своему начальнику. И услышал в ответ: <Не порите ерунды!.. У нас с немцами полная договоренность... Категорически запрещаю распространять вздорные и ложные слухи!>382

Таковы были трагические последствия слепой веры в правоту сталинских установок о <приверженности> Германии духу и букве пакта о ненападении и панического страха проявить какую-либо инициативу, идущую вразрез с подобными установками.

Подытоживая наблюдения, сделанные в данной главе, следует отметить следующие особенности восприятия внешнего мира советской интеллигенцией, которые проявились на рубеже 30-х - 40-х гг.

Во-первых, он представлялся главным образом, как враждебное <капиталистическое окружение>, которое постоянно угрожало СССР. Во-вторых, договор о ненападении и кратковременное сближение с нацистской Германией, приведшие к свертыванию антифашистской пропаганды в стране, оказали существенное влияние на общественное сознание и внесли некоторую сумятицу в умы интеллигенции. В то же время благодаря советско-германской <дружбе> 1939-41 гг. Сталину удалось осуществить приращение территорий СССР и отодвинуть на запад его границы под лозунгом <расшире-ния фронта социализма>. В-третьих, внешнеполитическая активность Советского Союза на рубеже 30-х - 40-х гг. поставила новые задачи перед культурной дипломатией, и в создавшейся ситуации представители интеллигенции, занимавшие ответственные посты в партийных, государственных и общественных структурах, причастных к ее осуществлению, продемонстрировали приверженность существующему режиму, понимание этих задач и умение предугадывать и даже опережать намерения сталинского руководства.

Глава IV

ОБРАЗ ЗАПАДА В КОНТЕКСТЕ МИРОВЫХ ВОЙН

1. <Образ врага> в сознании участников мировых войн

Для объективного исторического анализа проблемы необходимо предварительно очертить ее границы. Они непосредственно связаны с использованными в названии главы понятиями. Прежде всего под участниками двух мировых войн автор понимает непосредственных участников боевых действий в составе армии. Рассмотрение первой мировой войны ограничено дореволюционным временем, так как революция привнесла в сознание людей много специфических моментов. Слово <враг> более точно, нежели его нейтральные синонимы, отражает восприятие противника или неприятеля, так как содержит и определенную эмоциональную составляющую, оно более <психологично>. Сложнее с категорией <образ>. Это достаточно многозначный термин, но главное, что можно в нем выделить, - это обобщенность представления о чем-то, некоторая его схематичность, хотя и с элементами конкретного, индивидуального восприятия, с сильной эмоциональной окраской. Это определенная психологическая конструкция, а значит, очень индивидуальная, из чего следует, что образ врага был у каждого человека свой, во многом основанный на собственном опыте. Но это еще и категория социальная, потому что противник воспринимался также через стереотипы общественного, в том числе национального сознания, формировался под влиянием государственных идеологий, непосредственного пропагандистского воздействия на население и армию.

Образ врага, безусловно, имел каждый участник военных действий. И категория эта является не статичной, но динамичной. И у каждого человека, и у армии, и у общества в целом он менялся под влиянием множества факторов. Прежде всего, факторов восприятия. Их можно подразделить на несколько основных групп, а именно, -относящиеся: 1) к субъекту восприятия; 2) к объекту восприятия; 3) к условиям и обстоятельствам восприятия. Наша задача представить обобщенный образ врага, насколько его можно реконструировать из индивидуальных образов, отраженных в исторических источниках.

Образ врага формировался в процессе восприятия, через конкретный опыт каждого человека. А это значит, что личностные факторы имели огромное значение. Безусловно, социальное положение военнослужащего, уровень его образования и культуры, национальная и религиозная принадлежность, непосредственный служебный статус в армии, - все это не только накладывало свой отпечаток на это восприятие, но и во многом его определяло, потому что эти параметры решающим образом воздействовали на мировоззрение человека, а значит, и на оценочно-аналитическую часть этого образа. Следует отметить, что образ противника у каждого военнослужащего в определенной мере сложился уже до войны, а непосредственно в ходе боевых действий он менялся, переходя от абстрактно-обобщенных очертаний к более конкретным, приобретая глубоко личностную, эмоциональную окраску.

По-разному виделся противник из солдатского окопа, через орудийный прицел, смотровую щель танка или из кабины самолета. Не только род войск, но и принадлежность к рядовому, младшему и старшему командному составу влияла на это восприятие. И уж тем более расстояние до передовой. И естественно, чем выше были должность и звание, тем большей информацией о противнике располагал человек, тем выше была его ответственность, тем сильнее в его индивидуальном образе врага было представлено не эмоциональное, а аналитическое начало.

Но и сам объект восприятия, то есть противник, не был однородным и статичным. В начале и в конце войны он был далеко не одним и тем же. То, какого противника непосредственно воспринимал конкретный человек, влияло на формирование у него образа врага в целом. Например, по-разному воспринимался противник на русско-австрийском и русско-германском фронте в первую мировую войну; или в боевых действиях против немецких, финских, румынских частей в Великую Отечественную. Вместе с тем, противник также по-разному воспринимал членов неприятельской коалиции, выражая большую или меньшую антипатию к России и ее союзникам. И говоря о взглядах и представлениях своей стороны, нельзя игнорировать соответствующие взгляды на нее со стороны неприятеля.

В качестве объекта данного исследования мы рассматриваем преимущественно образ врага-немца. И в первую, и во вторую мировые войны у Германии было немало союзников-сателлитов разных национальностей, и на них естественно переносились основные негативные характеристики противника в целом, хотя и в ослабленной, по сравнению с главным врагом - Германией, форме. Немцы и их союзники в сознании российских участников обеих войн воспринимались дифференцированно. Так, на тех участках фронта, где приходилось иметь дело непосредственно с союзниками Германии, негативных моментов в отношении к ним было больше, чем в других местах.

Была и третья группа факторов, определявших формирование этого образа, а именно - условия и обстоятельства восприятия противника. В этой связи нужно сказать о самых главных из них, то есть об общих чертах и специфике двух мировых войн. Они имели много общего: обе отличались от всех предшествующих войн вовлечением в боевые действия огромных масс населения, высокой степенью ожесточенности, многочисленностью жертв, длительностью, особой ролью технических факторов. Вместе с тем, чрезвычайно велика была их специфика. Прежде всего, они характеризуются столкновением разных типов государств: в первом случае - империй, во втором - праворадикального и леворадикального тоталитарных режимов. Первая мировая война имела преимущественно национально-государственную окраску, вторая - мощную классово-идеологическую. Отличались они и по тяжести, количеству жертв, степени ожесточения, - Великая Отечественная была для СССР войной не только на государственное, но и на национальное выживание. Различались эти войны и по типу: первая была преимущественно позиционной, вторая - мобильной. Соответственно, разной была и степень взаимного проникновения стран-участниц в глубь национальных территорий. Таким образом, первая мировая была преимущественно войной армий, окопной войной, а вторая была войной тотальной, войной народов, с уничтожением огромных масс не только живой силы противника, но и гражданского населения, с развертыванием со стороны СССР массового партизанского движения в тылу врага. Иными были формы борьбы, а значит, и взаимодействия, контактов и восприятия противника. Наконец, различной была динамика, ход и результаты войны: первая для России развивалась от ситуационных побед к общему поражению, вторая для СССР - от временных поражений к конечной победе.

Но условия и обстоятельства восприятия врага были не только общими для всех, но и индивидуальными для каждого из участников войны. Это и место в боевых действиях, и включенность в них на том или ином этапе войны, и участие в конкретных операциях, и принадлежность к роду войск, и многое другое. К этим обстоятельствам можно отнести и моменты личной биографии: например, были ли погибшие от рук врага в семье, остался ли кто-нибудь из близких на оккупированной территории, побывал ли человек в плену и т. п.

Тот факт, что существовало многообразие субъектов, условий и обстоятельств восприятия противника, определяло и многообразие этих образов, которые формировались в общественном сознании. Среди них (по времени возникновения) выделяются две больших категории, которые, в свою очередь, можно условно подразделить на несколько основных типов, хотя в индивидуальном сознании они, как правило, сливались и присутствовали в разной пропорции. Так, обобщенный образ врага, формировавшийся в ходе самой войны, включал в себя официально-пропагандистский, служебно-аналитический и личностно-бытовой образы. А ретроспективный, послевоенный образ соединяет в себе индивидуальный образ-воспоминание ветеранов-участников событий, художественно-обобщенный, историко-аналитический и другие типы образа. Нас будет интересовать в первую очередь тот образ врага, который формировался непосредственно по ходу событий и отражен в соответствующих источниках, хотя как дополнение будут использованы и ретроспективные оценки, зафиксированные в мемуарах. Официально-пропагандистский элемент преобладал до приобретения человеком личностного опыта общения, контакта с врагом; служебно-аналитический, как правило, преобладал у командного состава и разного рода спецслужб, которым требовался адекватный образ врага на основе объективной и большой по объему информации для принятия оперативных и стратегически важных решений; наконец, личностно-бытовой тип образа оказывался самым распространенным и присутствовал как доминирующий на всех армейских уровнях, непосредственно вовлеченных в боевые действия.

Можно говорить и об определенной эволюции образа врага на протяжении войны с точки зрения пропорций этих типов в индивидуальном сознании. Основной тенденцией в его развитии был переход от доминировавших пропагандистских стереотипов накануне и в начале войны к личностно-бытовому, эмоционально-конкретному образу, формировавшемуся в результате индивидуального опыта.

* * *

Любая война начинается задолго до ее объявления, которому обязательно предшествует идеологическая и психологическая обработка населения официальными пропагандистскими структурами, внушающими народу мысль о необходимости и неизбежности грядущей войны, о защите национальных интересов, происках врагов, внешней угрозе и т. д. и т.п. Играя на патриотизме, национальных чувствах, традициях и предрассудках, объявляя свои цели благородными и справедливыми, а цели потенциальных противников - низменными и корыстными, пропаганда каждой из сторон - участниц будущей войны закладывает в сознание своего народа образ врага, воскрешая старые обиды и выискивая новые, на которые можно опереться в современной ситуации. Психология <свой - чужой> в кризисный период обостряется до предела, проходя путь от высокомерно-пренебрежительного отношения до полного неприятия иной культуры, носителем которой является враг.

Каким же предстает образ врага в сознании современников и участников первой мировой войны" Существуют три основных вида источников, в которых зафиксированы представления людей того времени о неприятеле, причем освещение в каждом из них <образа врага> существенно различается. Первый вид источников, отражающий официальную точку зрения, носит в основном пропагандистский характер. Это в первую очередь периодическая печать, в том числе фронтовые, армейские газеты и листовки, адресованные непосредственно солдатам. Для такого рода материалов характерно изображение врага в образе зверя, чудовища, дикаря, варвара, отрицается сама принадлежность его к <культурному миру>, и здесь, используя подлинные или мнимые факты, преуспели обе воюющие стороны. Достаточно сравнить заголовки русских и немецких газетных статей того времени: <Невероятное зверство германцев> и <Казачьи козни>, <Христиане ли немцы"> и <Мародерство русских при Эйдткунене>, <Германские неистовства> и <Люди или звери>, <Как воюют палачи> и <Партизанская война в России>1. Каждая из сторон старается представить истинным виновником войны своего противника, выставляя себя невинной жертвой. Немецкие газеты называют главной причиной войны <зависть других держав к Германии, которая могла бы сделаться самым могущественным государством, а чтобы этому воспрепятствовать, нужно было ее уничтожить>. Далее следует убийственная характеристика членов неприятельской коалиции: <С этой целью [уничтожения Германии - авт.] и соединились такие противоположности, как Россия, представительница самого крайнего абсолютизма, и мать революции и гильотины Франция. Россия, в которой каждый монарх без исключения погибает насильственной смертью, протягивает руку Сербии, оскверненной цареубийством, самое старое на свете конституционное государство Англия не стыдится стать в одном ряду с царскими живодерами, подавляющими свободу при помощи кандалов, кнута и виселицы. Англия, связанная с Германией узами крови, разыгрывает до последнего момента роль приятеля, чтобы в конце концов погрузить свои руки в братскую кровь>2. В свою очередь газеты государств Антанты возлагают ответственность за развязывание войны на Германию с ее <извечной агрессивностью>, нацеленной на миролюбивых соседей, и не жалеют ярких эпитетов для нее и ее союзниц. В печати обоих враждующих блоков всячески подчеркиваются систематические нарушения противником законов и обычаев войны, определенных международным правом. При этом нарушение <правил игры> своей стороной либо отрицается, либо объявляется актом возмездия за аналогичные действия неприятеля. Так, пытки, издевательства и изощренные убийства пленных казаков немецкая сторона пыталась оправдать жестокостью самих казаков в отношении мирных жителей на оккупированных русской армией территориях, а расправы над гражданским населением во Франции и Бельгии - массовым партизанским движением в этих странах. Французы, в свою очередь, поднимали вопрос о необходимости ответного применения отравляющих газов против германских войск, использовании разрывных пуль и другого запрещенного Гаагской конвенцией оружия по принципу <око за око, зуб за зуб>.

Другой официальный источник отличается большей сдержанностью и объективностью оценок и часто носит аналитический характер. Это боевые донесения и доклады, содержащие информацию о настроениях в войсках неприятеля и внутри враждебного государства, наблюдения о боевых качествах врага, его стратегии и тактике, основанные на данных разведки и показаниях военнопленных. Так, опросные листы свидетельствуют о том, что германские и австрийские офицеры запугивали солдат русским пленом, утверждая, будто русские всех расстреливают и добивают раненых3. То же самое говорилось в русской армии о немецком плене, что, в отличие от предыдущего заявления, подтверждалось многочисленными фактами. По признанию одного из военнопленных, рядового австро-венгерской армии, от 2 декабря 1914 г. <сказкам о русской жестокости теперь уже мало верят, так как в действительности она почти нигде не подтвердилась, а лично с пленным кубанские казаки, его захватившие, обращались хорошо: накормили и, узнав, что он болен, приказали хозяину той избы, где он находился тогда, запрячь коня и на возу довезли до русского госпиталя>4. Между тем, по утверждению лейтенанта австрийского пехотного полка, издевательство над русскими пленными в немецкой и австро-венгерской армиях было возведено в систему. <В конце апреля и в мае [1915 г. - авт.], при отходе русских к реке Сан, ко мне неоднократно прибегали мои солдаты - чехи, поляки и русины - и с ужасом докладывали, что где-нибудь поблизости германские и часто австрийские солдаты-немцы занимаются истязанием русских пленных, замучивая их до смерти, - рассказывал он. - Сколько раз я обращался по указанному направлению и видел действительно ужасную картину. В разных местах валялись брошенные обезображенные и изуродованные трупы русских солдат. Находившиеся поблизости германские солдаты каждый раз мне объявляли, что они лишь исполняют приказания своих начальников. Когда я обращался к германским офицерам с вопросом, правда ли это, то они мне отвечали: <Так следует поступать с каждым русским пленным, и пока вы, австрийцы, не будете делать того же, вы не будете иметь никакого успеха. Только озверелые солдаты хорошо сражаются, но для этого наши солдаты должны упражняться в жестокости на русских пленных, которые, как изменники своей Родины и добровольно сдавшиеся в плен, ничего, кроме пытки, не заслуживают>5.

Несмотря на подобные факты, характеризующие облик врага, русские войска в основном придерживались <рыцарского кодекса> ведения войны, в традициях которого был воспитан офицерский корпус. Отступление от кодекса считалось не только позорным, но и вредным для успеха на поле боя. Нарушители немедленно призывались к порядку6.

Примером такого отношения к врагу (впрочем, не одобренного ни начальством, ни общественным мнением) может служить поведение генерал-майора В.П.Форселя, командира порта Императора Александра III в г.Либаве, который неоднократно нарушал специальные распоряжения командования <не допускать проявления особого внимания и поблажек по отношению к военнопленным> и чуть было не организовал торжественный обед в честь немецких офицеров со сбитого <Цеппелина>, по поводу чего органы контрразведки провели особое расследование7.

<Несанкционированное> уважение к врагу проявлялось порой и с немецкой стороны. Так, в письме неизвестного офицера с французского фронта есть любопытный эпизод, в котором даны восторженные оценки мужеству неприятеля: <Французов гораздо больше, чем нас, и они безумно храбры... Что это за люди! Идут на верную смерть... Сегодня был такой случай. Начали, как всегда. Впереди - офицер. Но солдаты замялись. Половина осталась в траншеях. Другую половину мы моментально смели, как метлой. Остался целым один офицер. Машет шпагой и бежит на нас... И вот мгновенно без команды затихла стрельба. Ни мы, ни французы, не стреляем. Храбрец постоял перед жерлами наших пулеметов, рука со шпагой бессильно повисла. Повернулся и сконфуженно, как провинившийся школьник, пошел к своим...>8 Но в целом для немецкой армии такие настроения были нетипичны.

Третий вид источников (кстати, последний из приведенных выше документов относится именно к этому виду) содержит субъективные оценки частных лиц, в которых тесно переплелись взгляды, сложившиеся под влиянием пропаганды, и зачастую противоречащий этим первоначальным убеждениям собственный жизненный опыт. Это источники личного происхождения - письма, дневники, воспоминания. Причем в письмах с фронта отражаются взгляды той части народа, которая ведет непосредственную вооруженную борьбу с врагом, находясь с ним в постоянном прямом контакте, а письма из тыла отражают опосредованное влияние военных событий на сознание людей, для которых противник по-прежнему остается обезличенной символической фигурой.

Приведем для сравнения несколько писем, найденных у военнопленных и убитых немецких солдат и офицеров. 21 августа 1914 г. командир 33 эрзац-батальона капитан фон Бессер пишет о боях в Восточной Пруссии: <Мои люди были настолько озлоблены, что они не давали пощады, ибо русские нередко показывают вид, что сдаются, они поднимают руки кверху, а если приблизишься к ним, они опять поднимают ружья и стреляют, а в результате большие потери>9. В ответе его жены от 11 сентября 1914 г. мы находим следующий отклик: <Ты совершенно прав, что не допускаешь никакого снисхождения, к чему? Война - это война, и какую громадную сумму денег требует содержание в плену способных к военной службе людей! И жрать ведь тоже хочет эта шайка! Нет, это слишком великодушно, и если русские допускали такие ужасные гнусности, какие ты видел, то нужно этих скотов делать безвредными! Внуши это также своим подчиненным>10. Но если в письмах начала войны, преисполненных бодрости и патриотического подъема, отношение к врагу чаще всего высокомерно-презрительное, то чем дольше длится война, чем сильнее проявляется усталость, тем чаще неприятель воспринимается в облике такого же измученного, уставшего от войны человека. Характерно, что подобные настроения распространяются как на фронте, так и в тылу. Вот что пишет жена немецкого солдата 17 декабря 1914 г. из Берлина: <Ты боишься, как ты мне пишешь, что когда-нибудь можешь попасть в плен"Я не думаю, дорогой Вилли, но когда случится, ведь русские тоже люди и с вами тоже будут обращаться, как с людьми. Я говорила с русскими беглецами, и они мне описывали русских как добродушных людей, но я все-таки прошу тебя - не попадайся в плен. Слышали ли вы про великую победу в Польше? Сегодня весть эта стала распространяться у нас. Но сколько людей, вероятно, опять при этом должны были погибнуть" Не захотят ли русские скоро мира? Когда подумаешь, не поймешь, почему, почему все это">11

Жизнь на передовой постоянно создавала ситуации, когда сходство солдатского быта, повседневных житейских мелочей волей-неволей заставляли почувствовать некую <общность> с противником, таким же <пушечным мясом>, бесправной <пешкой> в непонятной ему игре. В письмах с фронта унтер-офицера И.И.Чернецова говорится о том, как немцы и русские отмечали на передовой Рождество и Новый год, заключив что-то вроде негласного перемирия на все время праздников. <Немецкое Рождество прошло на нашем фронте вполне спокойно, без выстрелов орудийных и ружейных, а также спокойно прошла и ночь на их Новый год, только сами немцы сильно шумели: пели песни, свистали, хлопали в ладоши и прыгали, не смущаясь присутствием нас, а мы очень близко находились в это время от них. Сейчас уже вот несколько дней на фронте так же спокойно, но только интересно, как-то пройдет наше Рождество и не потревожат ли нас сами немцы на наш праздник или на Новый год>, - пишет он сестре 22 декабря 1914 г. а уже 29 декабря сообщает: <Рождество Христово нам пришлось встречать на передней позиции, как я и писал ранее вам. Немцы нас совершенно не тревожили ни в сочельник, ни в самый праздник. В сочельник у артиллеристов была зажжена елка, поставленная перед землянками. Вечер был тихий и свечей не задувало. Потом им раздавали подарки и заказанные ими вещи>12. Так под влиянием личных впечатлений, приобретенных на войне, образ врага-зверя, воспитанный средствами пропаганды, постепенно трансформировался в образ врага-человека.

Невольное сравнение себя с противником можно обнаружить во многих немецких письмах и дневниках, особенно там, где речь идет о снабжении армии обмундированием и продовольствием (по свидетельствам документов, немецкие и австрийские войска на Восточном фронте часто голодали). Так, солдат 51 пехотного полка пишет 19 ноября 1914 г.: <Вечером выступили и по дороге опять встретили несколько больших партий военнопленных русских. Это довольно крепкие и, можно сказать, хорошо кормленные люди>13. А в одной из немецких газет за 5 апреля 1915 г. не без зависти говорится: <Русский пехотинец хорошо одет и обут. Что касается питания, то много жаловались после сдачи в плен, что несколько дней ничего не ели, имея при этом внешний вид очень хороший. У немецких офицеров сложилось уже давно мнение, что русские солдаты это говорят для вызова к ним чувства сожаления. При обыске у русских военнопленных при каждом пехотинце всегда находили кусок хлеба>14. Но вот автор доклада русской военной разведки, отмечая факты плохого снабжения австрийской армии, негодует совсем по другому поводу: <Офицеры и интенданты объясняли отсутствие провианта действиями русской кавалерии, постоянно взрывавшей в тылу у неприятеля мосты и портившей дороги, благодаря чему своевременный подвоз был невозможен. Офицеры были в изобилии снабжены консервами и даже вином. Когда на привале они начинали пиршествовать, запивая еду шампанским, голодные солдаты приближались к ним и жадно смотрели на это, когда же кто-нибудь из них просил дать хоть кусочек хлеба, офицеры отгоняли их ударами сабель>15. В каждой строке этого официального документа сквозит сочувствие к вражеским солдатам.

Особый интерес вызывает характеристика боевых качеств неприятеля, которая в той или иной форме встречается в каждом из перечисленных видов источников. При этом даже в официальных докладах наряду со взвешенными деловыми оценками имеются высокомерные выпады в адрес противника вплоть до обвинения его в трусости. Вот лишь некоторые из оценок, данных немцами русской армии: <Недостаток образования и военной подготовки у русского пехотинца заменяется его выносливостью, т.е. способностью легко переносить все невзгоды природы... Русский пехотинец, послушный и исполнительный, не имеет, однако, жилки желания победы>; <У русских не хватает духа офензивы [наступления - авт.], тогда как они отлично обороняются и очень способны к партизанской войне>; <Русские казаки рыщут везде, но лихости у них никакой. Зато они отлично умеют прятаться, их укрытия совсем нельзя заметить>; <Русские очень хитры, но зато трусливы>16. Впрочем, и русские не остаются в долгу, делая свои заключения по поводу стойкости и боевого духа неприятеля. И здесь особенно показательны выводы, сделанные армейской разведкой на основе показаний военнопленных и наблюдений за ними: <Офицеры запаса [австрийской армии авт.], проявляя в бою малодушие и растерянность и совершенно не умея руководить своею частью, в то же время не менее строевых офицеров пользовались саблею и особой плетью для поддержания своего престижа и дисциплины, которая начинала падать>; <Офицеры австрийские, в числе 14 человек, взятые в плен Златоустовским полком, произвели, за исключением одного, удручающее впечатление своей неинтеллигентностью вообще, внешним видом и грубостью манер>; <Вместо прежнего упорства при допросах и высокомерного тона у германских офицеров, на смену явились покорный тон, сравнительная откровенность и плохо скрываемая удовлетворенность, что попали в плен>; <Нижние чины германской армии, за малыми исключениями, охотно отвечают на все вопросы. Нижние чины в последнее время имеют очень исхудалый и измученный вид, обмундирование оборвано, а вместо нижнего белья одно отрепье>; <Настроение германских солдат неважное, но офицеры подбадривают их ложными сообщениями о победах>; <По словам пленных, настроение в войсках угнетенное>17.

Впрочем, <угнетенное настроение> постепенно зреет в армиях всех воюющих государств, а вместе с ним, вместе с усталостью и желанием скорейшего мира, растет озлобление против <виновников войны>. Вопрос в том, кого считать виновником и каким теперь видится образ врага. Декабрь 1914 г. Восточный фронт: <Австрийские войска недовольны этой войной, которая надоела как нижним чинам, так и офицерам. Против Германии существует довольно сильное озлобление, так как войска теперь убеждены, что война возникла по проискам и наущению соседки. Офицеры желали бы во что бы то ни стало заключить мир, но Германия не позволяет этого, и потому недовольство ею только растет>18. Июль 1915 г. Восточный фронт: <Все пленные германские офицеры и нижние чины убежденно говорят, что Россия объявила войну и имеет завоевательные стремления, а офицеры, кроме того, уверяют, что русская армия была за две недели до объявления войны мобилизована>19. Июль 1915 г. из письма немецкого офицера с французского фронта: <Зачем, почему этот ад?! Душит злоба на тех, кто вызвал катастрофу. Я умолял перевести меня на английский фронт. Хочу упиться муками этого трижды проклятого народа. О, да, трижды, сто раз проклятого!!! Ибо они одни всему причиной. Они зажгли пожар>20.

Таким образом, психология <свой - чужой> остается в силе: <Свой всегда прав, чужой всегда виноват>. Правда, обостряются отношения между союзниками в блоке центральных держав, но они всегда были довольно натянутыми. Образ врага претерпевает некоторые изменения на <бытовом> уровне и сохраняется в прежнем виде на уровне <глобальном>: ни один народ не готов признать свою страну зачинщицей конфликта, он ищет и находит для нее оправдания - из патриотических чувств, национальной гордости или инстинкта самосохранения. Но пройдет еще немного времени - и усталость возьмет свое, недовольство перейдет в революционное брожение, ненависть масс перекинется с врага внешнего на <врага внутреннего>, обрушится на собственные правительства. Одна всемирная катастрофа повлечет за собой другую, не менее страшную, которая будет стоить человечеству еще большего числа жертв. А пока в перерыве между боями на Восточном фронте 23 декабря 1914 г. немецкий офицер записывает в своем дневнике: <Мы теперь все устали от войны. Самая сокровенная наша мечта, о которой мы часто говорим, - это мир. Мирные переговоры для всех нас были бы избавлением от этого кошмара. Но куда ни посмотришь - нет выхода, нет надежды>21. Впрочем, политиков не волнует, о чем думает <пушечное мясо>.

Итак, в сознании участников первой мировой войны существовало два основных образа врага. Первый, <глобальный>, сформировавшийся под воздействием пропаганды, включал в себя представления о враждебном государстве или блоке государств; второй, <бытовой>, возникал в результате непосредственных контактов с лицами из противоположного лагеря - военнопленными и интернированными, неприятельскими солдатами в бою и мирным населением оккупированных территорий. На изменение образа врага влияли такие факторы, как продолжительность войны, ход и характер боевых действий, победы и поражения, настроения на фронте и в тылу, причем, более <мобильным> был именно второй образ. Что касается первого, то он закрепляется в сознании нескольких поколений, приобретая характер стойкого <послевоенного синдрома>.

Именно в период 1914-1918 гг. <рыцарский кодекс> в соблюдении законов и обычаев войны постепенно уходит в прошлое, открывая дорогу оружию массового уничтожения, задавая зловещую <программу> грядущим войнам XX века.

Вторая мировая война реализовала все наиболее страшные тенденции, заложенные в первой.

* * *

Как и в первой мировой войне, начало Великой Отечественной отличалось доминированием пропагандистских стереотипов в восприятии противника. Однако принципиальным отличием на этот раз было то, что в смертельном противоборстве сошлись совершенно иные типы государств - два тоталитарных режима противоположных политических полюсов. Поэтому и роль идеологической составляющей в массовом общественном сознании, а значит, и в сознании армии, была на порядок выше. Советский солдат был воспитан в классовой пролетарской идеологии и через эту призму пытался воспринимать врага, вычленяя рабочего и крестьянина из общей массы врагов, отделяя их от <господ-эксплуататоров>. Но уже в первые дни войны рассеялись иллюзии, наивные надежды на сознательность <братьев по классу>, воспитанные в довоенное время и быстро вытравлявшиеся беспощадной реальностью. Вот что записал в своем фронтовом дневнике М.И.Березин: <20 июля 1941 года поджигаем два танка, взяв в плен трех танкистов. Какими же мы были наивными человеколюбцами, пытаясь при их допросе добиться от них классовой солидарности. Нам казалось, что от наших бесед они прозреют и закричат: <Рот фронт!> Мы хорошо знали произведения из времен гражданской войны и совершенно не знали современного немца-фашиста. А они, нажравшись нашей каши из наших же котелков, накурившись из наших же добровольно подставленных кисетов, с наглой, ничего не выражающей рожей отрыгивают нам в лицо: <Хайль Гитлер!> Кого мы хотели убедить в классовой солидарности - этих громил, поджигающих хаты, насильников и садистов, с губной гармошкой во рту убивающих женщин и детей" Мы стали понимать и с каждым днем боев все больше убеждаться, что только тогда фашист становится сознательным, когда его бьешь>22.

Как оказалось, с противной стороны тоже работала мощная идеология, но с иной направленностью. Она ориентировалась не на классовую солидарность, а на немецкую исключительность, национально-расовое и государственное превосходство Германии. Советский официально-идеологический стереотип восприятия врага отразился и в пропаганде на войска противника, которая оказалась абсолютно неэффективной. Вот что говорил об этом в 1943 г. уже находясь в советском плену, немецкий фельдмаршал Ф.Паулюс: <Ваша пропаганда в первые месяцы войны обращалась в своих листовках к немецким рабочим и крестьянам, одетым в солдатские шинели, призывала их складывать оружие и перебегать в Красную Армию. Я читал ваши листовки. Многие ли перешли к вам? Лишь кучка дезертиров. Предатели бывают в каждой армии, в том числе и в вашей. Это ни о чем не говорит и ничего не доказывает. И если хотите знать, кто сильнее всего поддерживает Гитлера, так это именно наши рабочие и крестьяне. Это они привели его к власти и провозгласили вождем нации. Это при нем люди из окраинных переулков, парвеню, стали новыми господами. Видно, в вашей теории о классовой борьбе не всегда сходятся концы с концами>23.

Классово-идеологические иллюзии рассеивались с каждым шагом врага в глубь советской территории. Война приобретала характер смертельной схватки за выживание, причем не только существовавшей системы и государства, но и населявших огромные пространства СССР народов. Война действительно становилась Отечественной и национально-освободительной. И образ врага-фашиста также все сильнее принимал национальную окраску, превращаясь в массовом сознании в образ врага-немца.

На этот феномен общественного сознания неоднократно обращал внимание Константин Симонов, очень чуткий к исторической правде. В одном из своих писем в 1963 г. он отмечает: <Что касается фразеологии военного времени, то я думаю, что писатель должен употреблять ее без политиканства, употреблять исторически верно. Как тогда говорили - так и писать. Чаще всего тогда говорили <немцы>, говорили <немец>, говорили <он>. <Гитлеровцы> больше писали в сводках и всяких официальных донесениях об уничтожении противника. <Фашист>, <фашисты> говорили, и довольно часто, хотя, конечно, гораздо реже, чем <немец> или <немцы>. В особенности часто говорили про авиацию: <Вон, фашист полетел>. Тут почему-то чаще говорили именно <фашист>, а не <немец>24. Обращался К. Симонов к этому вопросу и позднее. В другом письме он пишет: <По поводу упоминаний слов <фашисты> и <немцы> в романе <Живые и мертвые>. Я принципиальный противник того, чтобы вводить в книгу, написанную об одном времени, - фразеологию, взятую из другого времени. Это режет мне ухо. В моем романе люди говорят о немцах так, как мы говорили о них тогда, в разных случаях и в разных обстоятельствах называя их по-разному. И когда в романе немцы называются то <немцами>, то <фашистами> - это реальный язык того времени>25.

В самом деле, два этих обозначения врага существовали как бы параллельно. Вот что писал родным 10 сентября 1941 г. из-под Ельни капитан П.М. Себелев: <Красивая панорама наступления!.. Радостно было смотреть, как за передним краем взлетали фонтаны земли, клубы огня и дыма. Я говорю это как командир батальона, а как человек думаю о другом: чем грандиознее панорама боя, тем больше земля пропитывается человеческой кровью, тем больше материнских слез с обеих сторон, тем больше отцов, сжимающих кулаки. Мы знаем, что не все немцы - фашисты, но война есть война!>26

Разделение врага на <фашистов> и <немцев> по инерции продолжало существовать в начале войны, но по мере нарастания ее ожесточенности эти понятия в сознании народа все более сливались. Если в первую мировую представление о противнике прошло путь от образа <врага-зверя> к образу <врага-человека>, то теперь все было наоборот: недавние <братья по классу> превратились в <бешеных псов>, которых нужно убивать.

<Черная тень легла на нашу землю, - писал 18 октября 1941 г. Алексей Толстой. - Вот поняли теперь: что жизнь, на что она мне, когда нет моей Родины".,. По-немецки мне говорить" Подогнув дрожащие колени, стоять, откидывая со страху голову перед мордастым, свирепо лающим на берлинском диалекте гитлеровским охранником, грозящим добраться кулаком до моих зубов" Потерять навсегда надежду на славу и счастье Родины, забыть навсегда священные идеи человечности и справедливости - все, все прекрасное, высокое, очищающее жизнь, ради чего мы живем... Видеть, как Пушкин полетит в костер под циническую ругань белобрысой фашистской сволочи и пьяный гитлеровский офицер будет мочиться на гранитный камень, с которого сорван и разбит бронзовый Петр, указавший России просторы беспредельного мира?

Нет, лучше смерть! Нет, лучше смерть в бою! Нет, только победа и жизнь!>27

Такой образ врага куда больше соответствовал реалиям военного времени. А затем появился лозунг, брошенный Ильей Эренбургом, -<Убей немца!> - и различия стерлись уже окончательно.

На восприятие врага, безусловно, оказала влияние основная эмоциональная доминанта на разных этапах войны. Естественным был шок от чудовищного несоответствия довоенных легковесных представлений о будущей войне, сформированных пропагандой (<малой кровью>, <на чужой территории>), и реального хода событий. Такая недооценка образа врага и переоценка собственных сил в ходе катастрофических поражений 1941 года обернулась сначала недоумением от обманутых ожиданий (<Как посмели на нас, непобедимых, напасть"!>), затем широким распространением подавленности, страха, представлений о враге как о хорошо отлаженной машине, которая прет стальной обезличенной лавиной, и ее невозможно остановить. <О немце, как о противнике, можно сказать, что это был сильнейший противник, - вспоминает полный кавалер ордена Славы К.Мамедов. - Я думал над этим, - кто бы еще был в состоянии таким противником оказаться? И не могу найти хотя бы ближайшего сравнения. Это была вымуштрованная, владевшая боевой техникой военная машина, которой, пожалуй, не было, - да не пожалуй, а просто не было равной в мире...>28

Конечно, была и героическая оборона многих городов, и попытки контрнаступлений местного значения, но в целом ощущение, что <мы бежим>, неоднократно переходившее в панические настроения, с соответствующим формированием образа врага как огромной сокрушительной силы, стали доминировать в массовом сознании на первом, самом трудном этапе войны. И многочисленные <котлы>, в которых оказались целые дивизии и корпуса регулярной армии, несколько миллионов попавших и сдавшихся в плен за первые месяцы, казалось, лишь подтверждали складывавшийся образ непобедимого фашистского рейха. Перелом наступил лишь тогда, когда убедились, что врага можно бить, - особенно во время контрнаступления под Москвой. <Произошла гораздо более важная вещь, чем взятие десяти или двадцати населенных пунктов, - писал в декабре 1941 г. К. Симонов. - Произошел гигантский, великолепный перелом в психологии наших войск, в психологии наших бойцов... Армия научилась побеждать немцев. И даже тогда, когда ее полки находятся в трудных условиях, когда чаша военных весов готова заколебаться, они все равно сейчас чувствуют себя победителями, продолжают наступать, бить врага. И такой же перелом в обратную сторону произошел у немцев. Они чувствуют себя окруженными, они отходят, они беспрерывно пытаются выровнять линию фронта, они боятся даже горстки людей, зашедших им в тыл и твердо верящих в победу... Пусть не рассчитывают на пощаду. Мы научились побеждать, но эта наука далась нам слишком дорогой и жестокой ценой, чтобы щадить врага>29. А вот аналогичная запись в его фронтовом дневнике со слов простого солдата: <Немец, если на него не нахрапом, конечно, а ловким ходом насесть, немец боится. Немец, когда чувствует, что на него идет человек, который не боится, он его сам боится. А если от него тикают, ясно, он бьет! Кто-то кого-то должен бояться>30.

Изменение отношения к себе у советских бойцов, появление у них веры в собственные силы вызвало и соответствующее изменение их отношения к врагу. А это, в свою очередь, вместе с первыми крупными успехами советской армии, изменило настроения и самооценку армии вражеской. <Как переменились за шесть месяцев эти солдаты <непобедимой> армии! - отмечали наши газеты в разгар контрнаступления под Москвой, говоря о поведении немецких военнопленных. - В июле было непонятно, кто из них храбр, кто труслив. Все человеческие качества в них заглушал, перекрывал гонор - общая, повсеместная наглость захватчиков. Видя, что их не бьют и не расстреливают, они корчили из себя храбрецов. Они считали, что война кончится через две недели, что этот плен для них, так сказать, вынужденный отдых и что с ними по-человечески обращаются только от страха, что боятся их мести впоследствии. Сейчас это исчезло. Одни из них дрожат и плачут, говорят, захлебываясь, все, что они знают, другие -таких единицы, - угрюмо молчат, замкнувшись в своем отчаянии. Армия наглецов в дни поражения переменилась... Это естественно в войске, привыкшем к легким победам и в первый раз подвергшемся поражениям>31.

И в целом образ врага становился более конкретным и одушевленным: это уже не была несокрушимая машина. По мере роста страданий и бедствий народа враг-фашист все больше воспринимался как свирепый зверь - сильный, жестокий, опасный, но, тем не менее, вполне уязвимый, с которым и следует обращаться как с диким зверем. Чем дольше длилась война, тем яснее становилась глубина народного горя, тем сильнее разгоралась ненависть к захватчикам - особенно, когда советская армия перешла в наступление и собственными глазами увидела те зверства, которые творил враг на оккупированной им земле.

Образ врага-зверя, безусловно, имел под собой основания: воспитанные фашистской идеологией, немцы воспринимали себя как расу господ, <сверхчеловеков>, а по отношению к другим народам вели себя как худшие из варваров.

<Что ты делаешь в России" Где находишься? - спрашивал своего приятеля в письме из-под Сталинграда от 16 ноября 1942 г. немецкий солдат Герман. - Ты пишешь о партизанах - я еще ни одного не видел. Особенно не возитесь с ними, самое лучшее - сразу расстреливать. Мы еще слишком гуманно обращаемся с этим свинским народом>32. Другой немецкий солдат писал своему знакомому 26 мая 1942 г.: <Я сейчас надзирателем над русскими женщинами. Каждое утро в пять часов забираю сто таких деревенских красоток из комендатуры, и мы отправляемся на работы. Очень спокойное занятие. Настоящих женщин я среди них еще не видел: слишком много помесей. Черные, желтые, китайцы, монголы, и кто знает, какие там еще расы. Все они очень ленивы>33.

Разительный контраст между представлением о европейской культуре и поведением <носителей> этой культуры в лице немецких оккупантов очень четко фиксировался простыми советскими людьми, даже малограмотными крестьянами. Вот как в октябре 1942 г. передает разговор местных жителей о немцах в недавно освобожденном от оккупантов селе в районе Ржева Алексей Сурков:

<- Вот они, немцы, культурными считались. А культура у них какая-то неладная. Остудят в избе, и все зябнут. Велят круглые сутки печь топить. И жаришь до тех пор, пока пожар не случится. Ты им говоришь - почто зря дрова изводить, лучше дверь в сени закройте... Гневаются, того гляди, тумака дадут - <молчи, матка!> - и опять велят за дровами идти.

- А когда они, бесстыжие, при женщинах голиком раздеваются, в корыте плещутся, когда они за столом воздух портят, когда они под себя в избе ходят, - это культура по-ихнему называется?

- Опять же на девок и молодух, как жеребцы стоялые, набрасываются... Каторжная ихняя культура, бесстыжая... Неужели они и у себя дома такие?>34

Как видно из этих свидетельств, такое поведение оккупантов во многом диктовалось именно идеологией расового превосходства, отношением как к полноценным людям только к <своим>. И шло оно не столько от специфики национальной культуры, сколько от фашистской пропаганды и политики рейха в отношении славянских народов. Лишь немногие немцы в начале войны оценивали ситуацию и противника более адекватно. <Война - это не только наши победы, у нее есть много других сторон. Здесь разыгрываются настоящие трагедии, а мы, их виновники, ни о чем не думаем, и делаем то, что приказано. Приказано считать, что истреблять русских - это гуманно, ведь они люди <второго разряда>... - писал 28 июля 1942 г. с Восточного фронта домой немецкий солдат Хайнрик Линднер, и далее признавал: - Русские - хорошие солдаты, хотя у них ничего нет, только пехота и танки. Русская пехота выросла как единственное оружие против нашей армии. Она воюет, чтобы спасти свою страну, и верит, что имеет на это право. Мы тоже надеемся победить, чтобы все это, наконец, закончилось>35.

О роли гитлеровской пропаганды в формировании образа советских людей и соответствующего к ним отношения среди немецкого населения, включая, естественно, армию, свидетельствует еще один немецкий документ, а именно - служебный циркуляр СД <Сообщения из рейха> об образе русского у населения Германии, составленный в апреле 1943 г. В нем отмечается, что до начала войны с СССР немецкий народ узнавал о жизни в Советском Союзе исключительно из прессы, кино, подцензурной литературы и других каналов, проводивших пропагандистскую линию нацизма. Поэтому большинство немцев видело в СССР лишь бездушную систему подавления, а народ представляло как <полуголодную и тупую массу>. Поток военнопленных и остарбайтеров (восточных рабочих), вывезенных в Германию, существенно изменил данные представления, поскольку эти люди воспринимались как <живые свидетели большевисткой системы, на которых можно проверить существовавший до сих пор образ России и порожденные пропагандой представления о советском человеке>. Реальность, как отмечается в циркуляре, оказалась во многом противоположной пропагандистскому образу. В основе его было представление о большевистском безбожии, искоренении интеллигенции и оболванивании масс, о низком интеллекте, неграмотности русских, разрушении семьи как ячейки общества, жестоких методах господства и системе наказаний в СССР. Оказалось, что многие остарбайтеры из Советского Союза носили нательные крестики и были религиозны, поражали немцев своими способностями и технической сообразительностью, чрезвычайно низким процентом неграмотных, причем <сравнение знаний немецких и русских сельских рабочих показывает, что русские образованнее>, <что именно у остарбайтеров ярко выражены чувство семьи и высокая нравственность поведения>, и что они <не знают телесных наказаний>. <Из-за этих выводов, - отмечается в циркуляре, -... значительно меняется представление о Советском Союзе и его людях. Сталкиваясь с противоречиями такого рода, немцы начинают задумываться. Там, где антибольшевистская пропаганда работает старыми методами и знакомыми аргументами, она не находит доверия и интереса, как это было до и в начале войны с Советским Союзом>. Вместе с тем, в циркуляре СД делается вполне утешительный для фашистской пропаганды вывод, что <контакты с людьми, попавшими в рейх, недостаточны для того, чтобы изменить существовавший до сих пор образ России, не говоря уже о том, что многие не дают себе труда поразмышлять об этом>36.

У фашистской армии эти контакты были значительно более тесными и двоякого рода - с населением оккупированных территорий и с советскими Вооруженными Силами. Отсюда и более точный образ советских людей, формировавшийся у представителей действующей немецкой армии. <Подавляющее большинство населения не верит в победу немцев, - отмечает в секретном донесении <Настроение местного населения> командир Судетской дивизии генерал-лейтенант Деттлинг в 1943 г. - ...Молодежь обоего пола, получившая образование, настроена почти исключительно просоветски. Она недоверчиво относится к нашей пропаганде. Эти молодые люди с семилетним и выше образованием ставят после докладов вопросы, позволяющие сделать заключение об их высоком умственном уровне. Обычно для маскировки они прикидываются простачками. Воздействовать на них чрезвычайно трудно. Они читают еще сохранившуюся советскую литературу. Эта молодежь сильней всего любит Россию и опасается, что Германия превратит их родину в немецкую колонию... Молодые люди чувствуют себя с начала немецкой оккупации лишенными будущего>37.

И все сильнее были сомнения в собственной победе, ощущение мощи и естественной правоты загадочного русского народа, который воспринимался немцами как часть природной стихии, противостоящей им: <Из этой борьбы против русской земли и против русской природы едва ли немцы выйдут победителями... - писал 5 сентября 1943 г. в своем дневнике лейтенант К.-Ф.Бранд. - Здесь мы боремся не против людей, а против природы... Это - месть пространства, которой я ожидал с начала войны>38.

В зависимости от этапа войны отношение к врагу у советских людей приобретало различные оттенки. <Пусть те, кто начал войну, те, кто принес столько горя и страданий, те, кто покрыл нашу землю огнем и кровью, на своей гнусной шкуре чувствуют, что несет с собой война>, - записал в сентябре 1942 г. в своем фронтовом дневнике М. Т. Белявский. А спустя ровно два года появились там такие строки: <В Германию придут суровые солдаты справедливости. Теперь это не пророчество, не предсказание, не надежда. Теперь это справка о близком будущем>39.

Ненависть к врагу, принесшему столько горя, была естественным доминирующим чувством и в тылу, и особенно на фронте. В ряде случаев она распространялась и на пленных. <В тыловых районах нашей страны отношение к немцам было различным, - вспоминает Р. А. Медведев. - Это зависело от дальности фронта или длительности оккупации. Оно было более терпимым в тех городах, которые не знали немецкой оккупации. В некоторых районах Москвы немецкие военнопленные строили небольшие дома. В Тбилиси, где жила в годы войны моя семья, группы немецких военнопленных ремонтировали трамвайные пути. Они работали молча, но без охраны. Их не жалели, но и не оскорбляли. Однако в Киеве, где в конце 1943 г. немецкие военнопленные расчищали разрушенный центр города, их

40

приходилось охранять> .

На фронте ненависть к врагу являлась важнейшим условием боеспособности наших войск, мощной мотивацией их готовности к самопожертвованию, к битве не на жизнь, а на смерть. Почти каждый советский солдат имел личный счет к фашистским оккупантам. У многих погибли родные, были захвачены и разрушены их города и села, многие сами были свидетелями жестокости противника на оккупированной территории. <Мне лично довелось видеть своими глазами следы зверств и поголовного уничтожения фашистскими выродками всего на нашей земле, - говорил на красноармейском собрании своей роты в августе 1944 г. пулеметчик 279 стрелкового полка 19 Армии Карельского фронта ефрейтор Соловьев. - Я видел сожженные дотла деревни и села, убитых и замученных наших людей, поруганную нашу русскую землю. Немцы ничего не оставляли в живых, кругом сеяли смерть и разорение... Кровь замученных советских людей зовет нас к кровной мести. Я клянусь, что совершенствую свою выучку, в первом же бою жестоко отомщу фашистским зверям за их злодеяния>41.

Ненависть к врагу и жажда мести были естественной основой политической работы и пропаганды в Советской Армии вплоть до разгрома фашистов на их собственной территории. Советским политработникам не нужно было ничего выдумывать, чтобы возбудить у людей эти чувства. Они и так были сильны, и чтобы подкрепить их, достаточно было собрать и обобщить личный опыт каждого. И этим достаточно широко пользовались, собирая <счета мести>. Об этой форме политической работы в войсках говорится в политдонесении об опыте работы комсомольской организации 28 гв. Краснознаменного Киркинесского стрелкового полка 10 гв. стрелковой дивизии 19 Армии 2-го Белорусского фронта от 5 апреля 1945 г.: <24 февраля незадолго до атаки было проведено комсомольское собрание роты с вопросом <За что я мщу немецким захватчикам?> К этому собранию ... провели большую подготовительную работу, собрали у всех комсомольцев и молодежи счета мести гитлеровским громилам, а также другие материалы, показывающие чудовищные злодеяния немецко-фашистских захватчиков. Счета мести собирались так. В каждой роте была сделана тетрадь, в которую все солдаты, сержанты и офицеры записали, какое несчастье им лично принесли фашисты. Затем этот материал суммировался и представлял внушительный обвинительный акт на немецких палачей>42.

Факты зверских убийств и истязаний гитлеровцами советских военнопленных также включались в счета мести, тем более, что свидетельств такого рода было предостаточно: <В связи с проводимыми раскопками могил расстрелянных и замученных немцами советских людей и работой Государственной комиссии Карело-Финской ССР по установлению и расследованию совершенных немцами злодеяний, во всех частях проведены беседы о зверствах немцев на Севере, - говорится в донесении политотдела одной из армий Карельского фронта. - Вопросам мести немецко-фашистским захватчикам посвящены выпущенные боевые листки и наглядная агитация. При раскопках могил в Сальском лагере присутствовали бойцы и командиры частей, расположенных вблизи этого района, которые рассказали в подразделениях о тех зверствах, истязаниях, которым подвергали немцы наших бойцов, попавших к ним в плен. Рассказы бойцов, видевших следы зверств, взволновали личный состав и еще больше усилили ненависть к врагу. Так, когда в 279 стрелковом полку коммунист Буряга рассказал бойцам о том, что он видел при раскопках могил, то беспартийный красноармеец Платонов не вытерпел и заявил: <О, зверюга немец! Не уйдешь от расплаты! Мы будем в Германии, твоей берлоге, все вспомним, за все ответишь своей кровью. После этой войны немцы будут помнить русских тысячелетиями. Мы выполним волю Сталина, волю всех народов. Скорее бы в бой>43.

Как видно из этого документа, оснований для ненависти к врагу и жажды праведной мести хватало. И приведенные в нем слова бойца о том, что <мы будем в Германии ... и все вспомним>, отражали общее настроение народа и армии.

На протяжении Великой Отечественной войны тема возмездия была одной из центральных в агитации и пропаганде, а также в мыслях и чувствах советских людей. Задолго до того, как армия приблизилась к вражеской границе, проходя по истерзанной оккупантами родной земле, видя замученных женщин и детей, сожженные и разрушенные города и деревни, советские бойцы клялись отомстить захватчикам сторицей и часто думали о том времени, когда вступят на территорию врага. И когда это произошло, были - не могли не быть! - акты мести, психологические срывы, особенно среди тех, кто потерял свои семьи, убитые оккупантами.

В январе-феврале 1945 г. советские войска развернули Висло-Одерскую и Восточно-Прусскую наступательные операции и вступили на немецкую землю. <Вот она, проклятая Германия!> -написал на одном из самодельных щитов около сгоревшего дома

44

русский солдат, первым перешедший границу . День, которого так долго ждали, наступил. И на каждом шагу встречались советским воинам вещи с нашими фабричными клеймами, награбленные гитлеровцами; освобожденные из неволи соотечественники рассказывали об ужасах и издевательствах, которые испытали в немецком рабстве. И <гражданские> немцы, испуганные и заискивающие, с белыми повязками на рукавах, боялись смотреть в глаза, ожидая расплаты за все, что совершила их армия на чужой земле.

Жажда мести врагу <в его собственном логове> была одним из доминирующих настроений в войсках, тем более, что оно долго и целенаправленно подпитывалось официальной пропагандой. Еще накануне наступления в боевых частях проводились митинги и собрания на тему <Как я буду мстить немецким захватчикам>, <Мой личный счет мести врагу>, где вершиной правосудия провозглашался принцип <Око за око, зуб за зуб!>

Однако после выхода нашей армии за государственную границу СССР у советского правительства появились соображения иного рода, диктовавшиеся, прежде всего, необходимостью достойно и цивилизованно выглядеть в глазах союзников, а также планами на послевоенное устройство в Европе. Известная политическая оценка <Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается>, данная в Приказе - 55 Наркома обороны еще 23 февраля 1942 г. была активно взята на вооружение пропагандой и имела немалое значение для формирования новой (а в сущности, реанимированной старой, довоенной) психологической установки советских людей в отношении противника45. Но одно дело умом понимать эту очевидную истину, и совсем другое - стать выше своего горя и ненависти, не дать волю слепой жажде мести. Последовавшие в начале 1945 г. разъяснения политотделов о том, <как следует себя вести> на территории Германии, явились для многих неожиданностью и часто отвергались.

Вот как вспоминал об этом писатель-фронтовик Давид Самойлов: <Лозунг <Убей немца!> решал старинный вопрос методом царя Ирода. И все годы войны не вызывал сомнений. <Разъяснение> 17 апреля (статья Александрова, тогдашнего руководителя нашей пропаганды, где критиковалась позиция Ильи Эренбурга - <Убей немца!> - и по-новому трактовался вопрос об ответственности немецкой нации за войну) и особенно слова Сталина о Гитлере и народе как бы отменяли предыдущий взгляд. Армия, однако, понимала политическую подоплеку этих высказываний. Ее эмоциональное состояние и нравственные понятия не могли принять помилования и амнистии народу, который принес столько несчастий России>46.

Закономерность ненависти к Германии со стороны вступавших на ее территорию советских войск понимали и сами немцы. Вот что записал в своем дневнике 15 апреля 1945 г. о настроении берлинского населения 16-летний Дитер Борковский: <В полдень мы отъехали в совершенно переполненном поезде городской электрички с Анхальтского вокзала. С нами в поезде было много женщин -беженцев из занятыми русскими восточных районов Берлина. Они тащили с собой все свое имущество: набитый рюкзак. Больше ничего. Ужас застыл на их лицах, злость и отчаяние наполняло людей! Еще никогда я не слышал таких ругательств... Тут кто-то заорал, перекрывая шум: <Тихо!> Мы увидели невзрачного грязного солдата, на форме два железных креста и золотой Немецкий крест. На рукаве у него была нашивка с четырьмя маленькими металлическими танками, что означало, что он подбил 4 танка в ближнем бою. <Я хочу вам кое-что сказать,> - кричал он, и в вагоне электрички наступила тишина. <Даже если вы не хотите слушать! Прекратите нытье! Мы должны выиграть эту войну, мы не должны терять мужества. Если победят другие - русские, поляки, французы, чехи -и хоть на один процент сделают с нашим народом то, что мы шесть лет подряд творили с ними, то через несколько недель не останется в живых ни одного немца. Это говорит вам тот, кто шесть лет сам был

в оккупированных странах!> В поезде стало так тихо, что было бы

47

слышно, как упала шпилька> .

Акты мести были неизбежны. И нужно было прилагать специальные усилия, чтобы не допустить их широкого распространения. Не случайно, выйдя на земли Восточной Пруссии, командующий 2-м Белорусским фронтом маршал К.К.Рокоссовский вынужден был издать приказ - 006, призванный <направить чувство ненависти людей на истребление врага на поле боя>, карающий за мародерство, насилия, грабежи, бессмысленные поджоги и разрушения. Отмечалась опасность такого рода явлений для морального духа и боеспособности армии.

Впрочем, бесчинствовали в основном тыловики и обозники. Боевым частям было просто не до того - они воевали. Их ненависть выплескивалась на врага вооруженного и сопротивляющегося. А с женщинами и стариками <сражались> те, кто старался быть подальше от передовой. Вспоминая бои в Восточной Пруссии, Л.Копелев, бывший политработник, впоследствии писатель, рассказывал: <Я не знаю статистики: сколько там было среди наших солдат негодяев, мародеров, насильников, не знаю. Я уверен, что они составляли ничтожное меньшинство. Однако именно они и произвели, так сказать, неизгладимое впечатление>48. Следует отметить, что многие солдаты и офицеры сами решительно боролись с грабежами и насилиями. Их пресечению способствовали и суровые приговоры военных трибуналов. Однако судили они не только за мародерство и насилие, но и за <буржуазный гуманизм> по отношению к побежденным49.

На противоречие политических установок до и после вступления на вражескую территорию обращали внимание и сами политработники. Об этом свидетельствует выступление от 6 февраля 1945 г. начальника Политуправления 2-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта А.Д.Окорокова на совещании работников отдела агитации и пропаганды фронта и Главпура РККА о морально-политическом состоянии советских войск на территории противника: <Вопрос о ненависти к врагу. Настроение людей сейчас сводится к тому, что говорили, мол, одно, а теперь получается другое. Когда наши политработники стали разъяснять приказ - 006, то раздавались возгласы: не провокация ли это" В дивизии генерала Кустова при проведении бесед были такие отклики: <Вот это политработники! То нам говорили одно, а теперь другое!> Причем, надо прямо сказать, что неумные политработники стали рассматривать приказ - 006 как поворот в политике, как отказ от мести врагу. С этим надо повести решительную борьбу, разъяснив, что чувство ненависти является нашим священным чувством, что мы никогда не отказывались от мести, что речь идет не о повороте, а о том, чтобы правильно разъяснить вопрос. Конечно, наплыв чувств мести у наших людей огромный, и этот наплыв чувств привел наших бойцов в логово фашистского зверя и поведет дальше в Германию. Но нельзя отождествлять месть с пьянством, поджогами. Я сжег дом, а раненых помещать негде. Разве это месть" Я бессмысленно уничтожаю имущество. Это не есть выражение мести. Мы должны разъяснить, что все имущество, скот завоеваны кровью нашего народа, что все это мы должны вывезти к себе и за счет этого в какой-то мере укрепить экономику нашего государства, чтобы стать еще сильнее немцев. Солдату надо просто разъяснить, сказать ему просто, что мы завоевали это и должны обращаться с завоеванным по-хозяйски. Разъяснить, что если ты убьешь в тылу какую-то старуху-немку, то гибель Германии от этого не ускорится. Вот немецкий солдат -уничтожь его, а сдающегося в плен отведи в тыл. Направить чувство ненависти людей на истребление врага на поле боя. И наши люди понимают это. Один сказал, что мне стыдно за то, что я раньше думал - сожгу дом и этим буду мстить. Наши советские люди организованные и они поймут существо вопроса. Сейчас имеется постановление ГКО о том, чтобы всех трудоспособных немцевмужчин от 17 до 55 лет мобилизовать в рабочие батальоны и с нашими офицерскими кадрами направлять на Украину и в Белоруссию на восстановительные работы. Когда мы по-настоящему воспитаем у бойца чувство ненависти к немцам, тогда боец на немку не полезет, ибо ему будет противно. Здесь нам нужно будет исправить недостатки, направить чувство ненависти к врагу по правильному руслу>50.

И действительно, пришлось немало потрудиться для изменения сформировавшихся ходом самой войны и предшествующей политической работы установки армии на месть Германии. Пришлось опять разводить в сознании людей понятия <фашист> и <немец>. <Политотделы ведут большую работу среди войск, объясняют, как надо вести себя с населением, отличая неисправимых врагов от честных людей, с которыми нам, наверное, еще придется много работать. Кто знает, может быть, еще придется им помогать восстанавливать все то, что разрушено войной, - писала весной 1945 г. работник штаба 1-й гвардейской танковой армии Е. С.Катукова. -Сказать по правде, многие наши бойцы с трудом принимают эту линию тактичного обращения с населением, особенно те, чьи семьи пострадали от гитлеровцев во время оккупации. Но дисциплина у нас строгая. Наверное, пройдут годы, и многое изменится. Будем, может быть, даже ездить в гости к немцам, чтобы посмотреть на нынешние поля боев. Но многое до этого должно перегореть и перекипеть в душе, слишком близко еще все то, что мы пережили от гитлеровцев, все эти ужасы>51.

Особую проблему являла собой психология восприятия советскими людьми заграницы, прежние представления о которой сильно расходились с увиденным в действительности. Годами внушаемые идеологические догмы пришли в противоречие с реальным жизненным опытом. Недаром так тревожили политотделы <новые настроения>, когда в письмах домой солдаты описывали жизнь и быт немецкого населения <в розовых красках>, сравнивая увиденное с тем, как жили сами до войны, и делая из этого <политически неверные выводы>. Бедные по европейским стандартам дома казались им зажиточными, вызывая, с одной стороны, зависть и восхищение, а с другой озлобляя своей, по их понятиям, роскошью. Так, в документах того периода часто упоминаются разбитые часы, рояли, зеркала. Не трудно понять чувства солдата, крушившего предметы быта, дававшего выход своей горечи. Или отправлявшего домой, в разрушенную родную деревню разрешенную командованием посылку из трофейных вещей. <Фриц бежит, все свое бросает, - писала родным 20 февраля 1945 г. из действующей армии В.Герасимова. - Невольно вспоминается 41-й год. В квартирах все оставлено - шикарная обстановка, посуда и вещи. Наши солдаты теперь имеют право посылать посылки и они не теряются. Я уже писала, что мы были в барских домах, где жили немецкие бароны. Они бежали, оставляя все свое хозяйство. А мы питаемся и поправляемся за их счет. У нас нет недостатка ни в свинине, ни в пище, ни в сахаре. Мы уже заелись и нам не все хочется кушать. Теперь перед нами будет Германия, и вот иногда встречаются колонны фрицев, как будто чем-то прибитых, с котомками за плечами. Пусть на себе поймут, как это хорошо. Иногда встречаются и наши, возвращающиеся на Родину люди. Их сразу можно узнать. И вот невольно сравниваешь 41-й год с 45-м и думаешь, что этот 45-й должен быть завершающим>52.

Конечно, дошедшие до нас документы не могут охватить все многообразие взглядов, мыслей и чувств, которые возникли у советских людей, когда они перешли государственную границу СССР и двинулись на запад. Но и в них ясно видны и новые политические настроения, и отношение к ним сталинской системы, и проблемы дисциплинарного характера, которые возникают перед любой армией, воюющей на чужой территории, и целый ряд нравственных и психологических проблем, с которыми пришлось столкнуться советским солдатам в победном 1945 году.

Для подавляющего большинства советских воинов на этом этапе войны характерным стало преодоление естественных мстительных чувств и способность по-разному отнестись к врагу сопротивляющемуся и врагу поверженному, тем более к гражданскому населению. Преобладание ненависти, <ярости благородной>, справедливой жажды отмщения вероломно напавшему, жестокому и сильному противнику на начальных этапах войны сменилось великодушием победителей на завершающем этапе и после ее окончания. <Перешли границу - Родина освобождена, -вспоминает бывший санинструктор Софья Кунцевич. - Я думала, что когда мы войдем в Германию, то у меня ни к кому пощады не будет. Сколько ненависти скопилось в груди! Почему я должна пожалеть его ребенка, если он убил моего" Почему я должна пожалеть его мать, если он мою повесил" Почему я должна не трогать его дом, если он мой сжег? Почему? Хотелось увидеть их жен, матерей, родивших таких сыновей. Как они будут смотреть нам в глаза".,. Все мне вспомнилось, и думаю: что же будет со мной" С нашими солдатами" Мы все помним... Пришли в какой-то поселок, дети бегают - голодные, несчастные. И я, которая клялась, что всех их ненавижу, я соберу у своих ребят все, что у них есть, что осталось от пайка, любой кусочек сахара, и отдам немецким детям. Конечно, я не забыла, я помнила обо всем, но смотреть спокойно в голодные детские глаза я не могла>53.

Гуманность советских войск по отношению к немецкому населению после всего, что совершили гитлеровские войска на оккупированной ими территории, была удивительна даже для самих немцев. Тому есть немало свидетельств. Вот одно из них, зафиксированное в донесении от 15 мая 1945 г. члена Военного совета 5-й ударной армии генерал-лейтенанта Ф.Е.Бокова командующему войсками 1-го Белорусского фронта о политическом настроении жителей Берлина в связи с проводимыми советским командованием мероприятиями: <Домохозяйка Елизавета Штайм заявила: <Я имею троих детей. Мужа у меня нет. Я предполагала, что всем нам придется погибнуть от голодной смерти. Нацисты говорили, что большевики расстреливают все семьи, в которых кто-нибудь участвовал в войне против России. Я решила открыть вены своим детям и покончить самоубийством. Но мне было жалко детей, я спряталась в подвал, где мы просидели голодными несколько суток. Неожиданно туда зашли четыре красноармейца. Они нас не тронули, а маленькому Вернеру даже дали кусок хлеба и пачку печенья. А сейчас мы видим, что все советское командование беспокоится о том, чтобы население не умирало с голоду. Больше того, выдают всякие нормы и беспокоятся о восстановлении наших жилищ. Я беседовала со всеми жильцами нашего дома. Все они очень довольны таким отношением русского командования к нам. От радости мы завели патефон и танцевали целый вечер. Некоторые высказывали только такую мысль - неужели так и будет дальше, неужели так и дальше будут снабжать. Если будет так, то остается только одно - устроиться на работу и восстанавливать разрушенное...>54

Вряд ли только политические директивы и грозные приказы могли остановить праведный гнев побеждавшей Советской Армии, который имел достаточно оснований вылиться в слепую месть поверженному врагу. И такие случаи, конечно же, были. Но они не превратились в систему. Причины этого, на наш взгляд, достаточно точно определил Д.Самойлов: <Германия подверглась не только военному разгрому. Она была отдана на милость победного войска. И народ Германии мог бы пострадать еще больше, если бы не русский национальный характер - незлобливость, немстительность, чадолюбие, сердечность, отсутствие чувства превосходства, остатки религиозности и интернационалистического сознания в самой толще солдатской массы. Германию в 45-м году пощадил природный гуманизм русского солдата>55.

Эти качества проявились и по отношению к немецким военнопленным. <Народ мой и в запальчивости не переходит границ разума и не теряет сердца, - писал 19 июля 1944 г. Леонид Леонов после того, как по Москве провели многотысячную колонну немцев. - В русской литературе не сыскать слова брани или скалозубства против вражеского воина, плененного в бою. Мы знаем, что такое военнопленный. Мы не жжем пленных, не уродуем их: мы не немцы. Ни заслуженного плевка, ни камня не полетело в сторону врагов, переправляемых с вокзала на вокзал, хотя вдовы, сироты и матери замученных ими стояли на тротуарах, во всю длину шествия. Но даже русское благородство не может уберечь от ядовитого слова презренья эту попавшуюся шпану: убивающий ребенка лишается высокого звания солдата...>56 И символом этого народного презрения стали десятки поливочных машин, пущенных за колонной пленных, чтобы смыть самый след, самый дух их с московских улиц. Даже в гуманном обращении с пленными согласно международному праву содержалось подчеркнутое противопоставление собственного образа человека и образа фашистского врага-зверя, находящегося за рамками всех цивилизованных норм.

Итак, в ходе Великой Отечественной войны и образ врага, и отношение к нему прошли достаточно сложную эволюцию. Перед войной и в самом ее начале имели существенное значение идеологические стереотипы. Так, если в предвоенные годы в сознание масс была внесена идея о некой <исторической миссии страны победившего социализма> - лидера мирового пролетариата, а характер будущей войны виделся наступательным и победоносным, при безусловной поддержке со стороны трудящихся Европы, и, прежде всего, Германии, то с началом войны, принявшей сразу характер оборонительный, при жестокой борьбе за само выживание, на первый план выдвинулись национально-патриотические чувства. Иллюзии, в том числе порожденные идеологическими догмами, в столкновении с жестокой реальностью прямого противоборства с фашизмом рассеялись, а идея мировой революции и освобождения <братьев по классу>, принесенного на штыках Красной Армии, быстро сменилась ненавистью к врагу, независимо от его классового происхождения, несшему разрушения и смерть, попрание национального достоинства и святынь. Под знаком этих чувств -любви к Родине и ненависти к врагу - советский солдат прошел всю войну. Однако, в плане психологическом с ненавистью к врагу не все обстояло так просто. Нужно было пережить первый трагический период войны, горький опыт потерь друзей и близких, чтобы советский солдат проникся этим чувством к агрессору, принесшему смерть и кровь на родную землю. Наивысшим его выражением стало стихотворение К.Симонова <Убей его!> В дальнейшем тема ненависти к врагу становится обычной для листовок, фронтовых и центральных газет, политзанятий, публицистики.

Справедливая цель, во имя которой боролся наш народ, - защита Родины от агрессора, - по своему морально-политическому и социально-психологическому воздействию на массы оказалась сильнее идеологии фашизма, умело насаждавшейся милитаристской психологии и теории расового превосходства. Они внушались хорошо отлаженной системой гитлеровской пропаганды целому поколению немцев, принимавших участие в грабительских, завоевательных походах, за которые каждому были обещаны крупная сумма денег и участок земли с рабами из числа жителей покоренных стран57. Гитлер возвел низменные инстинкты в ранг государственной морали и политики, <освободил> немецких солдат от <химеры совести>, а фашистская пропаганда формировала в сознании своего народа образ русского человека как низшего, ущербного существа, недостойного европейской цивилизации и неспособного противостоять натиску <избранной> арийской расы. Но хотя немецкая армия сражалась с огромным упорством и ожесточением и показала достаточно примеров храбрости, нет свидетельств совершения немецкими солдатами и офицерами ни воздушных таранов, ни актов самопожертвования, подобных подвигам Александра Матросова и Николая Гастелло. Напрасно уже в конце войны фашистское правительство призывало немецкий народ развернуть партизанскую войну против советских войск на территории Германии, а участникам обороны Берлина ставило в пример стойкость защитников Москвы. Когда пропаганда не находит других средств, кроме как сослаться на пример героизма собственного противника, это говорит о многом. Французский историк М. Ларан, занимающийся изучением истории России и Советского Союза, констатирует в своей книге, что <самоотверженность, которую в войне проявили советские люди, достойна самого искреннего восхищения. Духовно они оказались неизмеримо выше своего врага>58. И это духовное превосходство проявилось, в частности, на последнем этапе войны, когда чувства ненависти и праведного гнева советских воинов не переросли в слепую месть поверженному противнику, не вылились в массовую резню гражданского населения и немецких военнопленных.

* * *

Таким образом, и в первой, и во второй мировой войне было нечто общее в эволюции представлений о противнике - <образе врага>, хотя имелись и весьма существенные отличия. Общим было, прежде всего, развитие этого образа от преимущественно пропагандистского, абстрактно-стереотипного, сформированного на расстоянии через официальные каналы информации, прессу, специальные агитационно-пропагандистские материалы, к более конкретно-бытовому, личностно-эмоциональному образу, который возникал у армии и народа в первую очередь при прямом соприкосновении с противником. На особенности в этом формировании повлияли рассмотренные выше принципиальные различия двух мировых войн: столкновение разных типов государств, ход войны, степень ожесточенности и т.д. Особенностью первой мировой войны был переход от стереотипа <врага-зверя> к образу <врага-человека>. Этой эволюции способствовал ряд факторов: прежде всего, не слишком понятный с обеих сторон смысл войны, относительная ограниченность (по сравнению со второй мировой) вовлечения в орбиту военных действий собственно национальной территории Германии и России и степень проникновения в тыл противника, хотя бы частичное соблюдение немецкой стороной норм международного права при ведении войны и, соответственно, меньшая степень ожесточенности. Во второй мировой войне с обеих сторон принципиально большую роль играл идеологический момент. Однако, господствовавший в советской пропаганде классовый подход и сформированный на его основе стереотип немецкого пролетария - друга страны Советов, который повернет штыки против своего правительства сразу же после начала войны, а также образ собственной непобедимости, представления о доблестной Красной Армии, которая будет бить врага на чужой территории, мгновенно рухнули в первые же дни столкновения с фашистской Германией. Уже на бытовом уровне на начальном этапе войны у советских людей неумолимо складывался образ обезличенной военной машины, победоносно проехавшейся по всей Европе и вот теперь утюжившей гусеницами танков огромные пространства нашей страны. Образ врага-машины, хорошо отлаженного военного механизма (особенно учитывая техническую оснащенность и организованность немецкой армии), сохранялся до конца войны. Однако он очень быстро был дополнен образом врага-зверя. Причем этот образ формировался как <сверху>, на уровне пропаганды (в терминах <фашистский зверь>, <фашистская гадина> и т. п.), так и <снизу>, на бытовом уровне, исходя из личного опыта людей, оказавшихся на оккупированной территории, в плену, в действующей армии, наблюдавших или испытавших в прямом смысле зверства фашистских захватчиков. И на уровне пропаганды, и на личностно-бытовом уровне понятие <немец> было отождествлено с понятием <фашист>, а понятие <фашист> было равно понятию <зверь>.

Степень горя и страданий, принесенных врагом нашему народу в ходе Великой Отечественной войны, была неизмеримо выше, чем в первую мировую. Поэтому эволюция в сторону чисто человеческого восприятия противника происходила значительно медленнее и труднее, оценки его на личностно-бытовом уровне хотя и были в обоих случаях негативными, но в первую мировую войну менее эмоционально окрашенными, более нейтральными, часто даже беззлобными и просто ироничными, тогда как в Великую Отечественную войну преобладало личностно-эмоциональное, жестко враждебное отношение, с доминированием чувства ненависти и полного неприятия. Вот, например, оценка врага в письме прапорщика А.Н.Жиглинского от 22.06.1916 г.: <Окопы немцев очень тщательно отделаны - стенки даже бетонированы. Вообще все укрепления рассчитаны на долгое сидение - то-то они так отчаянно дрались. Артиллерия у них, если не меньше, чем у нас, то снарядов меньше и качество их хуже, чем наших. Когда немцам приходится плохо, то они начинают очень неважно стрелять - пускают таких <журавлей> - слишком высокие разрывы шрапнелей, не причиняющие вреда, не наносящие ущерба своими пулями и осколками> . Это довольно типичное высказывание в адрес противника содержит оценку скорее в негативно-ироническом, даже снисходительном духе. Заместитель политрука Ю.И.Каминский более категоричен, враждебен и беспощаден в своей характеристике: <Перед нами опытный и матерый враг - есть и эсэсовцы, и прочая сволочь, - пишет он 29 апреля 1942 г. брату. - Они здесь сильно зарылись в землю и укрепились, надеясь отсидеться. Вообще эти немцы - сволочной народ. Когда мы заняли этот пункт (а они и здесь солидно окопались, понастроили ДЗОТов и блиндажей и т. д.), то не нашли ни одного убитого немца. Все были очень огорчены. Но теперь выяснилось, что они взрывом сделали большой котлован, свалили туда, как собак, всех своих покойников и кое-как засыпали глыбами земли и снегом. Сколько их тут гниет и сколько таких

<могил> - бог знает. Обстреливают они нас постоянно, но толку от их огня мало>60. Казалось бы, оба офицера говорят почти об одинаковых ситуациях и поведении противника. Однако, насколько во втором случае сильнее элемент эмоционального его отторжения, личностного неприятия. И это далеко не самая жесткая оценка врага, которая давалась в письмах советских людей в годы Великой Отечественной.

Даже когда официальная советская пропаганда, руководствуясь сугубо политической и военной целесообразностью при вступлении на вражескую территорию, попыталась разорвать эту жесткую связку <фашист-немец-зверь>, сделать это на бытовом личностном уровне оказалось чрезвычайно сложно. Фашистского зверя нужно было <добить в его собственном логове>. Так призывал советский вождь свой народ, так призывали командиры и политработники шедших в атаку бойцов, для которых Германия, немец были синонимами <фашистского зверя>.

Не случайно и после войны в народном сознании еще очень долго сохранялось это тождество. Немцы были <фашисты>, а фашисты значило <немцы>. Это чувство зачастую распространялось даже на российских немцев, тем более, что сама власть репрессиями против немецких этнических групп, отправкой их на спецпоселения из родных мест давала для этого повод. И в этом тоже существенное отличие второй мировой войны от первой, в ходе которой, тем не менее, также имели место антинемецкие настроения и репрессивные акции государства (высылки из прифронтовой полосы, погромы и т. п.) Это отношение теперь было гораздо более враждебным, стойким и длительным, причем не только в самой России, но и за рубежом.

<Известно, что уже через десять лет после окончания первой мировой войны в Европе регулярно проводились встречи ветеранов этой войны, - отмечает Р.А.Медведев. - Бывшие противники встречались, вспоминали боевые эпизоды. Случаи братания, когда солдаты переставали стрелять друг в друга и выходили из окопов, игнорируя окрики офицеров, случались не только на русско-германском фронте. Вторая мировая война не знает таких случаев>61. Ни о каких случаях братания во второй мировой войне не могло быть и речи: слишком велик был накал ненависти с обеих сторон. Ни с <машиной>, ни со <зверем> не братаются. Восприятие фашистского врага как человека проявлялось, быть может, только в очень редкие минуты победного торжества. Да и то современниками это воспринималось как нечто парадоксальное. <Многие из нас уже научились говорить по-немецки и многие немцы уже кое-как лепечут по-русски, - писал своим родным 2 мая 1945 г. подполковник

П.М.Себелев. - Самый последний парадокс: пишу это письмо и в окно вижу, как наш и немецкий солдаты поочередно с горлышка бутылки пьют шнапс, размахивают руками и о чем-то говорят.

Удивительно! Вам трудно представить себе это наше торжество,

62

которое сейчас происходит в Берлине> .

Конечно, в ходе пребывания советских оккупационных войск в Германии после войны менялось отношение к гражданскому населению, хотя достаточно быстро личный состав этих войск был сменен (в значительной степени) молодым пополнением, в боевых действиях не участвовавшим. Постепенно смягчалось и отношение к немецким пленным, несколько лет находившимся в советских лагерях. Это отмечают и сами немцы. Например, в комментариях документальной экспозиции г.Берлина <Война Германии против Советского Союза 1941-1945> к 50-летию со дня нападения Германии на СССР говорится: <Несмотря на высокую смертность, обращение с немецкими военнопленными не строилось ни на стратегии их уничтожения, ни на беспощадной эксплуатации их труда... Тяжелые условия, в которых находились немецкие военнопленные, определялись в немалой степени убытками, причиненными стране войной>63. В дальнейшем на отношение к немцам влияла и установка на создание демократического, а затем и социалистического союзного немецкого государства.

Однако, различие в восприятии немцев после двух мировых войн у русского народа оставалось весьма существенным: после первой мировой недавнего противника вскоре уже не рассматривали в прежнем качестве, а после второй враждебные чувства, неприязнь к немцам во многом сохранились в сознании нескольких поколений. И прошел ряд десятилетий, прежде чем отношение к ним стало более или менее нейтральным. Весьма точно отражает его эволюцию ответ в ходе социологического опроса молодого респондента, чей отец три года воевал на советско-германском фронте: <Тот факт, что в первой половине века наша страна дважды воевала с Германией, наложил на сознание всех советских людей определенный отпечаток. Думаю, что не ошибусь, если скажу, что вторая мировая война прочно заслонила в сознании большинства молодых людей первую, которая началась еще до революции... Последняя война в большей или меньшей степени коснулась всех, и послевоенные поколения - это дети и внуки погибших или воевавших в этой войне. Поэтому отношение к ней - плод не только приевшейся государственной пропаганды, но и семейного воспитания. Думаю, что если у старшего поколения здесь действуют не только разум, но и эмоции, то у молодежи эмоций меньше, и она винит в ужасах войны не немцев, а фашизм... >

Итак, в войне психологическая антитеза <свой-чужой> реализуется в крайних негативных формах, переходящих в эмоциональную враждебность и полное неприятие представителя иного государства, этноса, носителя иной культуры. Степень этого отторжения бывает весьма различной. Вторая мировая война как раз и отличается от первой мировой доведением такого отторжения до высшей степени, переходящей в принципиально иное качество. Понятие <чужой> переходило из качества чего-то инородного, но по-человечески понятного и вполне достойного нормальных чувств, в полную противоположность <своему>, в нечто, находящееся за пределами норм человеческих отношений. Образ <врага-зверя> надолго стал той призмой, через которую в российском народном сознании воспринималась не только германская армия, но и немецкая нация в целом. В российской истории со всеми ее многочисленными войнами, тем не менее, существует, пожалуй, только одна подобная аналогия - двухвековое монголо-татарское иго и соответствующее отношение на Руси к татарам, для изменения которого потребовались столетия. Тот же эффект национально-культурного отторжения немцев был достигнут всего за четыре года Великой Отечественной войны, отзвуки которой и по сей день еще слышны в сознании наших соотечественников.

2. <Образ союзника> в сознании российского общества 1914-1945 годов

В течение ХХ века Россия дважды в ходе двух мировых войн выступала в качестве участника могущественной коалиции, и <образ союзника> играл в сознании российского общества важную роль, причем не только в отношении к внешнему миру, но и при решении внутриполитических проблем.

Как неоднократно отмечалось выше, для мифологизированного сознания внешний мир представляет собой <темную>, или, в лучшем случае, <серую> зону, то есть область повышенной опасности, враждебную или недоброжелательную по отношению к человеку, где все иное и все неустойчиво65. И даже союзник, также принадлежащий к миру за пределами освоенной территории (то есть внешнему миру), воспринимается как нечто неустойчивое, сомнительное, потенциально враждебное. Подобное отношение к союзникам фиксируется не только в годы Великой Отечественной войны, но и на других этапах русской (и не только русской) истории.

Отношение к союзникам, реальным или потенциальным, и общая мифологизация представлений о внешнем мире в массовом сознании ярко проявились в годы русско-турецкой войны 1877-1878 гг. В частности, крестьяне разных губерний были убеждены, что <все англичанка портит дело, она помогает туркам> (Новгородская губ.), что <если бы не помешала <англичанка>, то русские непременно бы взяли Константинополь> (Рязанская губ.)66 В народном сознании в качестве союзника России (кроме славян, в частности, болгар, и греков, которые тоже считались <славянами>), выступал... Китай: <Китай за нас подымется. Царь Китаю не верит, боится, чтобы не обманул...> -говорили крестьяне67. Характерна, при всей фантастичности этих утверждений, нотка недоверия к <союзнику>.

Как в общественном мнении, так и в массовом сознании России к началу ХХ в. традиционным было недоверие к Англии. При этом в исторической реальности в годы самых крупных коалиционных войн, в которых участвовала Россия (в частности, наполеоновские войны, в том числе война 1812 г. 1 и 2 мировые войны) вследствие различных геополитических и прочих обстоятельств Англия становилась союзником России (что, конечно, действовало на отношение к ней), но затем все быстро возвращалось на свои места, и эта инерция была преодолена лишь в 60-80-е годы нашего века, когда Англия потеряла статус мировой державы. Поэтому, как отмечает В.А.Емец, накануне первой мировой войны <требовалась решительная ломка стереотипов... в общественно-политическом сознании правящих кругов и целых социальных групп населения>68. С этим связана, в частности, деятельность министра иностранных дел А. П. Извольского, который первым начал <работать> с прессой в целях изменения общественного мнения.

Тем не менее в общественном сознании недоверие к Англии в значительной степени сохранялось, к Франции же отношение было лучше. В отличие от второй мировой войны, в 1914-17 гг. военные действия велись одновременно на Западном и Восточном фронте. Союзники, как водится, склонны были недооценивать усилия друг друга, тем не менее чувство <общего дела> находило свое отражение в массовом сознании.

В годы войны предпринимались целенаправленные усилия по формированию в общественном мнении и массовом сознании <образа врага>. Наряду с этим, хотя, к слову сказать, с гораздо меньшей интенсивностью, пропаганда работала и над формированием позитивного и достаточно наглядного образа союзника. Примеров множество; в частности, в России были изданы открытки с изображением симпатичных солдат в форме стран Антанты с текстами государственных

69

гимнов, причем русский солдат ничем не выделялся в этой серии .

Конечно, ход многолетней, тяжелой войны не мог не отражаться в массовом сознании и помимо пропаганды. Иногда вспоминали и о союзниках. Так, стабилизация Восточного фронта после русских неудач в Восточной Пруссии и предотвращение взятия немцами Парижа в самом начале войны (<чудо на Марне>) тут же нашли отклик в частушке, записанной в 1914 году:

Немец битву начинал

И в Варшаве быть желал;

Шел обедать он в Париж -

Преподнес французик шиш .

Здесь следует отметить, во-первых, равнозначность событий на Западном и Восточном фронте для автора частушки, и, во-вторых, то, что уменьшительное <французик> носит явно доброжелательный, даже ласковый характер.

Постепенно, однако, по мере усталости от войны в российском общественном мнении все ярче вырисовается тенденция к обличению корыстных союзников, стремившихся за счет России достигнуть своих целей. Вот что говорится в воспоминаниях британского генерала А.Нокса, относящихся к 1915 г. о беседе с генерал-квартирмейстером Западного фронта генералом П.Лебедевым. <Разговор коснулся доли тягот, выпавших на долю каждого из союзников... [Лебедев] упрекал Англию и Францию за то, что они взвалили основную тяжесть войны на Россию>71. К концу 1916 -началу 1917 гг. подобные взгляды получили широкое распространение, особенно среди нижних чинов и младших офицеров, причем как всегда наиболее негативные оценки относились к роли Великобритании, готовой <воевать до последнего русского солдата>, для чего англичане <втайне сговорились с начальством, подкупив его на английские деньги>72. Весной 1918 г. видный российский публицист отмечал исчезновение симпатий к союзникам и повсеместное распространение <немецкопоклонства>73.

После Октябрьской революции союзники, фактически встав на одну из сторон в гражданской войне, для победителей (и для значительной части населения) оказались врагами, организаторами интервенции и многочисленных заговоров (<дело Локкарта>, <дело Рейли> и т.д. и т.п.) и это, разумеется, отразилось в массовом сознании. Для другой же части населения они по-прежнему оставались союзниками, только теперь не против немцев, а против большевиков, как в прошлом, так, возможно, и в будущем. Любопытно отметить, что в 1920-е годы чаще всего в роли потенциального противника и возможного <освободителя> от власти большевиков выступала Англия. Германия, недавний враг в мировой войне и ближайший партнер советского правительства в эти годы, в массовом сознании присутствует слабо, в то время как Польша фигурирует достаточно часто, упоминаются также Франция, Япония, США, Китай.

<Союзники> избирались массовым сознанием, исходя прежде всего из внутриполитических, а не внешнеполитических рассуждений (или <англичане> против коммуны, или <рабочие и крестьяне Англии> как союзники СССР). <Как только Англия объявит войну на СССР, то мы в тыл советской власти пойдем и не оставим в Москве ни одного живого коммуниста...> - говорилось в одном из писем 1927 г. в <Крестьянскую газету>74.

Новый образ союзника в 20-30-е годы - революционный пролетариат всего мира, в том числе Запада. Официальная пропаганда всячески поддерживала подобные представления. Так, в информационном письме агитмассотдела Орловского окружкома (июль 1930 г.) подчеркивалось: <День 1 августа в настоящем году совпадает с 16-ти летием Империалистической войны. В этот день рабочие запада свой гнев против капиталистов-поджигателей войны выразят в массовой забастовке, которая должна показать, что на случай войны рабочие сумеют остановить заводы, фабрики и остановят машины, производящие средства истребления человечества. В этот день громко будет звучать лозунг <Руки прочь от Советского Союза> и т.п.>75

В 1938 году вышел в свет сборник <Красноармейский фольклор>, полностью состоявший из произведений того же жанра, что и частушки о подвигах Кузьмы Крючкова. В одной из вошедших в сборник <красноармейских песен> звучала такая строфа:

К нам из Венгрии далекой, Из баварских рудников, Мчатся лавиной широкой Красных тысячи полков .

В этих словах отразились реальные события - появление Венгерской и Баварской советских республик. Но подобные представления часто экстраполировались и на будущее:

От Петрограда до Вены Тянется фронт боевой, Скоро от Темзы до Сены Встанет гигант трудовой77.

В результате возникли и прочно утвердились в массовом сознании соответствующие иллюзии, которые впоследствии мучительно изживались в годы второй мировой войны. В том же 1927 г. достаточно типичными были такие высказывания - <пусть Англия идет на нас воевать, а пока рабочие и крестьяне Англии сбросят свое правительство, как было в Германии>78.

Но страны Запада как таковые могли выступать в качестве полноценных союзников СССР лишь в одном случае - в случае победы там социалистической революции. В тезисах доклада Г.Зиновьева на Пленуме ЦК РКП 22 сентября 1923 г. говорилось, что в случае советизации Германии, <союз советской Германии и СССР в ближайшее же время представит собой могучую хозяйственную силу... Союз советской Германии и СССР представит собою не менее могучую военную базу. Общими силами обе республики в сравнительно короткое время сумеют создать такое ядро военных сил, которое обеспечит независимость обеих республик от каких бы то ни было посягательств мирового империализма...>79

Однако после неудачной попытки <подтолкнуть> революцию в Германии, надежд на скорую советизацию Европы не было, и в будущей войне союзниками могли быть только капиталистические страны. В опубликованной в начале 20-х гг. брошюре И. И. Вацетиса предполагалось, что в будущей войне столкнутся два блока -Великобритания, Франция, Япония и Америка, с одной стороны, и Россия, Германия, Австрия (страны, оказавшиеся после ми8р0овой войны в состоянии внешнеполитической изоляции) - с другой80. Но уже к концу 1920-х гг. ситуация в Европе изменилась, и в опубликованном в 1928 г. исследовании в число потенциальных противников СССР были включены практически все западные страны, за исключением традиционно нейтральных Швейцарии и Швеции, а в качестве потенциальных союзников выступали лишь Китай и колониальные владения81. После поражения китайской революции и конфликта на КВЖД в 1929 г. и Китай на время был исключен из списка возможных союзников.

В результате при разработке планов на 2-ю пятилетку была поставлена задача <обеспечить Красной Армии возможность вести борьбу с любой коалицией мировых капиталистических держав и нанести им сокрушительное поражение, если они нападут на СССР [курсив мой - авт.]>682 Даже страны Восточной Европы воспринимались как потенциальные противники.

И после прихода нацистов к власти в Германии и подписания в мае 1935 г. советско-французского и советско-чехословацкого договоров о взаимопомощи ни в пропаганде, ни в общественном сознании эти страны почти не фигурировали в качестве союзников83.

Если политическая элита не доверяла потенциальным союзникам из соображений в первую очередь идеологических, то военная элита весьма критически относилась к боеспособности западных армий, чему есть ряд свидетельств. В частности командарм 2-го ранга

А. И. Седякин, занимавший в разное время посты начальника Управления ПВО РККА, заместителя начальника генштаба, командующего ПВО Бакинского района, вернувшись из поездки во Францию в 1935 г. заявил, что на маневрах <находился рядом с Гамеленом и другими генералами, и я чувствовал, что мне нечему у них учится, а они, несомненно, чувствовали наше военное превосходство>84. Впрочем и советские дипломаты скептически относились к идее союза с Западом, исходя из своих представлений о настроениях западной политической элиты. И все эти настроения, бытовавшие <наверху>, проникали по различным каналам в массовое сознание.

В предвоенный период традиционное недоверие советского руководства к европейским державам, бывшим и, одновременно, потенциальным союзникам, стало одной из причин неудачи политики коллективной безопасности. С началом второй мировой войны вопрос о выборе союзников приобрел особую актуальность. После подписания пакта Риббентропа-Молотова на роль потенциального союзника, казалось, могла претендовать Германия. Во всяком случае, на Западе противники Германии советско-германское партнерство рассматривали как нечто, весьма близкое к союзническим отношениям. Но в советском общественном сознании фашистская Германия все равно оставалась скорее наиболее опасным и вероятным противником, чем союзником; пакт 1939 года и последовавшие за ним соглашения воспринимались в лучшем случае как тактический ход советского правительства, чему имеется достаточно свидетельств.

В 1939-1940 годах в официальной пропаганде Англия и Франция рассматривались как главные виновники войны, агрессоры, потенциальные противники. Подобная пропаганда не могла не отразиться в массовом сознании. Но, вместе с тем, сохранялась и память о союзе в первой мировой войне; с другой стороны, память о прошлой германской войне и немецкой оккупации Украины, образы и представления, внедрявшиеся антифашистской пропагандой 30-х годов, вели к росту антинемецких настроений.

Постепенно, по ходу войны, в советском массовом сознании, наряду с традиционным недоверием к Англии, складывается уважительное и сочувственное отношение к ее борьбе с фашизмом; отношение же к Франции, которую традиционно воспринимали в России с симпатией, было тем более позитивным несмотря на все зигзаги официальной пропаганды. Британский журналист А. Верт приводит такие высказывания своих собеседников в СССР, относящиеся к 1940 году: <Знаете, сама жизнь научила нас быть против англичан - после этого Чемберлена, Финляндии и всего прочего. Но постепенно, как-то очень незаметно мы начали восхищаться англичанами, потому, очевидно, что они не склонились перед Гитлером>85.

Повороты в пропаганде и полная неопределенность в общественных настроениях хорошо иллюстрируются в воспоминаниях современника: <...помню газеты с портретами улыбающихся вождей В.М.Молотова и И.Риббентропа, мамины слезы, чей-то успокаивающий голос: <Это - ненадолго. Там, наверху, соображают>. Еще помню разговоры такого рода: будем ли мы сражаться с Англией".,. Уже с зимы 40-го года пошли разговоры, что Гитлер на нас непременно нападет. Но в окнах ТАСС - плакаты с совсем иным противником. На одном из них изображен воздушный бой; наши самолетики красные, а вражеские - из них половина уже сбита и горит - черные, с белыми кругами на крыльях (белый круг -английский опознавательный знак)> .

Ни политическое, ни военное руководство по-прежнему не рассчитывало в будущем столкновении с Германией, которое становилось все более вероятным, ни на каких союзников. Об этом говорит, в частности, тот факт, что на стратегических играх в Генштабе РККА в январе 1941 г. никакие союзники СССР не фигурировали во вводных (союзником <западных>, то есть Германии, во второй игре выступали <южные>, очевидно, Румыния)87.

В первые дни войны в речи И.В.Сталина 3 июля 1941 г. говорилось о том, что советский народ имеет <верных союзников в лице народов Европы и Америки, в том числе в лице германского народа>; сочувственные заявления западных правительств были упомянуты лишь вскользь88.

12 июля в Москве было подписано советско-английское соглашение о совместных действиях против гитлеровской Германии, положившее начало оформлению антигитлеровской коалиции. Тон советской прессы и пропаганды стал меняться в благоприятную для союзников сторону. Например уже в августе 1941 г. на 1-м Всеславянском митинге писатель А.Толстой говорил о <могучей союзнице>, <могущественной и свободолюбивой Великобритании>89. В сборнике пословиц, выпущенном в 1942 г. Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), на первой же странице было приведено несколько пословиц (с пометкой <новая>), говорящих о <близости> Америки и СССР. Одна из них звучала так: <Эка благодать - от Москвы до Америки стало рукой подать>90.

Выступая на торжественном заседании 6 ноября 1941 года, Сталин упомянул о существующих в США и Англии демократических свободах и подчеркнул, что <Великобритания, Соединенные Штаты Америки и Советский Союз объединились в единый лагерь, поставивший себе целью разгром гитлеровских империалистов и их захватнических армий>91.

Изменения в советской пропаганде, конечно, не остались незамеченными. Московский врач Е.И.Сахарова 6 января 1942 г. записала в дневнике: <Газеты наши стали очень интересны, читаешь их с захватывающим желанием прочесть все, что есть, - и из области наших событий, и сообщения наших могучих союзников. Сегодня очень

интересна речь по радио Идена о поездке в СССР, даже не лишена

92

некоторой поэзии> .

Впрочем, отмеченные изменения в пропаганде не стоит преувеличивать. Выше упоминалось о попытках формирования <образа союзника> в годы первой мировой войны. Во время второй мировой войны такие усилия предпринимала, в частности, пропаганда США; так, вышел комплект фотоплакатов с изображением английского, канадского, австралийского, русского и других солдат с общей надписью - <Этот человек твой друг. Он воюет за свободу>. Плакаты были явно рассчитаны на образное, эмоциональное восприятие, характерное для массового сознания, причем образ союзника отличался не только привлекательностью, он был персонифицирован. В советской же пропаганде военных лет эта тема развития практически не получила.

Помощь союзников, их участие в войне с общим врагом порой недооценивались советской прессой и официальными лицами; об этом, как правило, не говорил в своих речах Сталин. Одним из немногих исключений явилось его выступление 6 ноября 1941 г. где было упомянуто о поставках военной техники и стратегического сырья и предоставлении займа СССР.

Подобная позиция советского руководства не раз вызывала дипломатические осложнения. Например, в марте 1943 г. посол США в СССР У. Стэндли на специальной пресс-конференции заявил, что советская информация по проблемам ленд-лиза необъективна93. Характерно, что советские средства массовой информации на первый план выдвигали поставки продовольствия, хотя по стоимости поставки вооружения и военных материалов их намного превосходили. Необходимый <внутренний> результат был таким образом достигнут: подавляющее большинство советских граждан, лишенных альтернативных источников информации и обладавших достаточно устойчивым, сформированным еще в предвоенные годы набором негативных стереотипов относительно Запада в целом, имело весьма слабое представление о реальном вкладе союзников в войну, о боевых действиях в Северной Африке или на Тихом океане и о гуманитарной помощи (справедливости ради нельзя не отметить, что послевоенная западная историография в свою очередь принижала значение Восточного фронта для общей победы; с другой стороны, в современной отечественной публицистике роль союзников вообще и <ленд-лиза> в частности порой явно преувеличивается). Плохо представляли себе советские люди повседневную жизнь американцев и англичан.

Выступая на совещании Совинформбюро в феврале 1943 г. его глава С.А.Лозовский заявил: <В Англии, США, Канаде возникли комитеты помощи Советскому Союзу. Правда, эти комитеты посылали некоторые вещи, например: медикаменты, продукты и т. д. Так вот, эти комитеты посылают запросы с просьбой сообщить им, каким образом оказанная ими помощь воздействовала на победу Красной Армии. Это значит, нужно им сообщить, как их 5 банок консервов помогли угробить 300 тыс. немцев под Сталинградом>94. В результате гуманитарная помощь союзников воспринималась, в соответствии с существующими стереотипами, как <подарки рабочих и крестьян> США и Великобритании, а порой даже как товары, закупленные Советским правительством95.

Конечно, изменился не только тон, но и содержание советской пропаганды. По подсчетам одного из исследователей, общий объем материалов о жизни союзных стран в газетах и журналах увеличился в среднем в четыре раза, при этом вместо сюжетов об обострении классовой борьбы, росте эксплуатации, агрессивности внешней политики Запада появились более объективные и нейтральные материалы об истории и культуре, системе образования и военной экономике этих стран, их действиях на различных фронтах96. Вместе с тем непропорционально большое место занимали публикации о росте авторитета СССР на Западе, о положительных высказываниях в его адрес как западных лидеров, так и рядовых трудящихся, о позитивном восприятии советской культуры, и так далее.

Любые осложнения в отношениях с союзниками вызывали изменение тона советской прессы, появление различного рода критических комментариев и карикатур. С другой стороны, при необходимости тон прессы мгновенно менялся в благоприятную для союзников сторону. Так, накануне конференции в Тегеране в СССР была развернута пропагандистская кампания по поводу 10-летия установления дипломатических отношений между СССР и США. По этому поводу

новый посол США А.Гарриман выразил В.М.Молотову <большое

97

удовлетворение> .

Еще более активная кампания развернулась после успешного завершения Тегеранской конференции. <Весьма знаменательными были полученные от американского посольства в Москве сообщения о реакции русских газет, которая свидетельствовала о <почти революционном изменении> в отношении Советов к Соединенным

Штатам и Великобритании. Казалось, что вся пропагандистская машина была направлена на то, чтобы вызвать энтузиазм по поводу <исторических решений> в Тегеране... > - отмечал американский мемуарист Р.Шервуд98.

Вместе с тем перелом на фронте заставил советское руководство задуматься об очертаниях послевоенного мира и перспективах межсоюзнических отношений. Уже в 1943 г. советская пропаганда получает указания об усилении ее <наступательного характера> - в первую очередь в отношении союзников по антигитлеровской

99

коалиции .

Что касается массового сознания, то в нем в годы войны образ союзника предстает в самых различных ипостасях. Наряду с позитивными представлениями часто встречаются и проявления традиционного недоверия (особенно в отношении Англии), которое лишь усугубилось в предвоенные годы. Вместе с тем нельзя не согласиться с современным исследователем, который пришел к выводу, что <советской внутренней пропаганде удалось добиться многих из поставленных перед нею целей... ей удалось отделить в массовом сознании советского народа <простых людей> этих стран от их политических и государственных структур>100.

Уже в первые дни войны в сводках НКВД были отмечены высказывания о том, что политика Литвинова, направленная на союз с Англией и Францией, была верной. Характерно, что эти высказывания проходили по разделу <антисоветских>, один из говоривших это был арестован101. Очевидно, <органы> еще не успели осознать новую международную реальность, несмотря на заявления с обещаниями помощи со стороны правительств США и Англии, прозвучавшие 22 июня. Впрочем, в дальнейшем, особенно в 1941-1942 гг. в таких же сводках НКВД, сомнения относительно результативности отношений с союзниками, не совпадающие с тоном прессы на данный

102

день, также проходили по разряду <антисоветских> .

В информационных документах НКВД были отмечены высказывания о том, что речь Сталина 3 июля 1941 г. была рассчитана на завоевание симпатии в Англии и Америке, <которых мы объявили союзниками>. Были, впрочем, и обратные высказывания, например: <Надеяться на помощь Англии и Америки - безумие>103. Подобные настроения существовали и в офицерском корпусе. Так, генерал-майор М.И.Потапов, попавший в плен к немцам, на допросе в сентябре 1941 г. безапелляционно заявил, что <русские считают Англию плохим союзником>104.

Разноречивые отклики вызвал доклад И. В. Сталина 6 ноября 1941 г. где он впервые говорил о реальной помощи союзников. Наряду с удовлетворением и надеждами на скорое открытие <второго фронта> были и такие высказывания: <Сталин теперь открыто расписался в полном бессилии СССР в войне с Германией. Из доклада следует понимать, что теперь все зависит от помощи Америки и Англии>105.

По свидетельству А.Верта, в СССР в 1942 г. постоянно <делались нелестные сравнения между отчаянным сопротивлением русских в Севастополе и <малодушной> капитуляцией англичан в Тобруке>, высказывалось убеждение. что <англичанам верить нельзя> и так далее106. Уже в октябре 1941 г. московский журналист Н.К.Вержбицкий записал в дневнике: <На нас обрушилась военная промышленность всей Европы, оказавшаяся в руках искуснейших организаторов. А где английская помощь" А может быть, английский империализм хочет задушить нас руками Гитлера, обессилить его и потом раздавить его самого" Разве это не логично, с точки зрения

английских империалистов" Весь мир знает, как тонко умеет

107

<англичанка гадить>... >

Подписание англо-советского и американо-советского соглашений в мае-июне 1942 г. вызвало следующие комментарии: <Договору с Америкой нельзя придавать существенного значения, так как он составлен в крайне запутанных выражениях и предусматривает главным образом выгоды Америки, а не интересы СССР... Договор означает предоставление американским банкирам концессий, а стало быть и расширение частной инициативы внутри Советского Союза... В нашей смертельной борьбе против Германии у нас нет другого выхода, чем этот тесный союз с Англией, но боюсь, что договор все же более выгоден Англии, чем нам. Англия основательно связывает нас по рукам и ногам не только на время войны, но и на послевоенное время...>108

Своеобразным напоминанием о пропаганде и утвердившихся массовых стереотипах предвоенных лет служили довольно распространенные высказывания о том, что <для американцев и англичан одинаково ненавистен гитлеризм и коммунизм>, что <Англия изменит нам и воевать придется долго - пока не ослабнет и Советский Союз и Германия, тогда Англия и Америка продиктуют свои условия и нам, и Германии>, что, наконец, у нас такие союзники, которые в одинаковой степени ненавидят и Германию, и Советский

Союз>109.

Порой в народном сознании образ союзника сливается с образом врага:

Ты, Германия и Англия, Чего наделала!

Мою буйную головушку Без дроли сделала!

Ты, Германия и Англия,

Давайте делать мир! По последнему милому

Все равно не отдадим! .

По свидетельству того же Верта, отношение к союзникам со стороны населения временами было намного более прохладным, чем отношение властей. <Обычно предполагается, что <добрый русский народ> настроен гораздо больше в пользу Запада, чем его правительство. В тот момент наблюдалось обратное>, заключает он, имея в виду 1943 г.111 Это было связано с ожиданиями <второго фронта>.

И в пропаганде, и в массовом сознании тема <второго фронта> занимала особое место. Хотя боевые действия против Италии и затем Германии велись союзниками в Северной Африке, а с 1943 г. и на Апеннинском полуострове, то есть в Европе, в качестве настоящего <второго фронта> советское руководство соглашалось признать лишь массированную высадку союзных войск на территории Франции. Как известно, подобная высадка была осуществлена в Нормандии летом 1944 г. Тем временем тема задержки <второго фронта> стала одной из любимых для <официальных> сатириков. Важное место заняла она и в массовом сознании, тем более что отсутствие <настоящего второго фронта> было объявлено одной из основных причин тяжелых поражений Красной Армии летом 1942 года. По мнению многих, открытие <второго фронта> означало скорый конец войны. <Второго фронта> ждали постоянно. Так, уже в декабре 1941 г. московский врач Е. Сахарова записала в своем дневнике: <Сегодня Англия объявила войну Финляндии, Румынии и Болгарии. Это очень хорошо. Это очень хорошо. Это то, что т. Сталин назвал <вторым фронтом>. Если активна будет деятельность Англии, то нам, безусловно, станет значительно легче и не будут так дробиться наши военные силы>112. Политрук Ю.И.Каминский писал домой с фронта в июне 1942 г.: <Поздравляю вас всех с договором 26 мая и соглашением о втором фронте. Это сразу вернет войне ее первоначальные темпы, но только в другую сторону, с нашей земли в Европу>113.

Однако, вслед за официальной пропагандой, большинство советских граждан к идее второго фронта относилось скептически. Так, физик В.С.Сорокин писал в апреле 1944 г. в частном письме: <Наши проклятые союзники собираются продемонстрировать, что они собираются предпринять демонстрацию, что они собираются... (и так далее) предпринять наконец вторжение. Они описывают с величайшей обстоятельностью корабль, который они построили для перевозки войск, искусство своих будущих операций и все, относящееся к делу, из чего следует, что это все одни разговоры>114.

Виновниками в задержке <второго фронта> считали все тех же англичан, в первую очередь У.Черчилля. Один из собеседников

А. Верта в 1942 г. утверждал, что русские должны были быть благодарны Черчиллю уже за то, что он не встал на сторону немцев, и предсказывал, что пока Черчилль остается у власти, <второго фронта> не будет115.

Бомбардировки, которым подвергали союзники территорию Германии, вызывали в общем удовлетворение. Вот как эта нетрадиционная тема преломляется в традиционном народном творчестве:

Ой, яблочко, Да из Америки, Довело ты врага До истерики.

Ой, яблочко,

Да из Британии, Будет помнит1ь1 6тебя Вся Германия .

Но, конечно, подобные действия, так же, как и кампания в Северной Африке, не могли заменить открытия <второго фронта>, под которым, вслед за официальной пропагандой, советские граждане подразумевали либо массовое вторжение союзнических войск на континент через Ла-Манш, либо (это особенно характерно для ленинградцев) в Финляндии, упоминались также южная Франция, Италия, Балканы.

Помимо <второго фронта>, еще два конкретных аспекта отношений с союзниками были зафиксированы в массовом сознании военного времени. Это тема ленд-лиза, поставок продовольствия, снаряжения, военной техники. И кроме того - осмысление перспектив, которые открывал на будущее сам факт возникновения антигитлеровской коалиции. В 1942-44 гг. постепенно укрепляется ожидание позитивных изменений после войны, и в значительной степени это было связано как раз с ролью союзников. Предполагалось, что союз с США и Великобританией должен привести к некоторой демократизации советского общества, тем более, что продолжение союза военных лет казалось многим необходимым для послевоенного восстановления СССР (об этом, в частности, в своих письмах и дневниках писал академик В.И.Вернадский117).

Впрочем, и здесь были разные мнения. Так, уже упоминавшийся В.С.Сорокин писал в январе 1944 г.: <Насчет того, что планируют союзники, прочти в - 10-11 <Мирового хозяйства> о том, что они собираются сделать в Европе после войны. Вот уж кто мерзавцы, так это они. Ханжи и бандиты, каких больше не найдешь нигде. Не далее как в 1947 г. мы будем иметь с ними дело>118.

Иногда в массовом сознании на союзников возлагались совсем уже невероятные надежды. Например, в Ленинграде в 1942 г. появились слухи о том, что ведутся переговоры о сдаче города <в аренду> на 25 лет. В результате <скоро будет изобилие продуктов и разных товаров, так как город сдают в аренду англичанам и американцам>119.

Изменения политического строя под давлением союзников ожидала не только интеллигенция. Подобные настроения существовали и в деревне. Так, один из крестьян Тихвинского района Ленинградской области в 1944 г. говорил, что <после войны у нас коммунистов не будет. Партия большевиков должна отмереть и отомрет, потому что наши союзники Англия и Америка капиталисты, поставят дело так, как им нужно>120. Особенно вероятным представлялась ликвидация колхозов. Характерно, что и здесь надежды во многом возлагались на союзников. Вот примеры подобных высказываний: <Они требуют, чтобы не было больше колхозов, а наши не соглашаются. Возникнет новая война и нам тоже уж не справится, заберут нас англичане и не будет больше колхозов... Скоро дождемся того момента, когда будем работать на себя и жить самостоятельно, без палки. Так хотят наши союзники Англия и Америка>121. Любопытно, что в межсоюзнической полемике (в частности, в западных средствах массовой информации) на первый план выступали требования свободы вероисповедания в СССР, а отнюдь не ликвидации колхозов. В советском массовом сознании все было как раз наоборот.

Многие ожидали, что в результате ленд-лиза и заключенных в годы войны соглашений, <все наши ценности союзники заберут и мы на них работай>122.

Конечно, наиболее симпатичным образ союзника рисовался в тех случаях, когда основывался на личных впечатлениях. В условиях войны появились элементы так называемой <народной дипломатии>. Однако, если со стороны союзников это была, как правило, инициатива отдельных лиц или небольших групп (например, мать троих погибших на фронте сыновей, группа английских моряков, лечившихся в советском госпитале), то с советской стороны ответные письма, как отмечает современный исследователь, <составлялись в коллективах, на митингах и общих собраниях трудящихся, публиковались в газетах>123. Любопытно, что этот же исследователь устроенные для иностранных моряков <встречи со знатными советскими людьми, экскурсии на предприятия и в учебные заведения, посещение госпиталей> расценивает как <общение и контакты неформального характера>124. Вообще именно контакты с иностранными моряками в портах Архангельска, Мурманска, Владивостока всегда приводятся в качестве примера, хотя количественно и территориально они носили ограниченный характер.

Подобные контакты рядовых советских граждан с представителями союзников на протяжении почти всей войны, происходили также на некоторых участках фронта (челночные полеты американцев, французские летчики знаменитой эскадрильи <Нормандия-Неман>), на территории Ирана, и, наконец, в немецком плену. Пожалуй, лишь в последнем случае они были и достаточно массовыми, и неформальными.

В воспоминаниях офицера-политработника рассказывается, что при освобождении Данцигского лагеря им были найдены многочисленные рукописные сборники песен, принадлежавшие содержавшимся в лагере советским девушкам. Офицер использовал их для политбесед с бойцами. По его словам, помимо известных, в сборниках было много песен, сочиненных в лагере. Они по своей тематике делились на несколько групп, и одну из них составляли песни, где выражалось сочувствие военнопленным из славянских и союзных стран, особенно чехам, югославам, французам125. Необходимо помнить, что в подобного рода фольклоре находит отражение лишь то, что представляется для безымянного автора жизненно важным.

В последний период войны Советская Армия, перейдя границу, заняла территорию сначала стран Восточной Европы, затем Германии. В 1944-45 гг. союзниками СССР стали такие вчерашние противники как румыны; на территории Германии в 1945 г. миллионы советских солдат встретились с американскими и английскими товарищами по оружию. Образ союзника стал меняться, конкретизироваться; одновременно размывались, теряя жесткость и однозначность, пропагандистские стереотипы.

Не в первый уже раз в истории России победоносный заграничный поход привел к серьезным изменениям внутриполитической ситуации. <Новое знание представляло для режима реальную угрозу, но это знание уже нельзя было просто перечеркнуть, изолировав от общества всех, кто побывал по ту сторону государственной границы. Тогда пришлось бы помимо репатриированных изолировать еще и всю армию. Так или иначе, но после 1945 г. один из цементирующих советскую идеологию мифов -миф о безоговорочных преимуществах социализма перед капитализмом - теперь нуждался в дополнительных серьезных аргументах>126 - справедливо отмечает Е.Ю.Зубкова. Впечатления военных лет, в том числе и от прямого контакта с союзниками, сыграли свою роль в дальнейшей постепенной эрозии господствующей мифологии.

Заключение

СОЦИАЛЬНО-КУЛЬТУРНАЯ ЛОГИКА ТРАНСФОРМАЦИИ ОБРАЗА ЗАПАДА В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XX В.

Глубокая качественная неоднородность входившего в ХХ век российского общества являлась прямым следствием модернизационного расслоения. Доминанта социокультурных процессов, составивших содержание отечественной истории в нынешнем столетии, состояла в стремлении если не ликвидировать, то минимизировать разрыв (последний понимался как социальный, но по существу был цивилизационным) между двумя полюсами общества - патриархально-изоляционистским, представленным российской деревней и низовыми слоями города с одной стороны, и вписанным в контекст цивилизации и историческую динамику - с другой. Этот, второй полюс, лучше всего покрывался понятием <образованное общество>, представлял городскую культуру и социально совпадал с <хозяевами жизни>.

Обращаясь к русской истории первой половины ХХ в. надо помнить, что после 1917 г. общество было гораздо менее однородным в социокультурном плане, нежели во второй половине века, когда из активной жизни ушли люди, сформировавшиеся до революции, и абсолютное доминирование перешло к человеку советского чекана.

Анализируя массовые представления о Западе советского этапа, мы обращаемся к анализу идеологически значимого сюжета в реальности тоталитарного общества. Здесь возникает сложнейшая задача - расслоения обязательных деклараций и собственных мыслей объекта исследования. Любые самые яркие факты не могут в этом случае выступать в качестве исчерпывающих. В такой ситуации возможно лишь корректное изложение панорамы идей и образов. Любые реконструкции и качественные суждения требуют величайшей осторожности. А выводы можно рассматривать лишь как результаты первого, предварительного этапа исследования.

Итак, к началу ХХ в. существовал целый <пакет> образов Запада, причем <вверху> - достаточно дифференцированных и рациональных. С каждой ступенью по пути к низовой культуре образ Запада становился все более обобщенным и пронизанным мифологическими токами.

По существу инверсия, политическим выражением которой стала Октябрьская революция, может рассматриваться как очередной шаг (или даже скачок) в движении процесса модернизации вширь. Объективный исторический итог революции состоял в принятии всем обществом ценностей развития и исторической динамики - то есть, в широком смысле, ценностей урбанизма. Но, при этом, идеи развития ассимилировались массами людей с глубоко архаическим, в лучшем случае средневековым сознанием. А потому сами эти идеи переживают радикальную метаморфозу, в процессе которой они <вписываются> в контекст подобного сознания.

Традиционный для русской народной культуры сюжет сказочного <Опонского царства> переходит из трансцендентного пространства, недостижимой дали, и обьявляется реально воплотимым социальным проектом. Огромная эсхатологическая энергия народа устремляется на построение прекрасного будущего. Причем именно техника, Технология с большой буквы, оказывается одним из главных, если не самым главным, инструментом реализации этого проекта. Для традиционного сознания не могло быть мотива более мощного и императивного, соображения более убедительного и ценности более безусловной, нежели стремление к воплощению Правды Небесной на земле. Таким образом ценности урбанизма обретали высшую из возможных в русской реальности санкций.

Вместе с тем технология и урбанизм получали специфическую трактовку. Трактовка эта утопична, противоречит самой природе, онтологии технотронной цивилизации, но в этом - диалектика истории. Суть ее состоит в том, что новое приходит в одеждах старого, и мыслится как инструмент для реализации целей, которые сущностно противостоят этому новому. А далее инструмент перерастает начальную целостность, взламывает ее и отрицает исходную доктрину.

В полном соответствии с традицией, эсхатологический проект мыслился как путь к достижению вожделенного синкрезиса, который и понимался как идеальное состояние: новый человек, новая культура, бесклассовое общество. В традиционалистском сознании все несовершенства мира трактуются как результаты <грехопадения>, то есть нарушения изначальной синкретической целостности архаического общества. Идеальное общество крестьянской утопии не знает социальной структуры. Оно гомогенно и однородно, иными словами синкретично. Новым в большевистском проекте было то, что идеал достигается не только уничтожением <оборотней> и изведением <бояр>, эксплуататоров и тунеядцев. Для воплощения идеала требовалось построить технический рай, который принесет изобилие, а изобилие сделает людей <хорошими>, благими и честными.

Инверсия в России привела к гомогенизации общества и культуры. С одной стороны, были <выбиты> целые социальные группы, уничтожен эшелон наиболее продвинутых, вестернизованых, личностно оформившихся субьектов. С другой - в историческую динамику включались, не подневольно, но в сответствии с собственной волей и устремлениями, десятки миллионов людей. Надо сказать, что рядом с этими миллионами существовала огромная масса тех, кто не желал нового. Последние вошли в новую жизнь, повинуясь неизбежности.

Так или иначе, но модернизация, хотя бы и осознанная как средство достижения ретроспективной утопии, принимается, наконец, всем обществом. Это был качественный скачок огромной важности. Кровь и страдания миллионов заслоняют для нас значимость этого исторического события. К сожалению, таков прейскурант истории. Ментальность российского общества, обьективные характеристики сознания подавляющего большинства россиян обрекали страну на этот путь перехода из средневековья в новое время.

Обычно коммунистическая инверсия трактуется как изоляционистский поворот в историческом развитии страны. Для подобной трактовки есть некоторые основания. Но это - лишь самый первый уровень понимания. Переживаемые Россией процессы были неоднозначными и несли в себе глубокие внутренние противоречия. Противоречивость исторической эволюции сказалась и в рассматриваемой нами проблеме. Если говорить об идеологии, о самоосознании культуры, надо признать, что изоляционизм и противостояние Западу в конечном счете, на рубеже 1920-30-х гг. побеждают. Антиизоляционистская доминанта главенствует в начале становления советского общества, когда его онтология еще не выявилась, и на закате - когда эта онтология утратила свои интегрирующие потенции и превратилась в мертвую форму. Изоляционизм же доминирует на основных пространствах советского этапа отечественной истории, а во времена кульминации холодной войны (1940-50-е гг.) достигает предельных значений.

Тем не менее, в своем глубинном существе коммунистическая инверсия была принятием Запада, пусть частичным и фрагментарным, <перелицованным> на местный манер. Вся предшествующая история российской модернизации отрабатывала одну основную схему: модернизационные процессы ограничивались определенным сектором общества. И хотя сам этот сектор рос и расширялся, модернизация оставалась локальным явлением. Рядом с новой, вошедшей в трансформацию частью общества, располагалась неоглядная российская деревня. Царское правительство, насколько это возможно, ограждало мир патриархальной деревни от неизбежного разлагающего воздействия модернизационных процессов. Лишь на самом последнем этапе, связанном с именем П. А. Столыпина, можно наблюдать попытки смены генеральной стратегии.

К началу ХХ в. возможности <раздельного> развития городского и сельского секторов общества были исчерпаны. Городская революция готовила кардинальный <прыжок> ценностей развития вширь. И главным общеисторическим итогом революции 1917 г. было принятие этих ценностей всем обществом. Но, поскольку модернизация неотделима от вестернизации, хотя и не равнозначна ей, это означало принятие фундаментальных элементов западной онтологии. Хотя бы некоторых, задающих экономический и социальный прогресс.

Показательно, что сама революционная инверсия происходит на фоне эсхатологических чаяний всемирной пролетарской революции и создания <Земшарной республики>. И это была специфическая, задаваемая новой идеологией, форма антиизоляционизма. Л. Троцкий, К.Радек и другие энтузиасты раздувания <мирового пожара> продуцировали замешанную на революционной эсхатологии интенцию к преодолению национальной ограниченности и выходу за рамки традиционной замкнутости. Другое дело, что идеологическое обоснование, предполагаемые формы и цели интернационального единения трудящихся были утопичны и малопродуктивны. Истории свойственно перемалывать утопические цели и сохранять продуктивные моменты, заложенные в основаниях религиозных и социальных движений.

Однако, после достаточно продолжительной и драматичной борьбы, в СССР победила противостоящая тенденция, связанная с именем И.В.Сталина. Она нашла свое теоретическое выражение в концепции <построения социализма в отдельно взятой стране>. Причины, по которым изоляционистская парадигма возобладала, многообразны. В ряду первых причин этого лежит крах революционной эсхатологии. Революция в Европе не получилась ни сразу, ни в ближайшие за Октябрем годы. Развитие событий требовало отказа от ожиданий скорой победы и пересмотра стратегии. Жизнь заставляла готовиться к длительной и сложной борьбе. А это располагало к концентрации на собственных проблемах.

Однако существовал и другой уровень причинности. Его можно описать в образах колебательного процесса или <отмашки> маятника. История свидетельствует, что вслед за революционными взрывами, выбивающими общество и культуру из состояния устойчивости, с необходимостью следует обратно направленный, стабилизирующий процесс. Он снимает нежизнеспособные и деструктивные моменты, рожденные революционной эпохой, убирает на периферию общественной жизни (или на гильотину) идеалистов эпохи <бури и натиска>, приглушает эсхатологические настроения, структурирует общество, восстанавливает институты государства и другие устойчивые характеристики общественного целого. Главная задача <отмашки> - возвращение общества из пространства революционных мифов в реальную историю.

Восстановление российского изоляционизма и актуализация противостояния Западу задавались этим широким процессом и происходили в его рамках.

Истоки процессов, задававших логику советского этапа нашей истории, лежат в событиях рубежа веков. В последнем десятилетии XIX - начале ХХ вв. в России разворачивается городская революция. Миллионы вчерашних крестьян разом расстаются с крестьянски-изоляционистской установкой и связывают свою судьбу с городом. В необозримой массе выделился значительный слой людей, отказавшихся от традиции неприятия города. Понятно, что сам этот переход не меняет качества сознания. Оно остается патриархально-синкретическим и сохраняет фундаментальные характеристики традиционной культуры.

Доминирующим персонажем российских городов становится мигрант - вчерашний житель села, порвавший с деревней и ценностями патриархальной культуры. Для него освоение города, хотя бы самое поверхностное - дело жизни и смерти. Такое освоение возможно только на путях отказа от ценностей и стереотипов своей прошлой жизни. С этих позиций традиционная культура, ее установки, в том числе и антигородская, то есть онтологически антизападная интенция, осознаются как смешной и нелепый пережиток. Это - одна сторона процессов, вызваных массовой миграцией.

Переход из деревни в город - сложный и в высшей степени болезненный процесс. Мигрант переживает устойчивый стресс. Перед ним стоит мучительная задача адаптации к качественно иной реальности. В результате возникает естественное, лежащее за гранью осознаваемого, стремление трансформировать городскую реальность, сделать ее похожей на привычную, привнести устойчивые константы традиционной культуры. Идеально отвечающий интенциям мигранта город воплощает структурообразующие связи и ценности традиционного сознания, которые трансформированы в той мере, как этого требует переход от локального мира к городу, а также от архаических технологий к промышленным. Таким образом массовая миграция задает новую, адекватную эпохе индустриализации модель культуры, в которой традиционное сознание воспроизводится в новом контексте и непривычной оболочке. Это - другая сторона тех же миграционных процессов.

Мигрант представлял собой социальную и культурную основу большевистской революции. Характерный облик массового мигранта, его проблемы и интенции задали специфику советского этапа русской истории. Русская культура переживает один из важнейших переломных этапов. Ценности урбанизма и динамики становятся фундаментальными для стремительно растущей части общества. Повторимся и подчеркнем еще раз, что, разрывая с сельской культурой, мигранты остаются ее сущностным наследниками. Эсхатологизм, синкретический идеал, сакрализация власти, тяга к упрощению мира и многое другое связывают его с традиционной ментальностью. Увязывание базовых ценностей традиционной культуры и урбанизма вершится в пространстве большевистской идеологии, которая связала между собой несоединимые интенции, разрывавшие сознание массового человека.

Коммунистическая инверсия произошла в городе и городом была навязана традиционному миру. Только на фоне тотального подавления деревни, социальной базы традиционной культуры, могли отойти на второй план рефлексы отторжения <латины и люторы>. Утвердившийся в 30-е годы сталинский режим отрабатывал стратегию последовательного разложения и <проедания> деревни, которая служила для него источником ресурсов и социальной энергии. При этом один из значимых моментов разложения сельского мира состоял в уничтожении фобии города.

Если старая деревня традиционно изолировала себя от мира урбанистической цивилизации, то большевизм вносит в сознание народных масс новую, революционную идею. Промышленная технология в широком смысле и все вырастающие в результате ее внедрения элементы культуры и образа жизни наделяются высшим сакральным статусом и осознаются как технология построения Царства Небесного. Образ Запада расслаивается и из него выделяется актуальнейшая ценность: технология. И хотя, вслед за Октябрьской революцией, первоначально мыслившейся как пролог революции всемирной, происходит откат к изоляционизму, роль большевизма как могильщика противостояния Западу в исторически сложившихся формах этого явления огромна. Новый, переосмысленный образ технологии выражается в широчайшем спектре явлений культуры, искусства, образа жизни.

Можно сказать, что в первые послереволюционные десятилетия советское общество переживает эпоху своеобразной технологической эйфории. Наука и техника осознаются как величайшие ценности, как рычаги преобразования мира. Вспомним наиболее яркие события и имена тех лет: челюскинцы, перелет через Северный полюс, Папанин, аэростаты, Стаханов, Днепрогэс, Турксиб, Магнитка и т.д. и т. п. В этом смысловом ряду лежит, например, массовая эйфория, связанная с авиацией, образ летчика и танкиста как героя своего времени, такие фильмы, как <Истребители>, <Парень из нашего города>, <Трактористы>. Заданный идеологией образ мира формируется так, что любая социальная перспектива, все сколько-нибудь значимое и героическое связывается с миром техники. Но это лишь - одна из сторон мифологии научно-технического прогресса по-советски. Мир науки и техники имел и другую, оборотную сторону.

Отказавшись от дореволюционных форм российского изоляционизма, советское общество создает свои собственные. В итоге противостояние Западу воспроизводится в совершенно ином идеологическом контексте, в рамках других организационных и культурных форм.

Революция принесла с собой громадный обьем инноваций. Крах монархии и православия, смена идеологии, установление нового общественного строя и многое другое - все это требовало времени на адаптацию, побуждало к замыканию в знакомых и привычных пределах. Эта естественная, коренящаяся в природе общества потребность накладывалась на сильнейшую изоляционистскую традицию. Вскоре появилось и идеологическое обоснование изоляции: поскольку революция победила только в СССР, внешнее окружение, прежде всего Запад, представляло собой смертельных противников Советской власти. Запад обретает новую номинацию и встраивается в устойчивую схему в своем вечном качестве носителя мирового зла.

Тенденция к обособлению, и замыканию на себя коренилась и в других, достаточно иррациональных, импульсах массового сознания. Человеку, родившемуся и выросшему в мире машин и динамики, трудно осознать масштабы стресса, связанного с качественным скачком от патриархального мира к миру городской цивилизации. Для последнего патриархального поколения, на которое обрушилась социокультурная революция, поколения, которое по своей или по чужой воле приняло мир машинной цивилизации, жизнь бесконечно тревожна. Эта острая тревожность неподотчетна сознанию, но пронизывает собой все мироощущение. Для традиционалиста мир городской цивилизации не просто непонятен. Урбанистическая культура перечеркивает, обессмысливает весь традиционный опыт. В результате возникает ощущение, что мир радикально уклонился от <должного> и, в соответствии с эсхатологическими стереотипами средневекового сознания (<по грехам нашим>), в этом виноваты все. В этой ситуации активизируется патерналистский инстинкт. Традиционный человек требует жесткой власти. И он ее получает. Большевистская диктатура отвечала этой не вполне осознанной, не вербализуемой, но актуальной потребности.

Эсхатологическая идеология, в которую в качестве компоненты встроена индустриализация, оправдывает и обосновывает преображение мира. Но это - уровень идеологии. Тревожное чувство не иссякает. В стрессовой ситуации всегда актуализуются архаические стереотипы. Вычеркнутый из атеистической картины мира Дьявол получает новую номинацию - мирового империализма. Мифологема империализма сложна и многослойна, но собирательный образ Запада присутствует в ней обязательно. Тогда сама индустриализация обретает высшую санкцию борьбы с Дьяволом.

Но и это не все. Стресс дискомфорта, рожденного жизнью в неуютном, необжитом и непонятном мире требует семантического наполнения. Страхи рождают образы зла и опасностей. А, поскольку традиционная культура чужда абстракций, эти образы требуют персонализации. Иррациональная тревожность находит разрешение в постоянном поиске и избиении <оборотней> - кулаков, шпионов и вредителей, слуг империализма. Террор и фобии оказываются естественным, социально-психологически обусловленным фоном массового принятия машинной цивилизации. Природа машины, ее потенции еще переживаются как амбивалентные. Живо ощущение того, что с машиной связана какая-то иррациональная опасность. В этой ситуации особенно важно избавиться от всех <оборотней>, которые могут принести беду в новом, необжитом мире.

Показательно, что уже в следующем поколении, рожденном и выросшем в промышленной среде, для которого город - естественное и обжитое пространство, доминируют совершенно иные настроения. Не удивительно, что пароксизмы эпохи террора не находят рационального обьяснения ни у кого, в том числе и у прямых участников событий - они уже обжили город, а иррациональные комплексы, терзавшие некогда их сознание, не могут быть внятно вербализованы.

В такой атмосфере изоляционизм и демонизация Запада (мирового империализма и его наймитов) как традиционного источника опасности встречает самый искренний и массовый отклик. Простой человек всей душой припадает к единственному в этом мире заступнику - народной власти - и требует: <смерть фашистским шпионам>. Аналогичным образом, массовая тревожность, связанная с концом европейского средневековья, вылилась в последний всплеск охоты на ведьм, рост социального протеста, национальной и религиозной нетерпимости, возникновение биологического расизма и

т.д.

Расслоение единого прежде образа города (он же Запад) на нужную и вожделенную технологию и опасные буржуазные ценности было сложной и противоречивой операцией. Оно требовало специальных идеологических процедур и оговорок, своеобразной системы противовесов. Дело в том, что, принимая <чужую> технологию, можно было, незаметно для себя, принять вместе с ней и самого Дьявола. Новая волна изоляционизма и фобий неизбежно задается этой психологической и культурной ситуацией.

Взятая <оттуда> технология меняет свою природу, пресуществляется и становится <нашей>, поставленной на службу новообретенным целям общества. Отсюда утверждение новой, пролетарской науки и пролетарской культуры. Это совсем не <та> буржуазная дореволюционная или западная культура и наука, а наша, кровная. Она находится под постоянным присмотром. Гарантом ее правильности и идеологической чистоты выступает высшая сакральная инстанция - Центральный Комитет.

В научной и инженерной среде с устойчивой периодичностью идут кампании и разоблачения, погромы тайных и явных врагов, и в этом - гарантия общей безопасности. Пойманные за руку враги принародно каются и изобличают мировой империализм, стремящийся погубить Страну Советов с помощью науки и инженерии. Как порождение Запада, технология несет в себе неустранимые потенции зла и опасностей. Она нуждается в самом пристальном внимании Власти, не выпускающей из своих рук карающего меча. И только очищенные от извращений, от тайных и явных врагов наука и технология станут нашей подлинной опорой. Наши, советские станки и машины, наши новые инженеры и агрономы, наши мосты и заводы проложат путь в светлое будущее.

Освоение чуждой и опасной технологии возможно только в атмосфере острого противостояния породившему ее Западу. Только в атмосфере непримиримой борьбы и ненависти к слугам погибели можно сохранить свои души и победить Дьявола его же оружием. Как представляется, здесь - самый глубокий уровень мотиваций, задававший изоляцию, пароксизмы страха и ненависти. Стресс, связанный с принятием города и социокультурной динамики, включением в индустриальную эпоху, рождал потребность в компенсации психологических нагрузок.

Изоляционизм воспроизводится в новом контексте достаточно быстро, в ответ на идущие снизу, из <толщи жизни>, настойчивые импульсы и разворачивается во весь рост. Уже во время советско-польской войны советская пропаганда использует заложенные в глубине культурной памяти антипольские инстинкты. Весь спектр изоляционистских и антизападных настроений был хорошо известен советским правителям и идеологам. Они использует эти импульсы и интенции по мере необходимости. Временами раскручивают фобии и разгоняют антизападную истерию, временами приглушают их. Политика балансирования между отдельными странами и силовами блоками Европы (использование <межимпериалистических противоречий>) ведет к тому, что звание <Главного Дьявола> оказывается переходящим. На определенном этапе это английский империализм, на другом германский фашизм, затем, с началом холодной войны, Соединенные Штаты. Эти зигзаги политической линии послушно повторяет <политически грамотный> обыватель. В годы террора фобия шпиономании и вредительства достигает размеров массового психоза. В периоды относительного затишья спадает. Чуткий к нюансам пропагандистских кампаний обыватель быстро угадывает, над чьей головой сбираются тучи божественного гнева, кто, космополиты, евреи, бухаринцы, троцкисты, буржуазные националисты, немцы Поволжья или эсперантисты, будут обьявлены агентами фашизма или пособниками империализма.

В этой тревожной атмосфере советское общество ранжируется с точки зрения классовой чистоты. Свидетельством высшего статуса становится пролетарское происхождение и рабочая биография. Однако общество не исчерпывается счастливыми обладателями пролетарской родословной, и в нем выделяется слой потенциальныо неблагонадежных. При этом неблагонадежность увязывается с некоей (культурной, классовой, национальной) связью с миром капитала, то есть с Западом.

Следующий естественный отряд слуг мирового империализма -инородцы (евреи, латыши, российские немцы, поселившиеся в СССР западные коммунисты и т. д.) Здесь ход мысли настолько естествен и настолько укоренен в традиционной ментальности, что лица иностранного происхождения просто обречены на роль эмиссаров Дьявола.

Существует еще одна группа, малоблагонадежная и сохраняющая в массовом сознании некую связь с Врагом. Она выделяется не по классовому (или идеологическому) и не национальному, а скорее культурному признаку. Речь идет о деятелях науки и культуры.

Враги правящего режима лишаются статуса самостоятельных субьектов, хотя бы и вредоносных. Каноническая версия советского исторического мифа, <Краткий курс истории ВКП(б)>, превращает всех идеологических противников Сталина в наймитов мировой буржуазии. Все они не просто вредители, но ведомые иностранной рукой агенты классового врага.

В идеологической картине мира образ Запада - мировой буржуазии, империализма, фашизма, мира капитала - заполняет огромное поле. Он превращается в генеральный символ, в универсальный объяснительный принцип. Анализ показывает, что образ Запада занимает в советской мифологии одно из центральных мест.

Функции этого образа многообразны. Запад постоянно использовался как мобилизующий фактор. Пред лицом империалистов не может быть споров и дискуссий, не место расхлябанности. В ответ на очередные происки мирового капитала советские люди должны еще крепче сплотиться вокруг Коммунистической Партии и Центрального Комитета, работать еще больше и самоотверженнее. Любые пороки - эгоизм, рвачество, зазнайство, мягкотелость - особенно нетерпимы и преступны, если вспомнить о том, что всем противостоит Враг. В этой перспективе всякий, казалось бы, мелкий порок оказывается преступным пособничеством. Контексты, в которых империализм использовался как мобилизующая и объединяющая общество сила, неисчислимы.

Столь же постоянно Запад использовался для клеймления политических и идеологических противников. Обвинение в пособничестве империализму - самое страшное из возможных. За ним как минимум следовала профессиональная и гражданская смерть.

Запад используется как универсальное обьяснение любых трудностей, экономических и политических провалов, хозяйственных неурядиц и стихийных бедствий. Империализм был главным обьяснением и оправданием любых беззаконий, террора, сверхэксплуатации, снижения жизненного уровня, тотальной слежки, подавления инакомыслия и т.д. На борьбе с Западом выросла и окрепла советская номенклатура. Ее место в обществе, власть и бесконтрольность, права и привелегии находили свое обоснование в существовании империализма. Империализм, то есть Запад, оказывается силой, конституирующей мобилизационную модель общества.

Особое место в советской мифологии занимал собственный образ Запада. Он был ужасен. Мир бесправия и нищеты, в котором негры и безработные роются в мусорных баках, а горстка богатеев купается в безумной роскоши. Мир, где полиция подавляет несчастного маленького человека и гноит в тюрьмах мужественных борцов с тиранией капитала.

Подводя итоги, можно сказать, что Запад оказывался одним из стержневых концептов, с которым соотносилось, отталкиваясь от которого самоосознавалось, по отношению к которому структурировалось советское общество. Образ мирового зла занимал слишком большое место в сознании советских людей, и в этом обстоятельстве скрывалась одна из причин гибели социалистического мифа.

Расслоение целостного, безусловно негативного образа Запада на чуждую социально-политическую систему, с одной стороны, и заслуживающую копирования и присвоения технологию - с другой, в стратегической перспективе было началом конца. Борьба с Дяволом возможна лишь до тех пор, пока он отрицается целиком и безусловно. Советское общество постоянно заимствовало, догоняло, соотносило себя с Западом. Задачи модернизации делали образ Запада амбивалентным, наделяли его ценными и вожделенными коннотациями. Идеология и карающие органы делали свое дело, постоянно подавляя и пресекая тенденции так называемого <низкопоклонства>. Но в стратегическом плане борьба с ним была бесперспективна.

Существует определенная логика изживания противостояния. По мере освоения города снимаются и изживаются фобии, присущие раннему мигранту. Город, городская цивилизация осваивается не только на уровне технологии, а как некая целостность. Традиционная мифология все более пропитывается позитивными знаниями, замещается рационализованными версиями мифа. Образ мира начинает усложняться, обретает объем. Город и индустриальная культура диктуют рациональные познавательные процедуры, формируют объективистский стиль мышления.

В обществе происходили важные социокультурные процессы. Год от года вырастала доля людей, живущих в городе более десяти лет, входило в жизнь поколение, родившееся там. Восьмилетнее и среднее образование все более изменяет страну. Малограмотный, абсолютно управляемый мигрант постепенно утрачивает лидирующие позиции. В пятидесятые годы в городах, захлестнутых миграцией и вычищенных террором, начинает заново формироваться собственно городская культура. Первые <западники> рождаются в недрах пятидесятых. Пик противостояния Западу, падающий на послевоенное десятилетие (1945-55 гг.), несет в себе зерна самоотрицания.

Не менее важные для нашего исследования метаморфозы происходили в деревне. Эти процессы в значительной степени определяли перипетии массового отношения к Западу. Ученые, исследующие судьбы послереволюционной крестьянской общины (К. Мяло, С. Лурье), пишут о растерянности и подавленности, о покорности судьбе и отсутствии потенциала сопротивления, с которыми русское крестьянство приняло коллективизацию. На рубеже тридцатых годов традиционная русская деревня исчезает как социокультурная целостность. Последующие годы были временем <жизни после смерти>. Подавленные и дезориентированные, наследники великой патриархальной традиции с трудом, пассивно вписывают себя в новую реальность.

По мере того как нарастает чувство безысходности в деревенской среде, кардинально меняется и отношение к городу. В сознании советского колхозника доминируют две идеи - острое ощущение второсортности и бесперспективности всего, что связано с сельской жизнью, и представление о городе, как единственном выходе. Бегство в город было бегством от абсолютного бесправия и нищеты к относительной свободе и достатку городской жизни. Снова, как в средневековой Европе, воздух города делал человека свободным.

Таким образом, кардинально переигрались все фундаментальные параметры социокультурного целого, препятствовавшие и тормозившие включение необозримого мира российской деревни в урбанистическую динамику. Мир города одержал окончательную победу.

Отрицание Запада как символа города и исторической динамики составляло одну из фундаментальных черт уничтоженного патриархального крестьянства. Но со смертью деревни изоляционистская интенция утрачивает питающий ее источник, теряет энергию. Человек городской цивилизации по своему существу не может противостоять Западу. Природа горожанина, суть городской ментальности ориентируют его на ценности, модели и идеалы, нашедшие свое полное воплощение в западной цивилизации. Зрелого горожанина нельзя заставить искренне бояться, трепетать и ненавидеть то, что отвечает его культурной онтологии.

Социокультурная логика развития, присущая второй четверти века, задавала противостояние Западу. Однако процессы, порождавшие такое противостояние, несли в себе и собственное отрицание. Окончательное размывание традиционной деревни поставило страну перед следующей исторической задачей -последовательного усложнения социальных и культурных структур общества. Эти процессы начинаются после смерти Сталина. Линия на эсхатологическое упрощение вселенной естественно требовала противостояния. Противоположная тенденция с необходимостью задает иные, более сложные отношения советского общества с западным миром. Медленно, но неотвратимо фобия Запада изживает себя.

Содержание

Введение............................................................................... 3

Глава I. Историко-культурные предпосылки

формирования образа Запада 12

1. Россия и Запад: возникновение образа (XI-XIX вв.) 12

2. Россия и Запад в 1900-1917 гг....................................... 40

Глава II. Система внешнеполитической пропаганды

в СССР................................................................. 69

1. Формирование системы внешнеполитической

пропаганды в 1920-30-е гг............................................. 69

2. Синдром <наступательной войны> в пропаганде

начала 1940-х гг.............................................................. 95

Глава III. Динамика образа Запада в 1917-1945 гг........... 121

1. Советская Россия и Запад в 1920-е годы..................... 121

2. Внешнеполитические стереотипы советского

общества 1930-х годов.................................................... 145

3. Советская военная элита 1920-30-х гг. и Запад........... 168

4. Советская интеллектуальная элита и Запад

на рубеже 1930-40-х гг................................................... 197

Глава IV. Образ Запада в контексте мировых войн........... 235

1. <Образ врага> в сознании участников мировых войн 235

2. <Образ союзника> в сознании российского общества в 19141945 гг.................................................................. 275

Заключение. Социально-культурная логика

трансформации образа Запада в первой 291 половине ХХ в.

Примечания......................................................................... 305

Список использованных архивов.......................................... 334

Примечания

Введение

1 Подробнее об этом см.: Голубев А.В. Мифологическое сознание в политической истории ХХ в. // Человек и его время.

М. 1991. С. 48-56.

2 Леви-Стросс К. Структура мифов // Вопросы философии. 1970. - 7. С.152-164.

3 О законах индивидуального восприятия см.: Робер М.-А. Тильман Ф. Психология индивида и группы.

М.,1988. C.85-86.

4 См.: Социальная психология. М.,1975. С.98-99.

5 См.: Узнадзе Д.Н. Психологические исследования. М.,1966.

6 Цит. по: Васильева Т.Е. Стереотипы в общественном сознании: Социально-философские аспекты. М.,1988.

С.14. 8 Там же. С.16.

8 Егорова Е. Плешаков К. Бэконовские <призраки> в современном мире // Международная жизнь. 1988. - 8.

С.92.

9 ЕрофеевН.А. Туманный Альбион: Англия и англичане глазами русских. 1825-1852 гг. М.,1982. С.9. 1° Там же. С.21.

12 Коллингвуд Р. Идея истории. М.,1984. С.22.

12 CurtisM. Totalitarianism. New Brunswick-L.,1980. P.4.

12 Подробнее см.: БорисовЮ.С. ГолубевА.В. Тоталитаризм и отечественная история // Свободная мысль. 1992.

?4. С.61-71; Голубев А.В. Мифологизированное сознание как фактор российской модернизации //

Мировосприятие и самосознание руского общества (Х1-ХХ вв.) М.,1994. С.187-204; Он же. Россия, век ХХ-й...

// Отечественная история. 1997. - 5. С.80-92. 14 Kenez P. The Birth of the Рп^аМа State. Soviet Methods of Mass Mobilisation. 1917-1929. Cambridge, 1985.

P.4.

16 Историографию проблемы см.: ЗакЛ.А. Западная дипломатия и внешнеполитические стереотипы. М.,1976.

16 Высочина Е. К проблеме диалога культур и роли искусства в этом процессе // Искусство и искусствознание на пути преодоления мифов и стереотипов. М.,1990; Голубев А.В. Мифологизированное сознание и внешний мир // Бахтинские чтения. Философские и методологические проблемы гуманитарного познания. Орел,1994; Егорова Е. Плешаков К. Бэконовские <призраки> в современном мире // Международная жизнь. 1988. - 8; Они же. Концепция образа и стереотипа в международных отношениях // Мировая экономика и международные отношения. 1988. - 12; Чугров С.В. Этнические стереотипы и их влияние на формирование общественного мнения // Мировая экономика и международные отношения. 1992. - 1; Он же. Идеологемы и внешнеполитическое сознание // Там же. - 2; и др.

17 Восприятие русской литературы за рубежом. ХХ век. Л.,1990; Голубев А.В. Формирование образа внешнего мира в СССР 1920-х годов // Русская история: проблемы менталитета. М.,1994; Ерофеев Н.А. Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских. 1825-1852 гг. М.,1982; Зашихин А.Н. <Глядя из Лондона>: Россия в общественной мысли Британии: Вторая половина XIX - начало ХХ века. Очерки. Архангельск, 1994; Карацуба И.В. Некоторые источниковедческие аспекты изучения записок английских путешественников по России (Стереотипы их восприятия и оценок российской действительности) // История СССР. 1985. - 4; ЛельчукВ.С. Пивовар Е.И. Менталитет советского общества и <холодная война> (к постановке проблемы) // Отечественная история. 1992. - 6; Медведев Р.А. Русские и немцы через 50 лет после мировой войны // Кентавр. 1995. - 1; Оболенская С.В. Образ немца в русской народной культуре XVIII-XlX вв. // Одиссей. Человек в истории. 1991. М.,1991; Россия и Запад: диалог культур. Тезисы конференции. М.1994; Россия и Запад: диалог культур. Материалы 2-й международной конференции. М.,1996; Россия и Запад: диалог культур. 2-я международная конференция. М.,1997; Союзники в войне. 19411945. М.,1995; и др.

18 Невежин В.А. Идея наступательной войны в советской пропаганде 1929-1941 гг. // Преподавание истории в школе. 1994. - 5; Он же. Метаморфозы советской пропаганды в 1929-1941 годах // Вопросы истории. 1994. - 8; Нежинский Л.Н. Челышев Н.А. О доктринальных основах советской внешней политики в годы <холодной войны> // Отечественная история. 1995. - 1; Поздеева Л.В. Межсоюзнические переговоры о координации пропаганды (1941-1945 гг.) // Ялта. 1945 г. Проблемы войны и мира. М.,1992; Позняков В.В. Внешняя политика трех великих держав и образ союзников в советской пропаганде в годы второй мировой

19 войны. 1929-1945 // Там же; и др.

19 Помимо уже упомянутых работ см.: Голубев А.В. Запад глазами советского общества (Основные тенденции формирования внешнеполитических стереотипов в 20-х годах) // Отечественная история. 1996. - 1. См. также: Россия и Европа в XIX-ХХ вв.: Проблемы взаимовосприятия народов, социумов, культур. М.,1996;

20 Россия и внешний мир: диалог культур. М.,1997.

20 Взаимодействие культур СССР и США XVIII-ХХ вв. М.,1987; Иванов Р.Ф. Петрова Н.К. Общественно-политические силы СССР и США в годы войны 1941-1945. Воронеж,1995; Куропятник Г.П. Россия и США: экономические, культурные и дипломатические связи, 1867-1881. М.,1981; Николюкин А.Н. Литературные связи России и США: становление литературных контактов. М.,1981; Позняков В.В. Советско-американские отношения и общественное мнение в Соединенных Штатах (декабрь 1941 - октябрь 1942) // Американский ежегодник 1989. М.,1990; Шестаков В.П. Русское открытие Америки // Россия и Запад: диалог культур. М.,1994; Уткин А.И. Внешняя политика СССР глазами американской элиты // США: Экономика, политика, идеология. 1989. - 5; Александер Ч.С. <Дядя Джо>: Образы Сталина в период наивысшего развития антигитлеровской коалиции // Американский ежегодник 1989. М.,1990; Allen R.U. Russia Looks at America. The View to 1917. Wash.,1988; America through Russian Eyes. 1874-1926. New Haven,1988; Barghoorn F.C. The Soviet Image of the United States. A Study in Distortion. NY,1969; Cohen S.F. Sovieticus: American Pensions & Soviet Realities. NY,1985; Filene P.G. Americans & the Soviet Experiment, 1917-1922. Cambridge,1967; Levering

R. American Орцшт & the Russian Alliance. 1929-1945. Ch^iel Hills,1976; Rosenberg E.S. Spreading the American Dream. American Economic and Cultural Expansion, 1890-1945. NY,1982; etc.

Архипов И.Л. Общественная психология петроградских обывателей в 1917 году // Вопросы истории. 1994. - 7; БугановА.В. Русская история в памяти крестьян XIX века и национальное самосознание. М.,1992; Зубкова Е. Ю. Общество, вышедшее из войны: русские и немцы в 1945 году // Отечественная история. 1995. - 2; Козлов Н.Д. Общественное сознание в годы Великой Отечественной войны (1941-1945). СПб.,1995; Сенявская Е.С. Человек на войне: опыт историко-психологической характеристики российского комбатанта // Отечественная история. 1995. - 2; и др.

Глава I

1 ГромыкоМ.М. Мир русской деревни. М.,1991. С.209.

2 Демин А.С. Художественные миры древнерусской литературы. М.,1992. С.26.

24 Там же. С.42.

4 Памятники литературы Древней Руси: XII век. М.,1980. С.107.

5 Там же. С.111.

7 См. там же. С.615-619.

7 Демин А.С. Путешествие души по загробному миру (В древнерусской литературе) // Российский

8 литературоведческий журнал. 1994. - 5-6. С.255-276.

89 Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. Т.1. М.,1992. С.262-266. 910Памятники литературы Древней Руси: XIV - середина XV в. М.,1981. С.471-489. 1101 Книга хожений. Записки русских путешественников XI-XV вв. М.,1984. С.224.

11 Казакова Н.А. Западная Европа в русской письменности XV-XVI веков. Из истории международных

12 культурных связей России. Л.,1980. С.42.

1122 Шмеман А. Исторический путь православия. Париж,1985. С.260.

12 Бочкарев В.Н. Московское государство XV-XVII вв. по сказаниям современников-иностранцев. СПб.,1914.

14 С.2.

м Казакова Н.А. Указ.соч. С.222-226. 16 Шмеман А. Указ.соч. С.267-268.

1167 См.: Проезжая по Московии: Россия XVI-XVII веков глазами дипломатов. М.,1991. С.71-72. 1178 Памятники литературы Древней Руси: Вторая половина XVI в. М.,1986. С.175,115. 1189 Ключевский В.О. Сказания иностранцев о московском государстве. М.,1991. С.46. 2190 Там же.

20 Подробнее см.: Морозова Л.Е. Образ <чужого> в эпоху Смутного времени начала XVII в. // Россия и

21 внешний мир: Диалог культур. М.,1997. С.28-29.

21 См. например: Богданов А.П. Русь и Вселенная в период формирования имперской концепции (последняя

22 четверть XVII в.) // Россия и внешний мир: Диалог культур. М.,1997. С.185-206. 2222 Россия XV-XVII вв. глазами иностранцев. М.,1986. С.490.

2224 Поссевино А. Исторические сочинения о России XVI в. М.,1982. С.28. 2245 Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л.,1989. С.198.

25 Подробнее см.: Долгих Е.В. Восприятие внешнего мира представителями административной элиты николаевского времени (М.А.Корф, Д.Н.Блудов) // Россия и внешний мир... С.41-49.

27 Цит.по: Ерошкин Н.П. Крепостническое самодержавие и его политические институты. М.,1981. С.54-55. 27 Буганов А.В. Русская история в памяти крестьян XIX века и национальное самосознание. М.,1992. С.171. 29 Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем. 1872-1887. М.,1960. С.216 29 Лурье С. Метаморфозы традиционного сознания. СПб.,1994. С.142.

20 Подосинов А.В. Античность и Россия // Древний мир глазами современников и историков. Книга для чтения.

Часть II. Греция и Рим. М.,1994. С.264,266.

21 См.: ИвановВс.Н. Огни в тумане. М.1990. С.57.

22 Островский А.Н. Сочинения. М.,1987. Т.1. С.258.

22 Оболенская С.В. Образ немца в русской народной культуре XVIII -XIX вв. // Одиссей. Человек в Истории.

1991. М.,1991. С.181. 2245 Блок М. Апология истории или ремесло историка. М.,1986. С.77. 2256 Крестьянское движение в России в 1826-1849 гг. Сборник документов. М.,1961. С.247.

26 Подробнее см.: Ерофеев Н.А. Указ.соч.; Гелла Т.Н. Англия конца 60-х - начала 70-х годов XIX века глазами русских // Россия и Европа в XIX-ХХ веках. Проблемы взаимовосприятия народов, социумов, культур. М.,1996. С.155-165; Сергеев Е.Ю. Образ Великобритании в представлении российских дипломатов и

27 военных в конце XIX - начале ХХ века // Там же. С.166-174.

2278 Русская политическая мысль второй половины XIX в. Сборник обзоров. М.,1989. С.188.

28 Подробнее см.: КуприяновА.И. Поляки в представлениях русских (1760-1860-е гг.) // Россия и внешний мир... С.21-40.

29 И откровенной пародией на подобные романы звучит в <Истории одного города> М.Е.Салтыкова-Щедрина 40 упоминание о <недремлющей польской интриге>.

40 Об этом свидетельствуют, в частности, многолетние наблюдения смоленского помещика А. Н.Энгельгардта.

41 См.: Энгельгардт А.Н. Указ.соч.

41 Извольский А.П. Воспоминания. М.,1989. С.22.

42 История дипломатии. Т.Н. М.,1962. С.575-576.

42

Витте С.Ю. Воспоминания. Т.2. М.,1960. С.212. 45 Переписка Вильгельма II с Николаем II. М.,1922. С.151. 45 История дипломатии. Т.Н. С.564. Великий князь Александр Михайлович: книга воспоминаний. М.,1991. С.214.

Извольский А.П. Указ.соч. С.51.

47

48 Великий князь Александр Михайлович... С.123.

49 См.: Извольский А.П. Указ.соч. С.50.

50 Россия, Европа и мы // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т.2. СПб.,1992. С.5.

51 В частности, см.: ГАВО. Ф.1. Оп.1. Д.1147 (циркуляры воронежского губернатора об отмене и утверждении арестов на печатные произведения, 1811 г. и др.)

52 ГАОО. Ф.Р-1570. Оп.1. Д.1. Л.36 об,134 и др.

53 История СССР. Т.1У. М.,1868. С.728.

55 Россия в конце XIX века. СПб.,1800. С.61.

55 Переписка Вильгельма II с Николаем II... С.88.

56 ГАОО. Ф.883. Оп.1. Д.748. Л.31. эт Там же. Ф.Р-1570. Оп.1. Д.1. Л.4.

58 Переписка Вильгельма II с Николаем II... С.88.

58 Там же. С.88.

60 Там же. С.82.

61 ГерценА.И. Собрание сочинений. Т.ХХЕ М.,1861. С.336.

62 ПоповП.И. В Америке. СПб.,1806. С.130.

63 Там же. С.251.

64 Там же. С.135. 6656 Там же. С.258.

66 Бородин Н.А. Северо-Американские Соединенные Штаты и Россия. Пг.,1915. С.62-63. 67AllenR.V. Russia Looks at America. The View to 1817. Washington,1988. D.110. 68 Озеров ИХ. Чему учит нас Америка" М.,1808. C.44-45.

68 АВПРИ. Ф.148. Тихоокеанский стол. Оп.487. Д.1438. Л.18,20-28 (донесение российского консула в Сан-Франциско П.Рождественского в МИД, 25 ноября (8 декабря) 1813 г. и 5 (18) февраля 1814 г.)

70 Rosenberg E.S. Spreading the American Dream. American Economic and Cultural Expansion, 1880-1845. N.Y.-Toronto,1882. Р.33-34.

71 Попов П.И. Указ.соч. С.178.

72 Бородин Н.А. Указ.соч. CVIII-IX; Попов П.И. Указ.соч. С.113.

7734 Попов П.И. Указ.соч. С.115.

74 См. например: Roz F. L'energie americaine. Paris,1811. Р.56-108; Ross E.A. Changing America. N.Y.,1812. Р.111-

136.

75 Попов П.И. Указ.соч. С.113.

7

78 America Through Russian Eyes. 1874-1826. New Haven-L.,1888; etc.

78 Известия. 16 сентября 1823 г.

80 Butler N.M. The American As He Is. N.Y.,1815. D.87.

80 См. подробнее: Govorchin G. From Russia to America with Love: A Study of the Russian Immigrants in the United

States. Kingston,1880. 82 См.: Суворин А. Дневник. М.,1882. С.367. 82 Переписка Вильгельма II с Николаем II... С.62.

Родина. 1804. - 1. С.17.

83

85 Новое время. 1804. Январь. С.23.

85 Переписка Вильгельма II с Николаем II... С.138-138.

86 Там же. С.142.

87 Там же. С.172.

8888 Там же. С.147.

88 Подробнее см. главу IV.

80 Oeo.ii: Bordihn F. Die Rechtsverhaltnisse und der Rechtsschutz des Auslandsdeutschtums. Dissertation. Berlin,1820. S.60.

81 См. подробнее: Sanders M.L. Taylor P.M. Britische Propaganda im Ersten Weltkrieg, 1814-1818. Berlin,1880.

82 Brandstrom E. Unter Kriegsgefangenen in RuBland und Sibirien. Berlin,1827. S.16; Kohn S. The Cost of the War to

Russia: the Vital Statistics of European Russia during the World War. New Haven,1832. Р.37-41; Клеванский А. Военнопленные Центральных держав в царской и революционной России (1814-1818) //

83 Интернационалисты в боях за власть Советов. М.,1865. С.23.

83 Бостунич Г. (Шварц Г.В.) Из вражеского плена. Очерки спасшегося. Пг.,1815. С.228.

85 Бируков В.Г. В германском плену (отголоски пережитого). Саратов,1815. С.104.

86 ЕсиповВ.В. Славяне, немцы и турки. Отклики войны. Пг.-М.,1814. С.8.

87 В германском плену. Записки сестер милосердия Е.Ч. и Н.К. Пг.,1815. С.58. 8878 Бостунич Г. Указ.соч. С.228.

88 В немецком плену. Рассказы. М.,1815. С.83. 88 ГАОО. Ф.883. Оп.1. Д.783. Л.48.

100 Там же. Л.107.

101 Там же. Д.782. Л.156.

102 Там же. Ф.Р-1570. Оп.1. Д.1. Л.210.

103 Там же. Ф.883. Оп.1. Д.782. Л.286-286 об.

104 Там же. Д.748. Л.54.

105 Brandstrom E. Op.cit. S.188.

1()7 Россия в мировой войне. 1814-1818 (в цифрах). М.,1825. С.4,38.

107 Уровень грамотности для населения России в 1813 г. определялся 30%, что было выше, чем в начале века, но ниже, чем, например, в Англии середины XVIII в. См.: Bushnell J. Peasants in Uniform: The Tsarist Army as

a Peasant Society // Journal of Social History. 1980. Vol.12. P.565-576. В военно-статистическом ежегоднике русской армии за 1912 г. указывалось, что грамотность солдат составляла 47,41%. См.: Мальков А.А. Деятельность большевиков среди военнопленных русской армии (1915-1919). Казань,1971. С.28.

108 Русские военнопленные о своих впечатлениях в Германии. Сборник писем военнопленных в редакцию "Русского вестника". Берлин,1917. С.75; Шамурин Ю. Два года в германском плену. М.,1917. С.22-24,45.

109 РСФСР. Труды военно-исторической комиссии. Русские военнопленные в мировой войне. 1914-1918. М.,1920. С.255.

110 Шуберская Е. М. Дневник командировки в Германию для осмотра русских военнопленных в июле-октября 1916 г. Пг.,1917. С.2,4,10; Шамурин Ю. Указ.соч. С.21; РСФСР. Труды военно-исторической комиссии... С.220-221; Кирш Ю. Под сапогом Вильгельма (из записок рядового военнопленного - 4925), 1914-1918. М.-Л.,1925. С.51-52; Левин К. Записки из плена. М.,1920. С.65-72,92-98.

111 Шамурин Ю. Указ. соч. С.25.

112 Там же. С.26.

112 РЦХИДНИ. Ф.251. Оп.2. Д.180. Л.198-199 об. (письмо военнопленного А. Грисмина Г.Л. Шкловскому, 14 (27) марта 1917 г.); Писарев Ю.А. Русские военнопленные в Австро-Венгрии в 1917-1918 гг. // История СССР. 1966. - 4. С.171; Мальков А.А. Указ.соч. С.75.

114 РЦХИДНИ. Ф.251. Оп.2. Д.174. Л.178-182; Д.179. Л.202.

115 Шамурин Ю. Указ.соч. С.22-24,27-28.

Румша К.Ю. Пребывание в германском плену и геройский побег из плена. Пг.,1916. С.21.

116

111178 Моисеенко И. В плену у немцев. М.,1916. С.52-54. 111189 Положение русских военнопленных в Австро-Венгрии и меры к улучшению его. Астрахань,1918. С.18. 119 РЦХИДНИ. Ф.251. Оп.2. Д.179. Л.259-260 об. (письмо военнопленного Б.Виноградова Г.Л.Шкловскому,

Мюнстер, 5 (18) декабря 1916 г.) ^ КиршЮ. Указ.соч. С.54.

112212 Пирейко А. В тылу и на фронте империалистической войны (воспоминания рядового). Л.,1926. С.4. 112222 Арамилев В. В дыму войны. Записки вольноопределяющегося (1914-1917). М.,1920. С.104-105. ш Там же. С.221; Яблоновский А. Страшная правда (в германском плену). М.,1917. С.2.

124 Fleischhauer I. Die Deutschen im Zarenreich. Zwei Jahrhunderte deutsch-russische Kulturgemeinschaft. Stuttgart,1986. S.522.

125 Нелипович С.Г. Генерал от инфантерии Н.Н.Янушкевич: "Немецкую пакость уволить, и без нежностей" // Военно-исторический журнал. 1997. - 1. С.42-52.

126 ГАОО. Ф.Р-1570. Оп.1. Д.1. Л.250.

127 Подробнее см.: Голубев А.В. Россия, век ХХ-й... // Отечественная история. 1997. - 5. С.80-92; Голубев А.В. Яковенко И.Г. Запад глазами русских (межвоенный период) // Россия и современный мир. 1997. - 1. С.119-

125.

Глава II

1 Ni.: KenezP. The Birth of the PR^aMa State. Soviet Methods of Mass Mobilisation. 1917-1929. Cambridge,1985.

P.8-10.

СухановН.Н. Записки о революции. Т.2. М.,1992. С.214. ит. по

С.46.

Цит. по: Михутина И.В. СССР глазами польских дипломатов (1926-1921 гг.) // Вопросы истории. 1992. - 9.

5 Всесоюзная перепись населения 1929 года: основные итоги. М.,1992. Табл.28,22.

5 Петров Ю.П. Партийное строительство в Советской Армии и Флоте. Деятельность КПСС по созданию и

укреплению политорганов, партийных и комсомольских организаций в Вооруженных Силах (1918-1961 гг.) М.,1964. С.210.

6 1941 год - уроки и выводы. М.,1992. С.48.

87 Всесоюзная перепись населения 1929 года. Табл.25.

8 Справочник партийного работника. М.,1922. Вып.2. С.62.

9 Там же. М.,1922. Вып.7. Ч.2. С.170.

ш РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.88. Д.529. Л.20.

12 Марьямов Г.Б. Кремлевский цензор: Сталин смотрит кино. М. 1992. С.11. 1122 Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. - 4. С.62-62. 12 Вернадский В.И. Дневник 1940 года // Дружба народов. 1992. - 9. С.174. м РЦХИДНИ. Ф.72. Оп.2. Д.44. Л.19.

1156 Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. - 6. С.89-90. 16 ВаргаЕ.С. <Вскрыть через 25 лет> // Полис. 1991. - 1. С.157. п ГАРФ. Ф.5282. Оп.1. Д.297. Л.19 об.

18 Шарапов Ю.П. Лицей в Сокольниках. Очерк истории ИФЛИ - Московского института истории, философии

и литературы имени Н.Г.Чернышевского (1921-1941 гг.). М.,1995. С.122-124.

19 См.: Бабиченко Д.Л. Писатели и цензоры. Советская литература 1940-х годов под политическим контролем ЦК. М.,1994. С.17; <Литературный фронт>. История политической цензуры 1922-1946 гг. Сборник документов. М.,1994. С.265; РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.116. Д.52. Л.22; Д.61. Л.27.

20 История СССР с древнейших времен до наших дней. Т."\Ш. М.,1967. С.682-684; Т.Ш! М.,1967. С.652; Т.К. М.,1971. С.271.

21 По мнению английского историка Дж.Хэслама, в освещении международных событий 1920-х гг. <Правда> строго следовала линии ЦК, в то время как <Известия> были более прагматичны и находились под очевидным влиянием НКИД. См.: Haslam J. The Soviet Union & the Threat from the East, 1922-1941. L.,1992. P.81.

22 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.116. Д.52. Л.46.

22 Коржихина Т.П. Извольте быть благонадежны! М.,1997. С.114-116,128.

24 Цит. по: Совершенно секретно. 1880. - 8. С.12.

26 История СССР с древнейших времен... Т.Ш! С.656; Т.К. С.371.

26 Великая Отечественная война 1841-1845 гг. Военно-исторические очерки. Кн.1. Суровые испытания. М.,1885. С.46.

2278 Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск,1883. С.434.

28 Позняков В.В. Внешняя политика трех великих держав и образ союзников в советской пропаганде в годы

Второй мировой войны. 1838-1845 гг. // Ялта. 1845 год. Проблемы войны и мира. М.,1882. С.166,168. 28 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.125. Д.57. Л.58-74. 31 Там же. Оп.116. Д.61. Л.62-63.

31 БажановБ. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М.,1880. С.132-133. Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1880. - 7. С.76. Военная Энциклопедия. Т.3. М.,1885. Ст.184. ПетровЮ.П. Указ.соч. С.330,331.

32 33 34

35 ИзвестияЦК КПСС" У880Г?' 3". С.188,202; РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.117. Д.58. Л.150 об.

36

37

Петров Ю.П. Указ.соч. С.33~1; Известия ЦК КПСС. 1880. "> 3. С.188.

См. об этом: Crowl J.W. Angels in Stalin's Paradise. Western Reporters in Soviet Russia, 1817 to 1837: A Case Study of Louis Fischer & Walter Duranty. Wash.,1884.

Ibid. P.84.

Ibid. P.160-161.

По мнению заведующего отделом печати Е.А.Гнедина, корреспонденты как правило находили возможность переправить вычеркнутую цензором информацию на Запад по неофициальным каналам, в то время как сам выбор <нежелательной> информации служил для них дополнительным источником сведений. См.: Гнедин Е.А. Выход из лабиринта. М.,1884. С.17. 41 <Социализм - это рай на земле>. Крес Россия. ХХ век. Кн.3. М.,1883. С.212. ЦАОДМ. Ф.3. Оп.11. Д.440. Л.86 об.

<Социализм - это рай на земле>. Крестьянские представления о социализме в письмах 20-х гг. // Неизвестная

4423

43 Чугров С.В. Идеологемы и внешнеполитическое сознание. // Мировая экономика и международные

отношения. 1883. - 2. С.40. 4445 Пальгунов Н.Г. Тридцать лет. (Воспоминания журналиста и дипломата). М.,1864. С.5-6.

45 Цит. по: Соколов В.В. Неизвестный Г.В.Чичерин. Из рассекреченных архивов МИД РФ // Новая и новейшая история. 1884. - 2. С.14.

46 Подробнее см.: Нежинский Л.Н. Была ли военная угроза СССР в конце 20-х - начале 30-х годов" // История СССР. 1880. - 1; Sontag J.P. The Soviet War Scare of 1826-27. // The Russian Review. Vol.34. - 1.

47 Tucker R.C. The Emergence of Stalin's Foreign Policy // Slavic Review. Vol.36. - 4. P.566. <Предположения, основанные на фактах, были преувеличены вне всяких пропорций благодаря искреннему страху, и были также использованы для внутриполитических целей>,- отметил другой американский исследователь. См.: Sontag

J.P. Op.cit. P.76.

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М.,1845. С.268-270. Haslam J. Soviet Foreign Policy, 1830-33. The Impact of the Depression. Lnd.,1883. P.3.

Партийно-политическая работа в Красной Армии: Документы. Июль 1828' г.- май 1841 г. М.,1885. С.80.

48 48 50

51 РЦХ"ИДНИ! ~Ф77" Оп'8'5. ГДГ444 лТй

52 Там же.

53 ГАРФ. Ф.5283. Оп.1. Д.100. Л.118.

5" См.: ВОКС в 1830-1840-е годы // Минувшее: Исторический альманах. 14. М.,СПб.,1883. С.317-318. 56 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.,1885. Т.6. С.181.

56 В Наркоминделе. 1822-1838. Интервью с Е.А.Гнединым // Память. Исторический сборник. Вып.5. М.,1881;

Париж,1882. С.366,383.

57 Haslam J. The Soviet Union & the Struggle for Collective Security in Europe. 1833-1838. Lnd.,1884. P.233.

58 РЦХИДНИ. Ф.88. Оп.1. Д.387. Л.422.

58 Там же. Д.888. Л.46. См. также: Позняков В.В. Указ. соч. С.177.

60 В Наркоминделе... С.383.

" РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.3. Д.1014. Л.62.

62 Так, в 1843 г. было решено создать новый журнал <Война и рабочий класс>, чтобы иметь возможность критически высказываться в адрес союзников, не давая повода для официальных претензий. Формально журнал считался профсоюзным изданием, однако фактическим его редактором был В.М.Молотов. Как вспоминает бывший помощник Молотова В. М.Бережков, <я мог видеть, как тщательно не только он, но порой и Сталин дозировали критические статьи>. См.: Бережков В.М. Как я стал переводчиком Сталина. М.,1883. С.255. Уже после войны, в 1847 г. на встрече с руководителями Союза писателей Сталин предложил <выпускать такую газету, которая остро, более остро, чем другие газеты, ставила бы вопросы международной жизни... в том числе и такие, которые мы не можем или не хотим поставить официально>. При этом было оговорено, что <Литературная газета>, о которой шла речь, не должна была согласовывать свои внешнеполитические статьи с МИД. См.: Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В.Сталине. М.,1888. С.134.

63 Кузьмин М.С. Деятельность партии и советского государства по развитию международных научных и культурных связей СССР (1817-1832 гг.) Л.,1871. С.103.

64 См.: Горяева Т.М. Журналистика и цензура. (По материалам советского радиовещания 20-30-х годов. Источниковедческий аспект) // История СССР. 1880. - 4. С.113-123.

65 Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1837 г. // Вопросы истории. 1883. - 5. С.18.

66 Там же. - 7. С.5.

67 РЦХИДНИ. Ф.88. Оп.1. Д.1015. Л.5.

68 Там же. Ф.17. Оп.85. Д.444. Л.118.

6!) Там же. Д.272. Л.7,22,142,201. 7701 В Наркоминделе... С.265.

71 НовиковН.В. Воспоминания дипломата. (Записки о 1928-1947 гг.) М.,1989. С.27.

72 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.446. Л.261.

72 Uldricks T.J. The Impact of the Great Purges on the People's Comissariat of Foreign Affairs // Slavic Review. Vol.26. 1 2. P.190.

74 КраминовД.Ф. В орбите войны. Записки советского корреспондента за рубежом. 1929-1945 гг. М.,1986. С.79. 76 ГАРФ. Ф.5282. Оп.1. Д.258. Л.125.

76 Рубцов Ю.В. <Уничтожать, как бешеных собак> // Военно-исторический журнал. 1994. - 4. С.79-80.

77 Read A, Fisher D. The Deadly Embrace: Hitler, Stalin and the Nazy-Soviet Pact, 1929-1941. Lnd.-N.Y.,1988. P.618;

Эндрю К. Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М.,1992.

С.258,271.

78 Вернадский В.И. Дневник 1940 года... С.172.

80 Сталин И.В. Сочинения. М.,1947. Т.7. С.282.

81 XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М.,1924. С.8.

81 См.: Великая Отечественная война 1941-1945 гг. Военно-исторические очерки. Кн.1. Суровые испытания. М.,1995. С.45.

82 XVII "езд... С.9-10.

82 Год великих сдвигов // Коммунистический Интернационал. 1925. - 1. С.5.

85 Webb S. &B. Soviet Communism: A New Civilisation? Lnd.,1925.

85Майский И.М. Воспоминания советского дипломата. 1925-1945 гг. М.,1987. С.205.

87 Глазами иностранцев, 1917-1922. М.,1922. С.685.

87 См. например: Гости пролетариата СССР. Декларации, заявления, письма, отчеты иностранных рабочих делегаций, побывавших в СССР. М.,1922; Фин В. Письма иностранных рабочих на страницах нашей печати. М.,1922; и др.

88 См.: Иголкин А. Пресса как оружие власти // Россия ХХ! 1995. - 11-12. С.68-86. 90АйрапетянМ.Е. Этапы внешней политики СССР. (1917-1940). М.,1941. С.92.

9901 Молотов В.М. О ратификации советско-германского договора о ненападении. М.,1929. С.15. 9912 Валентинов Н. Наследники Ленина. М.,1991. С.170.

92 Первый Всесоюзный съезд колхозников-ударников. Стенографический отчет. М.-Л.,1922. С.276.

94 ГАРФ. Ф.5282. Оп.1. Д.258. Л.48.

95 Рохлин Я.Г. Как научиться играть в шахматы. М.-Л.,1922. С.5. 9956 Иголкин А. Указ. соч. С.74.

96 О подготовке Германии к войне. Записка М.М. Литвинова И.В.Сталину. 2 декабря 1925 г. // Известия ЦК КПСС.

1990. - 2. С.211.

97 Подробнее см.: Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера? Незапланированная дискуссия.

Сборник материалов. М.,1995; Невежин В.А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в

98 преддверии священных боев, 1929-1941 гг. М.,1997.

98 См.: Сталин И.В. Речь в Большом Кремлевском Дворце 5 мая 1941 года // Искусство кино. 1990. - 5. С.10-

16; <Современная армия - армия наступательная>. Выступления И.В.Сталина на приеме в Кремле перед выпускниками военных академий, май 1941 г. // Исторический архив. 1995. - 2. С.22-21.

99 И.В.Сталин о <Кратком курсе истории ВКП(б)> // Исторический архив. 1994. - 5. С.222. 10° РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.2. Д.1029. Л.12.

110012 Правда. 1941. 7 мая; Известия. 1941. 7 мая.

110022 <Современная армия - армия наступательная>... С.20.

1(В Спирин Л.М. Сталин и война // Вопросы истории КПСС. 1990. "5. С.95.

104 <Современная армия - армия наступательная>... С.28,29.

1К Правда. 1941. 2 мая.

106 Позняков В. В. Внешняя политика трех великих держав и образ союзников в советской пропаганде в годы Второй мировой войны // Ялта. 1945 год. Проблемы войны и мира. М.,1992. С.168.

108 109

107 <Современная армия - армия наступательная>... С.28. РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.1. Д.912. Л.65-66.

Шарапов Ю. П. Лицей в Сокольниках. Очерк истории ИФЛИ - Московского института истории, философии и литературы имени Н.Г.Чернышевского (1921 - 1941 гг.) М.,1995. С.122. П0 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.116. Д.97. Л.12.

ш Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. М.,1992. С.289,424.

112 НевежинВ.А. Сталинский выбор 1941 г.: оборона или... <лозунг наступательной войны>? (По поводу книги

Г. Городецкого <Миф <Ледокола>) // Отечественая история. 1996. - 2. С.62-64. ш Правда. 1941. 9 мая.

114Хорьков А.Г. Грозовой июнь: Трагедия и подвиг войск приграничных военных округов в начальном периоде

Великой Отечественной войны. М.,1991. С.171. 115 Витман Б. Шпион, которому изменила родина. Казань,1992. С.100. П6 РЦХИДНИ. Ф. 88. Оп.1. Д.927. Л.22.

117 ФляйшхауэрИ. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии 1928-1929. М.,1990. С.27-28.

П8 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.121. Д.128. Л.25-44.

119 <Современная армия - армия наступательная>... С.27-29.

1М Там же. С.28-29.

ш Оглашению подлежит: СССР - Германия. 1929-1941: Документы и материалы. М.,1991. С.226-227. 122 Юмашева О.Г. Лепихов И.А. Феномен <тоталитарного либерализма> (опыт реконструкции реформы

советской кинематографии 1929-1941 гг.) // Киноведческие записки. 1992/1994. - 20. C.125-144. РЦХИДНИ. Ф.88. Оп.1. Д.927.

124 Сталин и кино // Искусство кино. 1883. - 3. С.101; Бабиченко Д.Л. Писатели и цензоры. Советская литература 1840-х годов под политическим контролем ЦК. М.,1884. С.24; Сталинское Политбюро в 30-е

125 годы. Сборник документов. М.,1885. С.73.

125 Юмашева О.Г. ЛепиховИ.А. Указ.соч. С. 125.

126 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.121. Д.115. Л.3-7.

127 Там же. Л.8,10,46,158,162; Ф.77. Оп.1. Д.818. Л.1-а,3,38-40,152,153; Юмашева О.Г. Лепихов И.А. Указ.соч. С.136-137.

128 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.121. Д.115. Л.124. 128 Там же. Д.128. Л.35.

ш Там же. Д.115. Л.162.

113312 Посетители кремлевского кабинета И.В.Сталина // Исторический архив. 1886. - 2. С.47.

132 Некрич А.М. 1841 год, 22 июня. М.,1885. С.128-131; Мельтюхов М.И. Идеологические документы мая-июня

133 1841 г. о событиях Второй мировой войны // Отечественная история. 1885. - 2. С.70-85. ш Некрич А.М. Указ.соч. С.131; Мельтюхов М.И. Указ.соч. С.80. T И.В.Сталин о <Кратком курсе>... // Исторический архив. 1884. - 5. С.13.

136 Цит. по: Готовил ли Сталин... - С.68. ш Некрич А.М. Указ.соч. С.128.

113388 <Современная армия - армия наступательная>... С.28.

140

' Некрич А.М. Указ.соч. С.131.

РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.125. Д.60. Л.58-60. Там же. Оп.121. Д.128. Л.35.

141 Там же. Л.36.

142 Там же. Оп.125. Д.65. Л.1.

143 Там же. Д.60. Л.58.

144 Там же. Л.58.

145 Там же. Оп.121. Д.128. Л.36. Цитата приведена Н. Г. Пальгу РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.125. Д.С._______

Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь: Воспоминания. Т.2. Кн.4-5. М.,1880. С.224-225; Шейнис З.С. Перед

146 Цитата приведена Н.Г.Пальгуновым по: Ленин В.И. Соч. Изд.3-е. Т.26. С.48-50. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.125. Д.60. Л.58,60.

нашествием. Из записной книжки 1838-1841 гг. // Новая и новейшая история. 1880. - 1. С.107.

Шейнис З.С. Указ.соч. С.107.

148

150 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.125. Д.58. Л.1-3; НевежинВ.А. Сталинский выбор 1841 г... С.64.

151 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.125. Д.58. Л.4-13.

152 Там же. Л.1.

153 Там же. Д.28. Л.21-40.

154 Там же. Д.58. Л.6,8.

155 Там же. Л.1.

156 Известия. 15 мая 1841.

157 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.121. Д.128. Л.36.

158 Политучеба красноармейца. 1841. - 10. С.1-2. 158 РЦХИДНИ. Ф.71. Оп.25. Д.4004. Л.1.

160 Мельтюхов М.И. Указ.соч. С.54-85; Готовил ли Сталин".,. С.122-168. ш РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Д.2078. Л.31.

163 И еще один тост <вождя народов> // Искусство кино. 1881. - 5. С.141.

163 Вишлев О.В. Почему медлил Сталин в 1841 г.: Из германских архивов // Новая и новейшая история. 1882. "1. С.88; - 2. С.76.

164 Хоффман Й. Подготовка Советского Союза к наступательной войне // Отечественная история. 1883. - 4.

С.27.

165 Готовил ли Сталин".,. С.166-167.

166 Баграмян И.Х. Так начиналась война. М.,1871. С.116.

Глава III

1 См.: Высочина Т.Е. К проблеме диалога культур и роли искусства в этом процессе // Искусство и искусствознание на пути преодоления мифов и стереотипов. М.,1880. С.86-87.

2 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.345. Л.50.

3 Егорова-Гантман Е. Плешаков К. Концепции образа и стереотипа в международных отношениях // Мировая

экономика и международные отношения. 1888. - 12. С.25. 45 По подсчетам западных социологов, речь может идти примерно о 4-5% населения.

5 Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.,1880. С.87.

6 Там же. С.148.

7 Сталин И.В. Сочинения. М.,1855. Т.13. С.121.

8 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.26. С.325,254 и др.

8 Там же. Т.32. С.337.

10 Там же. Т.31. С.83.

11 Там же. Т.34. С.321.

12 Там же. С.323.

13 См.: Известия. 1818. 3 сентября; АВП МИД РФ. Ф.068. Оп.3. Д.10. Папка 3. Л.18. 15 АВП МИД РФ. Ф.068. Оп.3. Д.10. Папка 3. Л.12.

15 <Назначить революцию в Германии на 8 ноября> // Источник. 1885. - 5. С.134.

16 ВЦДНИ. Ф.1. Оп.1. Д.708. Л.1.

17 Там же. Л.2.

19 АВП МИД РФ. Ф.069. Оп.4. Д.7. Папка 2. Л.4; Д.12. Папка 2. Л.2.

19 См. подробнее: Локкарт Р.Б. История изнутри: Мемуары британского агента. М.,1991. С.189. 21 АВП МИД РФ. Ф.069. Оп.5. Д.2. Папка 4. Л.4.

21 Там же. Д.1. Папка 5. Л.2.

22 Там же. Д.25. Папка 5. Л.4.

22 Коржихина Т.П. Фигатнер Ю.Ю. Советская номенклатура: становление, механизмы действия // Вопросы

истории. 1992. - 7. С.21. 2245 Правда. 1927. 14 января. 2256 Там же. 1928. 12 декабря.

27 Цит. по: Соколов В.В. Неизвестный Г.В.Чичерин // Новая и новейшая история. 1994. - 2. С.14.

27 Там же.

28 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.288. Л.22.

29 Там же. Д.171. Л.27-28. 21 Там же. Д.551. Л.142.

21 Там же.

22 Там же. Л.2.

22 Там же. Л.178,180,184.

25 Чуковский К. Дневник (1918-1922) // Новый мир. 1990. - 8. С.126.

25 Цит. по: Самойлов В. Виноградов Ю. Иван Павлов и Николай Бухарин. От конфликта к дружбе // Звезда. 1989. - 10. С.99.

26 Цит.по: Красильников С.А. Политбюро, ГПУ и интеллигенция в 1922-1922 гг. // Интеллигенция, общество,

27 власть: опыт взаимоотношений. (1917 - конец 1920-х гг.) Новосибирск,1995. С.28.

2287 Цит.по: Куманев В.А. 20-е годы в судьбах отечественной интеллигенции: Очерки. М.,1991. С.50.

28 Батыгин Г.С. Советская социология на закате сталинской эры (несколько эпизодов) // Вестник АН СССР.

1991. - 10. С.95.

29 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.221. Л.70. 4401 Там же. Д.272. Л.159-161.

41"Птицегонство надоело до смерти... " Из дневника И.И.Литвинова. 1922 г. // Неизвестная Россия. ХХ век. Кн.Р/. М.,1992. С.95.

42 Там же. С.88. 42 Там же. C. 120.

44 РЦХИДНИ. Ф.78. Оп.1. Д.212. Л.1.

45 Там же. Ф.17. Оп.85. Д.127. Л.100.

Глазами иностранцев,1917-1922. М.,1922. С.122.

46

47 Там же. С.209.

48 ВЦДНИ. Ф.1. Оп.1. Д.207. Л.12.

49 Там же. Л.19.

50 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.288. Л.68.

51 Там же. Д.289. Л.54.

52 Там же. Д.16. Л.267. 52 Там же. Д.19. Л.222. 5545 Там же. Д.200. Л.64.

55 Вокруг статьи Л.Д.Троцкого "Уроки Октября" (октябрь 1924 г.- апрель 1925 г.) // Известия ЦК КПСС. 1991.

? 7. С.175. 5567 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.151. Л.125.

57 Правда. 1927. 1 января.

5589 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.68. Д.402. Л.4.

59 Фуллер А.Т. - губернатор штата Массачусетс, утвердивший смертный приговор Сакко и Ванцетти.

60 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.77. Л.117.

61 Там же. Д.16. Л.46.

6622 Правда. 1927. 9 января.

62 Там же. 1927. 14 января.

64 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.19. Л.142.

65 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.49. С.418.

66 ГАОО. Ф.Р-27. Оп.1. Д.204. Л.12.

68 Оёо.Н: Coates W.P. & Z.K. A History of Anglo-Soviet Relations. Lnd.,1942. P.298.

68 Ерусалимский Е. Германия, Антанта и СССР. М.,1928. С.6.

69 Правда. 1927. 10 июня.

70 ВЦДНИ. Ф.1. Оп.1. Д.1755. Л.7.

71 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.289. Л.19.

72 Там же. Д.217. Л.28.

72 Там же. Д.289. Л.17.

74 Там же. Ф.78. Оп.1. Д.262. Л.140.

75 Там же. Ф.17. Оп.85. Д.217. Л.26.

76 Там же. Д.289. Л.22.

77 Там же. Д.219. Л.52.

78 Там же. Д.289. Л.11.

79 Там же. Д.19. Л.221.

8801 РЦХИДНИ. Ф.88. Оп.1. Д.467. Л.1.

81 Сталинское Политбюро в 20-е годы. Сборник документов. М. 1995. С.70.

8822 Там же. С.72.

82 Лельчук В.С. Пивовар Е.И. Менталитет советского общества и <холодная война> (к постановке проблемы) // 84 Отечественная история. 1992. - 6. С.75.

84 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.125. Д.11. Л.29. См. также: Невежин В.А. Советская политика и культурные связи с Германией (1929-1941 гг.) // Отечественная история. 1992. - 1. С.29.

8856 РЦХИДНИ. Ф.88. Оп.1. Д.998. Л.46.

8867 Треппер Л. Большая игра: Воспоминания советского разведчика. М.,1990. С.42.

8878 Блейк О. Московские будни - 1927 // Коммунист. 1991. - 2. С.92.

89 Хлевнюк О.В. 1927-й: Сталин, НКВД и советское общество. М.,1992. С.78.

89 См.: Коржихина Т.П. Фигатнер Ю.Ю. Советская номенклатура: становление, механизмы действия //

90 Вопросы истории. 1992. - 7. С.22.

91 Цит.по: Аросева Н.А. След на земле. М.,1987. С.222.

92 Материалы февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1927 года // Вопросы истории. 1994. - 8. С.15.

92 Соловьев А.Г. Тетради красного профессора. 1912-1941 гг. // Неизвестная Россия. ХХ век. Кн.^. М.,1994.

92 С.178.

92 Материалы февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1927 года // Вопросы истории. 1992. - 9. С.26-27. 95 РЦХИДНИ. Ф.78. Оп.1. Д.669. Бл.1. Л.1-1об. 9956 Сталинское Политбюро в 20-е годы... С.55.

9967 Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 20-е годы. М.,1996. С.227-229.

98 Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С.290,291,416.

9989 Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. - 7. С.80.

99 См.: Гареев М.А. Неоднозначные страницы войны (Очерки о проблемных вопросах истории Великой Отечественной войны). М.,1995. С.20.

100 В Наркоминделе. 1922-1929. Интервью с Е.А.Гнединым // Память. Исторический сборник. Вып.5. М.,1981:

101 Париж,1982. С.281.

110012 Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. - 2. С.70.

110022 Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП (б) 1927 г. // Вопросы истории. 1995. - 2. С.7.

102 КузнецовН.Г. Крутые повороты: Из записок адмирала. М.,1995. С.47.

1М Цит.по: Соколов В.В. Неизвестный Г.В.Чичерин // Новая и новейшая история. 1994. - 2. С.14. 110056 Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1994. - 8. С.76.

106 Цит.по: Розанов Г.Л. Сталин-Гитлер: Документальный очерк советско-германских дипломатических отношений. 1929-1941 гг. М.,1991. С.142.

107 РЦХИДНИ. Ф.88. Оп.1. Д.1028. Л.4.

108 Там же. Д.588.

109 Там же. Д.467. Л.2-4.

110 ГАРФ. Ф.5282. Оп.1. Д.282. Л.102.

111 РЦХИДНИ. Ф.78. Оп.1. Д.468. Бл.2. Л.40.

112 Там же. Д.481. Л.24.

112 Там же. Ф.74. Оп.1. Д.106. Л.25, 27. П4 Там же. Ф.17. Оп.22. Д.176. Л.2.

115 Каганович Л.М. Памятные записки. М.,1996. С.400. Полный текст резолюции см.: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т.4. М.,1984. С.214-222.

116 РЦХИДНИ. Ф.78. Оп.1. Д.468. Бл.9. Л.4.

117 Там же. Ф.74. Оп.1. Д.106. Л.12 об.

118 Там же. Ф.80. Оп.14. Д.16. Л.4. П9 Там же. Ф.78. Оп.1. Д.508. Л.11.

120 Личный архив автора.

121 РЦХИДНИ. Ф.80. Оп.14. Д.18. Л.47.

122 Там же. Ф.78. Оп.1. Д.469. Л.15. 122 Там же. Д.481. Л.12.

ш Там же. Д.508. Л.9.

125 Фрагменты стенограммы декабрьского пленума ЦК ВКП(б) 1926 года // Вопросы истории. 1995. - 1. С.6.

126 Там же.

127 Раскольников Ф.Ф. О времени и о себе. Воспоминания, письма, документы. Л.,1989. С.484.

128 Документы внешней политики СССР. М.,1972. ^XVHL С.250-251.

129 РЦХИДНИ. Ф.78. Оп.1. Д.561. Л.21.

121 См.: Ерофеев Н.А. Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских. 1825-1952 гг. М.,1982. 121 Русская политическая мысль второй половины XIX века. Сборник обзоров. М.,1989. С.187; Витте С.Ю.

Воспоминания. М.,1960. Т.2. С.526; Извольский А.П. Воспоминания. Пг.-М. 1924. С.42. 122 См. например: Наринский М.М. Кремль и Коминтерн в 1929-1941 годах // Свободная мысль. 1995. - 2; Никитин М. Оценка советским руководством событий второй мировой войны (по идеологическим документам мая-июня 1941 г. // Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера? Незапланированная дискуссия. Сборник материалов. М.,1995; Фирсов Ф.И. Архивы Коминтерна и внешняя 122 политика СССР в 1929-1941 гг. // Новая и новейшая история. 1992. - 6. ш Яковлев А.С. Цель жизни: Записки авиаконструктора. М.,1987. С.190. 125 Чуев Ф.И. Так говорил Каганович: Исповедь сталинского апостола. М.,1992. С.58.

125 Треппер Л. Указ. соч. С.79.

126 РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.1. Д.858. Л.2.

127 Там же. Ф.78. Оп.1. Д.626. Л.72.

128 Киров С.М. Избранные речи и статьи (1912-1924). М.,1957. С.511.

129 Вернадский В.И. Дневник 1929 г. // Дружба народов. 1992. - 11-12. С.21-22.

141 СоловьевА.Г. Указ.соч. С.187.

141 Цит. по: Самойлов В. Виноградов Ю. Иван Павлов и Николай Бухарин. От конфликта к дружбе // Звезда. 1888. - 10. С.112.

114423 Там же.

114443 Вернадский В.И. Указ.соч. С.32.

144 Куллэ Р. Мысли и заметки. Дневник 1824-1832 годов // The New Review - Новый журнал. Кн.188. 1882.

С.285.

145 ГАРФ. Ф.5283. Оп.1. Д.382. Л.102. 114476 Вернадский В.И. Указ. соч. С.26.

147 РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Д.2077. Л.30. Подобные ссылки на партийные документы и мнение <вождей> можно найти и в записях А.Г.Соловьева.

148 Там же. Л.45-45об. ^ Там же. Л.46.

115510 Вернадский В.И. Указ.соч. С.25.

ш Материалы февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1837 года // Вопросы истории. 1882. "2-3. С.12. 1Я Всесоюзная перепись населения 1838 года: Основные итоги. М.,1882. С.136,138,138. 153 Первый Всесоюзный съезд колхозников-ударников. М.-Л.,1833. С.174. ш Там же. С.261.

155 Можно сравнить, например, резолюции, принятые по разным поводам в Луганском округе в 1828 г. и в

Орловском округе в 1827 г. См.: РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.358; ГАОО. Ф.П-1. Оп.1. Д.2014. °57 Кризис снабжения 1838-1841 гг. в письмах советских людей // Вопросы истории. 1886. - 3. С.6. 1ЭТ СимоновК.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В.Сталине. М.,1888. С.75. 158 ParesM. Moscow Admits a Nritic. Lnd.,1836. P.36. ^ СимоновК.М. Собрание сочинений. М.,1878. Т.1. С.367.

160 Rittersporn G.T. The Omnipresent Conspiracy: On Soviet Imagery of Politics & Social Relations in the 1830s //

161 Stalinist Terror. New Perspectives. Cambridge,1884. P.88.

161 Об этом писали, например, А.Жид и Л.Фейхтвангер. См.: Два взгляда из-за рубежа. М.,1880. С.78-81,172,221 и др.

163 Глазами иностранцев,1817-1832. М.,1832. С.448.

163 Хьюз Э. Визит Макмиллана в Советский Союз. М.,1858. С.52.

164 The God that Failed. N.Y.,1865. P.54.

165 ГАРФ. Ф.5283. Оп.3. Д.501. Л.107.

166 Barghoorn F.C. The Soviet Image of the United States. A Study in Distortion. N.Y.,1868. P.35.

167 Всесоюзная перепись населения 1838 года... С.38,48.

168 См.,напр.: РЦХИДНИ. Ф.88. Оп.1. Д.1038. Л.58; ГАОО. Ф.П-1. Оп.3. Д.110. Л.4 об.; Оп.1. Д.1882. Л.84,121 и 168 др.

Уборевич И.П. Два очага опасности // Военно-исторический журнал. 1888. - 10. С.43. 117710 Глазами иностранцев... С.500.

172 Шкаренков Л.К. Память о войне // Россия и современный мир. 1885. - 2. С.260.

172 Зензинов В.М. Встреча с Россией. Как и чем живут в Советском Союзе. Письма в Красную армию. 1838-1840. Нью-Йорк,1844. С.138.

Erickson J. The Soviet High Command. Lnd.-N.Y.,1862.

Alexandrov V. L'affaire Toukhatchevsky. Paris,1862; Castellan L. Le Rearmement Clandestin du Reich. 1830-1835. Paris,1854; Castellan L. Reichswehr et Armee Rouge, 1820-1838. Paris,1854; etc. 117765 Деятели СССР и революционного движения России. Энциклопедический словарь <Гранат>. М.,1888. 176 Протоколы заседаний чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака (стенографический отчет) //

Арестант пятой камеры. М.,1880. С.341. 117787 Цит.по: Сафронов Г.П. Неподвластное времени. М.,1876. С.148-148.

178 Тухачевский М. О стратегических взглядах профессора Свечина // Против реакционных теорий на военно-178 научном фронте. М.,1831. С.57.

178 Литке. Нужны ли сейчас Красной Армии военные комиссары // Революция и война. 1822. - 14-15. С.48. т Там же. С.48.

181 Деникин А.И. Очерки истории русской смуты. Крушение власти и армии. М.,1881. С.81. ж Врангель П.Н. Воспоминания. М.,1882. С.105-106.

ш Деникин А.И. Очерки истории русской смуты // Вопросы истории. 1882. - 11-12. С.121,123. °85 Протоколы заседаний чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака... С.341. 118856 Цит. по: Аралов С. Ленин вел нас к победе. М.,1888. С.53.

187 Коммунистическая Академия. Военная секция. Записки. М.,1830. Т.1. С.52. ш А.И.Гучков рассказывает // Вопросы истории. 1881. - 8-10. С.206.

188 БудбергА. барон. Дневник // Архив русской революции. Т.11-12. М.,1881. С.227. 180 Гуль Р. Красные маршалы. М.,1880. С.82.

180 Цит.по: Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне // Военно-исторический журнал. 1883. - 11.

181 С.55.

181 Fervaque P. Le Chef de L'Armee Rouge - Mikail Toukatchevski. Paris,1828. P.18.

182 Ibid. P.21-22,24-25. m Ibid. P.57-58.

118845 Тухачевский М. Революция извне // Революция и война. 1820. - 3. С.46.

118856 Тухачевский М. Поход за Вислу; Ю.Пилсудский. Война 1820 года. М.,1882. С.60-63.

186 Гуль Р. Указ.соч. С.38; Норд Л. Маршал Тухачевский // Возрождение. 1857. - 64. С.63-64.

173 174

187 Доклад заместителя начальника штаба РККА М.Н.Тухачевского в Реввоенсовет СССР о результатах изучения Рейхсвера во время осенних маневров 1825 г. 2 октября 1825 г. // Совершенно секретно. 1885. - 7.

С.11.

188 Там же.

210880 Рейхсвер и Советы - тайный союз. (Документы) // Октябрь. 1881. - 12. С.183.

200 Дьяков Ю.Л. Бушуева Т.С. Фашистский меч ковался в СССР: Красная армия и Рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1822-1833. Неизвестные документы. М.,1882. С.121.

201 Там же. С.255.

202 Там же. С.132. 220034 <Там же. С.285.

204 <Назначить революцию в Германии на 8 ноября> // Источник. 1885. - 5. С.133.

220056 Там же. С.118.

206 Доклад заместителя начальника штаба РККА М.Н.Тухачевского в Реввоенсовет СССР о результатах

207 изучения Рейхсвера... С.11.

220087 М.В.Фрунзе о реорганизации Красной Армии в 1824 г. // Военно-исторический журнал. 1866. - 6. С.71.

220088 VII Всебелорусский съезд Советов. Май 1825 г. Стенографический отчет. Минск,1825. С.231. 220108 Красная звезда. 1825. 7 мая.

210 Котовский Г.И. Документы и материалы. Кишинев,1856. С.500, 502-504.

211 Castellan L. Le Rearmement Clandestin du Reich. 1830-1835. Paris, 1854. P.274.

221132 РГВА. Ф.33887. Оп.3. Д.400. Л.14-28.

213 Там же.

214 Письмо И.Уборевича Г.Орджоникидзе от 17 августа 1836 г. // Факел-1880. М.,1880. С.237-238. "6 ГАРФ. Ф.5853. Оп.1. Д.8. Л.126; Д.8. Л.125; Д.14. Л.85.

216 Ильин И.А. Записка о политическом положении. Октябрь 1823 г. // Русское прошлое. 1886. - 6. СПб.,1886.

С.220.

218 РГВА. Ф.33887. Оп.3. Д.1285. Л.1-2.

218 М.Н.Тухачевский и <военно-фашистский заговор> // Военные архивы России. 1883. Вып.1. М.,1883. С.88. 218 Там же. С.82.

1 Там же. С.106.

222223 Цит.по: Источники истории о маршале Тухачевском // Гутен Таг. 1888. - 10. С.38. 224 Командарм Якир. Воспоминания друзей и соратников. М.,1865. С.112. 222245 Castellan L. Le Rearmement Clandestin du Reich... P.480. ж См.,например: Красная звезда. 1835. - 26,42,82.

226 Правда. 1835. 31 января.

227 Красная звезда. 1835. - 10,31,40,57,58.

228 Там же. - 57.

228 ТухачевскийМ.Н. Военные планы Гитлера // Известия ЦК КПСС. 1880. - 1. С.168-168.

223310 Правда. 1835. 31 марта.

231 Орлов Б.М. В поисках союзников: командование Красной Армии и проблемы внешней политики СССР в 30232 х годах // Вопросы истории. 1880. - 4. С.50-60.

232 Castellan L. Reichswehr et Armee Rouge, 1820-1838. Paris,1854. P.254-255. См. также материалы февральско-мартовского 1837 г. пленума ЦК (Вопросы истории. 1885. - 7. С.8).

233 Соловьев А.Г. Тетради красного профессора, 1812-1841 гг. // Неизвестная Россия. ХХ век. Кн.4. М.,1883.

С.183.

234 Tabouis G. They Called Me Cassandra. N.Y.,1842. P.257.

223365 Ibid.

237 ВикторовБ.А. Без грифа <секретно>. Записки военного прокурора. М.,1880. С.258-258. См.: ЯкуповН. Трагедия полководцев. М.,1882. С.187.

238 Два очага опасности. Выступление командующего Белорусским военным округом командарма 1 ранга

И. П. Уборевича на совещании в Западном обкоме ВЛКСМ в 1836 г. // Военно-исторический журнал. 1888. "

10. С.38-43. 224380 Там же. С.38-41.

224401 Командарм Уборевич. Воспоминания друзей и соратников. М. 1864. С.217.

241 М.Н.Тухачевский и <военно-фашистский заговор>... С.62; 1837. Показания маршала Тухачевского //

242 Военно-исторический журнал. 1881. - 8. С.63.

243 1837. Показания маршала Тухачевского // Военно-исторический журнал. 1881. - 8. С.63. 243 Тухачевский М.Н. Военные планы Гитлера... С.168-168.

224445 Там же. С.168.

245 Там же.

246 Правда. 1835. 31 марта.

248 Свечин А.А. Стратегия. М.,1827. С.184.

248 1837. Показания маршала Тухачевского // Военно-исторический журнал. 1881. - 8. С.48.

248 Там же. - 8. С.62.

250 Там же.

251 Там же. - 8. С.48. 225523 Там же. С.56.

Казаков М.И. Над картой былых сражений. М.,1865. С.43-44. 255 1 83 7. Показания маршала Тухачевского // Военно-исторический журнал. 1881. - 8. С.47,48. 255 Голубев А.В. Запад глазами советского общества (Основные тенденции формирования внешнеполитических

стереотипов в 30-х годах) // Отечественная история. 1886. - 1. С.104-120.

Цит.по: Леонгард В. Указ.соч. С.61. РГАЛИ. Ф.1028. Оп.1. Д.2077. Л.29 об. Там же. Л.41.

256 Бабиченко Д.Л. Писатели и цензоры. Советская литература 1940-х годов под политическим контролем ЦК. М. 1994; <Литературный фронт>. История политической цензуры 1922-1946 гг. М.,1994.

257 Латышев А. Сталин и кино // Суровая драма народа: Ученые и публицисты о природе сталинизма. М.,1989.

С.507.

258 РГАЛИ. Ф.1028. Оп.1. Д.2077. Л.56.

259 Бабиченко Д.Л. Указ.соч. С.41.

26° РГАЛИ. Ф.1028. Оп.1. Д.2079. Л.10.

261 Леонгард В. Шок от пакта между Гитлером и Сталиным: Воспоминания современников из СССР, Западной

262 Европы и США. Лондон,1989.

226622 Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Воспоминания. Т.2. М.,1990. С.202.

262 Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И.В.Сталине. М.,1988. С.78.

264

265 266

267 Правда. 1929. 1 сентября.

226698 Эренбург И.Г. Указ.соч. С.204.

226790 Цит.по: Оглашению подлежит: СССР - Германия. 1929-1941: Документы и материалы. М.,1991. С.92. 227710 Леонгард В. Указ.соч. С.62.

271 ФляйшхауэрИ. Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1928-1929. М.,1990. С.296.

227722 Там же. С.59-62.

227742 Оглашению подлежит... С.92.

275 Лотман Ю.М. Не-мемуары // Лотмановский сборник. Вып.1. М.,1995. С.12. 227765 Правда. 1929. 24 августа; 1 сентября.

276 Оглашению подлежит... С.166-167.

277 РГАЛИ. Ф.1028. Оп.1. Д.2076. Л.29 об.,40 об. 279 Вишневский В.В. Собр.соч. М.,1961. Т.6. С.295.

279 Шарапов Ю.П. Лицей в Сокольниках. Очерки истории ИФЛИ - Московского института истории,

философии и литературы имени Н.Г.Чернышевского (1921-1941 гг.) М.,1995. 228801 Он же. К началу Второй мировой войны. Рукопись (10 ноября 1992 г.) С.2. (Архив автора).

281 Вишневский В.В. Указ.соч. С.298.

282 Пришвин М.М. Дневники. М.,1990. С. 276-278.

282 Эренбург И.Г. Указ.соч. С.204. 228854 Пришвин М.М. Указ.соч. С.277-278.

285 Орлова Р.Д. Воспоминания о непрошедшем времени. М.,1992. С.222.

286 Симонов К. Указ.соч. С.82.

287 РГАЛИ. Ф.1028. Оп.1. Д.2076. Л.41.

228889 Там же. Л.29.

289 Правда. 1929. 1 сентября.

29° РГАЛИ. Ф.1028. Оп.1. Д.2076. Л.42,48.

229921 Симонов К. Указ. соч. С.79.

229922 Оглашению подлежит... С.92.

292 Краминов Д.Ф. В орбите войны: записки советского корреспондента за рубежом. 1929-1945 годы. М.,1980.

С.55.

294 РГАЛИ. Ф.1028. Оп.1. Д.2076. Л.42,48.

295 Симонов К. Указ.соч. С.82-84.

296 Эренбург И. Указ.соч. С.204.

Известия. 1929. 29 сентября. РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.117. Д.28. Л.122-124. 229009 Краминов Д.Ф. Указ.соч. С.55. 220010 Фляйшхауэр И. Указ.соч. С.296. 220012 Краминов Д.Ф. Указ.соч. С.55.

2И Аргументы и факты. 1989. 5 июля; Документы внешней политики. 1929. ^XXII. Кн.2. М.,1992. С.612. 220042 Симонов К. Указ. соч. С.82.

205 Коминтерн и Вторая мировая война. Часть I. До 22 июня 1941 г. М.,1994. С.10-11.

205 Пришвин М.М. Указ.соч. С.276.

206 Симонов К. Указ.соч. С.79.

220087 Орлова Р.Д. Указ.соч. С.222-222.

208 Оглашению подлежит... С.149.

209 РГАЛИ. Ф.2456. Оп.1. Д.422. Л.44. 211 Там же. Д.479. Л.158.

211 Черненко М. Портрет соседа в зеркале геополитики // Киноведческие записки. Вып.2. М.,1989. С.118-119. РГАЛИ. Ф. 2456. Оп.1. Д.445. Л.8.

Соловьев А.Г. Тетради красного профессора. 1912-1941 гг. // Неизвестная Россия. ХХ век. Кн.^. М.,1994. С.205.

214 XVIII "езд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) 10-21 марта 1929 г. Стенографический

215 отчет. М.,1929. С.15.

215 Оглашению подлежит... С.149.

216 РГАЛИ. Ф.656. Оп.2. Д.11. Л.2,4.

217 Там же. Ф.962. Оп.2. Д.600. Л.44.

218 Там же. Ф.618. Оп.2. Д.1101. Л. 114,159.

297 298

212 212

328 328

318 Тарасенков А. Пастернак: черновые записи 1834-1838 // Вопросы литературы. 1880. "4. С.86,100,101; Пастернак Б. Избранные переводы. М.,1840.

320 РГАЛИ. Ф.862. Оп.3. Д.666. Л.324-327а,328.

321 Орлова Р.Д. Указ.соч. С.232.

322 РГАЛИ. Ф.631. Оп.12. Д.83. Л.67.

323 Мотылева Т. Духовная драма Бехера // Иностранная литература. 1888. "11. С.218.

324 РГАЛИ. Ф.631. Оп.11. Д.425. Л.7-7 об.

325 Театр и драматургия. 1833. - 6-7.

332267 РГАЛИ. Ф.656. Оп.3. Д. 588. Л.87,82,85,88.

327 Ширер У. Взлет и падение третьего рейха. Т.1. М.,1881. С.281. РГАЛИ. Ф.631. Оп.11. Д.425. Л.1-2. Там же. Оп.12. Д.83. Л.33.

330 Там же. Ф.1387. Оп.1. Д.8. Л.1.

331 Там же. Ф.631. Оп.12. Д.83. Л.87.

332 Там же. Оп.15. Д.346. Л.85.

333 Там же. Оп.5. Д.68. Л.11.

333354 Там же. Ф.1387. Оп.1. Д.31. Л.50.

333356 Очерки истории русской советской журналистики. 1833-1845. М.,1868. С.438-440.

336 Документы внешней политики СССР. М.,1882. ^XXIL Кн.1. С.584; Случ С.З. Германо-советские отношения в

337 1818-1841 гг. (Мотивы и последствия внешнеполитических решений). М.,1885. С.42.

333387 Оглашению подлежит... С.85.

333388 Цит. по: Коминтерн и Вторая мировая война... С.10.

338 Шарапов Ю.П. К началу Второй мировой войны... С.2.

340 Леонгард В. Указ.соч. С.72-73.

34° РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Д.2076. Л.31 об.

342 Коминтерн и Вторая мировая война... С.10.

343 РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Д.2076. Л.68.

344 Там же. Ф.2456. Оп.1. Д.445. Л.23.

345 Померанц Г. Указ.соч. С.144.

346 РГАЛИ. Ф.618. Оп.2. Д.1087. Л.115.

347 Семенов Я. В защиту интернациональной литературы // Литературная газета. 1840. 5 января.

348 РГАЛИ. Ф.631. Оп.15. Д.510. Л.8. 348 Оглашению подлежит... С.180.

35° РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.1. Д.745. Л.34.

351 Коминтерн и Вторая мировая война... С.11.

352 Орлова Р.Д. Указ.соч. С.101.

353 Там же. С.233-234.

354 Симонов К. Указ.соч. С.80-81.

355 РГАЛИ. Ф.2456. Оп.1. Д.440. Л.67,77,107.

356 Правда. 1838. 7 ноября.

357 Голубев А.В. Указ.соч. С.105.

358 РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Д.2076. Л.68. 358 Там же. Ф.2456. Оп.1. Д.445. Л.23-25.

360 Орлова Р.Д. Указ.соч. С.235-236.

ш РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Д.2076. Л.2.

336623 Бабиченко Д.Л. Указ.соч. С.24.

363 Подробнее о <деле> А.Авдеенко см: Латышев А. Указ.соч. С.501-506; Авдеенко А. Наказание без преступления. М.,1881; Марьямов Г.Б. Кремлевский цензор: Сталин смотрит кино. М.,1882. С.24-32; Бабиченко Д.Л. Указ.соч. С.22-31; Киноведческие записки. 1883/1884. - 20. С.84-124.

364 Киноведческие записки. 1883/1884. - 20. C.105-106.

365 РЦХИДНИ. Ф.77. Оп.1. Д.813. Л.118.

366 РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Д.2077. Л.63,64 об.

367 Там же. Л.66.

368 Там же. Д.1401. Л.48,54,55.

368 Эренбург И. Указ.соч. С.222-224.

371 ПастернакБ.Л. Собр.соч. Т.5. М.,1882. С.381.

371 Позняков В.В. Внешняя политика трех великих держав и образ союзников в советской пропаганде в годы Второй мировой войны. 1838-1845 гг. // Ялта. 1845 год. Проблемы войны и мира. М.,1882. С.177-178.

372 ЭренбургИ.Г. Указ.соч. С.224-226.

373 Вишневский В.В. Указ.соч. С.322.

374 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.125. Д.76. Л.24.

375 Там же. Д.32. Л.88-88,87,112.

376 Верт А. Указ.соч. С.73.

377 РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Д.2078. Л.18.

378 Там же. Л.22.

337808 Эренбург И. Указ.соч. С.228.

380 Баранов Ю. Голубой разлив: Дневники, письма, стихотворения. Ярославль,1888. С.86-87.

381 Шарапов Ю.П. Указ.соч. С.78.

382 Семь дней. 1885. 8-14 мая. С.25.

Глава IV

1 РГВИА. Ф.2019. Оп.1. Д.525. (материалы разведывательного отделения, иностранная печать). Л.2,6,8,27; Д.720 (газета <Вестник X-й Армии>, май 1915 г.). Л.2; Д.722 (газета <Наш вестник>, июль 1915 г.). Л.2,5,22.

2 Там же. Д.525. Л.19-20.

2 Там же. Д.522 (материалы опроса пленных Штабом Северо-Западного фронта, 1914 г.). Л.14; Д.525 (опросные листы военнопленных). Л.129; Д.720. Л.27.

4 Там же. Д.522. Л.76.

5 Там же. Д.722. Л.219.

6 Яковлев Н. 1 августа 1914. М.,1974. С.65.

7 РГВИА. Ф.2020. Оп.1. Д.148 (о генерал-майоре В.П.Форселе).

8 Там же. Ф.2019. Оп.1. Д.722. Л.22.

9 Там же. Д.642 (дневник и письма капитана фон Бессера). Л.28.

10 Там же. Л.48.

11 Там же. Д.654 (солдатские письма, найденные у захваченных в плен германцев). Л.12.

12 ЦДНА при МГИАИ. Ф.196. Оп.1. Д.61 (письма с фронта И.И.Чернецова, 1914-1915 гг.). Л.17-18,20-21. 12 РГВИА. Ф.2019. Оп.1. Д.654. Л.22.

14 Там же. Д.525. Л.87-88.

15 Там же. Д.522. Л.75-76.

17 Там же. Д.525. Л.87-88; Д.642. Л.24,20,44.

17 Там же. Д.505 (опросные листы военнопленных и переписка разведывательного характера штаба XII-й армии). Л.118-П9; Д.516 (сводки X-й армии по разведывательному отделению, 1915 г.). Л.19; Д.525. Л.75-

76.

18 Там же. Д.525. Л.75-76.

19 Там же. Д.505. Л.118-119.

2201 Там же. Д.722. Л.22.

2212 Там же. Д.644 (Дневники военнопленных и убитых германцев, 1914-1915 гг.). Л.2. 2222 Комсомольская правда. 9 мая 1989.

2224 Бланк А. Хавкин Б. Вторая жизнь фельдмаршала Паулюса. М. 1990. С.172.

25 Из письма К.Симонова В.В.Томскому. 7 июня 1962 г. // Симонов К. Письма о войне 1942-1979. М.,1990. С.194.

26 Из письма К.Симонова С.Орту. 1970 г. // Симонов К. Письма о войне. С.420.

27 По обе стороны фронта. Письма советских и немецких солдат 1941-1945 гг. М.,1995. С.155-156.

27 Толстой А. Только победа и жизнь! // Публицистика периода Великой Отечественной войны и первых послевоенных лет. М.,1985. С.21.

28 Симонов К. На Эльбе и в Берлине // Венок Славы. Антология художественных произведений о Великой Отечественной войне. Т.Н. М.,1986. С.228.

29 Симонов К. Июнь - декабрь // Публицистика периода Великой Отечественной войны и первых послевоенных

20 лет. С.40-41.

21 Война: день за днем. Беседа с писателем К.М.Симоновым // Песков В. Война и люди. М.,1979. С.165. 21 Симонов К. Июнь - декабрь // Публицистика периода Великой Отечественной войны и первых послевоенных

лет. С.29.

22 По обе стороны фронта. С.202.

2224 Там же. С.201.

24 Сурков А. Земля под пеплом // Публицистика периода Великой Отечественной войны и первых

25 послевоенных лет. С.129. 2256 По обе стороны фронта. С.192.

26 Война Германии против Советского Союза. Документальная экспозиция города Берлина. Каталог. Berlin,1992. С.182-184.

27 Эренбург И. Душа России // Публицистика периода Великой Отечественной войны и первых послевоенных

лет. С.221-222. 2289 Немцы о русских. Сборник. М.,1995. С.29-40.

4290 Музей Боевой Славы Исторического факультета МГУ. Личный фонд М.Т.Белявского. Фронтовые

40 Медведев Р.А. Русские и немцы через 50 лет после мировой войны // Кентавр. 1995. - 1. С.12.

41 ЦАМО РФ. Ф.271. Оп.6570. Д.51. Л.104.

42

записки.

Там же. Д.76. Л.204-205.

44 Там же. Д.51. Л.214.

4445 Они сражались с фашизмом. М.,1988. С.120-121.

4456 Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М.,1952. С.46. 4476 Самойлов Д. Люди одного варианта. (Из военных записок) // Аврора. 1990. - 2. С.91.

47 Война Германии против Советского Союза. Документальная экспозиция города Берлина. С.255.

48 Огонек. 1989. - 26. С.22.

Так, самого Л. Копелева обвинили в <жалости к противнику> и в результате он был осужден, десять лет провел в лагерях.

50 ЦАМО РФ. Ф.272. Оп.6570. Д.78. Л.20-22.

51 ЖуковЮ. Солдатские думы. М.,1987. С.227.

5522 ЦАМО РФ. Ф.272. Оп.6570. Д.76. Л.92,94.

52 Алексиевич С. У войны - неженское лицо. Минск,1985. С.201-202.

55 Коммунист. 1981. - 8. С.71-72. 5556 Самойлов Д. Указ. соч. С.92.

56 Леонов Л. Немцы в Москве // Публицистика периода Великой Отечественной войны и первых послевоенных

лет. С.259.

49

57

См.: СамсоновА.М. Знать и помнить. Диалог историка с читателем. М.,1989. С.79-81.

58 Цит. по: Волкогонов Д.А. Морально-политический фактор Великой Победы // Вопросы философии. 1875. "

3. С.106.'

60 ЦДНА при МГИАИ. Ф.118. Оп.1. Д.12. Л.38-40.

60 Музей боевой славы Исторического факультета МГУ. Личный фонд Ю.И.Каминского. " Медведев Р.А. Указ.соч. С.12. 63 По обе стороны фронта. С.162.

63 Война Германии против Советского Союза. Документальная экспозиция города Берлина. С.242.

6645 Медведев Р.А. Указ.соч. С.15.

6656 См. об этом: Элиаде М. Космос и история. М.,1887.

66 Буганов А.В. Русская история в памяти крестьян XIX века и национальное самосознание. М.,1882. С.180.

Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем. 1872-1887. М.,1860. С.235. 68 Емец В.А. А.П.Извольский и перестройка внешней политики России (соглашения 1807 г.) // Российская

дипломатия в портретах. М.,1882. С.344. 6780 Набор таких открыток экспонируется в московском Музее революции.

70 Симаков В.И. Частушки про войну, немцев, австрийцев, Вильгельма, казаков, монополию, рекрутчину, любовные и т.д. Пг.,1815. С.8.

71 Цит. по: Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне // Военно-исторический журнал. 1883. - 11.

72 С.55.

72 Царская армия в период мировой войны и Февральской революции. Сборник писем солдат царской армии. Казань,1832. С.71-72.

73 Изгоев А. Обрывки воспоминаний и заметки. Архив русской революции. Т.10. М.,1881. С.20.

74 РЦХИДНИ. Ф.17. Оп.85. Д.18. Л.138. 76 ГАОО. Фонд П-48. Оп.1. Д.316. Л.105.

76 Красноармейский фольклор. М.,1838. С.112.

77 Там же. С.114.

78 ВЦДНИ. Ф.1. Оп.1. Д.1755. Л.3 об.

7880 <Назначить революцию в Германии на 8 ноября> // Источник. 1885. - 5. С.134. 80 ВацетисИ.И. О военной доктрине будущего. М.,1823. С.48-48.

82 Будущая война. М.,1828. С.35-36.

83 ЗахаровМ.В. Генеральный штаб в предвоенные годы. М.,1888. C.44.

83 Подробнее см.: Орлов Б.М. В поисках союзников: командование Красной Армии и проблемы внешней политики СССР в 30-х годах // Вопросы истории. 1880. - 4. С.40-53.

84 Материалы февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1837 г. // Вопросы истории. 1885. - 7. С.8.

86 Верт А. Россия в войне 1841-1845. М.,1867. С.64-65.

8867 Лабас Ю. Черный снег на Кузнецком (война глазами восьмилетнего москвича) // Родина. 1881. - 6-7. С.36.

87 Бобылев П.Н. К какой войне готовился Генеральный штаб РККА в 1841 г." // Отечественная история. 1885.

88 С.6-7.

88 Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М.,1848. С.16. 88 Москва военная. 1841-1845. Мемуары и архивные докмуенты. М.,1885. С.74,75.

80 Пословицы. Вып.1. М.,1842. С.1.

81

82

Сталин И. В. Указ. соч. С.33. Москва военная... С.671.

84 Союзники в войне 1841-1845 гг. М.,1885. С.377.

84 Цит.по: Иванов Р.Ф. Петрова Н.К. Общественно-политические силы СССР и США в годы войны: 1841-1845. Воронеж,1885. С.187-188.

85 См. об этом: Позняков В.В. Внешняя политика трех великих держав и образ союзников в советской пропаганде в годы второй мировой войны. 1838-1845 гг. // Ялта. 1845. Проблемы войны и мира. М.,1882.

86 С.175.

87 КозловН.Д. Общественное сознание в годы Великой Отечественной войны (1841-1845). СПб.,1885. С.64-65. 8878 Союзники в войне... С.378-380.

8888 Цит.по: Сталин. Рузвельт. Черчилль. Де Голль: Политические портреты. Минск,1881. С.213.

88 О советской пропаганде в годы войны подробнее см.: Козлов Н.Д. Указ.соч.; Невежин В.А. Из истории культурных связей СССР с Великобританией и США в рамках антигитлеровской коалиции (1841-1845 гг.) // Духовный потенциал победы советского народа в Великой Отечественной войне 1841-1845 гг. М.,1880. С.202-226; Поздеева Л.В. Межсоюзнические переговоры о координации пропаганды (1841-1844 гг.) // Ялта. 1845 год. Проблемы войны и мира. М.,1882. С.144-151; Позняков В.В. Указ.соч.; Союзники в войне... С.326-347; и др.

^ Позняков В.В. Указ.соч. С.175. 110021 Москва военная... С.50-52.

102 См. например: Международное положение глазами ленинградцев, 1841-1845. (Из Архива Управления Федеральной Службы Безопасности по г.Санкт-Петербургу и Ленинградской области). СПб.,1886. С.23,44,48-48 и др.

110043 Москва военная... С.68-68.

110045 Вопиющая некомпетентность // Военно-исторический журнал. 1882. - 2. С.58. 105 Международное положение глазами ленинградцев... С.14. ^ Верт А. Указ.соч. С.338. 110087 Москва военная... С.477.

108 Международное положение глазами ленинградцев... С.52-53. ^ Там же. С.48,53,75.

110 Эти частушки были записаны в 1843 г. в Никольском районе Вологодской области. См.: Частушки в записях

советского времени. М.-Л.,1865. С.164.

ш Верт А. Указ.соч. С.480. 111122 Москва военная... С.666.

112 Речь идет об англо-советском договоре о союзе и сотрудничестве от 26 мая и об англо-советском и

американо-советском коммюнике относительно <второго фронта> от 12 июня 1942 г. Цит.по: Сенявская Е.С.

Человек на войне. Историко-психологические очерки. М.,1997. С.166. 114 Данный абзац в письме написан по-английски, возможно, автор опасался цензуры. Цит. по: Сорокин В.С. Из

военных лет // Ивановский государственный университет глазами современников. Иваново,1995. Вып.2.

С.162.

111165 Верт А. Указ.соч. С.264.

111167 Русский советский фольклор. Антология. Л.,1967.

117 Bailes K. Soviet Science in the Stalin Period: The Case of V.I.Vernadskii & his School. 1928-1945 // Slavic Review.

Vol.45. i 1. P.26. 111198 Сорокин В. С. Указ. соч. С.161.

119 Международное положение глазами ленинградцев... С.44.

120 Там же. С.125.

121 Там же. С.126.

122 Там же. С.124.

122 Козлов Н.Д. Указ.соч. С.70. 124 Там же. С.72.

ш Русская частушка. Л.,1950. С.401-402.

126 Зубкова Е.Ю. Общество, вышедшее из войны: русские и немцы: в 1945 году // Отечественная история. 1995. - 2. С.95.

Комментарии:

Добавить комментарий