Россия и Запад. Формирование внешнеполитических стереотипов в сознании российского общества первой половины ХХ века | Часть I

Введение

Важное место в жизни народов любой страны занимают проблемы взаимоотношения с ближними и дальними соседями по планете. Даже для проведения политики изоляции от внешнего мира необходимо выбирать средства, адекватные задаче, а значит - иметь представление о тех, от кого намерен отгородиться. И гораздо более полные знания потребуются для контактов иного рода.

Противостояние Западу - одна из устойчивых характеристик русской истории. Сложилась сильнейшая инерция такого противостояния. Оно закреплено в культуре, в массовом сознании, стало частью политической культуры. В нашей стране существуют достаточно влиятельные силы, которые стремятся представить противостояние Западу как <судь-бу> России, а русскую культуру как сущность, онтологически противостоящую ценностям и духу западной цивилизации.

Наряду с этой существует и другая, доминирующая сегодня позиция. Причем она опирается не только на политическую прагматику, но и на мощную устремленность к ценностям и образу жизни, которые массовое сознание связывает с Западом. Такие настроения особенно сильны среди молодежи. В то же время в обществе живы изоляционистские настроения и целые социальные категории связывают устойчивое самоопределение во вселенной с рассматриваемым противостоянием. Россия находится на развилке. И проблематика, которую условно можно обозначить как <Россия и Запад>, является полем напряженной идеологической борьбы. Это означает, что она заслуживает серьезного и непредубежденного научного исследования. В зависимости от познавательных интересов, отношение России с западным миром можно исследовать в различных плоскостях.

В течение длительного времени Россия, хотя бы неосознанно, ощущала свою чуждость по отношению к Европе. Именно это ощущение рационализировал Н.Я.Данилев-ский в своей теории культурно-исторических типов. Возможно, сама открытость ее огромных границ вызывала подсознательное желание как-то отгородиться от враждебного мира, окружить себя своеобразной <буферной зоной> - не только в военном, но и в культурном отношении. Отсюда - постоянные попытки представить себя центром если не мира в целом, то некоей сравнительно небольшой общности вокруг собственных границ, например, <мира православного>, позднее - <мира славянского>, еще позднее -<социалистического лагеря>.

Противостояние Западу, как и любой актуальный исторический процесс, неизбежно мифологизируется, обрастает стереотипами. Складывается инерция восприятия и устойчивой трактовки. Однако историческая реальность всегда была гораздо сложней, и логика исторического развития необходимо приводила к диалогу культур, диалогу, зачастую осуществлявшемуся через конфликт.

Взаимодействие России и внешнего мира, прежде всего Запада, происходит в разных материальных и духовных сферах, а интенсивность и эффективность всякого рода контактов зависит от закономерностей как внутреннего развития, так и взаимного восприятия. Восприятие культур подчинено определенным механизмам, характерным для массового сознания, в котором по-прежнему господствует древнейший тип сознания, получивший наименование мифологического. Он описан в классических трудах К.Леви-Стросса, Дж.Фрей-зера, А.Ф.Лосева и других. Но, хотя изучение его основывалось на материале архаических или реликтовых обществ, этот тип сознания постоянно проявляется и в сюжетах современной истории.

Если в специализированных сферах сознания преобла-дает, как правило, рационалистический подход, для которого характерно следование законам логики, наличие системы доказательств, выводы, основанные на изучении реального мира и реального человека, то обыденное сознание зачастую конструирует свой мир, существующий и развивающийся по своим собственным законам. Абстрактные обобщения при этом нередко подменяются наглядно-чувственными ассоциациями.

Важнейшей чертой мифологизированного сознания является его авторитарный характер, исключающий сомнения и самостоятельный поиск истины, стремление опереться на веру и эмоции, но не на знание. Подобное сознание внеис-торично; оно рассматривает прошлое не как объективную реальность, а как своеобразное сырье для создания мифа, обращенного скорее к современнику. Речь идет в данном случае не столько о сознательном искажении истории, сколько о том, почему подобные искажения легко находят точки опоры в массовом сознании.

Рациональный ХХ век привел к тому, что современные мифы зачастую претендуют на научность, пользуясь соответствующей терминологией, и внешне могут выглядеть достаточно рационально. Но механизм их возникновения и особенности восприятия остаются прежними, все свойства мифа сохраняются, в том числе и такое, как неспособность к развитию в соответствии с изменениями реальности.

Мифологический тип сознания всегда играл значительную роль в истории. Массовые движения самого разного типа и политической ориентации искали, сознательно или бессознательно, и находили себе опору именно в этих свойствах массового сознания. С особой отчетливостью это проявилось в политической истории ХХ в.1

Внешний мир для мифологизированного сознания пред-стает как арена борьбы светлых и темных сил, причем все его многообразие воспринимается в черно-белом цвете. Кар-тина мира предельно упрощена и наполнена враждующими началами - что заставляет вспомнить выводы К.Леви-Стросса о роли так называемых бинарных оппозиций в мифологии первобытного общества2.

Вместе с тем необходимо учитывать определенные закономерности, близкие к законам индивидуального восприятия3. Среди них можно выделить избирательность восприятия, когда обращается внимание не на все, а лишь на некоторые проявления материальной или духовной культуры. Это вполне естественное свойство, поскольку невозможно сразу увидеть все свойства иной культуры, да и процесс познания любого объекта вряд ли можно когда-либо признать завершенным и исчерпанным. Вторым свойством восприятия является глобализация, то есть рассмотрение отдельных черт объекта в целостной системе. При этом отдельные черты культуры могут искажаться при восприятии. Наконец, третьей чертой восприятия можно считать его проективность. Восприятие происходит не на чистый лист, а на собственную культурную целостность, поэтому неизбежно совершается перенос черт и закономерностей своей культуры на иную - часто, особенно в начале контактов, видят не то, что есть, а то, что могут или хотят увидеть.

Восприятие иной культуры в значительной степени зависит от имеющейся у носителей культуры - конкретного лица, социальной группы, этноса - собственной установки, т. е. предрасположенности субъекта к определенной реакции на объект4. Она связана с ценностной ориентацией, что в свою очередь определяется интересами и потребностями рассматриваемого социального феномена. В рамках группы могут существовать противоположные интересы, являющиеся основой для формирования противоположных установок.

Психолог Д.Н.Узнадзе считает, что именно через установку аккумулируется социальный опыт, опосредуется воздействие внешних условий и уравновешиваются отношения социального объекта и среды5. Психологи школы Д.Н.Узнадзе и сторонники концепции <аттитъюда> выделяют несколько составляющих элементов установки - эмоциональную сторону, смысловую (когнитивную) и поведенческую.

Формируется социальная установка несколькими путями: во первых, в ходе непосредственной деятельности накапливается собственный опыт. Второй путь - расширение ценностной ориентации до определения на ее основе целей деятельности. Наконец, установка формируется извне - в ходе воспитания, обучения, при идеологическом воздействии.

Установка проявляется как в ходе принятия решения, так и в процессе деятельности, в социальной оценке явлений, событий, личностей, принадлежащих к иной культуре. Эти проявления достаточно часто фиксируются в источниках разного типа, т.е. для анализа установок имеется довольно значительный исторический материал.

В зависимости от уровня развития культуры, от положения социального слоя или личности как носителей установки определяется и ее характер, основным показателем которой является экстравертность, т. е. стремление к установлению, сохранению и расширению контактов с внешним миром или интравертность - склонность к сокращению и сворачиванию таких контактов.

Восприятие чужой культуры может быть со знаком отталкивания или со знаком притяжения. Отталкивание, которое может варьироваться от игнорирования до активнейшей борьбы с иностранным влиянием, происходит как в случае становления или деградации собственной культуры, когда более сильная чужая культура может поглотить отечественную, так и в момент подъема - на почве третьей культуры происходит отталкивание конкурента по экспансии. Притяжение во взаимовосприятии культур также возникает в двух ситуациях: когда собственная культура сильна и поглощает чужую и когда слабеющая отечественная культура сама поглощается иной культурой.

В диалоге культур взаимовосприятие проявляется на уровне стереотипов мышления. Стереотип в данном случае рассматривается как феномен общественного сознания, в котором фиксируется схематизированное представление этноса или социальной группы о внешнем мире в целом и его составных частях, отдельных сторонах жизни людей внешнего мира. Эмоциональная окрашенность стереотипа имеет оценочное значение. Стереотипы комплементарности, дружбы с другой культурой, с другим народом характерны для притяжения во взаимовосприятии, а стереотипы врага - для отталкивания. В данном случае стереотипы опираются на архетипы сознания, первые оценочные рефлексы: <опасность -отсутствие опасности> соответствуют ответу на этот вопрос. Происходит квалификация другого по принципу <свой-чужой>.

Представление о других странах и народах зависит от культурных традиций, которые вырабатываются в ходе экономического, политического и других видов развития. Восприятие может быть разной степени адекватности, но в любом случае опирается на стереотипы, составляющие основу менталитета. Причем национальный менталитет не является единым, но специфичен для разных социальных слоев, имеющих собственные цели, связанные с объектом восприятия. Опора этих структур на древние слои сознания подтверждается парностью стереотипов (англофилия-англофо-бия, германофилия-германофобия и т. д. вплоть до установки на космополитизм или на ксенофобию).

Американский исследователь У.Липпман определил стереотипы как <упорядоченные, схематичные, детерминиро-ванные культурой <картинки мира> в голове человека, ко-торые экономят его усилия при восприятии сложных социальных объектов и защищают его ценностные позиции и права>6. От представлений, формирующихся в соответствии с механизмами рационального типа сознания, которые при-нято называть образами, стереотипы отличаются в первую очередь своей одномерностью и отсутствием обратной связи с реальностью, что и позволяет связать их с механизмами мифологического массового сознания.

Необходимо оговориться, что роль стереотипов нельзя оценивать только негативно; они выполняют важные функции, в частности, способствуют селекции и структурирова-нию информации, поступающей извне7.

Роль стереотипов возрастает в кризисные эпохи, когда мозг не справляется с переработкой информации, поступающей извне. И тогда у политических лидеров - и не только у них - <возникает изначальная тенденция строить доминирующий в сознании образ-концепцию и ассимилировать в него все происходящее>8. С другой стороны, их влияние зависит и от личного опыта освоения действительности. Чем больший подобный опыт накоплен у каждого конкретного человека, тем менее он склонен в данной области мыслить стереотипами. Но верно и обратное: в тех областях, где личный практический опыт невелик или полностью отсутствует, иногда весь процесс мышления сводится к воспроизводству стереотипных суждений. Это в полной мере относится к представлениям <среднего человека> об иных странах, об этносах, не живущих в непосредственной близости, и т. п.

Представления об иных народах получили в науке наименование этнических представлений. Они, как правило, не просто включают в себя те или иные мнения, но и выражают эмоциональное отношение к объекту. Эти представления различаются по степени их достоверности и детализации, кроме того, различается, и иногда существенно, их эмоциональная окраска.

Этнические представления складываются исторически и зависят от ряда факторов, в частности, территориальной близости, длительности исторических связей с данным народом, характера этих связей, и др. Различные представления существовали в различных слоях общества. <Книжники>, естественно, имели гораздо более детальные и обычно более достоверные представления о том или ином народе по сравнению со стереотипами, существовавшими в массовом сознании.

Этнические представления <являются органической частью духовной жизни общества, которая складывается из идей, концепций, мировоззрений и чувств, господствующих в данное время в обществе>, - пишет Н.А.Ерофеев9. Представления об иных этносах и культурах - неотъемлемая и принципиально важная составляющая национального самосознания, ибо именно эти представления позволяют судить о том, как данная нация видит свое место в мире, как она определяет отношение своей культуры к другим культурам, своей системы ценностей к системам ценностей иных народов.

Действительно, именно противопоставление своей общности другим всегда способствовало фиксации этнических отличий и тем самым - данной общности в целом. И этнические представления <отражают не одну, а две реальности, или, точнее, два народа - и тот, чей образ формируется в сознании другого народа, и тот, в среде которого эти представления слагаются и получают распространение>10.

Стереотипы, связанные с восприятием внешнего мира, то есть этнические или, применительно к ХХ веку, скорее, внешнеполитические стереотипы, формируются на основе различных источников -базового образования; впечатлений от восприятия иной культуры, например, классической литературы, живописи, музыки; средств массовой информа-ции. И лишь для современных обществ, и то далеко не для всех, одним из основных источников информации о внешнем мире являются личные впечатления.

В истории советского общества мифологическое сознание сыграло особую роль. Уже революцию 1917 г. (включая и Февраль, и Октябрь) нельзя объяснить, не анализируя процессов, происходящих в массовом сознании. Победа революции привела к дальнейшей мифологизации массового сознания. В свое время Р.Коллингвуд подметил сходство марксистского мировосприятия с христианской эсхатологией, правда, вместо Страшного Суда в качестве переломного момента истории выступала социальная революция, означающая переход из царства тьмы в царство света11.

Но особого размаха мифологизация сознания достигла в эпоху существования тоталитарного политического режима, в 1930-50-е годы. Этот режим, как и все режимы данного типа, отличался двумя особенностями. Во-первых, он стре-мился контролировать не только те или иные действия, но также эмоции и мысли населения. Во-вторых, подобные режимы обладают способностью создавать для себя массовую поддержку; как отмечает американский исследователь М.Кэртис, тоталитаризм <основывается на массовой под-держке и массовых движениях в большей степени, чем на экономических и социальных группах, составляющих элиты ранних обществ>12. Одним из основных средств достижения этого являлась мобилизация общества или его значительной части для достижения единой цели, имеющей общенациональное значение.

Уже эти особенности тоталитарных режимов указывают на их тесную связь с процессами, происходящими в массовом сознании. С ними связано возникновение этого типа режимов; с другой стороны, тоталитаризм не мог не наложить отпечаток на общественное сознание. В частности, он способствовал консервации мифологического типа сознания, на который опирался13.

Одновременно в качестве общенациональной цели, способствующей его легитимизации, режим выдвигал программу качественного обновления страны, включающую индустри-ализацию, преобразование сельского хозяйства и культурную революцию. В сущности это была программа модернизации, хотя сам термин и не употреблялся, ведущая к превращению России в индустриальное общество. Процесс модернизации сам по себе сокращал сферу мифологического сознания, по крайней мере, это происходило в других обществах. Впро-чем, эти последствия модернизации проявились лишь какое-то время спустя.

В отличие от режимов авторитарных, тоталитарный ре-жим не стремился держать массы в стороне от политики, напротив, происходила всеобщая, сознательно подталкиваемая политизация массового сознания. Уже в первые годы после революции была создана невиданная в истории система учреждений и механизмов, преследующих чисто пропа-гандистские цели, что позволило американскому историку П.Кенезу определить СССР как <пропагандистское государ-ство>14. Определенная картина внешнего мира представляла собой неотъемлемую часть официальной мифологии. В полном соответствии с описанными выше механизмами мифологического сознания, она представляла мир, как арену великой борьбы между силами прогресса, олицетворяемыми в первую очередь коммунистическим и рабочим движением, и силами реакции, причем победа первых была неотвратима, как второе пришествие Христа в представлении верующих.

Вместе с тем в массовом сознании формировалась хотя и мифологизированная, но далеко не всегда совпадающая с созданной официальной пропагандой, картина внешнего мира. Задача данной монографии - проанализировать культурно-исторические предпосылки, организацию и содержание официальной пропаганды и те представления о внешнем мире (внешнеполитические стереотипы), которые формировались в различных социальных группах российского и советского общества.

Проблема взаимовосприятия культур, находящаяся на стыке истории, культурологии, социальной психологии, в отечественной историографии исследована слабо, почти нет монографий, тем более обобщающих трудов, хотя на Западе эта проблема изучается в течение многих десятилетий15. Лишь в последние годы появились отдельные работы, посвященные механизмам формирования и функционирования внешнеполитических представлений и стереотипов16, в том числе на материале российской истории17. Но что касается последнего столетия, таких работ очень мало и, за немногими исключениями, все они посвящены лишь одному аспекту проблемы -организации и функционированию официальной пропаганды18. Что касается восприятия Запада в СССР, эта проблема в отечественных исследованиях практически не затрагивалась19 (лучше других, хотя в первую очередь благодаря американским ученым, исследована проблема взаимовосприятия СССР и США20). Лишь в самые последние годы сюжеты, связанные с восприятием внешнего мира, стали затрагиваться в работах, посвященных общественному сознанию21.

В данной монографии рассматривается процесс формирования внешнеполитических стереотипов в советском обществе в первую половину ХХ в. В центре - противоречивый и постепенно меняющийся образ Запада, динамику изменения которого как раз и старались показать авторы монографии.

Монография является, таким образом, первой попыткой подвести хотя бы предварительные итоги и наметить основные направления дальнейших исследований.



Глава I.

ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ФОРМИРОВАНИИ ОБРАЗА ЗАПАДА

1. Россия и Запад: возникновение образа (XI-XIX вв.)

<Образ другого> в историческом аспекте является сложным понятием, уходящим корнями в историческую реальность, в эволюцию общественного сознания на определенных поворотах мировой и отечественной истории.

Представления русских об иностранцах вообще трудно определить сколько-нибудь однозначно: они формировались в зависимости от исторической эпохи, от конкретной ситуации, от образовательного уровня и социального статуса носителей этих представлений. Если для представителей придворной знати определяющее значение имел опыт общения с иностранцами, а часто и личные впечатления от поездок за рубеж, то основная масса населения получала информацию о внешнем мире в форме слухов и легенд. <В процессе многоэтапной устной передачи события не только обрастали вымышленными подробностями, но нередко и кардинально меняли свой характер - в зависимости от представлений, симпатий и чаяний той среды, в которой распространялись слухи,> отмечает современный исследователь1. Лишь в редких случаях носителями информации выступали очевидцы, чаще всего отставные солдаты.

В памятниках древней русской литературы, в частности, в <Повести временных лет>, <заметна приверженность летописца к категории <всеобщего>, без экспрессивного различения <своего> или <чужого> этносов, разделения их границами>2. Подобное явление получило название <междуна-родного синкретизма> культуры3. Как отмечал Д. С.Лихачев, Русская земля мыслилась <не только во всей ее широте, но и как часть вселенной, во всяком случае - как часть христианского мира>4. Эта мысль хорошо иллюстрируется в знаменитом <Хождении игумена Даниила>, относящемся к XII в. В этом древнейшем русском описании паломничества в Святую землю постоянно ощущается представление автора о неразрывной связи Руси как целого с тогдашним религиозным центром мира. Но уже здесь проскальзывает пренебрежительное отношение к католическому духовенству. <Начали вечерню петь на гробе

[господнем - авт. ] попы православные, и черноризцы, и все духовные мужи>, - пишет Даниил, и тут же добавляет: <латиняне же в великом алтаре начали верещать по-своему>5. И уж совершенно негативные представления о католиках, которые <заблуждаются в вере и нечисто живут>, отразились в <Слове> Феодосия Печерского (XI век), обращенном к великому князю Изяславу6.

Более того, в большинстве переводных эсхатологических произведений, распространенных в средневековой Руси, рай располагается на востоке, а ад, соответственно, на западе. Так, например, в <Слове о видении апостола Павла>, чтобы попасть в ад, надо из рая лететь вниз, на запад, к основанию неба, где течет река Окион, обходящая вселенную, а уже за ней находится ад7.

По мнению видного историка русской церкви А.В.Карта-шева, причной негативного отношения русских к Западу в целом и к католицизму в частности стало влияние Византии. По его мнению, на Руси под влиянием греков-митрополитов была воспринята крайняя форма осуждения всего латинского8. Думается, однако, что здесь действовали и иные, глубинные факторы.

Характерно, что тенденции противостояния Западу в северовосточной Руси были более заметны, чем в Киевской. Необходимо подчеркнуть, что северо-восточная Русь не была простым продолжением Киевской Руси. Наряду с элементами преемственности, здесь реализуется существенно отличная модель, представляющая один из вариантов исторического развития, избранных наследниками Киевской Руси. На юго-западе, в Волыни и Галиче сложилась другая картина, на севере, в Новгороде, реализовался третий вариант. Северо-западные области пошли по пути синтеза с Литвой и в конечном итоге северо-запад и юго-запад объединились. Исторические судьбы наследников Киева -специальная проблема. Мы только хотим подчеркнуть, что противостояние Западу не было единственно возможным вариантом развития событий. Новгородское государство и русские земли, вошедшие в Великое княжество Литовское, а позднее Речь Посполитую, демонстрируют совершенно иную меру включенности в Западную Европу и другие модели соотношения с Западом.

Реализованная Александром Невским стратегия союза с Ордой и противостояния Западу оказывается логичным и неизбежным продолжением утвердившейся на северо-востоке линии исторического развития. В противном случае противостояние Западу не закрепилось бы как устойчивая характеристика северо-восточной Руси.

Однако реализованная на северо-востоке историческая модель утверждается в конкурентной борьбе с другими тенденциями. А это означает, что в конкретной ситуации северо-восточного региона она представляла наиболее эффективную и перспективную стратегию построения государственности и утверждения цивилизации. В остальных регионах Киевской Руси, где сложилась другая мозаика факторов, развитие шло в направлении европейского феодализма. Там победили другие стратегии, но показательно, что модель, реализованная на северо-востоке, в конечном счете возобладала. В течение восьми веков она оказывалась наиболее эффективной с точки зрения сохранения государственности и конкурентной борьбы за пространства и ресурсы. И надо осознать, что противостояние Западу как органический момент входило в эту стратегию исторического развития.

Таким образом обьяснения, которые сводят дело к тому, что неприятие Запада пришло на Русь из Византии, то есть оказывается чем-то внешним, случайным представляются еще более неубедительными. Дело в том, что сами конфессии являются формой цивилизационного синтеза крупного этнокультурного региона. В концепции Творца самообнаруживается метальная и психологическая общность, то сущностное единство, которое объединяет племена и народы, проживающие на некоторой территории. Но у этой территории есть свои пределы, вне которых доминирует другое мироощущение и иные цивилизационные принципы.

Православие и католицизм, сложившиеся как самостоятельные конфессии, явились результатом цивилизационного синтеза двух культурных кругов - Запада и Востока христианской Ойкумены. Причем граница между ними не являлась случайной. На карте мира достаточно регионов, в которых границы конфессий значительно смещались, прежде чем окончательно устояться: ислам утверждался на месте буддизма, кое-где католицизм ассимилировал первоначально православные территории. Иными словами, границы конфессиональных кругов тяготеют к охвату территории, на которой эта вера отвечает характеристикам ментальности, органично вписывает человека в мир, оказывается достаточно адаптивной. Последующие подвижки конфессиональных границ лишь корректируют случайности первоначального раздела территории.

С этих позиций неприятие православными католического мира, при том, что для огромной массы населения оно было иррациональным, вело к мифологизации противника, и принимало отталкивающие формы, не было ни случайным, ни бессмысленным.

Показательно, что католики отвечали тем же, и в этом взаимоотторжении просматривается естественное отторжение исторической альтернативы. Несмотря на то, что в Византии сосуществовали две линии по отношению к латинянам - умеренная и фанатичная, осуждавшая даже житейское общение с ними, на Руси, как уже отмечалось, была воспринята именно вторая. Более того, крайняя форма неприятия <латины> окончательно утверждается лишь в Московии. На юго-западе и на северо-западе складывается более сложная картина, и в конечном счете целые районы исторической Киевской Руси принимают унию.

Отчуждение северо-восточной Руси от Запада особенно усилилось после татарского нашествия. В отличие от хазар, печенегов, половцев татары были восприняты как некий <бич божий>, что отразилось в русских летописях. Борьба с Золотой Ордой и ее наследниками надолго определила курс русской истории. Отношения с соседними странами были прерваны. Лишь с середины XIV в. параллельно с освобождением от татарской зависимости начинается восстановление связей с Европой, прежде всего - с балканскими православными странами. Русская культура постепенно вновь включается в общеевропейские культурные процессы. Появляется, в частности, огромное количество новых переводов церковных и светских произведений.

В 1439 г. во Флоренции состоялся церковный собор, на котором была провозглашена уния восточной и западной христианских церквей. В соборе участвовал и русский митрополит Исидор, сторонник унии. Сохранились путевые записки русских участников собора, первые русские описания Западной Европы, дошедшие до нас. Для одного из них, принадлежавшего перу спутника суздальского епископа Авраамия, характерно полное отсутствие негативного отношения к <латинству>, напротив, о культуре и жизни западных стран неизвестный суздалец пишет с большим уважением, искренне, хотя и немного наивно, восхищаясь ими. Православная принадлежность автора сказалась лишь в поименном перечислении православных иерархов - участников собора, да в мимоходом сделанном, хотя и очень любопытном замечании, что уния означала <прощение> латинян греками9. Сам суздальский епископ оставил описание театрального представления, евангельских мистерий (зрелище <умильное и несказанным веселием исполненное>)10. Как подчеркивает Н. А. Казакова, авторы этих произведений были лишены религиозной узости и нетерпимости и с любознательностью всматривались в новый для них мир11.

Однако на Руси подписание Флорентийской унии вызвало резко отрицательную реакцию. Московское государство стремилось закрепить свою политическую независимость и, в отличие от Византии, ожидавшей турецкого нашествия, не испытывало неотложной необходимости в помощи Запада. Стремление католической церкви к прозелитизму вызвало естественную, хотя, возможно, и преувеличенную реакцию отторжения. Исидор был низложен и бежал из России, а недоверие к Западу усилилось. Русская культура постепенно оказалась вновь отрезанной от Запада, но уже по идеологическим причинам.

После взятия турками в 1453 г. Константинополя, греческая православная церковь пришла в упадок. Москва явилась как бы духовной наследницей Византии, <третьим Римом>. Ее новая роль была закреплена и легендой о происхождении великих князей владимирских от римского императора Августа, и династическим браком Ивана III с Софьей Палеолог, и избранием русского митрополита, преемника Исидора, без согласия Константинополя. С конца XV в. Россия рассматривала себя как единственную защитницу православия на Востоке и от <басурман>, и от <латинян>.

Как отмечал видный православный богослов А.Шмеман, Флорентийская уния и падение Константинополя были восприняты в России как <апокалиптическое знамение>. Рухнул авторитет греческой церкви. Но, подчеркивает А.Шмеман, <взлет национально-религиозного сознания обернулся торжеством москвского самодержавия>12. Более того, внешнеполитические успехи России, совпавшие по времени с гибелью Византии, привели к осознанию собственного превосходства. Как писал историк начала ХХ в. <все <свое>, по мнению русских, было много выше и лучше <чужого>, и они презрительно относились ко всему иноземному, откуда бы оно ни шло - с Балканского ли Востока или с Европейского Запада>13.

Негативную реакцию в России вызвали сообщения о распространении на Западе Реформации. Появление многочисленных <ересей> воспринималось как доказательство ничтожности католицизма как такового. Антипротестантская полемика заняла видное место в русской публицистике середины XVI в. в нее включился даже сам Иоанн IV14. С другой стороны, существенную роль в культурной изоляции России играла и позиция Запада. Деятели католической церкви в свою очередь рассматривали православие как ересь, заслуживающую лишь искоренения. Эта позиция нашла яркое отражение в произведениях иезуита Антонио Поссевино. Он имел с Иоанном Грозным и русским духовенством несколько <бесед о вере>, однако, как и следовало ожидать, равноправного диалога не было, да и не могло быть, а взаимное отторжение усилилось.

К этому времени, как пишет А.Шмеман, в России проявилась тенденция отказаться от византийского наследия в пользу своего, русского православия. <Национальное утверж-дение Руси совершалось против Византии, но с ним отвергалось и вселенское православное наследие>, - подчеркивает он. А на увлечение Западом русских верхов церковь <отве-тила анафемами Западу за то, что он Запад>15.

Хотя постепенно московское общество вовлекается в более широкие контакты с неправославной Европой или, собственно, Западом, с самого начала это взаимодействие происходит сложно и свидетельствует о непростом, амбивалентном отношении. С одной стороны, Москва жестко изолируется от Запада. Если суммировать свидетельства иностранцев, можно нарисовать такую картину: границы страны, как им в нашем отечестве и положено, на замке. Выезд запрещен, пути на Запад строго охраняются. Иностранные послы находятся под постоянным присмотром, фактически под домашним арестом. Любое свободное, неконтролируемое общение с ними невозможно. Во всяком случае, начиная с середины XVI в. изоляция России от Запада становится почти полной. Этому способствовал и разгром Иоанном Грозным Новгорода, который всегда служил <воротами> для западного влияния. Московское самодержавие стремилось к максимальному ограничению контактов с европейскими странами, что отмечали и западные наблюдатели, например Дж. Флет-чер, который сообщает, что <бежать отсюда очень трудно, потому что граница охраняется чрезвычайно бдительно, а наказание... есть смертная казнь и конфискация всего имущества>16.

С другой стороны, налицо специфический, но все же интерес. Царь принимает послов и купцов, беседует с ними. На высшем уровне российского государства, где можно не опасаться за души подданных, налицо явный интерес к Западу, стремление разузнать о нем побольше, понять природу западноевропейской жизни, ориентироваться в ситуации.

При этом просматривается напряженное стремление подтвердить свои привычные представления. Политическая элита российского общества желает познать природу европейской жизни, но при этом она ожидает, что происходящее в Европе подтвердит исходную идеологему. С этой точки зрения показательны письма Ивана Грозного.

Так, обращаясь к польскому королю Стефану Баторию, царь пишет: <...жил ты в державе бусурманской, а вера латинская -полухристианство, а паны твои держатся иконоборческой лютеранской ереси. А ныне мы слышим, что на твоей земле устанавливается вера арианская, а где арианская вера, там имени Христова быть не может... > А в письме Елизавете Английской содержится показательный, любимый историками пассаж: <Мы надеялись, что ты в своем государстве и сама владеешь и о государственной чести заботишься и о выгодах для государства... Но, видно, у тебя, помимо тебя, люди владеют, и не только люди, но мужики торговые... А ты пребываешь в своем девическом чину, как есть пошлая девица...>17 Другими словами, московское правительство обращает свой взор на Запад с тем, чтобы лишний раз убедиться: все правильно, Москва - Третий Рим, именно здесь мистический центр мироздания. Все же внешние земли отданы хаосу и несопоставимы с православным царством.

Судить о том, как в интересующую нас эпоху воспринимали Запад народные массы, сложнее. Можно лишь предположить, что зафиксированные в XVIII-XIX вв. представления о <латине и люторе> относятся и к гораздо более ранним временам, а также суммировать замечания иностранных путешественников, в частности, об их общении с купцами, учитывая, что в допетровской Руси культура общества была достаточно целостной. В таком случае мы получим острое неприятие и демонизацию Запада и отмечаемое иностранцами наивное убеждение в безусловном превосходстве Москвы и московских порядков, непоколебимую уверенность в святости православия как единственно спасительной веры и пагубности любого <инославия>. Если царь, как об этом свидетельствуют иностранцы, мыл руки в специальной лохани после приема послов (этот обычай продержался до середины XVII в.), то архангельские купцы, торговавшие в то же самое время с иностранными купцами, шли по завершении торгов в храм и совершали службу, так сказать, в очищение от скверны.

О том, что иностранец воспринимался на Руси как <бес>, что в нем не видели человека в собственном смысле, свидетельствует многое. Так, на иностранцев не распространяются нормальные нравственные нормы. В. О.Ключевский отмечает, что дипломатические приемы московских бояр повергали в отчаяние иностранных послов. Их убивала двуличность, бесцеремонность, постоянная ложь, легкость, с которой они давали и нарушали обещания: <Если их уличали во лжи, они не краснели и на упреки отвечали усмешкой>18.

Наконец, страх и неприятие Запада обуславливались теми блоками архаики, которые сохранялись в пространстве российской ментальности. Как носитель динамического цивилизационного начала, западный человек отрицал московский космос. Мир пропитанного язычеством двоеверия не сочетался с человеком эпохи реформации. В этом отношении низовая демонизация Запада являлась закономерной реакцией. Из церковной и политической идеи самоизоляция за несколько веков превратилась в устойчивую системообразующую характеристику народной культуры. У нас есть все основания полагать, что по крайней мере до середины XVII в. отношение к Западу в Московии было единым. И позднее в простонародной фобии, определявшей восприятие всего западноевропейского, до нас доходят идеи и рефлексы допетровской Руси.

Архаическая народная ментальность демонизировала разрушительную для нее западноевропейскую культуру и всеми силами старалась самоизолироваться от последней. Правительство готово было идти навстречу этой ментальности, однако необходимость модернизации общества понуждала к внедрению в самые широкие массы элементов новых технологий, знаний, образа жизни, бюрократических порядков. На этом пересечении и разжигалась фобия Запада.

Существует точка зрения, согласно которой неприятие европейской культуры определялось тем, что все нововведения оборачивались для народа дополнительными тяготами и бедствиями. Этот подход упрощает проблему. Петровские нововведения обрушились в первую очередь на дворянство и дались ему непросто. Однако дворянство тем не менее достаточно быстро приняло перемены и вошло в новую реальность. Дело в том, что для верхов российского общества перемены носили системный характер. Они были обвальными, вели к революции в культуре, образовании, к необратимому расширению кругозора. Культуре дворянства не осталось ничего, кроме как ассимилировать новое в себя. Традиционная же архаика оставалась минимально затронутой токами нового. Она мучительно воспринимала те незначительные изменения, которые входили в жизнь, что вело к усилению страха и демонизации Запада.

В. О. Ключевский подчеркивает, что знания не только народных масс, но и московских бояр о политической ситуации в Европе были крайне скудными и <черпались из мутных источников>. Опираясь на сравнительно поздние (середины XVII в.) сведения, он пишет: <Прусская или голландская газета, занесенная в Москву иноземным купцом, которой они верят, по выражению Мейербергера, как дельфийскому оракулу, пленный солдат, готовый всего наговорить при допросе, лишь бы выпутаться из беды, - вот почти весь круг обыкновенных источников, из которых заимствовались сведения о том, что делается в Европе>19.

Постепенно, однако, ситуация менялась. Появлялось все больше сведений об отдаленных странах, расширялись контакты с Западом, смягчались строгости в отношении иноземных послов и <гостей>. Попытка выведения династии Рюриковичей не просто от византийских императоров, а от язычника Октавиана Августа свидетельствовала о том, что Россия осознавала себя частью не только православного, а всего мира. И при Борисе Годунове, и при первых Романовых делались попытки расширить связи с Западом.

Экономическая и политическая логика развития Московского царства приводит правителей Москвы к проблеме выхода на Балтику. Москва ввязывается в Ливонскую войну, которая завершается глубочайшими потрясениями. Смута начала XVII в. вылилась в распад государства. Регенерация его стоила чудовищных сил, а сама эта эпоха перевернула сознание московского человека. Польский, то есть католический, гарнизон какое-то время стоял в Кремле. Московское царство оказалось поверженным. Все это стало огромным потрясением, в том числе и для московского изоляционизма. Оказалось, что Запад владеет некоторыми жизненно важными, необходимыми для русского общества знаниями, умениями и технологиями. А успешная конкурентная борьба и само выживание государства зависит от усвоения достижений западной цивилизации.

Политическая элита московского общества сразу же делает выводы из итогов Ливонской войны и последующего развития событий. Уже Борис Годунов посылает русских молодых людей учиться на Запад, учит западной премудрости своего сына, а иностранцы с удивлением отмечают, что положение в Москве неожиданно стало меняться. Царь выписывает с Востока ученых греческих монахов, и т.д. С XVII в. Россия постепенно разворачивается лицом к Западу.

Вместе с тем в годы Смуты население России смогло лучше узнать своих западных соседей в обстоятельствах, которые отнюдь не способствовали установлению дружественных отношений между народами. Русских возмущали попытки введения польских обычаев при Лжедмитрии I, игнорирование и неуважение иностранцами православных обрядов, то есть в первую очередь недовольство вызывали не столько иностранцы сами по себе, сколько то, что они католики.

После начала широкой польско-шведской интервенции образ иностранцев трансформируется из врагов православной веры в <агарянские полки> завоевателей русской земли, грабителей20. Это отрицательное отношение к выходцам из Западной Европы в массовом сознании продолжало существовать еще почти целое столетие, и только при Петре начало мучительно изживаться.

В то же время на государственном уровне не могли не осознавать, что Россия не может существовать, полностью отметая достижения Запада, поэтому XVII век - время начала активного проникновения западного влияния, начиная с западных купцов, торгующих в российских городах и создающих конкуренцию местным купцам, строительства армии по европейскому образцу, и заканчивая проникновением поль-ской модели просвещения, носителями которой стали в первую очереди выходцы из недавно присоединенной Украины21.

И все же этого было недостаточно. Французский иезуит де ла Невилль, побывавший в Москве в 1689 г. утверждал, что лишь один <московит> знает французский язык, и еще четверо - латынь22. (Для сравнения можно вспомнить другого иезуита, А.Поссевино, который во времена Иоанна IV говорил лишь о пятерых знающих латынь, причем все они были иностранцами23.) При всей тенденциозности этих свидетельств можно согласиться, что конкретное знание языков и реальностей европейской жизни и в XVI, и в конце XVII в. в России было очень и очень ограниченным.

Переломным моментом явилась эпоха Петра. Сначала <великое посольство>, затем регулярная отправка представителей знатных родов для обучения в страны Европы, приток иностранных специалистов и изменения в быту, последовавшие в результате царских указов, сделали свое дело. По крайней мере среди высшего дворянства обычным стало знание языков, европейское платье и образ жизни. Именно отсюда началось то расслоение русской культуры, которое сохранялось вплоть до ХХ столетия. Уже внук Петра Петр II знал три языка, немецкий, французский и латынь, а его сестра, Наталья Алексеевна, французский и немецкий, причем, по свидетельству современников, в совершенстве. Но предубеждение против Запада сохранялось и в этом кругу; так, испанский посол при дворе Петра II в 1727 г. сообщал о наличии влиятельной придворной партии, стремящейся к тому, <чтобы выгнать отсюда всех иностранцев>24. Что же касается основной массы русского населения, то в течение всего XVIII в. за пределами узкого придворного круга представления о внешнем мире были весьма и весьма туманными.

Однако историческая логика вела не только к росту информированности высших слоев. Уже в XVII в. оставаясь опасным и враждебным, Запад перестает быть ненужным и неинтересным. Он превращается в остроактуальную и амбивалентную сущность. Проходит несколько десятилетий, и Россия последовательно включается в процесс модернизации, что в данном случае означало в значительной мере вестернизацию. С этого момента и начинается собственно противостояние, которое разворачивается и оформляется в соответствии с определенной внутренней логикой.

История модернизирующихся обществ показывает, что догоняющее развитие провоцирует устойчивый конфликт и противостояние с лидером. Каждая из стран, переживших этот тип развития, хотя бы на каком-то этапе существует в остром конфликте с тем, кого она стремится догнать. Эти конфликты становятся затяжными, выливаются в войны. А по завершении войн и установлении союзнических взаимоотношений в догоняющих странах долго живут сильнейшие антилидерские силы и настроения. Однако показательно то, что остатки этого конфликта снимаются, как только процессы модернизации завершаются и общество входит в клуб лидеров.

Иными словами, модернизация сама по себе провоцирует противостояние. Причины этого казалось бы парадоксального явления лежат в сфере культуры и заслуживают специального рассмотрения. По ряду причин противостояние оказывается самой оптимальной, наиболее комфортной и менее энергоемкой формой самоизменения и освоения иного.

Для начала надо вспомнить о том, что освоение иного, ведущее к самоизменению, неизбежно порождает глубинный внутренний конфликт. Любое социокультурное целое идет на него не по доброй воле, но под воздействием внешнего контекста. Модернизация рождает проблемы всегда и везде, в каждой клеточке общества, начиная с сознания отдельного человека. Распад традиционной целостности, социальная и культурная дифференциация, поляризация общества, рост внутренних напряжений - все это мучительно переживается на всех уровнях общества и откладывается в сознании.

В конечном счете, хотя общества сами вступают в модернизацию, побуждает их к этому глобальный исторический императив. Однако императив - вещь безличная. Изменения переживаются как следствие вмешательства, внедрения враждебных сил, разрушивших освященный традицией вековой уклад. Эти силы хорошо известны: страны и культуры, воплощающие историческую динамику.

Отсюда изначальный импульс к противостоянию. Модернизируясь, общество переживает многообразные негативные настроения по отношению к внешнему источнику мучительных процессов. Таков исходный момент задающий противостояние. Но это не все. История показывает, что конфликт и противостояние оказывается наиболее продуктивной формой культурного диалога.

Противостояние оказывается наиболее приемлемой, внутренне комфортной формой заимствования иного. Оно позволяет снимать ценностный конфликт, связаный с восприятием чужой культуры, регулировать поток инокультурной информации, осмысливать модернизацию - процесс, объективно ведущий к отказу от исторически устойчивых форм культуры и социальности, - как дело утверждения и укрепления <устоев> и т. д.

Таким образом, противостояние выступает как универсальная характеристика модернизирующегося общества. Различия обнаруживаются скорее в формах выражения противостояния, его накале, в идеологических обоснованиях и номинациях противника <шайтаном>, <мировым империализмом> или <западными плутократиями>.

Русская история показывает, что чем сильнее разворачивалось противостояние, тем интенсивнее шел процесс заимствований у актуального или потенциального противника. Это касается всех значимых сфер. В технике и технологии, прежде всего военного дела, организации армии и промышленности оборонного комплекса, в сфере административной, организации науки, системы образования и т. д. Можно проследить, как со сменой ведущего противника меняется и поле преимущественного заимствования. В XVII в. в Москве чувствуется польско-литовское культурное влияние. В течение почти векового противостояния Швеции Россия пригоршнями черпает шведский военный и государственный опыт. И это совершенно естественно. Затем, на разных этапах истории Россия противостоит Пруссии, наполеоновской Франции, со временем разворачивается устойчивое русско-германское противостояние. Возьмем только один, государственно-правовой аспект. Петровская

административная структура (сенат, коллегии) опирается на шведский, датский и германский опыт. Тоже можно сказать и о кондициях, предложенных Анне Иоанновне верховниками. В эпоху разворачивающейся борьбы с Наполеоном, М.М.Сперанский создает проект преобразований, в котором явно прослеживается влияние французского права. Разумеется, Россия черпает не только у наиболее актуального в данный момент противника, но и у Запада в целом, у союзников и третьих стран. Но сама ситуация заимствований диктуется конкретным противостоянием. Заметим, что далеко не всякое противостояние ведет к заимствованиям. Россия ведет бесконечные войны с Турцией, но этот стадиально отстающий противник не представляет интереса. Политическая элита страны четко осознает, у кого ей следует учиться.

Стоит отметить интересное явление - элита общества как бы входит в культуру вероятного или актуального противника. Меняется противник - меняется и ориентация (здесь можно вспомнить о том, как с разворачиванием <холодной войны> в нашей стране снижался престиж немецкого языка и рос культурный статус английского).

Парадокс освоения в противостоянии связан с тем, что заимствование у противной стороны не воспринимается как заимствование. Этот факт игнорируется культурой и не несет в себе ущерба с точки зрения самооценки. Освоение чуждого и опасного опыта представляет собой как бы тайну, которая маскируется противостоянием обьекту заимствования и убирается в подсознание культуры.

Следующий, очень важный момент связан со стратегией модернизации. Освоение иного несет в себе опасность разрушения исходной культурной целостности. В ситуации противостояния культура жестко фиксирует свои базовые ценности и сохраняет их от размывания. Противостояние позволяет осуществлять одну из важнейших функций управления модернизацией на ее начальных этапах - регулирование потока инокультурного материала. Это спасает исходную целостность от превышающих потенциал ассимилирования обьемов нового.

Далее, противостояние оказывается мощным мобилизующим фактором. Оно несет в себе мотивации, оправдания и обоснования крайне болезненных процессов самоизменения.

Необходимо подчеркнуть, что противостояние не сводится к заимствованиям или адаптации инокультурного материала. Оно задает саморефлексию культуры. Модернизиру_-ющееся общество постоянно сопоставляет себя с противной стороной, пытается осознать, в чем его сильные стороны, в чем слабости. В развернутой рефлексии происходит самопознание, постижение специфики собственной культуры.

Догоняющее общество постоянно формулирует и уточняет свои базовые ценности. Идет непрекращающийся процесс освоения нового, осмысления социальных и культурных изменений. Ассимилируются новые идеи, трансформируется картина мира. Все это постоянно, ежечасно увязывается с собственной спецификой, с ядром развивающейся культуры. Вошедшее в модернизацию общество шаг за шагом вынужденно отказывается от поверхностных, частных моментов своей традиционной жизни. В этой ситуации его философам и идеологам приходится задаваться вопросом - в чем же состоит суть родной культуры. Так, в ходе модернизации происходит парадоксальный процесс - самопознания, движения от внешнего, этнографического к глубинному, сущностному. Изменяясь, культура познает себя в самых последних своих основаниях. Парадоксальная диалектика состоит в том, что самопознание оказывается моментом самоизменения. Полнее всего уходящая культура рефлексирует себя на пороге перехода в новое качество. А самый акт самопознания оказывается формой изживания, расставания с прошлым.

В результате широких процессов культурной динамики в модернизирующемся обществе происходит постоянное изменение как образа собственной, так и образа противостоящей и одновременно настигаемой культуры. Эти изменения идут в нескольких плоскостях. С одной стороны, идет сложный, часто противоречивый процесс демифологизации другого. Обьем рациональной, достоверной компоненты знаний о другом становится все больше. Наиболее баснословные мифы сменяются мифами, более пронизанными правдоподобными и соответствующими истине моментами. Происходит своеобразное движение от периферии к центру. Описание самых явных и очевидных внешнему наблюдателю слоев другого сменяется пониманием более глубоких моментов. Представление о другом постепенно преодолевает два соблазна. Изживается понимание <через себя>, в котором другое предстает качественно тождественным собственному миру. В равной степени преодолевается картина <антимира>, в которой иное предстает вывернутым мифологическим пространством.

Наряду с этими эволюциями гносеологического характера происходит и эмоционально нагруженная ценностная эволюция. Логика ее состоит в том, что по мере разворачивания модернизации растет напряжение в культуре и параллельно ему разворачивается противостояние и неприятие всего того, что является знаком, символом навязанных изменений, то есть противостоящей силы. Однако напряжение в культуре, о котором шла речь, растет лишь до определенного момента. Как только исчерпывается упругая реакция и начинается пластичное изменение культуры, пик противостояния резко снимается и сменяется на противоположное отношение. Вчерашний противник предстает в образе союзника, обьекта подражания.

Конечно, реальный процесс, происходящий в культуре, выглядит значительно сложнее этой схемы, поскольку культура не едина, а состоит из субкультур, из культур различных социальных групп. В модернизирующихся обществах отдельные группы остро различаются по культурным ориентациям, и это различие прежде всего выражается мерой вовлеченности в новую динамическую культуру. Поэтому отдельные слои общества в разные сроки проходят кривую противостояние/примирение с символом динамики. Все же общество в целом исчерпывает противостояние тогда, когда большая часть его проходит пик модернизационной трансформации. Тогда завершается раскол общества, разделение его на два мира -<западников> и <почвенников>, а противники нового образуют узкую группу маргиналов.

Картина Запада, которая формируется в вестернизующемся обществе, задается чрезвычайно сложным суммирующим процессом. Одна из наиболее ярких особенностей России состоит в том, что противостояние и неприятие Запада существует здесь изначально. Причем неприятие стало предельным как раз к началу модернизации. Модернизация в России длится более трех веков. Идет она в высшей степени мучительно, противоречиво, характеризуется рывками вперед и попятными движениями, чрезвычайно медленной, растянутой на поколения ассимиляцией сравнительно небольших порций нового. Каждая группа общества, втянутая в интенсивный процесс самоизменения, стремится остановить его, законсервировать ситуацию, пустить часы назад. Не случайно в российском развитии можно обнаружить циклический или пульсирующий процесс изживания фобии и мистификации Запада. И прежде всего эта цикличность связана с движением динамической европейской культуры вширь и вглубь социокультурного целого.

Первая половина XIX в. - время могучего влияния французской революции на страны Европы и Америки, на Россию. При этом Россия некоторое время претендовала на то, чтобы вытсупать в качестве <противоядия> этому влиянию. Для российской политической элиты Европа в конце XVIII - первой половине XIX в. оставалась источником смут и опасных революционных идей, в то время как самодержавная Россия представлялась островом стабильности25. Любые новые веяния объяснялись прежде всего <влиянием порочного Запада>, ибо в России, по словам управляющего Третьим отделением Л.В.Дубельта, народ <оттого умен, что тих, а тих оттого, что не свободен> и потому в России <мир, тишина, трудолюбие и подчиненность>26.

Вместе с тем наполеоновские войны, особенно война 1812 г. и последовавший за ней заграничный поход русской армии, в значительной степени изменили восприятие странами и народами образа друг друга. Так, знакомство многих лучших представителей русского общества с жизнью Европы оказало заметное влияние на внутриполитическое развитие страны, а героическая кампания 1812 г. резко повысила интерес к России как ее союзников, например, Великобритании, так и недавних противников, в частности Франции.

Западная Европа быстро шла по пути промышленного развития с соответствующими переменами в социальной и политической жизни. Россия в эпоху Александра I, и особенно в правление Николая I, лишь вступила в период длительного кризиса старого строя.

Теория самоорганизации позволяет рассматривать всякую культуру как ориентированное на самоподдержание системное целое. Или, иными словами - живой организм. С расколом единой средневековой, в России сложились две отличавшиеся по своей природе культуры. Одним из важнейших различителей являлось отношение к инокультурным заимствованиям и Западу в целом.

Средневековая народная культура изначально наделена минимальным резервом адаптации постсредневековых идей и технологий. Очевидная для верхов общества необходимость модернизации России лежала за пределами архаического сознания. В отличие от крестьянской, культура образованного общества имела определенный резерв адаптации. И хотя заимствования были безусловно болезненны, для вошедшей в модернизацию культуры верхов они были не только не смертельны, но и необходимы.

В течение XVIII в. в России складывается культура, для которой модернизация и вестернизация входят в системообразующие характеристики. Эта культура была ориентирована на медленное освоение западноевропейского материала. Любое перекрывание каналов коммуникации Восток-Запад означало бы жесточайшее кислородное голодание и коллапс городской культуры России.

Верхи, или включившаяся в вестернизацию часть общества, должны были знать и понимать европейскую реальность. Такое понимание не грозило, по крайней мере в обозримой перспективе, социальными потрясениями, не уничтожало ментальность и мир человека. Далее, для понимания существовали определенные гносеологические ресурсы. Поэтому, по мере сил и возможностей, шаг за шагом, мир образованного общества России продвигался в понимании и уточнении образа Запада.

В образе, формировавшемся в культуре образованного общества, утверждается рациональная доминанта. Речь идет именно о доминанте. На разных этапах русской истории те или иные моменты в модели Запада могли быть недостоверны, баснословны или ошибочны. Одни иллюзии могли замещаться другими. И, более того, на каких-то этапах фрагменты достоверного знания могли отступать под напором мифологизации и заблуждений. Тем не менее, самая логика модернизации обуславливала последовательное утверждение рационального видения. Образ Запада последовательно разворачивался, наполнялся плотью и кровью, все более актуализировался.

С этим связано раздемонизирование Запада. Он становился все более понятным и менее амбивалентным. Осваивая новую культуру, русский человек врастал в рациональную ментальность, из пространства которой Запад представлялся всего-навсего другой культурой, имеющей свои преимущества и недостатки. В ходе такой трансформации преодолевалось манихейское видение мира. Сам Запад дробился на разные, не тождественные миры. В этой перспективе образ России обретал свое нормальное место. Изживался комплекс <третьего Рима>. Россия представала как один из элементов общемирового концерта наций и цивилизаций.

Совершенно иной была установка, доминировавшая в народной культуре. Понимание Запада, в любых его формах и проявлениях, было прежде всего не нужно. Степень мифологизации представлений о внешнем мире напрямую зависела от отсутствия информации, которое, в свою очередь, было связано не только с недостаточными возможностями ее получения, но зачастую и с отсутствием интереса. Неоднократно отмечалось, что крестьяне, составлявшие подавляющее большинство населения страны, <к истории других народов относятся равнодушно и не любят слушать про них чтение>27. Это же относилось и к современным им внешнеполитическим сюжетам. Так, А.Н.Энгельгардт в своих известнейших <Письмах из деревни> в 70-е годы XIX в. писал: <Крестьяне, по крайней мере нашей местности, до крайности невежественны в вопросах религиозных, политических, экономических, юридических... > И далее он приводит ряд курьезных представлений, бытовавших среди крестьян, об Англии или

Германии28. Но даже в этих представлениях тем не менее прослеживаются определенные тенденции; например, <англичанка> выступает как правило в качестве враждебной для России силы -отражение убеждений, бытовавших в это время среди российской политической элиты. Например, обращаясь к войне за освобождение братьев-славян, этнограф С.Лурье указывает, что в соответствии с народными представлениями война шла собственно <не с Турцией а со стоящей за ее спиной <англичанкой>, и возникла война из-за того,

29

что та не захотела принять православную веру> .

Традиционный субьект не только не видел, не осознавал мотивов, двигавших его к постижению городской (по преимуществу западной) культуры. Такое понимание было невозможным. Гносеологический потенциал традиционной культуры был сущностно неадекватен проблеме понимания постсредневекового мира. В народной культуре образ Запада складывается в рамках фольклорно-мифологического сознания. Мифологическое сознание позволяет более или менее адекватно понимать и ориентироваться в устойчивой традиционной реальности. Мир урбанистической цивилизации оказывался напрочь непостижимым для человека средневековой культуры. Мотивы поведения, природа человеческих отношений, логика культуры нового времени не схватываются архаическим сознанием.

Стремление постичь иное культурное пространство пугало. Оно несло в себе опасность как в силу органической изоляционистской установки традиционной культуры, так и в соответствии с многовековой традицией отторжения <латины и люторы>.

Наконец, такое стремление несло в себе буквально смертельную опасность для традиционной культуры. Тысячекратно повторенный опыт свидетельствовал, что человек, пошедший по пути понимания культуры большого общества, <умирал> для традиционного мира, уходил в мир города.

По всему этому, в народной культуре утверждается установка на мифологизацию и демонизацию Запада и всего того, что связано с ним. Народная культура порождает фобии, страх, табуирует культуру нового времени. Вхождение в мир урбанистической культуры - путь к вечной погибели. Ее мир - мир оборотней и вампиров, искаженное пространство, в котором добро и зло, ложь и истина, норма и преступление - все наоборот.

На этом этапе модернизации народная культура лишена внутренних ресурсов адаптации нового и ассимиляции элементов качественно иного. Прямое столкновение рождает в ней пароксизм схлопывания и отторжения. Однако такое положение вещей не вечно.

Вначале новое будет усваиваться, но <поневоле>, на фоне страха и неприятия. Постепенно традиционный человек осознает смысл понимания иного. Его собственное сознание перейдет потенциальный барьер органического неприятия. Внутри народной культуры созреют социальные, ментальные и идеологические предпосылки для движения по пути рационального постижения Запада. Культура народных масс пройдет, хотя и с опозданием на два века, тот же путь, что и культура так называемого <общества>.

Надо сказать, что описываемый нами феномен устойчивого неприятия идущей от Запада культуры патриархальными массами долгое время оставался не осознанным теоретически. Это особенно интересно, поскольку для современников событий и само явление, и масштаб его были самоочевидными - тому существует масса разнообразных свидетельств. Однако историки и социологи, как правило, ограничивались дежурными упоминаниями рассматриваемого нами, не вдаваясь в детали, и явно стараясь обойти вопрос о масштабах и природе явления. Важнейший феномен истории российской культуры оставался за гранью теоретической рефлексии. И это не случайно: наука, а вслед за ней и общество, которое сделало модернизацию приоритетной целью, с трудом осознавали <неудобные> моменты исторической реальности.

Сегодня положение начинает меняться. В качестве примера можно сослаться на очерк, в котором не только фиксируется само явление отторжения античной по своему генезису культуры Запада, но и определяются его истоки, которые заданы спецификой становления православия у славян. По мнению автора, <исследования последних лет показывают, что античное наследие воспринималось в славянском мире вплоть до XVI-XVII вв. как наследие язычества, вредное и опасное для правоверных христиан>. Касаясь рецепции элементов античной образованности в послепетровской России, автор пишет о <сопротивлении народной культуры, долгое время воспринимавшей античное наследие как языческую блажь царя-Антихриста>30.

Про западную культуру достоверно известно было следующее -она другая, чуждая родной и привычной, непостижимая. Далее, она наделена огромной силой. Она наступает и наступает, отвоевывая себе новые пространства на Святой Руси. И каждый ее шаг несет гибель и разрушение традиционного мира. В сознании средневекового человека существовал образ суммирующий все эти коннотации смертельной опасности, хаоса и погибели. Традиционный человек твердо знал - за всем этим стоит Дьявол.

Образ Рогатого, Плешивого, апокалиптические ассоциации прочно срастаются с миром городской культуры. Демонизируя эту культуру и ее непосредственный источник, Запад, народная культура охраняет себя от распада. Концепция Дьявола позволяла обьяснить страшный и непонятный мир, наделить его соответствующей негативной ценностью, мобилизовать людей на убережение от смертельной опасности.

В рамках такого видения мира европейской культуры все становилось на свои места и находило объяснения. Невиданная, диковинная власть людей города над силами природы - колдовская, дьявольская. Такая власть оплачивается гибелью души. По свидетельству современника, пожилые крестьяне в конце XIX в. верили, что если стать спиной к паровозу, наклониться и посмотреть на него между своих ног, то можно увидеть души мертвецов, которые тянут паровоз31.

В природе мифологического сознания лежит симметричная модель мира/антимира. В соответствии с нею, <иной> мир понимается как вывернутая наизнанку модель родной культуры. Классической иллюстрацией этого стереотипа трактовки служат слова персонажа пьесы А.Н.Островского, рассказывающего о неправославном мире: <И все судьи у них в ихних странах, тоже все неправедные; так им, милая девушка, и в просьбах пишут: <Суди меня, судья неправедный>32.

Одновременно в образе иностранца в XVIII-XIX вв. отражалось стремление к десакрализации, демифологизации иной культуры, убеждение в том, что русские обладают чем-то, что выше учености, хитрости, богатства. <Обнаруживая превосходство, испытывали смешанные чувства - и уважение и зависть, стремились с помощью иронии слегка принизить образ чужого и уверить себя, что русский человек не хуже> - отмечает современный исследователь33.

Итак, две культуры Российского общества - ориентированная на модернизацию и ориентированная на самоизоляцию - полярны по общекультурным доминантам в отношении Запада. Если одна по мере сил пытается постичь, то другая - отменить.

К тому же два образа Запада разительно отличались по механизмам функционирования и каналам распространения. По словам М.Блока, в традиционном обществе правил <Ста-рик Наслышка>34. Изустная передача была гарантом подлинности и достоверности. Традиционная культура отсекала рациональные, лежащие за пределами понимания, моменты и привносила свои, фантастические трактовки. Относительно вещей, которые лежат за пределом непосредственного кругозора, традиционная культура знает единственную верификационную процедуру, которая состоит в сличении предложенного с устоявшейся мифологией. О том, что из этого получалось, свидетельствует следующий эпизод: в 1839 г. в народе распространился слух, что наследник женится на дочери султана и на радостях будет сожжено три губернии...35

Совершенно иначе функционирует и верифицируется образ Запада в большой культуре. Книги, газеты и журналы, отечественные и переводные романы, иностранные издания, поездки за рубеж, беседы с проживавшими в России иностранцами задают совершенно иное поле формирования и функционирования образа. В этом пространстве также живет устная коммуникация - слухи, рассказы, личные свидетельства. Но здесь они дополняют и уточняют образ, позволяют компенсировать цензурные ограничения. Образ Запада строится в диалоге всего общества, а сам этот диалог происходит в пространстве рационального сознания. Этот образ также несвободен от ошибок и заблуждений, но природа рационального дискурса обрекает его на движение по пути постижения истины о другом, и одновременно -по пути понимания исторических и культурных альтернатив русской культуры.

Мы можем указать на еще одну особенность образа Запада в большой культуре. Он множественен. В этих трактовках нет той гомогенности и качественной однородности образа, которая присуща народной культуре. Разные источники задают различные представления и модели понимания. И уже в сознании отдельного субьекта формируется собственный, результирующий образ. В этом смысле обобщенный образ Запада представляет собой абстракцию. Скорее можно говорить о пакете доминирующих трактовок, которые начинаются где-то в заоблачной выси элиты российского общества, ветвятся в зависимости от уровня культуры и политических позиций.

Так, в принципиальных дискуссиях о путях развития России, столь характерных для русской общественной мысли XIX в. он служил аргументом как для либералов, так и для их идейных противников. Например, парламентский строй и конституционная монархия Великобритании часто представлялись как идеальный образец будущего государственного строя России36. С другой стороны, такой теоретик консерватизма как К. П.Победоносцев, относясь к политическому строю Англии, её общественной жизни с откровенным пиететом, предпочитая английский вариант прочим европейским, доказывал при этом, что для России английский образец, возникший в совершенно иных, исключительных условиях, неприменим37.

Между двумя полюсами российской культуры существовал некоторый промежуточный слой, описанный в творчестве Н.С.Лескова или в рассказах А.П.Чехова. Дворня, мелкое чиновничество, городское мещанство, население предместий, низы города - все эти социальные категории синкретичны по своим основаниям. Не слишком задумываясь, они стихийно, на ощупь соединяли элементы традиционной культуры с элементами новоевропейской, городской. Этот слой общества совершал важнейшую работу по интегрированию культуры в единое целое. Он переводил на язык народных масс идеи и представления нового века. Через этот слой в народную жизнь проникали новые ценности, образцы, модели поведения. Возможно, трагедия России состояла в том, что этот промежуточный слой общества был слишком малочисленен. Здесь также складывается свой образ Запада и западной культуры. Он мифологизирован и наивен, иногда комичен (вспомним <Апполона Полведерского> в <Левше> Лескова или образ лакея Видоплясова из <Села Степанчикова> Ф.М.Достоевского), но, по отношению к патриархально-изоляционистскому, имеет одно безусловное достоинство. Для людей, представлявших низовую культуру города, Запад, то есть урбанистическая культура, -естественное, обжитое пространство, лишенное всяческих пугающих коннотаций.

В этой связи имеет смысл посмотреть, кто из иностранцев непосредственно жил бок о бок с русскими, в первую очередь в городах. Реально российское общество знало немцев - масса немцев жила в Санкт-Петербурге и по всей стране (колонисты, инженеры, предприниматели). Немец был некоторой чувственно постигаемой реальностью, данной в ощущение непосредственно или известной через близких: соседей, родных, знакомых. Немца знали так же, как на востоке страны знали китайца. В России, особенно на юге и западе, жила масса поляков - но поляк воспринимался как <свой-чужой>. Это не оговорка. Поляки были подданными батюшки-царя, но носителями чуждой культуры и ментальности. Существует масса свидетельств подобного восприятия поляков38. Традиционно в России жили французы. Во второй половине XIX в. появилось сравнительно много бельгийцев. Это было связано с высокой активностью бельгийского капитала в России. Гораздо меньше было англичан. Говоря о низовой культуре города можно с некоторой уверенностью предполагать, что образ Запада был достаточно дифференцирован - в нем выделялись немцы, австрийцы, французы, англичане, бельгийцы. Еще, где-то совсем далеко, была Америка (САСШ). Жизнь бок о бок, общение с неизбежно обрусевавшими, но не утрачивающими своей природы выходцами из Западной Европы, работали на формирование реальных представлений и размывание мифологических интерпретаций.

Впрочем, и тут образ иностранца сохранял некоторые традиционно негативные черты. Можно обратиться к так называемому идеологическому (или антинигилистическому) роману, представленному в произведениях В.В.Крестовского или Н.С.Лескова. Отрицательные персонажи, силы, несущие опасность чистосердечному русскому человеку, фатально оказываются иноземцами - немцами, поляками и т.д. Рефлексы традиционной ксенофобии проникали в низовые, бульварные жанры литературы39.

В пореформенной России, однако, описанная выше ситуация постепенно менялась. Внутри народной культуры зреют социальные, ментальные и идеологические предпосылки для движения по пути рационального постижения европейской по своей природе культуры города.

С середины XIX в. на культуру народных масс постоянно воздействует два фактора. Прежде всего это новые, нетрадиционные элементы в системе хозяйства, социальных отношениях, в быту и культуре. С отменой крепостного права рухнул барьер, отделявший патриархальный крестьянский космос от мира вестернизующегося города и барской усадьбы. Новые навыки, знания и умения подводили крестьянина к ментальному и психологическому барьеру, за которым городская жизнь и природа отношений в рамках урбанистической цивилизации утрачивает параметры иррационального и опасного, становится постижимым. Второй фактор был связан с социальным и имущественным статусом человека. Вторжение рыночных отношений необратимо вело к тому, что верность традиционной культуре оборачивалась маргинализацией, вела к обнищанию, в лучшем случае гарантировала прозябание, в то время как освоение новых моделей жизни обеспечивало рост доходов, перемещение вверх по социальной лестнице сельской общины40.

Новые идеи, и это совершенно естественно, утверждаются в молодом поколении. С межгенерационным расслоением в деревне связаны процессы разложения большой семьи. Царское правительство поддерживало патриархальную семью и законодательно ограничивало возможности раздела имущества и выделения молодых, но это не могло остановить обьективный процесс. Если для людей старшего поколения письменная культура практически оказывалась не нужна, а потребности исчерпывались курсом церковно-приходской школы, то молодые начинают осознавать смысл письменной культуры и <учености> не как блажь, а как прагматическую ценность. Эта доминанта поведения последовательно разворачивается с третьей четверти XIX в. На смену патриархальной иерархии, которая задает высший статус старшего как знатока и интерпретатора традиции, утверждается приоритет нового человека как знатока утвердившейся реальности. Новый, посттрадиционный субьект выигрывает социально и экономически, и никакая традиция, никакие аппеляции к исконному не в силах что-либо изменить.

Далее, постепенно рушится гносеологический барьер, препятствовавший пониманию культуры города. После овладения некоторым минимумом знаний и представлений - навыками письма, понимания <казенных> бумаг, юридического оформления купли-продажи, азов экономических отношений - рушится барьер, препятствующий постижению иной реальности. На месте чистого традиционалиста появляется человек, способный двигаться в глубь городской цивилизации. Навык чтения приносит в крестьянскую среду газету. На место <Старика Наслышки> приходит массовая культура нового времени.

Вместе взятое, это вело к неизбежному изменению ментальности. Отдаленным, стратегическим следствием такого изменения было изживание противостояния деревня-город. На первых стадиях этого процесса образ города начинал <смещаться> в сознании крестьян. Город оставался амбивалентным, но тревожные, дьявольские коннотации и культурные смыслы постепенно приглушались и утрачивали свою актуальность. А смыслы и положенности, связанные с понятиями желанного, полезного и необходимого выявлялись и завоевывали сознание. Однако мифологизированный образ Запада был лишь одним из имен Города и в этом смысле -ипостасью данного противостояния.

Выше описана общая логика процесса. Реальность была гораздо более трагичной и противоречивой. Главная проблема вырастала из культурной и социальной дифференциации, которая вела к расслоению и расколу российской деревни. Освоение новой, городской по своей природе культуры оказалось выгодным. Традиция была не в силах бороться с этим обстоятельством. По мере включения деревни в модернизационные по своему характеру процессы разворачивания рыночных отношений, такие категории, как зажиточный, крепкий хозяин и, наконец, кулак, все более тесно корреспондируют с фигурой социального персонажа пережившего рамки традиционной культуры и энергично осваивающего реалии эпохи - кредит, логику рыночных отношений, умение оценивать и организовывать сельский труд в соответствии с абстракцией рубля. Если такой крестьянин не уходил в город, что случалось достаточно редко, то превращался в кулака.

Далее, логика экономических отношений задавала следующую диспозицию: обьектом его эксплуатации неизбежно становятся традиционно ориентированные, не освоившие новых премудростей жители села. А поскольку традиционная культура базировалась на принципе уравнительности, то наиболее продвинутый и вестернизованый крестьянин превращается в обьект ненависти со стороны массы патриархальных аутсайдеров.

Так рождается новое, трагическое противоречие. Крестьянский мир переживает раскол и распадается надвое. Одна его часть избирает освоение нового. Другая переживает чувство распада космоса и испытывает острейшую потребность вернуться к исходной простоте традиционного мира. Социальное расслоение эксплицирует собой распад традиционной культуры.

Однако процессы распада затронули лишь один из секторов сельского мира. Огромная его часть сохранилась нетронутой. Она активизируется в ответ на действие деструктивных тенденций. А эта активизация задала собой следующий - советский - виток отечественной истории.

2. Россия и Запад в 1900-1917 гг.

На протяжении 1900-1917 гг. в России происходили политические изменения, вызвавшие к жизни новые идеологические доминанты, которыми отныне руководствовались ос-новные социальные группы. В первую очередь эти идеологические установки были связаны с внутрироссийскими проблемами: переходом от абсолютизма к режиму ограниченной монархии, появлением парламентаризма и политических свобод, возникновением партий и общественных организаций.

В то же время вопросы внешней политики в эти десятилетия сохраняют актуальность для многих россиян. И хотя изменения в восприятии других стран и народов происходили постоянно, в динамике представлений о внешнем мире, и прежде всего о Западе, необходимо, с нашей точки зрения, выделить два периода: 1900-1914 и 1914-1917 гг.

В политической элите России 1900-1917 гг. существовали различные ориентации - проанглийская, прогерманская, профранцузская. Это задавалось уже на высшем уровне - так, Николай II равно хорошо владел английским, немецким и французским языками, свободно общаясь с представителями этих культур, тем более, что родственные отношения связывали его с англичанами и немцами. Впрочем А. П.Из-вольский, министр иностранных дел с 1906 по 1910 гг. отмечал <чувство недоброжелательства, которое царь питал к Англии>41.

Что касается Германии, то здесь многое определялось активностью императора Вильгельма II, при личных встречах с которым русский царь зачастую не мог противостоять давлению <кузена Вилли> и соглашался на решения, выгодные Берлину. Неудивительно, что царское окружение должно было прилагать серьезные усилия для нейтрализации подобных кулуарных договоренностей. Примером может служить печально известное русско-германское соглашение от 24 июля 1905 г. фактически сводившее на нет союз России и Франции. Только совместные настояния дяди царя великого князя Николая Николаевича, министра иностранных дел В.Н.Ламсдорфа и председателя Комитета министров С.Ю.Витте прелотвратили вступление соглашения в силу42.

Для достижения своих целей Вильгельм II использовал психологические методы формирования эмоциональной установки у русского царя. Если на первых порах он относился несколько свысока к Николаю II, чем вызывал устойчивую антипатию и желание отказывать, то вскоре сменил тон и занял, по словам С. Ю.Витте, позицию <в некотором роде младшего к старшему>43, а это вызывало комплементарное отношение собеседника и ответные уступки.

Впрочем, кроме психологических предпосылок для такой установки имелись также и идеологические мотивы. <Я твердо убежден, - писал Николай II в 1909 г. Вильгельму II, - что Россия и Германия должны сплотиться как можно теснее и образовать оплот

44

для поддержки мира и монархических учреждений> .

Правда, в отношении Франции российский император также имел достаточно гибкую установку. О причинах этого Вильгельм II вполне определенно высказался еще в 1904 г.: <Он [Николай II - авт.] по отношению к галлам - из-за займов - слишком бесхребетен>45.

Впрочем, убеждения царя формировались по преимуществу на основании собственного опыта и достаточно адекватно отражали ценностную ориентацию его личности.

Вообще члены семьи Романовых отличались различными внешнеполитическими взглядами. Хотя императрицу Александру Федоровну постоянно обвиняли в германофильстве, великий князь Александр Михайлович отметил в своем дневнике периода I мировой войны: <Из всех обвинений, которые высказывались по адресу Императрицы, ее обвинения в германофильстве вызывали во мне наиболее сильный протест... Воспитанная своим отцом герцогом Гессен-Дармштадским в ненависти к Вильгельму II, Александра Федоровна, после России, больше всего восхищалась Англией [в которой она долго жила перед переездом в Россию - авт.]>46. Постоянно жил в Англии и брат автора воспоминаний - великий князь Михаил Михайлович. Мать императора Мария Федоровна так же проводила много времени в Англии и не испытывала большой любви к немцам. По свидетельству А.П.Извольского, ее <неприязнь... к Германии и ко всему немецкому была столь велика, что когда она отправлялась к своему отцу, то всегда пользовалась собственной яхтой, чтобы не касаться германской территории>47.

Профранцузская ориентация была присуща многим родственникам российского императора. Двоюродный брат Николая II великий князь Николай Михайлович был настолько увлечен французской культурой, что <в Париже чувствовал себя как дома>48.

Интересный случай бинаправленной установки можно наблюдать у С.Ю.Витте, бывшего сторонником союза России как с с Францией, так и с Германией. Он имел тесные связи с финансовыми кругами

обеих стран, а одно время даже добивался своего назначения послом

49

в Париж .

После царского манифеста 17 октября 1905 г. и изменения политического режима в России серьезную роль в политической жизни стала играть Государственная Дума, в которой преобладали сторонники проантантовской ориентации. Лидеры первого состава Думы кадет П.Н.Милюков и октябрист А.И.Гучков дружно выступали против <германской опасности>. Антиавстрийскую и антигерманскую позицию занял и новый премьер-министр П.А.Столыпин, выдвинувший своего зятя С.Д.Сазонова на должность заместителя министра иностранных дел. Эта группа выражала взгдяды значительной части российских предпринимателей.

Им противостояла прогерманская группировка, в которую входил, в частности, депутат Думы В.М.Пуришкевич. Прогерманской ориентации придерживалась и часть министров, членов Государственного совета, а также придворных кругов - П.Н.Дурново, И.Л.Горемыкин, Р.Р.Розен, Б.В.Штюрмер и другие. Свою позицию они пропагандировали на страницах <Гражданина> и <Нового времени>, отмечая необходимость для России содействия <немецкого бронированного кулака> в поисках защиты от <английских козней>.

Установки политической элиты во многом определяли и ориентированность всего российского общества, но при этом следует подчеркнуть, что и у элиты и в обществе в эти годы сохранялась многополярность внешнеполитических установок, которые в ряде случаев формировались на проективной основе. Как отмечал Г.П.Федотов, <конкретность воплощения, пусть обманчивая, дает силы жить и бороться с действительностью отрицаемой. Отсюда старые восторги русских консерваторов перед Германией, либералов перед Англией, социалистов перед неведомой им Новой Зеландией или Францией эпохи революции>50.

Определенным ограничителем для распространения информации о внешнем мире в обществе служила цензура. Длинные списки запрещенной для распространения литературы рассылались министерством внутренних дел по губерниям и там приобретали законную силу в виде губернаторских циркуляров об отмене или наложении ареста на печатные произведения. Среди названий часто встречаются журналы <Весь мир>, <Вестник знания>, книги российских и иностранных авторов на исторические темы и о современном положении в зарубежных странах51. Кроме того, списки <Прессы подлежащей изъятию> получали и все почтовые учреждения Российской империи, что позволяло конфисковывать у подписчиков <Всемирный вестник>, <Мир божий>, <Новую жизнь>, <Восток> и другие издания52.

Другим мощным ограничителем на пути информации о внешнем мире был невысокий уровень грамотности населения - по официальным данным в начале ХХ в. лишь 21% подданных российского императора имели хотя бы начальный уровень образования53. Причем эти люди были распространены по территории страны отнюдь не равномерно, а концентрировались в городах (13% населения), по преимуществу в 19 крупнейших. Высок был уровень грамотности в таких национальных регионах России как Финляндия и Польша54. Не случайно во время русско-японской войны, по сведениям германского императора, <призванные запасные крайне неохотно покидали свои дома, не желая сражаться в стране, о существовании которой они даже и не знали>55.

Вместе с тем, несмотря на различного рода барьеры, достаточно часто проявлялось деятельное участие России и ее граждан в жизни международного сообщества. Например, 8 июня 1914 г. помощник начальника Орловского губернского жандармского управления сообщает о следующем международном событии: <Четырех испанцев судили в Мадриде за мошенничество. Оттуда были шантажные письма содержателю ювелирного магазина в Ливнах [уездный центр Орловской губ. - авт.] Я.Иваницкому. [Было обеспечено] содействие испанскому правительству и французской полиции>56.

Активное участие международных авантюристов в освоении российского рынка к тому времени уже имело свою историю, еще в 1904 г. почтовым конторам России предписывалось <получаемые из-за границы в письмах... <временные билеты>, приглашающие к подписке на иностранные лотереи и рекламы об этих лотереях, заказные бланки и конверты для отправки за границу заказов воспрещены законом ко ввозу в Россию... конфискуются ввиду ограждения доверчивых и неопытных людей от соблазна и эксплуатации. [Письма] препровождать к губернатору>57.

Определенный вклад в формирование внешнеполитических установок вносили и представители иностранных держав. Так, германский император Вильгельм II был шефом 85-го пехотного Выборгского полка, живо интересовался своими подшефными и даже протежировал им перед российским императором58. Естественно предположить возникновение симпатии в отношении Германии у личного состава этого полка, ведь по крайней мере офицеры полка ощущали на себе покровительство августейшей особы. Кроме того Вильгельм II оказывал содействие как выходцам из Германии, в частности, Остен-Сакенам, так и людям, проявлявшим теплые чувства к его стране - А. П.Извольскому, М.Радзивилл и др.59 Занимался он и <контрпропагандой>, борясь с антигерманской пропагандой в России, разворачивавшейся английскими и французскими фирмами, борющимися с конкурентами. Германский император не раз советовал Николаю II <поменьше верить им и сверх того дать им пинка, чтобы они слетели в Неву>60.

Особое место в восприятии рускими Запада занимали Соединенные Штаты Америки. В российском общественном сознании постепенно утверждалась мысль о близости исторических судеб России и Америки. Иллюстрацией могут служить строчки из <Колокола> А.И.Герцена, который еще в 1858 г. высказался на этот счет следующим образом: <Обе страны преизбытствуют силами, пластицизмом, духом организации, настойчивостью, не знающей препятствий; обе бедны прошедшим, обе начинают вполне с разрывом традиций, обе расплываются на бесконечных долинах, отыскивая свои границы, обе с разных сторон доходят через страшные пространства, помечая везде свой путь городами, селами, колониями, до берегов Тихого океана, этого <Средиземного моря будущего>61.

К началу ХХ в. упоминания российско-американской <похожести> приобретают заметный субъективный оттенок, который хорошо виден, например, в наблюдениях врача П.И.Попова, основанных на двадцатитрехлетнем пребывании в США: <Мы, русские, охотно останавливаемся на наших заатлантических друзьях; говорят, между нами и американцами много сходного. И нас, и их природа щедро наделила своими дарами; и у нас, и у них бездна плодородной земли, степей, каменного угля, железа и благородных металлов. Да и натуры-то, говорят, у нас сходные: простота, доброта, ширь и здравый смысл - отличительные черты и русского, и янки>62.

В качестве демонстрации оборотной стороны медали, кроме полярной противоположности политических режимов со всеми вытекающими отсюда моментами, российские наблюдатели начала ХХ в. обращали внимание прежде всего на предельный утилитаризм, прагматизм и рационализм американской культуры и образа жизни, отличавшие жителей Нового Света не только от россиян, но и от европейцев. <В эстетическом отношении Соединенные Штаты далеко ниже европейских стран, - подчеркивал уже знакомый нам П. И. Попов, - в Штатах и до сих пор полезное предпочитается прекрасному, как это необходимо должно было быть в первый период заселения обширной страны, занятой дикими и воинственными краснокожими. Фантазия и ум американцев направляются не к созданию артистических произведений, а к изобретению бесчисленных машин и приспособлений всякого рода, начиная от машинки для чистки картофеля и кончая грандиозными мостами, равных которым нет нигде>63.

Невиданные темпы урбанизации, характерные для Америки 1900-х годов, вызывали у наших соотечественников скорее сожаление, чем одобрение, ведь широкое развитие городской инфраструктуры, по мнению россиян, не позволяло американцам сосредоточиться на создании шедевров культуры. Характерно в этом смысле еще одно наблюдение П. И.Попова: <Их жизнь не течет спокойно, а быстро несется, как курьерский поезд, on rapid transit plan, по их характерному выражению; где тут созерцать и воспроизводить прекрасное? Вот почему у американцев пока еще нет первоклассных

64

оригинальных представителей наук и искусств> .

Необычным для россиян казался также принцип равенства социальных возможностей жителей США, который входил в острое противоречие с традиционно-иерархической системой ценностных ориентиров подданных Николая II. При этом отсутствие дискриминации по расовому, национальному и половому признакам воспринималось в России как исключительно американский феномен, который трудно, если вообще возможно, перенести на родную почву65.

Даже в такой традиционный для русского национального характера компонент, как патриотизм, американцы, согласно наблюдениям посетивших заокеанскую республику гостей из нашей страны, вкладывали совершенно иной по сравнению с россиянами смысл: <В наше чувство любви к Родине входят главным образом воспоминания о прошлом. Их же патриотизм покоится на доверии к настоящему и надежде на будущее>. И далее: <Американец благодарен своей родине за то, что она предоставляет ему огромное поле деятельности, неисчислимые природные богатства, учреждения, которые дают всем равные шансы добиться своего и покровительствуют смелым игрокам в жизни. Отсюда вытекает активное чувство общего интереса, солидный, крепкий, общественный дух, патриотизм - не созерцательный и мистический, но практический и деятельный>66.

Другой распространенной чертой русского восприятия США являлась идеализация социально-экономических и политических фактоов, определявших условия существования американской нации, объяснявшаяся недостатком информации в периодических изданиях. Правда, кроме литературы и прессы к 1914 г. появляется еще один важный источник сведений о жизни в Новом Свете, который, однако, только усиливал мифологизацию образа Америки в сознании широких слоев населения Российской империи. Мы имеем в виду кинематограф с преобладанием в экспортном варианте комедийных и приключенческих лент (любопытно подчеркнуть в связи с этим, что посещение звездами Голливуда Мэри Пикфорд и Дугласом Фербенксом уже Советской России в 1927 г. вызвало небывалый энтузиазм зрителей)67.

Здесь уместно привести мнение известного сторонника сближения России и США, профессора Санкт-Петербург-ского университета И. Х. Озерова, отраженное в книге, написанной под впечатлением неоднократных поездок за океан: <Итак, в Америке культура мысли, а затем развитие самодеятельности - культура характеров: людей здесь учат действовать, лепить новые формы жизни, класть на жизнь яркий, смелый отпечаток собственной личности, здесь все - творцы, все художники, и простор для живого творчества жизни и смелости мысли>68.

Источники свидетельствуют, что практически во всех слоях русского общества начала ХХ в. от крестьянства до дворянской и разночинной интеллигенции господствовало представление об Америке как о <земле обетованной>, последнем прибежище гонимых и преследуемых людей со всего света. Не случайно в 1909-1912 гг. резко выросла эмиграция из России в США, причем основными путями ее осуществления наряду с традиционным трансатлантическим стал и транстихоокеанский (массовый выезд бывших крестьян, работавших на постройке КВЖД в Калифорнию и на Гавайи)69.

Определенную роль в формировании образа США - <Нового Иерусалима> сыграла гуманитарная помощь России, оказанная различными благотворительными организациями при молчаливой поддержке администрации США во время голода 1891 г.70

Каким же представлялся типичный американец нашим соотечественникам в начале ХХ в." Анализ высказываний путешественников из России, побывавших в США, позволяет сделать вывод, что их внимание привлекли три образа, которые, казалось, давали возможность современникам понять <душу> граждан Америки: <Мне хотелось показать русскому читателю, -подчеркивает, например, П. И. Попов, - что самые оригинальные типы американского народа - политикан, агент и репортер [курсив наш -авт.], - так сказать, проникают всю его жизнь [так в тексте - авт.] и служат выразителями воли, потребностей и идей не отдельных классов или слоев, а целого народа; на них лежит печать американского гения более рельефно, чем на представителях каких-либо других профессий или религий>71.

Что касается первого из представленных символов американского образа жизни, то перманентное участие всего, за редким исключением, населения США в избирательных кампаниях на разных уровнях представительной демократии резко контрастировало с робкими начальными опытами формирования вертикали выборной законодательной власти под <отеческой> опекой самодержавия в России.

Второй тип хорошо вписывался в процесс коммерциализации, который в рассматриваемый период охватил все социальные структуры Америки, хотя, как отмечали русские авторы, было бы

упрощением думать об американцах как о людях, <поглощенных только долларом и наживой> или, другими словами, <неразрывно связанных со своим, будто бы, божеством - всемогущим долларом>72.

Наконец, практически все наблюдатели подчеркивали особую роль прессы в повседневной жизни населения США. Так, если в России в 1902 г. увидели свет 800 периодических изданий, а в высококультурной Великобритании - более 9500, то в Америке их количество превысило 21300 наименований73. Страсть американцев к чтению периодики отмечали не только российские, но и европейские авторы74. Подтверждая сделанный вывод, сошлемся на следующее высказывание: <В какую бы часть Соединенных Штатов вы ни отправились, везде вы встретите газету на первом плане. Действительно, с раннего утра до поздней ночи здесь приходится видеть американцев, старых и юных, мужчин и женщин, богатых и бедных, читающих всевозможные газеты и журналы>75.

Именно в массовом распространении периодических изданий, содержащих разнообразную информацию о <домаш-них> реалиях и событиях за пределами США, видели наши соотечественники свидетельство образованности (точнее, уровня грамотности), любознательности и материального достатка жителей Нового Света, несопоставимых по степени развитости с аналогичными характеристиками подавляющей части русского народа.

Переходя к другому аспекту интересующей нас проблемы, а именно, особенностям восприятия США различными слоями российского общества, подчеркнем, что по мере движения, так сказать, от <верхов> к <низам> идеализация и мифологизация образа Америки приобретали все более ярко выраженный характер.

В частности, среди достаточно узкого круга придворных и представителей высшей имперской бюрократии господствовало убеждение о некой <аномальности>, <неестественности> американского пути развития, который рано или поздно должен завершиться катастрофой - распадом США на отдельные государства (как это произошло в период гражданской войны 1861-1865 гг.) и вхождением их территорий в сферы влияния мировых держав76. Вполне понятно, что ни о каком восприятии элементов американского опыта в социально-политической и, за исключением немногих чисто технологических нововведений, хозяйственной сферах, по мнению российской элиты, и речи быть не могло.

Кроме того, противодействие экспансии царской России на Дальнем Востоке со стороны Соединенных Штатов и особенно японофильская позиция, занятая Вашингтоном в ходе войны 190433

1905 гг. добавили <черной краски> в гамму восприятия Америки верхами российского общества, которые к 1914 г. как уже отмечалось, оказались фактически расколотыми в своих симпатиях между странами Антанты и Германией.

Совсем неоднозначная картина восприятия заокеанской республики наблюдалась в среде российской интеллигенции. Если для представителей образованных кругов Польши, Финляндии, Прибалтийских губерний, в определенной степени Украины и Белоруссии, образ США ассоциировался с идеалами свободы и равенства, воплощенными на американской земле эмигрантами из Европы, то собственно великорусская интеллигенция, продолжая мифологизировать многие аспекты жизни в Новом Свете, все же, как правило, противопоставляла недостижимую для американцев глубину отечественной духовной культуры передовым образцам новой индустриальной цивилизации, которые тем не менее следовало бы взять за модель экономического будущего России77.

В подтверждение сказанному стоит обратиться к очеркам и путевым заметкам В.Г.Короленко, В.Г.Богораза, А.М.Горь-кого, посетивших США в конце Х1Х - начале ХХ вв. или к стихотворению А.Блока <Новая Америка> (1913 г.) Знакомясь с этими произведениями, неволько испытываешь смешанное чувство разочарования бездуховностью, прагматизмом, космополитизмом американцев и уважения к разумному, целесообразному устройству их жизни на основе последних достижений технической мысли.

Указанная двойственность образа Америки в сознании российских интеллигентов видна, например, в следующей метафоре С.Есенина, употребленной им при описании эмиграции из Старого Света в США: < Европа курит и выбрасывает окурки; Америка подбирает окурки, но из них вырастает нечто великолепное>78.

Любопытно, что сами американцы признавали неоднозначность образа типичного жителя Соединенных Штатов, в котором могли присутствовать одновременно скаредность и бесшабашность, холодный прагматизм и сентиментальный альтруизм, религиозный фанатизм и широчайшая толерантность в вопросах веры, патриотизм и космополитизм. Стремясь нарисовать такой образ, известный научный и общественный деятель США, президент Колумбийского университета Николас Батлер, совершивший лекционное турне по ряду европейских государств в 1915 г. отмечал: <Типичный американец - это тот, кто... живет жизнью доброго гражданина и соседа, кто законопослушен и всем сердцем верит в институты своей страны, а также в основополагающие принципы, на которых они созданы, кто согласовывает свою личную и общественную деятельность со здравым смыслом, кто дорожит высокими идеалами

и кто стремится воспитывать своих детей для полезной жизни и

79

служения стране> .

Что касается простого народа, то у неграмотных или малообразованных россиян в начале ХХ в. большое распространение получили слухи о простоте и легкости быстрого обогащения в Америке, где каждому желающему найдется свободный участок земли или рабочее место на предприятии80. При этом крестьяне, ремесленники, мелкие торговцы или рабочие, стремившиеся вырваться из нищеты и обеспечить достойное существование себе и своим детям, практически не представляли или просто не хотели задуматься о трудностях адаптации к жизни в чуждой для них социокультурной среде, будь то плантации на Гавайских островах или <каменные джунгли> Нью-Йорка. Политические преследования, отсутствие демократических свобод, полное бесправие обывателя перед лицом всесильной имперской бюрократической машины создавали дополнительные стимулы для эмиграции за океан. Характерно поэтому, что после Февральской революции российские консульства в США оказались буквально завалены прошениями бывших подданных Николая II о содействии им при возвращении на Родину.

На протяжении расматриваемого периода российское общество самоидентифицировало себя главным образом с европейской культурой. Естественна поэтому тенденция европоцентризма, проявляющаяся в восприятии внешнего мира. С этой точки зрения, все народы делились на цивилизованные, то есть усвоившие нормы западноевропейской культуры, и нецивилизованные. <Цивилизованные> народы были призваны нести свет своей, <истинной>, цивилизации всем остальным. Такое деление народов часто сочеталось с расовым подходом, постепенно трансформируясь в идеологию <миссии (бремени) белого человека>, всемирной задачей которого являлось просвещение желтой и черной рас. Именно об этом <общем деле> писал своему американскому корреспонденту, организатору Всемирной выставки в Сент-Луисе Д.Френсису редактор <Нового времени> А.С.Суворин в письме от 15

марта 1904 г.81

Стереотип <миссии белого человека> был близок россиянам начала ХХ в. на протяжении нескольких столетий осуществлявших колонизацию территорий, населенных самыми различными этносами. Столкновение на Дальнем Востоке с новым противником - Японией обусловило перенос акцента на общую для европейцев <желтую угрозу>. События показали, что особенно выгодно это было не столько для России, сколько для Германии. Вильгельм II не случайно заявил о себе, как об <авторе картины <желтая опасность>82. Впрочем, и в России хватало сторонников этой точки зрения: издатели газеты <Родина> А.А. и Н.А.Каспари, подводя итоги 1903 г. отмечали, что <желтая раса мало-помалу просыпается от своей вековой спячки> и прямо указывали на <опасность нашествия желтой расы, которую необходимо... остановить в ее движении>83. При этом предполагалось качественное отставание монголоидов от европейцев и говорилось о негативном характере активности жителей Азии. Так, в словах газеты <Новое время>, описывающей начало русско-японской войны, явственно слышатся нотки презрения: <Азиаты

показали себя азиатами. Они даже не сумели соблюсти внешние

84

приличия> .

С другой стороны, как минимум с конца XVIII в. российская политическая элита воспринимала внешний мир (прежде всего Запад) как источник политических смут и революций. Для Николая II c его самодержавно-монархичес-ким мышлением характерна именно эта точка зрения. Поэтому всякие политические перемены он воспринимает не как переход к новой, может быть, лучшей политической системе, а как хаос, разрушение порядка. Например, касаясь положения в Иране, российский император писал в 1907 г. <о соседней стране, находящейся на грани революции и анархии>, для него эти два понятия почти слиты. А в качестве альтернативы Николай II объявляет <мир и порядок>, возможные только при сохранении монархии85.

Самодержавие Николай II рассматривал как выразителя воли народа и считал для себя необходимым всячески поддерживать эту связь. Касаясь положения на Балканах в 1909 г. он писал Вильгельму II: <Ты можешь себе представить, в каком затруднительном положении я бы очутился, если бы... мне пришлось выбирать между голосом моей совести и разгорячившимися страстями моего народа>86.

Летом 1914 г. в период международного кризиса, связанного с убийством австрийского эрцгерцога Франца-Ферди-нанда, в переписке императоров вновь возникает тот же сюжет: <Австрия объявила войну [Сербии - авт.]. Война эта возбудила такое глубокое негодование в моей стране: будет очень трудной задачей успокоить здесь воинственное настроение>87.

С одной стороны, народ здесь представлен как единое целое, что вполне естественно для монарха, воспринимающего жителей страны в первую очередь как своих подданных, с другой же, русский император явно эксплуатирует стереотип <глас народа>, перекладывая ответственность за собственный внешнеполитический курс на тот самый народ, чей голос, по поговорке, означает глас божий (vox populi - vox dei). Позднее он поясняет позицию подданных: <Они [малые народы Балкан - авт.] принадлежат к славянской расе и исповедуют ту же религию, что и мы. Вот почему национальное чувство России так всецело на их стороне>88.

* * *

Период военных действий явился временем наиболее тесного и массового контакта различных культур. Противники искажают образы друг друга, придавая им карикатурно-отталкивающие черты, однако получаемый реальный опыт, как это не парадоксально, обогащает довоенные представления об иной культуре, делая их более адекватными89. Характерно, в частности, восприятие Японии и ее военной мощи в 1900-1903 гг. и после поражения России в русско-японской войне. Если вначале во всех кругах общества царила уверенность в полном превосходстве России, то после поражения меняется и восприятие Японии, становясь уважительно-опасливым. А с началом первой мировой войны вновь меняется установка восприятия в отношении Японии, которая на этот раз становится союзницей России. Соответственно она воспринимается теперь как дружественная страна.

С другой стороны, летом 1914 г. резко усиливается германофобия, что влияет и на особенности восприятия противника. Оно упрощается до уровня архетипа <свой-чужой>, <друг-враг>, хотя справедливотси ради, необходимо отметить, что и до войны существовали определенные предпосылки германофобии среди россиян в идеологической, политической, экономической сферах.

Прежде всего негативное отношение к немцам развивалось как реакция на деятельность различных националистических германских обществ, развернувших на рубеже столетий интенсивную пропагандистскую кампанию под лозунгами создания на российской территории германоязычного пояса немецких поселений от Балтики через Украину до Азовского моря. Речь идет прежде всего о геополитических проектах Пангерманского союза, которые находили реальное отражение на картах, издававшихся в Берлине и изображавших западные губернии царской России как территории, насильственно включенные в состав Германской империи в результате грядущего передела мира.

В этой связи следует упомянуть закон о двойном подданстве, вступивший в действие 1 января 1914 г. на территории Германии. По этому юридическому акту все этнические немцы, независимо от страны проживания, получили возможность обратиться с прошением о предоставлении им второго, германского подданства, что, естественно, не могло не вызвать болезненной реакции в отношении их статуса в России.

Определенный вклад в идеологическое обоснование германофобии сделала и русская православная церковь, которая рассматривала баптистское и штундистское, а также униатское движения в южных и западных губерниях империи, распространявшиеся среди не только немецких колонистов, но и представителей других национальностей, как подрыв своего влияния и экспансию чуждых религиозных концессий на территорию с традиционно православным населением.

Говоря о причинах политического характера, отметим растущее недовольство и критику действий Германии и Австро-Венгрии на Балканах со стороны большинства российских государственных и общественных деятелей, усилившихся после аннексии Боснии и Герцеговины в 1908 г. Квинтэссенцией опасений в отношении <онемечивания братьев-славян> стала фраза премьер-министра И. Л. Горемыкина, придерживавшегося ранее скорей прогерманской ориентации, произнесенная им в августе 1914 г.: <Мы ведем войну не только против Германской империи, но против германства вообще>90.

Наконец, среди экономических предпосылок германофобии можно выделить тенденцию к решению наиболее острого вопроса довоенной России - аграрного - за счет земельной собственности процветающих хозяйств немецких колонистов. Именно эти земли, наряду с крестьянской общинной собственностью, представляли собой последний резерв или, по хорошо известному выражению В.И.Ленина, <пос-ледний клапан> самодержавия в условиях хронического малоземелья и аграрного перенаселения русской деревни. Впервые о возможности такого решения аграрного вопроса было заявлено в 1909 г. когда Государственная Дума усилиями депутатов-националистов приняла закон об ограничении прав земельной собственности для колонистов на территории некоторых губерний.

Начало войны дало толчок для развития еще по крайней мере трех других факторов, усиливавших антигерманские настроения в России. Это, во-первых, пропагандистские усилия союзников по Антанте, преследовавших цель добиться абсолютной изоляции Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии для разрушения их экономического потенциала91. Также следует отметить воздействие неблагоприятной для русской армии военно-политической ситуации весной-летом 1915 г. на массовое сознание и общественную психологию в тылу, что нашло наиболее яркое проявление в майских погромах, которые прокатились волной по некоторым городам главным образом европейской части империи. Так, в Москве 27-28 мая разъяренная, пьяная толпа городских обывателей громила предприятия, магазины и дома лиц с немецкими фамилиями при полном бездействии полиции. В результате было убито 3 и ранено более ста человек, далеко не всегда этнических немцев, а зачастую просто попавших под горячую руку иностранцев и евреев. В-третьих, необходимо указать на рост количества германских и австро-венгерских военнопленных на российской территории, которые физически испытывали на себе все ужасы жизни во враждебной, этносоциальной среде. Согласно довольно противоречивым данным статистики к декабрю 1917 г. то есть времени фактического выхода России из войны, в русском плену находилось до 2 млн. солдат и офицеров противника. К этой цифре следует приплюсовать также около 250 тыс. гражданских лиц, интернированных царскими властями92. Судьба этих людей была особенно трагична, поскольку на их долю выпали тяжелые испытания сначала в годы мировой, а затем и гражданской войн, не позволивших им возвратиться домой вплоть до 1918-1921 гг.

Неблагоприятная ситуация складывалась для этнических немцев в политической сфере. Уже в первые дни войны были распущены их общественные объединения и союзы, прежде всего в Прибалтике, где они обладали значительной собственностью и контролировали частные школы. После 1 апреля 1915 г. на территории России закрылись все без исключения немецкие гимназии.

Что касается процессов в идеологической и культурной областях, то общим сигналом к началу интенсивной антигерманской пропаганды стала речь Николая II, произнесенная им 4 августа 1914 г. перед гласными Московской городской думы. Немедленным результатом выступления царя явился погром, учиненный толпой в германском посольстве на следующий день при полном невмешательстве полиции.

С этого времени газеты и журналы начали оголтелую агитацию под германофобскими лозунгами, которые обосновывались

<тевтонской опасностью> и жестокостями немцев в отношении населения оккупированных территорий, а позднее и военнопленных.

Уже в августе-сентябре 1914 г. правительство ввело серию мер по искоренению германского влияния на культурную жизнь страны. Прежде всего были переименованы многие населенные пункты, носившие до войны немецкие названия. Примером для всей России в этом отношении стала столица, которая из Санкт-Петербурга превратилась в Петроград. На улицах городов и деревень, в общественных местах и на собраниях запрещалась немецкая речь, причем нарушители подвергались штрафу в сумме до 3 тыс. руб. или трехмесячному тюремному заключению. Дело дошло до того, что исполнение музыкальных сочинений таких классиков мирового значения, как Й.-С.Бах или Й.Штраус считалось непатриотичным поступком.

Следующим шагом в ряду ограничений стало закрытие весной 1915 г. всех немецкоязычных газет и конфискация книг, издаваемых для нужд этнических немцев.

Вот образец распространенного среди российского общества и армии представления о противнике в начальный период войны: <Иго немецкое внесет в ряды угнетенных такие злобу и рознь, которые навсегда разъединят узы крови, веры, культуры. В этом ведь и секрет немецкого могущества, к этому и готовили эту озверевшую нацию -сеять ужас и рознь. Немецкая сила в слабости не столько физической, сколько духовной. Способ, которым немцы добивались господства, всегда один и тот же - они оскотинивали порабощенных. И достигали

93

они такой цели привитием яда злости> .

Распространению германофобских настроений в широких слоях русского общества способствовали выступления на страницах книг и периодики представителей научной и творческой интеллигенции. Общим для них являлось противопоставление глубинной, традиционной духовности славян внешней, бездумной, немецкой <машинно-истребительной> цивилизации. <... Германцы усвоили общеевропейскую культуру постольку же, поскольку дикарь усвоил себе обращение с усовершенствованным огнестрельным оружием, -писал, например, профессор Саратовского университета В.Г.Биру-ков. - Как в этом последнем случае надо ожидать в результате одного зла, так и от применения германцами их внешней культуры получается то же самое. Налицо культура техники, орудий истребления, правильно распланированных улиц и садовых дорожек, но

нет культуры духа, и нет вместе с тем того злодеяния, какого не могли бы

94

совершить германцы> .

В подобном же духе высказывался известный русский демограф и статистик профессор В.В.Есипов: <Скажем только вообще, что сколько нам ни приходилось бывать в Германии, мы каждый год видели одно и то же: материальной, технической, так сказать <денежной> культуры, пожалуй, в этой стране было много, но духовная ее культура в массе населения не только не повысилась, но

95

даже значительно понизилась> .

При всей пропагандистской окраске сочинений этих и многих других авторов, переживших плен или пребывание на территории противника в качестве интернированных лиц, хорошо заметно стремление подчеркнуть нравственное <одичание> подданных Вильгельма II и Франца-Иосифа, культ грубого насилия и национального превосходства, столь характерный для общественного мнения воевавших против России держав. В этом отношении типична точка зрения двух русских сестер милосердия, попавших в плен после отступления царской армии из Восточной Пруссии: <Очутившись и живя среди немцев в таких обстоятельствах, когда все наносное отпадает, и человек проявляет свою настоящую ценность, мы как никогда постигли, что это люди другой породы, с совершенно

96

чуждым нам мировоззрением и душевным складом> .

Источники свидетельствуют о воинствующем неприятии русскими интеллектуалами германо-австрийской культуры в первые годы войны: <Мы должны и обязаны заплатить им [т.е. немцам -авт. ] еще худшей монетой в смысле полного культурного отречения от них, абсолютного разграничения нашего и вашего - славянского мира и тевтонского>, - подчеркивал один из русских журналистов, возвратившихся домой из плена. Его мнение звучит категорично: <Примирения не может быть никогда, во веки веков>97.

Не столь резко, а скорее горько прозвучало на этом фоне признание великого К. С. Станиславского, которого война застала на чужбине: <Мысленно прощаемся мы с так сурово обошедшейся с нами Германией. И не чувство злобы у меня на душе к этой стране, где у меня было столько друзей по моему искусству, но чувство жалости, что вырастила она у себя целую породу людей с каменными сердцами>98.

Настроения центра отражались и в провинции. Известны многочисленные случаи задержаний и арестов граждан Германии и Австро-Венгрии в качестве <военнопленных> с последующей высылкой их из страны, даже если они и прожили долгие годы в России, обзавелись собственностью и ни в чем предосудительном замечены не были. Оставшиеся находились под строгим надзором жандармерии, которая фиксировала все их контакты. Так, унтер-офицер дополнительного штата Орловского губернского жандармского управления Проняков доносил своему начальнику 10 февраля 1915 г.: <Орел, 2-я Никитская, 64 живет германско-подданная... Проживают большей частью немцы, которые часто оттуда и уезжают, на место их приезжают новые лица. Три дня назад

из дома вышел утром кадет Орловского Бахтина кадетского корпуса с

99

книгами> .

Особый контроль был установлен за русскими подданными, побывавшими в Германии. Помощник начальника Орловского жандармского управления требовал 20 апреля 1915 г. <установить негласное наблюдение за Н.Ф.Мосолко-вой [которая направлялась из Гамбурга на родину в Болхов, уездный город Орловской губ. - авт.] Брат ее обучался в немецкой семинарии, подготовил себя к проповедческой деятельности...>100

Отражая усиление антигерманских настроений, соответствующую форму принимала и неприязнь народа к элите. Арестованная в Карачеве Брянского уезда Орловской губернии Прасковья Дракина показала на допросе в уездном жандармском управлении в декабре 1914 г.: <Наследник престола незаконнорожденный от германского принца. Дочь государя разъезжала по России с немецким принцем, который снял все планы и секреты, бросил царевну и уехал в Германию и наверняка теперь бьет русских солдат>101. Подобные настроения приводили к распространению многочисленных слухов о <шпионстве> императрицы и ее окружения. С этим власти пытались бороться, в частности, в конце 1915 г. через начальников почтово-телеграфных округов прошел циркуляр об изъятии из обращения открыток с совместным изображением Николая и Вильгельма102.

Сохраняющаяся у некоторых российских подданных прогерманская ориентация в условиях войны воспринималась уже нетерпимо. Жандармский вахмистр дополнительного штата доносит летом 1915 г. своему начальнику: <Препо-даватель гимназии А.В.Миловзоров... к немцам относится очень любезно, но не с целью неуважения русского правительства, а вообще находит в немецком народе больше вежливости и аккуратности, чем вызвано распространение ругательных листков по отношению Миловзорова...>103

Однако часть населения отказывается принять милитаристские внешнеполитические установки. Некий Иван Михайлович из Орловской губернии пишет своему корреспонденту в конце 1914 г. в письме, перехваченном службой перлюстрации: <Победа необходима нам <для экономического поднятия> [так в тексте - авт.]... и для развития общественной жизни. Ну а разве Германии, не правительству, а стране, народу - разве победа не несет экономической свободы, экономического прогресса, а с ним и прогресса общества, и здесь и там победа нужна... Пусть на необходимости победы твердят националисты и либералы...>104

Характерно, что периодами наиболее сильного проявления антигерманских настроений в российском обществе стали осень 1914 и весна-лето 1915 гг. то есть месяцы самых тяжелых поражений царской армии. В гораздо меньшей степени проявления германофобии отмечались в июле 1917 г. при провале последнего наступления русской армии, хотя в некоторых городах повторилась ситуация мая 1915 г.105

Подчеркнем, что практически все социальные слои Российской империи преследовали определенные интересы в этой кампании. Дворянство опасалось перспективы эвентуального перехода своей земельной собственности в руки колонистов и богатых немецкоговорящих горожан, в большом количестве скупавших имения перед войной. Предприниматели испытывали серьезную конкуренцию со стороны деловитых, оборотистых немцев, которым было проще получить кредиты западных банков и наладить товарообмен с Европой. Крестьяне рассчитывали поживиться за счет раздела земельных владений крупных собственников вообще, и преуспевающих этнических немцев в частности. Что же касается рабочих и представителей городских низов, то они всегда были готовы принять участие в акциях под лозунгом <Грабь награбленное>. Даже русскую интеллигенцию, традиционно весьма толерантную в отношении вопросов национальной культуры, как показано выше, захватила волна шовинизма и борьбы с <машинно-истребительной цивилизацией Германии>.

Есть смысл отдельно остановиться на характере, формах и результатах воздействия германо-австрийской культуры на российских военнопленных, процесс трансформации их мировоззрения и психологии, который во многом предопределил мотивы и образ действий миллионов российских граждан, вернувшихся на Родину после длительного пребывания в неволе.

Влияние фактора военнопленных на социально-полити-ческие процессы периода войны и революций определялось прежде всего тем, что Россия понесла наиболее тяжелые потери по количеству убитых в сражениях, умерших от ран, болезней и голода, искалеченных солдат и офицеров в сравнении с другими воевавшими странами. Аналогичная картина наблюдается и в отношении военнопленных. Так, согласно неполным данным, за весь период войны (до 1 января 1918 г.) в плену оказалось около 3,4 млн солдат и свыше 14 тыс. офицеров и классных чинов, что составило 21,2% общего числа мобилизованных россиян. При этом более 99% пленных содержались в лагерях на территории Германии и Австро-Венгрии (соответственно 42,14% и 56,9%)106.

С точки зрения возрастного и социального состава военнопленных из России, а также их образовательного уровня, типичной фигурой являлся либо неграмотный, либо малограмотный крестьянин 25-39 лет107. Первые большие группы их стали поступать в отведенные места содержания после сражений в Восточной Пруссии, Галиции и Польше осенью 1914 г. Однако основной контингент составили военнослужащие царской армии, захваченные в плен немцами и австрийцами в ходе весенне-летнего наступления 1915 г. на Восточном фронте.

Большинство пленных вынуждены были провести за колючей проволокой в лагерных бараках три-четыре года жизни, испытывая постоянное воздействие германо-австрийской пропагандистской машины. О целях подобного <промывания мозгов> недвусмысленно заявлялось составителями сборника писем пленных, вышедшего в Берлине на русском языке: <Воспитать русских военнопленных на новых началах европейской цивилизации>, или другими словами, <сделать пленных друзьями Германии и почитателями германской культуры, вызвав у них восхищение ею и даже зависть при сравнении со своей бедной и сумбурной Родиной>108.

Правящие круги центральных держав пытались одновременно решить несколько задач: во-первых, морально обезоружить пленных, сочетая жестокие наказания за нарушение лагерного режима с предоставлением льгот тем из заключенных, кто покорно воспринимал требования лагерной администрации и добросовестно отрабатывал мизерный продуктовый паек; во-вторых, восстановить пошатнувшуюся репутацию <цивилизованной страны> в глазах мировой общественности, обеспокоенной сообщениями о зверствах в отношении пленных; в-третьих, и это особенно важно, повлиять на состояние умов противника путем стимулирования среди пленных пораженческих настроений, пропаганды скорейшего выхода России из войны и заключения сепаратного мира с державами Четверного союза.

Существовало несколько каналов идеологического и психологического воздействия на российских военнопленных.

Прежде всего следует упомянуть организацию лагерных библиотек (около 95 в Германии, Австро-Венгрии и в местах содержания пленных на оккупированных германо-австрий-скими войсками территориях109), создание коллективов художественной самодеятельности в виде певческих хоров, инструментальных ансамблей, любительских театров, проведение занятий по агрономии, иностранным языкам и другим предметам, деятельность спортивных кружков (преимущест-венно для офицеров), а также показ кинофильмов с помощью передвижных установок110.

Примерно с середины 1915 г. начинается использование еще одного канала воздействия на умы и души пленных, а именно, выпуск и распространение среди них специальных периодических изданий, в которых наряду с военной информацией, подававшейся в прогермано-австрийском духе, достаточно много места уделялось очеркам, рисовавшим силу, богатство и культурное величие центрально-европейских империй. <Насколько я мог заметить, -отмечал в мемуарах один из побывавших в плену очевидцев, -задачей газеты [имеется в виду одно из таких периодических изданий под названием <Русский вестник> - авт.] было подорвать у военнопленных всякую веру в возможную победу союзников и ослепить их сиянием германской культуры и могущества. Первая задача имела не только пропагандистский, но и административный характер. Подтачивание веры в победу союзников действовало угнетающе, создавало в уме пленного полную растерянность и беспросветность, делало его еще более забитым и беззащитным>111.

Не только периодика, но и брошюры таинственного издательства <Родная речь> заполняли полки лагерных библиотек. В более чем 70 выпусках с логотипом <Родной речи> указывался московский адрес: Кривоарбатский пер. д.3. Однако содержание некоторых из них явно указывало на то, что брошюры печатаются где-то в Германии.

Хотя большинство книжечек, выпущенных <Родной речью> для <духовного просвещения> военнопленных, представляло собой произведения классиков русской литературы - И.В.Тургенева, Л.Н.Толстого, А.Е.Салтыкова-Щедрина, А.П.Чехова, М.Горького и других, а также известных историков, например, В. О.Ключевского, попадались и эссе неведомых авторов с красноречивыми заголовками типа: <В царстве стали> - о техническом прогрессе и завидном положении рабочих на предприятиях Круппа, или <Откуда богатство Англии> - с критикой политики Великобритании, а также <Германская интеллигенция и война> - о мудрой позиции германской интеллигенции по отношению к первой мировой войне112.

Еще одним важнейшим средством идеологической обработки россиян на чужбине являлась социалистическая и националистическая пропаганда, всемерно поощряемая германо-австрийским командованием.

Наиболее активную работу в этом направлении проводили члены заграничной организации социалистов-революци-онеров, которые распространяли среди пленных издававшийся в Женеве под редакцией В.Чернова журнал <На чужбине>. Всего на протяжении 1916-1917 гг. было напечатано 16 номеров против одного выпуска большевистского издания <В плену>, датированного февралем 1917

г.113

Эсеровский журнал содержал резкую критику в адрес царского правительства, союзников России, а также призывы к переустройству государства на социалистических принципах после заключения сепаратного мира с Германией и Австро-Венгрией.

Если эсеры обладали своеобразной <монополией> на снабжение россиян, находившихся в неволе, периодическими изданиями, то <Бернская социал-демократическая комиссия интеллектуальной помощи военнопленным>, созданная в марте 1915 г. Комитетом заграничных организаций РСДРП(б), доминировала в сфере обеспечения книгами лагерных библиотек, что подтверждается многочисленными обращениями пленных на имя председателя Комиссии Г.Л.Шкловского.114

Вполне понятно, что пропаганда скорейшего выхода империи из войны, сопровождавшаяся нападками на партнеров России по Антанте, была на руку центральным державам, тем более учитывая широкую агитацию эсеров и большевиков среди находившихся рядом с русскими пленных англичан, французов, бельгийцев и представителей других национальностей.

Националистическая пропаганда среди военнопленных особенно усилилась со второй половины 1915 - первой половины 1916 г. Этому во многом способствовало принятое германо-австрийским командованием решение размещать их в лагерях по национальному признаку. По свидетельству очевидцев, наибольшую активность в разжигании национальной розни проявляли организации типа <Союза вызволения Украины>, пользовавшиеся всемерной поддержкой комендатур115.

Наконец, следует указать и на такое невинное на первый взгляд средство <промывания мозгов> пленных, как проведение регулярных богослужений в лагерях с санкции администрации. Используя, говоря словами одного из побывавших в плену <единственное утешение для заключенных>116, власти подвергали проповеди тщательной цензуре, принуждая специально отобранных священнослужителей призывать к всеобщему полюбовному миру и провозглашать здравицы в честь коронованных особ не только России, но и ее противников117.

Успеху воздействия на военнопленных пропагандистской машины противника во многом способствовало отсутствие государственной программы помощи соотечественникам на чужбине, наподобие тех, которые осуществляли другие державы Антанты. Весьма характерно в этой связи заявление одного из высокопоставленных немецких генералов, сделанное им в рейхстаге: <Россия о своих солдатах, находящихся в плену, не заботится и совершенно безразлична к их судьбе>118.

Это ставило военнопленных россиян в тяжелое, безвыходное положение, вызывая у многих отчаяние, озлобленность и стремление <поквитаться> с предателями, засевшими в тылу. Особенно тягостной представлялось им борьба за выживание на фоне относительного благоприятного существования в лагерях пленных из держав Антанты. Характерно в этой связи мнение одного из русских пленных: <Самая жизнь среди союзников лучше всех книг доказывает, насколько наше государство отстало от своих соседей, и как такое правительство заботится о своем народе>119. Другой прошедший плен очевидец вспоминал: <К французам и англичанам приезжали представители Красного Креста, дипломатические агенты. Все они могли беседовать с пленными с глазу на глаз. Только русские пленные (отчасти и сербские) занимали особое положение, их никто не защищал>120.

По мере ухудшения ситуации на фронте и в тылу узники германо-австрийских лагерей все настойчивее стремились разобраться в причинах бедственного положения России, отыскать виновников и определить степень их ответственности за неуспешную для страны, так надоевшую всем войну. В первое время под влиянием настроений, связанных с осознанием угрозы для Отчизны со стороны Германии, а также горячих симпатий к братьям-славянам <политически неразвитая мысль>, как писал участник тех далеких событий, <естественно, шла у солдат по линии наименьшего сопротивления, обращаясь прежде всего к немцам: это они заняли у нас лучшие места в государстве, это они составили заговор, чтобы нас окончательно поработить>121. Постепенно, однако, акценты начинают смещаться: от яростных обвинений в адрес германцев и австрийцев к обличению корыстных союзников, стремившихся за счет России достигнуть своих целей.

По мере усиления идеологического и пропагандистского воздействия противника на российскую армию, включая военнопленных, происходила трансформация восприятия солдатами и офицерами германо-австрийской культуры в целом, хотя, конечно, нижние чины придавали большее значение упорядоченности и отлаженности повседневно-бытовой стороны фронтовой жизни немцев или австрийцев. Сопоставление ситуации дома и у противника проводилось явно не в пользу России. Вот мнение человека, совершившего побег из кратковременного плена: <Бяда, хорошо живут, черти. Окопы у них бетонные, как в горницах чисто, тепло, светло. Пища, что тебе в ресторанах. У каждого солдата своя миска, две тарелки, серебряная ложка, вилка, нож. Во флягах дорогие вина. Выпьешь глоток - кровь по жилам так и заиграет. Примуса для варки супа. Чай не пьют вовсе, только один кофий да какаву. Кофий нальют в стакан, а на дне кусков пять сахару лежит. Станешь пить с сахаром - боишься, чтобы язык не проглотить. И где нам супротив немцев сдюжить. Никогда не сдюжить! Солдат у него сыт, обут, одет, вымыт, и думы у солдата хорошие. У нас что" Никакого порядку нету, народ только мают>122.

Влияние германо-австрийской пропаганды вкупе со слухами о предательстве придворного окружения царя, разочарование и усталость широких слоев общества, а также мрачные перспективы скорейшего окончания войны вызвали к концу 1916 г. появление случаев массового дезертирства новобранцев, добровольной сдачи в плен целых подразделений российской армии и братания с противником на передовой123.

Февральская революция явилась первым шагом по прекращению германофобии в России. В апреле 1917 г. Временное правительство провозгласило равноправие граждан независимо от национальной принадлежности и вероисповедания. Вскоре возобновился выпуск периодических изданий на немецком языке, а в сохранившихся к этому времени местах компактного проживания этнических немцев началась лихорадочная деятельность по организации Всероссийского Союза граждан немецкой национальности, во главе которого стояли менониты. Результатом явилось проведение в Москве 20-22 апреля того же года <Совещания колонистов и сельских хозяев>, которое приветствовало деятельность новых демократических властей России и высказалось за подготовку съезда немецкоговорящих граждан124. Однако сделать это до прихода к власти большевиков так и не удалось.

Весной-летом 1917 г. значительное количество колонистов предприняло попытки возвратиться в места своего исконного проживания, откуда они были депортированы в 1915-1916 гг. Однако и Временное, и большевистское правительства весьма сдержанно отнеслись к призывам лидеров этнических немцев пересмотреть прежние распоряжения царских властей о выселении колонистов и горожан германо-австрийского происхождения125.

Во время войны меняется отношение и к нейтральным странам. Российское почтовое ведомство по настоянию союзного бюро в Париже рассылает по своим отделениям директиву о задержке отправления частных телеграмм <в Норвегию, Швецию, Персию, Китай - на 2 суток, в Грецию - на 5 суток, Испанию - 2 суток, для остальных нейтральных стран - 18 часов>126. Понятно, что эта мера требовалась для того, чтобы вероятные шпионские донесения успели устареть с военно-оперативной точки зрения, однако обращает на себя внимание разная степень недоверия к гражданам разных стран.

Таким образом в 1900-1917 гг. в России господствовали полицентричные представления о внешнем мире, что до начала войны определило сосуществование как позитивных, так и негативных установок в отношении Запада. В середине 1914 г. явный перевес получает антигерманская установка, однако к 1917 г. она в какой-то мере уступает место недовольству политикой союзных России Англии и Франции.

* * *

В конце XIX - начале ХХ века Россия переживала нарастающий модернизационный кризис. Культурная и стадиальная неоднородность общества не только тормозила модернизацию страны, ставшую к тому времени объективной необходимостью, но и способствовала углублению пропасти между динамически и статически ориентированными полюсами общественного целого. Большая часть населения не готова была принять тот вариант модернизации, который предлагала политическая элита, ориентированная на западные модели.

В этой ситуации формирующаяся внесистемная лево-радикальная контрэлита нащупала идеологическое обоснование и социальные возможности, позволявшие все же реализовать назревшие задачи очередного этапа модернизации, однако в совершенно ином, отличном от традиционного, идеологическом, культурном и политическом контексте.

Февральская и Октябрьская революции одновременно являлись реакцией традиционной культуры на верхушечную модернизацию и вместе с тем - своебразным <скачком> в ее динамике, приведшим в конечном счете к тому, что модернизационные процессы оказались вписанными в среду традиционного сознания127, что всецело относилось и к изменению механизмов и стереотипов восприятия других, прежде всего западных, стран.

Глава II

СИСТЕМА ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОЙ ПРОПАГАНДЫ В СССР

1. Формирование системы внешнеполитической пропаганды в 1920-30-е гг.

В 1920-30-е годы в СССР была создана развернутая система учреждений и механизмов, главной целью которой было формирование у широких масс соответствующей картины мира, частично отражающей реальность, частично мифологизированной, но главное - отвечающей конкретным, меняющимся время от времени целям режима.

Как отмечал американский исследователь П.Кенез, советское государство больше, чем любое другое государство в истории, уделяло внимание пропаганде. По его мнению, успеху в этой области способствовал дореволюционный пропагандистский опыт большевиков, их организационные возможности и способность политической системы изолировать население от альтернативных идей и нежелательной информации. При этом большевики, как подчеркивает Кенез, в отличие от фашистских режимов в Германии и Италии, не создавали особо изощренной <системы промывания мозгов>, зато их идеология носила действительно всеобъемлющий характер, охватывала все стороны человеческой жизни, формировала единый взгляд на мир и обладала несомненной <мессианской составляющей>1.

Пропагандистская работа, в том числе <на местах>, и до революции составляла сильную сторону большевиков. Н.Н.Суханов так характеризовал их деятельность в 1917 г.: <Они были в массах, у станков повседневно, постоянно. Десятки больших и малых ораторов выступали в Петербурге на заводах и в казармах каждый божий день. Они стали своими, потому что всегда были тут - руководя и в мелочах, и в важном всей жизнью завода и казармы. Они стали единственной надеждой хотя бы потому, что, будучи своими, были щедры на посулы и на сладкие, хоть и незатейливые сказки>2.

О роли пропаганды для самого выживания советского режима писал в 1927 г. польский посланник в СССР: <Большевики показали миру, какой великой силой является мудро и энергично проводимая пропаганда. Непропорционально малая гостка людей правит большими и богатыми землями, имеющими более чем стомиллионное население...>3

Соответствующие представления о внешнем мире, то есть о других социумах, странах, народах, составляли неоттъемлемую часть официальной мифологии. При этом необходимо учитывать, что официальная пропаганда была не только причиной, но следствием мифологизированного восприятия мира, так как в воображении своих создателей она вполне соответствовала реальности, претендуя на то, чтобы демонстрировать и разъяснять массам не столько внешнюю сторону отдельных процессов, происходивших в мире, сколько их глубинную взаимосвязь, причины, особенности, тенденции. Лишь постепенно, по мере эрозии соответствующей мифологии, целостную картину мира сменял набор, иногда случайный, привычных, далеких от реальности стереотипов, а позднее и прямая сознательная фальсификация.

Эволюция сталинского режима, которая сопровождалась репрессиями, происходила параллельно с формированием системы органов партийно-политической пропаганды в СССР.

По переписи населения 1939 г. собственно <пропагандистов> числилось лишь 13 тыс. чел. (из общего числа занятых около 80 млн), т.е. 0,15%. В таких сферах, как просвещение, наука, искусство, печать было занято около 3,2 млн чел. в государственных учреждениях, партийных и общественных организациях (без учета РККА и НКВД) - более 2,4 млн чел.4

Политико-пропагандистской работой в армейских частях в 1940 г. занималось более 70 тыс. человек (в том числе - свыше 40 тыс. чел. вновь назначенных в 1938-1939 гг.), т.е. в три раза больше, чем в 1937 г. При этом к высшему звену (полковые комиссары и выше) принадлежало 1780 чел. старшему (старшие политруки и батальонные комиссары) - 22500 чел. среднему (младшие политруки и политруки) - 45900 чел.5 Для сравнения, численность командно-начальствующего состава РККА (включая ВВС) на 1 января 1941 г. составляла 540 тыс. чел.6

Для пропаганды достижений советского строя и коммунистической идеологии широко использовались около 45 тысяч писателей, журналистов, редакторов, а также свыше 100 тысяч человек, принадлежавших к <прочему культурно-политико-просветительскому персоналу>, десятки тысяч <работников искусства> были призваны участвовать в этой нелегкой и по-своему опасной деятельности7.

Понятно, что большинство вошедших в вышеперечисленные категории людей были задействованы в организации пропаганды в стране. По отношению к общему числу имевших занятия, не говоря уже о всем населении СССР, они составляли лишь несколько процентов. Вместе с тем их социальная значимость измерялась отнюдь не численностью.

В течение 1920-30-х гг. сложилась достаточно разветвленная система организации пропаганды. Уже в июне 1920 г. в структуре ЦК РКП(б) появился отдел агитационно-пропагандистской работы (АПО) во главе с секретарем ЦК И.В.Сталиным. Позднее этот пост занимали А.С.Бубнов, С.И.Сырцов, В.Г.Кнорин и др.

АПО вменялось в обязанность объединить и контролировать пропагандистскую работу всех ведомств - Наркомпроса, Госиздата, Политуправления РККА и т. д. По положению об АПО, утвержденному в ноябре 1921 г. его структура выглядела следующим образом - коллегия, в которую входили представители отделов ЦК, Наркомпроса, Политуправления РККА, ЦК комсомола и др. и четыре подотдела - агитационный, пропагандистский, печати, нацменьшинств8.

Почти одновременно с АПО в системе Наркомпроса был создан так называемый Главполитпросвет. Он существовал в качестве главка наркомата, но одновременно находился под постоянным контролем АПО, а его руководство назначалось Политбюро ЦК. Главполитпросвет, в отличие от АПО, должен был заниматься идейно-политическим воспитанием беспартийных масс. На практике он занимался и системой партийного просвещения (коммунистические университеты, сопартшколы и т. д.) Руководителем Главполитпросвета в 1920-1930 гг. была Н.К.Крупская. В 1930 г. Главполитпросвет был преобразован в сектор массовой работы Наркомпроса. АПО в этом году был реорганизован, в частности разделен на два самостоятельных отдела - культуры и пропаганды, агитации и массовых кампаний9. Видимо, к тому времени передача функций государственного органа партийному воспринималась как должное. Впрочем и после этого идея государственного органа пропаганды продолжала существовать. Так, в ходе обсуждения тезисов доклада В.М.Молотова на XVIII съезде весной 1939 г. был внесен ряд предложений о создании при Совнаркоме СССР Комитета по делам политпросветработы (Главполитпросвета)10.

К концу 1930-х гг. завершился важный этап формирования жесткой иерархической структуры управления пропагандистской деятельностью в рамках всей страны. По решению XVIII съезда ВКП(б) в начале августа 1939 г. было создано Управление пропаганды и агитации ЦК (УПА) во главе с членом Политбюро секретарем ЦК А.А.Ждановым. Он занимал видное место в высшей партийной элите. Будучи членом Политбюро с 1939 г. Жданов одновременно (с 1934 г.) входил в Оргбюро, Секретариат ЦК ВКП(б), являлся первым секретарем Ленинградского областного и городского комитетов партии. В ноябре 1938 г. - начале сентября 1940 гг. он возглавлял последовательно отдел агитации и пропаганды, а затем - Управление пропаганды и агитации ЦК. Сталин в <ближнем кругу> называл его <надзирателем по идеологии>11. Немаловажным было и то, что А.А.Жданов являлся с июля 1940 г. членом Главного Военного Совета, а с апреля 1941 г. - Комитета Обороны и, следовательно, находился в курсе дел, касавшихся боевой, технической и политико-пропагандистской подготовки Красной Армии.

По воспоминаниям Н.С.Хрущева, Жданов на ответственных заседаниях, в частности, на Пленумах ЦК, фиксировал неудачные обороты речи выступавших, а затем докладывал о подобных промахах самому Сталину. <Наверху>, т. е. в сталинском окружении, сложилось мнение, что он якобы не отличался особым рвением: если поручат решение того или иного вопроса - сделает, а не поручат - <не надо>. В остальном же, по мнению Хрущева, Жданов был очень обаятельным и веселым человеком12.

Короткую уничтожающую характеристику этому <обаятельному человеку> дал В.И.Вернадский: <мелкая бездарная фигура, особенно после Кирова>13.

В тесном контакте со Ждановым действовал А.С.Щербаков. В 1934-1936 гг. Щербаков являлся оргсекретарем Союза советских писателей и приобрел некоторый практический опыт по руководству <инженерами человеческих душ>, однако не поладил с М.Горьким. <Литература для него - чужое, второстепенное дело. Он оптимист, но кажется только потому, что не любит беспокоить себя>,- писал Горький о Щербакове в декабре 1935 г.14 В результате Щербаков был послан на партийную работу в Ленинград, а затем в Сибирь и Донецк. С 1938 г. А.С.Щербаков - во главе столичной городской и областной организации ВКП(б), хотя еще до нового назначения на него имелись <показания> о <связи с врагами народа>15. С 1939 г. он - член Оргбюро, с февраля 1941 г. - секретарь ЦК и кандидат в члены Политбюро ЦК

ВКП(б).

А.С.Щербаков лично принимал участие в разного рода идеологических кампаниях и <проработках>. Сталинский <экономический советник> академик Е.С.Варга, ставший объектом подобной <проработки>, дал Щербакову следующую характеристику: <один из худших представителей самовластной бюрократии>16.

С мая 1941 г. А.С.Щербаков осуществлял общее наблюдение за работой Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

Механизм выдвижения кандидатур на ответственные посты, обеспечивавшие безотказное действие пропагандистской машины, был отработан с 20-х гг. и проходил под контролем ЦК и лично Сталина. Однако для такого рода деятельности, помимо партийных функционеров, требовалось привлекать и уцелевших после репрессий видных представителей интеллектуальной элиты (как изящно выразился председатель правления ВОКС В.С.Кеменов, перешедших <живыми из 19-го столетия>17), которых вождь приближал к себе в качестве главных советников по основным вопросам внутренней и внешней политики. В подобных случаях Сталин действовал настолько тонко, что привлечение к сотрудничеству таких людей превращалось в <приручение>.

В рамках Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), которое перманентно разрасталось как структурно, так и по количеству работавших в нем людей, функционировал целый ряд отделов и секторов, осуществлявших повседневный партийно-политический надзор за просвещением, наукой, искусством, печатью в стране в целом. В сентябре 1940 г. начальником УПА был назначен Г.Ф.Александров. Он прошел нередкий для эпохи 20-40-х гг. путь от простого беспризорника до академика. Г.Ф.Александров закончил Коммунистический университет преподавателей общественных наук (КУПОН), в разные годы преподавал на философском факультете Московского института истории, философии и литературы им. Н.Г.Чернышевского (ИФЛИ), исполнял обязанности декана, заведовал кафедрой истории философии, философским отделением ИФЛИ, редакционно-издательским отделом Коминтерна. Г. Ф. Александров являлся секретарем парткома ИФЛИ, заместителем начальника, наконец, начальником УПА. Знавшие его по ИФЛИ люди по-разному оценивали личность Г.Ф.Александрова. По мнению одних, Александров, несмотря на влияние на него <заразы <правительственного цинизма>, сохранил какие-то человеческие чувства. Другие более безапелляционны в своих суждениях: начальник УПА якобы являлся <типичным представителем партийно-руководящей научной элиты времен сталинизма>. Более академичными выглядят суждения по данному поводу Ю.П.Шарапова. По его мнению, Г.Ф.Александров, <с одной стороны, был изломан, искорежен эпохой тоталитаризма, а с другой - верно служил этому монстру на протяжении многих лет>. Александров не получил специального образования, не знал иностранных языков, не был начитанным человеком, что, однако, не помешало ему стать доктором философских наук18.

Ближайшими помощниками Г.Ф.Александрова по УПА являлись Д.А. Поликарпов (с августа 1939 г. - заведующий отделом культурно-просветительских учреждений, заместитель, а с сентября 1940 г. - первый заместитель начальника УПА) и А.А.Пузин (с августа 1939 г. - начальник отдела агитации, с ноября 1940 г. - редактор журнала <Большевистская печать>)19.

Печать и средства массовой информации в стране играли огромную роль в организации пропаганды. Уже в 1919 г. в РСФСР и на Украине издавалось около 800 губернских и уездных газет, а ежедневный общий тираж таких центральных изданий как <Правда>, <Известия>, <Беднота> превышал 1 млн экз. В 1932 г. в стране выходило свыше 7,5 тыс. газет и более 2 тыс. журналов. В 1940 г. издавалось примерно 8,8 тыс. газет с разовым тиражом 38,4 млн экз.20 Во всех крупных газетах был, разумеется, международный отдел21. В 19301938 г. по инициативе М.Горького, выходило специализированное издание <За рубежом>.

27 сентября 1940 г. в ведение ЦК был передан из ОГИЗа Госполитиздат, который получил наименование <Политиздат при ЦК ВКП(б)>22. Как и деятельность издательств, работа центральных, республиканских, местных органов большевистской печати, газет и журналов общественных организаций (ВЦСПС, ВЛКСМ, Осоавиахим и др.), постоянно курировались партийными структурами. Помимо этого органы цензуры во главе с Главлитом осуществляли повседневный политико-идеологический контроль практически над всей печатной продукцией.

Главное управление по делам литературы и издательства при Наркомпросе РСФСР (Главлит) было создано декретом СНК в июне 1922 г. В его функции входила предварительтная цензура всех частных, кооперативных, общественных издательств. От цензуры были освобождены издания Коминтерна, партийная печать, издания Госиздата, Главполитпросвета, труды Российской Академии наук. Полномочия Главлита постоянно расширялись, в 1930 г. он был реорганизован, а в июне 1931 г. было принято новое положение о Главлите, в соответствии с которым его функции были расширены.

Возглавлял Главлит в 1922-1930 гг. старый большевик, бывший член коллегии Наркомпроса, видный деятель Пролеткульта П.И.Лебедев-Полянский, впоследствии профессор МГУ, главный редактор <Литературной энциклопедии>, академик23. В 1938 г. начальником Главлита был назначен Н. Г. Садчиков. Впечатления от личной беседы с ним зафиксировал в своем дневнике 9 февраля 1938 г. академик В. И.Вернадский. Садчиков, в частности, был уверен, что <Манчестер Гардиан> - <английский реакционный журнал>. По данному поводу Вернадский иронически заметил в упомянутой дневниковой записи: <И в руках этих гоголевских типов - проникновение к нам свободной мысли!>24

Большое распространение получило радиовещание, главным образом - трансляции по проводной сети. В 1931 г. был создан Всесоюзный комитет по радиовещанию. В 1932 г. в СССР действовали 53 радиостанции. Быстро росло число радиоточек - 32 тыс. в 1928 г. около 2 млн в 1932 г. 5,8 млн в 1941 г. Кроме того в 1941 г. в СССР было около 1 млн радиоприемников25. Сложилась целая система центральных, республиканских и местных программ с общим объемом радиовещания около 400 часов в сутки26. Впоследствии, уже в ходе войны против СССР даже Гитлер был вынужден констатировать, что нацистская пропаганда не смогла взять на вооружение такое <идеальное средство>, как радиотрансляционная сеть, которая давала <компетентным органам возможность контролировать содержание радиопередач>, в то время как Советы вовремя оценили его значение27.

Помимо этого в рамках Всесоюзного радиокомитета функционировал Иностранный отдел (отдел Инорадио). Вещанием на зарубежные страны постоянно занималось в тот период около 150

чел.28

Видную роль в организации советской пропаганды как внутри страны, так и за рубежом играло Телеграфное Агентство Советского Союза (ТАСС) при СНК СССР. На 1940 г. штатное расписание ТАСС включало 761 чел.29

Следующим звеном пропагандистской структуры являлись отделы пропаганды и агитации, отделы печати ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов, городские и районные отделы пропаганды и агитации. Один из секретарей республиканских и местных партийных комитетов занимался исключительно идеологической работой. В 1940 г. ЦК ВКП(б) предпринял еще один шаг в сторону ужесточения политического контроля за лекционной работой на местах. 4 октября на Секретариате, а 21 ноября на

Оргбюро ЦК рассматривался вопрос о состоянии лекционной работы в стране. В результате Оргбюро приняло решение, согласно которому вся эта работа отныне целиком стала направляться и руководиться местными партийными органами под контролем отделов пропаганды и агитации обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик. Данное постановление распространялось на все организации, занимавшиеся лекционной деятельностью (в том числе профсоюзные). Поскольку до этого лекционная работа проводилась без должного партийного контроля, что нередко приводило к <дискредитирующим советскую пропаганду выступлениям>, категорически запрещалось допускать к ней лиц, <не имеющих на то специальных поручений или разрешений> (посредников- антрепренеров)30.

Партийно-пропагандистская работа в РККА координировалась Политическим управлением (с сентября 1940 г. - Главным управлением политической пропаганды) Красной Армии. До сентября 1940 г. этот орган возглавлял один из сталинских <выдвиженцев> Л.З.Мехлис. В 1922 г. он стал секретарем Сталина, который в свою очередь был избран тогда же генеральным секретарем большевистской партии. В 1927-1930 гг. Мехлис учился в Институте красной профессуры, затем являлся главным редактором газеты <Правда>. Именно он с помощью центрального печатного органа ЦК ВКП(б) развернул небывалую кампанию по возвеличиванию Сталина, его <гениального руководства>. В 1937 г. Мехлис был назначен начальником ПУРККА, в 1938 г. вошел в состав Оргбюро ЦК. По воспоминаниям Б. Бажанова, работавшего в 1923-1928 гг. помощником Сталина, Л.З.Мехлис лишь создавал <себе удобную маску <идейного коммуниста>, на самом деле являясь подлинным приспособленцем. Его не смущали никакие сталинские преступления. Будучи <настоящим сталинцем - ни перед чем не отступающим>, с началом войны против Германии Мехлис вновь возглавил ГУППКА, и, как писал Б.Бажанов, стал <неукротимым пожирателем красноармейских жизней>31. Н. С. Хрущев, который знал Л. З. Мехлиса по совместной работе в газете <Правда>, дал ему следующую весьма оригинальную характеристику: <это был воистину честнейший человек, но кое в чем сумасшедший>32.

В сентябре 1940 г. начальником ГУППКА был назначен А.И.Запорожец. ПУРККА (ГУППКА) действовало на правах военного отдела ЦК ВКП(б), который сосредоточивал в своих руках все партийно-политическое руководство в Красной Армии. В его распоряжении имелась мощная издательская база. Всего в 1941 г. в

Красной Армии выходило 15 журналов с разовым общим тиражом 600 тыс.экз. в том числе печатный орган ГУППКА <Политучеба красноармейца>33. Последний начал выходить по решению ЦК ВКП(б) с февраля 1939 г. и предназначался для групповодов (руководителей) политических занятий34. К 1 января 1940 г. тираж журнала достиг 115 тыс. экз. т.е. составлял почти одну пятую часть от тиража всех выпускавшихся в РККА журналов35.

Армейская печать играла большую роль в политико-пропагандистской работе. Помимо центральных журналов (<Политучеба красноармейца>, <Пропагандист Красной Армии>) и газет (<Красная звезда>, <Боевая подготовка>) в 1940 г. издавалось 18 окружных газет. В апреле 1939 г. по решению ЦК ВКП(б) стали создаваться армейские газеты. Их число в 1941 г. достигло 15 (в 1940 г. - 11). Всего же накануне войны с Германией в Красной Армии выходило около 500 газет соединений и учебных заведений. В армейских газетах в 1940 г. работало свыше 2 тыс. политработников и командиров36.

Уже в 1920-е годы пропаганда была ориентирована на создание <правильной> картины мира. Задача эта облегчалась тем, что еще в первые годы Советской власти возникла партийно-государственная монополия на средства массовой информации. Но в этот период позитивные, лишенные идеологической окраски знания об окружающем мире рассматривались как важная часть общего образования и культуры, и в этом качестве - как средство успешного строительства социализма.

Принимались меры по ужесточению контроля за деятельностью иностранных корреспондентов в СССР. В течение 1920-х годов на них пытались влиять косвенно, через систему льгот и привилегий37. В конце 1920-х ситуация изменилась. <Ранее озабоченность Советского правительства отношениями с Западом давала журналистам некоторую степень свободы. В 1929, однако, Советы продемонстрировали свою решимость скрывать собственные экономические проблемы, отказав в возвратной визе Полю Шефферу из <Берлинер Тагеблатт> из-за его критических статей>, - отмечает американский исследователь Дж. Краул38. Подобные меры в годы, когда Москва становилась все более интересным и престижным местом для корреспондентов ведущих информационных агенств, производили нужное впечатление. Впрочем, у советских властей были и другие, более утонченные, способы повлиять на западных журналистов. Так, в марте 1933 г. руководитель отдела печати НКИД К. Уманский собрал аккредитованных в Москве корреспондентов и намекнул, что только те, кто не будет упоминать в своих материалах о голоде в СССР, получат информацию о процессе <Метро Виккерс>. Так как это было событием дня, то, как выразился один корреспондент, отказаться от этой информации было <профессиональным самоубийством>, и все заявили о желании сотрудничать39. Существовала и цензура сообщений западных корреспондентов из Москвы, являвшаяся в общем довольно неэффективной мерой. В мае 1939 г. сразу после прихода В. М.Молотова на пост наркома иностранных дел, она была отменена, хотя всего лишь на несколько месяцев, по представлению отдела печати НКИД40. Очевидно, новый нарком стремился создать о себе благоприятное впечатление на Западе. После начала второй мировой войны эта практика была восстановлена и сохранялась в течение многих лет.

Ужесточение идеологического контроля, конечно же, наиболее явно сказалось на положении советских средств массовой информации. Проявлявшееся в 1920-е годы стремление дать объективную картину внешнего мира, попытки использовать западные достижения в промышленности или сельском хозяйстве в качестве примера для подражания, порой вызывали нежелательные для существующего режима оценки и сравнения. Так, крестьянин из Орловской губернии в январе 1927 года писал в <Крестьянскую газету>: <Америка придет к социализму по другим рельсам, а именно: при такой высокой культурной образованности и достигшей неслыханной технике, хотя и пишут, что там давят тиски рабочий класс, но, обратно, читали, что там работают по всем отраслям машины, а рабочие управляют ими. А рабочий класс живет, пользуется всевозможным комфортом роскоши, что наши буржуи...>41 Весной 1928 г. на собрании московских безработных в числе прочих была подана в президиум такая записка: <Во Франции и Германии свобода слова и печати, у нас этого нет. Так, где же социализм? Там, где воля, свобода и печать, или у нас в диктатуре

ВКП(б)...>42

Не удивительно, что в конце 1920-х годов система международной информации стала быстро идеологизироваться. Место прежних, часто складывавшихся стихийно и лишенных идеологической окраски стереотипов занимали идеологемы, <возвышающие собственные идеологические и политические ценности и культивировавшие чувство враждебности к <чужим>

43

идеологическим и политическим ценностям> .

Практика отбора информации подвергалась резкой критике за <безыдейность>, недостаточное включение материала в определенную идеологическую схему. <Политические пикантности и пустяки продолжали, хотя и нечасто, и в небольшом количестве, пробиваться на страницы наших газет и в двадцатые годы... Было признано: такое положение больше терпеть нельзя. Нужно политизировать информацию. Поставить ее на службу самым насущным вопросам эпохи>, - вспоминал один из первых советских журналистов-международников Н.Г.Пальгунов, впоследствии заведующий отделом печати МИД и генеральный директор ТАСС44. По его мнению, <последней каплей>, переполнившей чашу терпения политического руководства, явилось освещение советской прессой процесса подготовки и подписания <пакта Бриана-Келлога> в 1928 г.

Опасность искаженного и одностороннего восприятия и освещения международных событий осознавалась уже тогда. Г.В.Чичерин, еще остававшийся на посту наркома иностранных дел, в июне 1929 г. в письме И.В.Сталину характеризовал освещение ситуации за рубежом в советской прессе как <возмутительнейшую ерунду>, и добавлял, что ложная информация из Китая привела к ошибкам 1927 г. а ложная информация из Германии <принесет еще несравненно больший вред>45. Но никакого результата это письмо не возымело.

Необходимо подчеркнуть, что ужесточение идеологического контроля над отбором международной информации происходило параллельно с ростом напряженности в отношениях с Западом. Время от времени в советской прессе разворачивались кампании, посвященные угрозе новой войны с <капиталистическим окружением>. Вопрос о <военных тревогах> заслуживает отдельного рассмотрения46; тем не менее большинство исследователей сходятся на том, что, помимо внутриполитических причин для разворачивания подобных кампаний, в первую очередь необходимости <сокрушения> внутрипартийной оппозиции, на советское руководство влияла вполне реальная обеспокоенность, связанная с преувеличенно пессимистической оценкой международной ситуации .

Позднее, впрочем, было признано, что <военные тревоги> конца 20-х годов были необоснованны, свидетельством чего является пресловутый <Краткий курс истории ВКП(б)>. В главе, посвященной периоду 1926-1929 гг. вообще отсутвует раздел о международной ситуации. По поводу роста напряженности в отношениях с Западом было сказано лишь, что <империалистические правительства принимали все возможные меры, чтобы произвести новый нажим на

СССР, внести замешательство, сорвать или, по крайней мере, затормозить дело индустриализации СССР> и что это <создавало дополнительные трудности для Советской власти>. Подобная характеристика составляет очевидный контраст с заявлениями конца

1920-х годов48.

В августе 1930 г. английский дипломат в письме, направленном в Форин Офис, пересказал свою беседу с К.Уманским. Последний, в ответ на вопрос, действительно ли советское правительство верит в угрозу западной интервенции, дал развернутый ответ, из которого следовало, что эта угроза по его мнению была достаточно серьезной. <Советские опасения не столь нелепы, как мы, кажется, думаем, -писал английский дипломат. - Он [Уманский - авт.] не имел в виду, что иностранные правительства сознательно готовят военное нападение на Советский Союз, которое однажды произойдет. Советская пресса, несомненно, пишет именно это, но причина в том, что объяснить ситуацию массам можно лишь, крайне упростив ее [курсив наш - авт.]> На самом деле, по мнению Уманского, определенные враждебные СССР группы, в первую очередь представители эмиграции, существовавщие в разных странах, могли путем провокаций создать такую обстановку напряженности, когда, по его выражению, <пушки начнут стрелять

49

сами> .

На состоявшемся в июне 1930 г. XVI съезде ВКП(б) речь шла о дальнейшем возрастании угрозы военного нападения на СССР и необходимости в связи с этим всесторонней, в том числе идеологической, подготовки к войне. Оценки и решения съезда послужили толчком к дальнейшему усилению внимания к системе внешнеполитической информации и ужесточению контроля над ней.

В резолюциях состоявшегося в июле 1930 г. 2 Всеармейского агитационно-пропагандистского совещания подчеркивалось, что слабое отражение международных вопросов является серьезнейшим недостатком содержания политических занятий. <Значительно шире и глубже должны быть поставлены вопросы международного положения, экономического кризиса капитализма, мирового революционного движения, ибо этого требует необходимость усиления интернационального воспитания бойцов в РККА>50.

В августе 1930 г. также отталкиваясь от решений XVI съезда, агитационно-пропагандистский отдел ЦК ВКП(б) провел совещание редакторов центральных газет по вопросу постановки иностранной информации в печати. В принятом постановлении отмечалось возрастание интереса трудящихся к международной информации и ставилась задача обеспечивать <интернациональное воспитание трудящихся в духе солидарности с борьбой международного пролетариата и внедрение в их сознание правильного понимания процессов внутри мирового капитализма>. Для этого требовалось <в максимальной мере использовать те возможности в области углубленного показа отрицательных сторон капиталистической системы и условий революционной борьбы рабочих и колониальных и полуколониальных народов, которые представляет широко, систематически поставленная, надлежащим образом комментированная и обработанная внешняя информация [курсив наш - авт.]>51.

Однако, по мнению авторов постановления, в данный момент состояние внешнеполитической информации оставалось совершенно неудовлетворительным. Ей уделялось мало места, изложение не всегда учитывало уровень читателей, а главное, <освещение отдельных фактов международной политики и интернациональной классовой борьбы носит преимущественно отрывочный характер и не увязывается со всей системой крупных процессов, происходящих в капиталистических странах>52. В числе мер, предложенных совещанием, были такие, как подготовка квалифицированных коммунистических кадров журналистов-международников, политизация работы корреспондентов ТАСС за границей, укрепление связей с Коминтерном, Профинтерном, иностранными компартиями

и др.

Усиливались как цензура, так и централизация в области средств массовой информации (вппрочем, как и в других областях). В плане работы ВОКС на 1929-30 годы необходимость этого мотивировалась следующим образом: <Во всех областях, в которых соприкасается социалистическое государство с капиталистическим миром, оно выработало особые формы взаимоотношения с ним>. Документ разъяснял, что речь идет о монополии внешней торговли и централизованном характере дипломатических отношений. По аналогии и в области культурных связей необходима подобная монополия: <Всесоюзное Общество культсвязи с заграницей должно явиться призмой, отражающей за границей те области культурной жизни народов Союза, которые нам полезно показывать под углом наших политических задач... В виду невозможности допустить безконтрольное проникновение из-за границы спорных или чуждых культурных течений, таким фильтрующим и контролирующим органом должен являться ВОКС>53. И впоследствии на протяжении 1930-1940-х годов руководство ВОКС неоднократно претендовало, впрочем, без особого успеха, на монополию в этой области. В частности председатель ВОКС В.С.Кеменов в декабре 1940 г. в обширной докладной записке, направленной секретарям ЦК ВКП(б) А.А.Жданову и Г.М.Маленкову, негативно оценил деятельность всех прочих учреждений и организаций, причастных к культурной пропаганде за рубежом, и в очередной раз предложил предоставить ВОКС монополию в этой области54. Очевидно, что установление более жесткого контроля над всеми сторонами жизни советского общества, в том числе и в области внешнеполитической информации и пропаганды, отвечало не только идеологии и общим интересам режима, но и чисто бюрократическим аппетитам отдельных ведомств.

Специальное постановление ЦК ВКП(б) в ноябре 1934 г. объявило ТАСС <центральным информационным органом Союза ССР>, наделив его <исключительным правом а) распространения за границей информации о Союзе ССР; б) распространения в пределах Союза иностранной и общесоюзной информации>55. Правда, справедливости ради надо отметить, что монополия ТАСС на практике не была абсолютной, по крайней мере, в отношении пункта <а)>: распространением за границей информации о жизни в СССР, в том числе и после принятия постановления, занимались и ВОКС, и Литературное агентство, входившее в объединение <Международная книга> при наркомате внешней торговли, и ряд других организаций, причем все они весьма ревниво относились друг к другу. Тем не менее важна сама тенденция.

Помимо Главлита, своеобразным органом цензуры в области внешнеполитической пропаганды являлся Наркомат иностранных дел и его отдел печати. В 1937-1939 гг. туда регулярно присылали на просмотр гранки очередных номеров журнала <Коммунистический интернационал>. В 1939 г. практически все центральные газеты (кроме <Правды>) стали передавать туда же внешнеполитические материалы для одобрения56.

Постепенно советская печать превращалась, по образному выражению английского историка Дж.Хэслама, <в тщательно отделанную призму, сквозь которую русские поглядывали на внешний мир>57. Уже в 1935 г. выступая на заседании Президиума Правления Союза советских писателей, С. П.Третьяков, неоднократно бывавший за границей, выпустивший книги очерков о Чехословакии и Китае, утверждал: <мы не знаем заграницу. Газеты, в силу своей специфичности, некоторого клокотирования событий, которое газетам свойственно, создают иное впечатление о загранице, в частности, загранице враждебной...>58

В конечном итоге возобладал подход, суть которого через несколько лет достаточно откровенно сформулировал на заседании Совинформбюро в январе 1944 г. А.С.Щербаков, бывший тогда кандидатом в члены Политбюро и начальником Главного политического управления Советской Армии: <Основным принципом всей нашей работы должно быть такое железное правило, от которого не отступать и которое неукоснительно проводить, это правило такое - использовать газеты, журналы, радио, чорта, дьявола, сатану, кого угодно, но в интересах нашего советского дела и ни в коем случае не позволять, чтобы тебя использовали>59.

Официозный характер советской прессы был очевиден, и это привело к довольно парадоксальным попыткам политического руководства <организовать> по крайней мере внешне <независимые> издания. В этом качестве в 1934 г. по инициативе М.М.Литвинова был основан <Журналь де Моску> (на французском языке). Для этого издания видные сотрудники НКИД, часто по указанию самого Литвинова, писали статьи на внешнеполитические темы60. Издание было закрыто в мае 1939 г. после отставки Литвинова, но уже в октябре того же года ЦК ВКП(б) постановило <расширить иностранный отдел газеты <Труд>, используя его для широкого не официозного освещения советского общественного мнения по международным вопросам в различных его оттенках>61. Эта практика продолжалась и в 1940-е годы62.

Усиливался контроль не только за органами печати. В 1924-1925 гг. обратили внимание на <угрозу идеологическому воспитанию рабочих и крестьян нашей страны, которая шла со стороны иностранной кинопродукции>. В результате <были усилены меры, преграждавшие проникновение вредных, идеологически и политически, заграничных кинофильмов на экраны советских кинотеатров>. Уже к июлю 1924 г. к прокату в СССР было запрещено 216 кинофильмов63. С конца 1925 г. ужесточилась политика в области радиовещания. Критические отзывы радиослушателей пересылались для расследования в ОГПУ. В 1932 г. по рекомендации ЦК были ликвидированы радиогазеты, в 1937 радиокомитет запретил радиопереклички. С 1935 г. практиковалось централизованное снабжение текстами радиопередач, для чего была создана специальная редакция микрофонных материалов. Все подготовленные тексты заранее

64

предъявлялись для получения визы .

Тем не менее радиовещание продолжало вызывать нарекания <с политической точки зрения>. Объективность информации уже ни в коей мере не являлась достоинством. Факты часто заменялись идеологемами, далекими от реальности. Так, на пленуме ЦК в феврале 1937 г. представитель Комиссии партийного контроля критиковал редакцию всесоюзного радио за то, в частности, что в материалах, посвященных Германии, много говорилось о внешней политике фашизма и недостаточно - о трудностях в экономике, <о враждебном к фашизму внутреннем общественном мнении, о нарастании сил, противостоящих фашизму>65. Нет необходимости разъяснять, что о <нарастании сил, противостоящих фашизму> в Германии 1937 года говорить не приходится. Не удивительно, что делегаты с мест в ходе того же пленума жаловались на низкий уровень внешнеполитической пропаганды66.

Постепенно усиливалось расхождение между тем, что знала и понимала политическая элита, и что предназначалось <для широких масс>. Даже представители высшего партийного руководства стремились в своих выступлениях всячески избегать <идеологически невыдержанных> заявлений.

Выступая 1 августа 1940 г. на VII сессии Верховного Совета СССР, первый секретарь МК и МГК ВКП(б) А.С.Щербаков заявил, говоря о присоединении к СССР прибалтийских стран: <Капиталистам удалось на время сыграть на национальном недоверии латышских, эстляндских и финских крестьян и мелких хозяйчиков к великоруссам, удалось на время посеять рознь между ними и нами на почве этого недоверия> (речь в данном случае шла о событиях 1918-1920 г.) Эта, казалось бы, во многом отвечавшая реальности и политически <правильная> фраза в стенограмме, предназначенной для публикации, была тем не менее вычеркнута. Рукой Щербакова вместо нее была вписана следующая фраза: <Буржуазные политиканы, запродавшие себя с потрохами иностранной империалистической буржуазии, захватившие власть над трудовым народом Литвы, Латвии и Эстонии при помощи иностранных штыков - пытались обманывать свой народ и весь мир болтовней о <демократии> и <независимости>...>67 Таким образом важная мысль о <национальном недоверии> к русским со стороны населения прибалтийских республик (хотя бы в результате злокозненной политики капиталистов) была изъята из печатного текста и заменена общей и достаточно бессодержательной фразой.

В цитированном выше постановлении совещания редакторов центральных газет 1930 г. единственный пункт, который, как указывалось в тексте, не предназначался для публикации, всего лишь упоминал о самом существовании информации <для служебного пользования>68. Постепенно в практику входили различного рода закрытые обзоры и сводки.

Вопросы внешнеполитической пропаганды и информации решались на весьма высоком уровне. Так, в повестку дня заседаний Секретариата ЦК только за первую половину 1930 г. были включены вопросы об издании газеты <За рубежом>, о корреспондентах ТАСС в Варшаве, Риме, Женеве, Хельсинки, Токио, о Главлите (по этому вопросу основным докладчиком выступал А. С.Бубнов, содокладчиком Г.Ягода)69, и др. Гнедин в своем интервью вспоминает, что в первой половине 1930-х годов, будучи заместителем заведующего иностранного отдела <Известий>, он был вызван на ночное заседание Политбюро, где <давались директивы относительно какой-то важной внешнеполитической передовой, которую мне предстояло писать для <Известий>70.

В подготовке внешнеполитических статей принимали участие не только журналисты, но и руководители НКИД. Как вспоминал видный советский дипломат Н.В.Новиков, <руководство Наркоминдела требовало, чтобы в этой [пропагандистской - авт.] работе непосредственное участие принимали сотрудники наркомата, люди всесторонне информированные и способные правильно ориентировать своих читателей и слушателей>71.

Использование внешнеполитической информации носило порой сугубо <прикладной> характер. Например, в октябре 1930 г. по поводу просьбы 350 польских семейств о разрешении на выезд в Польшу, что было, естественно, расценено как <антисоветская демонстрация>, Польское бюро агитационно-пропагандистского отдела ЦК ВКП(б) подчеркнуло, что для предотвращения повторения подобных случаев, газеты, издававшиеся для польского населения СССР, <впредь должны систематически и более углубленно освещать положение бедноты и среднего крестьянства в фашистской Польше>72.

И тем не менее система внешнеполитической пропаганды не избежала участи практически всех <подсистем> советской государственной машины. Постоянно подвергался <чисткам> аппарат ЦК. Среди государственных органов важная роль в этой системе принадлежала Наркомату иностранных дел и его отделу печати. По подсчетам американского исследователя Т.Улдрикса, из числа ведущих работников наркомата 44% определенно стали жертвами террора, 18% просто исчезли в годы <ежовщины>, о 8% ничего не известно, 14% либо эмигрировали, либо умерли естественной смертью. И лишь 16% сохранили свои должности73. Отдел печати был основательно <вычищен> после прихода в Наркоминдел

В.М.Молотова весной 1939 г. Среди прочих был арестован и его заведующий Е. А. Гнедин. Как вспоминает журналист-международник Д.Ф.Краминов, перед отбытием в Швецию в октябре 1939 г. он был на инструктаже в отделе скандинавских стран и в отделе печати. <Среди <скандинавов> не оказалось никого, кто работал бы в Стокгольме, и они не могли поделиться со мной опытом. Отдел печати совсем недавно возглавил профессор философии, который имел очень смутное представление о печати вообще и совсем никакого о шведской, в чем он признался мне с обаятельной откровенностью>74.

Столь же жесткому разгрому подвергся и ВОКС, в значительной мере способствовавший созданию за рубежом позитивного образа СССР. После ареста и казни председателя ВОКС с 1934 по 1937 годы А.Я.Аросева, его участь разделило большинство ответственных сотрудников. В результате на совещании, посвященном <ликвидации последствий аросевщины>, в октябре 1937 г. предлагалось создать специальную должность контролера исходящей почты на иностранных языках, так как новые заведующие отделами языков не знали, и почту, следовательно, контролировать не могли75.

Потенциально каждый представитель военной элиты, в том числе пропагандистских органов РККА мог оказаться в числе <врагов> либо их <пособников>. Так произошло, например, с заместителем А.И. Запорожца армейским комиссаром 2-го ранга В. Н.Борисовым. В июле 1941 г. <выяснилось> (не без прямого участия Л.З.Мехлиса), что Борисов скрывал компрометировавшие его сведения (он служил в белой армии, подвергался аресту ВЧК, наконец, его отец являлся священнослужителем). За это <преступление> бывший заместитель начальника ГУППКА Военной коллегией Верховного суда СССР был приговорен к 5 годам лагерей с лишением воинского звания76. В начале войны с Германией был подготовлен <компромат> и на начальника ГУППКА А. И. Запорожца, но по счастливому стечению обстоятельств ему не было дано хода.

В подобных условиях на первый план выходило не наличие профессиональных навыков (хотя и они были необходимы), а способность адаптироваться в условиях перманентных <проработок> и <чисток>. Как и другие люди, занимавшие в сталинскую эпоху ответственные посты в различных учреждениях и организациях, представители пропагандистских структур были вынуждены действовать по принципу (в западной историографии он назван <синдромом трех <у>: <угадать>, <угодить>, <уцелеть>77). Как подчеркивал В. И.Вернадский, выбор людей, составлявших опору диктатуры, как никогда ранее, определялся <благонадежностью>78.

Большинство из них вряд ли могло глубоко размышлять о причинах частой смены идеологических лозунгов и зигзагов внешнеполитического курса руководства СССР в 1939-1941 гг. которые наиболее явственно стали проявляться с момента начала сближения с нацистской Германией.

Все это, с одной стороны, резко ухудшило имэдж Советского Союза за рубежом, а с другой - существенно осложнило работу учреждений и ведомств, ответственных за формирование <правильной> картины мира в сознании советского общества.

Какую же картину мира пыталась формировать официальная пропаганда 1920-30-х годов" Она складывалась из набора довольно устойчивых стереотипов, которые в момент своего возникновения в какой-то степени отражали подлинную ситуацию, но скоро оторвались от постоянно изменявшейся реальности. Характерно, что этот набор, созданный еще до войны, с незначительными изменениями сохранялся и в пропаганде первой половины 1980-х годов.

Наиболее характерной ее чертой являлось представление о том, что СССР является одним из основных мировых <центров притяжения>. Англия и Америка, как говорил И.В.Сталин на XIV съезде в 1925 г. выступали в качестве такого центра для буржуазных правительств, а СССР - для рабочих Запада и революционеров Востока79. Одновременно создавался образ СССР как позитивной альтернативы Западу. <Среди этих бушующих волн экономических потрясений и военно-политических катастроф СССР стоит отдельно, как утес, продолжая свое дело социалистического строительства и борьбы за сохранение мира. Если там, в капиталистических странах, все еще бушует экономический кризис, то в СССР продолжается подъем как в области промышленности, так и в области сельского хозяйства>, - заявил Сталин на XVII съезде ВКП(б) в январе 1934 г.80

Расчет в пропаганде делался главным образом на то, что в общественном сознании найдет отклик утверждение об исключительности первого в мире <социалистического> государства, которое имеет перспективу превращения в <мировую республику> после уничтожения <капиталистического окружения>81. Но само наличие <капиталистического окружения> обусловливало необходимость перманентной внутренней мобилизации в стране и поддержания в общественном сознании постоянной готовности к войне.

В условиях экономического кризиса 1929-1933 гг. советская печать широко освещала действительно имевшие место факты резкого ухудшения положения широких масс, роста безработицы и социальной напряженности, массового разорения крестьянских хозяйств. Впрочем, уже тогда желаемое часто выдавалось за действительное; так, в своей речи на XVII съезде И.В.Сталин приводил данные о том, что с 1933 г. в развитых капиталистических странах начался, по сравнению с 1930-32 гг. постепенный рост производства, и тут же, через несколько абзацев, утверждал, что <в настоящее время не существует таких данных, прямых или косвенных, которые бы говорили о наступающем подъеме промышленности в капиталистических странах>82.

Эта тема развивалась всеми органами печати, в том числе и предназначенных для подготовленных читателей. Так, в редакционной статье <Год великих сдвигов> в журнале <Коммунистический интернационал> подчеркивалось, что <капитализм нигде не сумел создать предпосылок для новой капиталистической стабилизации. Нигде и перспективы на новую стабилизацию не видно. Наоборот, обострение общего кризиса капитализма шло непрерывно и было обусловлено глубоким потрясением всей капиталистической системы, созреванием революционного кризиса в капиталистических странах, могучим ростом СССР, развертыванием антиимпериалистического движения в колониях, сужением рынков сбыта и борьбой за рынки, углублением империалистических противоречий и сужением маневроспособности капитализма. Поэтому даже временный рост промышленной продукции (который, кстати сказать, в некоторых ведущих капиталистических странах стагнирует) не задержал процесса углубления общего кризиса капитализма>83.

На рубеже 1920-30-х годов, в ситуации, когда на Западе набирали силу фашистские движения, обострялась международная обстановка, многие представители либеральной западной интеллигенции действительно видели в СССР прообраз новой цивилизации. Об этом говорили приезжающие в страну Б. Шоу, Т. Драйзер, супруги Веббы, выпустившие огромный двухтомный труд общим объемом свыше 1200 страниц под названием <Советский коммунизм - новая цивилизация?>84 Вопросительный знак в заглавии <снимался> всем содержанием книги, в которой шла речь о советской конституции, советском человеке как гражданине, производителе и потребителе, плановом характере экономики и т.д. В конце Веббы делали вывод, что Советский Союз действительно является и новой цивилизацией, и реальной альтернативой Западу. Нужно отдать должное советским организациям, таким, как полпредство в Лондоне, НКИД,

Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (ВОКС) и др. которые охотно снабжали Веббов старательно подобранной информацией. Не случайно советский полпред в Великобритании И. М. Майский отметил, что <такой итог, несмотря на все сделанные авторами оговорки, в обстановке 30-х годов являлся большой идеологической победой Советской страны>85. Труд Веббов неоднократно переиздавался в Англии, был переведен и на русский язык, однако впоследствии и русское, и английские издания оказались в спецхранах. Очевидно, сыграли роль упомянутые Майским <оговорки>, то есть стремление по возможности объективно, на основе не только официальной советской статистики, но также анализа и личных впечатлений, оценить советскую действительность.

Советские средства массовой информации постоянно ссылались на подобные издания и благоприятные для СССР высказывания, подкрепляя таким образом положения официальной пропаганды. К 15-й годовщине революции вышла книга <Глазами иностранцев> объемом свыше 700 стр. с обширной вступительной статьей К. Радека. В нее вошли очерки и отрывки из книг свыше ста зарубежных авторов, которые, по словам составителя, <признают, что Октябрьская революция явилась тем великим историческим этапом, который кладет начало новой человеческой эре>, и даже те, кто <неправильно оценивает отдельные этапы этого единого и неуклонного на протяжении пятнадцати лет процесса, не могут отрицать, что СССР - единственная страна, где есть жизнь, где рождается новый человек, где куется новое будущее>86. Подобных изданий (хотя, возможно, и не столь объемистых) в эти годы было немало87.

Постепенно ситуация в странах Запада стабилизировалась, но тезис о постоянном ухудшении положения трудящихся (к нему было лишь добавлено определение <относительное>) и нарастании классовой борьбы остался, догматизировался и воспроизводился при каждом удобном случае, постепенно заменив собой идею <мировой революции>. Любопытно, что еще в 1940-е гг. западные исследователи на материалах советской прессы изучали соотношение между словами-символами <мировой революции> и <внереволю-ционной> национальной символикой за период с 1918 г. по 1943 г. Если в лозунгах 1920 г. количество символов <мировой революции> более, чем в 10 раз, превосходило число национальных символов, то с 1929 г. четко прослеживается рост удельного веса национальной символики, с 1931 г. - непрерывное падение интереса к <мировой революции>. К 1943 г. все, что связано с мировой революцией, в советской пропаганде практически сошло на нет>88.

Преувеличивалась роль СССР в международной политике. На самом деле в 1930-е годы даже в европейских делах западные страны предпочитали скорее игнорировать СССР, чем видеть в нем основного соперника. Ситуация стала меняться по мере нарастания фашистской угрозы, но и тогда потенциальные возможности СССР как союзника на Западе склонны были преуменьшать. Несомненно существовавшие в политике капиталистических стран антисоветские тенденции никогда не были определяющими именно из-за невысокого мнения о реальном весе СССР. Советская же пропаганда постоянно подчеркивала решающее влияние Советского Союза на всю систему международных отношений.

<Советский Союз превратился в могучую социалистическую державу, оказывающую огромное воздействие на весь ход международного развития>, - утверждалось в брошюре, изданной Наркоматом обороны и предназначенной для системы марксистско-ленинской учебы командного состава89. В. М. Молотов, выступая по поводу ратификации печально известного <пакта Молотова-Риббентропа>, доказывал, что <в настоящее время уже нельзя решать важные вопросы международных отношений> без активного участия СССР. <Всякие потуги обойти Советский Союз и решить подобные вопросы за спиной Советского Союза должны окончиться провалом>, - заключал он90.

Неадекватное представление о роли СССР в мире сопровождалось возникновением своеобразной иллюзии превосходства в отношении достижений советской культуры. В 1920-е годы в официальной пропаганде довольно часто встречались утверждения о культурной отсталости Советской России и необходимости догнать в этом отношении Запад. Об этом неоднократно говорил В. И.Ленин. Максим Горький в 1930 г. предлагал работавшему тогда в Париже Н. Валентинову написать очерки французского быта и так подчеркивал важность своей просьбы: <Очерки европейского быта нам крайне важны. Быт наш тяжек, нездоров, полон азиатских наслоений. Нужно его чистить и чистить. Корректуру в него может внести знание Европы и европейской жизни>91. Но уже в 30-е годы ситуация резко меняется.

Признавая определенную отсталость культуры материальной, официальная пропаганда основной упор стала делать на успехах в области культуры вообще, и политической культуры в частности. К. Е. Ворошилов, выступая на 1 съезде колхозников-ударников в феврале 1933 г. говоря о политике в области культуры, провозгласил: <Мы достигли в этом отношении огромных успехов, говорю без всякого преувеличения. Вряд ли найдется много таких крестьян в Европе и Америке, которые бы вышли на трибуну и без единой запиночки произносили длинные хорошие речи о строительстве новой жизни, нового человеческого общества. Политически мы достигли очень больших высот. Политически мы выросли, но материальная культура у нас еще очень слаба. Она может вырасти до уровня нашей духовной культуры [курсив наш -авт.] только через социалистический организованный труд, только

92

через создание все новых и новых материальных ценностей> .

Прошло еще некоторое время, и в одном из служебных документов ВОКС 1938 года появилось утверждение, что советская пропаганда недооценивает успехи советской культуры. <Из всех многочисленных и разнообразных областей культурной жизни, в которых СССР благодаря своим непрерывным новым завоеваниям и достижениям бесспорно идет впереди всех зарубежных стран, нужно назвать раньше всего театральное искусство, кинематографию, музыку, народное творчество, литературу, педагогику и медицину>, -безапелляционно подытоживал автор документа93.

Советская пропаганда не упускала ни одного случая, чтобы подчеркнуть те или иные негативные черты западного образа жизни, иногда по самому неожиданному поводу. Так, в пособии по игре в шахматы утверждалось, что <за границей, в капиталистических странах шахматы доступны главным образом лишь образованным людям, а рабочий класс и крестьянство пока не имеют доступа в шахматные кружки. Буржуазным правительствам политически невыгодно, чтобы угнетенный народ занимался шахматами и на их базе создавал свои классовые организации>94. Неудивительно, что, по подсчетам западных исследователей, в газете <Московские новости>, например, соотношение благоприятных и неблагоприятных статей, посвященных другим странам, в 1938-1939 гг. было 69 к 328.95

С середины 30-х годов во внешнеполитической пропаганде появляются новые, антифашистские мотивы. Первоначально они возникли как реакция на антисоветскую кампанию, развернутую в Германии после прихода Гитлера к власти. В декабре 1935 г. М. М. Литвинов подал на имя Сталина секретную записку, в которой предлагал <дать нашей прессе директиву об открытии систематической контркампании против германского фашизма и фашистов>96. Интенсивность этой кампании то ослабевала, то усиливалась в зависимости от ситуации (особенно резкие повороты в советской пропаганде происходили после начала второй мировой войны). Тем не менее именно это направление пропаганды оказало заметное воздействие на общественное сознание, что подтверждается многочисленными свидетельствами

2. Синдром <наступательной войны> в пропаганде начала 1940-х гг.

В последние годы разворачивается и все более активизируется дискуссия о том, к какой именно войне готовились Сталин и советское руководство. Наиболее характерным моментом этой дискуссии является то, что постепенно преодолевается навязывавшееся десятилетиями <единомыслие> во взглядах на возникновение и начало советско-германской войны, которое опиралось на тенденциозную сталинскую трактовку событий. Создались условия для беспристрастного изучения подлинных архивных документов, в том числе - введенных в научный оборот в первой половине 90-х гг. Их всесторонний анализ позволил некоторым историкам предположить, что Сталин и руководство СССР с мая 1941 г. начали активную подготовку к наступательной войне97. Подобная точка зрения вызывает возражения оппонентов, и это вполне объяснимое и в конечном счете нормальное явление, если иметь в виду подлинно научный спор, тем более, что известные к настоящему времени факты об истинных замыслах Сталина и большевистского руководства, относящиеся к маю-июню 1941 г. крайне противоречивы, трактуются порой с прямо противоположных позиций и требуют дополнительного трезвого и скрупулезного анализа.

В первую очередь это относится к текстам сталинских выступлений по случаю выпуска слушателей военных академий РККА 5 мая 1941 г.98

Этим выступлениям предшествовало секретное заседание Политбюро ЦК ВКП(б) 4 мая 1941 г. На нем обсуждался вопрос <Об усилении работы советских центральных и местных органов>. В принятом постановлении подчеркивалось, что их координация служит поднятию авторитета <советских органов в современной напряженной международной обстановке> [курсив мой - авт.]

В соответствии с этой задачей Политбюро единогласно постановило назначить И.В.Сталина Председателем Совета Народных Комиссаров СССР. <По настоянию> Политбюро, он оставался первым секретарем ЦК ВКП(б), и, поскольку не мог уже <уделять достаточно времени работе по Секретариату ЦК>, его заместителем по Секретариату стал А.А.Жданов.

В. М.Молотов, являвшийся до этого Председателем СНК, был назначен заместителем Сталина и <руководителем внешней политики СССР>, оставаясь на посту Народного Комиссара по иностранным делам. Жданов освобождался от обязанностей <наблюдения за Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)> (УПА), а на его место назначался А.С.Щербаков, ставший секретарем ЦК и руководителем УПА. Щербаков сохранял за собой посты первого секретаря Московского обкома и горкома ВКП(б)99. К этому можно добавить, что наряду с делами по Секретариату Жданов практически замещал Сталина и в Оргбюро ЦК ВКП(б).

6 мая Политбюро утвердило проекты Указов Президиума Верховного Совета СССР об освобождении В.М.Молотова от обязанностей Председателя СНК СССР и о назначении на его место Сталина100. В тот же день Указы были приняты, а затем опубликованы101.

Формулировка первого из названных указов была весьма примечательной. Из нее следовало, что ввиду неоднократных заявлений В. М. Молотова о трудности совмещения им обязанностей Председателя СНК и наркома иностранных дел, его просьба была, наконец, удовлетворена. Следует отметить явное отличие данной формулировки от той, которая зафиксирована в постановлении Политбюро от 4 мая. В то же время третий из вышеупомянутых указов Президиума Верховного Совета СССР, опубликованных 7 мая, фактически дезавуировал то, что утверждалось в первом, поскольку, оставаясь во главе внешнеполитического ведомства, Молотов был все же назначен заместителем Сталина по СНК.

Вечером 5 мая 1941 г. Сталин выступил с сорокаминутной речью перед выпускниками военных академий на торжественном собрании, а затем, после торжественной части, на приеме произнес знаменитую реплику, вокруг которой ведутся беспрестанные споры. Присутствовавший на торжествах сотрудник наркомата обороны СССР К. Семенов так зафиксировал в своих записях упомянутую реплику: <3-е выступление товарища Сталина на приеме. Выступает генерал-майор танковых войск. Провозглашает тост за мирную сталинскую внешнюю политику.

Тов.Сталин: Разрешите внести поправку. Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону - до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны - теперь надо перейти от обороны к наступлению.

Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия - армия наступательная> [курсив мой - авт.]101

Призывы Сталина о переходе к <военной политике наступательных действий>, о необходимости перестройки всей советской пропаганды <в наступательном духе> врезались в память очевидцев и современников событий, что зафиксировано в ряде источников.

Возможность для перехода к наступательной политике, если судить по сталинским высказываниям 5 мая 1941 г. уже создалась. Во-первых, согласно собственным убеждениям Сталина, подхваченным пропагандистами, любая война, которую вели и будут вести большевики, по определению является справедливой, ибо имеет конечной целью сокрушение <капиталистического окружения>103.

Во-вторых, обстановка была подходящей, поскольку после поражения Франции и захвата ряда европейских государств Гитлер воевал <под флагом покорения других народов>. Лозунги германской армии <захватнические>, и она, как предсказывал Сталин в своей речи 5 мая 1941 г. пользуясь этими лозунгами, уже <не будет иметь

104

успеха> .

Наконец, в-третьих, создались и благоприятные условия для перехода к активным наступательным действиям (об этом свидетельствует вся риторика речи Сталина перед выпускниками военных академий).

Знаменательна реакция Сталина на предложенный 5 мая 1941 г. тост за <мирную сталинскую внешнюю политику>. Само по себе это определение было одним из самых распространенных на майских торжествах 1941 г. Оно вошло в праздничные приказы наркома обороны и наркома Военно-Морского Флота СССР. На приеме в честь участников военного парада вечером 2 мая ее провозгласил (причем в присутствии Сталина) С. К. Тимошенко105. Вообще, советская пропаганда на все лады восхваляла <сталинскую мирную внешнюю политику>, позволявшую СССР официально оставаться вне войны, и в то же время дававшую солидные территориальные приращения, полученные в 1939-1940 гг.106 То, что Сталин во всеуслышание объявил о намерении отказаться от нее и перейти <от обороны к наступлению> не было простой риторикой, а означало лишь одно: сигнал к повороту во всей политике в сторону активных действий, направленных главным образом против Германии.

Исследователи практически единодушны в том, что сталинская речь 5 мая 1941 г. имела ярко выраженную антигерманскую направленность. В ней недвусмысленно признавалось, что именно немцы стали инициаторами войны (<Германия начинала войну...>) и виновны в ее расширении (<германская армия ведет войну под лозунгом покорения других стран...>)107. Подобное признание коренным образом отличалось от прежних заявлений руководства СССР, звучавших неоднократно, начиная с сентября 1939 г. в выступлениях В. М.Молотова, а также в советской пропаганде. Тогда <поджигателями войны> называли Англию и Францию.

Сталинский призыв о необходимости перехода к <военной политике наступательных действий> и соответствующей перестройке советской пропаганды не остался пустым звуком. Он немедленно был расценен как прямое указание к действию.

В частности, после сталинского указания о необходимости перестройки воспитания, пропаганды, агитации и печати в стране в наступательном духе, прозвучавшего 5 мая 1941 г. началась активная работа по претворению его в жизнь. Основные вопросы, возникавшие в ходе разворачивавшейся пропагандистской кампании в духе <военной политики наступательных действий> обсуждались на заседаниях Оргбюро, Секретариата, а также в Управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), в отделе печати Народного комиссариата иностранных дел, Главном управлении политической пропаганды Красной Армии (ГУППКА). Вся кампания велась под непосредственным руководством секретарей ЦК ВКП(б) А.А.Жданова и А.С.Щербакова.

Судя по публичным выступлениям А.А.Жданова и до 5 мая 1941 г. и после, он являлся, так же, как и Сталин, приверженцем наступательной военной тактики. На партийном активе Ленинграда и Ленинградской области 20 ноября 1940 г. Жданов подчеркивал необходимость обратить особое внимание на новые тенденции в ходе боевых действий между Германией и ее противниками на Западе и, прежде всего, учитывать <опыт современного наступления [курсив мой - авт.] со всеми его ударными средствами и формами в виде прорыва танков, механизированных дивизий, налетов авиации, парашютных десантов...>108

Несомненно, А.А.Жданов и А.С.Щербаков, будучи одними из наиболее близких к Сталину людей, обладали исчерпывающей информацией относительно того, как именно должна разворачиваться новая пропагандистская кампания, корректируя ее ход в зависимости от быстро менявшейся обстановки внутри страны и на международной арене.

Эта кампания самым непосредственным образом затронула деятельность УПА ЦК ВКП(б). Начальник УПА Г.Ф.Александров был хорошо осведомлен о содержании речи Сталина 5 мая 1941 г. и даже ознакомил с ее содержанием доцентов и аспирантов ИФЛИ, где вел тогда преподавательскую работу109. Именно Александрову было поручено составление первого варианта проекта общей директивы ЦК <О задачах пропаганды на ближайшее время>. Он также давал указания по содержанию аналогичного проекта директивы ГУППКА.

Ближайшими помощниками Г.Ф.Александрова по УПА являлись Д.А.Поликарпов и А.А.Пузин. Они участвовали в составлении проектов решений Секретариата и Оргбюро ЦК ВКП(б), некоторые из которых, принятые после 5 мая 1941 г. напрямую были связаны с пропагандистским обеспечением подготовки наступательной войны.

К этой же деятельности был привлечен отдел печати НКИД во главе с Н.Г.Пальгуновым110.

Важным шагом на пути практического воплощения сталинских указаний 5 мая 1941 г. в области пропаганды явились меры по перестройке средств массовой информации. Периодическая печать всегда была в руках большевистского руководства одним из важнейших инструментов пропаганды и агитации. Даже Гитлер был вынужден отдавать должное большевистскому руководству, которое унифицировало всю прессу в СССР. Ведь оказавшись под политическим контролем, периодическая печать, по мнению фюрера, становилась огромной пропагандистской силой111.

Отлаженный механизм пропагандистской машины в начале мая 1941 г. оказался объектом пристальной опеки со стороны ЦК ВКП(б). 8 мая 1941 г. в 14 часов в ЦК состоялось совещание А.С.Щербакова с редакторами центральных газет (<Правда>, <Известия>, <Красная звезда>, <Труд>) и ряда журналов112.

На другой день после этого совещания в центральных советских газетах появилось <Опровержение ТАСС>, касавшееся сообщений зарубежных информационных агентств о концентрации крупных воинских соединений Красной Армии на западных границах СССР. В

<Опровержении> пересказывалась переданная японским агентством информация о переброске советских войск с Дальнего Востока и из Средней Азии, о передаче в распоряжение Киевского особого военного округа 2700 боевых самолетов, об усилении военно-морских флотов на Черном и Каспийском морях.

ТАСС категорически отрицал <это подозрительно крикливое сообщение>, утверждая, что никакой концентрации крупных военных сил Советского Союза на его западных границах нет и не предвидится113.

В тот день, когда <Опровержение ТАСС> опубликовала советская печать, распоряжением начальника штаба Одесского военного округа генерал-майора М.В.Захарова вооружение, боевая техника и имущество НЗ были переведены в состояние, <готовое к немедленному использованию>114. Не случайно после появления газет с этим опровержением в воинских частях, переброшенных к границе с Румынией, его содержание вызвало недоумение красноармейцев, дислоцировавшихся в данном районе. Они задавали на политинформациях вопрос: <Как связать это с действительностью?> Ответ политрука одного из соединений прозвучал безапелляционно: <Все эти заявления и пакты пишутся для цивильных, но мы-то должны понимать, что нас сюда послали не к теще на блины. Мы знаем, кто наш враг, и с честью выполним любую поставленную перед нами партией задачу>115.

Между тем в Москве продолжалась работа по организации перестройки советской пропаганды в духе наступательной войны. В записной книжке А.С.Щербакова отмечено, что вечером того же дня, когда в советских газетах появилось упомянутое <Опровержение>, секретарь ЦК ВКП(б) имел встречу с представителями ТАСС. Он записал для памяти, что следовало к 19 часам 9 мая вызвать нужных людей и подготовить обсуждение вопросов повестки дня116.

Ученые, занимающиеся исследованиями в области истории тоталитарных режимов, отмечали наличие сложного процесса приведения языка деловых документов, которым пользовались функционеры, в соответствие с политическими реальностями и генеральными указаниями высшего руководства. Выделено по крайней мере три признака подобного процесса: подражание в письменном языке высшему руководству либо непосредственному начальству; применение расхожих формулировок и шаблонных фраз; наконец, лаконичный, сугубо деловой стиль текстов117.

Со всей очевидностью все эти языковые особенности проявились в письменных документах, сохранившихся в архивах и связанных в той или иной степени с пропагандистским обеспечением подготовки к наступательной войне.

В качестве иллюстрации можно привести тезисы А.С.Щербакова к совещанию 8 мая 1941 г. с представителями средств массовой информации118. Сравнение их с записями сталинских выступлений перед выпускниками венных академий позволяет сделать однозначный вывод: речь Сталина, а также реплика на банкете 5 мая явились основой, своеобразной моделью при составлении упомянутых тезисов. Сталин говорил тогда, имея в виду причины поражения Франции и побед Германии в 1939-1941 гг. что французы и их союзники англичане с пренебрежением относились к военным, военно-техническая мысль во Франции не двигалась вперед, наконец, она потеряла своих союзников119. Соответственно, среди тезисов А.С.Щербакова обнаруживаем следующие: <Борьба с зазнайством, успокоенностью, косностью (см. опыт Франции)>; <Игнорирование армии, ее командного состава. Перестали уважать>. Секретарь ЦК ВКП(б) также наметил публикацию в периодической печати статей и обзоров <о плохих союзниках>.

Как упоминалось выше, характеризуя состояние германской армии к весне 1941 г. Сталин утверждал, что считать ее <непобедимой> нет никаких оснований, напирая на проявление в ней первых признаков <хвастовства, самодовольства, зазнайства>. Он утверждал также, что германская военная мысль не шла вперед, проводил аналогии между захватническими войнами Наполеона I, окончившимися плачевно для французского императора, и операциями армии Германии, которая сменила лозунг <освобождения от цепей Версаля> на лозунг <покорения других стран>. Кроме того, Сталин указывал на опасность ведения войны на два фронта, сопоставляя кампании Пруссии против Франции 1870-1871 гг. и борьбу Германии против ее противников в 1914-1918 гг.120

В несколько модернизированном стиле все эти сталинские мысли отражены в тезисах А.С.Щербакова 8 мая 1941 г.: <Самодовольство>; <Зазнайство, самодовольство, леность военно-технической мысли>; <Смена лозунгов>; <Миф о непобедимости> (причем целый раздел тезисов озаглавлен <Разоблачение мифа о непобедимости>, а для его освещения, по мнению Щербакова, в прессе следовало помещать статьи и обзоры, в том числе и о Наполеоне I); <Два фронта>; <Войны Германии на два фронта>.

Естественно, в своих тезисах А.С.Щербаков постарался адекватно передать сталинскую мысль о завершении перестройки Красной Армии, ее перевооружении и оснащении современной военной техникой, а также об извлечении ею опыта из советско-финской войны, и из боевых действий Германии против западных союзников в 1940-1941 гг. Об этом можно судить на основании следующих использованных в упомянутом документе формулировок: <Армия перестроена и реорганизована на основе учета опыта войны>; <Освещение героев, овладевших техникой (опыт финской войны)>; <Линия Мажино, линия Маннергейма>.

Наконец Щербаков, очевидно, получив дополнительные устные директивы от Сталина, но, совершенно точно, с учетом сделанного последним конкретного указания о необходимости перестройки пропаганды в наступательном духе, фиксирует это в своих тезисах. Первый, наиболее важный их раздел озаглавлен: <Воспитание армии и народа>. Он открывается следующей формулировкой: <Лозунг - наступательной войны. Основную статью [курсив мой - авт.] (журнал)>.

В третьем разделе тезисов находим следующую формулировку: <Лозунг обороны, лозунг наступления. Готовить политику войны>. Ясно, что данная формулировка полностью вытекала из сталинской антитезы <оборона - наступление>, прозвучавшей в приводившемся тосте на приеме 5 мая 1941 г. А.С.Щербаков, опираясь на эту антитезу, акцентировал внимание именно на смене оборонительных лозунгов на наступательные в контексте подготовки к войне.

Секретарь ЦК ВКП(б), отвечавший за идеологическую работу, прекрасно понимал, что необходимо держать в тайне сам факт начавшейся пропагандистской кампании по обеспечению <лозунга наступательной войны>. Формулируя указания, предназначенные для руководителей средств массовой информации, он, в частности, зафиксировал в своих тезисах механизм подготовки материалов по разоблачению <мифа о непобедимости> германской армии: <Осторожно, не дразнить, повода не давать, аналогии и намеки, но систематически, капля по капле>.

Интересно, что в первоначальном, рукописном наброске данного пункта второго раздела тезисов А.С.Щербаков сформулировал основную мысль более конкретно: <Осторожно, гусей не дразнить, повода не давать, аналогии и намеки, но систематически, капля по капле (как известно, [вода] камень долбит> (курсивом выделены слова, вычеркнутые А.С.Щербаковым из рукописи и отсутствующие в машинописном варианте тезисов).

Таким образом, в тезисах А.С.Щербакова отразились практически все уровни <приведения языка в соответствие с политическими реальностями>.

В свете приведенных свидетельств есть возможность оценить, насколько объективной являлась информация о событиях, произошедших в Москве после первомайских праздников, которая содержалась в донесении Ф.Шуленбурга в МИД Германии от 12 мая. С одной стороны, он совершенно верно указал на факт принятия на себя Сталиным поста Председателя Совета Народных Комиссаров СССР как на <событие чрезвычайной важности>. Во многом соответствовало действительности и убеждение Шуленбурга в том, что данный шаг был вызван внешнеполитическими причинами.

С другой стороны, трудно согласиться со следующим выводом германского посла: якобы переоценка международного положения, исходя из побед вермахта в Югославии и Греции, заставила Сталина отойти от прежней политики, <приведшей к отчужденности в отношениях с Германией>. Совершенно противоречат истине в свете приведенных нами фактов о начавшейся в условиях строжайшей конспирации пропагандистской подготовке к наступательной войне утверждения Шуленбурга о неких <манифестациях> СССР (в их числе названо и пресловутое <Опровержение ТАСС> от 9 мая!), рассчитанных <на ослабление напряженности> в советско-германских отношениях и даже <на создание в будущем лучшей атмосферы> в них121.

Не меньшее значение, чем периодической печати, большевистское руководство и лично Сталин уделяли кинематографии. Не случайно вслед за редакторами центральных газет и журналов, сотрудниками ТАСС конкретные указания со стороны ЦК ВКП(б) по развертыванию новой пропагандистской кампании в стране получили и кинематографисты.

Произошло это во время совещания в ЦК ВКП(б) по вопросам художественной кинематографии. О совещании известно достаточно много, его ход рассматривался в научных публикациях122. Однако есть возможность дополнить уже имеющиеся факты и акцентировать внимание на некоторых поднимавшихся на нем вопросах, напрямую касающихся рассматриваемой нами проблемы.

В записной книжке секретаря ЦК ВКП(б) А.С.Щербакова отмечено: <14 мая (Среда). Совещание по кино. Людей, число их. Открывает т.Жданов>123.

В августе 1940 г. Жданов, по постановлению Политбюро, возглавил Комиссию по предварительному просмотру и выпуску на экраны новых кинофильмов, куда помимо него вошли секретари ЦК ВКП(б) А.А.Андреев, Г.М.Маленков и заместитель наркома иностранных дел А.Я.Вышинский124. В марте 1941 г. А.А.Жданов высказал мысль о необходимости собрать в ЦК ВКП(б) деятелей кино <и выяснить, как ведется среди них политвоспитание, кто их там воспитывает, кто их направляет>125. В середине мая 1941 г. это предложение было воплощено в жизнь.

Приведенная выше заметка для памяти, сделанная А.С.Щербаковым и касавшаяся подбора и количества <людей> на совещании по вопросам художественной кинематографии (оно проходило 14-15 мая 1941 г.), свидетельствует о той важности, которая придавалась этому совещанию в ЦК ВКП(б). Было приглашено 54 видных и наиболее известных кинорежиссеров, сценаристов, актеров, операторов, руководителей крупнейших киностудий страны, а также 27 <работников пропаганды и печати> (так они названы в сохранившемся списке участников). Эта группа состояла из представителей Управления пропаганды и агитации, отделов ЦК, МК и МГК ВКП(б), ЦК ВЛКСМ, ГУППКА, СНК СССР, руководства Комитета по делам кинематографии при СНК СССР, редакторов газет <Правда>, <Известия>, <Комсомольская правда>126. Следовательно, на двух представителей кинематографии приходился один <работник пропаганды и печати>, что предвещало постановку большевистским руководством перед участниками форума политически важных задач.

Открывая совещание, Жданов счел необходимым подчеркнуть, что кино имеет большое значение, <как важнейшее из видов искусства и наиболее острое орудие политического воспитания и просвещения масс,> тем более, что <современная эпоха, современный период> налагали на советский кинематограф <особые обязанности в связи с войной>, а также в связи с <задачами в области строительства коммунистического общества> и конкретными установками, которые прозвучали на XVIII партийной конференции.

Между тем выступавшие в прениях кинематографисты сосредоточивали внимание на вопросах, главным образом касавшихся внутреннего развития советского кино, аппелируя к представителю высшей партийной инстанции со своими претензиями и жалобами на неблагополучное положение вещей.

Именно поэтому в заключительном слове, уже 15 мая, А.А.Жданов акцентировал внимание на разъяснении вопроса о том, какие новые проблемы стоят перед советской пропагандой, а также уточнил, к какой именно войне следует готовиться всему народу и кинематографистам в частности. Ссылаясь на Сталина, он подчеркнул, что <большевик и революционер тот, кто умеет ломать старые традиции и строить новые>. Данный сталинский тезис

Жданов напрямую связал с задачами, которые следовало <развернуть в идеологической области>. Он констатировал: положение СССР как единственной страны социализма, когда было необходимо готовить народ <к любым неожиданностям>, обязывало <сделать вывод из этого, а мы [т.е. участники совещания - авт.] не делаем>. А. А. Жданов пояснил, что необходимо проведение <практических мероприятий по линии пропаганды и по линии идеологических вещей>.

Он обрисовал присутствовавшим на совещании в ЦК ВКП(б) <генеральную линию> большевистского руководства на международной арене: она сочетала независимость, самостоятельность действий и, вместе с тем, предполагала расширение <фронта социализма, всегда и всюду тогда, когда нам обстоятельства позволяют>. Здесь же секретарем ЦК были приведены наглядные примеры в подтверждение данной мысли: он предложил вспомнить события 1939-1940 гг. когда к СССР были присоединены Прибалтика, Западная Украина и Западная Белоруссия, Бессарабия, Северная Буковина.

<Вы отчетливо понимаете, - доверительно сообщал Жданов своей аудитории, - что если обстоятельства нам позволят, то мы и дальше будем расширять фронт социализма>. В этой связи им была сформулирована коренная задача: следовало прививать народу непримиримость к <врагам социализма>, готовность нанести <смертельный удар любой буржуазной стране или любой буржуазной коалиции>, а главное - воспитываать людей <в духе активного, боевого, воинственного наступления> [курсив мой - авт.] Решение данной задачи возлагалось, по словам Жданова, и на кинематографистов, которые, как и другие советские граждане, понимали <проблему нашего дальнейшего развития>, прекрасно отдавая себе отчет, что, <конечно, столкновение между нами и буржуазным миром будет и мы обязаны кончить его в пользу социализма>. Последний из приведенных пассажей заключительного слова на совещании в ЦК ВКП(б) по вопросам художественной кинематографии вызвал, судя по

127

стенограмме, аплодисменты .

На этом же совещании был затронут, в частности, и вопрос о том, какие именно черты характера нужно воспитывать у советских людей в связи с необходимостью их подготовки к <воинственному наступлению>. А. С.Щербаков отметил по данному поводу, что среди молодежи имеются <нежелательные> настроения: <прошлого не анализировать, вперед не смотреть, а жить как трава растет>. Между тем, продолжал он, кинематограф отнюдь не способствовал пресечению подобных настроений. Особенно возмущение у А.С.Щербакова вызывало то, что эти настроения и отражающие их кинофильмы преобладают в такой момент, <когда мы весь народ должны держать в состоянии мобилизационной готовности>128. Примечательно, что в его вышеупомянутых тезисах к совещанию с редакторами центральных газет и журналов (8 мая 1941 г.) в разделе <Воспитание армии и народа> формулировалась следующая задача: < Во всех статьях, очерках (об армии, колхозе, заводе, школе, молодежи), оборонном спектакле, фильме - о выносливости, о готовности, против тепличности> [курсив мой - авт.]129.

На совещании в ЦК ВКП(б) по вопросам художественной кинематографии А. А.Жданов в заключительном слове выразил эту основную мысль более конкретно: <У нас некоторые люди воспитываются в тепличной обстановке, им будет трудно воевать>. Имея в виду, очевидно, кинофильм <Сердца четырех>, который, как отмечалось на совещании, по идеологическим соображениям не был разрешен к показу, Жданов заявил: <Мы сами любим посмеяться, мы не апостолы, но мы считаем, что труд и задачи, которые перед нами стоят, обязывают... чтобы этот смех не превратился в самоцель>. <Может быть, мы через пару лет будем смеяться по-иному> [курсив мой - авт. ]130.

Итак, Жданов и Щербаков в весьма определенных выражениях высказались по поводу тех черт характера, которые, по их мнению, не должны были быть присущими советскому человеку, а тем более большевику.

Сравнивая выступление Жданова перед кинематографистами с речью Сталина перед выпускниками военных академий, нельзя не отметить <доверительную> манеру обращения к аудитории, которую <соратник> перенял у <вождя>. Кроме того, А.А.Жданов уже не впервые использовал сталинский тезис о необходимости <расширения фронта социализма>. Возможно, он информировал Сталина о ходе работы совещания по вопросам художественной кинематографии - 14 и 15 мая Жданов был в числе посетителей сталинского кабинета в Кремле131.

Вслед за Ждановым и Щербаковым, трактовавшими сталинские указания о необходимости подготовки к наступательной войне в устных выступлениях, подобного рода обязанность взял на себя М. И. Калинин. К тому времени Калинин являлся членом Политбюро, занимая пост председателя Президиума Верховного Совета СССР. 20 мая 1941 г. он выступил с докладом о международном положении на партийно-комсомольском собрании работников служебного аппарата Президиума Верховного Совета СССР132.

Сохранившиеся тезисы позволяют выявить истоки некоторых основных положений речи Калинина перед сотрудниками аппарата Президиума Верховного Совета СССР. Его замечания о том, что <большевики - не пацифисты>, что <нельзя безотчетно упиваться миром>133, несомненно, вытекали из соответствующих сталинских указаний на сей счет, высказанных в 1938 г. на совещании пропагандистов и агитаторов Москвы и Ленинграда. На этом совещании, посвященном выходу в свет <Краткого курса истории ВКП(б)>, Сталин заявил, что является неверным представление о большевиках как о пацифистах, <которые вздыхают о мире> и <начинают браться за оружие только в том случае, если на них напали>. Большевики, продолжал он, < сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют...>. Далее следовал очевидный для Сталина вывод: <То, что мы сейчас кричим об обороне - это вуаль, вуаль> [курсив мой - авт. ]134.

20 мая 1941 г. М.И.Калинин констатировал: СССР сумел <серьезно потеснить капиталистический мир> и ведет <наступательную политику против капитализма>135. Данные утверждения также вытекают из сталинских выступлений (9 сентября 1940 г. и 5 мая 1941 г.) Добавим к этому, что и А.А.Жданов в начале июня 1941 г. утверждал: <Мы уже вступили на путь наступательной политики>136.

А. М. Некрич при анализе содержания вышеупомянутой речи М. И. Калинина, к сожалению, допустил передержку. Историк писал: <Калинин, в отличие от Сталина [курсив мой - авт.], откровенно говорит теперь [т.е. 20 мая 1941 г. - авт.], что Германия ведет завоевательную войну137. Между тем совершенно ясно, что <всесоюзный староста> сделал заявление о завоевательном характере внешней политики нацистов не <в отличие>, а, так же, как и А.А.Жданов, вслед за Сталиным. Достаточно напомнить в данной связи чеканные сталинские фразы из речи перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 г.: <..Германия уже воюет под флагом покорения других народов> или: <Германская армия не будет иметь успеха под лозунгами захватнической, завоевательной войны>138.

Вышеушеупомянутые выступления А.А.Жданова, А.С.Щербакова и М. И. Калинина нацеливали на поворот в пропаганде в духе подготовки именно к наступательной войне. Представляется, что те, к кому непосредственно были адресованы эти указания и призывы, в полном соответствии с <основной задачей момента> восприняли их и ответили немедленными практическими действиями.

10 мая 1941 г. исполняющий обязанности заведующего отделом печати НКИД Н. Г. Пальгунов направил в Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) свои <Предложения о мероприятиях по освещению международного положения>. Этот документ с грифом <Секретно> снабжен собственноручной пометой Н.Г. Пальгунова: <Срочно с нарочным>, причем она для убедительности дважды

139

подчеркнута красным карандашом .

Примечательно, что в этом документе, составленном на другой день после публикации упомянутого <Опровержения ТАСС>, формулировалась следующая задача: <Поведение советской печати не должно давать какого-либо повода для выводов, будто в данный момент имеются какие-либо изменения в состоянии советско-германских отношениях [курсив мой - авт.], и тем менее повода для каких бы то ни было дипломатических представлений>. Это вполне согласуется с одним из тезисов А. С. Щербакова к совещанию 8 мая 1941 г. - <не дразнить и не давать повода>140, подразумевавшим сохранение внешних <приличий> в отношениях с Германией и нацеленным на то, чтобы лишить германскую сторону предлога для выдвижения претензий. Понимание заведующим отделом печати НКИД <основной задачи момента> проявилось и в том, каким образом он представлял себе способы разоблачения <мифа о непобедимости германской армии>. Основная работа в данном направлении, отмечал Н. Г.Пальгунов, должна проводиться менее доступной немцам советской местной печатью - областными, городскими и районными газетами. Он, несомненно, исходил из установки А.С.Щербакова, данной 8 мая 1941 г.: в качестве основного инструмента для решения данной задачи использовать не только центральную печать, но и местную, причем, как отмечалось в одном из тезисов секретаря ЦК ВКП(б), в местной печати можно было действовать <несколько свободнее>141.

Думается, подобная тактика была избрана не случайно. Подписка для иностранцев на советские краевые, областные и районные газеты (кроме особо оговоренных) на 1941 г. была запрещена Главлитом142. Столь крутая мера диктовалась необходимостью пресечения попадания за границу (в том числе и в Германию) информации о дислокации воинских частей Красной Армии, размещении крупнейших промышленных и оборонных предприятий на территории СССР и других данных, составлявших государственную и военную тайну. Подобная утечка информации происходила ввиду того, что органы цензуры на местах фактически не справлялись со своими основными обязанностями. В создавшихся условиях Управлению пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и Главлиту легче было вообще отказать иностранным (в том числе и германским) подписчикам в получении советских краевых, областных и районных газет, чем проследить за тем, чтобы секретные сведения не проникли за границу.

Именно областные, районные и городские газеты, подчеркивал Н.Г.Пальгунов в вышеупомянутых <Предложениях>, <не затрагивая прямо и непосредственно Германию [курсив мой - авт.] должны разрушить своими выступлениями всякие представления о <непобедимости германского оружия>, показать, что германские победы обусловлены в значительной мере не <всепобеждающей силой> германской армии и германской военной техники, а военной и политической слабостью противников Германии>143. Нельзя не отметить в данной связи особой изощренности ума исполняющего обязанности заведующего отделом печати НКИД: порекомендовать разоблачение <мифа о непобедимости германской армии>, не упоминая самой Германии вряд ли смог бы непосвященный человек. И его вовсе не волновало, как могли понять подобную задачу редакторы местных советских газет, не столь хорошо информированные, как сам Н.Г.Пальгунов.

Пальгунов предлагал также опубликовать в <Красной звезде> <серию статей с объективным военно-теоретическим разбором отдельных операций, проведенных германской армией в 1939-1941 гг. особо подчеркивающих тактические и стратегические слабости и промахи противников Германии>144. Скорее всего, данное предложение вытекало из тезиса А.С.Щербакова в разделе <Разоблачение мифа о непобедимости>: <В <Красной звезде> - свободнее [писать] об опыте войны (Тобрук, итоги балканской войны, Мажино и др.)>145

Заведующий отделом печати несколько <оживил> выдвинутый Щербаковым <лозунг наступательной войны>. Он, в частности, подчеркивал: для <максимально широкого разъяснения в массах особенностей международной обстановки> следовало предложить пресс-бюро газеты <Правда> разослать <в течение ближайшего полумесяца [курсив мой - авт.] областным, городским и районным газетам> ряд материалов для публикации, и среди них - статью о различии <между советской политикой мира и пацифизмом мелких буржуа и социал-предателей>. Она, по мысли Н. Г.Пальгунова, должна была основываться на материалах докладов Сталина и

Молотова 1939-1940 гг. опираться на <Краткий курс истории ВКП(б)>, а также на ленинское положение, суть которого сводилась к следующему: <говорить нам, что мы должны вести войну только оборонительную, когда над нами занесен нож... значит повторять старые, давно потерявшие смысл фразы мелкого буржуазного пацифизма>146. В другом месте своих <Предложений> заведующий отделом печати более категоричен: <Областная и районная печать должна отказаться от описания ужасов войны, совершаемого в пацифистском стиле, показать, что при известных обстоятельствах нужна наступательная тактика> [курсив мой -авт. ]147

Вышеприведенные цитаты из письма Н. Г.Пальгунова особенно показательны. Судя по воспоминаниям знавших его по совместной работе заведующего иностранным отделом газеты <Труд> З.С.Шейниса и известного писателя И.Эренбурга, Пальгунову была присуща осторожность, причем осторожность <на грани фантастики>. Например, будучи еще корреспондентом ТАСС во Франции, Н.Г.Пальгунов любую информацию передавал в Москву не от своего собственного имени, а с обязательной ссылкой на какой-либо источник. В НКИД ходил анекдот: даже о том, что Париже дождь, Пальгунов сообщал, ссылаясь на сообщение французской газеты <Тан>. После возвращения из Парижа в Москву Эренбург написал стихи о трагической судьбе побежденной нацистами Франции. Однако их отказывались публиковать. Тогда писатель обратился к Н.Г.Пальгунову как к заведующему отделом печати НКИД. Тот никак не мог поверить, читая лирическое стихотворение Эренбурга, что упоминавшееся в нем слово <явор> означает всего-лишь дерево, разновидность клена. При этом Пальгунов вопрошал: <Вы понимаете, какая на мне ответственность">148

Подобная осторожность заведующего отделом печати НКИД, однако, была вполне обоснованна. По образному выражению С. З.Шейниса, Пальгунов, подобно своим предшественникам, буквально <ходил по лезвию ножа>149 - как упоминалось выше, судьбы его предшественников, работавших в этом отделе, сложились печально, если не сказать трагически.

В любом случае трудно представить, что инициатива мероприятий, направленных на пропагандистское обеспечение <лозунга наступательной войны> и перечисленных в <Предложениях> Н. Г.Пальгунова, происходила от него лично. Вероятнее всего, документ был составлен им после соответствующих указаний, полученных на совещаниях в ЦК ВКП(б) 8-9 мая 1941 г. которые проводил Щербаков.

Добавим к этому, что впоследствии, в годы войны, Н. Г.Пальгунов возглавил ТАСС - лишнее доказательство правильности его действий в последние предвоенные недели и доверия к нему высшего партийного руководства.

Помимо упомянутого письма Н.Г.Пальгунова сохранился и другой характерный документ, являющийся скорее всего откликом на выступление А.С.Щербакова 8 мая 1941 г. Речь идет о докладной записке Д.А.Поликарпова и А.А.Пузина, составленной между 8 и 15 мая 1941 г.150 На первом листе документа имеется помета: <В архив> и подпись А.Н.Крапивина, помощника секретаря ЦК ВКП (б) А.С.Щербакова, что дает веские основания предположить: докладная записка была адресована Щербакову. Она составлена после ознакомления с планами публикаций центральных газет: <Правда> (15 мая - 15 июня 1941 г.), <Известия> (май-июнь), <Красная звезда> (май-август), а также информационных обзоров ТАСС и статей для центральной и местной печати, тексты которых приложены к записке151. В записке, в частности, подчеркивалось, что представленные редакциями газет планы статей и обзоров <нуждаются еще в серьезной доработке>152.

Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и отдел печати НКИД взяли на себя основную работу по перестройке публикаций в периодической печати в духе наступательной войны. В это время в УПА под эгидой его начальника Г.Ф.Александрова началась работа по составлению проекта директивы ЦК ВКП(б) <О задачах пропаганды на ближайшее время>, который готовился по поручению А.А.Жданова и А.С.Щербакова. В первом варианте этого документа подчеркивалось, что Управление пропаганды и агитации вместе с отделом печати НКИД должны были заниматься просмотром и утверждением статей, предназначенных для публикации в газетах. В проекте постановления ЦК ВКП(б), представленном Г. Ф. Александровым, предусматривалось в центральной и местной, в открытой и закрытой периодической печати публиковать соответствующие материалы, <правильно ориентирующие трудящихся, личный состав Красной Армии в современной обстановке>. Он просил утвердить представленный УПА ЦК ВКП(б) план публикаций на внешнеполитические и военные темы и поручить этому Управлению, а также отделу печати НКИД <просмотр и утверждение статей, предназначенных для опубликования в газетах>153.

Примечательно, что один из тезисов выступления А.С.Щербакова 8 мая 1941 г. (<борьба с зазнайством, успокоенностью, косностью>) интерпретировался редколлегией <Красной звезды> точно так же, как трактовал его заведующий отделом печати НКИД. В представленном Управлению пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) плане статей на май-август 1941 г. к разделу <Военно-исторические статьи> имелся следующий комментарий: <Показать слабость и неподготовленность к войне французской армии, бездарность и ошибки французского командования, как основные причины <побед> Германии>.

Аналогичные формулировки можно встретить и в плане статей <Известий> на май-июнь 1941 г. также направленном в УПА. В разделе <Военные обзоры> читаем: <Балканская кампания германской армии (задача: показать слабость сил греческих и югославских и, отсюда, - как естественный вывод читателя -преувеличенность разглагольствований германской печати о <крупных победах> на Балканах)>154.

Выше уже подчеркивалось, что в своих тезисах А.С.Щербаков нацеливал редакторов центральных газет и журналов на пропаганду качественно нового <лозунга наступательной войны>. Неудивительно, что и в <Предложениях> Н.Г.Пальгунова, и в докладной записке Д.А.Поликарпова и А.А.Пузина проводится именно эта мысль: советская пропаганда должна быть направлена на подготовку наступательной войны. Например, имея в виду представленный редколлегией газеты <Известия> план публикации статей на май-июнь 1941 г. Поликарпов и Пузин подчеркивали, что в этом плане, в частности, <отсутствуют темы о воспитании нашей армии и народа в духе наступательных военных действий [курсив мой -авт.]...>155

В день закрытия совещания в ЦК ВКП(б) по вопросам художественной кинематографии в газете <Известия>, план публикаций которой, как было показано выше, не удовлетворил поначалу сотрудников УПА ЦК ВКП(б), появилась передовая статья, свидетельствовавшая, во-первых, об учете редколлегией критических замечаний, и, во-вторых, подчеркивавшая, какие именно качества должны быть присущи народу в обстановке, когда шла подготовка к наступательной войне. Она получила претенциозный заголовок: <Драгоценные черты большевистского характера>156. В статье приводилась многозначительная цитата со ссылкой на Сталина: <Победа революции никогда не приходит сама. Ее надо подготовить и завоевать>. Далее подчеркивались, что большевики <нацеливали и вели массы на великие штурмы, в которых выковывался боевой, революционный, наступательный дух воинов пролетарской армии>. И резюме: <Этот воинствующий, наступательный характер борьбы, боевой дух коммунистической партии воспринял и развивает в себе советский народ... Активный, наступательный, воинственный дух ощущается всюду, где действуют, борются, творят советские люди>. Статья заканчивалась многозначительным выводом, не оставлявшим сомнения в направленности начавшейся пропагандистской кампании: >Сознательную активность, идейную силу, глубокую преданность делу Ленина-Сталина, воинственность и непреклонность перед трудностями, готовность к наступлению на любые препятствия и к преодолению их - эти драгоценные черты характера с успехом воспитывает партия большевиков в советском народе> [курсив везде мой - авт. ]

Как видим, довольно недвусмысленные и откровенные формулировки в духе <лозунга наступательной войны> стали позволять себе, очевидно, получив соответствующие указания <сверху>, <Известия>, где, по выражению Щербакова, следовало подавать пропагандистские материалы даже <осторожнее>, чем в <Правде>157.

24 мая 1941 г. был подписан в печать очередной номер журнала Главного управления политической пропаганды Красной Армии (ГУППКА) <Политучеба красноармейца>. Здесь, как и в <Известиях>, редколлегия дала передовую статью, сходную по содержанию, но несущую большую конкретность в заголовке: <Воспитывать большевистские черты характера>.

Преамбула передовицы существенно отличалась от прежних осторожных и часто довольно безликих материалов, помещавшихся на первых страницах журнала: <Преданность родине, твердость и настойчивость в достижении полной победы над врагами, активный, наступательный дух - эти замечательные большевистские черты характера воплощались в героические действия воинов Красной Армии и обеспечивали разгром многочисленных врагов нашей родины>. В подтверждение этого приводились примеры боев и походов 1938-1940 гг.: у озера Хасан, у реки Халхин-Гол, <освободительный поход> в Западную Украину и Западную Белоруссию, штурм линии Маннергейма, где <бойцы и командиры показали несокрушимую силу наступления Красной Армии>. РККА, писали авторы передовой статьи журнала <Политучеба красноармейца>, <воспитана и закалена на идейной основе марксизма-ленинизма, на опыте борьбы большевистской партии, показывающем, что большевики выходят победителями из всех испытаний потому, что они твердо держатся наступательной тактики, не боятся препятствий, а смело преодолевают их>.

Исходя из вышесказанного, в журнале формулировалась следующая сверхзадача: <Всей политико-воспитательной работе необходимо придать боевой, наступательный характер, пронизать ее сталинской принципиальностью и идейностью... Успех политических занятий необходимо оценивать прежде всего по тому, насколько они действительно воспитывают большевистские черты характера в каждом красноармейце и младшем командире... Политорганы, командиры и политработники обязаны быстро устранить все недочеты воспитательной работы, вскрытые инспекторской проверкой, и всемерно усилить работу с каждым красноармейцем и младшим командиром в духе постоянной готовности к наступательным боям за дело коммунизма> [курсив везде мой - авт.]158

Итоги инспекторской проверки политико-пропагандистской работы в РККА, о которой упоминается в статье, были подведены на заседании Главного Военного Совета 14 мая 1941 г. в тот же день, когда А.А.Жданов и А.С.Щербаков открывали совещание по вопросам художественной кинематографии. Подобное совпадение, думается, вовсе не случайно, а может лишний раз свидетельствовать о скоординированных действиях большевистского руководства по развертыванию пропагандистской кампании в духе наступательной войны.

На заседании ГВС 14 мая присутствовали: секретари ЦК ВКП(б) А. А. Жданов и Г. М. Маленков, представители наркомата обороны С.К.Тимошенко, С.М.Буденный, Г.К.Жуков, Г.И.Кулик, К.А.Мерецков, Б.М.Шапошников. Доклад по первому вопросу повестки дня (об итогах инспекторской проверки политзанятий в частях Красной Армии) сделал начальник Главного управления политической пропаганды Красной Армии А.И.Запорожец.

В результате обсуждения доклада А.И.Запорожца, ему было поручено, с учетом обмена мнениями, <разработать и представить к очередному заседанию ГВС проект директивы>, в которой сделать основной упор <на поднятие боевой воспитательной работы>159.

Таким образом после сталинских выступлений 5 мая 1941 г. подготовка пропагандистских директив в духе наступательной войны шла на двух уровнях: в УПА ЦК ВКП(б) (где разрабатывался проект постановления <О задачах пропаганды на ближайшее время>) и в ГУППКА (где составлялись проекты директив <О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время>,

<Об очередных задачах партийно-политической работы в Красной Армии>, <О политических занятиях с красноармейцами и младшими командирами на летний период 1941 г.>, <О марксистско-ленинской учебе начальствующего состава Красной Армии>, а также текст доклада <Современное международное положение и внешняя политика СССР>)160.

Из представителей средств массовой информации, активно включившихся, согласно указанию <сверху> в кампанию по пропагандистской подготовке наступательной войны, следует особо отметить В.В.Вишневского. Являясь членом редколлегии журнала <Знамя>, он возглавлял одновременно так называемую оборонную комиссию Союза Советских писателей. Вишневский принимал участие в кампании 1939-1940 гг. против Финляндии, в походе Красной Армии в Бессарабию летом 1940 г. Судя по его дневниковым записям 1939-1941 гг. он был горячим сторонником упреждающего удара по Германии.

Его дневниковая запись от 13 мая 1941 г. свидетельствует о знакомстве с содержанием сталинской речи перед выпускниками военных академий. Эта запись интересна тем, что отражает размышления хорошо информированного человека (по роду своей деятельности председателя оборонной комиссии ССП и члена редколлегии <оборонного> журнала <Знамя> Вишневский бывал на закрытых совещаниях в ГУППКА, в редакции газеты <Правда>, на приеме у заместителя наркома обороны маршала К.Е.Ворошилова и т. д. и т. п.) о перспективах СССР на будущее в международном плане. В. В. Вишневский был уверен тогда: именно СССР должен начать <борьбу с Германией>, <против фашизма, против опаснейшего военного соседа, - во имя революционизирования Европы и, конечно, Азии>. Вишневский сделал ироническое замечание в адрес <чудаков>, полагавших, что компромисс <с фашизмом>, начало которому положил пакт Риббентропа-Молотова, приведет к сдаче позиций Советским Союзом.

Здесь же писатель отметил как важное событие выступление Сталина <на таджикском вечере>, где речь шла <о Ленине, о новой идеологии, о братстве народов, о губительной и мертвой идеологии расизма>, ссылаясь на отражение этой речи <в статьях <Правды>161.

Эта речь была произнесена на торжественном приеме по случаю завершения декады таджикского искусства в Москве, в годовщину со дня рождения Ленина, 22 апреля 1941 г. и полностью опубликована лишь в 1991 г. В ней Сталин, в частности, подчеркнул, что именно Ленин <противопоставил старой идеологии, заключавшейся в том, что одна раса возвышается до небес, а другие народы принижаются и угнетаются, этой старой идеологии, являющейся мертвой, не имеющей будущности, противопоставил новую идеологию - идеологию дружбы народов, заключающуюся в том, что все народы равноправны>162.

Параллельно с составлением в мае-июне 1941 г. пропагандистских материалов для личного состава Красной Армии предпринимались первые практические мероприятия по обеспечению поворота пропаганды, исходя из сталинских указаний, о переходе к <новой политике наступательных действий>. Они не остались незамеченными со стороны немцев. Германская агентура докладывала, что пропагандистская и воспитательная работа в частях Красной Армии ведется в наступательном духе, нацеливает на военные действия против Германии с целью освобождения европейских стран от ее оккупации, а это, в свою очередь, должно было стимулировать революционные процессы в Европе, смену <буржуазных правительств> на советские и просоветские. В июне 1941 г. информация такого рода, наряду с данными о переброске к границе новых частей Красной Армии, о подготовке СССР к мобилизации, развертывании военно-патриотической работы, продолжала поступать в Берлин163. Начиная с мая 1941 г. из радиосообщений Москвы на германских солдат повеяло <враждебным

164

духом>, чего они ранее не отмечали .

Как показывает анализ директивных материалов, готовившихся в мае-июне 1941 г. работа над ними велась спешно, что является лишним доказательством ее важности. Наряду с подготовкой проектов директив на уровне ГУППКА разрабатывались документы, предназначенные для непосредственного исполнения на уровне управлений политической пропаганды армий прикрытия (например, находившейся на острие возможного наступления в сторону Люблина 5-ой армии).

Эти источники не содержат и намека на необходимость готовиться исключительно к обороне. Наоборот, везде и всюду директивные пропагандистские материалы мая-июня 1941 г. акцентировали внимание (и этот акцент усиливался тем, что их авторы дублировали одни и те же положения и тезисы в различных документах), что СССР в создавшейся ситуации должен и обязан взять на себя инициативу первого удара, начать наступательную войну с целью дальнейшего расширения <границ социализма>. При этом всячески преувеличивалась возможность осуществления Красной Армией подобного замысла и преуменьшалась боевая мощь вермахта. Подчеркивалось, что РККА является не инструментом мира, а инструментом войны, активной внешней политики Советского Союза, подвергались осуждению имевшие место <пацифистские> тенденции.

Отметалось поднимавшееся на щит в пропаганде конца 30-х гг. основополагающее положение: <Если враг осмелится напасть, то СССР ответит двойным ударом на удар агрессора>. В проектах пропагандистских директивных документов, составленных в духе сталинского указания о переходе к <военной политике наступательных действий>, на первый план выдвигалась необходимость нанесения именно Красной Армией упреждающего

удара165.

С первых часов германского нападения на Советский Союз обстоятельства сложились для Красной Армии и всего народа совсем не так, как представляли себе будущую войну Сталин, руководство Генштаба, пропагандистские органы большевистской партии и Вооруженных Сил. Под натиском врага приходилось стремительно отступать в глубь советской территории, а это вызывало негативную реакцию прежде всего тех, кто еще весной 1941 г. настойчиво внушал, что необходимо готовиться к наступательной войне, которая к тому же будет вестись на чужой территории.

И. Х. Баграмян описывал в своих мемуарах ход заседания военного совета Юго-Западного фронта после получения из Москвы приказа о наступлении на Люблин с целью овладеть этим польским городом к 24 июня 1941 г. В ответ на аргументированное мнение начальника штаба фронта генерал-лейтенанта М. А.Пуркаева о том, что поставленная задача в условиях, когда враг сам быстро продвигается вперед, просто невыполнима, член военного совета корпусной комиссар Н. Н.Вашугин с возмущением парировал его. <А вы подумали, - вопрошал он М.А.Пуркаева, - какой моральный ущерб нанесет тот факт, что мы, воспитывавшие Красную Армию в высоком наступательном духе [курсив мой - авт.], с первых дней войны перейдем к пассивной обороне...>166

Глава III

ДИНАМИКА ОБРАЗА ЗАПАДА В 1917-1945 ГГ.

1. Советская Россия и Запад в 1920-е годы

В октябре 1917 г. произошла полная смена политической элиты, изменение социально-классовой структуры общества, целей деятельности и структуры государства, в определенной степени изменились взаимоотношения политической надстройки и народа. Все это повлекло перемены и в восприятии внешнего мира, смену господствующих установок в отношении его.

Представления о внешнем мире, как известно, складываются на основе нескольких информационных блоков1. Один из них -<историософский> - предполагает наличие сведений об истории и культуре того или иного государства. Здесь возможности для самостоятельного получения и освоения достаточно объективной информации сохранялись. Классическая культура Запада не только не запрещалась, но даже, хотя и с существенными изъятиями, активно пропагандировалась; сохранялись музеи, библиотеки, использовалась литература, вышедшая до революции и в первые послереволюционные годы. Фрагментарность массовых представлений об истории, политических традициях, миропонимании, свойственном иным культурам, в какой-то степени компенсировала художественная литература.

Второй важнейший блок - <политико-информационный> -составляют сведения о политической, социальной, культурной современной жизни других стран. Именно эти сведения должны были играть определяющую роль в создании адекватной картины современного мира. Однако оба основных канала получения информации, относящейся к данному блоку, а именно система образования и средства массовой коммуникации, находились под жестким политико-идеологическим контролем.

Альтернативных каналов получения информации почти не существовало. Лишь незначительная часть <политически благонадежных> советских граждан могла выезжать за рубеж, причем как правило речь шла о служебных командировках. Частные поездки были строго ограничены; так, например, для членов ВКП(б) требовалось получить последовательно разрешение партийной ячейки, затем уездного или районного комитета, губернского комитета и в качестве окончательной инстанции - одного из 9 крупнейших обкомов, ЦК компартии союзной республики или ЦК

ВКП(б)2.

Сейчас принято говорить о трех основных стратах, по-разному воспринимающих внешнеполитическую информацию. Это -политическая и интеллектуальная элиты и массы3. Деление основано на двух критериях - уровне доступа к информации, зависящем как от возможности, так и желания получать ее, и способности данной страты влиять на формирование внешнеполитических представлений в обществе в целом.

При всей условности этого деления его можно принять за основу, хотя и с одной существенной оговоркой. Если политическую и интеллектуальную элиты выделить не так уж трудно - здесь критерием служит роль представителей этих страт в процессе принятия решений, и они отличаются определенной степенью гомогенности, то <массы> распадаются на множество самых различных социальных групп и слоев. По отношению к внешнеполитической информации, однако, можно выделить лишь одну группу - ту часть общества, которая проявляет в той или иной форме политическую активность4. Эту неустойчивую, с размытыми границами страту можно условно определить как <общественность>. В нее входят люди, не принадлежащие ни к политической, ни к интеллектуальной элитам, которые в силу различных обстоятельств имеют как определенные возможности доступа к внешнеполитической информации и стремление их использовать, так и некоторое влияние на формирование общественного мнения. Это -низовые функционеры политических партий и движений (в СССР -низший слой функционеров ВКП/б/), общественных организаций, профсоюзов, часть интеллигенции, из которой формировались кадры пропагандистов, и т. д.

Разные социальные группы, помимо прочего, различаются уровнем мифологизации своих представлений о внешнем мире. Как правило, политическая, и в еще большей степени интеллектуальная элиты в целом отличаются рациональным подходом, в то время как <общественность> и массы в основном используют готовые стереотипы. В советском обществе, однако, картина была несколько иной. Уровень мифологизации был высок во всех стратах, в частности и в политическом руководстве.

Люди, пришедшие к власти в 1917 г. были выходцами из различных слоев общества, в том числе из тех, которые обычно не участвуют в формировании политической элиты. Они принесли с собой устоявшиеся представления и стереотипы, характерные для этих слоев, сохраняя при этом старые связи и контакты, испытывая определенное влияние привычной социальной среды.

Верхушку новой элиты составили профессиональные революционеры, которых, при всех личных различиях, объединял далекий от нормального жизненный опыт - тюрьмы, ссылки, подполье, эмиграция. Участие в революционном движении, требовавшее многим пожертвовать, вырабатывало определенный тип мышления. Еще Н.А.Бердяев подчеркивал, что истинным революционером может считаться тот, <кто в каждом совершаемом им акте относит его к целому, ко всему обществу, подчиняет его центральной и целостной идее>5. И далее: для коммуниста <мир резко разделяется на два противоположных лагеря - Ормузда и Аримана, царство света и царство тьмы без всяких оттенков. Это почти манихейский дуализм, который при этом обыкновенно пользуется монистической доктриной>6.

У той части большевистской элиты, которая прошла эмиграцию, представления о Западе были достаточно разносторонними и адекватными, хотя и у них существовала определенная аберрация восприятия, связанная с наличием <центральной идеи> - идеи революции, часто заставлявшей принимать желаемое за действительное. Но в 1930-х гг. именно эта часть большевиков оказалась вытесненной из высших эшелонов партии. Старые большевики как таковые еще могли занимать те или иные высокие посты (например, В.М.Молотов). Но бывших политэмигрантов не было ни в Политбюро, ни на ключевых постах в правительстве. Единственным и вполне объяснимым исключением был М. М.Литвинов. Более того, в декабре 1931 г. в беседе с немецким писателем Э. Людвигом Сталин (сделав, правда, исключение для Ленина) заявил, что большевики, не уезжавшие в эмиграцию, <конечно, имели возможность принести больше пользы для революции, чем находившиеся за границей эмигранты>, и добавил, что из 70 членов ЦК не более трех-четырех жили в эмиграции. Впрочем, по его мнению, <пребывание за границей вовсе не имеет решающего значения для изучения европейской экономики, техники, кадров рабочего движения, литературы всякого рода...>7

Подготавливая социалистическую революцию в России, большевики меньше всего думали о месте новой России в системе международных отношений. Это объяснялось их установкой на неизбежность распространения революции на другие, более развитые в промышленном отношении, страны. Свою задачу они видели в придании русской революции такого размаха, который создал бы наилучшие условия для ожидаемой мировой революции8. Будущую внешнюю политику они формулировали так: <В союзе с революционерами передовых стран и со всеми угнетенными народами против всяких и всех империалистов>9. И с этой точки зрения, кстати, Германия, с которой Россия находилась в тот момент в состоянии войны, была большевикам ближе и предпочтительнее, чем союзная Англия, поскольку в отличие от более-менее благополучной, приближавшейся к победе Англии, в проигрывавшей войну Германии общественная обстановка была более взрывоопасной. <В Германии уже кипит настроение пролетарской массы>10, - писал Ленин.

Понятия <международные отношения>, <внешняя политика> воспринимались как часть старого мира, который должен был уйти в небытие. Ожидалось (по выражению В.И.Ленина) скорое появление <новых, высших форм человеческого общежития>11.

Приход к власти и необходимость решения практических, в том числе и внешнеполитических, задач не изменили менталитета российских большевиков, особенно в области международных отношений. Наоборот, теперь их грандиозные теоретические идеи получали шанс на практическую реализацию. Не имея детальных представлений о месте нового государства в системе международных отношений, они теперь на практике ставили перед собой международную задачу такой величины, на которую не решилось бы ни одна политическая сила с самой разработанной теоретической программой - новое государство создавалось как пример для рабочих и сознательных крестьян всех стран и как государство рабочих и крестьян всего мира.

Сразу после июльского кризиса 1917 г. В.И.Ленин сформулировал свое видение общества следуюшим образом: <Весь мир делится на два лагеря: <мы>, трудящиеся, и <они>, эксплуататоры>12. После победы революции эта полемическая формула превращалась в идеологическое обоснование нового общества, которое должно было быть создано. В условиях жестокой борьбы за власть и выживание, которая проходила на фоне тяжелейшей войны, приучившей людей к бескомпромисности и насилию, не было возможности и времени расцвечивать эту черно-белую картину цветными полутонами. Понятие <мы>-трудящиеся стало трансформироваться в понятие <мы> - государство рабочих и крестьян>. ХХ век, начавшийся первой мировой войной, к этому моменту уже приучил мировое общественное сознание к контрастному восприятию мира по принципу <свой-чужой>, <союзник-враг>. Но союзником победившего в своей стране пролетариата мог стать, по убеждениям большевиков, только пролетариат, добившийся победы в других странах. И, таким образом, понятие <они-эксплуататоры> в сложившихся условиях начинало трансформироваться в понятие <они -государства буржуазии>, то есть весь остальной мир.

Ярким примером того, как большевики понимали задачи внешней политики нового государства в тот момент стало <дело Локкарта>. Оно ясно показало, как идеологический тезис <мы-они> влиял на внешнеполитические шаги правительства большевиков.

В 1918 г. в помещениях английских миссий в Петрограде и в Москве были произведены обыски и аресты британцев во главе с Р. Б. Локкартом. Им было предъявлено обвинение в подготовке заговора с целью <свержения Рабоче-Крестьян-ской власти> и нанесения <смертельного удара не только русской, но и международной социалистической революции>13. Для большевиков это дело было не столько внешнеполитической акцией, сколько аргументом в конфликте, который становился основным конфликтом текущего века. Они этого и не скрывали. Представитель ВЧК Я. Х. Петерс, оправдывая свои действия, пояснял в печати, что из-за <условности буржуазного международного права пролетарская революция, наиболее ярко и ценно отраженная в Советской России, была бессильна бороться> с международным империализмом. А свою задачу Петерс, как и все большевистское руководство в тот момент, видел прежде всего в том, чтобы возглавить эту борьбу и <во что бы то ни стало добыть для населения России и международного пролетариата материал, характеризующий приемы и способы, которыми не гнушаются> союзные и прочие буржуазные правительства в своем неприятии новой власти и нового общества14.

Таким образом, с <делом Локкарта> тезис <мы-они> вышел на международную арену. Постепенно он занял там прочное место и подмял под себя все остальные типы международных конфликтов и противоречий, нанеся неизгладимый отпечаток на общественное сознание.

Однако надежды большевиков на расширение социалистической революции не оправдывались. Революция 1918 г. в Германии потерпела поражение. Советская власть, установленная в Венгрии, Литве, Латвии, Эстонии в 1918-1919 гг. не удержалась. <Советизация> Польши в ходе польско-совет-ской войны 1920-1921 годов не удалась. И все же надежды на мировую революцию продолжали существовать.

Один из сценариев <мировой революции> был развернут в тезисах доклада Г.Зиновьева на пленуме ЦК РКП(б) 22 сентября 1923 г. в которых, в частности, говорилось о перспективах советизации Германии15.

В это время большевистское руководство последовательно готовило партию к быстрой победе коммунистов в Германии. 26 сентября всем губкомам рассылается закрытое письмо ЦК о <близости и неизбежности германской революции,> завершающееся словами: <только победа германской революции приблизит коммунизм>16. 18 октября следует новое послание <Германия накануне великих боев>. В нем говорится о частых нападениях на советско-польской границе, убийствах мирных граждан и пограничников, далее следует прозрачный намек: <Не оставляет сомнения, что республика наша будет втянута в войну против своей воли. Объединение Советской Германии с СССР будет последним ударом по капитализму и неизбежно приведет скоро к рабоче-крестьян-ской революции в других странах Европы и всего мира>17.

Но, одновременно с этим, с начала 20-х гг. в среде советского руководства начинает формулироваться идея о необходимости сосуществовании в течение длительного времени государства рабочих и крестьян и буржуазных стран, то есть о создании послевоенной системы международных отношений с участием Советской России.

Решение зтой проблемы началось с осуществления двусторонних контактов между советским государством и рядом капиталистических стран, прежде всего с правительством Великобритании, занимавшей в то время ведущие позиции на международной арене. Переговоры между Советской Россией и Великобританией начались в первой половине 1920 г. после того, как VII съезд Советов принял резолюцию о необходимости нормализации отношений с капиталистическими государствами, а Верховный совет Антанты принял решение о снятии блокады с Советского государства и расширении контактов с ним. Эти переговоры были заявлены как торговые, хотя обе стороны связывали с ними решение целого комплекса экономических и политических проблем18. К сожалению, не было достигнуто какого-либо действенного компромисса, способного оказать влияние на развитие экономики, политики или общественного сознания. Наоборот, во взаимном восприятии обеих стран к этому моменту окончательно сформировалось то видение друг друга в черно-белых красках, которое сохранится и в последующие годы. В 1918 г. на заседаниях британского кабинета министров еще могло прозвучать (во всяком случае со стороны тех, кто знал Россию и интересовался ей), что большевики - это просто люди, которые стремятся заключить сепаратный мир с Германией (а не классовые враги)19. К началу 20-х гг. подобные оценки становятся невозможными. А советское руководство лишний раз получает возможность подтвердить свои давние утверждения о том, что капиталистическое окружение не может не быть враждебным к государству рабочих и крестьян, и, как писал Г.В.Чичерин в одном из своих писем, делает <из этого необходимые выводы>20.

Подобный стиль взаимоотношений советского государства с западными странами накладывал соответствующий отпечаток на международную ситуацию в целом. Именно поэтому с большим трудом достигнутое англо-советское торговое соглашение с момента своего подписания в 1921 г. столкнулось с серьезными трудностями при его практической реализации и не принесло того результата, которого от него ожидали.

К сожалению, подобный ход развития получил свое продолжение и на международных конференциях первой половины 20-х гг. и прежде всего на Генуэзской конференции в апреле 1922 г.

Генуэзская конференция имела совершенно особое значение с точки зрения создания системы международных отношений с участием Советской России. На нее возлагали большие надежды. Советский представитель в Лондоне Клышко, в частности, писал в одном из своих писем Чичерину, что английская сторона вообще рассматривает готовящуюся конференцию в Генуе как вторую Парижскую конференцию21, то есть конференцию, которая подвела итоги первой мировой войны и в результате которой была создана послевоенная система международных отношений.

В нашей литературе Генуэзская конференция всегда рассматривалась как успех советской дипломатии. Но с точки зрения создания послевоенной системы международных отношений итоги этой конференции, к сожалению, надо рассматривать как провал. Тот шанс, который мог бы направить развитие событий в XX в. совершенно в иное русло, не был использован ни капиталистическими странами, ни советским государством.

Причины неудачи Генуэзской конференции, как и последовавших за ней Гаагской и Лозаннской конференций 1922-1923 гг. связаны с тем, что советское руководство по-прежнему рассматривало свои контакты с внешним миром как вынужденный тактический ход в ожидании мировой революции. Как писал Г.В.Чичерин одному из советских представителей за рубежом летом 1921 г. <при нынешнем общем положении, при борьбе Советской Республики с капиталистическим окружением верховным принципом является самосохранение Советской Республики как цитадели революции. Ради этого верховного принципа приходится идти на договоры с буржуазными государствами, в которых наши принципы не осуществляются... Мы руководствуемся... интересами мировой революции>22.

Новое поколение политических лидеров, выдвинувшееся в годы гражданской войны, уже в начале своей карьеры приобрело <устойчивый конфронтационный стереотип массовой психологии, не подвергавший сомнению факт военной угрозы стране, а потому -необходимости военной организации и дисциплины во всех социальных структурах>23. Можно привести этому множество примеров. В 1921 г. М.Н.Тухачев-ский писал В.И.Ленину о так называемой <милиционной системе> и делал вывод: <нам никакого дела нет до того, какая армия выгоднее в мирное время, так как такого времени у нас не будет>. Сходные настроения были распространены и позднее. Например, К.Е.Ворошилов в конце 20-х годов постоянно подчеркивал, что <война снова надвигается на Европу, надвигается на весь мир>24, предотвратить войну <возможно лишь победой мирового пролетариата... Наша задача заключается в том, чтобы оттянуть этот момент нападения на возможно долгий срок>25.

Уже в этот период развития страны можно проследить рост ксенофобии, ставшей на несколько десятилетий сущностной характеристикой советской политической культуры.

Для этого поколения советской политической элиты не было свойственно стремление к всемирным масштабам; напротив, они предпочитали концентрироваться на конкретных, сиюминутных проблемах. В качестве примера можно привести отрывок из письма Г.В.Чичерина И.В.Сталину в июне 1929 г.: <Афганские посланники много лет настойчиво доказывали, что Аманулла не удержится без надежных частей, для которых нужны наши субсидии. А политбюро -глухая стена. Мало того, когда речь шла об одном только шоссе, т. Калинин заявил, что надо сначала провести шоссе в Московской губернии. Мировой стык между СССР и британской империей казался ему менее важным, чем Коломна и Бронницы. Вот национальная ограниченность. Проморгали, проморгали. А какой козырь давала в руки история!>26

У этого поколения лидеров общие представления о внешнем мире сводились к нескольким марксистским формулам и общим стереотипам. Тот же Чичерин так характеризовал их: <Буддийские деревянные мельницы молитв, то есть механически пережевывающие заученные мнимореволюционные формулы товарищи...>27 Но и это поколение в значительной мере было вытеснено в ходе репрессий 1930-х гг. Сменившие их <выдвиженцы> совсем уже не были обременены ни теоретическими знаниями, ни общим образованием, ни представлениями о реальном мире.

Существенную роль играло то, что подавляющее большинство лиц, входивших в политическую элиту 1920-30-х гг. в том числе и в состав высшего политического руководства, не владело иностранными языками и, следовательно, не могло использовать иностранную прессу или сообщения радио. В 20-е гг. впрочем, эти источники в какой-то степени заменяла эмигрантская пресса, издающаяся на русском языке.

Однако с середины 1920-х гг. круг людей, имевших доступ к подобного рода информации резко сокращается. Например, если в 1922-23 г. чтение <контрреволюционной литературы> разрешалось всем сотрудникам <Правды>, то в 1924-25 г. для этого требовалось уже специальное разрешение ответственного секретаря редакции М. И. Ульяновой28. В 1926 г. информационный отдел ОГПУ направил письмо за подписью заместителя председателя ОГПУ Г. Г.Ягоды на имя секретаря ЦК Молотова, в котором приводились следующие данные. Только через НКИД в СССР выписывалось 1134 экземпляра эмигрантской прессы. Например, <Социалисти-ческий вестник> выписывали 240-300 ведомств и лиц. К тому же большинство командированных за границу также покупали его (по сведениям ОГПУ - до 500 экз.) В письме утверждалось, что ряд заграничных белоэмигрантских изданий вообще существовал только благодаря их распространению в СССР по завышенным расценкам. Предлагалось издать секретный циркуляр с запрещением членам партии покупать эти издания, создать комиссию для установления порядка ознакомления с ними, а количество выписываемой в СССР эмигрантской прессы сократить до 25 экз.29

Вскоре, в январе 1927 г. подписка на белоэмигрантскую прессу была запрещена30. До этого момента официально эмигрантскую прессу могли выписывать любые организации и лица. На практике, однако, когда информационный отдел ЦК ВКП(б) в связи с запрещением подписки запросил списки подписчиков, которые уже успели оформить ее в конце 1926 г. в ответах с мест подчеркивалось, что подписывались на эти издания лишь партийные комитеты, начиная с районных31.

Вместо эмигрантских изданий в крупнейшие парткомы было решено рассылать специальные обзоры, подготовленные информационным отделом ЦК, причем количество парткомов, имеющих право на их получение, постоянно сокращалось. Так, заместитель заведующего информационным отделом ЦК в октябре 1929 г. в докладной записке на имя секретаря ЦК Л.М.Кагановича перечислял 36 парткомов и 4 другие организации (в том числе ОГПУ), которые просили присылать им обзоры эмигрантской прессы. Составитель записки, однако, рекомендовал рассылать обзор лишь в 16 парткомов и 3 организации; затем кто-то (возможно, сам Каганович, или один из его помощников) карандашом вычеркнул из списка 5 парткомов и 2 организации. Таким образом количество адресатов сократилось с 40 до 12.32

Постепенно подобные обзоры и сводки <для служебного пользования> стали получать все большее распространение, однако их содержание зачастую мало чем отличалось от материалов, публикуемых официальной советской прессой.

В 1927 г. по поводу содержания пробных обзоров были получены любопытные отзывы важнейших должностных лиц и организаций. Если в отзыве ОГПУ, подписанном Г. Г.Яго-дой, говорилось о желательности использования лишь статей, имеющих политическое значение, и предлагалось не включать в обзоры любые <сообщения сенсационного характера> как <совершенно не отвечающие действительности>, то нарком финансов Н.П.Брюханов, напротив, полагал, что есть смысл публиковать наиболее характерные <хроникер-ские и хронические выдумки> о событиях в СССР, так как <в них подчас удачнее всего отражаются чаяния и вожделения белой эмиграции>. Своеобразную точку в этой минидискуссии поставил заведующий отделом печати ЦК С.И.Гусев, решительно указавший: <Белогвардейское вранье не помещать>33. Нет необходимости пояснять, что в разряд <белогвардейского вранья> можно было отнести любую информацию, противоречащую официальной.

Обычно именно интеллектуальная элита вырабатывает основные представления о внешнем мире, которые затем воспринимаются, адаптируются и используются политической элитой. В советской истории, однако, происходил скорее обратный процесс -интеллектуалы вынуждены были перенимать представления и установки политического руководства, причем часто - под сильным нажимом. Вместе с тем часть интеллектуальной элиты, получившая образование до революции, в течение длительного времени сохраняла старые, достаточно адекватные представления о мире. Конечно, в годы революции и гражданской войны резко сократилось поступление новой информации о жизни Запада. И даже частичное, неполное возобновление привычных контактов в начале 1920-х гг. приветствовалось представителями интеллигенции.

К. И. Чуковский в марте 1921 г. писал в своем дневнике: <...Сегодня все утро читал Нью-Йоркскую и Лондонское . Читал с упоением: какой культурный стиль -всемирная широта интересов...

И главное: как сблизились все части мира: англичане пишут о французах, французы откликаются, вмешиваются греки - все нации туго сплетены, цивилизация становится широкой и единой. Как будто меня вытащили из лужи и окунули в океан>. И далее: <Я вызвал духа, которого уже не могу вернуть в склянку. Я вдруг после огромного перерыва прочитал - и весь мир нахлынул на меня>34.

И личный опыт, и привычка к рациональному осмыслению информации, и любые возможности для получения информации, что называется, из первых рук, вели к тому, что официальная пропаганда оказывала относительно незначительное влияние на эту социальную группу, особенно в 20-е гг. когда сохранялась, хотя и очень относительная, открытость советского общества. Академик И.П.Павлов, например, в 1923 г. побывав в ряде стран Европы и США, писал: <Я не вижу того, что бы указывало на возможность мировой революции. Никаких признаков революции в крупнейших державах: Франции, Англии, Америке...>35

Новая власть относилась к интеллигенции, тем более дореволюционной, с откровенным недоверием. В июне 1922 г. Политбюро приняло постановление, где, в частности, говорилось: <...Установить, что ни один съезд или Всероссийское совещание спецов (врачей, агрономов, инженеров, адвокатов и проч.) не может созываться без соответствующего на то разрешения НКВД... Поручить ГПУ через аппарат Наркомвнудела произвести с 10.VI перерегистрацию всех обществ и союзов (научных, религиозных, академических и проч.) и не допускать открытия новых обществ и союзов без соответствующей регистрации ГПУ. Незарегистрированные общества и союзы объявить нелегальными и подлежащими немедленной ликвидации...>36 Особенно ужесточилась политика в отношении старой интеллигенции в конце 1920-х гг. Как заявил летом 1928 г. выступая на VI конгрессе Коминтерна Д. З. Мануильский, <сотрудничество коммунистов и <спецов> в условиях нэпа - всего лишь сотрудничество, которое бывает между всадником и лошадью>37.

Высшее руководство отдавало себе отчет в том, что необходима ускоренная подготовка кадров новых, советских специалистов. Одним из вариантов решения этой проблемы стала организация так называемых рабочих факультетов и коммунистических университетов.

В 1921 г. был открыт Институт красной профессуры, просуществовавший до начала 1930-х гг. В 1921 г. в ИКП было 105 слушателей, в 1931 г. - около 1000. Они изучали три иностранных языка, латынь, читали новейшую литературу, но особое внимание уделялось работам основоположников марксизма. <ИКП скорее был похож на бюрократизированный марксистский кружок, чем на высшую школу>,- замечает современный исследователь38.

Особенно сложно было подготовить кадры для дипломатической или любой другой работы, имеющей отношение к контактам с внешним миром. Как писал в секретариат ЦК в мае 1928 г. генеральный секретарь Профинтерна С.А.Лозовский, <Профинтерн ощущает недостаток в работниках, причем резервуар, из которого Профинтерн обычно черпал этих работников, крайне ограничен. Ответственные и технические работники Профинтерна подбирались под углом зрения знания языков, но языки обычно знали или товарищи, побывавшие заграницей, или те, которые по условиям своего воспитания могли научиться иностранным языкам. Оба эта резервуара иссякли... Существует предрассудок, что работать в международном профдвижении можно только лишь зная иностранные языки. Это неверно. Конечно знание языков облегчает работу, но можно работать и без знания иностранных языков. Нужно, главным образом, иметь голову, а язык - дело наживное>39.

Подобные взгляды на проблему подготовки кадров разделялись большинством советского руководства. Например, в июне 1930 г. секретариат ЦК утвердил положение об организации годичных курсов для подготовки руководящих работников Наркомата иностранных дел. При этом от кандидатов требовался партстаж не менее 10 лет, желательно - рабочее происхождение и опыт руководящей партийно-советской работы областного масштаба. Образование или знание иностранных языков в расчет вообще не

40

принимались .

Вместе с тем было бы явным упрощением жестко противопоставлять взгляды на внешний мир представителей <старой> и <новой> интеллигенции. Например, некоторые теоретические рассуждения слушателя Института красной профессуры И.И.Литвинова, сохранившиеся в его дневнике за 1922 г. перекликаются с выводами И. П.Павлова, основанными на личном опыте: <Образованные народы, привыкшие критически мыслить и сознавать ответственность за каждый свой поступок, стадному чувству не так подвержены... И революция для них поэтому, как и еще по многим причинам, теперь почти немыслима. То, что было возможно в России, в Западной Европе, особенно в Англии, и Америке невозможно. И этим объясняется отсутствие революции на Западе, несмотря на страшную войну и на значительные страдания масс>41.

Трудно сказать, насколько подобные взгляды были характерны для <новой> интеллигенции, хотя, по свидетельству самого Литвинова, он <в

последнее время не встретил почти ни одного коммуниста с мозгами,

42

который не согласился бы со мною> .

И тот же Литвинов, впоследствии, в 1933 г. отказавшийся возвратиться из Англии в СССР, анализируя сообщения прессы, приходит к выводу: <Правительство РСФСР несомненно самое прочное в мире... Во Франции назревает большой конфликт... в Англии, даже в Англии, убит маршал Вильсон и в Ирландии -гражданская война. Как долго продержится Ллойд Джордж -неизвестно. В Соединенных Штатах грандиознейшие забастовки. В Польше кавардак... Самое прочное правительство в мире - это Советское>43.

Подобные представления, в целом достаточно близкие к истине, были широко распространены во всех слоях общества, постепенно превращаясь в стереотипы, которые тиражировались - в еще более упрощенной форме - массовой пропагандой и становились составной частью общественного сознания, взглядами <маленького> человека, рядового обывателя.

Основным источником получения внешнеполитической информации служили, конечно, газеты. Однако для крестьян, составлявших большинство населения, они далеко не всегда были доступны. Не говоря уже о том, что уровень грамотности был низким, газеты до мелких населенных пунктов нередко просто не доходили совсем или поступали с большим опозданием. Докладчики из городов также, как правило, выступали лишь в деревнях, где были сельсоветы. Крестьяне Костромской губ. в 1928 г. жаловались, что <не осведомлены о международном положении, не получаем целыми годами соответствующих докладов и разъяснений... Газеты приносятся в сельсовет, который обслуживает 12 селений в радиусе пяти верст... Просим нашу центральную власть, не найдется ли возможность сделать распоряжение периодично разъяснять нам о международном положении>44. В этих условиях информация о внешнем мире часто поступала из вторых рук, когда последние новости обсуждались во время поездок крестьян на рынок, разговоров с горожанами-отпускниками, демобилизованными красноармейцами, получавшими представление о международном положении на политзанятиях. Естественно, что в условиях, когда для многих крестьян внешний мир начинался не за границами страны, а за околицей деревни, информация часто искажалась, порождала массу слухов, осмысливалась с точки зрения уже имевшихся у крестьян представлений, включавших в себя и историческую память, и опыт предшествующих лет. Неудивительно, что Политуправление Красной Армиии постоянно подчеркивало, что новобранцы, большинство которых составляла деревенская молодежь, имели весьма смутное представление о последних международных событиях45.

Впрочем, постоянные усилия власти по организации пропаганды приносили свои плоды. Английский публицист, лейборист Ч.Р.Бэкстон, побывавший в 1920 г. в СССР, писал: <...[У хозяина] был еще сын Сергей, но он в то время сражался в далеком Архангельске с англичанами. Никто не интересовался, с кем он воюет, ибо давно уже все так спуталось, что никто ничего не понимал. Внешние события доходили до деревни в крайне извращенном виде, и во всем чувствовалась путаница>46. Прошло два года, и немецкий журналист К. Росс вынес совсем иные впечатления: <Услышав, что я из Германии, крестьяне забросали меня вопросами... Моментально завязывается беседа о партиях в Германии, о Генуе, о договоре между Германией и Россией, о помощи Антанты... Восемь лет войны и революции сыграли свою роль. Крестьянин стал

47

другим> .

Интерес к международным событиям искусственно подогревался и стимулировался организованными кампаниями солидарности с трудящимися Запада и Востока, митингами протеста, на которых выносились резолюции, осуждавшие те или иные мероприятия империалистических правительств и т.д. Эффект <личного участия> достигался с помощью сбора средств для западных рабочих, причем целью подобного рода кампаний было еще и скрытое формирование представлений о тяжелой жизни западных рабочих по сравнению с условиями в советском государстве. Например, летом 1920 г. в Монастырской волости Землянского уезда Воронежской губернии была проведена <Неделя поддержки шведских рабочих посредством агитации и добровольных пожертвований>48. Сбор средств шел в деревнях, имевших <бедственно-печальный вид>49.

Следует отметить, что представления об уровне жизни населения зарубежных стран, действительно, были далеки от реальности. Жители крупных городов могли составить собственное мнение, встречая, хотя бы на улицах, членов различных иностранных делегаций, причем их вид приводил к сомнению: <Свои деньги отослали Англии, - пишет молодая москвичка в 1926 г. - которая, я больше, чем уверена, не нуждается в этом. Они приезжают сюда одеты, что нэпманы, значит, есть чем питаться>50. Крестьянские же представления формировались в основном с помощью газетных статей. Впрочем, они также часто противоречили официальной точке зрения о тяжелой доле трудящихся.

В связи с укреплением международного положения СССР в середине 20-х гг. газеты большое внимание уделяли описанию передового хозяйства западных стран. Эти материалы создали у крестьян представление о совершенно ином уровне жизни по сравнению с Россией, когда в доме у любого американского крестьянина <чисто, есть пианино, скрипка, много употребляют мяса, эти крестьяне гораздо богаче наших буржуев>51. Рассказы о немыслимом для российского крестьянина богатстве, о <счастливых странах> вопреки замыслам авторов подобных публикаций, приводили не к желанию создать подобное хозяйство в России, а, скорее, стремление переехать. Так, прочитав в газете <Правда> описание Дании, <группа сибирских крестьян, самая культурная и старательная в своем селе, решила незамедлительно переселиться в эту Данию, хотя бы с тем, чтобы жить там в батраках>52.

Своеобразным отражением представлений населения о богатстве западных стран стало распространение убеждения, что этот уровень жизни формируется,помимо прочего и за счет российского крестьянства, изъятия у него хлеба для продажи за границу: <В Англии нашей рожью с сахаром откармливают скот>53.

В 20-е годы и пропаганда, и советское руководство подчеркивали необходимость использования инотсранных специалистов. Так, нарком земледелия РСФСР Н.А.Кубяк в мае 1928 г. сообщил о том, что <сделали попытку нескольких американцев, работающих в крупных хозяйствах, пригласить и, может быть, вместе с тракторами их импортируем> и подчеркнул: <Что мы можем обойтись без них, это мы должны отбросить>54.

Рассуждения о необходимости использования иностранных специалистов для развития промышленности и передового сельского хозяйства в свою очередь породили настроения о готовности Запада оказать помощь СССР. По свидетельству П.А.Заломова, побывавшего в деревне в начале 1925 г. <об иностранцах сложилось у некоторых самое нелепое представление как о благодетелях, которые спят и видят, как помочь русскому крестьянину, а советская власть не позволяет>55.

Если в деревнях в основном разговоры шли о материальном благополучии западных рабочих и крестьян, то горожане, читая газетные публикации, нередко приходили к выводу о том, что на Западе существовал более демократичный политический режим, чем в СССР. Среди высказываний московских безработных о международных делах осенью 1927 г. были зафиксированы утверждения, что в <демократических странах имеются разные политические партии, там свобода слова и печати, а у нас этого нет>56.

В то же время постоянное подчеркивание классовых противоречий, противопоставление <безумной роскоши>, духа наживы <расфранченной черни имериалистической цивилизации>57 тяжелому положению пролетариата не могло не создать впечатление о капиталистических странах как о мире, раздираемом внутренними противоречиями, стоящем на грани революции.

Пропаганда международной солидарности пролетариата, постоянная публикация материалов о революционных настроениях в Европе естественно приводили к переоценке революционного потенциала западного пролетариата, ожиданию скорой мировой революции и недоумению, почему не принимаются меры для ее ускорения. Документы свидетельствуют, что многие партячейки после прослушивания докладов об экономическом положении Европы выносили резолюции типа: <Принимая во внимание наличие кризиса и предпосылку к революции, просить Коминтерн объединить мировой пролетариат и скорее свергнуть мировую буржуазию>58. Настроения, что СССР должен оказать военную помощь для ускорения мировой революции и послать Красную армию в Германию, Китай, Польшу и даже Англию, чтобы поддержать бастующих шахтеров, прослеживаются на протяжении всех 20-х гг. Тема пролетарской солидарности возникала постоянно; в газетах регулярно печатались резолюции митингов протеста по поводу репрессий в <странах капитала>. Наиболее действенной эта пропаганда оказывалась тогда, когда она носила персонифицированный характер. Например, публикация статей о

Н. Сакко и Б. Ванцетти вызвала горячее сочувствие к ним. Очень характерно в этом смысле письмо служащего из Москвы, адресованное И.В.Сталину: <Читая сегодня за 6 августа газету <Правда>, я болен всем своим телом за судьбу наших братьев тт. Сакко и Ванцетти. Я хочу вас спросить: какое имеет право этот цивилизованный хам - не Фуллер59, а хуже - расправляться с нашими товарищами-братьями, за которых стоит весь мир... Неужели наши рабочие фабрик, заводов и разных предприятий Америки не заткнут грязной в нефти паклей рот буржуазии, невозможно же такое тиранство, совершенно незаслуженное и недоказанное со стороны цивилизованного государства как Америка... Я просто передаю вам свое человеческое чувство, а также хочу передать и чувство людей, с которыми я говорил о наглости Фуллера... Может быть, наши протесты напугают их. Правда, хотя мы их не видели, этих людей [Сакко и Ванцетти - авт.], но все-таки жалко... Я еще хочу сказать, неужели нельзя также рабочим, служащим Дедхемской тюрьмы освободить своих же братьев, сорвали бы крышу или запоры буржуазии, ведь они у них слабы>60. В этом письме, как в зеркале, отразился основной набор внешнеполитических стереотипов того времени: о силе международной пролетарской солидарности, о глубоких противоречиях между буржуазией и пролетариатом и готовности западных рабочих к революции, о высоком <цивилизационном> уровне США.

Косвенным доказательством веры населения в действенность рабочей взаимопомощи может служить попытка оказать давление на советское правительство, апеллируя к мировому пролетариату: <Тов. Молотов, если вы не примете меры, то мы, беднота, будем писать за границу письма, и пущай заграничный пролетариат читает, как нам здесь беднякам живется>61.

Интерес населения к международной обстановке резко повышался, когда в стране оживлялись <военные тревоги>, например, в 1927 г. В январе проходила XV московская парткоференция, выступая на которой Н.И.Бухарин подчеркнул враждебность стран Запада и заявил, что <у нас нет гарантий, что на нас не нападут. Борьба между нами и империалистами перешла в более высокую фазу, чем раньше>62. Еще более определенно высказался К. Е. Ворошилов: <Мы не должны забывать, что находимся накануне войны, и что война эта далеко не игрушка>63. Военные ожидания, спровоцированные этими выступлениями, выявили те проблемы, которые больше всего волновали население, и позволяют расширить представление о восприятии Запада в массовом сознании.

Население страны в первую очередь интересовало, кто станет главным противником СССР в предстоящей войне, причины войны, сравнение боеспособности воюющих армий, позиция мирового пролетариата в войне.

В полном соответствии с официальной пропагандой того времени основным врагом СССР представлялась Англия: <Английское правительство в лице Чемберлена, Болдуина и Черчилля, как псы,

сорвавшиеся с цепи, хотят задушить ход нашей социалистической

64

революции> , - заявлялось в одной из типичных резолюций.

Это представление о роли Англии было достаточно традиционным, как до, так и после революции. В.И.Ленин еще в марте 1917 г. писал, что <злейшего врага хуже английских империалистов русская пролетарская революция не имеет>65. Опыт первых лет Советской власти, особенно гражданской войны, а также переговоры начала 1920-х гг. окончательно убедили советское руководство в том, что Англия является их главным противником на международной арене.

В мае 1923 г. были зафиксированы слухи о войне: <Гово-рят, как будто бы война с Англией уже началась и частично проводится мобилизация... Рабочая масса относится к этим слухам неуверенно, но выступление Англии на Совроссию [так в тексте - авт.] ожидают и враждебно относятся к посягателям на советскую страну>66.

Особенно усилились антианглийские настроения в конце 1920-хх гг. В июле 1927 г. корреспондент английской <Дэйли Экспресс> сообщал из Москвы: <Русские официальные лица убеждены, что Великобритания не только двигает фигуры на международной шахматной доске, но что британская консервативная партия планирует и организует крушение России - не крушение коммунизма, а крушение России>67. Во введении к брошюре тех лет, посвященной внешней политике Германии, специально оговаривалось, что в ней <речь идет о позиции буржуазной Германии в конфликте между Советским Союзом и британским империализмом [курсив наш - авт.]>668

В средствах массовой информации отрицательный образ Англии усиливался благодаря яркой эмоциональной окраске. Например, в <Правде> было опубликовано стихотворение А.Безыменского, точно отражавшее официальное представление об Англии:

Британия - поработитель мира! Британия! - вот наш зловещий враг. Не та Британия, что в шахтах, на заводах, На фабриках, полях, на верфях, кораблях,

Придавленная тяжкою пятою, Несет другим свой черный черствый труд И гложет уголь вместо хлеба. Британия безмозглых королей, Британия в порфире и цилиндре, Британия с железным пузом банков, Британия дредноутов и пуль, Британия карминных губ и крови, Британия фокстротов и плетей, Британия гнусавенькой молитвы На трупах казненных во имя короля. Британия неистовых насилий, Британия мерзавцев и убийц Во фраках, с тросточкой, С крестом и лживым словом Она! Она!

Она наш дикий враг>19.

В то же время представление населения о потенциальном противнике не ограничивалось Великобританией и часто было достаточно расплывчатым: конкретная страна или не называлась совсем, или упоминались такие страны как Польша, Литва (в основном в западных районах СССР), страны, которым СССР не выплатил царские долги, или просто <западные империалисты>, <капиталистический мир>. Характерно, что в перечне потенциальных противников практически никогда не встречалась Германия. Наоборот, Германия интересует как недавний противник Англии и, соответственно, вероятный союзник в грядущей войне. Часто задавались вопросы: <На какую сторону переходит Германия и намерена ли она через свою территорию пропускать войска? Результаты смотра красных фронтовиков в Германии" Есть ли тайный военный договор между СССР и Германией">70

СССР, как правило, рассматривался в массовом сознании как объект нападения. Вслед за официальной пропагандой начало войны связывалось с враждебной позицией Запада, стремлением буржуазии уничтожить завоевания социалистической революции. С этой точки зрения Запад представал как враждебная сила, которая внимательно следит за развитием событий в СССР и готова воспользоваться первым удобным случаем для нападения. Например, в Смоленской губ. было зафиксировано мнение о том, что внутрипартийная борьба (с троцкистской оппозицией) наносит ущерб стране в первую очередь потому, что ослабляет ее боеготовность: <Спором внутри партии воспользуется международная буржуазия>71.

Существовала и другая точка зрения о причинах войны. Крестьянство пыталось объяснить возможное столкновение с точки зрения экономических интересов западных стран - необходимости вернуть царские долги. <Англия нападает на нас потому, что на ее долю выпадает большая часть царских долгов. Если бы мы уплатили, то они не напали бы на нас>72. Это естественно. Война затрагивала хозяйственнные интересы населения, поэтому и объяснение пытались найти не в абстрактных представлениях о политическом противостоянии двух систем, а в более понятных экономических отношениях. Следовательно, по распространенному мнению, войны можно избежать, <откупившись> от Запада. На собраниях обсуждались предложения <дать концессии капиталистам>, сдать им золотые прииски, бакинские промыслы и т. п.73

Характерно, что в крестьянской среде не было распространено высказываний, неоднократно отмеченных в городах, о том, что враждебная позиция западных стран спровоцирована поддержкой СССР мирового революционного движения.

Представления о техническом превосходстве Запада естественно рождали неуверенность в боеспособности Красной Армии. Ходили слухи о новом вооружении западных армий, об <аэропланах с ядовитыми бомбами>, которые управляются по радио. И все же, по мнению многих, несмотря на превосходство в вооружении, буржуазия не сможет победить СССР, так как ей не позволит пролетариат.

Вопрос о том, какую позицию займет в случае войны пролетариат западных стран, волновал многих. Идея мировой революции и возможность экспорта революции продолжала быть широко распространена. С этих позиций возможная война, даже если ее и позволит начать западный пролетариат, окажется легкой для СССР, так как в ходе ее будет освобожден угнетенный рабочий класс, армию-освободи-тельницу <будут встречать с красными флагами, особенно наши соседи: Польша, Румыния, Болгария>74. Высказывалось мнение, что в войну СССР выгодно вступить до разгрома революции в Китае, так как в этом случае СССР поддержат сотни тысяч революционеров.

Однако начинали появляться и сомнения в безоговорочной международной солидарности трудящихся, в революционности западного пролетариата: <Мы английским рабочим отчисляли свои последние гроши, а теперь они никакой помощи в трудную минуту не оказывают>, <хотя бы демонстрации рабочие делали, что ли, а раз молчат рабочие - это буржуазии на руку>75.

Необходимо отметить, что на оценку возможного противника СССР в войне влияла сложная внутриполитическая ситуация, проявившаяся в 1927 г. И часть крестьянства, и часть городского населения - прежде всего интеллигенция - связывали с войной надежды на освобождение от советской власти, поэтому Англия рассматривалась как союзник, а не как враг. Противники коммунистов надеялись на поддержку Запада в случае крестьянских восстаний: <Советские угрозы для нас пустяки, иностранцы стремятся помочь крестьянам, если сейчас будет забастовка крестьян, иностранцы двинутся к нам на помощь>76. Особенно заметными эти настроения <антипролетарской международной солидарности> были в пограничных районах, причем в качестве наиболее вероятного союзника рассматривались соседние страны: Польша во главе с Пилсудским, Япония.

Появлялись антисоветские листовки с <международными> лозунгами: <Да здравствует разрыв англо-советских отношений; Со всей решимостью за Англией на борьбу с СССР; Да здравствуют русские белогвардейцы, проживающие в Англии и борющиеся за восстановление русского царизма; Как не готовьтесь к войне и побеждению империализма, но все равно, красная свора, великие массы и друзья на стороне капитала> и т.д.77

Подобные настроения фиксировались в рабочей, крестьянской, интеллигентской среде. Например, врач из Ленинграда в 1927 г. предлагал: <Нужно призывать всю интеллигенцию, верную рускому народу и Святой России, на помощь капиталистическому миру. Нужно призывать иностранную интеллигенцию к военной борьбе с большевиками>78.

Тесная связь представлений о внешнем мире с внутриполитической ситуацией в стране характерна для 20-х гг. Массовое сознание как бы пыталось приспособить информацию о внешнем мире к своим нуждам, сделать ее понятной, адекватной традиционным представлениям. Характерно, что, по-видимому, уровень усвоения основных событий внутренней и внешней политики был примерно одинаков. Не случайно столь распространены были сравнения государственных деятелей СССР с теми западными лидерами, которые были <на слуху>. Например, обычным было сопоставление Троцкого с Пилсудским или Чан Кайши.

Некоторые реалии и имена западных государственных деятелей в 20-е годы прочно вошли в обыденное сознание. В высказываниях и письмах постоянно встречаются упоминания тех или иных имен, как правило с яркой эмоциональной окраской, типа <Я бы Чемберлену не пожелал жить такой жизнью, как у меня...>, сравнения с жизнью в других странах: <мужик хуже английской свиньи давится ржаным хлебом>79 и

т.д.

Таким образом, можно говорить о том, что в российском обществе в 20-е гг. складывается достаточно устойчивый образ внешнего мира, на формирование которого сильное влияние оказывали как идеологизированная официальная пропаганда, так и традиционное мировоззрение. При этом Запад в основном воспринимался как сила, враждебная советскому государству, и оценивался - положительно или отрицательно - с точки зрения взаимоотношений с новой властью.

2. Внешнеполитические стереотипы советского общества 1930-х годов

Как уже отмечалось, общественное сознание советской эпохи отличалось мифологичностью, и в полном соответствии с особенностями этого типа сознания внешний мир воспринимался как опасная, неосвоенная, <темная зона>, отделенная четкой границей от мира <своего>, привычного, освоенного. Образ границы (в первую очередь, конечно, в обыденном смысле) являлся важной составляющей массового сознания тех лет. Разумеется, актуальность этого образа на рациональном уровне подкреплялась как пропагандистскими стереотипами о враждебности

<капиталистического окружения> вообще, так и повседневной необходимостью <держать границу на замке> - не только для <входа>, но и для <выхода>. И все же сакральный характер государственной границы как грани двух, абсолютно различных, миров, явственно прослеживается не только в массовом сознании, но и в сознании представителей политической элиты. Так, в черновых записях видного партийного деятеля А.С.Щерба-кова о поездке в Европу в 1935 г. описание переезда границы сопровождается следующей фразой: <Разница огромная, разница во всем, в большом и малом>80. Подобных примеров можно привести много.

Это ощущение подкреплялось все возрастающей закрытостью советского общества, которая, не являясь, конечно, абсолютной, в 1930-е годы достигла все же достаточно высокого уровня.

Был ужесточен контроль над заграничными командировками. Так, в мае 1934 г. существующая комиссия по выездам из представителей

Орграспредотдела ЦК, ЦКК и ОГПУ была ликвидирована постановлением Политбюро и образована комиссия ЦК в составе А.А.Жданова (председатель), заместителя председателя Совнаркома В.И.Межлаука, заместителя председателя Комиссии партийного контроля Н.И.Ежова, заведующего Особым сектором ЦК А.Н.Поскребышева, заместителя председателя ОГПУ Я.С.Агранова. Всем наркоматам, центральным и местным организациям запрещалось отправлять за границу представителей, группы или делегации без санкции комиссии, причем та должна была <решать вопрос о командировках заграницу не только с точки зрения политической благонадежности, но и с точки зрения деловой целесообразности>81.

В декабре 1934 г. в связи с отбытием Жданова в Ленинград председателем комиссии был назначен Ежов. Порядок работы комиссии, установленный в 1937 г. - сначала рассмотрение на комиссии по личному докладу соответствующего наркома с заключением НКВД, затем утверждение на Политбюро. В апреле 1937 г. был утвержден новый состав комиссии - секретарь ЦК А.А.Андреев, А.С.Агранов, А.Н.Поскребышев. Состав комиссии менялся и позднее. В мае 1937 г. было установлено, что все командированные <обязаны являться в Комиссию по выездам для получения инструкции как себя держать с иностранцами за границей>82.

На протяжении 20-30-х гг. СССР посетили всего 100 тыс. иностранцев, т. е. примерно 5 тыс. человек в год83. При этом принимались меры, чтобы ограничить общение с ними не только рядовых советских граждан, но и тех, кто должен был заниматься иностранцами <по долгу службы>. Например, в ноябре 1940 г. на предложение руководства Всесоюзного общества культурной связи (ВОКС) взять на себя работу с иностранными корреспондентами последовал следующий ответ начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф.Александрова: <Зам.наркоминдела тов. Вышинс-кий считает нецелесообразным развивать широкое знакомство и общение иностранных корреспондентов с советскими гражданами. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) поддерживает соображения тов. Вышинского>84. Даже в годы войны, когда существовала антигитлеровская коалиция, эта позиция не изменилась. Выступая на заседании Совинформбюро в январе 1944 года секретарь ЦК, руководитель Совинформбюро А.С.Щербаков заявил: <Мы предупреждали товарищей и хочу еще раз сделать предупреждение, что всякого рода встречи, беседы, советы должны быть только с разрешения и ведома руководства [курсив мой -авт.]>85

Кроме того, к началу 30-х гг. в СССР находилось примерно 20-30 тыс. иностранных специалистов и рабочих, а также политэмигрантов. Но их круг общения был ограничен. Как вспоминал известный впоследствии советский разведчик Л.Треппер, <иностранные коммунисты, учившиеся в Москве, жили своим, очень замкнутым мирком. Нам нечасто представлялась возможность попутешествовать и пообщаться с русским населением>86. По прибытии в Москву их предупреждали о необходимости быть бдительными в отношении советских граждан и <не смешиваться> с ними, так как те могли <оказаться шпионами и саботажниками>87. Характерно, что в середине 30-х гг. иностранным коммунистам запрещено было вести партийную работу в ВКП(б). К тому же иностранцы большей частью концентрировались в нескольких крупных промышленных центрах и в масштабах страны не могли служить достаточно существенным источником альтернативной информации.

Таким образом, официальная пропаганда, независимо от того как оценивали потребители ее достоверность, оставалась для большинства населения основным источником сведений о внешнем мире. Незнание (в лучшем случае, поверхностное, недостаточное знание) Запада было характерно и для советской политической элиты 1930-х гг. пожалуй, даже в большей степени, чем для элиты 20-х. Заметно снизился уровень образования - с декабря 1934 по февраль 1941 г. в составе Политбюро ЦК ВКП(б) не было ни одного человека с законченным высшим образованием. Еще более разительная картина открывалась на других <этажах> управления. По данным ЦК, в 1937 г. среди секретарей обкомов высшее образование имели 15,7%, низшее 70,4%; у секретарей окружкомов соответственно - 16,1 и 77,4%; у секретарей горкомов - 9,7 и 60,6%; райкомов - 12,1 и 80,3%88. При этом по сравнению с первыми послереволюционными годами заметно снизилась доля получивших гуманитарное, юридическое, экономическое образование. Большей частью представители нового поколения руководства имели техническое (28,3%), военное (25%), партийное (15%) образование89. Сохранялись и даже порой усиливались элементы мифологического сознания, зато прагматизм, характерный для политических элит других стран, вызывал у советских представителей критические оценки. Так, А. Я. Аросев, видный советский дипломат, после приема у леди Астор в Англии в июле 1935 г. записал в дневнике: <Они делают политику без крупицы идеи, как повар варит суп и соображает, какие лучше специи

90

положить> .

Сущностной характеристикой советской политической элиты 1930-х гг. было в лучшем случае недоверие к внешнему миру. Так, К.Е.Ворошилов на февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 г. заявил: <Весь мир против нас>, и добавил, имея в виду <классовых

врагов>, - <количественно - это все, что не СССР, качественно - это все

91

то, что не коммунист... >

Впоследствии уже сам факт пребывания за границей стал рассматриваться как порочащий человека. На встрече с руководством Института мирового хозяйства и мировой политики председатель КПК, впоследствии нарком внутренних дел Н.И.Ежов <сказал, что не доверяет политэмигрантам и побывавшим за границей>92. Выступая на февральско-мартовском пленуме ЦК, Л.М.Каганович, имея в виду вернувшихся в СССР, многократно проверенных сотрудников КВЖД, говорил: <Конечно, плохо, неправильно делать заключение, что все приехавшие - плохие люди, но, к сожалению, страшно много

93

шпионов среди них> .

Постепенно складывалась система, ограничивающая доступ даже для многих членов Политбюро к механизму принятия важнейших внешнеполитических решений и информации.

Сохранилась дневниковая запись М.И.Калинина об одном из заседаний Политбюро в августе 1920 г. на котором обсуждался вопрос об очередном британском ультиматуме советскому правительству по поводу войны с Польшей. Характерен как состав участников заседания, так и общая атмосфера. Присутствовали члены Политбюро Л.Д.Троцкий, который вел заседание, Н.Н.Крестинский, кандидаты в члены Политбюро Н. И.Бухарин, Г.Е.Зиновьев и сам Калинин, а также нарком иностранных дел Г.В.Чичерин, его заместитель Л. М. Карахан и К. Радек. Велась оживленная дискуссия, Троцкий редактировал текст ноты английскому правительству, Зиновьев, под его диктовку, записывал, а Радек возражал всем остальным по поводу возможной позиции Англии94.

В 30-е годы ситуация кардинально изменилась. Известно, что в апреле 1937 г. Политбюро по инициативе Сталина опросом приняло важнейшее постановление <О подготовке вопросов для Политбюро ЦК ВКП(б)>: <1. В целях подготовки для Политбюро, а в случае особой срочности - и для разрешения - вопросов секретного характера, в том числе и вопросов внешней политики, создать при Политбюро ЦК ВКП(б) постоянную комиссию в составе т.т. Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича Л. и Ежова.

2. В целях успешной подготовки для Политбюро срочных текущих вопросов хозяйственного характера создать при Политбюро ЦК ВКП(б) постоянную комиссию в составе тт. Молотова, Сталина, Чубаря, Микояна и Кагановича Л.>95

Как отмечает О.В.Хлевнюк, с большей долей вероятности можно предположить, что после репрессий в Политбюро комиссии, созданные в апреле 1937 г. фактически объединились и действовали как <пятерка>: Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян96. Факт реального существования руководящей группы подтверждают и более поздние свидетельства Молотова. <В Политбюро, -рассказывал он в 1973 г. - всегда есть руководящая группа. Скажем, при Сталине в нее не входили ни Калинин, ни Рудзутак, ни Косиор, ни Андреев>. Однако, добавил Молотов, <материалы по тому или иному делу рассылались членам Политбюро. Перед войной получали разведданные>97. Впрочем, судя по мемуарам Н.С.Хрущева, он, будучи членом Политбюро и руководителем крупнейшей, притом пограничной союзной республики - Украины - практически не интересовался происходящим за границами СССР, а всю информацию черпал не столько из разведданных, сколько из обзоров западной прессы или разговоров с коллегами по Политбюро, определявшими внешнюю политику. Наряду с другими <избранными> Хрущев в свое время получил книгу Гитлера <Майн Кампф>, переведенную <для служебного пользования>, однако <не мог ее читать, потому что меня буквально выворачивало; не мог спокойно смотреть на такие бредни, мне стало противно, не хватало терпения, и я ее бросил недочитавши>98. Впрочем, в этом Хрущев был не одинок. Как вспоминал генерал армии М.А.Гареев, ему приходилось встречаться с ответственными сотрудниками, работавшими перед войной в НКИД и Генштабе, которые признавались, что никогда полностью не читали и не принимали всерьез рассуждений фюрера в этой книге99.

По свидетельству Е.А.Гнедина, возглавлявшего в 1937-1939 гг. отдел печати НКИД, в наркомат и ЦК ВКП(б) <был прислан перечень членов Политбюро, которым можно посылать ежедневную сводку наиболее интересных телеграмм иностранных корреспондентов [курсивмой - авт.]. Таким образом далеко не все члены Политбюро и правительства получали полную информацию. Что же касается руководящих дипломатических работников, вплоть до заведующих отделами НКИД, то они были лишены элементарной информации>100. Сам Гнедин получал материал для своих, предназначенных для сведения <верхов>, сводок, слушая радиоприемник, стоявший в его служебном кабинете.

Как писал Н. С. Хрущев, в 1930-е годы <придерживались такого правила - говорить человеку только то, что его касается. Тут дело государственное, поэтому чем меньше об этом люди знают, тем лучше>101. И если, скажем, нарком иностранных дел М.М.Литвинов, выступая на февральско-мартов-ском пленуме ЦК 1937 г. высоко оценил внешнеполитичес-кую информацию, которую НКВД поставлял руководству НКИД102, то другой нарком, Н. Г.Кузнецов, применительно к событиям 1939 г. вспоминал, что <наступление наших войск на Польшу и переход границы после нападения немцев на Польшу в сентябре 1939 года произошли даже без извещения меня об этом... Я с возмущением заявил об этом Молотову, сказав, что если мне не доверяют, то я не могу быть на этой должности. Он в ответ предложил мне читать сообщения ТАСС, которые приказал посылать мне с этого дня. Но разве это дело - наркому Военно-Морского Флота узнавать о крупных военных и политических (особенно военных) событиях, которые его касаются, из иностранных источников"!>103

Впрочем, и те члены Политбюро, которые входили в пресловутую <пятерку>, имели весьма приблизительные представления о Западе. В свое время Чичерин предлагал Сталину: <как хорошо бы было, если бы Вы, товарищ Сталин, изменив наружность, поехали на некоторое время за границу с переводчиком настоящим, не тенденциозным. Вы бы увидели действительность>104. Сталин, как известно, тогда за границу не поехал.

Как вспоминал Хрущев, к моменту смерти Сталина из высшего руководства <только Молотов был приобщен к контактам с представителями капиталистических государств>105. Но в 30-е гг. и Молотов, бывший с 1930 г. Председателем Совнаркома, а с 1939 г. -наркомом иностранных дел, не был знатоком Запада. Напротив, как писал в Берлин весной 1940 г. немецкий посол фон Шуленбург, <Молотов, который пока никогда не был за границей, испытывает большие затруднения при общении с иностранцами>106.

Постепенно представления о Западе, в том числе и у наиболее информированной части советской политической элиты, становились все более далекими от реальности. Любые сообщения иностранной прессы, почерпнутые в основном из специально подготовленных обзоров и сводок <для служебного пользования>, воспринимались через призму господствующих стереотипов. Так, в черновых записях А.С.Щерба-кова, относящихся к началу 1930-х гг, так характеризуется ситуация в Великобритании: <Предстоит суровая зима. Бандитизм, грабежи увеличиваются. Расправа английских полисменов при помощи английских дубинок будет расти, потому что люди не хотят спокойно умирать с голоду среди роскоши и богатства. Но самое тяжелое будущее ждет молодежь, которая все глубже и глубже опускается на дно нищеты...>107 Впрочем, и сами эти обзоры заставляли желать лучшего; так, в закрытых (они готовились ежедневно в количестве всего 24 экз.) информационных сводках Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС), в частности, за май-июнь 1935 г. основное место занимали краткие пересказы сообщений западной печати о различных проявлениях <кризиса капитализма> и нарастании революционных настроений, а также об успехах советской культуры. Лишь изредка встречались нейтральные сообщения о новостях культурной жизни. Никаких материалов, существенно дополнявших сообщения советской прессы или критически оценивавших советскую действительность, в данных сводках не было108.

Даже личные впечатления подвергались воздействию уже усвоенных стереотипов. Тот же Щербаков, возглавлявший в качестве секретаря Союза писателей советскую делегацию на Международном писательском конгрессе в 1935 г. в своих заметках подчеркивал одно и тоже - <Ни одного трактора и автомобиля на дорогах Польши... Вена умирающий город... Вена - как паук сосет соки маленькой страны и все же не хватает. И Вена теряет свое прошлое величие, увядает и умирает... Дух революции не убит, мы его чувствовали на каждом шагу... Эти люди [безработные в Вене - авт.] озлоблены... они ждут не дождутся подходящего случая взяться за оружие>109. В черновых, не предназначенных для печати, записях видного советского дипломата, председателя Всесоюзного общества культурной связи с заграницей А. Я. Аросева о поездке в Англию в том же году можно найти утверждение, что положение рабочих там ужаснее, чем во времена Энгельса110. А ведь в 1935 г. международный экономический кризис был уже позади, начинался постепенный подъем экономики ведущих стран Запада, стабилизировалась социально-политическая ситуация.

Конечно, мифологизацию внешнеполитических представлений советской политической элиты не стоит преувеличивать. Так, несмотря на заверения советской пропаганды о приближающейся победе революции в странах Запада, охваченных тяжелым кризисом, советское руководство все более испытывало скептицизм относительно ее ближайших перспектив.

Еще в 1932 г. М.И.Калинин оптимистично утверждал: <Стабилизация [капитализма - авт.] оказалась короче, чем можно было ожидать: накопление революционной энергии идет бешеным темпом и события как разбушевавшаяся волна вновь одно набегает на другое>111. Однако в марте 1934 г. тот же Калинин, выступая перед делегацией иностранных рабочих, заявил буквально следующее: <Можете рассказать и то, что я вам сейчас рассказал открыто перед всеми. Калинин сказал, что им [пролетариям Запада - авт.] не хочется ставить свои головы на баррикады, им хочется миром завоевать власть, как-нибудь обойти буржуазию>112.

В ожидании задерживающейся мировой революции приходилось сосредоточиться на внутренних проблемах. Но в этой ситуации будущая война оказывалась уже не потенциальной возможностью для расширения революции, а реальной опасностью для режима. Уже в июле 1930 г. во время встречи с делегацией трудящихся г. Луганска, К. Е. Ворошилов говорил: <Наше правительство и партия считают, что войну нам начинать в настоящий момент, и нам именно начинать - совершенно невозможно. Это было бы, во-первых, нарушением всей нашей принципиальной установки в отношении наших международных дел, с одной стороны, а с другой стороны это было бы незаслуженным подарком для капиталистов... Если война сочинится большая, тогда вообще наша пятилетка полетит вверх тормашками и, кроме того, мы можем развязать руки тем силам, которые стремятся войну организовать и которых мы парализовали на протяжении многих лет>113.

Подобных высказываний можно привести много. Конечно, их можно расценивать как обычную пропаганду, но, судя по всему, опасения, что <пятилетка полетит вверх тормашками>, да и сам советский режим в результате войны может пасть, были достаточно искренними. В <сводках о настроениях> конца 1920-х гг. постоянно отмечались распространенные высказывания типа <Ничего не пожалею, последнюю корову отдам, лишь бы уничтожить эту проклятую власть... Мы дождемся того момента, когда будет война и когда дадут нам в руки винтовки, тогда власть будет в наших руках>114. Очевидной была и военная слабость СССР.

По воспоминаниям Кагановича, никто иной как Сталин внес в резолюцию объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) в октябре 1927 г. <О директивах по составлению пятилетнего плана> следующий пункт: <Учитывая возможность военного нападения со стороны капиталистических государств на пролетарское государство, необходимо при разработке пятилетнего плана уделить максимальное внимание быстрейшему развитию тех отраслей народного хозяйства вообще и промышленности в частности, на которые выпадает главная роль в деле обеспечения обороны и хозяйственной устойчивости страны в военное время>115.

Опасность войны подчеркивалась постоянно. В черновых тезисах М.И.Калинина о международном положении в 1928 г. содержится любопытная фраза: <Вслед за моральной изоляцией идет подготовка [далее зачеркнуто <к прямой войне> - авт.] если не к прямой войне, то по крайней мере к экономической блокаде>116. В апреле 1930 г. в беседе с выпускниками военно-политической академии К. Е. Ворошилов заявлял: <Международное положение в настоящий момент. Характеризуется прежде всего тем, что война, которую мы с вами давно ожидали, о которой говорили, долго говорили, она теперь в воздухе носится; она сейчас больше, чем когда-либо вероятна... События меняются так быстро, атмосфера так накалена, <моральная>, так называемая, подготовка мировой буржуазии в буквальном смысле этого слова проведена уже так серьезно и основательно... Не исключена возможность, что против нас выступят в любой момент>117.

Иногда начало будущей войны рисовалось советским лидерам во всех подробностях. В черновых записях С.М.Ки-рова, посвященных процессу <Промпартии>, содержится следующее утверждение: <30 год. Интервенция должна была начаться выступлением Румынии под предлогом придирки, например, к пограничному инциденту с последующим формальным объявлением войны Польшей и выступлением лимитрофов... Англия должна была поддержать интервенцию своим флотом: а) на Черном море, имея целью отрезать кавказ[ские] нефтяные месторождения и б) в Финском заливе в операциях против Ленинграда>118.

Пожалуй, говоря о менталитете советского руководства тех лет, трудно найти более удачную формулировку, чем та, что содержится в одном из неопубликованных выступлений М.И.Калинина в ноябре 1934 г.: <Вот, товарищи, зарубите себе на носу, что пролетарии Советского Союза находятся в осажденной крепости, а в соответствии с этим и режим Советского Союза должен соответствовать крепостному режиму>119.

Убеждение советских лидеров в реальности военной угрозы воспринималось и прочно усваивалось молодым поколением советской политической элиты. О живучести этих стереотипов говорит следующий факт - Б.Н.Пономарев, бывший секретарь ЦК, кандидат в члены Политбюро с 1972 по 1986 г. который в 30-е годы учился и работал в Институте красной профессуры, а с 1937 г. в Коминтерне, на научной конференции, посвященной международным отношениям в годы второй мировой войны, в феврале 1995 г. заявил буквально следующее: <Опасность войны не снята и на Западе есть силы, которые не могут смириться с существованием такой свободной и независимой страны как наша>120.

Вместе с тем к середине 1930-х гг. советское руководство, в отличие от широких масс населения, уже отказалось от иллюзий относительно поддержки западного пролетариата в случае войны против СССР, и это лишь усиливало их опасения относительно будущей войны.

Если в 1930 г. в обстановке мирового экономического кризиса С. М.Киров записывал: <Союзники наши вне СССР с каждым днем увеличиваются ибо видят пример и выход в социалистической революции>121, то уже в 1933 г. в черновых записях М.И.Калинина содержится следующее любопытное признание: <пролетарии Запада нас поддерживают, но слабо>122. Он же, выступая перед членами иностранных рабочих делегаций, прибывших в Москву на празднование 1 мая 1934 г. заявил: <Мы каждый день ждем нападения от буржуазии, в первую очередь английской, мы не уверены, что английский пролетариат наденет намордник на буржуазию>123. Еще более откровенно он высказался на подобной встрече в ноябре того же года: <Товарищи, я не знаю, ведь вы же разумные люди, ведь вы же должны понять, что против Советского Союза ощетинился весь буржуазный мир... Ведь мы же не можем надеяться, что вы нас поддержите. Что вы нам сочувствуете, что вы, так сказать, морально будете поддерживать - в этом я не сомневаюсь,

124

но ведь ваше моральное сочувствие имеет очень малое значение... >

Необходимо отметить, что и Калинин, и многие другие представители советского высшего руководства, даже после прихода к власти в Германии Гитлера, видели основного противника именно в Англии.

Вообще Англия занимала особое место в представлениях о мире большинства сталинского руководства. Она, как правило, упоминалась чаще других европейских государств. На декабрьском пленуме ЦК 1936 г. Сталин подчеркивал, что оппозиция планировала <восстановить частную инициативу в промышленности и открыть ворота иностранному капиталу, особенно английскому>125. Характерна оговорка, которую сделал на том же пленуме нарком внутренних дел Н.И.Ежов, говоря о связях Каменева с французским послом: <они пытались вести переговоры с английскими [имелось в виду <французскими> - авт.] правительственными кругами>126. Председатель Совнаркома В.М.Молотов в 1935 г. заявил

Ф. Ф. Раскольникову <твердым, не допускающим возражения тоном>: <Наш главный враг - Англия>127.

Другими словами для большинства советских лидеров Англия в 20-30-е гг. играла примерно ту же роль, что США после второй мировой войны. Известно высказывание Сталина в марте 1935 г. в беседе с лордом-хранителем печати А.Иденом о том, что если бы <этот маленький остров сказал Германии: не дам тебе ни денег, ни сырья, ни металла - мир в Европе был бы обеспечен>128. По мнению Калинина, высказанному им в ноябре 1936 г. Англии достаточно было <шевельнуть пальцем сочувствия> республиканской Испании,

129

как положение там изменилось бы к лучшему .

Подобное отношение к Англии было, с одной стороны, традиционным. В течение XIX в. в русском общественном сознании образ <туманного Альбиона> постепенно трансформировался в образ <коварного Альбиона> (этот процесс прослеживает, в частности, Н. А. Ерофеев130). О том, что Англия является не только сильнейшей мировой державой, но и главным, извечным врагом России, можно было прочитать в статьях К.П.Победоносцева, мемуарах С.Ю.Витте и А.П.Из-вольского131. О том же неоднократно упоминал В.И.Ленин. Опыт первых лет Советской власти, особенно гражданской войны, окончательно убедил советское руководство в том, что Англия является их главным противником на международной арене. Эти представления, о которых подробнее говорилось в предыдущем разделе, в полной мере перешли и в 30-е гг. Впрочем, наиболее откровенно и явно антианглийские настроения проявлялись в высказываниях советского руководства уже в первые годы второй мировой войны, в 1939-41 гг.132

В воспоминаниях советских деятелей, относящихся уже к послевоенному времени, постоянно подчеркивалось ощущение фашистской угрозы во второй половине 30-х гг. Как писал известный авиаконструктор А.С.Яковлев, <Мы всегда чувствова-ли, что наиболее возможным противником в будущей войне окажется гитлеровская Германия>133. Подобные высказывания встречаются и у Кагановича: <Вопрос состоит в том, что мы все были под властью идей наступления на Советскую власть. Фашизм наступает. Фашизм ведет антикоммунистическую линию. Еще были во власти того, что борьба идет внутри страны, и борьба эта может кончиться восстанием, гражданской войной. Так оно и было бы. Так и было бы. И фашизм победил бы наверняка, потому что раскол внесла бы гражданская война [курсив мой - авт.]>134. Однако здесь мы, повидимому, имеем дело с сознательной или невольной аберрацией памяти; судя по всему, ближе к истине советский разведчик Л.Треппер, который приводит в своих воспоминаниях следующее высказывание начальника Главного разведывательного управления РККА в 1924-1938 гг. Я.К.Берзина: <Здесь все время рассуждают о нацистской угрозе, но представляют ее себе как нечто весьма отдаленное>135.

Если внимательно изучить выступления, статьи, беседы, черновые записи советских лидеров того времени, складывается впечатление, что чем больше внимания уделяли они политике Англии, ее роли в подготовке войны против СССР, чем сильнее проявлялась их склонность видеть <руку Лондона> во всех мировых и европейских кризисах, тем равнодушнее они относились к фашистской опасности, зачастую (до 1933 г.) просто не упоминая о ней, а после 1933 г. даже говоря об агрессивной политике Гитлера, по-прежнему особо выделяли позицию Англии. Так, председатель ВЦСПС Н. М. Шверник, выступая на пленуме Исполнительного комитета международного движения за мир в марте 1938 г. заявил: <При прямом попустительстве ряда правительств демократических государств, являющихся членами Лиги Наций и даже при непосредственной поддержке британского правительства [курсив мой - авт. ], на глазах всего цивилизованного человечества германские, итальянские и японские захватчики совершают злодейские дела>136. Текст этого выступления был позднее собственноручно исправлен и рекомендован к печати секретарем ЦК А.А.Ждановым. Еще более афористично выразил подобную мысль в мае 1936 г. М.И.Калинин: <Сила фашизма не в Берлине, сила фашизма не в Риме, сила фашизма в Лондоне и даже не в самом Лондоне, а в пяти лондонских банках>137.

С другой стороны, те советские лидеры, кто не склонен был особо подчеркивать негативную роль Англии, оказались более воспримчивы к угрозе фашизма. Пример - С.М.Ки-ров, в речах и выступлениях которого в 1930-1934 гг. Англия (в различном контексте) упоминается гораздо реже, чем США или даже Франция. Зато еще в июле 1930 г. в речи, посвященной итогам XVI съезда ВКП(б), он утверждал: <...накануне фашистского переворота Германия, фактически уже попавшая под фашистскую диктатуру в последнее время>138. Конечно, было бы явным преувеличением говорить о наличии фракций в Политбюро или даже различных внешнеполитических ориентациях советских лидеров, но определенные нюансы в их восприятии Запада несомненно существовали.

Массовые репрессии, обрушившиеся на политическую элиту в конце 30-х гг. привели к заметному снижению ее интеллектуального потенциала. Как отмечал в своем дневнике по поводу XVIII съезда партии весной 1939 г. выдающийся русский ученый В.И.Вернадский, <люди думают по трафаретам. Говорят, что нужно. Может быть, цензуровали" - но бездарность и при ее наличии. Это заставляет сомневаться в будущем большевистской партии. Во что она превратится?> И далее: <Резкое падение духовной силы коммунистической партии, ее явно более низкое умственное, моральное и идейное положение в окружающей среде, чем средний уровень моей среды - в ее широком проявлении - создает чувство неуверенности в

139

прочности создавшегося положения> .

Снижение общего уровня советской политической элиты шло параллельно с ростом международной напряженности. Не соответствующие реальности внешнеполитические стереотипы, сформировавшиеся в конце 20-х - 30-е гг. в полной мере проявили себя в кризисной ситуации 1939-1941 гг. и стали одной из важных причин внешнеполитических просчетов советского руководства.

В некотором отношении интеллектуальная элита находилась, с точки зрения доступа к информации, даже в лучшем положении, чем политическая. Играло роль знание языков, позволявшее читать иностранную прессу и слушать радио. Так, в дневниках академика В. И.Вернадского постоянно содержатся упоминания о прочитанных им материалах западной прессы. <Получая каждый день кучу иностранных газет (а владею английским, немецким и французским, начал изучать испанский и итальянский), ясно вижу, как обостряется международная обстановка>,- записывал в своем дневнике <красный профессор> А.Г.Соловьев, представитель уже нового поколения интеллектуальной элиты, работавший в 30-х гг. в Институте

140

мирового хозяйства и мировой политики .

Важное значение имела и привычка к аналитическому мышлению, тем более что значительную часть интеллектуальной элиты составляли представители старой интеллигенции, имевшие, как правило, солидное образование, большой запас знаний, представлений, внешнеполитических стереотипов, проверенных в свое время и личным опытом. Конечно, постепенно эти знания и представления устаревали, теряли связь с реальностью, а новая информация не всегда была адекватной.

Наконец, виднейшие представители интеллектульной элиты в точном смысле этого слова сохраняли высокий уровень независимости мышления, ясный и критический взгляд на мир, свободный (или почти свободный) от воздействия официальной пропаганды. Академик И.П.Павлов, например, в 1934 г. писал председателю Совнаркома В.М.Молотову: <Вы сеете по культурному миру не революции, а с огромным успехом фашизм>141.

И все же идеи научного и справедливого переустройства общества не могли не иметь определенной привлекательности в глазах интеллигенции, даже критически относящейся к советской реальности или политике. В том же письме Молотову И.П.Павлов предсказывал, что <могучий англосаксонский отдел>, то есть США и Англия, <воплотит-таки в жизнь ядро социализма [курсив мой -авт.]: лозунг - труд как первую обязанность и главное достоинство человека и как основу человеческих отношений, обеспечивающую соответствующее существование каждого,- и достигнет этого с сохранением всех дорогих, стоивших больших жертв и большого времени, приобретений культурного человечества> .

Выше цитировались критические оценки, содержавшиеся в дневнике В. И.Вернадского. Но и он, анализируя происходящее, приходил к выводу, что <идейно и Франция, и Англия также мало выражают демократию, как и СССР, и, может быть, до известной степени Германия... Свободы мысли и личности больше у западных демократий - но социалистическое (и анархическое) отрицание правильности собственности на орудия производства не может быть отрицаемо в реальной демократии>143. Р.Куллэ, впоследствии репрессированный, записал в дневнике в июне 1932 г.: <Если сопоставить то, чего хотят большевики, с тем, чего хотят идеологи буржуазного мира, и особенно белоэмиграция, то двух мнений быть не может относительно исторического оправдания большевиков... > (Впрочем, далее Куллэ добавляет, что <в действительности у наших насильников все выходит гораздо хуже, вульгарнее, циничнее и грубее, чем у буржуазных жандармов>)144.

Подобные высказывания в определенной мере подкреплялись реальностью. 30-е годы были не лучшими для стран Запада; заметно ухудшилось положение интеллигенции или, используя западный термин, <лиц свободных профессий>. В сложном положении оказалась наука. А. Я. Аросев, посетивший Англию одновременно с академиком И.П.Павловым, писал, что на последнего произвела большое впечатление безработица среди английских ученых145. Нельзя не отметить, что исследования самого Павлова в СССР получали приоритетное финансирование.

Если даже такой представитель старой интеллигенции как Вернадский, в свое время видный деятель кадетской партии и член Государственного совета в 1906-1911 гг. осознавая наличие в СССР <полицейского режима и террора>, одновременно подчеркивал, что

<в идеологии положительное здесь>, что в <демократиях оно [т.е. положительное - авт.] проявляется не в тех группах, которые ведут и делают политику>146, то в еще большей степени подобные взгляды были характерны для нового поколения интеллектуальной элиты, сформировавшегося уже после революции. С самого начала их сознание было мифологизированным, образование догматическим и односторонним. Конечно, постепенно многие из них смогли преодолеть наиболее неадекватные стереотипы, хотя бы в области, связанной с их профессиональными интересами, но на это потребовалось длительное время.

В качестве примера можно привести известного советского писателя Вс.В.Вишневского. Он, как и Вернадский, имел возможность регулярно читать иностранную прессу и слушать радио, в его записных книжках содержатся многочисленные рассуждения о международной ситуации и перспективах ее развития. Порой Вишневский приходит к интересным и неожиданным выводам, но характерно для него и иное. <Все время читаю иностранную прессу, книги о Европе. Хочется как можно глубже войти в суть европ[ейской] войны, разобраться в шансах сторон, наметить возможные варианты>. И тут же: <Курс ВКП(б) на стр.317 дает освещение причин войны... Насильственные захваты указаны в Курсе ВКП(б)... Последние речи Молотова в новой обстановке, после изучения ряда документов и пр. дают указания на встречную агрессию со стороны Англии и Франции. Война эта - схватка главных конкурирующих мировых держав... > (запись от 4 апреля 1940 г.)147

Как уже отмечалось, для мифологизированного сознания вообще характерен глобальный взгляд на мир. Вот как видит ближайшее будущее Вишневский: <Классический мир <демократий> безусловно разрушается. Может быть, так и нужно: соединяются, централизуясь, огромные коллективы наций, размалывая <феодальное> дробление на мелкие страны. Еще шаг, останется 4-5 главнейших систем, еще шаг и в новых великих битвах исчезнут две, три; еще шаг (век, два) и мир станет универсальной организацией>. С этой точки зрения гибель 10 млн. людей в первой мировой войне для Вишневского <ничтожная плата за сдвиги, за прогресс, за уничтожение неск[ольких] империй, за Октябрь, за прояснение сознания у народа> (запись от 17 апреля 1940 г.)148

Было бы упрощением сводить подобное восприятие мира к результатам воздействия марксистской идеологии. Конечно, она приучала мыслить <глобально>, <всемирно-истори-чески>, но приведенные рассуждения находятся, скорее, в русле своеобразной утопической геополитики. Сам Вишневский пишет об этом так: <Конечно, нам только кажется, что идет борьба классов. Идет и общечеловеческая сложная эволюция: это машинизация, централизация общества, атеизация и пр. Мы хотим добиться решения гл[авных] проблем по своему образцу> (запись от 30 апреля 1940 г.)149

Представители и старого, и нового поколения интеллектуальной элиты сходились во взглядах там, где речь шла о государственных интересах России (СССР). Так, присоединение западных областей Украины и Белоруссии в 1939 г. одни рассматривали как возможность распространения социализма на новые территории, другие же - как восстановление законных границ и интересов России. В.И.Вернад-ский, в частности, записывал в октябре 1939 г.: <...политика Сталина-Молотова реальная, и мне кажется правильной государственно русской>150.

Другой объединяющей темой была, несомненно, антифашистская, и в меньшей степени антинемецкая. Жива еще была память о первой мировой войне, о германской интервенции 1918 г. Даже те, кто не являлся сторонником сталинской системы, рассматривали ее как меньшее зло по сравнению с гитлеровской. Это было характерно для значительной части западной элиты, это было характерно и для советского общества. Политическое руководство учитывало и использовало эти настроения; так, Н.И.Бухарин в заявлении для участников февральско-мартовского Пленума ЦК 1937 г. подчеркивал, что он <в свое время (говоря с глазу на глаз) сагитировал академика Ивана Петровича Павлова прежде всего на нашей внешней политике (и в значительной степени на антифашистских антигерманских тонах)>151.

Вопрос о существовании в СССР 1930-х гг. <обществен-ного мнения> - вопрос по меньшей мере дискуссионный. Правда, советское руководство, Сталин, в частности, любило порой сослаться на него в ходе международных переговоров, но, тем не менее, правильнее было бы говорить не об <общественном мнении>, которое не могло сформироваться там, где не было условий для свободной дискуссии хотя бы в ограниченных рамках, а в лучшем случае об <общественных настроениях>. И все же общественность не могла не реагировать на происходящее в мире.

Слой <общественности>, включавший в себя и большую часть интеллигенции, лишенной доступа к альтернативным источникам информации, и слой низших партийных функционеров, и различного рода <актив>, служили своеобразным связующим звеном между политическим руководством и массами, инструментом <массовой мобилизации>. Уровень подготовки большинства представителей данной страты был невысок. Так, по данным Всесоюзной переписи населения 1939 г. среди руководителей районного и городского звена высшее образование имели 4%, а среднее 42,3%; среди различных категорий интеллигенции высшее образование имели от 15,4% (писатели, журналисты, редакторы) до 5,1% (<прочие работники искусства>). Особняком стояли научные работники и преподаватели вузов, среди которых высшее образование имели 84,2%. Зато выделялась категория <про-пагандистов>, в которой среднее образование имели 49%, а высшее - 7,8%152.

Как правило, основной вклад этой страты в формирование представлений о внешнем мире заключался в дальнейшем упрощении и без того уже упрощенных стереотипов. Хорошим примером могут служить выступления на I съезде колхозников в феврале 1933 г.

Бригадир из белорусского колхоза А.Л.Цвирко, в частности, говорил о жизни населения Западной Белоруссии: <эти наши братья находятся совсем в другой стране, они порабощены и если они позволяют себе сказать о том, что им хочется жить так же, как живут их братья в Советском Союзе - их за это сажают в тюрьмы. Они не имеют на что купить фунт хлеба...>153

Еще более показательно выступление И.А.Усманова из татарского колхоза. Он расказал о письме, полученном колхозниками из Америки, от американских рабочих, которые жаловались на то, что <их выселяют из квартир, что у них миллионы безработных и сотни тысяч людей голодают>154. Любопытно, что сам Усманов не знал не только английского, но и русского языка (выступал с помощью переводчика).

Именно представители данного социального слоя на бесчисленных митингах и собраниях составляли стандартные резолюции на международные темы, которые оказывались так разительно схожи в разных частях страны155. Рядовые пропагандисты являлись опорой развернутой пропагандистской машины. Примером такого пропагандиста являлся школьник Б.Морозов, который в начале 1941 г. писал А.И.Микояну, что <рассказывал неграмотным соседям о международном положении нашей страны, о войне в Абиссинии, Испании, Китае и Хасане, конфликте в районе озера Буир-Нур в МНР, об англо-франко-советских переговорах, договоре о ненападении с Германией, о пактах взаимопомощи с Прибалтийскими странами, о II мировой бойне и вообще об империалистических войнах...>156 И слушатели, которые по своему социальному статусу и образу жизни мало отличались от этого слоя, в первую очередь у него и заимствовали большую часть своих внешнеполитических представлений.

Одним из самых распространенных стереотипов было представление о <враждебном капиталистическом окружении>. Как вспоминал К.М.Симонов, <мы были предвоенным поколением, мы знали, что предстоит война. Сначала она рисовалась как война вообще с капиталистическим миром - в какой форме, в какой коалиции, трудно было предсказать; нам угрожали даже непосредственные соседи...>157 Известный британский славист Б. Пэрс, побывавший в СССР в 1935 г. записал высказывание случайного собеседника: <Я прошел две войны,- сказал мне старый солдат,- и теперь придется пройти еще одну; конечно, это будет Германия и Япония и, возможно, Польша, и, я бы сказал, очень вероятно, что Италия тоже...>158 Представление о постоянной внешней угрозе порой трансформировалось в своеобразную ксенофобию. Тот же Симонов в поэме <Ледовое побоище>, написанной в 1937 и опубликованной в начале 1938 г. так (устами Александра Невского) сформулировал отношение к иностранцам (в данном случае немцам):

Они влезают к нам под кровлю, За каждым прячутся кустом, Где не с мечами - там с торговлей,

159

Где не с торговлей - там с крестом .

Крайней формой ксенофобии была шпиономания, свойственная отнюдь не только <обывателям>. Например, сотрудник НКВД, наблюдавший за работниками Коминтерна и иностранными коммунистами, захваченный немцами в плен в 1941 г. был убежден в существовании всеобьемлющего за-говора и доказывал изумленным офицерам абвера, что значительное число видных деятелей советского режима были немецкими агентами160.

Постоянно фиксировались преувеличенные представления о масштабе революционных настроений, остроте социально-экономического кризиса в капиталистических странах161. Иностранцы, посещавшие Советский Союз, особенно глубинные районы, порой, независимо от их взглядов, социальной и партийной принадлежности, автоматически воспринимались не только как друзья СССР, но и как революционеры. Так, членов делегации, посетившей в 1930 г. адыгейский колхоз, приняли в его почетные члены, и заверили, что <в любой перекличке мы первыми назовем ваши имена и скажем, что вы откомандированы нашим колхозом в европейские и американские страны на революционную работу>162.

Часто даже личное (пусть и поверхностное) знакомство с жизнью Запада не влияло на эти представления. Например, по свидетельству английского журналиста и политического деятеля Э.Хьюза, во время его поездки в СССР в 1930 г. у команды парохода <Сибиряков>, который курсировал между Лондоном и Ленинградом, поддержка русской революции <соединялась с полным незнанием того, что происходило тогда в Англии и Западной Европе>163.

Порой особенности советского быта как бы проецировались на жизнь других стран. Так, немецкому журналисту А.Кестлеру во время его пребывания в Москве задали вопрос: <Когда вы ушли из буржуазной прессы, отобрали ли у вас продуктовую карточку и выселили ли вас из вашей комнаты"> Были и другие вопросы, в частности, <сколько в среднем французских рабочих семей погибает ежедневно от голода а) в сельской местности и б) в городах">164

Наряду с этим сохранялись и противоположные, столь же упрощенные стереотипы - представление о Западе как о счастливом, богатом мире, где решены (или вскоре будут решены) все проблемы. Этот позитивный образ существовал в разных слоях общества. Временами, когда большие массы людей оказывались за пределами страны, он получал реальное подтверждение - это произошло во время заграничного похода русской армии в 1813 г. в годы первой, а затем второй мировой войны.

Сохранялись устойчивые стереотипы о высоком уровне жизни на Западе. Например, в сентябре 1935 г. некий советский инженер в беседе с иностранным корреспондентом (по свидетельству переводчика ВОКС) доказывал, что <за границей, очевидно, очень хорошо живется и все баснословно дешево, т. к. наши русские, едущие туда в командировку и приезжающие обратно, все прекрасно одеты и даже привозят с собой велосипед и патефон!>165 О том, что отношение многих к США было позитивным и граничило с восхищением, ссылаясь на личные впечатления, писал Ф.Баргхорн, работавший в те годы в посольстве США в СССР166. Но этот позитивный образ Запада тускнел и терял свою притягательность, по крайней мере, в предвоенные годы, по мере воздействия пропаганды, стабилизации внутреннего положения и относительного роста уровня жизни, наконец, просто смены поколений.

Подавляющее большинство населения страны принимало чисто пассивное участие в формировании внешнеполитических стереотипов - за ними, в сущности, оставалось лишь неосознанное право выбора между различными мифологемами. Одни из них прочно укоренялись в массовом сознании, другие не оказывали на него никакого (или почти никакого) воздействия. Значительная часть населения имела о внешнем мире лишь самое отдаленное представление. Нелишне напомнить, что к 1939 г. грамотных в стране было 81,2%, лиц со средним образованием - 7,8%, с высшим -0,6%167. Вместе с тем многие источники отмечали даже в самых глухих деревнях реальный, хотя зачастую неудовлетворенный, интерес к международным событиям168.

Усилия режима по политизации и просвещению масс приносили свои плоды, но, как говорил в 1936 г. командующий Белорусским военным округом И.П.Уборевич, значительную часть новобранцев последнего призыва составляли люди, <которые не знают, кто такой Сталин, кто такой Гитлер, где Запад, где Восток, что такое социализм>169. Впрочем, армия сама по себе становилась важным каналом политического образования. Это касалось и представлений о внешнем мире. Как писал в 1931 г. после посещения Перекопской дивизии Матэ Залка, чуть ли не ежедневно проходили <после отбоя и ужина - митинги. В резолюции говорится о восьми неграх, о казненном секретаре Китайской компартии, о запрещенных спартакиадах в Германии, об успехах Красной армии Китая и об

170

испанской революции... >

Подводя итоги, можно заметить, что на данном этапе речь может идти лишь об основных тенденциях в формировании внешнеполитических стереотипов. Если в США уже в 1935 г. в Великобритании в 1937-м, во Франции - в 1939-м начали работу институты Гэллапа, проводившие регулярные опросы общественного мнения, в том числе и по вопросам внешней политики, в СССР ничего подобного не было. Сводки <о настроениях>, составленные ОГПУ или партийными органами, представляли собой достаточно случайные выборки, не дающие сколько-нибудь убедительной статистики, да и объективность их порой вызывает сомнения. Тем не менее можно прийти к выводу, что в сознании советского общества 30-х гг. складывалась неадекватная в целом картина внешнего мира, в первую очередь Запада. Наиболее заметным искажением являлась распространенная во всех слоях советского общества недооценка уровня западной цивилизации, привлекательности ее ценностей, потенциальной способности капитализма к трансформации. Явно переоценивалась как степень готовности народных масс к революции, так и степень враждебности правящих кругов Запада к СССР.

Одновременно сохраняла свою привлекательность идея технического прогресса по западному образцу. Традиционный для массового сознания негативный образ Запада расслаивается, и из него выделяется актуальная ценность - технология.

Новый, переосмысленный образ технологии выражается в широком спектре явлений культуры, искусства, образа жизни. Детский журнал печатал на обложке фотографии мощных немецких генераторов с указанием их мощности и завода-изготовителя. Массовым тиражом была издана книга И.Ильфа и Е.Петрова <Одноэтажная Америка>, снабженная массой фотографий и пронизанная своеобразным технологическим энтузиазмом.

К концу 1930-х годов большинство населения в той или иной степени восприняло стереотипы официальной пропаганды. Как вспоминает Л.К.Шкаренков, служивший в 1940-1941 гг. в РККА, <я был в курсе всех международных событий, давал их оценки, которые вроде бы и самостоятельны, но не расходятся с основными положениями официальной пропаганды>171. О том же писал и В.М.Зензинов, опубликовавший в 1944 г. несколько сотен писем, найденных у убитых в Финляндии в 1939-1940 гг. красноармейцев: <Все советское население было искренне убеждено, что нападающей стороной явилась Финляндия, натравленная на Советский Союз империалистическими правительствами Англии и Франции, и что Советский Союз только оборонялся. Так думала Красная Армия и так думало все советское население>172.

Официальная пропаганда, несомненно, оказывала заметное влияние на массовое сознание, а растущая изоляция общества, все в большей степени сопровождавшаяся ростом подозрительности и шпиономании, сокращала возможности получения объективной информации. Но все же Запад оставался многоликим, причем его разные, иногда прямо противоположные, ипостаси сосуществовали не только в общественном сознании, но и в сознании отдельных людей.

3. Советская военная элита 1920-30-х гг. и Запад

Проблемы, связанные с историей формирования, деятельности, эволюции взглядов советской военной элиты неоднократно привлекали внимание западных исследователей. Достаточно в этой связи вспомнить фундаментальный и ставший классическим научный труд Дж. Эриксона173. Однако и эта, и другие работы, посвященные советской военной элите , не останавливались специально на ее социально-политической роли. Кроме того авторам приходилось использовать неравноценные по информативности и достоверности источники, что влекло за собой далеко не всегда верные политические и социокультурные характеристики советской военной элиты, ее отдельных представителей, оценку их поведения, деятельности, значимости. Отечественные исследователи практически не удялели внимания этим вопросам.

Изучение реального отношения советской военной элиты к внешнему миру затруднено тем, что нарастающая, особенно с середины 20-х годов, тенденция к тотальной идеологизации и политизации общественной жизни в СССР быстро сужала возможности для выработки и распространения самостоятельных суждений, в той или иной мере противоречивших официальной политической <генеральной линии>. Для той части советской военной элиты, которая способна была в силу уровня образованности и культуры, происхождения и политической ангажированности обнаруживать собственные мнения и попытки их реализации, а это были, как правило, выходцы из среды старого кадрового офицерского корпуса русской армии, оказавшиеся в Красной Армии, возникала необходимость с особой осторожностью проявлять свои внешнеполитические настроения, симпатии, антипатии и позиции. Поэтому далеко не всегда отношение к <внешнему миру> как таковое встречается в более или менее четких формах, с полной мерой определенности. Чаще всего - это полунамеки, оговорки, своеобразные жесты, нюансы поведения и высказываний и проч. что, с одной стороны, оставляет широкие возможности для толкования, с другой - требует довольно подробно рассматривать исторический контекст событий в целях более ясного и определенного <прочтения> позиции той или иной личности, представляющей советскую военную элиту или ее часть.

После окончания гражданской войны лидерами советской военной элиты считались Л.Троцкий, М.Тухачевский, С.Ка-менев, С.Буденный, М.Фрунзе, а также И.Уборевич, А.Егоров, А.Брусилов, Г.Котовский, А.Свечин, Н.Соллогуб, А.Корк, П.Лебедев. Также упоминались имена героев гражданской войны П.Дыбенко, В.Блюхера, В.Примакова, В.Пут-ны, Я.Фабрициуса и др. Энциклопедический словарь <Гра-нат> в 1927 г. включил в состав <вождей Красной Армии> Л.Троцкого М.Тухачевского, С.Каменева, М.Фрунзе, И.Ва-цетиса, П.Дыбенко, Г.Котовского, В.Чапаева (уже покойного), Ф.Раскольникова, С.Буденного, К.Ворошилова, Н.Мура-лова, В.Лазаревича, А.Векмана175.

В состав советской военной элиты необходимо включить и представителей военной профессуры - бывших генералов А.Зайончковского, В.Новицкого, А.Незнамова, К.Велич-ко, А.Верховского и др.

Характерной чертой старого кадрового офицерства была его аполитичность. <Вообще раньше было трудно сказать, каких политических убеждений офицер, - говорил адмирал А.Колчак, - так как такового вопроса до войны просто не существовало. Если бы кто-нибудь из офицеров спросил тогда: <К какой партии вы принадлежите?>, то вероятно, он ответил бы: <Ни к какой партии не принадлежу и политикой не занимаюсь>. Каждый из нас смотрел так, что правительство может быть каким угодно, но что Россия может существовать при любой форме правления>176. М.Алафузо, в 20-30-е годы занимавший должности начальника штаба различных военных округов и начальника отделов в Генеральном штабе РККА, в 1918 г. бывший в Красной Армии сотрудником штаба армии, рассуждал так: <Работать с красными я пошел не добровольно, а по приказанию начальника Академии Генерального штаба Андогского... <Вам, -говорил он, - слушателям старшего курса академии, необходим стаж работы в крупных штабах. Все равно - у белых или у красных... Не скрою, я сочувствую белым, - говорил М. Алафузо, - но никогда не пойду на подлость. Я не хочу вмешиваться в политику. У нас в штабе поработал совсем немного, а уже чувствую, что становлюсь патриотом армии... Я честный офицер русской армии и верен своему слову, а тем более клятве. Не изменю...>177 Политически нейтральная позиция военного профессионала была присуща многим представителям советской военной элиты в 1920 - начале 30-х гг. Генерал А. Свечин еще в 1919 г. писал: <Белая, серая или красная армия - это все дело вкусов организаторов вооруженных сил. Красная милиция может быть в такой же степени, как может быть красный хлеб>178. Известно, что С.Каменев, И.Вацетис, П.Лебедев, А.Корк, Б. Шапошников, А. Свечин, Д. Карбышев, А.Василевский, А.Кук, Н. Петин и многие другие представители советской военной элиты долгое время не являлись членами партии, демонстрируя свой политический индифферентизм.

Для большей части советской военной элиты из числа бывших офицеров была характерна погруженность в профессионально-корпоративную замкнутость, в традиции и привычки (хорошие и дурные), сложившиеся в офицерских кругах с незапамятных времен.

Проводившиеся в начале 20-х годов среди командного состава Западного фронта опросы бывших офицеров показали, что очень многие не знали и не читали Конституцию РСФСР. <Нашелся бывший офицер, до службы учащийся, послуживший в свое время у Колчака, который на вопрос о разнице между белой и красной армиями ответил, что белые носят погоны, а красные - нарукавные знаки>179. <Очень часто были слышны разговоры о чинопроизводстве, - характеризует современник настроения бывших офицеров, находившихся в штабе Западного фронта, - о том, что можно было бы быть уже поручиком, если бы не помешала революция. Многие командиры Красной Армии упорно делили себя на <павлонов>, <александронов>, <алексеевцев> и т.д. смотря по училищу, какое пришлось окончить. Даже канты гвардейских полков нашивались на гимнастерках>180.

Как вспоминал впоследствии А.И.Деникин, <русское кадровое офицерство в большинстве разделяло монархические убеждения>181. В связи с такой оценкой становятся понятны и <откровения> выдающихся командиров Красной Армии, пришедших в ее состав из рядов кадрового офицерства армии царской. <Я был и остался монархистом, - убеждал своего приятеля, известного барона П.Врангеля, генерал С.Одинцов. - Таких, как я, у большевиков сейчас много. По нашему убеждению - исход один - от анархии к монархии... В политике не может быть сантиментальностей и цель оправдывает средства>182. <Мы убежденные монархисты, - так пересказывал признания командования 1-й Революционной армии, в том числе М. Тухачевского, его приятель и однополчанин капитан лейб-гвардии Семеновского полка барон Б.Энгельгардт, в 1918 г. служивший в штабе М.Тухачевского, - но не восстанем и не будем восставать против Советской власти потому, что раз она держится, значит народ еще недостаточно хочет царя. Социалистов, кричащих об учредительном собрании, мы ненавидим не меньше, чем их ненавидят большевики. Мы не можем их бить самостоятельно, мы будем их уничтожать, помогая большевикам. А там, если судьбе будет угодно, мы с большевиками рассчитаемся>183. В этом <откровении> в сущности раскрывается тайна неосознанного полностью и многими идеологически <недопусти-мого>, но внутренне глубоко естественного, органичного и логичного альянса монархистов и большевиков.

Судя по свидетельствам современников, монархистами по своим убеждениям были также В.Альтфатер (Главком Военно-морских сил Советской республики)184, начальник штаба фронта, комкор

Н.Петин185, профессор, бывший генерал А.Свечин, который в свою очередь полагал, что генерал А.Зайончковский <по методам своего мышления представляет собой реакционера 80-х гг. восьмидесятника с головы до ног, и ни одной крупинки он не уступил ни Октябрьской революции, ни марксизму, ни всему нашему марксистскому окружению>186.

Что касается другой части советской военной элиты, вышедшей из младших офицеров военного времени, унтер-офицеров, рядовых, из числа революционных деятелей, то после окончания гражданской войны под влиянием превратностей судьбы убеждения многих многократно менялись.

Сравнительно небольшая часть сохранила твердость прежних революционных убеждений с остатками романтизма, например В.Путна, В.Примаков, Д.Шмидт и др. Они были полностью деморализованы после <разгрома троцкизма> в конце 20-х гг.

Многочисленная группа бывших офицеров, преимущественно в младших чинах, примкнула к революции в расчете на быструю военную карьеру. Об одном из них, А.Верхов-ском, так отзывался глава партии октябристов А. Гучков: <Он не был сторонником революции, а был профитером революции. Ему казалось, что можно не мелкий свой карьеризм удовлетворить, а сыграть большую роль. Ему казалось, что если он к этой революционной стихии подойдет, то сумеет ее вовремя захватить и на этой волне продвинуться>187. Крушение военно-политической карьеры после отставки с поста военного министра Временного правительства, а затем Октябрьская революция, гражданская война, служба в Красной Армии сделали его человеком политически и идеологически совершенно деморализованным, а для советского политического и военного руководства - вульгарно-лояльным и удобным для всевозможных манипуляций. Целый ряд представителей советской военной элиты имел сходную политическую судьбу. В их числе бывшие эсеры, послушно расставшиеся со своей принадлежностью к этой партии, перешедшие к большевикам и к 20-м гг. вполне сложившиеся как <оппортунисты> - И.Белов, Я.Фишман, Ю.Саблин, С.Белицкий, Д.Великанов, Г.Гай, Н.Ефимов, В.Триандофил-лов, А.Егоров, Р.Эйдеман (эсер-максималист), М.Левандовс-кий (эсер-максималист), И. Грязнов. Характерным представителем этой группы был, как выразился генерал А.Будберг, <штабс-капитан Седякин - из бывших мордобоев сделавшийся в марте [1917 г. - авт.] ярым революционером, а затем перекинувшийся к большевикам>188. Подобные военачальники были, как правило, политически послушными, памятуя о <пятнах> на их революционной биографии. Вряд ли от них можно было ожидать откровений или неосторожных высказываний в отношении внешнего мира, в коих могли бы проявиться сколько-нибудь отличные от <генеральной линии> мысли, идеи или оценки.

Сравнительно небольшую группу в советской военной элите составили бывшие офицеры, перешедшие в Красную Армию из белых или иных <антисоветских> армий в годы гражданской войны, такие, как Н. Какурин. Естественно, в своем поведении они также вынуждены были демонстрировать и демонстрировали свою политическую лояльность, подчас занимая даже крайне <революционные> позиции по тем или иным вопросам.

Как уже отмечалось, советская военная элита 20-30-х гг. не представляла собой сколько-нибудь однородного целого, и с учетом этого обстоятельства имеет смысл вычленить и рассмотреть определенные группировки внутри самой военной элиты. Естественно начать с той ее части, которая после окончания гражданской войны занимала официально доминирующие позиции: Главком вооруженных сил республики, затем СССР полковник Генштаба С.Каменев, начальник Штаба РККА генерал-майор П. Лебедев, его заместители, начальники основных управлений Штаба РККА полковники Б. Шапошников, В.Гарф, генерал-майор В.Барановский и др.

В военной элите Красной Армии уже в 20-е гг. сложилось широко распространенное мнение, что подлинным лидером был <талантливый, но в тени, начштаба П. П.Лебедев, слывший <Борисом Годуновым> при Федоре Иоанновиче> - С.Каменеве189.

Военный профессионал высокого класса, националист по политическому мировоззрению, пришедший в Красную Армию по поручению <правых> для контрреволюционной деятельности, П. Лебедев вскоре втянулся в работу и превратился в добросовестного военного специалиста, полностью порвав со своими прежними единомышленниками. В политических высказываниях был крайне осторожен, придерживался в целом консервативных взглядов, с отголосками старых, еще дореволюционных франкофильских и антантофильских симпатий. Лебедев был откровенным сторонником оборонительной доктрины Красной Армии, и в то же время послушным техническим исполнителем идей и политических решений своего политического руководства, в частности председателя РВСР Л.Троцкого. Некоторые представления о его отношении к внешнему миру дают воспоминания генерала Нокса, относящиеся к 1915 г. Упрекая союзников в том, что они взвалили на Россию основную тяжесть войны, <малень-кий Лебедев, горячий патриот... бросил следующую фразу: <Из всех союзников России легче всего заключить сепаратный мир. Правда, она при этом может потерять Польшу, но Польша России совсем не нужна. России придется заплатить контрибуцию, но через 20 лет после этого Россия восстановит все свои силы...>190 Эти мимоходом брошенные соображения делают понятным готовность будущего начальника Штаба РККА служить большевистской власти, и вести деловые переговоры с начальником штаба Рейхсвера генералом фон Хассе в 1921 г. о советско-германском сотрудничестве. Б.Шапошников, с 1919 г. руководивший неоднократно и Оперативным управлением Штаба РККА, и Штабом РККА, и Генеральным Штабом Красной Армии, как и П. Лебедев, был известен своими великодержавными, националистическими убеждениями.

Фигурой, как бы символизирующей и Красную Армию, и ее элиту, и ее гибель в 1936-1938 гг. лидером - 1, был, безусловно, М.Тухачевский. Получив во время своего блестящего марша к Варшаве и катастрофического поражения у ее стен летом 1920 г. общеевропейскую известность, авторитет несомненно талантливого и лучшего <революционного генерала> равно как и сомнительную репутацию <красного Наполеона>, М.Тухачевский обрел по разным причинам и мотивам популярность и в среде советской военной элиты, представители которой, впрочем, подчас полярно-противоположно относились к его личности.

Весьма ценными представляются свидетельства французского лейтенанта Р. Рура (писавшего под псевдонимом П. Фер-вак) о взглядах на внешний мир подпоручика русской гвардии М. Тухачевского, с которым его свела судьба в интернациональном лагере для военнопленных в крепости Ингольштадт в 1916 г. ибо они дают нам представления о еще незашифрованных семантикой новых социальных, идеологических и политических реалий идейно-культурных позициях Тухачевского. Они, совершенно очевидно, оказались позднее заложенными во внешнеполитические (и вообще политические) настроения, взгляды одного из <вождей Красной Армии>. Ситуация своеобразного <диалога культур>, в которой невольно оказался военнопленный М. Тухачевский, провоцировала его на <откровения>.

Декларируя свою горячую приверженность <языческому, дохристианскому> прошлому России, эпатируя своих приятелей-французов, М. Тухачевский отвергал христианство191. Цепочка

<евреи-христианство-социализм>, лежащая, по мнению М. Тухачевского, в основе <западной цивилизации>, разрушала, как ему казалось, <коренные> ценности России, спасительно концентрировавшиеся в формуле <деспотичес-кого самодержавия>192. Именно это <разрушительное начало> представлялось гвардии подпоручику сущностью западной цивилизации, зиждившейся на деньгах, капитале. Суть противоречий между Россией и Западом Тухачевский видел в разности фундаментальных цивилизационно-культурных основ: для России -<духовная>, религиозно воплощавшаяся в харизматической личности, в <деспоте>; для Запада, <за-падной цивилизации> -материальные ценности, культ денег. Нижеследующие рассуждения Тухачевского, весьма существенные для понимания его поступков и позиции во время и после революции, демонстрируют его подход к разрешению этого цивилизационно-культурного противоречия.

М. Тухачевский, в частности, утверждал: <Не важно, как мы реализуем наш идеал: пропагандой или оружием! Если Ленин будет способен освободить Россию от хлама старых прерассудков, деевропеизировать ее, я за ним пойду. Но нужно, чтобы он превратил ее в <чистую доску> и мы свободно устремимся в варварство... Мы встряхнем Россию, как грязный ковер, а затем мы встряхнем весь мир... С марксистскими формулами, перемешанными с перепевами демократии, мы возмутим мир! Права народов находятся в их распоряжении! Вот он, магический ключ, который откроет России ворота Востока и закроет их для англичан... Так и только так мы сможем овладеть Константинополем. Новая религия нам необходима. Между марксизмом и христианством я выбираю марксизм. Под знаменем марксизма мы скорее, чем с нашим крестом, войдем в Византию и вновь освятим Святую Софию>193.

В сущности, в этих высказываниях молодого подпоручика отражались и традиционно-великодержавные геополитические настроения, характерные для большей части российского офицерства, и, что важнее, предвосхищали (с учетом юношеского эпатажа) его военно-политические отношения к внешнему миру в 20-30-е гг. получившие свое выражение в формуле <революция извне> или <коммунистический империализм>, творцом и разработчиком которых он стал в соответствии с духом эпохи.

<...Главные положения стратегии классовой, т.е. гражданской войны, на которых приходится строить все расчеты, - писал М.Тухачевский в 1920-21 гг. - будут таковы: война может быть окончена лишь с завоеванием всемирной диктатуры пролетариата, так как социалистическому острову мировая буржуазия не даст спокойно существовать... Социалистический остров никогда не будет иметь с буржуазными государствами мирных границ...>194

В феврале 1923 г. М.Тухачевский прочитал в Военной академии РККА курс лекций <Поход за Вислу>, в котором, делясь своим политическим и военным опытом лета 1920 г. утверждал возможность реализации теории <революции извне>. <Наше стремительное наступление, - отмечал М. Туха-чевский, -взбудоражило, всколыхнуло всю Европу и загипнотизировало всех и вся, привлекши общие взоры на Восток... Германия революционно клокотала и для окончательной вспышки только ждала соприкосновения с революционным потоком революции. В Англии рабочий класс точно также был охвачен живейшим революционным движением... Во всех странах Европы положение капитала зашаталось... Нет никакого сомнения, что если бы на Висле мы одержали победу, то революция охватила бы огненным пламенем весь Европейский материк... Революция извне была возможна. Капиталистическая Европа была потрясена до основания, и если бы не наши стратегические ошибки, не наш военный проигрыш, то, быть может, польская кампания явилась бы связующим звеном между революцией Октябрьской и революцией западноевропейской>195.

Основная роль в развитии мировой революции отводилась Германии. Установка на германо-советское сближение, формирование <модели> будущего <мирового порядка>, цивилизационной парадигмы, покоящейся на своеобразном синтезе советско-германских социокультурных и политико-экономических <несущих> элементах этой конструкции предопределила упрочение <оси> геополитической и геостратегической ориентировки СССР и той части военной элиты, которая получила репутацию <бонапартистов>.

В этой связи необходимо выяснить, как оценивала Германию советская военная элита, в первую очередь М.Туха-чевский. Он пять раз ездил в Германию, многократно встречался с высшими офицерами Рейхсвера, приезжавшими с официальными поручениями в Москву. Таким образом, Тухачевский формировал свои представления о Германии и вырабатывал отношение к ней на основе личного общения с немцами, преимущественно с офицерами. Его впечатления условно можно разделить на два уровня - эмоционально-личный и деловой.

Характеризуя эмоционально-личные впечатления Тухачевского о немцах и его к ним отношение, следует отметить, что еще в гимназические и юнкерские годы, весьма увлеченный образом М.Скобелева, М.Тухачевский, естественно, воспринял и скобелевскую <германофобию>. Неприязненное отношение к немцам и Германии укрепилось под влиянием его пребывания в немецком плену, сломавшем его карьеру в старой армии. Позднее, в приватных разговорах (в 1927 г.), М.Тухачевский по-прежнему обнаруживал свою неприязнь к Германии, без тени сомнения утверждая неминуемость столкновения России и Германии примерно к началу 40-х гг. <Но мы отучим Германию мечтать о нашей земле, - заключал он, - она тогда узнает, что такое Россия>196.

Докладывая о своих впечатлениях по поводу посещения маневров Рейхсвера осенью 1925 г. М.Тухачевский так характеризовал немецкий офицерский корпус: <Бросается в глаза громадный процент аристократов среди офицеров как строевых, так и генерального штаба... В офицерских кругах бросается в глаза упадок духа... Германские офицеры ничего не читают, кроме уставов>197. Отмечая, что <германские офицеры, особенно генерального штаба, относятся одобрительно к идее ориентации на СССР>, что <немцы старались нам внушить мысль о том, что они считают нас своими неминуемыми союзниками>, М. Тухачевский тут же выразил сомнения: <Насколько искренне все это, трудно судить, ввиду того, что на маневрах немцы

198

далеко не все желали нам показать... >

Есть много свидетельств того, что на протяжении многих лет военного сотрудничества между Рейхсвером и Красной Армией отношения между М.Тухачевским и высшими чинами Рейхсвера сохранялись настороженными. Неудивительно, что уже с 1935 г. М. Тухачевский в новой международной ситуации стал одним из тех, кто пытался проводить политику сближения с Францией. К осени 1933 г. сотрудничество Рейхсвера с Красной Армией перестало представляться полезным советскому руководству - не без влияния настроений и позиции М. Тухачевского - и было свернуто.

В то же время на деловом уровне на протяжении 20-х и в начале 30-х гг. Тухачевский пытался осуществлять курс политического сотрудничества и союза с Германией, прекрасно осознавая выгоды и геополитическую обреченность взаимозависимости России и Германии. <...Всегда думайте вот о чем, - говорил М.Тухачевский германскому военному атташе генералу Кестрингу в 1933 г. - вы и

мы, Германия и СССР, можем диктовать свои условия всему миру,

199

если мы будем вместе> .

Комментарии:

Добавить комментарий