Журнал "Юность" № 10 1975 год / Часть II

Глава четвертая

ирилл Петрович оказался фотокорреспондентом журнала. В прошлом году он делал фоторепортаж с ипподрома. Стало ясно, откуда Александр Александрович его знает. Лева составил список всех сотрудников редакции, учил имена, отчества и фамилии, как дети учат иностранные слова. Была суббота, познакомиться с сотрудниками было невозможно. Заучив имена, отчества, фамилии и должности, однако не полагаясь на свою память, Лева спрятал список в карман и вытащил из сейфа справки, рапорты, в общем, все материалы, которые раздобыли братья Птицыны, изучая личную жизнь покойного наездника Бориса Алексеевича Логинова.

Материал на Логинова не представлял ни малейшего оперативного интереса. Воевал, два ордена, четыре медали, затем двадцать два года работал на ипподроме в этом городе, а ранее пять лет в Ленинграде. Тридцать восемь различных наград и семь выговоров, последние три - за появление на работе в нетрезвом виде.

Жил Логинов в маленькой двухкомнатной, просто обставленной квартире, жильцами дома характеризовался как исключительно скромный, порядочный человек. Бывало, у него занимали, реже он занимал деньги, суммы все незначительные - десять. Двадцать рублей. После смерти жены жил одиноко, изредка сестра зайдет. П">оой Логинов не приходил ночевать: болел ночной конюх, и старый наездник дежурил за него.

Вге материалы a4v-vr>.-!T40 г">_'"итч и nccirywepo-ввны, сверху п-иложена записко: <Лезушка, ты на правильном пути. Ты кузнец нашего общего счастья, честь, знамя, светоч группы. Долгих лет жизни и удачи. Твои верные подданные, братья Птичкины. P. S. Лева, это хорошо или нехорошо">

Издеваются, черти. На песочке сейчас нежатся. Нет, скорее свою любимую клубнику на даче собрали, сидят в качалках, выбирают из блюдечка сначала какие похуже, самые сочные оставляют под конец. Хорошо.

<Кузнец и светоч> отложил бумаги, повертел в руке подкову, которую взял вчера на конюшне.

Нина Григорьевна, молодые наездники Василий Жуков и Петр Темин, конюхи Михаил Яковлевич Рогозин и губошлеп Коля. Один из них либо убийца, либо пособник. С наездниками Лева еще не познакомился, сказать о них ничего не мог. Коля глуп, труслив, убийцей, конечно, быть не может, а в пособники умный преступник такого парня не возьмет.

Рогозин"Что он, Лева Гуров, знает о старом конюхе" Мало, До смешного мало. С него и следует начать, изучить, понять, разобраться в его психологии. Нет, начать следует с мотива преступления. Мотив даст возможность определить психологическую модель личности преступника. А это чуть ли не больше, чем словесный портрет. Тогда ненужное отпадет, останется один, максимум Два человека.

Итак, мотив.

Убийство с целью обогащения, видимо, отпадает, так как ни денег, ни иных ценностей у Логинова не было. Убивать из мести" За что" Женщина? Несерьезно. Логинов обманул убийцу, нанес ему ущерб? Возможно.

Лева составил список подозреваемых, отнес в картотеку, вернулся в кабинет и задумался о Нине Григорьевой. Двадцать восемь лет, наверное, замужем была. Почему была? Нет, сейчас точно незамужняя, чувствуется в ней свобода и независимость. Жены, они все с сумками, пакетами, вечно домой торопятся, озабоченные, усталые всегда. За что Нина могла мстить Логинову" Мотив" Лева вернулся к отправной точке, взял подкову, покрутил, приложил к виску, она оказалась холодной. В понедельник Лева отнесет подкову экспертам. Категорического заключения: мол, таким и только таким предметом нанесли смертельный удар,- конечно, он не получит. А вот приблизительно в следующей формулировке Лева не сомневался: <Рассмотрев... сравнив... тщательно исследовав... удар мог быть нанесен оборотной стороной конской подковы>.

Удобное место - конюшня, ситуация предельно подходящая. Время убийства? Идут интереснейшие заезды, все свободные от работы наездники и конюхи находятся в трехстах метрах, на кругу. Вновь Лева представил длинные белые здания конюшен, пропасть ленивых собак. У тренотделечия Григорьевой никого, но от соседних конюшен участвовало в последних заездах, если верить воскресной прог* рамме, восемь лошадей. Значит, шестнадцать раз пробежали конюхи, и шестнадцать - проехали наездники. Графика никакого составлять не стоит, непрерывное движение точно мимо ворот, через которые надо войти, а затем и выйти. Страшно, очень страшно, как же он рискнул" Неужели нет лучшего времени, чем с семнадцати до девятнадцати" Уйма. Такого времени уйма. Любой день, когда нет соревнований. Сколько он. Лева, бродил по конюшне, и никто не обращал на него внимания. Рассуждая о времени преступления, Лева натолкнулся на вопрос, который у любого здравомыслящего сыщика должен возникнуть чуть ли не первым.

no'icMv Логинова убили в праздничный, шумный день, почти на глазах у изумленной публики, а не.

тихой ночью, когда наездник дежурил вместо заболевшего конюха? Та же конюшня, тот же рысак. Все то же. Только тихо, спокойно, безопасно. Труп находят окоченевшим, работа эксперта затруднена. Умный, хладнокровный убийца - все его действия доказывают это- не станет без нужды рисковать. Так почему же не позже и не раньше, именно в самое опасное оремя?

Гуроеа лихорадило, как он ни уговаривал себя не торопиться.

Другого времени у убийцы не было. Почему? Ответ напрашивался сам. До воскресенья отсутствовал мотив. Что же сделал Логинов в воскресенье днем?

Лева раскрыл дело и перечитал все протоколы допросов. Дотошный профессиональный следователь прокуратуры максимально точно установил, где и когда находился Логинов в воскресенье.

Что же произошло в десятом заезде, который, как и полагалось, Гладиатор выиграл" Лева вспомнил мужчину, который вчера объяснял ему законы игры и правила оплаты выигрышей. За фаворита Гладиатора неожиданно платили непомерно высокую цену. Объяснение только одно: кто-то очень крупно играл против фаворита. Если бы Логинов на Гладиаторе не выиграл, то кто-то загреб бы кучу денег. Может быть, Логинов обещал проиграть, обманул и выиграл" Кто-то разорился в прошлое воскресенье, этот кто-то и убил Логинова. Убийца мстил не только за обман, за потерянные деньги. Убил, что^ы Логинов молчал о предложенной сделке. Если бы убийца мстил лишь за проигрыш, он бы выжидал, пришел бы ночью! Убийца, увидев результат заезда, оценив ситуацию, возможные последствия, сразу явился на конюшню. Старый наездник ехал честно, он мог разоблачить махинацию, почти наверняка так бы и поступил.

Лева попробовал нарисовать портрет убийцы. Хорошая реакция. Мгновенно сориентировался и принял решение, инсценировка, почти импровизация, так как на тщательное продумывание нет времени. В конфликтной ситуации спокоен и решителен. Физически силен.

Сразу отпадают все, кроме Нины Григорьевой. Конюх Коля, Рогозин, мальчики-наездники не подходили ни по одной статье. Ну, разоблачил бы Логинов. Увольнение. Все. Откуда у них деньги для крупной игры" Откуда такие замыслы, решительность, хладнокровие".,. Лева попробовал вернуться к изначальной позиции, затем вновь пройти по всей цепи рассуждений и выводов. Видимо, одна из основных посылок была ложной. Лева откинулся на спинку стула, решил отвлечься и отдохнуть. Когда при распределении он попросился в уголовный розыск, то не мечтал о засадах и погонях, пора романтических увлечений уже прошла. Но такой напряженной, кропотливой, порой ужасно нудной работы с бумагами, многочасовых сидений за письменным столом он тоже не ожидал. Он никогда не предполагал, что от работы за столом можно так уставать.

Он взглянул на свое логическое построение со стороны. Ошибка возможна только в основании, в посылке, что убийца работает на конюшне. Кто, кроме работников тренотделения, мог знать, что Логинов находится в конюшне один"Никто. Утверждение, что все они стояли на кругу, наблюдая за заездами, липа. S первых показаниях Рогозин говорил, что Григорьева ушла с круга раньше. Завтра надо попробовать развалить их алиби. Выяснить, кто где находился во время убийстчэ. В понедельна решил Лева, он доложит все свои соображения Константину Константиновичу.

Турилин устных докладов, тем более пространных рассуждений, не любил, Лева переставил с тумбочки на свой стол машинку, расчехлил ее, заложил два экземпляра и уже начал печатать, когда раздался телефонный звонок. <Мама>,- решил Гуров и снял трубку.

- Гуров,- автоматически сказал он.

- Лева, спуститесь в картотеку, ваши справки готовы.

Лева мчгом скгтилгя на третий этаж, схватил со стола голубенькие листочки, перезернул. На обратной стороне одинакозые фиолетовые штамлики: <Не значится. Не проходит>. Таким образом, никто из работников конюшни никогда органами милиции не задерживался.

Лева благодарно улыбнулся дежурной, которая говорила по телефону и лишь кивнула в ответ.

Только он сел за машинку, снова телефон. Теперь уж точно мама, больше некому, интересуется, когда придет обедать.

- Гуров.- Привычку называть свою фамилию по телефону он перенял у Трофима Ломакина.

- Здравствуйте,- услышал он женский голос.

- Здравствуйте,- ответил он, пытаясь понять, кто говорит.- Кто это"

- Не узнавать своих знакомых невежливо.- В трубке рассмеялись.

- Простите, я вас не знаю,- уверенно ответит Лева.

На голоса память у него была отличная.

- У вас плохая память, Лева. Ах вы, голубоглазый донжуан.

- Извините, глаза у меня темно-карие.

- Простите.- Девушка рассмеялась и повесила трубку.

Лева положил трубку на стол, доносившиеся из нее частые гудки звучали, как сигнал бедствия. Номер служебного телефона знали только дома да три приятеля. Даже если бы они и решили его разыграть, то глупость о донжуанстве никто говорить не стал бы.

Лева позвонил с другого телефона дежурному по управлению.

- Гуров говорит. Номером моего телефона у вас не интересовались"

- Пять минут назад, Левушка. Однако не твоим. Позвонил какой-то мужчина, спросил, есть ли кто на месте из отдела Турилина.

- Вы назвали мое имя и отчество" - стараясь говорить сдержанно, спросил Лева.

- Нет, Лева, не назвал. Дал номер, сказал, что лейтенант Гуров. А по какому поводу пожар?

- Позже, Юрий Федорович. А сейчас не сочтите за труд, выясните, пожалуйста, с каким номером соединен мой городской аппарат"

- Слушаюсь, Левушка. Не клади трубку. Теперь перед Гуровым лежали дзе телефонные

трубки, одна тревожно гудела, другая молчала.

Если звонили из автомата, значит, Левины предположения верны-звонили по поручению преступника. Пока Лева сидел тут, выстраивал свои версии, подгонял кирпичик к кирпичику, убийца...

- Лева? Алло! - Гуров взял трубку.- Должен тебя огорчить, звонили из автомата.

- Спасибо, Юрий Федорович, извините за беспокойство.

- Брось ты свои <извините>, <пожалуйста>. Что-нибудь не так? - встревожился дежурный.- Понимаешь, спросили не тебя, а отдел Турилина, я же знал, что гы на месте.

- Хорошо, хорошо. Спасибо...- Гуров положил обе трубки на место.

Убийца забеспокоился. Появление на конюшне молодого <писателя> взволновало его. Видел преступник Леву лично или узнал о его визитах через кого-то" Знает, какой отдел занимается розыском убийц, знает фамилию начальника.

Лева взял полученные в картотеке бланки с результатами проверки. <Не значится>. <Не проходит>. <На учете не состоит>. Никто из тренотделения не подходит. Нина тоже, даже теоретически, не подходит. Будем дарить цветы, угощать шашлыками, ездить на такси. Опять у отца занимать" Только расплатился, вновь долги. Отец Левы - генерал-лейтенант Иван Иванович Гуров, мама - доктор наук, семья жила очень обеспеченно. Восемьдесят рублей из его зарплаты, которые Лева отдавал домой ежемесячно, в семейном бюджете погоды, как говорится, не делали. Когда он учился, стипендию оставлял на карманные расходы, начал работать - будьте любезны, мужик обязан деньги в дом приносить. Все считали такой порядок правильным. Нужно тебе? Возьми. Заработаешь, положишь на место. Дисциплина. Отец, вечно всем одалживающий, забывал, кто ему сколько должен; копеечные же долги сына он помнил отлично. Теоретически Лева с отцом соглашался, практически денег вечно не хватало.

Лева уложил бланки проверок в дело. Турилин говорил, что необходимо кому-то из профессионалов конного дела открыться, получать квалифицированные консультации. Он уже представлял, как вместе с Ниной ведет расследование, находит и изобличает убийцу. Лева повеселел, однако ненадолго, мысли вновь вернулись к телефонному звонку. Какую дополнительную информацию в результате получил преступник? Фамилия - Гуров. В письме редакции Лева проходит как Шатров. Голос. Если не убийца с Левой разговаривал, кто мог узнать голос? Каким образом? Звонили с автомата, значит, параллельный аппарат исключается. Девушка говорила, передавала трубку? Нет, она говорила без пауз, слушая же одну трубку вдвоем, голос не разберешь.

Что нового узнал он, Лева Гуров" Убийца видел его либо узнал о нем, следовательно, близок к конюшне. Данный факт и ранее сомнений не вызывал. Преступник подозрителен и обеспокоен. Мало. Он опытен, знает структуру аппарата управления, фамилию начальника. Кое-что. Он умен, раз сумел просчитать вариант: сотрудник, занимающийся розыском убийцы, должен в субботу, перед воскресным днем, когда вновь состоятся заезды, находиться в кабинете, просматривать материалы, которые выносить из стен управления не разрешается. Умен, также не ново. А вот способность к логическому мышлению- уже характеристика. Все это хорошо. Плохо другое: потерпев неудачу в Управлении внутренних дел, преступник, проверяя <писателя>, займется редакцией журнала. Писатель Л. И. Шатров не штатный сотрудник журнала, он лишь собирает материал для очерка, одни его знают, другие - нет. Попросить Турилина предупредить редактора, зама, ответственного секретаря и зав. отделом?

Семья Гуровых жила в большой четыоехкомнат-ной квартире в самом центре города. Папа, мама, Лева и Клава, которая не считалась, а была на самом деле членом, если не главой семьи. Клава была значительно старше и генерал-лейтенанта и доктора наук, а Левчика Клава вырастила, потому что Александра, так звали Левину мать, после войны все училась ч на воспитание сына времени не оставалось. Сколько Клаве лет, точно никто не знал. Звали эту маленькую сухонькую женщину Клавой совсем не панибратски, а в таком гоне, как говорят <мать> или <хозяйка>. Клава и была в доме хозяйкой, полновластной и довольно грозной; все, не исключая и военачальника, Клаву побаивались. Един ственно, где ее власть была сильно ограничена, это воспитание Левы, которым занимался сам генерал. Отец, правда, не собирался воспитывать из него военного. Все его требования сводились к одному: будь человеком и мужчиной. Отметки и замечания в дневнике отца не волновали. Спросит лишь за что, пожмет плечами, мол, тебе жить, думай сам. Держи слово, не будь трусом, не лги, не подводи друга, в общем, все то же: будь человеком и мужчиной.

Выполняя требования отца. Лева усвоил два основных понятия: хорошо и плохо. Так они и остались с Левой, простые и всеобъемлющие слова-символы. Отец не признавал полутонов, утверждая: все рассуждения о сложностях человеческой природы, которая якобы не может делиться на элементарные половинки, не что иное, как попытка плохое выдать за хорошее. От подобных рассуждений мама Левы хваталась за голову и говорила: <Ваня, Ваня, какой же ты дикий, невежественный человек>. Мама Левы- отец звал ее Сашей, а Клава Александрой - была по профессии психиатром. Занимаясь исследованием человеческой психики, познавая сложность ее организации и противоречивость, она тем не менее любила человека, не признающего ничего, кроме черного и белого.

Когда Лева был маленьким, категоричность отце ему нравилась своей простотой и доступностью. Затем какой-то период она его страшно раздражала. Наконец Лева понял - права Клава, которая в подобных случаях говорила: <Ваньку наш генерал валяет>. Конечно, Иван Иванович прекрасно различал не только цвета, но и полутона, однако любил смотреть в суть явления, события, человека. Суть же эта, несмотря на всю свою многосложность, как ни странно, оказывалась либо хорошей, либо плохой.

Когда Лева учился в старших классах, мама начала подсовывать ему различные книжки по психологии. Книжки он читал, даже <Братьев Карамазовых> и <Идиота> осилил, после чего поступил не в медицинский, а на юридический факультет.

Мама расстроилась, а отец - нет. Жизнь Леву определит, поставит на нужное место, считал он. Если нет, то грош ему цена, а нам с тобой, Саша,- три копейки.

Еще в университете Лева понял, что его родители, индивидуально различные люди, оба личности. Как-то сложилось, что он находился в кругу таких юношей и девушек, которые хвастались не собственными успехами, а чей папа либо мама главнее. Лева же хотел стать Львом Гуровым, самим собой, а не чьим-то сыночком. Чтобы стать Львом Гуровым, необходимо стать личностью. Вот и решай: хорошо это или плохо, когда рядом папа - генерал-лейтенант, а мама - доктор наук, к ней чуть не со всей страны советоваться приезжают. Как ни крути, а ты лишь их сын, иначе к тебе никто не относится.

Когда Лева пошел работать в милицию, мама сказала: <Ужас! Я иногда, как следователи выражаются, с их клиентами сталкиваюсь. Почти стопроцентная патология>. Папа же, пожав плечами, сказал: <Не артиллерия, однако работенка мужская>. Клава посмотрела на папу, затем на маму и сказала: <Довоспитывались. В нашем доме милиционер будет жить>.

В доме существовал установленный отцом обычай - делиться радостями и держать при себе неприятности. Попавшего в переплет, деликатно опекая, никогда не расспрашивали. Каждый гордился своей сдержанностью, считал себя чуть ли не йогом, в крайнем случае индейцем, по лицу которого невозможно определить, в какой момент он сел на раскаленные угли. Лишь на секунду высунувшись из кухни, лишь глянув на пришедшего с работы, Клава безошибочно ставила диагноз. Если следовало ворчание на остывшие котлеты, значит, все в порядке. Если Клава ставила еду молча, значит, так себе. Когда же она начинала суетиться и на столе появлялись неизвестно откуда извлеченные любимые человеком блюда, значит, плохо, у того дела <наперекосяк>.

Логинова убили в воскресенье. Дело Лева завел во вторник вечером, а в среду, вернувшись с ипподрома, он уже уплетал за ужином пирожки с капустой.

Клава ходила по квартире на цыпочках, шипела на Ивана и Александру. В четверг она их предупредила, что милиционер в пятницу, конечно, на дачу не поедет.

<Неожиданно>, <так уж получилось>, у отца накопились дела в городе, у мамы <организовался> непредвиденный консилиум, Клава заявила, что у нее давление, клубнику пусть черти собирают. Таким образом, в субботу и воскресенье вся семья осталась на городской квартире. В будни все ели в разное время и, конечно, на кухне, в выходной обедали обязательно в столовой, причем стол без всякой нужды раздвигался, будто их было не четверо, а Двенадцать, покрывался белоснежной скатертью, доставался парадный сервиз. Лева называл такие обеды парад-алле.

Когда Лева вернулся с работы, стол уже сверкал хрусталем, мама поставила в центре вазу с цветами, затем, решив, что цветы будут мешать, перенесла вазу на сервант.

- Добрый день! - крикнул Лева, направляясь в ванную и снимая на ходу пиджак. Умывшись, приведя себя в порядок перед зеркалом, Лева остался доволен, полагая, что выглядит молодцом. Молодости свойственно ошибаться, за последние три дня Лева осунулся, под лихорадочно блестевшими глазами появились темные круги.

Мама вновь переставила цветы, постучала в кабинет мужа:

- Ваня, кончай работать. Обед!

Генерал-лейтенант захлопнул <Три мушкетера>, сунул книгу на полку и, потирая руки, вышел в столовую.

- Ну, Клава, берегись! - заявил он воинственно.

Лева вошел в столовую из других дверей. Сегодня все было особенно торжественно, мама в нарядном платье выглядела сорокалетней, отец надел штатский костюм, повязал галстук.

Родители, стоя у серванта, что-то озабоченно обсуждали, их серьезные лица не вязались с праздничной одеждой, цветами, парадно накрытым столом. У отца с матерью какие-то неприятности, подумал Лева, задерживаясь в дверях. Он представил, что произошло какое-то несчастье у мамы в институте и следователь прокуратуры возбудил уголовное дело. Инспектор уголовного розыска Икс начал работать и недрогнувшей рукой вписал мамино имя в круг подозреваемых, гак как она в такое-то время отсутствовала, в показаниях - разночтения. А. М. Гурова - человек, безусловно, сильный, властный и решительный. Психиатр А. М. Гурова проводила специальные экспертизы, неоднократно имела дело с различными преступниками, накопила определенный опыт. Мотиз? Нужно обнаружить мотив. Что могло толкнуть Гурову на убийство"

- Нучка, Левчик, пропусти старуху.

Он не заметил, как из кухни с подносом вышла Клава, а он загораживает ей проход. <Левчик? Дела! Дома какие-то неприятности>. Как и подобает инспектору уголовного розыска, Лева обладал незаурядной проницательностью. Он мгновенно принял решение развлечь родителей.

- Отец, ты умный и многоопытный, так ответь мне, пожалуйста, почему мы профессиональную преступность ликвидировали, а профессиональные преступники у нас остались" - спросил Лева, когда все садились за стол.

- Преступность-явление социальное, наше общество данную социальную проблему разрешило,- ответил отец,- преступник же, как личность, предмет исследования психолога. Вопрос к Саше, она у нас специалист.

- Личность не в пустыне рождается и формируется. Определенная среда выпестовывает личность.

Лева взял у мамы тарелку, стал накладывать закуску.

- Саша, тебе золотую рыбку положить' - Последний год Лева порой называл маму по имени, ей это нравилось.

- Спасибо. Кого конкретно ты называешь профессиональным преступником" Человека, кроме преступлений, ничем не занимающегося? - спросила меть.

- Узко мыслишь, Саша,- ответил несколько покровительственно инспектор.- Работать у нас ему приходится. Работа у такого человека лишь ширма, профессия же у него - совершение преступлений.

Отец решил подогреть разговор. Взяв со стола графин с водкой, он спросил:

- Ты больше не работаешь сегодня?

- Налей, отец. Коньяк в доме есть"

- Коньяк? - Отец поставил графин, пожал плечами.- Давай выпьем коньяку.

Клава сегодня не командовала, сидела за столом тихо.

- Мне завтра на работу к семи утра, я лягу пораньше.- Лева протянул отцу большую рюмку.-Надо пить коньяк, отец, сейчас он моден. Твой сын обязан шагать в ногу со временем.

Глава пятая

тро было свежее, даже прохладное. На стоянке безнадежно выстроились такси. Лева, ощущая себя Крезом, решительно направился к головной машине.

Вчера вечером мама, заговорщицки подмигнув, принесла конверт и положила перед каждым по сто рублей. Она получила какую-то сверхнеожиданную премию и, так как <деньги свалились с неба>, решила разделить их поровну. Отец сказал, что купит себе наимоднейший спиннинг. Клава заявила, что наймет садовника, который станет выхаживать чертову клубнику, мама решила разориться на французские духи. Лева же чистосердечно сказал: <Истрачу на вино и женщин>.

Все рассмеялись и не поверили - между прочим, зря не поверили, так как говорил Лева абсолютно искренне. Когда же он ушел спать, Клава и отец вернули маме деньги, она присовокупила к ним свою долю, <премия> вернулась в домашнюю кассу.

У конюшен, как обычно, бродили добродушные собаки, ужь "вносился стук копыт, катились коляски, перекликались наездники. Свернув в узелок нехитрое свое хозяйство, ушел ночной сторож. Рогозин лишь кивнул Леве, а подошедшая почти одно временно с ним Нина поздоровалась громко и весело:

- Привет писателям! Как утро" Ночью дождило, сейчас подсохнет, дорожка будет легкая.- Она улыбалась Леве открыто и дружелюбно, глаза у нее были карие с яркими желтыми блестками.

- Легкая? - пожимая ее сильную руку, удивился Лева.

- Запишите. Есть у нас такое выражение: легкая дорожка.- Нина вбежала в конюшню, достала из сумки пачку сахара, ласково разговаривая с лошадьми, пошла от денника к деннику.

Двигалась Нина легко и свободно, ступая на носки, отчего казалась выше, стройнее.

Лошади благодарно кивали, аппетитно хрупали сахаром.

- Умницы вы мои, дурашки любимые. Да, да, сейчас работать начнем.- Нина смеялась.- Понимаете, писатель, они конюхов любят, а наездников не очень. Конюх чистит, моет, кормит и холит, а наездник гоняет, работать заставляет,- говорила она о рифму.

- Понятно,- не в силах оторвать глаз от Нины ответил Лева, подошел ближе...

- Видали дурака? Я его, бездельника, вчера настегала, вот он морду и воротит.- Нина вновь рассмеялась, похлопала жеребца по крупу.- Не хочешь, глупый, не надо. Ты сегодня, между прочим, выходной.

Жеребец понял ее, повернулся, взял с протянутой ладони сахар, затем, решив выдержать характер, отошел в дальний угол.

- Видали" Весь в отца.- Нина взглянула на часы, заторопилась, крикнула:-Василий, Петр! На разминку! Михалыч! Где Колька? Нет, уволю, уволю...- Она убежала в свою комнату переодеваться.

В коридор вышли молодые наездники. Рогозин выкатил коляску. Лева уже знал: тренируются в одной коляске, на соревнованиях же едут в другой, более легкой и изящной. Он переложил удостоверение в брюки, повесил пиджак в комнате наездников, засучил рукава и, не спрашивая, что именно делать, начал вместе со всеми выводить, держать, даже затянул два каких-то ремня, в которые ткнул заскорузлым пальцем Рогозин.

Нина и наездники уехали. Лева достал сигареты, конюх пробормотал, мол, трава, однако закурил.

- Нравится стерва-то наша? Вижу, нравится.- Рогозин сильно затянулся, прищурившись, глянул на Леву.- Молодой. К девкам тебя, как магнитом, тянет.

- А вы, Михаил Яковлевич, в молодости девчат гнали от себя?

Рогозин хмыкнул, вновь оглядел Леву снизу вверх, туфли осмотрел, затем брюки, рубашку, уперся в глаза. Леве хотелось повернуться - разглядываешь, так уж валяй и со всех сторон. Когда же он встретился с Рогозиным взглядом, шутить охота пропала. Инспектор уголовного розыска почувствовал: сейчас конюх скажет важное, может быть, даже главное. Лева напрягся, пытался взглядом подтолкнуть Рогозина: говори, дорогой, говори.

Старый конюх в две затяжки прикончил сигарету, псгасил о каблук и, сунув окурок в карман, пошел по каким-то делам, словно не стоял рядом человек, с которым он сейчас разговаривал.

Пятый день ходил Лева по конюшне и удизлялся: никто не вспоминал погибшего, ни разу не назвал его имени. Ведь он работал здесь, ел с ними, разговаривал, смеялся... Воскресный вечер и понедельник все они провели в прокуратуре. Допрос у следователя для любого человека - потрясение, возникает естественное желание поделиться, узнать, о чем спрашивали другого, что он ответил. Обычно коллектив, где произошло несчастье или преступление, несколько дней почти не работает, все говорят и говорят, повторяя одно и то же, сочиняя и придумывая новые подробности, как следователь смотрел да как он многозначительно прищурился. Естественно, часто вспоминают покойного, вспоминают, какой душевный он был человек, даже если ругались с ним целыми днями. Здесь же царила деловая, будничная атмосфера. Логинов не просто исчез, его словно бы никогда не существовало. А он жил несколько десятков лет в последней комнате с левой стороны, где каждая вещь принадлежит ему. Поэтому и не мог Лева угадать характер и привычки Григорьевой по обстановке, так как каждый предмет там принадлежал покойному.

Лева подошел к комнате мастера-наездника, толкнул дверь. В лицо ударил яркий свет. Окно блестело, освещая просторную чистую комнату. Ни одной старой вещи не осталось. Потолок побелен, под ним изящная современная люстра, стены оклеены обоями, на месте коричневого коня висит фотография: группа вытянувшихся в стремительном беге лошадей. Снимок прекрасный, сделан, безусловно, профессионалом. В углу аккуратный шкаф, рядом небольшой диванчик, на столе белоснежная скатерть, вазочка из чешского хрусталя, в ней роза. Полураспустившийся гордый цветок на длинном стебле. Пахнет чистотой и чуть-чуть кофе. Обследовав комнату вторично, Лева заметил, на полке кофеварку и электрическую кофемолку.

- Намедни покрушила все,- сказал незаметно подошедший Рогозин.- Дождалась своего часа. Добилась девонька.- Последнее слово он произнес, как ругательство, с натугой выплюнул его.

И тут Лева молча протянул Рогозину свое удостоверение. Конюх поправил очки, прочитал, пощупал мягкую кожаную обложку, словно его убедила кожа, а не печать гербовая и фотография. Вновь, как совсем недавно, он осмотрел Левины ботинки, брюки, рубашку, заглянул в глаза, казалось, сейчас оттянет заскорузлым пальцем губу и проверит зубы. Рогозин не выразил удивления, вообще не проявил никаких эмоций; вернув документ, сказал:

- Значит, не дураки совсем. Конечно, разве ж Григорий может человека зашибить" Убили Лексеи-ча, мешал он тут, торчал, как старый дуб посередь...- Он не нашел подходящего слова, лишь указал на Нинину комнату и, сгорбленный, длиннорукий, зашагал по коридору между стойлами.

Лева подошел к старому конюху; тот возился у полки с подковами.

- Черт бы их побрал,- сердито бормотал Рогозин,- теперь Розкину подкову потерял.

Лева насторожился: одну подкову стащил он; конюх сказал <теперь>. Значит, не первая подкова пропала?

- Теперь две придется Ивану заказывать.

- Михаил Яковлевич, вы где в то время находились" - Лева не уточнял, какое <то время>, они понимали друг друга.- На кругу вас не было. Не ходите вы туда.

- Не хожу,- согласился Рогозин и пошел к воротам.

Лева понимал: конюха говорить не заставишь; захочет сам - дело иное, а нет, так хоть весь уголовный розыск с прокуратурой вместе приводи, упрется - и конец.

Обливаясь потом, скидывая на ходу мокрую куртку, подбежал конюх Коля, затравленно взглянул на Леву и Рогозина.

- С первой разминки не вернулась" Час я уже здесь. Час назад пришел.- Он толстыми непослушными пальцами расстегивал пуговицы, испуганно поглядывая в сторону поля, переодевался.

На взмыленной лошади подъехала Нина.

- Умница, умница,- говорила она лошади,- хорошо работала сегодня.

Коля схватил кобылу под уздцы, сунул ремни Леве, начал распрягать и быстро говорить:

- На одно мгновение опоздал, Нина Петровна. Вы еще на поле не въехали, я побежал. За вами дернулся, да разве догонишь. Верно, писатель, а? Вот и писатель видел, Михалыч подтвердить может.

Нина не отвечала. Коля повел лошадь выгуливать. Подъехали молодые наездники, работа закипела.

Лева задумался. Ну, хорошо, Коля и молодые наездники тут без году неделя, разбираются в лошадях слабо. Нина же понимает, мог Гладиатор ударить человека или нет. Наверняка знает: не конь убил наездника, человек убил. В прокуратуре она ничего не сказала; мало того, утверждая, что Рогозин находился на кругу, она лгала. Видимо, Нина лгала много. Значит, Лева неправильно Нину видит, неверно оценивает. Красота ее обманчива.

- Парень! - издалека донеслось до Левы. Он слышал и не слышал. Лишь когда повторили громче, Лева поднял голову.

- Парень! - Рогозин стоял в воротах конюшни, манил пальцем.

Лева вошел вовнутрь, остановился, затем поспешил за Рогозиным, который был уже в дальнем конце, у комнаты Нины.

- Сядь. - Рогозин указал Леве на стул, посмотрел в окно и потом в течение всего рассказа смотрел на клочок видневшегося в окне неба.- Ты не отстанешь, мне же скрывать не дело. Было все так. Ехать в тот день на Григории должна была она.- Лева уже отметил, что Рогозин Нину по имени не называет; либо <она>, либо ругательно.- Накануне предложила Лексеичу: мол, ты давай, я прихворнула вроде. Точно, врала - здоровая по конюшне шастала. Лексеич, конечно, обрадовался, на Григории ехать всегда почетно. Ну, день тот был как день, воскресенье, одним словом, сам теперь видишь. Лексеич с утра пришел чистый, бритый, без вчерашнего духу, он на заезд всегда такой являлся. <Маленькая> у него была и пиво, так то после езды. Если бы ему каждый день ездить давали, он бы ее в рот, зеленую, не брал.

Рогозин говорил трудно, с паузами, повторялся, отворачивался к окну. Леве все это мешало, но он твердо знал: перебивать вопросами нельзя. Может замолчать Рогозин, тогда пиши пропало.

- Заявился Лексеич с утра в новой рубахе с галстуком. Я его с галстуком в жизни не видел и удивился. Он мне, точно не помню, вроде того: мол, мы с тобой, Михалыч, покажем некоторым, кто мы такие есть. Подзабыли некоторые, так можно им мозги прочистить. Сильно взъерошенный он был. Я молчу, знаю: отойдет, сам расскажет. Промял он Григория, как положено, сам прогулял, сам протер. Я ему подсобил, запряг; перед ездой он мне вдруг и шепни: <За меня сегодня деньги в ординаре платить будут>. Я понял: шутит. Он открытый фаворит, цена ему по кассе рупь с гривенником. Уехал. Тут дела, дела. Подчищаем. Григорий от нас в тот день 5. ." 10.

последним ехал. Двухлетки - так называл Рогозин молодых наездников - прихватили своих барышень и ушли. Она тоже переоделась, убралась на круг. Мы с Колькой приборку кончаем. Слышу, шум у соседей, вернулись, значит. Лексеич подкатил, смеется, как малый, такого веселого после смерти его Сани я не видал. Прямо заливается. Григория обнял, в морду поцеловал и пошел, знаю, принять стаканчик. От Семеныча, он сосед наш, приходят, говорят: Лексей чудом, концом выехал. Молчу, не верю: Веселая, Гастролер, слов нет, лошади настоящие. Однако не с Григорием же им равняться. Он таким фору завсегда даст. Лексеич вышел, глазки поблескивают...

Рогозин замолчал, смотрел все в окно, словно видел там смеющегося, помолодевшего Логинова.

- Колька, шалапут, переодеваться пошел, я Григория прогулял, в порядок привел. Колька заявляется, гляжу, пьяненький. Где, думаю, хлебнул" Крепко хлебнул. Лексеич ему в жизни не даст. Чтобы припасти на конец дня, за Николаем не водилось. Ну, пьяный, мне ни к чему. Говорю: сматывайся, она увидит - выгонит. Колька топчется рядом, выпил, поговорить ему охота, ведет со мной Григория на место. Тут как раз Лексеич вышел. Кольку шугенул, меня просит: сходи в ресторан, возьми красненького. По дороге глянь на табло, сколько нынче за Логинова платят. Я отказываюсь, он - свое, и дает мне двадцать билетов, все в ординаре, все на второй номер, на Григория, то есть на себя Лексеич деньги поставил. Удивился я, третий десяток работаем тут,- Рогозин кивнул на окно,- каждый друг про друга все знает, говорить не надо. Он в жизни рубля не поставил, презирал это. Вдруг такое! Видит, я рот открыл, объясняет: мне сегодня полагается, жулье учить надо. Забрал я чертовы билеты, знаешь уже, по пять за рубль платили. Получил деньги, купил вина, назад тороплюсь, невтерпеж мне у Лексеича все выведать. Не было меня...- Рогозин на секунду задумался, но Лева видел, что у него все учтено заранее. Конюх все время в окно, в одну точку смотрит, чтобы не отвлечься, не сбиться.- Ушел я без нескольких минут шесть, вернулся к семи. Концы, видите, немалые, то да се. Уже наши ворота видно, меня пацан у шестой конюшни перехватил, конюхом он там. Вижу: она из конюшни вышла, спокойно вышла, руки за спиной держит. Она меня не заметила и к полю пошла, в руке держит что-то, газету, кажется. Я к конюшне тороплюсь. Смотрю: она возвращается, пацаны с барышнями своими, еще кто-то. Кончилось, значит, идут, обсуждают, спорят, как положено. Чувствую, мне с Лексеичем сейчас не поговорить, придержался, сравнялись, вошли вместе. Остальное - как там записано. Лексеич еще теплый лежал.

- Затем? - впервые спросил Лева.

- Ваши понаехали. Она вызвала.- Рогозин опустил голову, медленно поднял глаза, Лева увидел в них и горе и едва заметную насмешку.

- Николай где находился? - как можно беззаботнее спросил Лева.

- Черт его знает. Говорю, пьяный был,- ответил Рогозин, хотел подняться, Лева положил ему на плечо руку.

- Друга убили, вы же, извините меня, Михаил Яковлевич, убийцу покрываете. Или жалко ее?

- Кого" - Рогозин досадливо сморщился.- Кого ее-то"

- Григорьеву. Вы же сами говорили...

- Дурак ты. Двухлеток! - Рогозин резко поднялся, распахнул дверь ногой, послышался глухой удар.

За дверью кто-то стоял.

Лева выскочил в коридор и столкнулся с Колей, который, широко улыбаясь, потирал лоб. Рогозин уже находился у выхода, в светлом проеме сорот виднелся силуэт лошади.

Коля бросился на улицу, успел вовремя принять у подъехавшей Григорьевой лошадь. Началась уже привычная для Левы работа. Он в ней участия не принял, сел в сторонке на перевернутую бочку, достал блокнот. Писать он ничего не собирался, помнил все отлично. Из работников тренотделения алиби имели лишь молодые наездники, или, как они здесь назывались, помощники. Один был с женой, второй - с невестой. Где находились Николай и Рогозин, неизвестно. Григорьева с круга ушла раньше, в какое точно время, пока не ясно. Рогозин отпадает, Лева убежден в этом, рассказанное им правда. Оговорить Нину он мог, очень уж не любил ее, а вот придумать такую историю ему явно не по силам. Теперь Лева убежден- она приказала говорить следователю, что все стояли вместе, никто не уходил из круга. Она, безусловно, знает: Логинов убит, сама, конечно, не убивала, видела либо труп, либо убийцу, что-то вынесла из конюшни. Может, не мучиться, рассказать все следователю? Пусть он всех официально допросит. Как ни упрям Рогозин, показания в прокуратуре ему дать придется. Коля заговорит обязательно. С Ниной сложнее, она может заупрямиться.

Лева прошел на трибуны, без труда отыскал ложу Крошина.

Встретили Леву как старого знакомого. Девушки (Лева напрягся и усвоил, что черненькая-Аня, а светленькая - Наташа) пошутили над его вспыльчивостью. Получилось это у них очень мило. Лева даже не покраснел. Сан Саныч - так девушки называли Крошина - сказал, что сегодня день интересный и Лева пришел исключительно вовремя, ему пора приобщаться, так как настоящий мужчина должен получить зачет на ипподроме, у стойки и за карточным столом. Сегодня у нас бега, доставайте вашу зачетную книжку.

Александр Александрович Крошин был завсегдатаем ипподрома; обладая хорошим зрением, не пользовался биноклем, не щелкал секундомером. Зная резвость лошадей и оценив посыл наездника, мог определить время с точностью до секунды. Играл он расчетливо, не зарывался, <не искал мешок с деньгами>, то есть на темных лошадей не ставил.

Лева почувствовал себя не в пример прошлому разу свободно и, инструктируемый Сан Санычем - теперь и Лева так называл Крошина,- начал играть. Играть оказалось очень интересно. Лева не считал себя человеком азартным; как многие, в оценке своей персоны он ошибался. Сан Саныч понимал в бегах. Лошади, на которых Лева делал ставки, приходили к столбу-Лева выражался уже, как заправский игрок,- в первой тройке. Лева все время был близок к победе, но выиграть не удавалось. Ставить Сан Саныч разрешал лишь рубль. Лева, проиграв пять рублей, получил массу удовольствия, когда Крошин сказал:

- Сейчас вы отыграетесь, Лева. Идите в кассу, ставьте на три-пять.

Лева еще ни разу не делал ставку в кассе, он передавал свой рубль Сан Саны а тот еще кому-то; вскоре им приносили билеты. Чтобы Лева не заблудился, с ним пошла Аня. Высокая, изящная, даже хрупкая, она легко двигалась среди многочисленной публики и быстро привела Леву в кассовый зал.

Узнав, что Ане восемнадцать, Лева занял очередь в восемнадцатую кассу. Не ожидая вопросов, Аня быстро сообщила, что живет она с матерью, учится на втором курсе факультета журналистики и уже печаталась в центральной прессе. Леве она нравилась, только вот губы и ногти у Ани были, пожалуй, ярко-ваты, да сигареты, которые она почти непрерывно курила, делали ее чуть-чуть вульгарной.

Поставив на комбинацию <три-пять> два рубля, они вернулись в ложу. Третий номер, гнедой жеребец по кличке Ринг, выиграл легко, как говорится, водил от столба до столба; на финишной прямой он шел впереди соперников на несколько корпусов. Публика наградила его аплодисментами. Лева понял: Ринга <играли> многие.

- Конечно,- согласился Сан Саныч,- Виталий Стенин здесь не должен проигрывать. А вот если я прав и выиграет пятый, народ засвистит. - Он взглянул на окружающих и озорно улыбнулся.

Лева прочитал в программке: Гугенот, гнедой жеребец, под управлением мастера-наездника Н. П. Григорьевой.

Он посмотрел на противоположную сторону; конюшни еле виднелись, к ним и От них бежали маленькие лошадки, катили игрушечные коляски.

Лева решился уйти. Мысли о деле, ради которого он сюда пришел, факты и фактики, предположения, словно прятавшиеся последние два часа за шумом толпы, суетой, бегом лошадей, разом вынырнули, обрушились на Леву. Нина была в конюшне сразу после убийства, видела убийцу? Видела лишь труп? Или удар нанесла она? Сейчас, когда Нина далеко, где-то на той стороне, подобное предположение уже не кажется абсурдным. Сил у нее более чем достаточно. Логинов, даже смещенный с должности, стоял ей поперек пути, мешал работать. Да что он, Лева, знает об их действительных отношениях" Что могла Нина вынести завернутым в газету? Подкову? У нее не хватило времени смыть кровь, положить подкову на место. Нина держала в руке газетный сверток и ушла. Однако, как утверждает Рогозин, она тут же вернулась с молодыми наездниками.

- Простите, я скоро приду.- Лева поднялся, не взглянув на девушек и Сан Саныча, выскочил из ложи.

Он пробрался сквозь толпу, побежал вокруг ипподрома к конюшням. Нина вернулась без с в е р т к а...

Лева проскочил через проходную перед самой конюшней, отдуваясь, вытирая пот, перешел на шаг. Коля умывался, Рогозин выгуливал лошадь. Лева решил пройти по маршруту от конюшни до поворота к кругу ипподрома. Где Нина могла спрятать сверток?

- Наша-то, слышал" - брызгаясь под краном, спросил Коля.

Лева не обратил на него внимания, встал спиной к конюшне. <Она шла неторопливо>,- вспомнил он слова Рогозина. Лева медленно направился к кругу, когда Коля, обрызгав водой, схватил его за рукав.

- Не поехала Нина на Гоге, шансов-то выиграть нет, она и посадила в качалку Петьку.- Лева хотел освободиться, но Николай не отпускал. Он тряс мокрыми волосами, шлепал губастым ртом, неприятно дрожали его жирные, похожие на женские груди.- Вот ты напиши, напиши. Как, значит, выигрывать, так мастер едет, а как шансов нету, так помощник. Порядок, а?

Лева наконец отцепил от своего рукава веснушчатую Колину пятерню и пошел к полю.

С трибун ипподрома доносился свист; увлеченный

своими рассуждениями. Лева не обращал на него внимания. Восстановить путь, которым шла Григорьева из конюшни, найти место, куда она могла спрятать сверток.

Лева чуть не столкнулся с выехавшим с круга взмыленным жеребцом.

Гугенот ронял пену, на его черном от пота боку болталась бирка с пятым номером. Нина шла рядом с коляской, держала молодого наездника за руку, Петя то ли всхлипывал, то ли смеялся и монотонно, как пьяный, повторял одно и то же;

- Значит, могу... Значит, могу... Значит, могу...

- Молодец, умница, Петенька. Верно ехал, Пет-руша.- Нина теребила совсем очумевшего наездника. - План бега мастерски изменил. Как ты его после первой четверти перехватил"

- Я тек и подумал, Нина Петровна,- ответил, изображая смущение, наездник. Он явно уже кокетничал: ведь выиграл, теперь все можно. - Думаю, не убьет меня Нина Петровна, что я после первой четверти водить начал

Тут Нина заметила Леву и спросила:

- Красивая езда была, не правда ли"

- Возможно - Лева, уцепившись за свои последние рассуждения, не хотел отвлекаться. Взяв Нину под руку, он повел ее назад, к кругу, дорогой, которой она уходила из конюшни в день убийства Логинова.-Потерял я тут кое-что,- говорил он на ходу, продолжая исследовать газон рядом с ездовой дорожкой.- Куда мог запропаститься, проклятый"

- Что потеряли" - Нина высвободила руку.

Они свернули к ведущей на ездовое поле прямой. Лева увидел решетку, закрывавшую водосток. Рядом с решеткой виднелся четкий отпечаток, ее явно вынимали, клали на землю рядом. Лева нагнулся, легко вынул чугунную решетку, положил в ее собственный след. Яма не глубже метра, на дне обрывок газеты.

- А сверток где? - Лева смотрел на босоножки наездницы; он покраснел до неприличия, не мог поднять глаза. Полагается в таких случаях смотреть пристально, в лицо.

- Какой сверток? - Голос у Нины зазвенел. - О чем вы"

- Сверток в газете, клочок вон остался,- продолжая завороженно разглядывать босоножки, ответил Лева.- Вы его бросили сюда в день убийства Логинова. Что в нем находилось, Нина Петровна? Куда вы его перепрятали"

- Чушь какая-то,- ответила Нина. Лева сорвался.

- Сверток, который вы спрятали здесь в день убийства...- Он хотел достать из кармана удостоверение.- Вы, женщина...

Что-то сверкнуло перед глазами, шарахнулись конюшни, земля рванулась из-под ног, ударила по затылку. Он не потерял сознания - наоборот, очень четко понял все. Пытаясь увернуться от второго удара, покатился по земле, услышав над головой мужской смех, вскочил.

- Ниночка преподнесла? Она может! А ты не лапай, ишь, франт какой объявился!-Он показал Леве хлыст.- Видал" Прими рысью отсюда.

Лева отскочил. Грязный, взлохмаченный, он никак не походил на франта.

Когда наездник, еще раз хохотнув, уехал, Лева подвинул решетку на место, кое-как отряхнулся и пошел на конюшню. Теперь, как никогда более, он отступать не собирался. Да, впрочем, уже и некуда было отступать-то.

По словам Коли, который усердно мыл гнедого Гугенота, Нина мигом собралась и уехала.

(Продолжение следует.).

Нинино платье мелькнуло за поворотом, рядом, в качалке, сидел незнакомый наездник, натягивая поводья, хохотал:

Владимир ТУРБИН

ПОДВИЖНИКИ МЕЛЬПОМЕНЫ

ОМСКИЙ ГОРОДСКОЙ

молодежный

ГА МОДЕЯТЕЛЬНЫЙ ГЕАТР МИНИАПОР:

МАПИН

Г. OMCh'

ДВОРЕЦ КУЛЬТУРЫ ,

ЮНОСТЬ

Rдет спектакль. Необычный спектакль - и по содержанию своему и пс типу: спектакль на два-три раза; сыграют его актеры и разъедутся; и не будет спектакля. Спектакль-отчет: дипломная работа заочников режиссерского факультета Театрального училища имени Б. В. Щукина. Спектакль, за который ставят отметки: 5, 4 и... Впрочем, 3 вряд ли, я думаю, ставят.

Называется спектакль <Ах, Невский!..> Это петербургские повести Гоголя, соединенные во что-то одно. В комок, я бы сказал. В плазму какую-то: безумец Попрнщин нз <Записок сумасшедшего> служит в одном департаменте с Акакием Акакиевичем Башмачкнным из <Шннелн>, мечтатель-романтик Писка рев встречается на Невском проспекте с художником Чартковым. Повести Гоголя сталкиваются, как экипажи на перекрестке; герои одной повести переходят в другую, и все онн сливаются в шествия, в хороводы. Можно ли так? Применительно к Гоголю можно наверняка, безусловно можно! Гоголь фантасмагоричег настолько, что модных слов <гротеск>, <карнавал> для характеристики его мира недостаточно как-то: не всесильны эти слова, не объяснят они тайны Гоголя. Его умения видеть окружающую жизнь как царство - нет, как царствие даже! - принадлежащее не реальному императору, не Николаю 1, а ему, Николаю Гоголю. И он, подлинный властелин этого царства, наперед знает все плутни плутов, все мошенничества мошенников, ио, будучи всесильным, добрым и мудрым, он устраивает как-то так, что расплата за плутни содержится в самих этих плутнях, а стремящийся к возмездию всегда Достигает его. Справедливость торжествует.

<Ах, Невский!..> - может быть, еще не полностью открытый нам заново Гоголь: слишком много здесь дани традиции, предписывающей во что бы то ии стало изображать Гоголя чуть ли не в качестве фельетониста, а Акакия Акакиевича Башмачкииа представлять забитым ничтожеством и только ничтожеством. Но сделан заметный шаг к постижению тайны Гоголя. Создана пьеса о творческом, о художническом сознании его: мы, зрители,- в протуберанцах этого сознания; мы как бы застаем художника на той стадии, когда образы, характеры теснятся, роятся в его душе, еще не откристаллизовавшись. Все смешано, поэтому все смешно. Так понял Гоголя Александр Паламишев - один из педагогов училища; режиссер, обладающий, по-моему, абсолютным чувством театра: как говорится, дайте ему телефонный справочник,- он спектакль поставит.

А потом я начинаю с артистами разговаривать, а к артисту, к артистке у меня сыздавна непреодолимое, едва ли не мистическое, отношение; они для меня - вроде марсиан. Как это" Этот молодой человек Гамлетом был, а девушка эта - Офелией; а сейчас они - люди как люди: Офелия сигарету покуривает, о чем-то толкует обыденном (я один раз в жизни и с Офелией разговаривал!). А куда же делся Гамлет" Офелия куда делась, если вместо нее - ар-тисточка Наташа Н." Мистика, да и только!

А тут вокруг меня - чиновники гоголевских департаментов; манерные петербургские щеголихи и безумец, влюбленный в дочку высокопоставленного сибарита. Кто они" Откуда они" _

И открывается передо мною мир, о существовании которого я, конечно, знал, ио знал умозрительно. Не находя времени войти в него. Понять. Оценить.

Мир подвижников - иначе не назовешь. Мир людей - молодых в общем^го,- жизнь которых отдана... Сказать, что она отдана сцене,- ничего ие сказать. Да, два-три часа на сцене - венец всего; но сколько же теринев до веица!

В спектакле играли режиссеры народных театров: студенты-заочники. Откуда они съехались" Да отовсюду! Омск. Рига. Тула. Беидеры. Все они - режиссеры театров при Домах культуры, Дворцах культуры, при клубах. А это значит: набрать и сплотить труппу актеров-любителей. Найти для них репертуар. Организовать сложнейшую механику театра: зал, комнаты для репетиций, освещение, оборудование сцены, декорации... Режиссер народного театра - актер, художник, бухгалтер, хозяйственник. И педагог, да еще какой: нынче самолюбивы все до ужаса, все образованны, все эрудированны; у каждого своя концепция бытия и, конечно, искусства. И ты - в вихре хозяйственных хлопот, организационных неполадок, упований, амбиций: плох артист самодеятельности, не таящий надежды стать если не Шаляпиным, то Смоктуновским. Но каково работать с будущими светилами! Работать, разрываясь между административными хлопотами, бухгалтерией и высокими помыслами...

Но - работают.

Рафаиль Уразаев - в Омске, Сергей Кабанов - в Бендерах; только что сняли грим гоголевских чиновников, люди как люди.

Уразаев - режиссер-миниатюрист. Сергей Кабанов - режиссер юношеского театра: театр начинающих жить, вступающих, приступающих к жизни, еще не определившихся.

Дзинтра Зелцере - из Латвии: режиссер театра при Доме культуры профтехобразования.

У каждого - свой <пунктик>: то, на чем человек по-своему <сходит с ума>. У Дзинтры Зелцере - поэтический театр, которым бредят сейчас, кажется, многие. Ясно, что поэтический театр - это не просто чтение стихов со сцены (так только в плохих, скороспелых постановках бывает). Поэтический театр - в частности, то, что сделал Паламишев: театр проникает в недра сознания человека, творящего мир из слов; вводит в это сознание. Но тут и принцип еще до конца не ясен, а методика его претворения в спектакль - тем более: как сценически показать словотворчество, рождение образа из ритма, звука и жеста?

И в разных концах страны разные люди ищут: одна - театра размаха, патетики; другой - способов ставить миниатюры, которые изык ие повернется назвать водевилями, скетчами. Нет, тут что-то другое: Омский городской самодеятельный театр миниатюр, в котором работает Уразаев, во Дворце культуры <Юность> поставил такое: <День человеческий, или Новый, новый, новый Сатирикон>. Это пьеса по мотивам русских юмористов начала нашего века - Аркадия Аверченко, Аркадия Бухова, Саши Черного. Оглядка наша на юмор Аверченко знаменательна: при всей заведомой легкости этого юмора, бы-

ло в нем н какое-то неуловимей обаятельног на-ало: может быть, особенная культурность его" Интеллигентность" Воскресить этот юмор - задача, я бы сказал, уже и археологическая немного: нужно понять далекий от нас мир; понять петербургскую предреволюционную жизнь, своеобразное ее <рококо>. Многое тут объединиет Аверченко, Сашу Черного, Тэффи: конец своего времени и кризис привычного для них социального окружения чувствовали они превосходно. А издаваемый Аверченко журнал <Сатирикон> не случайно привлекает н ие раз еще, наверное, привлечет внимание и нашей массовой печати и серьезных исследователей: популярность он умно сочетал с утонченностью, с графической грацией, с изяществом. Читается он и сейчас; и попытаться показать нам его... что ж, нужно и это! И инженеры из Омска, <технари>, примеривают улыбки Аркадия Аверченко, неунывающего интеллигента-самородка, одного из талантливых забавников русской литературы. Это в Омске. А, так сказать, <по диагонали> от Омска, в Бендерах, мальчики и девочки из девятых, десятых классов, из ПТУ, под руководством Сергея Кабанова что-то свое ищут, находят н стасят. Хотят стать Ермоловыми" Стрепетовыми" Мейерхольдами" Стаииславскпми" Может быть. А может быть, и не все хотят: самодеятельный театр - это все-таки прежде всего ие какой-то резервуар для профессиональных театров, и судить его по законам профессионального театра не надо; это театр <для себя>. Театр <для души>. Театр, на сцене которого ты волен уходить в мир всемирной драматургии, в любую эпоху, оставаясь рабочим, инженером, врачом, учителем.

Да, мелькнуло в моей жизин что-то большое-большое: повстречался с подвижниками. С носителями великих традиций русского просветительства:

На снимках: сцены из спектакля <Лх, НевскиШ. >

влекла же какая-то снлшца людей когда-т'- - бросать все и идти в деревин, на двадцать рубликов учительского жалованья. Растолковывать мужикам космогонию, украшать елки для крестьянских детишек, прививать оспу, принимать роды. Шли. шли и шли: учителя, врачи.

И теперь идут, идут и идут. Время, конечно, совсем иное. В театр идут, чтобы просвещать себя уже теперь, себя в первую очередь! Чтобы могли люди просто так, не обязательно порываясь в народные и в заслуженные, на один вечер преображаться в шекспировских принцев и королей, в бродяг Горького, п красноармейцев Брестской крепости, а там...

А там стирать грим, выходить из высокого мифа и, перекурив, приниматься за свои дела повседневные: кто - к кульману; кто - к арифмометру; кто- уроки учить. И не замечаем мы, кажется, что какой-то огромный-огромный процесс совершается: эстети-знруетси жизнь, искусство проникает повсюду. А процесс этот, пошучивая и фантазируя, осуществляют молодые люди из Бендер и из Тулы - радетели музы театра, на всю жизнь преданные ей, Мельпомене, влюбленные в нее.

cеликие события неминуемо становятся сооытиями литературы, способствуют ей в освоении свежих пластов жизни; новые обстоятельства помогают глубже понять челоиека, почувствовать его неожиданные возможности.

По творческой командировке ЦК ЛКСМУ украинские писатели Леонид Горлач и Станислав Те-льнюк и с ними художник Виктор Кузьменко побывали на всех участках строительства БАМа и опубликовали в результате этой поездки документальную повесть-репортаж <Магистраль века> (издательство <Молодь>, Киев, 1975). Чтобы встретиться с героическими пионерами БАМа - лесорубами, разведчиками маршрута трассы, начальниками строительно-монтажных поездов, таежными шоферами, комсомольскими работниками, поварами экспедиций,- авторы документальной повести летели на вертолетах и самолетах, ехали в поездах, на попутных грузовиках и вездеходах, переплывали реки на лодках и на плотах, пробирались нехожеными болотными тропками.

У современных покорителей Сибири сложившаяся жизненная философия, они широко мыслят и глубоко чувствуют, они из тех, кто хочет, как говорит коренной сибиряк старожил - строитель Валентин Иннокентьевич Макро-вицкий, <набраться жизненного опыта ускоренными темпами>. Знаменательно, что в глухие, безлюдные медвежьи углы, куда посылали в наказание, теперь едут энтузиасты со всех концов Союза.

Л. Горлач и С. Тельнюк в насыщенных фактами и наблюдениями главах своей книги зорко прослеживают путь всесоюзного ударного комсомольского отряда, двинувшегося на <магистраль века> в дни работы XVII съезда ВЛКСМ. Их повесть написана с пристрастием очевидцев и свидетелей; авторы осмыслили живую типичность фактов, нашли скрепы и связи, создающие целост-

ПОЗЫВНЫЕ БАМа

ЯШН'ТРМЬ В К К V

ную, завершенную панораму великого события; оии заботливо изобразили общий план строительства и органически ввели в повествование экскурсы в прошлое Сибири, в особенности все, что касается исторической и научной биографии <магистрали века>; захватили читателя таежными пейзажами. Тактично используются в повести данные исследователей, геологов, сейсмологов, топографов, проектировщиков; мы вслушиваемся в чарующее эхо далеких легенд тех народностей, что до революции были единственными коренными жителями неосвоенного края, и с гордостью перелистываем государственную летопись современных свершений. На переднем крае этой монументальной сибирской операции - первопроходцы. Мы слышим неординарные монологи, исповеди людей БАМа (иногда, правда, звучит и скороговорка), будь то беседа в вагончиках временного общежитии, где живут гуцулки с Карпат, или рассказ о земляках-азербайджанцах комсомольского вожака Эльдара Абба-сова, или необычное интервью, взятое во время поездки у таежного шофера Николая Ярунина. Люди в документальной повести списаны с натуры - каждый со своим тембром голоса, улыбкой, индивидуальностью.

Книга помогает составить представление о суровой романтике борьбы с грозной сибирской природой. Человек в Сибири научился строить жилища на вечной мерзлоте, перевозить через Амур поезда на паромах, а зимой класть шпалы и рельсы прямо на лед, он умеет предвидеть день, когда начнется десятибалльное землетрясение, передвигать баржи с грузом по обмелевшим летним рекам, прорубать тоннели в отрогах горных хребтов. Важным этапом строительства БАМа было сооружение многокилометрового моста через Амур для железнодорожного и автомобильного транспорта.

Органической частью повести-репортажа стали черно-белые и цветные композиции художника Виктора Кузьменко, эскизы для которых он делал на протяжении всего маршрута. Книга издана в Киеве на русском языке, в переводе самих авторов.

Позывные БАМа хорошо слышны на страницах повести-репортажа Л. Горлача и С. Тельнюка.

Маргарита МАЛИНОВСКАЯ

г. Киев.

рождения поэта

отни книг написаны о нем. Вроде бы я добавить нечего. Но каждый раз, когда я беру н руки томик Есенина, начинаю перелистывать страницы и вглядываться в строки, как будто пережитые насквозь, все равно вдруг останавливаешься на какой-то мысли, порой просто на мелочи и говоришь себе: иу как же я раньше этого не видел! Как же мне раньше это не приходило в голову! Вот я и решил перечитать голубой пятитомник и записать свои мысли, наблюдения, заметки, соблюдая один принцип: фиксировать только то, о чем не задумывался ранее. Словом, сделать для себя какой-то новый шаг в познании поэзии Сергея Есенина...

О

Там, где капустные грядки Красной водой поливает восход, Клененочек маленький матке Зеленое вымя сосет.

В этом, может быть, первом его стихотворении, которое похоже на весеннюю почку, неразвернув-шуюся, упругую, хрустящую, туго набитую генами поэзии, есть уже все, как в зародыше: и любовь к меньшим братьям - клененочек (кстати, Есенин ие проводил разницы между деревьями и животными, для него жеребенок и клененочек - братья). Здесь же и его особое пристрастие к клену - дереву редкому все-таки на рязанской земле, особому, в како" то степени роскошному по сравнению с березами, с ивами, мелколесьем. <Сам себе казался я таким же кленом...> или <оттого, что тот старый клен головой на меня похож>.

О

Матушка в Купальницу по лесу ходила Босая, с подтыкамч, по росе бродила.

Это языческая Древняя Русь. А вот Русь христианская:

Я вижу - в просиничном плате, На легкокрылых облаках, Идет возлюбленная мати С пречистым сыном на рунах.

В другом месте в книгу вплетается традиция девятнадцатого века с его благородной пушкинской гармонией:

Наверху: Сергей Есенин. Гравюра Ф. Константинова.

55

О возраст осени! Он мне Дороже юности и лета. Ты стала нравиться вдвойне Воображению поэта.

А рядом: <мы многое еще не сознаем, питомцы ленинской победы...>

Целые эпохи, пласты и стихии объединились в нем. Хотя Есенин и произнес крылатые слова <лицом к лицу-лица не увидать. Большое видится на расстоянье>,- сам умел разглядеть все большое, что творилось при его жизни, в упор, ие дожидаясь никакой временной дистанции. По горячим, буквально дымящимся следам событий написаны <Анна Снегииа> и <Кобыльи корабли>, <Инония> и <Страна негодяев>.

О

А вот еще две строки, которые заставили меня задуматься:

На бору со звонами плачут глухари, Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.

С детства я, чуть ли ие каждое лето проводивший на-Оке и в калужском бору, знаю, что нволга в дуплах не живет, а вьет гнезда, что крик глухаря похож на костяное, жесткое щелканье, напоминающее удары ногтя по неполной спичечной коробке, и звоны тут совершенно ни при чем. Наверняка знал все это я Есенин. Но что ему первая реальность! Он сам творит свой мир, перекраивает подробности жизни, как ему угодно. А потому, если хочет, то и иволга подает свой голос из дупла, и глухари <плачут со звонами>. Недаром же Есенин в одном из писем обмолвился о Клюеве: <Клюев пишет из природы, а надо творить вторую природу>.

А что ои делает с языком! Открою наугад ну хотя бы стихотворение <Каждый труд благослови, удача!> Уже в первой строфе любитель чистописания споткнется:

Пахарю - чтоб плуг его и кляча Доставали хлеба на года...

Конечно, какой-нибудь ревнитель чистоты языка написал бы <добывали> или <доставляли>, и, конечно же, возмутился бы странным глагольным оборотом:

Там, где омут розовых туманов Не устанет берег золотить...

А уж дойдя до слов <словно кто-то к родине отвык>, пришел бы в полный ужас. Но что Есенину литературное правописание и поэтические приличия! Язык для него еще не поэзии, а всего лишь ее материал, всего лишь <первая реальность>, с которой он обходится, как имеющий власть. Слова сопротивляются, а он ломает их сопротивление, заставляет стать в строку так, как ему это надо, а ие как им хочется. Никому такое не сходит с рук - только гению...

Я хожу в цилиндре не для женщин - В глупой страсти сердце жить не в силе,- В нем удобней, грусть свою уменьшив. Золото овса давать кобыле.

Какое великолепное и живое <косноязычие>! О

С чем ои только не сравнивает свою драгоценную голову: с яблоком, с золотой розой, с древесной кроной... Для головы он находит самые любимые слова: <Голова ль ты моя удалая>, <куст волос золотистый вянет>, <головы моей парус>... А сердце? <Глупое сердце, не бейся>, <озлобленное сердце>, <Слушай, поганое сердце, сердце собачье мое. Я иа тебя, как на вора, спрятал в рукав лезвие...>

С сердцем связано у Есенина все в человеке, что тянет его к гибели, обволакивает разрушающими страстями. Он прямо-таки жаждал докопаться до истоков зла в человеческой натуре. Ои боролся с этой гибельностью, носимой в себе, и в то же время любил ее, как все живое. В <Песне о хлебе> поэт скажет:

И свистят по всей стране, как осень. Шарлатан, убийца и злодей... Оттого, что режет серп колосья. Как под горло режут лебедей.

Чего здесь больше, наивности или прозренья, трудно сказать.

О

И зверье, как братьев наших меньших. Никогда не бил по голове.

Это не декларация. Сравнение человека со зверем у Есенина совсем не имеет уничижительного смысла по отношению к человеку. Просто неправдоподобно, чтобы в двадцатом веке могла существовать душа, столь безошибочно угадывающая неразделимость всего живого в мире! Особенно остро он ощущал эту связь, когда писал <Кобыльи корабли>, <Сорокоуста>, <Пугачева>...

Звери, звери, приидите ко мне.

В чашки рук моих злобу выплакать!

Именно в то время он пишет в одном из писем: <Трогает меня... только грусть за уходящее милое родное звериное и незыблемая сила мертвого, механического...>

А <Пугачев> весь насыщен <скифской стихией>, все главнейшие моиологи поэмы стоят на ней, как на почве, из которой уже потом произрастает общественная, социальная жизнь. Порой мне кажется, что <Пугачева> понять почти невозможно, что написана поэма чуть ли ие до крещения Руси, в каком-нибудь восьмом веке, что чудом в каком-нибудь древнем монастыре сохранился одни экземпляр и Есенин переложил его иа современный литературный язык:

Слушай, ведь я из простого рода

И сердцем такой же степной дикарь!

Я умею, на сутки и версты не трогаясь,

Слушать бег ветра и твари шаг,

Оттого, что в груди у меня как в берлоге.

Ворочается зверенышем теплым душа...

...Если бы мы могли думать и чувствовать, как Есенин, мы бы не ставили знака равенства между словами <зверь> и <жестокость>...

Наверное, это имел в виду охотник Иван Романович Зарукин; прошлым летом мы сидели в его зимовье иа берегу Нижней Тунгуски, и он, прошедший годы фронта, фашистского концлагеря, бежавший оттуда, закончивший войну в Будапеште, в ответ на мои многочисленные расспросы обронил: <Зверь, паря, лишь с голоду закон тайги нарушит, а человек!> - и махнул рукой, как бы говоря: не спрашивай мени больше об этом...

О

<Пугачев> - поэма и о предательстве. Соратники Пугачева в роковой момент, когда речь идет о жизни и смерти, вдруг заболевают <чувством жизии>.

Я хочу жить, жить,, жить...

Хоть карманником, хоть золоторотцем,-

кричит Бурнов.

Только раз ведь живем мы, только раз! Только раз светит юность, как месяц

в родной губернии,-

Повторяет за ним Творогов.

Есть у сердца невзгоды и тайный страх

От кровавых раздоров и стонов.

Мы хотели б. как прежде, в родных хуторах

Слушать шум тополей и кленов.

Есть у пас роковая зацепка за жизнь,-

вторит им Крямин.

Фанатизм я аскетизм Пугачева, ради своей идеи влезшего в чужое имя, как <в гроб смердящий>, натыкается иа эту роковую <зацепку за жизнь>. Но почему же она роковая? Видимо, потому, что для того, чтобы выжить, им надо предать Емельяна, предать свою юность, свое дело - словом, весь мир прошлых и уже осуществленных действий, мыслей и чувств.

...Емельян в последнем монологе повторяет все слова, сказанные его друзьями-предателями: <юность>, <черемуха>, <месяц>, <степная провинция>. Он выше своих соратников: видно, что он понимает их, что общая часть души у них остается - недаром они для него по-прежнему <дорогие... хорошие...>. Но в отличие от них он не может купить себе жизнь ценой отказа от самого себя. Ои предпочитает гибель. Для того, чтобы жить, нужно изменить самому себе, ио, изменив самому себе, жить невозможно.

О

Однажды весьма известный современный поэт, в прошлом один из моих наставников, сказал о Есенине, что <он гениально выразил все предрассудки нации>. А что же тогда является ее разумом? И нет ли в поэзии нечто большего, чем <разум и предрассудки>? К тому же, как некогда написал Баратынский, предрассудок - это <обломок давней правды>.

Сколько всяких современников перечислено в фамильном указателе к пятитомнику Есенина, а Северянина почти не вспоминал. Видимо, не любил. Только в письме из Бельгии упомянул, что <здесь такая тоска, такая бездарнейшая <северянщина> жизни, что просто хочется послать это все к энтой матери>. Однако, думаю, что не будь Северянина, не было бы у Есенина нескольких слов или даже строчек:

Чтобы пчелиным голосом Озлатонивить мрак, Я иду долиной. На затылке кепи, в лайковой перчатке смуглая рука.

А вот еще несколько северянинских слов: <и тебя блаженством ошафранит>, <я отвечу: <добрый вечер, miss>.

А что такое Северянин по сравнению с Есениным?!

О

Есть в его стихах две <цитаты> из Пушкина. Очень важные. Они появляются там, где речь идет о судьбах России:

Ревел и выл

октябрь, как зверь .

Железная витала тень

Над омраченным Петроградом.

Учусь постигнуть в каждом миге Коммуной вздыбленную Русь.

Обе <цитаты> из <Медного всадника>: <над омраченным Петроградом дышал ноябрь осенним хладом> и <на высоте уздой железной Россию поднял на дыбы>.

О

<Россия - страшный чудный зпон...> - это ниточка к Гоголю, которого он в автобиографиях называл любимейшим писателем: <Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух...>

О

Не будем упрощать одно из самых мощных чувств Есенина - любовь к родине. Она была несколько сложней, чем написано об этом в популярных очерках:

Если крикнет рагь святая-<Кинь ты Русь, жнпн п раю!> Я скажу: <Не надо рая. Дайте родину мою>.

Это сказано в 1914 году.

<Устал я жить в родном нраю> (1П15 -1016).

А затем словно бы нарочито чередуя любовь с ненавистью, поэт пишет:

О Русь - малиновое поле И синь, упавшая в реку. -Люблю до радости и боли Твою озерную тоску.

В апреле 1917 года в стихотворении <О, родина!> он полон уже иным чувством:

И всю тебя, как знаю, Хочу измять и взять, И горько проклинаю За то. что ты мне мать.

Как тут не вспомнить блоковское <О, Русь моя! Жена моя!>

1917 год-<Звени, звени, златая Русь...> и рядом, в <Сельском часослове> - <гибни, т рай мой! Гибни, Русь моя...>. В 1918 году в <Иорданской голубице> Есенин расшифрует это чувство:

Ради вселенского Братства людей Радуюсь песней я Смерти твоей.

Но радость по поводу <вселенского братства> была недолгой. Видимо, жертвы показались ему слишком велики. Стихи двадцатого года выражают иное, угрюмое и тяжкое состояние...

А через несколько лет, прозревая иные пути, Есенин уже по-новому говорит о родине:

Но и ПСР же хочу я стальною Видеть бедную, нищую Русь.

В двадцать пятом году он словно бы подводит окончательные итоги:

Радуясь свирепствуя н мучась, Хорошо живется на Руси.

Пусть молодые читатели <Юности> подумают об этих внешне противоречивых путях страстей, почувствуют их единство, разберутся, что тут принадлежит Есенину, что великой русской традиции любви, завещанной нам Пушкиным и отчеканенной Блоком:

Да, н такой, моя Россия, Ты всех краев дороже мне.

И РУГ ЧТЕНИЯ

иль> >IFMCO>

Герс>ч< - - >.

. ИЗ ХИЗНЙ i

лавг

рядам

'1МШ

ЛЕВИТАН

кошсчкин

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

ПИСАТЕЛИ сопккой России

ЧТОБЫ ЭПОХА ЗАПЕЧАТЛЕЛАСЬ

Rорок без малого лет назад Длен-сандр Бек выехал по заданию издательства в Донбасс - писать повесть о доменщиках Коробовых.

Повесть эта, по мнению Бека, не была написана. О том, что писатель <не осилил огромного материала>, читатель узнал только в наши дни из романа-запи-сок А. Бека <На своем вену>, вышедшего отдельной книгой уже после смерти писателл.

(Изд-во <Советский писатель>, 1975.)

Роман этот - и свидетельство высокой творческой требовательности, законы которой сам писатель над собою поставил, и доказательство завидной силы его таланта, и, самое, пожалуй, главное - живое и горячее, воистину художественное воплощение эпохи.

Эти цели ставил перед собой автор (<Эпоха! Эпоха! Надо, чтобы она запечатлелась!>), и этих целей он достиг и в очерковых заметках, и в личных письмах, и в законченных прозаических отрывках, и в черновых набросках, соединившихся вместе в удивительном, ни на что Беком ранее написанное не похожем романе.

И патриарх династии металлургов Коробовых Иван Григорьевич, и его сыновья, молодые тогда руководители со-ветсной промышленности, и Серго Орджоникидзе, чья энергия, воля, преданность великому делу, а кроме того, человеческая теплота, понимание исключительной, неповторимой ценности каждого человека <в сплошной лихорадке бу-ден> обрисованы автором выразительно.

Люди эти отделены от нас сорока годами, их время - уже история, однако было бы неверно сводить книгу Бека к историческому репортажу о некоторых событиях тридцатых годов.

Кстати, будь эта книга и на самом деле только документальной записью пережитого страной сорок лет назад, она и тогда имела бы для нас огромную ценность. Но то, что написано Беком, глубже: он показал сотворение временем нового человека, неутолимо вбирающего в себя все знания, накопленные человечеством, мыслящего о будущем, непримиримого к косности, застою и неподвижности.

Записки Александра Бека так и не оформились в завершенный по всем правилам привычной словесности жанр романа. Но эти внешне разрозненные отрывки, написанные пером, не терпящим фальши, сильным и точным, способным и на скупой лиризм, и иа мягкую иронию, и на психологическую глубину, останутся в читательском сознании вполне законченной книгой.

Правда эпохи озарила ее страницы так же, как зарево плавок - донецкие степи, и отсвет этого зарева благодаря таланту Александра Бака видится и в славных делах наших дней.

С. ГРАВИН

ГЕРОИЧЕСКИЕ БЫЛИ

cиздательстве <Детская литература>, в серии <Слава солдатская>, вышла книга Ильи Вергасо-ва <Героические были из жизни крымских партизан>. Автор, бывший начальник штаба партизанского соединения, потом командир партизанского района в Крыму, известен своими произведениями для взрослого читателя. В новой книге он показал умение писать и для детей - просто, увлекательно и так же честно про трудное, тяжелое время партизанской войны в тылу фашистских войск. Верга-сов любит героичесние характеры и удивительно хорошо о них пишет. Без нажима и громких фраз. Но так, что юный читатель ни на минуту не поколеблется в своем чувстве восторженного уважения к ним. Герои былей не вымышленные персонажи, с ними писатель мерз, голодал, карабкался по выжженным зноем скалам и делился последним сухарем, знает их в лицо, видел их в бою, хоронил после боя... Нельзя забыть румына, Туарища Тома>, перешедшего на сторону партизан, молодого отважного летчика <Филиппа Филипповича>, колоритного <диверсанта-одиночку> из одноименных новелл. Книга читается как цельное произведение, хотя состоит из отдельных миниатюр, посвященных какому-нибудь новому для повествования лицу. Но и старые персонажи не уходят из новой новеллы - они из главных героев просто становятся <фоном>.

Илья Вергасов (об этом пишет и автор предисловия Григорий Бакланов)-человек большого такта и скромности. Он рассказывает о товарищах, оставляя в тени себя. Настоящий интернационалист, Вергасов добрым словом поминает всех, кто бесстрашно сражался с фашистами в партизанских горах.

Умение делать дело - будь это даже такое особое <дело>, как война! - оценено Вергасовым

истинной мерой - мерой понимания народности Великой Отечественной войны. Величие духа показал весь народ, не отдельные исключительные личности. В этом пафос книги Ильи Вер-гасова, которую я рекомендую юному читателю.

Владимир ОГНЕВ

КУЗНЕЦЫ СВОЕГО СЧАСТЬЯ

cочерке <Семь дней с неделю> (В. Иг-натенно <Рядом и далеко. Письма из командировок>. <Молодая гвардия>, 1975) автор вспоминает доктора Филиппа, одного из героев <Семьи Тибо>. С человеком, считал доктор, всегда происходят именно те чудеса, каких он заслуживает. Судьба че-ловена не есть нечто, заданное от природы. Не зря в народе говорят: человек - сам кузнец своего счастья. Перефразируя, можно сказать, что человек - сам кузнец и своего несчастья.

А в чем оно, счастье? Как жить, чтобы быть счастливым? И другая извечная истина: ради чего, во имя чего жить"

Примерами, взятыми из действительности, журналист <Комсомольской правды> В. Игнатенко дает убедительные отве ты на эти трудные и чрезвычайно важные вопросы. Он прав: не просто найти точку опоры в жизни. По-разному находят ее люди: одни - быстро, другие - медленно. Для одних почин идет счастливо и легко, для других - трудно и келегно, с многими поражениями, отступлениями. И все-тани всегда надо иснать, не отступать, не сдаваться; кто ищет, тот всегда найдет.

...После смерти родителей осталось четверо ребят; самому старшему, Саньке, минуло тринадцать лет - и он взял на себя обязанности старшего. И потому в поселке мастеров его все стали ззать по имени-отчеству - Александр Семенович.

И вот он становится квалифициро в а н н ы м, добросовестным рабочим, решительно восстающим против халтурщиков. Дома он добьется, чтобы все закончили школу.

...А вот почтальон Тимофей Захаров с рыбацкого острова Пириссар, на Чудском озере. Знакомство с почтальоном приводит автора к размышлению о том, что все работающее человечество делится на две группы: людей <при деле> и патриотов дела. Люди <при деле> ие обязательно ленивы. Но разница в том, что, выражаясь языком автора, патриот своего дела - это энтузиаст, умеющий превратить будничную работу в праздник, внести в нее дух благородства, большого содержания.

Так стал работать Тимофей Захаров... Почта - груз невелик. Тогда что мешает по субботам захватывать школьников из интерната, отправляющихся домой" Так со всех сторон обрастает новыми делами профессия и работа почтальона, и он становится заметным лицом в общественной жизни поселка и близким для рыбацких семей.

Мы знаем, что в публицистике есть свои сложные, очень острые темы. Газета получила письмо от Людмилы К. Горькое письмо, потому что Людмила писала о своей беспутной жизни. И вот корреспондент В. Игнатенко едет в Ялту и другие курортные города с одной целью - отогнать бациллу болезни, узнать, как она зарождается, как действует на окружающих. И в положительном и в отрицательном смысле большое начинается с малого.

Посеете поступок - пожнете привычку, посеете привычку - пожнете характер. Так гласит мудрое педагогическое правило.

Сначала маленьний мальчик научится за рублевку доставать с морского дна монеты. Но зачем опускаться так глубоко" Лучше заложить монетку за щеку, нырнуть, под водой монетку переправить в ладонь - и номер готов.

Когда мальчик вырастет, и станет дядей, и ему не удастся сделать ярную карьеру (у него не окажется не только литературного таланта, но даже и способности), он снова вынет монетку из-за щеки. Только теперь это будет попытка обмануть государство .

Выработка новой, коммунистической морали - труднейшая задача про-летарсной революции. Поэтому для нас важно все, что содействует достижению этой исторической цели. Поэтому нам так нужны книги о герое нашего времени, увиденном в обычной житейской обстановке, лишенном ложных прикрас.

Н. МИХАЙЛОВ

КНИГА О ЛЕВИТАНЕ

cусь! Чего же ты хочешь от меня...> Вопрошающе тревожные слова Гоголя можно взять эпиграфом к жизни Левитана. (Есть судьбы, что позволяют, а порой и требуют эпиграф!) Их приводит в своей книге Андрей Турков

(<Исаак Ильич Левитан>, <Искусство>, 1974). При том, что о Левитане написано немало, книга его выделяется верно схваченной и музыкально переданной интонацией времени и душевной жизни художника. В ней уловлен нений закон мелодического совпадения: енромный и сердечный мотив авторского письма звучит в унисон скромной и сердечной мелодии левитановских пейзажей. Это сообщает книге дополнительную силу воздействия на читателя, с детских лет приобретающего, порой даже неосознанно, слух на картины художника, ставшие самоучителем чувства русской природы, самоучителем ее красоты. <Печаль моя светла.. > Надо ведь попасть в суть этих строк - в них суть левитановского пейзажа.

Книга объемна и глубока и строится как бы концентрическими кругами. От ближнего окружения, освещенного личностью и семьей Чехова, через ежедневный быт теперь уже легендарного <Училища живописи, ваяния и зодчества>, через художественную и литературную среду, через общественный и политический климат времени до того самого уникального момента, когда на одной из выставок возле картин Левитана останавливается Николай Второй и когда в ответ на <августейшее> сетование, что художник стал выставлять незаконченные картины, Левитан спокойно отвечает: <Ваше величество, я считаю эти картины вполне законченными!>

В книге звучат голоса современников художни. ка. Автор привлекает воспоминания, документы, выдержки, выборки с той свободой и естественностью, которые даются лишь глубиной знания, радостным, мучительным погружением себя в прошедшее. Лишь тогда прошедшее протекает сквозь душу нашего современника, становится близким читателю. Автор предстает собеседником свидетелей, а не сборщиком свидетельств.

Соседство житейского с художественным. Документальное извлечение из повседневности тех минут и дней, когда пишутся картины, известные теперь каждому. Но не наивное описание <озарений> и <вдохновений>, наконец, редкие фотографии. Вот что создает образ художника.

А говорит он сам - письма, фразы...

Чувствуем простоту, радость, муки взаимоотношений в чеховском гнезде, наблюд с мозаику и пестроту художественной культуры, ее противоречия к борения. Вндим смену направлении. Начинаем понимать, что за хрестоматийными названиями - <Передвижники>, <Мир искусства> - драмы и бури общественной борьбы.

А во всем этом - худой, болезненный, красивый, вечно мятущийся, счастливый и несчастный, удивительно понятный и бесконечно енрытный гениальный художник, отдавший свое имя природг как дань неутолимой любви к родной земле...

А. СВОБОДИН

О ПОЭТЕ И ЧЕЛОВЕКЕ

оброе дело начало lj| А издательство <Со-

Rс оётская Россия> выпуском серии <Писатели Советской России>. Уже нескольно книг о жизни и творчестве писателей, стоявших у истонов советской литературы, увидели

свет. И среди них сборник статей Сергея Ко-шечнина <Сергей Есенин. Раздумья о поэте>.

Это разговор с читателем о судьбе великого русского лирика, его творчесном пути, трагизме и человечности его поэзии.

Сергей Кошечкин не впервые берется за есенинскую тему, и отрадно замечать, что наждый раз открывает в ней что-то новое и для себя и для читателя. Очень тонко им улавливается в стихе движение самой души поэта, его настроение, взгляды и судьба. В неразрывности Есенина с жизнью литератор видит силу и бессмертие его поэзии.

На страницах <Раздумий...> предстает не только Есенин-поэт, но и Есенин-человек, остро чувствующий кровную связь со своей землей, с <Русью советской>. <Человек, много передумавший и переживший, уставший от жизненных испытаний и, несмотря ни на что, сохранивший чистоту души, согретой любовью н людям>,-отмечает автор.

Сергей Кошечкин широко использует воспоминания о встречах с Есениным Блока, Горького, Маяковского, Алексея Толстого и других советских писателей. Часто автор обращается к личным наблюдениям жизни есенинских стихов в народе. Это делает книгу яркой, познавательной в самом широ-ном плане.

Вл. СТЕПАНОЗ

Эдуардас МЕЖЕЛАЙТИС

ПИСЬМА ИЗ

ДРУСНИНИНКАЙ

ПИСЬМО ПЯТОЕ

Rасскажи мне о своем самом лучшем, самом любимом учителе,- сказал Рекс. - У меня все учителя были хорошие,-

смутился я.

- Что ж, похвально,- прогудел бас.- Но все же постарайся вспомнить: разве не было у тебя учителя, которого ты любил больше всех"

Вот ведь задачу задал! Вынь да положь ему своего любимого учителя! А как это сделать, если все мои школьные наставники были добры ко мне и я всех их горячо любил" Рассеялся туман, и встали перед глазами портреты моих бывших учителей...

И вдруг... вдруг возникло в моей памяти еще одно лицо! И почудилось мне, что я снова в классе. Нас много. Человек тридцать. Я сижу на последней парте. Открывается дверь, и в класс входит учительница литературы. Невысокая, круглолицая, волосы гладко зачесаны и скромным пучком аккуратно уложены на

Окончание. Начало см. с Л? У. 1975 г.

76

На фото: уголок в музее М. К. Чюрлениса (Каунас).

затылке. Глаза глубокие, прекрасные. Когда оиа улыбается, на щеках появляются ямочки... Учительница говорила нам:

- Плох тот человек, который не любит, не уважает и не бережет своего родного языка. Литовский язык - один из древнейших языков мира. Невелик наш народ, тяжелым, часто трагическим было его прошлое. Псы-рыцари зарились на нашу землю. В течение веков стремились они уничтожить, растоптать, поработить литовцев. Но мы выстояли. Что давало нам волю к жизни" Почему удалось нам противостоять могущественным врагам? Потому что литовцы самоотверженно сопротивлялись порабощению. Наши деды и прадеды отважно, мужественно, с оружием в руках защищали свободу своего народа. Даже Девушки участвовали в этой священной борьбе. Вспомните воспетую Адамом Мицкевичем Гражину, эту литовскую Жанну д'Арк. Как храбро сражалась она! Жизни не жалела для Родины и погибла за нее. Но было у нас в этой борьбе еще одно могучее, непобедимое оружие - язык. Добрые наши бабушки и матушки, сидя долгими зимними вечерами перед лучиной в бедных курных избенках, не только изумительные, радостные узоры на льняных полотнах ткали, одновременно словами вышивали они для нас, детей своих и внуков, прекрасные сказки и песни... И не погибал язык, не мог сгинуть! Словно негасимый язычок пламени, горел он под соломенными литовскими кровлями. Не забыл народ своего языка. Черпал в нем силу, гордость, верность родной земле...

Оиа минуту молчит, потом ласково, по-матерински, улыбается нам.

- А знает ли кто-нибудь стихи Майрониса о родине?

- Я знаю. <Литва дорогая>.

- Наизусть помнишь"

Я вытянулся в струнку и звонко начал читать:

Как ты прекрасна, страна родная, Земля родная, где спят герои) Жила ты трудно, жила страдая. Ты нам за это дороже втрое. Леса - как рута по крутосклонам. Дубисы светлой волна живая Бежит привольно в краю зеленом. Простую песню нам напевая...

(Перевод Ю. АЛЕКСАНДРОВА).

- Скажи, а сам ты не пробуешь писать стихи" - неожиданно спросила учительница.

Очень хочется ответить <Да!>, но как могу я признаться в этом ей - ведь она самая лучшая, самая известная наша поэтесса! Слушаешь ее стихи и чувствуешь, как каждая строчка стучится тебе в сердце. Сердце радушно распахивает перед ними свои двери - <Добро пожаловать!>. И строки стихов входят в .твое сердце, проникают в самую его глубь. Входят и остаются там навсегда как самые дорогие, самые желанные друзья...

Из задумчивости вывел меня приглушенный бас Рекса:

- Так кто же был твоим любимым учителем?

- Саломея Нерис.

- О, это имя мне известно!.. Стихи ее прозрачны, как янтарь, и чисты, как вода в роднике. А музыка ее строф легка, словно пух одуванчика. Как часто, когда бродил я по горам весенних облаков, ее нежный поэтический голос, поднимаясь вверх на крыльях жаворонков, ласкал мой слух. Соловьиной песнью взлетала в небо благородная и ясная мелодия ее поэзии. Сколько радости доставляла она мне!..

Грудь мою захлестнула горячая волна счастья. Счастливы те ученики, которые о поэзии узнают от поэтов. И счастливы те поэты, чьи ученики посвящают свою жизнь поэзии...

Про то, что было дальше, узнаешь из следующего письма. А пока спокойной ночи, мой маленький легкий одуванчик!

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

А потом было вот что.

Вдруг я почувствовал, что падаю куда-то вниз, в пустоту, в черную бездну. Не успел как следует испугаться и сообразить, что же со мной стряслось,- бум! Врезался, воткнулся во что-то белое и мягкое. Ба! Да ведь это облачная перина! Густой пуховый туман. Барахтаюсь, как в стоге сена, карабкаюсь вверх. Точно! Попал иа облако. Космический корабль исчез, растворился в пространстве. Уселся я поудобнее и принялся озираться вокруг. Куда это я, думаю.

попал" Где очутился? А кругом ослепительно ярко, глаза режет. Воздух, пронизываемый множеством острых и длинных, как вязальные спицы, солнечных лучей, так весь и трепещет от обилия света, а по небесной лазури, подняв розовые и фиолетовые паруса, плывут яхты и фрегаты облаков.

И тут я увидел покрытую цветами горную вершину. Там, на этой вершине,- голенький мальчик. Сидит и тянет вперед руки. Куда ж это ты тянешься, малыш? А он, оказывается, хочет достать растущий неподалеку белый пушистый шарик одуванчика. И так они похожи друг на друга - ребенок и цветок: оба хрупкие, легонькие-. и беззащитные. Дунет ветер посильнее - н унесет их с вершины. Так ведь и в пропасть, в черную бездну свалиться недолго! А этой беды дожидается страшная черная птица. Раскинула огромные крылья, кружит, ждет-поджидает: вот-вот будет ей пожива.

- Эй, малыш! - закричал я.- Осторожно! Не тянись к одуванчику. А то сам обратишься в легкий пух. Дунет ветер и унесет тебя в пропасть. Не трогай одуванчика!

Только успел прокричать я все это, слышу - где-то рядом, в облаках, знакомый голос. Да ведь это же голос моего волшебника! Моего зеленоглазого провожатого по Сказке, который помог мне попасть на корабль Рекса.

- Не бойся! Ничего страшного не случится. Разве не узнаешь ты этого младенца?

- Нет.

- Вот чудак! - В голосе послышалась усмешка - Самого себя не узнает! Помнишь, что посоветовал ге-

М. К. ЧЮРЛЕНИС. Рекс.

бе Рекс? Познать самого себя. Вот и началось это познание. Этот малыш - ты сам в раннем детстве. Со всех сторон окружают тебя опасности. И вот в один прекрасный день столкнулся ты с красотой и протянул руки к удивительному серебриному шарику одуванчика. Ты не ведаешь еще, как непрочна его белая пуховая шапочка. Не знаешь, чем грозит разочарова

М. К. ЧЮРЛЕНИС. Сказка. Триптих, часть !Г.

ние, как смертельно горько быть обманутым великой красотой. В этот день прилетела и стала кружить над тобой огромная хищная птица. Она знает, что лишь тронешь серебряный пух - подхватит тебя ветер и сброснт в бездну. И она ждет своего часа. Хотя не всегда удается ей торжествовать... Так начинался твой жизненный путь. А теперь взгляни вниз, правее того розоватого облачка. Что ты видишь там?

- Что вижу? - И я посмотрел туда, куда он велел. Передо мной открылась величественная панорама. На острой вершине скалы, за которой скрылось солнце, на фоне неба, озаренного его последними лучами, стоит человек. Все мускулы его могучего, прекрасного тела напряжены. Крепкие йоги словно вросли в гранит скалы. Такого не столкнешь в пропасть, не пошатнешь даже! Подобно Антею, черпает этот человек силы из матери-земли. Из тон земли, которая родила его, вскормила своими плодами, вырастила, превратила в могучего непобедимого бойца. В руках человека - натянутый лук. Стрела направлена вверх, в небо. В кого же он целит" Кого хочет поразить"

Прямо над головой его, затмевая первые вечерние звезды, распростерла ля готовясь упасть на добычу, огромная хищная птица. Это все тот же черный ужас. Та же самая черная беда.

Если не перебить ее страшных крыльев, не пронзить каленой стрелой злобного сердца - птица тяжелым камнем рухнет вниз, придавит, прижмет к земле человека, и упадет он мертвым и станет добычей хищника. Если человек опоздает, если не пустит вовремя стрелы... Но передо мною герой! Как мужественно встречает он опасность, как гордо поднята его голова! Без страха смотрит человек на своего лютого врага, широко открыты его глаза. Нет! Ои не сдастся, не струсит, он точно пошлет свою стрелу. Он победит!

Только почему один и тот же враг грозит человеку на всем его жизненном пути - от младенчества до зрелости" И тут, словно угадав мой недоуменный вопрос, прервал мои мысли голос провожатого:

- Увы, эта птица подстерегает человека с самого его рождения. Всю жизнь кружит она над ним, ожидая, когда он оступится, совершит подлость, преступление, солжет... Тогда он пропал! Тогда не вырваться из ее когтей. Эта хищница - олицетворение всего зла, которое приходится встречать человеку на его пути. И чтобы оставаться Человеком, он должен сражаться с этим злом. Не бояться, не бежать от опасности. У него должно быть сердце, открытое добру, зоркие глаза орла, сильные, мускулистые руки, могучее тело атлета... И всякий раз, как завидит он над собой черную тень зла,- руки его должны бестрепетно натянуть тетиву, его каленая острая стрела без промаха должна пронзить черное сердце врага.

Когда человек поражает зло, побеждают истина, добро, красота. Побеждает и сам человек. Неустанно, беспрерывно, всю жизнь должен биться человек с черной птицей эгоизма, подлости, жадности, лжи. Тяжка и продолжительна эта борьба. Неисчислимых сил требует она от человека. Но у него иет выбора, нет иного пути. Таков закон жизни!

Голос смолк, и я подумал: тот малыш на горе п этот гордый стрелец - одно. Это я сам - и тогда, когда был ребенком, и теперь, когда голову мою покрывает седина. Да, это я...

- Ты прав,- снова раздался голос друга.- И это хорошо, что не ослабли твои мускулы, что лук твой натянут и стрела нацелена в черное сердце хищника. Не бойся, не одолеть ему тебя, не сбить с ног, не лишить воли. Будь отважен, и ты победишь в этой трудной борьбе.

- Постараюсь,- прошептал я, чувствуя, как железной силой наливаются мои мускулы.

- Побеждает лишь тот, кто сражается... Что ж, космический капитан выполнил свои обещания - показал тебе тебя. Помог познать миры - бывшие, существующие и будущие. А теперь дай мне руку. Я поведу тебя к великой красоте.

Доверчиво протянув руку, я тотчас же почувствовал, что мою ладонь крепко сжала невидимая, но твердая и теплая рука. Она потянула меня вперед, и я смело зашагал по облачным горам. Мы то карабкались куда-то вверх, то чуть не сбегали вниз или шли по ровным зеленым долинам. Я ощущал, как мягкая шелковая трава щекочет мои босые ноги. Шагов моего спутника я не слышал, но руку мою твердо сжимала его ладонь. И мне было спокойно и хорошо...

ПИСЬМО ПОСЛЕДНЕЕ

Вот и заканчивается наша сказка, доченька. Скоро я уже буду дома. Здоровье мое окрепло; видно, целебные соленые воды Др скининк и, бодрящий весенний воздух и здешние доктора-чародеи умеют творить чудеса. Недаром так недалеко отсюда сказочная страна.

Итак, шлю тебе окончание сказки.

...Я услышал вдруг какие-то странные звуки: вначале еле уловимый шорох, потом чуть слышное попискивание. Но то были знакомые, земные звуки: словно под полом скреблись и переговаривались между собой мышки-Хорошо вслушавшись, я различил ритмичную дробь телеграфного ключа: <Тии-ти-ти-ти... ти-ти-тии-тии-ти-ти...> <Кто-то шлет мне телеграмму,- подумал я. - Но кто" И откуда? И как и расшифрую ее, если не знаю азбуки Морзе!> И тут опять услышал я глуховатый, глубокий, словно из самого сердца идущий голос моего лесного друга, моего доброго волшебника: - Не огорчайси. Я помогу тебе.

Вот радость! Пусть невидимый, но он опять со мной! Теперь все будет хорошо... Наступила тишина. И вот снова быстрое попискивание, тоненькое.

О

/IV

Н НДШЕЙ ВКЛАДКЕ

Алексей ПЬЯНОВ

МИР

ходишь потрясенный. И кажется, что побывал не на художественной выставке, а в кинозале, где прошла перед тобой грандиозная лента длиною в несколько десятилетий, объемная, стереоскопическая, озвученная симфонией страдания и радости.

Здесь каждое полотно, рисунок, скульптура подобны стоп-кадру, в котором магическая сила искусства оставовнла мгновение человеческой жнзнн, спроецировала на холст, воплотила в бронзу н мрамор яркие приметы временв - трагические и прекрасные,- создав величественную панораму тридцати лет, прошедших со дня нашей исторической победы над германским фашизмом.

Юбилейная экспозиция в Центральном выставочном зале Москвы - самая представительная по числу участников н, пожалуй, самая значительная по содержанию встреча художников социалистических стран: Болгарии, Венгрии, Вьетнама, Германской Демократической Республики, Кубы, Монголии, Поль ши, Румынии, Чехословакии и Советского Союза. Впервые нам представилась возможность так полно н глубоко познакомиться с современным изобразительным искусством братских стран, запечатлевшим героическую борьбу их народов за свободу и независимость, отразившем сложные процессы строительства новой жизни, огромные достижения в этом строительстве, социалистический интернационализм и единство в борьбе за светлые идеалы человечества.

Если, говоря о выставке <30 победных лет>, продолжить сравнение с кинолентой, то первый, ретроспективный раздел экспозиции - это своеобразный пролог, в котором преобладают черно-белые <кадры>: суровая и мужественная хроника антифашистской и антимилитаристской борьбы в предвоенные годы; произведения, с потрясающим реализмом повествующие о сопротивлении оккупантам в порабощенных странах; работы советских художников, отобразившие героизм нашего народа, его армии в Великой Отечественной войне...

Тревожные тридцатые годы. <Тянет порохом от всех границ>. Полыхают костры из книг в Германии. Черными тучами затянуто небо республиканской Испании. За клубами дыма, окутывающими Европу, явственно видна <кошмарная рожа фашизма>. Проходя по этим залам, мы почти физически ощущаем атмосферу приближающейся беды. О ней предупреждают плакаты, рнсункн, листовки, созданные художнн-камн-антифашистамн, в руках которых перо, карандаш, кисть стали оружием, а их произведения - бойцами в ннтернацвональных бригадах, подполье, партизанских отрядах.

Карикатуры, сатирические рнсункн, плакаты той поры разоблачают звериную сущность фашизма, зовут к борьбе с ним, отображают эту борьбу. И сегодня нельзя без волнения смотреть на листы из серии <Испания>, выполненные в 1938-1939 годах болгарином И. Петровым. Не утратили своей обличительной силы сатирические рисунки н карикатуры 30-х годов, созданные выдающимися графиками Б. Линке (ПНР), Д. Хартфилдом (ГДР), И. Бешковым (НРБ) и многими другими художниками.

В этом ряду по праву находятся н листовки Коммунистической партии Венгрии, рассказывающие о ее борьбе в подполье, н иллюстрированная открытка неизвестного художника, изданная Национальным антифашистским комитетом молодежи Румынии в 1934 году, н памятные нам антивоенные плакаты советских мастеров - В. Дени, Кукрыниксов, Н. Долгорукова, П. Караченцова...

Искусство художников-антифашистов, показанное так полно н представительно, вызывает особое уважение к людям, чье творчество в те мрачные и страшные годы было сродни подвигу. Их произведения сражались честно, как солдаты, и заслужили законное право на почетное место в истории социалистической культуры.

Высокими образцами представлена тема сопротивления, борьбы с оккупантами, подвига советских воинов. Даже хорошо знакомое по выставкам н репродукциям, здесь, в этом <контексте>, в необычном монтаже воспринимается по-новому, с особой силой и остротой. Я как бы завово открыл для себя монументальное, подобное фреске полотно А. Дейнеки <Оборона Севастополя>, трагическую картину А. Пластова <Фашист пролетел>... Произведения десятков живописцев, графиков, скульпторов разных направлений и школ слились в единое целое, в символическую панораму народной борьбы, где важен, где работает каждый фрагмент этой мозаикн, будь то большой холст ИЛИ набросок, сделанный на клочке бумаги, как, скажем, фронтовые рисувкн болгарина А. Петрова...

Б. 'Юмтть* - 10.

81

"10075

6915

Пролог выставки, ретроспективный сс раздел - это эмоциональный и смысловой ключ к основвой экспозиции. Тема борьбы с фашизмом продолжается и здесь (особенно широко представлена она в разделах Болгарии, Чехословакии, Румынии, ГДР), но главными, определяющими становятся другие сюжеты. Их принесла с собою Победа. Май 1945 года стал для народов братских стран точкой отсчета светлого времени, счастливых победных лет, наполненных созиданием, совместной борьбой за осуществление целей, намеченных Великим Октвбрем.

И потому так мощно звучит на выставке тема интернационализма, братской солидарности и содружества наших стран и народов. Она воплощена во многих произведениях, исполненных большой художественной силы и выразительности. Характерны и знаменательны их названия: <Делегация венгерских крестьян в СССР> (Э. Домановски, Венгрия), <Нефтепровод дружбы> (Р. Скупин, Польша), <Ученые социалистических стран обмениваются опытом> (К. Блендя, Румыния), <Советский строитель> (О. Суарес, Куба), <Дар Советской Армии> (Д. Амгалан, Монголия) и ряд других.

Вдохновляющий пример Страны Советов, ее победа в самой жестокой, самой кровавой войве стали решающими факторами преобразования мира иа основах социальной справедливости. Авторы экспонировавшихся работ выступают йе созерцателями, не сторонними наблюдателями, а активными участниками этих преобразований. Их искусство оптимистично и гражданственно. Оно смело вторгается в жизнь, решвя не только этические, но н социальные, нравственные вопросы. Кровная причастность к жизни и борьбе народа одухотворяет искусство, вливает в него животворные силы, делает произведения художников яркой летописью строительства социализма. Мажорна тональность этой летописи, светлы и радостны ее краски.

Переходя из зала в зал, мы совершаем удивительное путешествие по земле друзей. Нас гостеприимно встречают новые города, распахивают свои просторы спелые нивы, мы видим, как строятся заводы, возводятся мосты, осваиваются пустыни. Но главное - встречи с людьми. Ибо искусство социалистических стран проявляет огромный интерес к человеку, н прежде всего к человеку труда, его духовному миру. И потому в экспозиции так много портретов. Это и национальные герои, и советские нонны-освободите-лн, это поэты и шахтеры, виноградари и каменщики - словом, те, чьим трудом славен сегодняшний день и закладывается вадежный фундамент дня грядущего. Они надолго запомнятся нам - скотовод из пустыни Гоби, молодые немецкие крестьяне, кубинка, стоящая у станка, народная ополченка нз Вьетнама... Истинные хозяева своей судьбы, своей страны.

Особо следует сказать о работах одного нз крупнейших современных живописцев, выдающегося румынского художника Корнелну Баба, чье творчество является высоким образцом реализма. На выставке представлено его великолепное полотно <Сталевары>, интересные портреты, написанные в 1974-1975 годах...

В радостную и светлую мелодию вдруг врываются тревожные йоты, невольно возвращающие иас в тот первый, вводныи раздел выставки. ...Убитый чилийский певец Виктор Хара. Гитара и топор палачей, прервавший вдохновенную песню. Убитый Сальвадор Альенде... Это фашизм. В новом обличье, но с той же человеконенавистнической сущностью, с теми же зловещими атрибутами. Разгромленный в войве, он снова дал ростки в некоторых буржуазных странах. Он- реальная угроза миру, и потому так беспощадно, я бы сказал, так яростно разоблачают новоявленных фюреров и их темные деяния произведения, представленные в экспозициях многих стран. Трагедия Чили отразилась в десятках полотен, рисунков, которые призывают к бдительности, вапомннают нам, какой ценой завоеван мир.

Созвучны нм по темам произведения кубинских и вьетнамских мастеров, посвященные борьбе народов этих стран с интервентами...

Знакомясь с выставкой, убеждаешься, что за минувшие годы изобразительное искусство стран социализма проделало огромный путь, добилось впечатляющих побед, приобрело неоспоримый авторитет во всем мире. Эти успехи объясняются прежде всего тем, что оно глубоко народно, партийно, социально активно, в своей практике опирается ва испытанный метод социалистического реализма. В рамках этого метода - огромное богатство манер, стилей, направлений, школ, взанмообогащающнх друг друга. Опираясь на национальные традиции н развивая их, оно смело ищет новые изобразительные средства, разрабатывает большие и сложные темы современности.

Советский раздел заключает выставку <30 победных лет>. Многие работы, входящие в экспозицию, давно и хорошо нам знакомы. Они стали неотъемлемой частью нашей духовной жнзнн, многонациональной советской культуры, запечатлев исторические свершения Страны Советов - революционные, ратные, трудовые.

Мы снова и снова всматриваемся в полотна, рисунки, скульптуры Аркадия Пластова и Геднминаса Иокубоннса, Александра Дейнеки и Веры Мухиной, Аркадия Пластова и Мартироса Сарьяна, Таира Са-лахова и Георгия Нисского... В ннх отразилась ваша жизнь. В них, как в зеркале, мы видим самих себи- солдат, строителей, покорителей космоса.

Объединив работы многих десятилетий, ова, эта выставка, удивительно молода н оптимистична. Потому что отражает молодой мир, которому принадлежит будущее,- мир социализма во всем его многообразии и полноте.

...Я смотрю на полотно Юрия Пименова. Идут по новой улице молодожены. Радостные, счастливые люди, исполненные самых светлых надежд. А вокруг шумит стремительная жизнь, растут новые дома - стальные аисты-краны вьют гнезда. И картина эта - такая привычная, такая незатейливей - кажется мне высоким символом наших счастливых дней, из которых сотканы тридцать победных лет.

ВСТРЕЧИ

К 100-летию со дня рождения Аветика Исаакяна

УХОДЯЩИЙ Н СОЛНЦУ

Рисунок Г. Р у х к я н а.

В октябре этого года исполняется 100 лет со дня рождения великого армянского писателя Аветика Исаакяна.

Первая книга его стихов <Песни и раны> вышла, когда А. Исаакяну было 23 года. С тех пор народная любовь и признание окружали каждую новую книгу поэта.

Аветик Исаакян прожил долгую и нелегкую жизнь - тюрьмы, ссылки, побег за границу из лап царской охранки, мучительные годы вдали от родины.

На русский стихи А. Исаакяна переводили Блок и Брюсов.

После Октября творчество А. Исаакяна становится достоянием многоязычного читателя СССР.

В новой, Советской Армении талант А. Исаакяна был отдан народу. Поэт только теперь узнал счастье творчества для миллионов тружеников.

Ниже публикуется очерк Нелли Саакян, воспоминание о великом писателе армянской земли, сохраненное в бережной памяти юности...

тогда только что приехала в Ереван и поступила в университет. Жили мы на втором этаже небольшого двухэтажного дома, уткнувшегося носом в густую зелень ближайшего склона.

По утрам я выходила прямо в озон, на большую, просторную площадку открытой террасы и долго, не отрываясь, глядела в крутое зеленое лицо надвинутой на меня горы. Окно моей комнаты выходило в палисадник и смотрело на одноэтажный соседний дом, сложенный из темного векового туфа.

Обитатели этого крепкокостного особняка жили уединенной и не всегда приметной жизнью. Огромные красивые решетки на высоких и длинных окнах надежно хранили их покой, и лишь изредка видела я старого человека, выходившего в свой, такой же глухой и уединенный, как и дом, сад и неторопливо подходившего к широкой каменной скамье, стоявшей в глубине сада. Старик трогал рукой ноздреватые камни, из которых сложено было кресло, проверял, хорошо ли прогрело солнце их старую замшелую поверхность, и лишь после этого медленно опускался на сиденье. Он опирался на палку, отполированная ручка которой была хорошо мне видна. Руки у сидящего были сплошь покрыты таинственными письменами старости, теми причудливыми отметами, которые оставляет долгая и не всегда спокойная жизнь.

Над садом нависал зеленый склон горы, и бестревожную тишину, которая окружала старика со всех сторон, прорезали единственно голоса птиц да едва различимый шорох осыпавшегося с высоты

гравия под ногами быстрых ящериц. Старик, видно, хорошо различал птичьи голоса, потому что время от времени он прерывал свои думы и поворачипал тяжелую седую голову в сторону призывного крика птицы.

Стоял недвижный теплый октябрь - лучшая ереванская пора, и зеленый склон был уже кое-где тронут буйно-оранжевым и багровым цветом. Иногда к старику выходил кто-нибудь из домашних или же в сад приводили гостя, который садился рядом со стариком на приятное каменмое сиденье.

Если гость задерживался, то старик очень скоро уходил с ним в дом, и я живо представляла себе, как в одной из глухих дальних комнат продолжается эта, может быть, докучная старику беседа. Если же гость оказывался понятливым и вовремя удалялся, старик с наслаждением открывал глаза и продолжал свои зрячие думы, а я снова удивлялась его покою и внутреннему ладу с собой.

Так проходил час, два, три, и сутулая маленькая фигурка терпеливо погружалась в сумерки. В доме уже зажигали свет и, верно, собирали скорый ужин, но ни одна из этих нехитрых забот не касалась неподвижной фигуры, застывшей в вечерней прохладе сада. Потом кто-нибудь уводил старика в дом, и я опять живо представляла себе неторопливую трапезу в большой, скупо осяещенной комнате, а потом бессонные, вынужденные стариковские бдения уже в кабинете или в спальне, сухой отрывистый неотвязный старческий кашель, медленные глотки заботливо подогретой водь! и долгие летящие ряды книг, убегающие к потолку.

Ночью мне снились узкие, хрустящие от осенних листьев дорожки сада и пустая каменная скамья, еще хранившая дневное тепло. Это было во время глубокого сна, а в короткие минуты пробуждения меня охватывала радость оттого, что где-то совсем рядом со мной все еще бьется усталое и очень старое сердце великого поэта, который прошел через всю Европу, чтобы благоговейно опуститься на простые камни у себя в саду, и который оставил Париж ради своей скупой и единственной армянской земли, той, что снилась ему в долгие неизбывные годы скитаний.

Излишне говорить, что радостными были и мои пробуждения.

Не часто, но все же случалось, что старый поэт выходил в город. Он шел либо на соседнюю улицу, в Союз писателей, либо просто неторопливо гулял.

Ему, очевидно, очень приятны были эти прогулки. Он шел со слегка склоненной головой, одетый в безукоризненно сшитый костюм, чаще всего серый, и правая рука его неизменно покоилась на знакомой мне палке. Двигался он очень медленно, то ли от старости, то ли просто потому, что любил гулять со вкусом. Проходя мимо нашего дома, он часто ловил ладонями серебристые и как бы припудренные листья пшата, потом расправлял ветку и тихо удалялся.

Что привлекало его именно в этом деревце? То ли пшата не было в его саду, то ли это была давняя, еще из Европы вывезенная тоска по пшатовому деревцу, которое не растет на европейской земле.

Я часто не могла усидеть дома и тихонько шла за ним следом, держась на некотором расстоянии. Старый поэт выходил на очень красивую улицу, полную ветвей, ажурных изгородей и невысоких прекрасных зданий, прячущихся в глубине садов. Улица сбегала вниз, и старому поэту было легко идти по ней. Городской шум встречал его еще не скоро, и редкие прохожие почтительно кланялись ему как своему давнему хорошему знакомому.

Возвращался он почти всегда в сопровождении молодежи. В такие минуты я часто видела улыбку на старом, иссеченном морщинами лице. Молодые спутники подводили поэта к самому порогу, но дальше конфузливо не шли, а почтительно ждали, когда за старым человеком закроется дверь. И снова я видела одинокий неяркий огонь у него в окне, и снова, должно быть, взгляд его убегал наверх, к книгам, которые он любовно собирал всю свою долгую жизнь.

Когда поздние сумерки плотно забивали окно и коренастый соседний домик исчезал из глаз, я шла в соседнюю комнату, садилась за необъятный отцовский письменный стол и раскрывала книги старого поэта.

Огромная комната была погружена во тьму, и только настольная лампа на моем столе освещала кусочек бодрствующей ночи. Одинокий неяркий луч лампы падал на длинные, почти пустынные страницы, в середине которых тихо жили лаконичные строчки очень коротких стихотворений. Это были ранние стихи поэта. Под ними стояли обозначения городов, в которых этих стихи создавались. Родной поэту Ширак чередовался с Лейпцигом и Веной, Тифлис и Ереван то и дело соседствовали с Парижем и Венецией. В стихах было много щемящей грусти и неразделенной любви. От стихотворения к стихотворению шел образ юной подруги поэта, изменившей их общим мечтам и вышедшей замуж за другого.

Стихи были отмечены удивительной безыскус-ностью и редким талантом. От соединения простых, неприметных в обыденной жизни слов рождалась такая высокая тоска, что у меня сжималось сердце, и мне казалось, что я начинаю понимать, о чем так долго и напряженно думал в саду старый поэт.

Мне было тогда восемнадцать лет, старому поэту- восемьдесят один год, но мне почему-то были близки и его боль и щемящее чувство одиночества

Он писал о крылатых кораблях, обнявших голубое волнение океана, о родной душе в чужой далекой стране, стесненной таким же, как у него, одиночеством, о плакучей иве в своем саду, которой утирает слезы утренняя заря, о камнях, на которых он отдыхал в своих скитаниях и один из которых, возможно, станет его надгробием... Он писал еще о тысяче других таких же печальных и мудрых вещей, и удивительная естественность жила в его песнях. Его переводил и перед его гением склонялся Александр Блок, на его стихи писал музыку Сергей Рахманинов, его поэзия всегда вызывала живейший интерес в Европе, а сам он так и остался печальным крестьянским сыном, чье сердце предала жестокая подруга, и который с тех пор всегда инстинктивно тянулся к солнцу и чистоте, как великий арабский поэт Абул-ала Маари, о котором он впоследствии написал прекрасную философскую поэму.

Умер старый поэт внезапно, восьмидесяти двух лет. Я помню только карету ссСкорой помощи>, которая долго стояла у дверей дома, где он жил.

Маленький коренастый домик еще некоторое время служил семье поэта, а ныне превращен в музей...

Теперь я уже могла войти в этот дом. Там все показалось мне чужим и большей частью ненужным. Я смотрела на вещи, умершие навсегда, и снова - в который раз! - думала о том, как мало поэты связывают себя с материальным миром. Лучшая память о них - это след в нашем сердце, а сами поэты и в 27 лет и в 82 года неизменно уходят к солнцу

Нелли СААКЯН

г. Ереван.

Виктор Коротаев

Не пугана пока.

И под случайным солнышком

Среди остывших вод

Какой-то пароходишко

Нет-нет да промелькнет.

Все круче ветры встречные

В приречной полосе,

И в роще птицы певчие

Замопкпи,

Да не все.

И с грустною улыбкою Я думаю опять. Как это время зыбкое Подольше удержать.

Природа

Рябины млели у нолодца. Звенел кузнечиновый луг, Бпаженно жмурились на солнце Фиалки юные.

И вдруг

Легла трава.

Взметнулись воды.

Напился гневом небосвод...

Как будто вдруг

В душе природы

Произошел переворот.

Но скоро вновь она запела,

С лица сошла, растаяв, мгла:

Мгновенно, видимо вскипела

И так же быстро отошпа.

Не потрясла основ эпохи,

А все ж напомнила о том,

Что с ней бывают шутни плохи

И лучше падить с ней добром.

О

Луна замерла над рекой. Росинка застыла на жести... Над миром глубокий покой. Так что же душа не на месте! Теппа и удобна нровать. Не скрипнет нигде поповица. Так что же, так что же опять Нам лунною ночью не спится! Как будто налажена жизнь, Устроена веяная малость, И страсти давно улеглись, И чувства давно устоялись. Зачем же опять, нан на грех. Прошедшим и воды и трубы, Нам слышится девичий смех И светятся девичьи губы!

О

Роса лежит на озими, Туманна и легка, И первыми морозами

Лев

Ошанин

<Назым Хикметя

Теппо и тесно на родной планете. Бомбейсний рейд. На натере скользим.. Как Маяковский с <Теодором Нетте>, Я снова встретился с тобой, <Назым>. Как в жизни ты, лихая голова. Сквозь штиль и шторм торопишься

упрямо -

Одесса, Куба, Африка, Панама,

Японсние енвозные острова...

Что в Индию привез! Что посыпает

Земпя моя с тобою, наш посол!

Что увезешь отсюда: сталь Бхипаи,

Калькуттский чай, чтобы украсить стол!

Кан посоветоваться было б кстати, И сколько накопилось новостей... Вот обороты сбрасывает катер, И я нричу:

- Назым, встречай гостей!

О

Взгляну в глаза твои русалочьи, Коснусь сияющих волос. Зажгу сандаловые папочки. Те, что из Индии привез. Речь оборву на первой фразе я; Что сказано - уже мертво... И встанут Африка и Азия У изголовья твоего.

ДОБРИН ДОБРЕВ ЕДЕТ В СИБИРЬ

Здравствуй, дорогая редакции! Мое имя Добрин Добрев.

Мне 27 лет. Образование среднетехническое.

Когда задумываюсь о жизни, неизбежно останавливаюсь на одной истине: как многим обязана моя родина и весь мир советскому народу, чья душа широка, как его страна. Именно ради этой истины я написал это письмо. И мне хочется в честь Великой Октябрьской революции, кроме моей любви к советскому народу, кроме моего преклонения перед тысячами русских богатырей, павших за свободу моей ро дины, оставить на советской земле что-то, сделанное моими руками. Хоть совсем-совсем немного.

Я желаю один год работать возле Енисея или Лены как строительный рабочий. Деньги, которые я смогу заработать, я вложу в постройку какого-нибудь детского сада в Ленинграде. Почему возле Енисея или Лены" Потому, что суровость меня привлекает. Я уже работал в северных условиях в Коми АССР, возле реки Мезень. Но теперь хочу возле Енисея или Лены. Почему на детский сад? Потому, что дети - это чистота, радость, счастье и надежда. Почему в Ленинграде? Потому что с выстрелом <Авроры> началась новая эра в мире.

Дорогая редакция, я уверен, что вы мне посодействуете и скоро буду возле Енисея или Лены как строительный рабочий.

Добрин Ангелов Добрев.

Фнсьмо хорошего человека всегда доставляет радость, о чем бы этот человек нн писал. Добрин Добрев не совсем правильно пишет по-русскн, но его мысли и чувства понятны, ибо, если ты хочешь сделать доброе дело на благо страны, которую любишь, твое желание и без перевода будет понятно, на каком бы языке оно ни было высказано.

Редакция обратилась в ЦК ВЛКСМ с просьбой помочь Добрину Добреву поехать на БАМ - одну из важнейших строек нашей страны.

В штабе студенческих строительных отрядов мы встретили прилетевшего на два дня в Москву с

БАМа командира интернационального студенческого отряда <Дружба>, аспиранта Университета дружбы народов имени Патрнса Лумумбы Геннадия Лукнче-ва и, воспользовавшись случаем, показали ему письмо из Болгарии.

- Я уверен,- сказал Геннадий,- что Добрин поддержит добрую славу своих земляков - студентов нз Болгарии, работавших на БАМе в составе ннтер-отряда <Дружба>. Об их работе я могу сказать самые лучшие слова. Двадцать восемь болгарских ребят и девушек продемонстрировали присущее им чувство интернационализма, добились очень высоких трудовых показателей. За два месяца наш отряд освоил семьсот пятьдесят тысяч рублей капиталовложений. В том, что мы смогли это сделать, немалая заслуга и болгарских ребят.

Великолепно работал бригадир Крастимнр Георгиев, комсорг Таня Доброва и все остальные. Хочется сказать н о Лоре Грнгоровой, которая была удостоена высокой чести поднять флаг на открытии лагеря. Жизнерадостная и общительная, она прекрасно делала все - и работала, и пела, н танцевала. И вообще самодеятельность болгарских ребят надолго запомнится всем, кто вндел н слышал их выступления, когда мы проводили национальный день Болгарин. Есть у нас такая традиция - проводить национальные дни всех социалистических стран, чьи посланцы работали на БАМе.

Я хочу сказать Добрнну, что встретят его очень хорошо, как встретили всех нас. Работа у него будет интересная, и люди здесь замечательвые. Конечно, трудностей на БАМе хватает. И климат суровый: солнце зайдет за тучку - холод, выйдет - жара; и комфорт не всегда поспевает, так как людей приезжает много н иногда, пока достроят дом, првходнтся пожить в палатке.

И пусть не смущает Добрина то, что вклад его в строительство БАМа будет всего лишь небольшой частицей нашего общего труда. Главное в том, почему он приехал туда работать. Это нам дороже всего...

К словам Геннадия Лукичева остается только добавить, что просьбу Добрина Добрева ЦК ВЛКСМ выполнил. Добрин будет работать на строительстве Байкало-Амурской магистрали.

ПУКЛИ*

цистин*

Лариса ИСАРОВА

СЛУЧАЙ

Невыдуманные, истории

Рисунки А. ЧЕРНОВА.

Rерез год после очередвого выпуска ко мне зашла Даша Мещерская Она училась в медицинском и у нас бывала довольно часто. Она считала меня я моего мужа <виновниками> избран ной ею профессии. Хотя вышло все нечаянно. Однажды я предложила ребятам десятого класса посетить операционную, где работал мой муж. В клинике не хватало санитарок, и там искали энтузиастов медицины. Среди семерых любопытствующих оказалась н Мещерская. Потом Даша прекрасно сдала экзамены в мединститут н пришла в ату клинику санитаркой на полставки, <на ночные часы>. Мие она объяснила, что решила учиться н работать <для независимости>. Дашнн отец был известным профессором.

В этот вечер Даша казалась особенно молчаливой и сосредоточенной. Она рассеянно пнла чай, рассеянно листала журнал <Экспериментальная хирургия и анестезиология> и, только одевшись, уже в дверях вдруг сказала дрогнувшим голосом:

- Я несколько дней собираюсь сказать... В общем, Соколов умер...

Я не сразу ее поняла, не сразу сообразила, какой Соколов. Потом растерялась, на секунду решила: может быть, розыгрыш?! Соколов, один из самых сильных мальчиков класса, шутя сгибавший пальцами пятаки"

- Как умер"- спросила я почти спокойно, я все не могла поверить.

Она теребила ручку сумки, словно это помогало ей сохранять выдержку.

- На лыжах катался в воскресенье, прыгал с трамплина в Крылатском, ударился головой...

- И сразу погнб?

- Он пошел домой, утром только пожаловался матери, что болнт голова. А потом на заводе, в цеху потерял сознание. Его на <скорой> - в больницу, в обычную больницу. Никто из ребят меня не разыскал, не известил.

Она сморщила лнцо, точно собираясь заплакать, но в последнюю секунду удержалась; она всегда умела себя пересиливать, как бы ей нн было тяжело. Эта девочка никогда не плакала на людях.

- Самое дикое, что это была мозговая травма, ну, по нашему отделению. Надо было немедленно оперировать при такой обширной гематоме, а в той больнице пока разобрались, пока вызвали консультанта...

Она с силой ударила кулаком по стене, точно хотела физической болью заглушить другую, более мучительную...

- Нелепо, просто не верю... Вот закрою глаза - и вижу его.

- Ты его любила? - задала я вопрос, который так и не решилась задать два года назад.

Мещерская недоуменно посмотрела на меня, точно просыпаясь.

- Не знаю. Я до сих пор помню каждую встречу, каждое слово... Но вот скажите, разве я была не права, что порвала с ним?

Я молчала. Раньше-то я была полностью на ее стороне, а сейчас вдруг все, нз-за чего они ссорились, осветилось иным светом. Или это от потрясения?! Даже свой голос я слышала точно со стороны, словно меня завернули в вату...

- Не верится! И если бы хоть ради дела погнб, ради идеи, ради другого человека...

Лицо Даши казалось застывшим, постаревшим. Хотя она, единственная из девочек нашего класса, почти не изменилась после окончания школы. Она не срезала длинные волосы и носила нх низким узлом на затылке, опа не пользовалась косметикой, пе следила за модой. На ией была строгая кофточка совет еииои вязки. У иее была теория, что девушка должна одеваться своими руками и в смысле заработка и в смысле исполнения.

- Когда похороны"

- Уже были. Его мать никого не хотела из школы звать, и отец согласился. Хоть в этом договорились...

Долго после ее ухода я ендела, странно обессилев. Мне не хотелось убирать, готовить, вязать. Я чувствовала, что никакие привычные домашние дела сейчас не успокоят меня. Соколов упрямо вошел в комнату, беловолосый Соколов, похожий на Иван-царевича с палехских шкатулок. Вошел, чтобы довести до конца наш так и не состоявшийся разговор...

В то яркое морозное утро я шла в школу и вдруг увидела идущую мне навстречу пару. Высокий, слегка сутулящийся парень в замшевой куртке н девочка, висевшая на его руке. Она казалась совсем маленькой в своей мальчишеской шапке со спущенными ушамн, она что-то щебетала, поглядывая на него снизу вверх. И вдруг он резко выдернул свою руку и с силой толкнул девочку.

Я замерла на месте. Это было дико, неожиданно, нелепо. А он двинулся мне навстречу с таким видом, точно ничего пе произошло, даже глаз не опустил. Девочка только секунды две оставалась сзади. На ее лице ничего не отразилось, ин гнева, нн возмущения. Она бросилась за ним вдогонку. Потом ловко подравняла с ним свои в н виновато улыбнулась, схватила под руку, н они пошли дальше вместе, точно ничего не произошло.

Наверное, нехорошо быть учителю импульсивным человеком, но я не могла промолчать об этой сцене, когда пришла в класс. Я рассказала н ждала реакции ребят.

Сначала высказались мальчики, коротко н пренебрежительно.

"- Да, сейчас гордых девчонок нет...- томно вздохнул Куров.

- На нее хоть ногой наступи, еще спасибо скажет!

Ланщнков завел из своего любимого репертуара, он считал себя неотразимым для любого создания женского пола...

- Если бы девочки себя больше цепили, с ними бы так не обращались,-резонно и чуть наставительно сообщил для всеобщего сведения Зоткин, <без пяти минут профессор>, как называла его ехидная Ветрова.

И тут сзади раздался тонкий голосок Марусн Комовой:

- Но если оиа его любит...

Она не спрашивала, она полуутверждала, точно это магическое для шестнадцатилетних девочек слово оправдывало все сложности жнзнн.

- А что было дальше? - поинтересовалась Ветрова, комсорг, самая любопытная в классе. Она никогда не могла прочитать книгу, не заглянув сразу на последнюю страницу. От нетерпения, а вовсе не нз-за страсти к хорошему концу...

- Не знаю... Считайте, что это кадр, выхваченный из кинофильма.

В классе шелестели шепотки, но никто не высказывался. И я не почувствовала у девочек того возмущения, на которое рассчитывала. Неужели я так устарела, неужели все это для них было в порядке вещей"

И тогда я папнеала па доске тему нового классного сочинения - <О девичьей гордости и мужской чести>.

Я предупредила, что можно писать и на первую половину темы, н на вторую, н на обе вместе. Единственное условие - никаких литературных примеров.

В классе заохали. Девятиклассники уже смирились с моими фантазиями, но каждый раз неожиданная тема на несколько минут выводила нх нз равновесия. Потом Ветрова, постоянный классный глашатай, пошептавшись с женской половиной класса, подняла руку и попросила не торопить, если кто не уложится в два часа. Она поклялась, что после уроков все сочинения будут сданы. И еще просила не снижать отметки тем, кто вылезет за обычный наш объем в четыре страницы. <Уж больно тема волнующая!>

Мальчики хихикали, но я видела, что их эта тема увлекла, и вечером я азартно листала тетради. Одна работа интереснее другой.

<Девичья гордость заключается в том, что они пе бегут за первым встречным, а если и познакомятся с мужчиной, то сначала узнают, что он за человек, а вовсе не просто задирают нос...>

Я сразу точно увидела маленького прихрамывающего Бахметьева, игравшего на трубе в музыкальной школе. Ему необыкновенно трудно давалась литера' тура, но он упорно воевал н с ней н со мной, добиваясь четверок...

<Молодая чета жила весело, пока Петр Фомич не влюбился в секретаршу. Жена узнала, решила от него уйти. Муж понял, что нелепо любить секретаршу, когда есть бесплатно законная жена. Он стал ее просить остаться, но она уехала к матери. А разве нельзя было простить мужа? Гордость, конечно, нужна, но иногда ее надо в себе подавить, чтобы не портить другому жизнь...>

Широкий неопрятный почерк Медовкина, мальчика с лицом римского гладиатора и тугими темно-красными локонами. Он был бы очень красив, если бы не рост. Он казался пятиклассником среди девятиклассников и поэтому держался очень развязно.

А уж это, конечно, перлы моего Барсова, двухметрового роста младенца, который был, по мнению класса, моим официальным любимчиком. <Все-таки жаль, что дуэль вышла нз моды. Я, конечно, не за то, чтобы убивать насмерть на дуэли. Но пусть на пистолетах, пусть на кулачках, пусть хотя бы словесная дуэль, но лучше бы они были. А то кому нужна мужская честь, если ее негде отстаивать"!>

Потом мне попалась толстая тетрадь в черном переплете, я начала ее читать и больше уже ничем в тот вечер не занималась. Именно тогда я впервые узнала об отношениях Мещерской и Соколова.

<Это произошло в конце августа,- писала Мещерская своим четким почерком без единой завитушки.- Вдоль пашего шоссе растут тополя, н я часто там гуляла. В тот вечер я бродила, как обычно, когда меня нагнали три парня. Я не испугалась, было еще светло, но вдруг один нз них схватил меня за руку. Я оглянулась н поняла, что они пьяные, что им море по колено. Они были очепь похожи на бродячих псов, которые увидели ничейную кость. Только псы всегда симпатичны, а у этих парней были красные тупые лнца.

- Трое на одну, рыцари! - сказала я. Я еще не испугалась, я не верила, что девушку можно обидеть.

- Еще н выставляется! - заорал тот, что схватил меня за руку, н рывком повернул к себе, пытаясь обнять.

Я дала ему пощечину, я никому не позволяла до себя дотрагиваться руками, даже в шутку, я считаю это унижением для девушки.

- Ах, мадмуазель-недотрога! - засмеялся самый высокий н скомандовал дружкам: - Держите за руки эту днкую кошку, я ее сейчас поцелую!

Никого поблизости не было. Они стал ловить меня, точно курицу. Высокий даже приговаривал: <Цып-цып-цып>. Я металась, но тут на шоссе показалась легковая машина, я рванулась к ней, но не рассчитала н чуть не угодила под колеса. Меня буквально вытолкнул нз-под них тот парень, что собирался ме-вя поцеловать.

- Сдурела? - спросил он, н тут я в упор посмотрела на него. Вид у меня, вероятно, был днкнй, шпильки вылетели, волосы распустились, но я так его ненавидела, что слова сказать не могла.

А он вдруг как остолбенел. Дружкн его толкалн, дергали, а он молчал н глазами хлопал, н все смотрел на меня, будто мы в <мигалки> играем. Потом он что-то сказал своим приятелям, они захихикали и ушлн, а он предложил меия проводить. Я, конечно, отказалась, но он поплелся за мной, как побитый, н все спрашивал, как меня зовут.

Я отмалчивалась, а возле своего подъезда сказала, что уличных знакомств не завожу, а тем более - с пьяницами. Но через несколько дней я увидела его в нашем дворе, потом еще раз, потом он уже знал, как меня зовут, где я учусь... И если бы не его поведение там, на шоссе, он бы мне даже понравился. Уж очень заметным, необычным был контраст между белыми волосами, черными бровями и синими глазами... Но хотя мне раньше никогда не нравились красивые парнн -онн все оказывались глупыми, точно на подбор,- но этого мне захотелось узнать поближе. Может быть, тогда он случайно оказался с теми парнями"!

В общем, мы познакомились, он пришел к нам домой. И меня поразило, что он остался равнодушен к нашим картинам, книгам. У нас на стенах почти нет свободного места, дедушка был художником, а папа так любит книги, что мы иногда даже без обеда остаемся. Питаемся кашами из геркулеса. Мама никогда с ним не спорит, даже когда он за двести пятьдесят рублей купил кодексы законов Петра Первого...

Мы пнлн чай, мама расспрашивала Виталия о книгах, а он хмыкал и пожимал плечами. И все поняли, что он мало читал, главным образом детективы, да и то плохие. Нн одного западного писателя он не знал и даже не слышал о мастерах детектива Агате Кристи и Снменоне.

После его ухода мама вздохнула н стала говорить, что дружба - великая вещь, но разность интеллектов оборачивается порой трагедией, хотя она всегда уважала чужие вкусы... А папа добавил, что нынче народничество не в моде, что этот парень на несколько порядков ниже меня духовно, а это необратимо...

А через несколько дней, когда Виталий за мной зашел, чтобы идти в кино, от него пахло спиртным. Я очень возмутилась, я сказала, что никогда с пьяными не ходила н не пойду, и он ушел удивленный. Видимо, никто нз девочек раньше ему этого не говорил. На другой день, когда он ждал меня на углу возле школы (он часто меня провожал домой), я сказала, что больше всего на свете ненавижу пьяниц, что онн нёлюдн н что я прошу его дать мне слово бросить пить.

Он пообещал н ко мне в таком состоянии не приходил, но как-то на улице издали я его снова увидела с теми же дружками, что были на шоссе.

Я страшно обозлилась. Я привыкла, что слово мужчины - это слово, особенно если оно дано женщине. Так вел себя мой отец. И я не поздоровалась с Виталием, пе отвечала долго иа все его уверения, что это в последний раз, что он просто смалодушничал, что пнть не любит, а не может нарушить правила компании... Потом он перешёл в наш класс из своей школы. Он сказал, что рядом со мной ему будет легче держать себя в руках. И предложил, чтобы никто не знал о нашей дружбе. Не потому, что он ее стыдился, а чтобы меня не стыдить. А ведь я чуть сквозь землю не провалилась, когда он первый раз отвечал по литературе, хуже третьеклассника. Он дал мне слово начать всерьез заниматься, догнать наш класс по всем предметам, чтобы я могла им гордиться. Потому что пока ему хвастать нечем, разве что первым юношеским разрядом по боксу .

Но н этого он не выполнил. От лени. Он сам мне признавался, что любнт часами валяться на диване н слушать магнитофон с дурацкой музыкой. Или бродить по улицам с дружками, просто так, без цели, не узнавая ничего нового, ни к чему не стремясь...

Как же можно на него положиться в серьезном, если он так безволев в мелочах".,.

Я очень прошу, не читая моего сочинения вслух, поговорить об этом в классе, когда будете разбирать другие работы>.

Из сочинения Мещерской я не сразу поняла, о ком она писала. В классе было несколько светловолосых мальчиков, перешедших к нам в середине года. А по имени я их всех еще не знала. Но почему-то я решила, что речь шла о Соколове. Может быть, потому, что он был самым заметным?! Он сидел на первой парте, синеглазый, с пробивающимися белыми усикамн н черными бровями и очень иронически слушал мон лекции.

Я долго его не спрашивала, он попросил месячной отсрочки, <чтобы лучше войтн в курс дела>. Он меня заверил, что по литературе всегда имел четверки, и поэтому меня безмерно удивило его сочинение на тему <Трагедия <маленького человека> в романе <Преступление и наказание> Достоевского>.

Написано было следующее:

<Шел я густым лесом, вокруг извивались лианы, ухали совы, под ногами чмокала земля, жидкая от грязн. Я не мог понять, день или ночь, я не знал, где север, где юг, я все время вндел вдали то леших, то бабу-ягу на помеле, то ковылял неподалеку грязный медведь - в общем, в лесу было не скучно. Наконец, кривая вывезла меня на полянку. Стоял там дом на курьнх ножках с надписью <Библиотека>, а перед ней - частокол отравленных копий. Они торчали из землн, как зубы, н я смело ринулся на ннх. У меня не было другого пути, надо было обязательно проникнуть в библиотеку, чтобы добыть роман Достоевского, иначе мне грозила двойка, а это было пострашнее даже бабы-ягн. Оставляя кускн тренировочного костюма и собственной кожн, я ворвался, преодолев полосу препятствий, в избушку н увндел плакат: <Роман Достоевского <Преступление н наказание> на руках у Бегемота. И так мне стало обидно, что я проснулся>.

- Что же вы все-таки читали у Достоевского" - спросила я, ознакомившись с <сочинением>.

-<Скверный анекдот>!

В классе раздались смешки, многие расценивали его ответ как блестящую остроту. А он повернулся к классу н крикнул:

- Ой н серость! Не знают, что есть у Достоевского такая повестушка...

Тогда я сказала, что подобных знаний по Достоевскому мне маловато, что <Скверный анекдот> не повесть, а рассказ н что сочинение Соколова напоминает мне огромный подъезд к невыстроенному зданию. Входишь н сразу снова оказываешься иа улице.

- Не надо двойки! - проникновенно попросил Соколов глубоким баритоном.- Мы же взрослые люди. Факир был пьян, и шутка не удалась, но я исправлюсь...

Он так просительно-лукаво мне улыбнулся, что я смалодушничала и двойку не поставила-все же в его <опусе> проглядывала хоть ирония... Но и второе его сочинение - рецензия на телевизионные спектакли - оказалось снова <не в жилу>:

Все мутно, как в тумане, В телевизоре моем. Его крутил я часто И вечером и днем. Теперь хожу к соседям Смотреть у них кино. Но и у них не лучше Работает оно. А потому про фильму Я не могу писать. Нет у меня условий. ЧтоГ> сой предмет узнать.

Соколов крайне удивился, увидев после этой работы в журнале двойку.

- За что" - широко раскрыл он ярко-синие глаза, которые становились совершенно прозрачными, когда он врал нлн придуривался.

- За графоманию.

"- Это что - вроде болезни"

- Почти. К следующему уроку загляните в словарь и сделайте сообщение на тему <Что такое графомания?>. Многим доморощенным поэтам будет полезно.

Соколов не обиделся, он все время старался подчеркнуть, что между взрослыми людьми такие беседы нормальны, но для подобной независимости ему не хватало эрудиции.

Однако я не теряла надежды, что он может отвечать интересно, пока он не попросил поручить ему подготовить доклад по <Тихому Дойу>. Всех потряс примитивизм его рассказа. По простоте душевной он взял учебник десятого класса и списал страницы, посвященные разбору романа, а потом занудно пробубнил нх вслух.

Я терпеливо дослушала все до конца н сказала твердо:

- На этот раз - новая двойка, самая полновесная. Нельзя считать и учителей и товарищей глупее себя.

Соколов пребывал в глубокой задумчивости до звонка, а иа перемеие спросил бархатным баритоном:

- А если аваисик? В смысле четверки в четверти" Он уловил ва моем лице возмущение и успокоил:

- Не волнуйтесь, иа <трояк> я отвечу еще, но <трояка> мне будет маловато... Честное слово, отработаю, не в этом году, так в следующем. Хотите, поклянусь"

- Лучше отрабатывайте тройку сейчас, пока еще не конец года...

Соколов вздохнул, его пушистые усики заблестели иа солнце.

- Лень! На улице весна, птички поют... А четверка мне просто необходима, для нормального самочувствия. Не совсем же я кретин, как вы считаете?!

Я полистала журнал.

- У вас н по другим предметам тройки.

- По -точным паукам - это не считается! Не все должны иметь математическую шишку, а вот литература, история - тут мне не отвертеться от выволочки...

Его густые светлые волосы падали иа лоб беспорядочными прядями разной длины и почему-то иа поминали мне соломенные крышн украинских мазанок.

- Нет, Соколов,- теперь я устояла перед его плутовской улыбкой,- аванса не будет, оценка не брюки, которые шьются навырост. Вы мало читаете, речь ваша упрощена, литературу вы знаете только по учебнику...

Он вздохнул, помрачнел и удалился бесшумной походкой.

В стопке сочинений <О девичьей гордости и мужской чести> его работы не оказалось. Я вспомнила, что он отсутствовал в этот день, а позже, когда мы с ним встретились, он заявил, что на подобную тему писать отказывается.

- Почему так категорически, если не секрет"

Мы разговаривали после уроков в пустом классе, но ои держался непринужденно, точно выступал перед многочислеииой аудиторией.

- Надоело острить, да и не верю я в эти словеса, навязли они мне вот досюда...

Он энергично провел ребром ладони по шее.

- Вот у меня есть кореш, иа два года старше. Девчоиок у иего навалом, через ие хочу вешаются. А ои все мечтает одну-разъедииствеиную встретить, просто психический. Где взять" Теперь такого качества товара ие найдешь, одиа всюду синтетика...

Он презрительно смотрел в окно на выходивших из школы девчонок, точно перелистывал страницы надоевшей до оскомины книги.

- Скучно, а если и попадется что-то стс1ящее, так сразу же лезет воспитывать.

Странное чувство у меня вызывал этот мальчик. Он был красив, по-своему ироничен, он пытался и многом судить самостоятельно, но за всем не ощущалось ни настоящего интеллекта, ни таланта, один претензии, как в каждом его сочинении.

- О какой же девочке вы мечтаете?

Соколов, слегка оживился и посмотрел на меня более заинтересованно, чем обычно. Точно понадеялся, что нужная ему представительница женского пола есть у меня, про запас.

- Чтоб ие ломалась, ие читала проповеди, ие декламировала о <девичьей гордости>, чтоб, как познакомились, взяла за руку - и на всю жизнь, без расчета, условий, фокусов...

Что-то очень детское на секунду мелькнуло в этом избалованном девочками юнце, и тут же на его лице заиграла иронически скучающая гримаса, словно ои вспомнил обязательные правила игры.

- А вам не кажется, Соколов,- сказала я жестко,- что для такого всепоглощающего чувства мало смазливой внешности, надо что-то собою представлять как личность" Ведь г неба любовь не валится на кого попало.

Он очень растерялся, обиделся, но его необыкновенно яркие губы скривились в многоопытную усмешку.

- Все девчонки одинаковы, им только показуха нужна...

-: Поэтическое чувство к девушке - лучшая защита от грязи и цинизма, говорили классики.

Соколов как-то по-старпковскн засмеялся и перебил меня:

- Поэтическое чувство, а где это нынче водится? В класс заглянула Ветрова, покашляла. Я совсем

забыла, что она ждала меня. Мы собирались с иен посмотреть материалы для очередного номера нашего литературного журнала.

- Входи, мы уже закончили,- сказала я, но Соколов и не думал уходить. Он заглядывал нам через плечо, иронически комментировал заметки, и я не выдержала:

- Вы бы сами написали...

- Да разве его что-нибудь интересует всерьез?! - возмутилась Ветрова.- Только любовные дела на уме да книжки читает дурацкие, еще бабушкины. Одна <Ключи счастья> называется, я ее видела...

На другой день он все же принес мне сочинение на вольную тему, назвав его <О гордости, чести н прочей чепухе>.

<Напишу не о себе, о своих родителях, ведь яблочко от яблочка и т. д. Мамаша у меня жутко гордая, от гордости папашу поедом ела, что не умел жизнь устраивать, как другие. А папаша честь мужскую превыше всего ставил, никогда с мастером не выпивал из принципа, предпочитал соображать на троих с уличными забулдыгами. Вот и получал по наряду пшик. Ну, долго ли, коротко, только стали онн разводиться, любовь врозь, и черепки врозь. И стали они нас, детей, делить. Мамаша против па пашн настраивает, а папаша от переживаний другую занмел, тут уж мы совсем лишние с сестренкой оказались.

Сестренка еще мала, притерпелась, а мне каково" Без отца с гордой мамашей" И вот я все думаю: какое они имели право на нас наплевать" На живых людей, которых народили" Гордость, честь - все это выдумки, чтобы свою подлость оправдывать. Вот пришел я к отцу, а ои мне десятку сует, откупается, а в душе его места для меня нет, ненужный сын от нелюбимой жены...

Нет, ие верю я в этн сказочки - гордость, честь! И знаю, что, когда женюсь, наверное, буду таким же скотом, яблочко от яблочка и т. д.

Если вы со мной не согласны, можно поспорить, только не в классе, конечно. Я не против личной беседы...>

Это сочинение вызвало у меня странное чувство: жалость, недоумение. Соколов был в нем совсем не похож на того человека, о котором писала Мещерская. Этот ранимее, беззащитнее. И озлобленность казалась неустоявшейся. Чувствовалось, что он метался раньше в поисках человеческого отношения, а теперь махнул на все рукой в надежде, как он любил повторять, <авось, кривая вывезет...>

Через несколько дней я возвращалась в метро в часы <пик>. Народу в вагоне было так много, что люди утрамбовывались вплотную друг к другу, точно тщательно подогнанные часовые винтнкн Мне повезло, меня прижали к противоположной двери, в нее не входили и не выходили, н я могла смотреть в темное бархатистое стекло, в котором только прн движении изредка мелькали красные искорки аварийных ламп.

И вот в таком положении, почти распластанная по двери, я услышала сзади разговор. Почему я прислушалась" Не знаю, может быть, голоса показались знакомы, но я не сразу повернулась, чтобы проверить свое предположение

- Как ты мог, после всего"!

- Прекрати!

- Только тряпка, только человек без руля и ветрил способен так опуститься!

- Прекрати!

- Господи, н когда меня жизнь научит! Каждый раз заново тебе верю, вот идиотка1

- Прекрати, хуже тупой пилы!

- А почему я должна с тобой нянчиться, если ради меня ты не способен на малейшее усилие?!

- Я, мне, меня...- передразнил бархатный баритон.

"- Я стояла возле музея сорок мннут, а он предпочел со своими иднотамн по бульварам шататься! Конечно, зачем ему культура, он же все науки превзошел, мыслитель!

- А если мы человека в армию провожали"

Баритон слова произносил неотчетливо, с туповатой старательностью, а девичий голос так и звенел металлом.

- К урокам не готовишься, книги полезные ие читаешь, общественной работой ие занимаешься - для чего ты живешь, какой от тебя толк?!

Ее собеседник захихикал.

- Другие девочки знают... Только они умные, они тупой пилой меня не перепиливали вдоль и поперек...

- Все, понимаешь, все, мое терпение кончилось! Ее голос прозвучал после долгой паузы тихо, устало, но решительно.

Я покосилась через плечо. Моя догадка была правильной. Это объяснялись, ие замечая окружающих. Мещерская и Соколов. Меня поразили их лица. Мещерская казалась совсем некрасивой, даже ее поразительные бронзовые волосы точно выцвели, потускнели. И Соколов выглядел постаревшим.

На другой день я принесла в класс проверенные сочинения по теме <О девичьей гордости и мужской чести>.

Соколов сидел на первой парте с самым невинным видом, разве что немного бледнее обычного, а Мещерская была, больше чем обычно, похожа на икону богородицы северного письма - такое же правильное скорбно-строгое лицо, такие же глубокие глаза, устремленные куда-то вдаль.

Я сказала, что почти все работы были интересными, но читать вслух ничего не могу, потому что авторы заранее это оговорили в тетрадях. И потому скажу, что среди всех затронутых вопросов больше всего девятиклассников интересовало, что можно прощать в любви, а что помилованию не подлежит.

В классе застыла почти кладбищенская тишина, только Ланщнков нетерпеливо вертелся и облизывал губы. Я не раздала сразу тетради, а эта оценка решала его четвертные претензии на <четверку>.

- Отвечая на многие высказанные и даже невысказанные, но подразумеваемые вопросы, я буду говорить коротко, чтобы не отнимать много времени от урока. Мне никогда настоящее чувство не казалось позором, унижением. Позор, скорее, когда его предают, стыдятся, не уважают...

- А что это значит, вы нам по-простому, как де-тнм, объясните? - вдруг дурашливо перебил меня Соколов, и это было так неуместно, не похоже на него, что многие удивленно посмотрели в его сторону.

- Можно, я отвечу"-вдруг подняла руку Мещерская и встала, соблюдая плавность движений и задумчивость тургеневских героинь, на которых была похожа, по мнению всех учителей.

- Позор, когда у юноши нет слова...-Ее грудной голос звучал негромко, но все прислушались, ощутив необычность ее интонации.- Когда он обещает бросить пить и приходит на свидание пьяный.

- Подумаешь! - фыркнул Ланщнков, но Соколов побагровел и вжал голову в плечи.

- Позор, когда юноша говорит о своих чувствах девушке, а потом сплетничает по ее адресу с дружками, нз хвастовства сообщая о том, чего не было и быть ие могло...

Речь ее была нетороплива, спокойна, точно она со вкусом рассказывала сказку ребенку перед сном. И в классе все больше недоумевали: о ее дружбе с Соколовым, видимо, никто не знал, но раньше она не была любительницей пускаться в теоретические рассуждения.

- Позор, когда юноша говорит, что не терпит условий в любви, что женская гордость - расчет, попытка жеинть, а сам не способен приложить каплю усилии, чтобы завоевать ее уважение, чтобы хорошо учиться, знать книги, ею любимые, музыку-Соколов все тяжелее дышал через нос, не решаясь

разжать зубы, сжатые так, что на скулах выступили желваки.

- Так может рассуждать только эгоистка,- неожиданно выкрикнула сзади Маруся Комова, по прозвищу Лягушонок. Прозвище очень точно обрисовывало ее внешность. Эта девочка обычно сидела на литературе беззвучно и радовалась каждой тройке, точно подарку, хотя занималась старательно, ежедневно, многое понимала, но выразить ничего не умела, отвечая на редкость примитивно.

- Докажи! - протяжно сказала Мещерская, дрогнув губами в иронической гримаске.

- Конечно, эгоистки бывают и поэтичными и всем нравятся, они и умные, но они не могут жить для любимого человека, им, видишь ли, гордость не позволяет! А что может быть лучше для женщины" Ведь гордость в том и есть, что ты любишь, ты возишься с человеком, ты ему помогаешь. И плевать, как он относится к тебе. Раз ты любишь - ты и счастливая...

- Рабья психология! - фыркнул Медовкии.

- Вот после такого и уважай девчонок! - Ланщнков торжествовал, он постоянно доказывал, что все зло на земле от женщин.

- Значит, если тебя любимый бьет по одной щеке, ты подставишь другую? - снисходительно спросила Мещерская.

Их спор мне почему-то стал напоминать дуэль, и Комова наступала очень азартно, порывисто откидывая голову, чтобы короткие волосы не падали на лоб.

- Ты просто боишься неудачной любвн, ты всегда во всем будешь сначала думать о себе...

- А почему у меня может оказаться неудачная любовь" - Голос Мещерской был удивленным.- Я ведь никогда не полюблю человека, если раньше не увижу, что ему нравлюсь...

Соколов опустил голову так низко, что соломенные волосы совсем завесили его лицо. Видимо, слова Мещерской били по нему, точно удары кнута.

- А если мы даже потом разойдемся, то почему я должна переживать" Ему же будет хуже, такой, как я, он больше не найдет...

Куров даже присвистнул от восторга.

- Во дает!

Девочки возмутились, а Комова широко развела руками. Ее торжествующее лнцо говорило, что слова в данном случае излишни. Но Мещерская не смутилась, все так же задумчиво она продолжала:

- Это не потому, что я чудо. Просто всякий человек неповторим. И если Он всерьез любил меня как личность, то либо Он больше уже никого не полюбит, либо у Него не было настоящего чувства. В первом случае -ему хуже от нашего разрыва, а во втором - мне же лучше, если от менн уйдет человек, не любивший всерьез.

Диспут возник стихийно, но затронул всех, даже Зоткнн, <без пяти минут профессор>, сосредоточенно морщил лоб, решая, как математик, условие этой психологической задачи.

- Значит, ничего нельзя прощать в чувстве? - спросила Ветрова.

- Нет, почему же? У люден могут быть ошибки, но когда дается слово и ие держится, когда сегодня он объясняется в любви одной, а завтра другой...

- Какая же ты собственница! - возмутилась Ко-мова.- Я бы сняла, если Ему хорошо с другой... Как поет Новелла Матвеева: она радовалась следу от гвоздя на стене, на котором Его плащ висел когда-то...

Бедный Лягушонок! Я поняла, наконец, происходящее и пожалела эту девочку, потому что, что бы она ни говорила, все было бесполезно. Такой, как Соколов, никогда бы не обратил внимания на девочку, если она не просто некрасива, а даже смешна.

Мещерская спокойно переждала шум, лицо ее сохраняло бесстрастность.

- Если Ему нужна другая, пусть идет, я бы в жизни никого не стала удерживать. Унизительно делить любимого человека, питаться крохами чувства...

- Ревность - признак настоящей любви! - важно сообщил Ланщиков, а Медовкин посмотрел на часы н сказал ядовито:

- Это очень милый разговор, но вот я пока равнодушен к любовным проблемам, меня больше интересует моя оценка за сочинение. А мы рискуем из-за наших дам так и не узнать оценок...

Я кивнула, соглашаясь с ним, открыла первую тетрадь, но Комова не могла успокоиться, спросила меня:

- А вы иа чьей стороне?

- Я ие признаю всепрощения в вопросах чувств,- сказала и резко, и Соколов еще больше пригнулся за партой. И хотя раздался звонок, в классе никто не вскочил.- Я ие верю в склеенную посуду, трещина бывает не видна после ремонта, но пользоваться такой чашкой все равно нельзя...

В дверь просунулась чья-то голова. Ланщиков мгновенно вытолкнул непрошеного гостя н стал на страже, гордо скрестив руки на груди.

- Помните, я рассказывала вам о сцене, которую наблюдала однажды утром возле школы. Я так и не знаю ни начала, ни окончания той истории, но я убеждена, что девочка, которая позволила по отношению к себе грубость, никогда не будет счастлив вой...

Девятиклассники стали выходить, по дороге забирая свои тетради с моего стола. Соколов одним из первых рванулся к двери.

- Соколов,- окликнула я его,- вы, кажется, собирались со мной поговорить!

Он не оглянулся, бросив коротко:

- Все. Поговорили. Сыт!

Мещерская в отличие от него не торопилась. Она медленно сложила свой портфель, взяла часть книг в руку (у нее всегда было так много книг с собой, что онн никогда не влезали в портфель), потом остановилась возле моего стола. И сказала, точно продолжала случайно прерванный разговор:

- Понимаете, жалко, конечно, Виталия, как маленького, хотя он пятаки пальцами сгибает. Но не может он из своей компании вырваться, нет волн, а эта публика его до добра не доведет. У них без выпивки ни одна встреча не обходится.

Она вздохнула.

- Обидно, столько я сил души на него положила за этн месяцы! И никакой отдачи, мои книги его не интересовали, от выставок он бегал, серьезную музыку так и не признал..

- А если он не мог этого сделать ие потому, что не хотел" Если это было ему недоступно" Ведь бывает человек, не воспринимающий математику, без музыкального слуха?

Мещерская даже приоткрыла рот от удивления, потом покачала головой. Нет, в это она не могла поверить, в ее возрасте подобные трудности ка а ис такими легкими, такими преодолимыми...

В десятом классе мы мало общались с Соколовым. Он перестал претендовать па четверки и лениво сдавал литературу по учебнику, откровенно скучая на моих уроках.

Однажды он подошел ко мне со стопкой каких-то фотокарточек и попросил сказать, за что я бы поставила <пять> или <четыре>.

Он развернул их передо мной на столе, как пасьянс; это были фотоснимки разнообразных сочинений на аттестат зрелости.

- Палочка-выручалочка?

- А что делать, если своего серого вещества маловато" Я за это десятку отвалил, не откажите в любезности пометить, какие в вашем вкусе? Хотя за все были пятерки.

Целый вечер я сидела дома, читала все работы и ругала себя за либерализм. Разбирать этн сочинения было трудно, пересняты онн были мелко, блекло, но все же утром н отдала Соколову карточки с моими оценками.

Он вздохнул.

- Мать честная! Только три пятерки и пять четверок на сорок работ! А я столько финансов грохнул из любви к литературе...

Медовкин тут же по р овален

- Значит, вы не против шпаргалок?

- Даже за,-ответила я, н у мальчика загорелись глаза.- Да, я не оговорилась. Я очень люблю шпаргалки.

Мальчики мгновенно оседлали парты вокруг моего стола н приготовились слушать инструктаж, онн не ринулись даже в буфет, хотя шла большая перемена.

- Советую шпаргалки делать как можно подробнее, мелким почерком, на бумажной гармошке. На каждого писателя отдельно. Сначала его фамилию, инициалы, даты жизни, название основных произведений, их даты, имена главных героев, краткое содержание...

Петряков старательно шевелил губами, точно заучивал наизусть.

- Только одно непременное условие.

- Пожалуйста! - с готовностью протянул ко мне ухо Ланщиков.

- Шпаргалки надо делать самому, не пользоваться чужими...

- А потом?

- А потом, перед экзаменом, оставить их дома.

- У-у-у! - прозвучал единый вопль разочарования.

- Цель достигнута, вы поработали, следовательно, запомнили.

Соколов от души смеялся, собирая свои фотоснимки. Он не давал их никому смотреть, приговаривая:

- Не тронь! Не тобой плачено! В долю могу взять. Только деньги сразу на бочку!..

Я думала, что ои острит, но потом заметила, что Ланщиков н Петряков отошли с ним к окну, достали деньги. Соколов явно решил вернуть часть своего капитала. И поступил хитро. Я попросила потом Лан-щикова н Петрякова показать мне приобретенное. Оказалось, что им не досталось ни одно сочинение с моей пометкой. Выигрышные работы Соколов предусмотрительно оставил себе...

На выпускном вечере ко мне подошла немолодая расплывшаяся женщина в старомодном платье с оборками- н стала благодарить, что я приохотила ее <поскребыша> к чтению.

Усидев мое недоумение, она понсннла, что Марусн Комова - ее дочь.

- А почему <поскребыш>?

- Так ведь она у меня одиннадцатая, самая маленькая.

И тут я разглядела на ее груди среди оборок open

- Всех подняла, всех в люди вывела, теперь и помирать не страшно,- сказала Комова,- мои ребятки, как ибы-опятки, друг за дружку всегда, а уж Машенька у нас самая дорогая. До нее одни парни шли, хоть плачь. Я уж прямо терпение теряла, да муж все дочку добивался. И вот только последняя вылупилась как надо...

Она гордо смотрела на своего <поскребыша>, самую нарядную на вечере. Ни у кого не было такого дорогого парчового белого платья, почти как у невесты, таких модных туфель с высоченной платформой, таких старинных голубых бус. Маруся все время улыбалась, чуть смущенно, робко, н казалась почти хорошенькой. Только глаза ее беспокойно всматривались в выпускников, она оглядывалась, точно заблудилась в лесу.

Заметив меня и мать, она подбежала, подпрыгивая, и спросила:

- Соколова не видели" Он обещал со мной танцевать.

Потом ей показалось, что вдали мелькнули его белые волосы, и она бросилась в ту сторону, а мать добродушно улыбнулась.

- Пусть веселится, пока молода! Так она сегодня наглаживалась, так старалась, я уж н сама хочу на этого королевича поглядеть...

Но Соколов с Марусей не танцевал. Ои пришел п модном костюме, от него пахло одеколоном, белые волосы были так гладко зачесаны, что казались париком. И с ним была накрашенная девица, не из нашей школы. Ои от нее не отходил, пренебрегая одноклассницами, не заговаривал он и с учителями, явно подчеркивая, что уже <отрезанный ломоть>.

Но Комова не очень грустила, может быть, не подавала вида?! Она даже с вызовом сказала мне:

- Ну н пусть, если ему с ней хорошо! Пусть танцует...

И все же вздохнула, расставаясь с надеждой.

- Мне лучше. Он ее ин капельки не любит, он даже не знает, что такое любить. А я знаю, ведь я счастливее, правда?!

Я кивнула, наш Лягушонок действительно была счастливым человеком. Она ие умела ненавидеть весь мир из-за собственной боли.

Вскоре я незаметно ушла из зала, спустилась в нашу учительскую раздевалку н стала собираться, чтобы исчезнуть незаметно, никого не отрывая от веселья.

И вдруг услышала приглушенный разговор за стеной.

- А ведь я пропаду без тебя...

- Ну н пропадай!

Я узнала голоса Соколова и Мещерской.

- Чудно,- горько рассмеялся Соколов,- как я старался тогда до тебя дотянуться! Читал книжки, слушал твою музыку - скучно, не по мне, слушал тебн и не слышал, только смотрел... Вроде мы на разных языках говорили...

Онн снова помолчали, но, видимо, Мещерская собралась уходить.

- Подожди! Сколько я давал себе слово нлюнуть, забыть тебя, а как встречаю - точно ожог, все сначала. Хочешь, в ноги повалюсь"!

- Не юродствуй!

Мне почудилась даже ненависть в тоне девочки.

- Ты тряпка, элементарная тряпка, а такого я не могу жалеть, не обязана. И ие хихикай, хоть раз в жизни будь серьезным.

- Если бы ты со мной говорила иначе, по-человечески, если бы ты не пилила меня, как тупая пила, если бы понимала, какие я все же делал усилия, чтобы выкарабкаться...

- А, болтовня! Пропусти, надоело! Видимо, ои загородил ей дорогу.

- Пусти! Нет, и не подумаю! Тогда не поцеловала и сейчас не заставишь! Ведь насильно не посмеешь, правда".,.

Я сделала шаг к двери и увидела эту пару.

Мещерская стояла выпрямившись, откинув голову с тяжелым узлом бронзовых волос на затылке, а Соколов смотрел на нее так обнаженно, что даже у меня защемило в торле. Ои точно прощался в эту минуту н с юностью, н с мечтами, и с попытками начать другую жизнь. Так смотрят люди с корабля на тех, кто остается на берегу, когда полоса воды между ними начинает шириться, когда звучит последний гудок-

Даша Мещерская снова пришла ко мне только Через два месяца. И сразу, с порога сказала:

- Не могу отключиться, все дни он перед глазами. Глупо, правда?

Она присела на табурет в передней.

- Наверное, я сдалась без боя, правда? Надо было за него бороться...

Она торопилась выговориться, она снова спрашивала, отвечала, у нее многое наболело за это время на душе...

- Я эгоистка, правда? Только о себе думала, о своей гордости, я никогда ие пыталась всерьез его понять. А он не мог измениться сразу...

Она вздохнула.

- Может быть это была ие любовь" Но почему я все места себе не нахожу?

Она стиснула зубы, чтобы удержать наплывавшие слезы. Потом подняла голову, посмотрела мне в глаза - н я поняла, что Даша стала взрослой.

И еще раз между нами возникла иа секунду фигура Соколова. Мы обе так и не поговорили с ним во-времи.

А теперь было поздно. Навсегда поздно...

ль

НПУКЙ

и

техники

Вера ДОРОФЕЕВА, Виль ДОРОФЕЕВ

НА

ПЕРЕЛОМЕ

Академии наук СССР - 250 лет. Два с половиной столетия минуло с того дня, когда Петр I подписал свой знаменитый указ, в котором были слова: <...Учинить Академию>.

За это время Академия прошла славный путь: от первых многотрудных географических экспедиций Беринга, Крашенинникова, Палласа - до дерзновенных экспедиций в космос. И сколько славных имен людей, совершивших подвиг во имя науки, высечено в памяти человечества... Ломоносов, Эйлер, Менделеев, Павлов, Вернадский...

В отличие от бесполезных усыпальниц египетских фараонов пирамиде человеческих знаний не суждено принять форму законченного сооружения.

Порой проходят не годы, а десятилетия, прежде чем то или иное научное открытие приобретает в сознании людей весомость и значимость, облекаясь в материальные, вещественные рабочие одежды. Так было с исследованиями Курчатова, Ар-цимовича и Тамма в ядерной физике. Такая судьба у работ биолога Вавилова и Главного конструктора Королева.

Советская наука крепла, развивалась, потому что в ее основе всегда был неизменным принцип - научное творчество во имя людей, во имя страны. Вместе -с народом прошли советские ученые более чем полувековую историю становления и возмужания нашего государства.

Настойчиво, кропотливо, день за днем на огромных просторах шестой части планеты они открывали и открывают богатства подземных кладовых и тайны Вселенной, бьются над освобождением и обузданием термоядерной энергии, постигают механизм процессов живой клетки.

Особое место в истории Академии занимает эпоха Великого Октября. Привлеченная Лениным в самые суровые годы революции к служению народу, первому в мире социалистическому государству. Академия благодаря повседневной заботе Коммунистической партии сплотила вокруг себя лучшие научные силы нашей страны, стала подлинным <штабом советской науки>.

Этим суровым годам, ставшим переломными в жизни Академии, посвящен публикуемый нами отрывок из книги Веры и Виля Дорофеевых <Время, ученые, свершения>, которая выпускается Издательством политической литературы.

cранитнын цоколь подъезда был сплошь заклеен декретами, обращениями... Язык этих документов отрывист и суров, как сама жизнь в Петрограде зимой 1918 года. Воздух насыщен тревогой. Лавина событий, собраний, решении катилась на город мелкими строчками петита газетных материалов.

2 января 1918 10да. <Чрезвычайная комиссия по охране Петрограда получила сведения, что контрреволюционеры всех направлений объединились для борьбы с Советской властью н днем своего выступления назначили 5 января день открытия У чредителыюго собрания>

5 января. <Имели место провокационные выстрелы в рабочих, солдат н матросов, охранявших порядок в столице>.

6 января. <Саботируют служащие банков... Забастовка учителей>.

13 января. Английский посол в Петрограде сэр Бьюкенеи в своем интервью корреспонденту агентства Рейтер заявил: <Большевики, без сомнения, являются в данный момент господами положения в России>.

19 января. <От Комиссариата народного просвещения. 23 января, в 4 часа дня, в здании комиссариата состоится собрание оставленных при кафедрах всех учебных заведений Петрограда. В первую очередь будет рассматриваться план проекта материального обеспечения начинающих ученых, которое давало бы им полную возможность заниматься чисто научной работой...>

На эти разноликие сообщения газет накладывались слухи - они во множестве растекались по Петрограду.

<...Луначарский приказал распилить Александровскую колонну и сделать памятники Марксу и Энгельсу>.

<...На Петроградской стороне банда попрыгунчиков объявилась, грабят всех до исподнего>.

Что там благонамеренный обыватель... Благонамеренный интеллигент, столь жаждавший некогда революционных перемен, был растерзан и погребен под лавиной слухов, декретов, газетных сообщений.

...Среди всех преобразовании и по. трясеинн, как прежде, без перемен стояла Российская Академия наук. Еще никто из представителен новой власти не появлялся в ее стенах. Правда, кое кто из работников Нар-компроса уже обсуждал <смелый> план реорганизации Академии наук.

Неизвестно, каким образом дошли эти планы до Владимира Ильича Ленина. Впоследствии нарком просвещения А. В. Луначарский вспоминал о разговоре с Лениным по этому поводу:

<Очень боюсь, чтобы кто-нибудь не <озорничал> вокруг Академии сказал Владимир Ильич.- Нам сен-

Академики Александр Петрович Карпинский. Сергей Федорович Ольдеибург. Владимир Андреевич Стеклов, Иван Петрович Павлов. Алексей Николаевич Крылов.

час вплотную Академией заняться некогда, а это важный общегосударственный вопрос. Тут нужна осторожность, такт н большие знания, а пока мы заняты более проклятыми вопросами. Найдется у вас какой-нибудь смельчак, наскочит на Академию и перебьет там столько посуды, что потом с вас придется строго взыскивать>.

Нарком просвещения тоже был против <стремительных> преобразований в Академии...

Молодой Советской власти, как хлеб и топливо, необходимы были высокообразованные люди. Ленин понимал это как никто другой. Недаром он писал: <Мы хотим строить социализм немедленно из того материала, который нам оставил капитализм со вчера на сегодня, теперь же, а не из тех людей, которые в парниках будут приготовлены, если забавляться этой побасенкой... Нужно взять всю науку, технику, все знания, искусство. Без этого мы жизнь коммунистического общества построить ие можем. А эта наука, техника, искусство - в руках специалистов и в их головах>.

Но как привлечь специалистов на свою сторону? Как заставить их посмотреть на голод, разруху иными глазами, нежели взгляд обитателя обширной петербургской квартиры" И как быть с академиками, если не приемлет Советскую власть н бастует заурядный банковский служащий"

...Хмурым январским днем 1918 года в подъезд дома - 5 по Университетской набережной в Петрограде вошел непривычный посетитель, в кожаной куртке, сапогах. Он проследовал прямо в приемную непременного секретаря академика С. Ф. Ольденбурга. Грудь вошедшего не пересекали традиционные пулеметные ленты, набитые патронами; огромный маузер, на страх врагам мировой революции, не болтался на поясе. Посетитель был отменно вежлив н сдержан. Попросил доложить, что он из Комиссариата просвещения...

Наука, которою занимался Сергей Федорович Ольденбург, была далека от насущных нужд тех суровых дней. Один из основателен русской индологи-ческой школы, он, однако, не был погружен лишь в изучение литературы и фольклора Индии. Обладая широкими знаниями н масштабностью мышления, ученый старался постичь, что происходит в России в годы изначального разбега нового века. Он отдавал себе отчет, что в бурном техническом прогрессе, надвигающемся на Россию, огромное деревянное колесо самодержавной государственной машины может рассыпаться в прах. Вместе со многими передовыми людьми он пытался что-то сделать и был в числе тех ученых, кто подписал в 1905 году знаменитую <Записку 342>, в которой говорилось о необходимости преобразования просвещения в России. Став видным деятелем партии конституционных демократов - партии вальяжных говорунов, сущность этой организации, всю ее беспомощность он понял много позднее.

Свои мысли о связи науки с жизнью Ольдеибург высказал тогда довольно определенно: <Между наукой и жизнью всегда будет известная грань, переступить которую без ущерба для себя не могут пн жизнь, ни наука. Жизнь, пытаясь войти в слишком близкое общение с наукою, пытаясь без разбора пользоваться ею для своих практических целей, не* медленно падет жертвою доктринерства; ценнейшее в научном отношении открытие в области физики или химии может непосредственно не дать ничего для техники. И, наоборот, наука, желая войти целиком в жизнь, чтобы стать к ней в непосредственные отношения, должна потерять необходимые для ее существования независимость н объективность, ибо ей придется сделать попытку подчинить свои незыблемые законы постоянно изменяющимся условиям человеческой жизни...>

Вот так: наука для науки, н лишь частью - для жизни.

Февральскую революцию 1917 года Ольденбург встретил восторженно. Он даже согласился быть министром просвещения в правительстве Керенского. Маститый ученый, как, впрочем, большинство люден его круга, не понимал, что февральские события - это лишь распахнутая дверь в приемную революции, и основное произойдет там, за другой дверью, в скором будущем...

Отгремел Октябрь. Недавний министр в своем академическом кабинете ведет беседу с посланцем Советов. Тот деловито ставит вопрос: какую работу

могла бы вьшолнять Академия по заданиям Совета Народных Комиссаров"

В тот же день было объявлено об экстраординарном заседании общего собрания Академии 24 января 1918 года. Есть протокол этого заседания, где непременный секретарь сообщил, что Наркомпрос предлагает Академии помочь правительству <в разработке некоторых вопросов научного характера... при сохранении ее (Академии) полной самостоятельности>.

Любопытна запись, которую сделал в те дни в своем дневнике вице-президент Академии, известный математик В. А. Стеклов.

<Я заявил, что отказываться a priori нет оснований, но в каждом частном случае Академия в зависимости от ее мнения о том, стоит или нет разрабатывать предполагаемый вопрос, находит ли она его достаточно заслуживающим научного интереса, имеет ли подходящие научные силы, может согласиться или отказаться, единственно по научным соображениям, но принципиально не отказывается и ие может отказаться. Все, по-видимому, согласились>.

27 января. В Теиншевском зале в Петрограде служили <панихиду по России>. Мережковский, Гиппиус и другие в стихах и прозе <хоронили> страну. Именно в этот день в Академию доставили пакет с документом, озаглавленным неожиданно для ученых: <Положения к проекту мобилизации науки для иужд государственного строительства>.

Шокировало слово <мобилизация>. Смущал непривычный язык документа, обороты и выражения, которые, казалось, попали сюда из декретов и воззваний. Но при повторном прочтении ученые ощутили то, что за раздражением и насмешками не заметили сразу - перспективу...

Сегодня <Положения к проекту мобилизации науки...> кажутся нам обычным рабочим документом. Но в те дни этот документ, в котором очерчивалась дальняя перспектива научных исследований, их научная целенаправленность, казался удивительным. Это был единый всеобъемлющий план будущей экономической жизни страны на основе гармоничного соответствия между сельским хозяйством и промышленностью... Он требовал огромных предварительных

7. <Юность> - 10.

коллективных научных исследований. И в нем указывались точки приложения знании опыта, таланта ие одного, а многих поколений ученых...

В Академии тщательно изучали <Положения к проекту мобилизации науки...>. Тут уже нельзя было отделаться обтекаемыми фразами и общими, ничего не значащими заявлениями. Требовался ответ иа основной вопрос: пойдет ли Академия с Советской властью?

Новое экстраординарное общее собрание Академии было назначено на 20 февраля 1918 года. Но отдельные ученые уже пачалн сотрудничать с Советской властью. 15 февраля академик А. Н. Крылов пишет академику П. П. Лазареву:

<Был я по делам Сейсмического комитета в Комиссариате народного просвещения, беседовал с помощником Луначарского Тер Оганесовым (астроном, оставленный при Петроградском университете)... Тер Оганесов сказал, что Комиссариат озабочен тем, чтобы всячески поддерживать деятельность научных и просветительных обществ, научных издании, в случае чего могут снабжать не только средствами денежными, но, что дороже денег, прямо бумагой...

Думаю, что и по этому поводу... Вашему институту не следует их чураться, а напротив, ...как бы то ни было, жизнь теперь будет строиться на новых началах, и способствовать ее скорейшему устроению следует всем, и надо стремиться к тому, чтобы наука заняла должное положение, а это проще всего достигается взаимным содействием, а не чураннем>.

На экстраординарном собрании 20 февраля 1918 года было решено: <Академия полагает, что значительная часть задач ставится самой жизнью, и Академия всегда готова, по требованию жизни и государства, приняться за посильную научную и теоретическую разработку отдельных задач, выдвигаемых нуждами государственного строительства, являясь при этом организующим и привлекающим ученые силы страны центром>.

За день до памятного собрания правительство Германской империи объявило о прекращении перемирия с Советской Россией. И пока редкие цепи первых красноармейских частей на заснеженных берегах узкой речушки Черехи под* Псковом стояли на-

97

смерть, а паспех сформированные полки из питерских рабочих и матросов Балтики дрались с частями оккупантов под Нарвой, Ленин и его соратники велн бой за необходимый стране мир. Сколько едких упреков н колких выпадов публикуют в те дни меньшевистские газеты! Сколько злобствующих, до поры затаившихся противников выползло я те дин из щелей, чтобы ехидно прогнусавить из-за угла: <Довели Россию товарищи!..> Сколько своих, казалось бы, верных партийцев вдруг качнулось в сторону...

22 февраля. Социалистическое отечество в опасности! Формирование частей Красной Армии. Газеты печатают приказы Петроградского военного округа. Всеобщая мобилизации.

23 февраля. Германия выдвинула новые, еще более тяжелые условия мира. Советское правительство принимает этн условия. 3 марта мир подписан.

Известие о сокращении хлебного панка в Петрограде. Из-за голода объявлена эвакуация жителей Москвы, а также детей от 5 до 15 лет из Петрограда.

17 марта. Пироговский съезд врачей высказался против большевиков. На съезде обсуждался вопрос о возможности забастовки врачей (!|.

19 февраля. С. Ф. Ольденбург получил от руководства Московского общества сельского хозяйства письмо с просьбой сообщить, какую позицию заняла Академия наук в связи с предложением Нар-компроса начать работу по изучению народпого хозяйства. <Явно отрицательной позиции совет Общества по вопросу о научных исследованиях в контакте с новой властью не займет, н особенно, если работа будет вестись под общим руководством Академии наук... Участие в продолжении или, точнее, развитии уже организованной Академией работы по изучению производительных сил России определяется не только для Московского общества, но... и для многих других московских учреждении ролью Академии наук>.

Отвечая 2 марта на это послание, Ольдеибург подчеркивает: <Академия считает, что она не вправе отказаться от выполнения конкретных задач на пользу государственную>.

Истинные ученые - всегда созидатели, а не разрушители. И, отбросив все разговоры н эмоции, трезво проанализировав ситуацию, онн вдруг увидели: мир необходим, как воздух. Даже тяжкий, позорный, <похабный>... И действия большевиков рассчитаны не на однн-два года, а на долгий срок. Эти ученые видят, что Советская власть, большевики стараются всеми силами удержать лавину разрухи, которая катится по России. Советы обращаются к ученым за помощью во имя России - так могут ли ученые отказать в этой помощи".,.

5 марта нарком просвещения А. В. Луначарский направляет президенту Академии наук А. П. Карпинскому письмо, в котором есть такие строчки:

<...В тяжелой обстановке наших дней, быть может, только высокому авторитету Академии наук, с ее традицией чистой, независимой научности, удалось бы, преодолев все трудности, сгруппироаать вокруг этого большого научного дела ученые силы страны>.

С того момента прошло несколько недель, н газета ВЦИК <Известия> на первой полосе, между сообщениями о борьбе с голодом и отменой пассажирских поездов на железной дороге, печатает ответ президента Российской Академии наук наркому просвещения.

<Милостивый государь Анатолий Васильевич!

Письмо Ваше иа мае имя было доложено Конференция Российской Академии наук, которая всесторонне его обсудила и поручила Комиссии по изучению естественных производительных сил, уже с 1915 года ведущей ряд работ, объединяющих русских ученых на почве использования для нужд народных естественных производительных сил страны, составить записку с изложением того, к чему Академия могла бы приступить немедленно, развивая, расширяя и дополняя уже начатое ею.

Вопрос о надлежащем использовании научных сил страны н о надлежащей их организации при выполнении научных задач, требующих объединения и согласования работ отдельных ученых, имеет исключительное значение именно у нас, где чрезвычайно велико несоответствие между количеством наличных сил и теми громадными вадачами, какие перед нами ставит жизнь...

То глубоко ложное понимание труда квалифицированного, как труда привилегированного, антидемократического, ...легло тяжелою гранью между массами и работниками мысли и науки. Настоятельным и неотложным является поэтому для всех, кто уже сознали пагубность этого отношения к научным работникам, бороться с ним и создать для русской науки более нормальные условия существования.

Академия наук, не переставшая ин на одни день работать и после Октябрьского переворота, взяла иа себя часть того дела, которое делала Комиссия по ученым учреждениям при министерстве народного просвещения...>

Поначалу, прочитав рядом с опубликованным письмом президента сообщения, где речь идет о скрупулезном подсчете продовольствия, удивишься: в России нет металла, топлива, по деревням снова, как в стародавние времена, зажглись лучины, а президент Академии сетует на непонимание труда ученых.

Глубокая аполитичность" Очереднан уловка, чтобы прикрыть нежелание работать с Советской властью?

Но Нарком просвещения А. В. Луначарский 5 апреля, в беседе с корреспондентом <Известий>, говорит, что <среди интеллигенции определился поворот в сторону Советской власти>. И, выступая с докладом на заседании ВЦИК 11 апреля, Луначарский обращает особое внимание на письмо президента Академии наук гражданина А. П. Карпинского.

Сегодня видно: президент Академии глубоко понимал, что действия нового правительства рассчитаны с дальней перспективой. И говоря о тогдашних нуждах Академии, положил в основу своих рассуждений и предложений именно это.

Советская власть провозглашает: учет и организация - первоочередные задачи страны. Предлагаемое в письме президента издание справочников <Наука в России> - это необходимая основа для учета, организации и объединения всех научных сил страны. Без этого невозможны те широкие исследования России, которых большевики ждут от ученых.

Да, Академия два столетня была ограждена от народных масс титулом <Императорская> и в основном стояла, в стороце от политической и экономической жнзнн страны. Но теперь этого барьера нет. И ученые согласны работать на благо России.

Письмо А. П. Карпинского словно подвело черту под взаимной <разведкой и прощупыванием> Академии наук и Советской власти. Начиналась большая совместная работа...

Время требовало немедленных решении и действий. Страна словно проснулась от вековой спячки и пыталась пересесть с телеги на бешено мчащийся курьерский поезд. Немало была совершено ошибок при этой <пересадке>. Но, рассматривая происходившее сквозь призму времени, думаешь о том, что не будь ленинского отношения к науке, государственной заботы о ней, тактичного и тонкого подхода, в этой области не обошлось бы без <травматизма>...

Отношение новой власти к научным силам казалось кое-кому необычным. В 1925 году, когда отмечался двухвековой юбилей-Российской Академии наук, нарком просвещения А. В. Луначарский писал: <Академию обвиняли в своеобразной мимикрии. (Имеется в виду согласие Академии сотрудничать с Советской властью.- РЕД.) Иаркомпрос получил свою долю упреков.

...Но я спрашиваю, могла ли быть у Академии и у нас более разумная политика" Чего могли мы требовать от Академии" Чтобы она внезапно всем скопом превратилась в иоммунистнческуго конференцию, чтобы она вдруг перекрестилась марксистски и, положив руку на <Капитал>, поклялась, что она орто-доксальненшая большевичка? ...Искренним подобное превращение быть не могло. Быть может, оно и придет со временем... Но при каких условиях этот процесс может завершиться! Только при условиях доброго соседства>.

К академику-секретарю С. Ф. Ольденбургу пришел сотрудник Совета Народных Комиссаров, лично посланный В. И. Лениным. Это был инженер Н. П. Горбунов...

В те дни хлебный паек в Петрограде уменьшился до размеров микроскопических: выдавали всего по осьмушке хлеба на день. Во Владивостоке высадился японский десант. На юге - в сытых, хлебных областях-вновь выступили каледннцы. А в кабинете непременного секретаря ответственный работник Совнаркома сообщает, что Советское правительство считает возможным более широкое развитие научных предприятий Академии. Мало того, разговор идет о делах вполне конкретных. Какие экспедиции Академия намечает провести в ближайшее время? Какие необходимо создать институты и лаборатории" Какие издания научных трудов выпустить в ближайшее время? Пусть Академия скорее ответит Совнаркому иа эти вопросы.

И еще одну просьбу высказывает инженер Горбунов.

Академия всегда поддерживала теснейшие отношения с такими организациями, как Сельскохозяйственный ученый комитет, Географическое общество... Не может ли Академия в силу установившихся многолетних отношений выяснить, какие нужды испытывают эти учреждения? Им тоже будет оказана помощь...

Все это предопределило дальнейшую роль Академии в научной жизни страны - роль штаба советской науки, ее организатора.

Вскоре после разговора Н. П. Горбунова с С. Ф. Ольденбургом Совнарком постановляет: <Принципиально признать необходимость финансирования соответственных работ Академии...>

В своем письме-ответе А. В. Луначарскому президент Карпинский не случайно писал, что Академия наук ие переставала ни иа один день работать и после Октябрьского переворота...

Да, ученые работали в самые сложные и суровые дни. И к моменту, когда Академия началв сотрудничать с Советами, у Комиссии по изучению естественных производительных сил страны (КЕПС), еще в 1915 году созданной при Академии, было готово уже 200 печатных листов научных исследований.

Мало кто из ученых верил, что в ближайшее время этот труд будет издан. Бумажный голод, как и голод продовольственный, шел по пятам Советской власти. Курильщики экономили каждый клочок на закрутку. А тут необходима бумага на издание двухсот печатных листов -г 4800 страниц машинописного текста... Но В. И. Ленин дает указание <ускорить издание>.

Неркомпрос, Союз типографских работников, Комиссариат труда - эти организации и учреждения былк втянуты в орбиту печатания исследований КЕПС. И в кратчайший срок увидели свет шесть томов: <Ветер как двигательная сила>, <Белый уголь>, <Артезианские воды>, <Полезные ископаемые>, <Растительный мир>, <Животный мир>..

...Издавна было известно, что Россия богатая страна, но чем и насколько, в точности не знал никто. Лишь издание труда КЕПС несколько обрисовало картину подлинных сокровищ страны. А ведь это были результаты исследований всего за два года.

В апрельские дни 1918 года В. ; И. Ленин пишет <Набросок плана научно-технических работ>. Стремительным ленинским почерком, еще с твердым знаком в слове <наук>, с одной лишь поправкой, написан этот документ. В нем всего полторы странички текста, но многое нз него ляжет в основу деятельности советских ученых на десятилетия...

<Академии наук, начавшей систематическое изучение и обследование естественных производительных сил России, следует немедленно дать от Высшего совета народного хозяйства поручение

образовать ряд комиссий нз специалистов для возможно более быстрого составления плана реорганизации промышленности и экономического подъема России.

В этот план должно входить:

рациональное размещение промышленности в России с точки зрения близости сырья и возможности наименьшей потери труда при переходе от обработки сырья ко всем последовательным стадиям обработки полуфабрикатов вплоть до получения готового продукта.

Рациональное, с точки зрения новейшей наиболее крупной промышленности и особенно трестов, слияние и сосредоточение производства в немногих крупнейших предприятиях.

Наибольшее обеспечение теперешней Российской Советской республике (без Украины и без занятых немцами областей) возможности самостоятел и о снабдить себя всеми главнейшими видами сырья и промышленности.

Обращение особого внимаиня иа электрификацию промышленности и транспорта и применение электричества к земледелию. Использование непервоклассных сортов топлива (торф, уголь худших сортов) для получения электрической. энергии с наименьшими затратами на добычу и перевоз .горючего.

Водные сцлы и ветряные двигатели вообще и в применении к земледелию>.

Нет, это не <набросок>, а точный и краткий, как военный документ, план, тщательно выверенный, родившийся в результате долгих раздумий: как наиболее быстро и полно решить вопрос первостепенной важности - соединить производство с развивающейся наукой и с ее помощью вытащить нз разрухи, поднять хозяйство России.

В каждом номере <Известий> той поры есть рубрика <Продовольственное дело>. <Хлебный паек в Петрограде удалось увеличить до 1/Л фунта на карточку. Запасов продовольствия хватит на несколько диен>.

2 9 мая. Выдача круп только по рецептам врачей. Детям -- манка, взрослым - рис. И рядом публикуется сообщение Комиссариата просвещения: <На нужды астрономической обсерватории в Ташкенте ассигновано 44 ООО рублей>.

...Казалось, десятилетиями копились в тишине малочисленных институтов и одиноких лабораторий идеи, знания, опыт, чтобы в эти скудные годы вдруг выплеснуться на поверхность. В то время были проблемой паяльные лампы и просто лампочки электрические, кусок провода или шланг для вакуумного наcoca. Но добывались и провода, и лампочки, и шланги, и приборы. Порой незначительную на первый взгляд просьбу кого-нибудь из ученых помочь оборудованием, материалом Ленин лично брал под свой контроль. Ильич понимал, что в отношении науки не годится никакая аналогия с птицей Фениксом: ничто из пепла не возродится. В науке необходимы основа, сохранение традиций. За два года, несмотря на гражданскую войну, интервенцию и разруху, в стране было создано более 50 научно-исследовательских институтов н лабораторий. И это в период, когда республика Советов была сжата почти до пределов древнего московского княжества. Но маленькая эта республика была тогда как ядро сверхплотного вещества революции. <Частицами> этого ядра в то суровое время были и ученые России, ее Академия.

Поразительные явления происходили в те месяцы в русской науке. Биология, ботаника, астрономия - этн классические отрасли не были самостоятельными в царской России. Онн оформились организационно - получили штаты, деньги, помещения, оборудование - лишь прн Советской власти, в первые, самые трудные годы ее существования. А такие направления, как биофизика, биохимия, радиология, создавались вновь.

И как же будет неправ Герберт Уэллс, посетивший Россию в 1920 году, когда напишет в своих очерках: <Новый, незрелый еще общественный строй, ведущий борьбу с грабежами, убийствами, с дикой разрухой, ие нуждается в ученых, ои забыл о иих...>

25 апреля 1918 года. Коллегия научного отдела Наркомпроса в письме С. Ф. Ольденбургу сообщает, что в распоряжение Академии наук предоставлено 150 000 рублей н Наркомпрос принимает меры для обеспечения ученых зарубежной научной литературой.

2 1 м а я. На издание академического труда <Наука в России> отпущено 24 800 рублей.

4 нюня. Телеграмма Совнаркома гласит: на нужды Академии утвержден аванс в 350 000 рублей.

14 января 1919 года. Совет Народных Комиссаров постановляет отпустить Центральной химической лаборатории дополнительно к смете второго Полугодия 450 000 рублей.

Развитие научных исследований в те годы можно сравнить с мощным взрывом. Казалось, что ученые долгое время сдерживали себя н вдруг устремились в едином порыве вперед. Но любой, даже самый малый взрыв имеет свой источник энергии. Для науки таким <источником> были отношение государства, пристальное внимание Ленина, его забота.

Интервенция, гражданская война н... индология! Нужна ли она? Так, очевидно, думал и сам секретарь Академии С. Ф. Ольденбург. А вот Владимир Ильич считал иначе н не преминул сказать об этом прн встрече востоковеду Ольденбургу:

<Идите в массы, к рабочим н расскажите им об истории Индии, обо всех вековых страданиях этих несчастных, порабощенных н угнетенных англичанами многомиллионных масс, н вы увидите, как отзовутся массы нашего пролетариата. И самн-то вы вдохновитесь на новые искания, на новые исследования, на новые работы огромной научной важности>.

Не просто научный поиск, а вдохновенный, когда человек одержим одним - свершить для людей благо. Пусть не сегодня, а спустя десятилетия. Ленин видел, понимал, чувствовал ту огромную роль, которую предстояло еще сыграть науке в становлении и развитии нового государства.

Деятельность Академии той поры многогранна и разнопланова. Многие свершения будоражат мысль, ведут ее в день сегодняшний. Одна за другой снаряжались экспедиции Академией наук. Люди отправлялись в трудный, опасный путь за железом н марганцем, апатитом и слюдой...

В Лапландию на разведку сланца уйдет экспедиция профессора Яковлева. Оиа будет остановлена вооруженной бандой, которая отнимет у геологов все: продовольствие, снаряжение, даже полевые книжки-дневники...

В 1920 году, как только английские интервенты покинут Кольский полуостров, туда отправится комплексная экспедиция Академии наук. Специальный поезд медленно пройдет по хлипкой железнодорожной ветке, вокруг которой еще во множестве сохранятся следы недавней оккупации. И ученые вместе с железнодорожниками будут крепить мосты через бурные северные речушки.

Сегодня Ленинский проспект в Москве называют <Магистралью науки>. С гостиницы для приезжающих в столицу ученых начинает он свой разбег, чтобы закончиться почти у самой границы города интернациональным университетом имени Патрнса Лумум-бы. А сколько научно-исследовательских учреждений, расположенных на этом проспекте, стартовали в суровое время гражданской войны!

В те годы прн КЕПС были созданы отделы, руководство которыми взяли на себя видные ученые. В апреле-мае 1918 года образовался Отдел оптики- его возглавил профессор Д. С. Рождественский (вскоре отдел был преобразован в Государственный оптический институт), и Отдел нерудных ископаемых под руководством А. Е. Ферсмана, н Отдел по редким элементам и радиоактивным веществам (его сокращенно называли <Радиевым отделом> или <Хозяйством Вернадского>). Позже возникает Отдел исследований Севера, который возглавит президент Академии. Затем Гидрологический отдел, Промышлеино-географическнй и, наконец, Отдел экспериментальных исследований. Во главе последнего будет поставлен академик А. Н. Крылов.

В условиях этого <крещендо> научных исследований становится тесным старый <внцмуиднр>, оставшийся в виде структуры н штатов от Императорской Академии. Жизнь требовала иной организации научных исследований, и ученые сами понимали, сколь вредна теперь келейность.

В последние полвека перед революцией Академия была для царствующего дома скорее неким импозантным атрибутом, нежели важным научным учреждением, без которого немыслимо развитие государства. Академиков к 1917 году было всего 41, а весь персонал насчитывал 220 человек. Причем научной работой из них занималась лишь половина. Да н сам стиль работы был скорее официозным, нежели деловым. По древней традиции на заседание не допускались лица, не избранные в Академию. Но в первые месяцы Советской власти исследования приняли такой размах, что пришлось пожертвовать традицией. Отныне в заседаниях научного штаба принимали участие и лица, не избранные, но руководящие тем или иным институтом, лабораторией, которые находились в ведении Академии. Многие из этих ученых через несколько лет стали академиками. К 1925 году только в Академии работало 873 научных сотрудника.

Еще шли на Москву Мамонтов н Шкуро, в ростовских кафе-шантанах поднимали тосты за <единую-неделимую>, а в лаборатории Московского университета Н. Д. Зелинский вел работу, которая спустя несколько лет позволит ему на вопрос анкеты: <Какое принимали участие в Октябрьской революции и гражданской войне?> - ofветнть: <Активно работал в 1918-1919 годах в лаборатории Московского университета по выработке из солярного масла авиационного бензина>.

По кабакам Владивостока пьянствовали остатки офицеров <Московской армии>, которым адмирал Колчак еще так недавно обещал высокую честь вступить первыми в белокаменную Москву, освобожденную от <красных баид>. А на одном из заводов в Петрограде будущий академик В. Г. Хлопин запечатал в пробирку первый препарат радия, полученный из русского сырья.

В Париже издатель эмигрантской газеты <Общее дело> В. Л. Бурцев в передовых статьях, заканчивавшихся неизменным проклятьем <Осиновый кол вам, большевики>, писал о том, что лучшие умы покинули Родину и потому гибель цивилизации в России неминуема. А в Петрограде под руководством А. Ф. Иоффе начал работать знаменитый Физико-технический институт, из которого выйдет спустя малое время замечательная плеяда ученых - П. Л. Капица, Н. Н. Семенов, Ю. Б. Харитон и другие...

За металлургом Д. К. Черновым промышленные магнаты прислали в Крым миноносец. Но ученый отказался покинуть Родину. Сколько чернил потратили западные журналисты, упражняясь в прогнозах и догадках: <Когда же покинет <Совдепию> лауреат Нобелевской премии физиолог И. П. Павлов"> Этот вопрос задали и самому Павлову и в ответ услышали: <Может быть, вы заодно прихватите Медный всадник или Исаакиевский собор"Это ведь тоже достопримечательность России...>

В те суровые годы происходило явление, о котором впоследствии образно скажет академик Л. А. Арци-мович: <Наука находится на ладони государства и согревается теплом этой ладони>. В природе ничто не пропадает втуне. И наука, <согреваясь>, начинает, усиливая в десятки раз, возвращать тепло...

...В сентябре 1925 года Академия собралась на празднование своего юбилея. Двести лет ее существования ознаменовались бурным стартом отечественной иауки, неспешным движением на середине дистанции и стремительным спуртом на двухвековом рубеже.

Тяжелые дубовые двери здания - 5 по Университетской набережной в Ленинграде были 5 сентября 1925 года открыты настежь. По широкой лестнице, первый пролет которой венчало знаменитое мозаичное панно Полтавской баталии, созданное первым русским академиком М. В. Ломоносовым, поднимались те, кто приехал на юбилей Российской Академии наук. Дучшие люди Петрограда пришли приветствовать Академию. Гостей принимал президент Карпинский. В парадном сюртуке, небольшого роста, подвижный, седобородый, он шутил с приезжими учеными, знакомил с остальными гостями. 29 стран мира устно и письменно приветствовали в те дни Российскую Академию наук, отмечавшую двухвековой юбилей. Многие зарубежные ученые, прибывшие на это празднество, читали у себя в газетах, что в России царят запустение, разруха, хаос, что все это не миновало и Академию иаук. Они воочию убедились в лживости сообщений буржуазной прессы.

Огромные задачи стояли перед этим штабом науки. Академия по решению правительства стала именоваться Академией иаук Союза Советских Социалистических Республик. Это была не просто смена <титула>, как в первые месяцы 1917 года, а событие, символизирующее те перемены, которые произошли в деятельности Академии всего за восемь лет Советской власти. И не случайно в тот день <всесоюзный староста> М. И. Калинин сказал: <Наука для масс - для трудового человечества>.

6 сентября 1925 года в просторном зале Ленинградской филармонии состоялось торжественное заседание, посвященное 200-летию Академии. Выступавшие говорили о широчайших возможностях, открытых Советской властью перед учеными... На трибуне нарком просвещения А. В. Луначарский. Он начинает -.вою темпераментную речь по-русски, затем переходи г на не е кии, английский, французский языки и заканчивает выступление классической латынью. Нарком говорит о том, какую помощь оказали уже Советской власти ученые: новые исследования в геологии, обширные материалы по учету производительных сил государства, новое правописание, этнографические карты Белоруссии и Бессарабии, поддержка при введении грамотности в национальных республиках, при реформе календаря и т. д. Речь А. В. Луначарского образна, как строфы стихотворения, и точна, как выпад мастера фехтования.

<Лучи солнца падают на вспаханную пахарем землю, и она дает прекрасные всходы, но эти же лучи солнца падают на мусорную яму, и тогда под их воздействием развиваются отвратительные микробы, несущие эпидемии, заразу и смерть человечеству>. Наука может служить разным целям, в зависимости от того, какому классу она служит.

...Прошло немногим более семи лет с того январского дня 1918 года, когда состоялось первое экстраординарное собрание Академии наук. Годы, насыщенные суровыми испытаниями и небывалым до той поры творчеством, когда ученые работали с мыслью, что их труд <вливается в труд... республики>.

Пройдет еще немного времени - и знания академиков, их мысли и идеи потребуются Днепрогэсу и Магнитке, Сталинградскому тракторному и апатитовым рудникам Хибин, хлебным нивам Украины и хлопковым полям Средней Азии.

Первые шаги уже делают в те годы ученые нового поколения, которые составят впоследствии гордость советской и мировой науки. И есть некая символика в том, что в сентябрьские дни 1925 года, когда Академия отмечала двухвековой юбилей, в Ленинградский физико-технический институт был принят на работу вчерашний студент, никому пока еще не известный Игорь Курчатов...

КОРРЕСПОНДЕНЦИИ

<КНИГА ДОЛЖНА

БЫТЬ ТАМ, ГДЕ ОНА НУЖНЕЕ

Фрошлой осенью было создано Всесоюзное добровольное общество любителей книги. Пропаганда книги, работа с книгой, помощь книге и людям, в ней нуждающимся,- вот основные цели общества. В центрапь-ном правлении и президиуме общества известные писатепи, ученые, журналисты, работники издательств, библиотек...

В этом списке и член-корреспондент Академии наук СССР Алексей Алексеевич Сидоров.

Известный искусствовед (одна из его последних фундаментальных работ - <Русская графика начала XX века>), Сидоров создал научную школу по изучению книги, ее истории.

В 1906 году Сидоров купил первую книгу своей библиотеки, в 1912 году - первый рисунок. Для покупок этих экономились немногие гимназические, а затем студенческие рубли. Как же это началось, зачем? Алексей Алексеевич рассказывает:

<Я полагаю что коллекции для того и существуют, чтобы служить людям. А книжные собрания в первую очередь. Ведь коллекционер в каком-то смысле занимается делом государственным, он собирает то, что должно принадлежать всем. Собирает, чтобы спасти, сберечь, сохранить. Государство не может всего охватить, и вот на помощь ему являются те, кто понимает культурные потребности общества.

А потребность в книге, я полагаю, самая первая у нашей общественности. Общество любителей книги пришло на готовую почву.

Нужда в нем давно назрела - в меньшем масштабе такие организации существовали издавна, с первых же послереволюционных лет. Я от общества очень многого жду. Кстати, внутри общества должна решиться и судьба наиболее ценных личных библиотек.

Вот сейчас часто произносят слово <информация>. Но информация - это еще не знание. Для того, чтобы обладать знанием, надо переработать информацию, включить ее в свой духовный мир. Для этого и надо иметь под рукой книги, прежде всего связанные с вашим делом, с профессией. Любое расширение ваших интересов вызывает новый прилив книг, они наращиваются, как геологические слои. Срез библиотеки очень много может рассказать о жизни ее владельца, о времени, дать некую карту эпохи.

В юности я был членом социалистического кружка, где мне довелось увидеть Маяковского, Эренбурга. Марксистскую, социалистическую литературу в казенных библиотеках получить было тогда невозможно. Я стал разыскивать, подбирать ее. Тогда же я стал собирать книги по истории Великой французской революции. Издания эти, иногда подпольные, закрепили, сохранили для меня ту юношескую, <кружковую> часть жизни.

Те книги, что вы видите на полках в моих комнатах,- это в основном рабочая библиотека. Большая часть моих книг уже переселилась на новые полки. Подарил я и всю коллекцию графики. Восемьсот рисунков западных мастеров передал в Музей изобразительных искусств имени Пушкина. Хронологически начинается это собрание с оригинального рисунка Дюрера, кстати, единственного в Москве. Поступив в фонды музея, коллекция эта была выставлена, ее повидали тысячи людей.

В Третьяковскую галерею ушло около четырех тысяч рисунков русских художников. Для меня главным принципом подбора этих рисунков была историчность; я хотел представить все значительные имена русского искусства. Хронология этой коллекции очень обширна, от иконных прорисей до наших дней. Только один крупный мастер не был представлен в моем собрании - Александр Иванов. Все его работы сразу попали в очень узкий круг собирателей.

Сто гравюр советских мастеров я подарил Дрезденскому кабинету гравюр. Коллекцию книжных знаков - четырнадцать тысяч штук - передал Ленинской библиотеке, туда же ушли и книги по этой проблеме.

А вот это (тут Алексей Алексеевич обвел рукой высокие, до потолка полки с книгами по истории искусства) перейдет в Институт истории искусства, где я проработал двадцать пять лет. Отсылаю я книги в Мордовию, в дом инвалидов, веду переписку по <делам книжным> со славистами Оксфордского университета в Англии, а также в Болгарии, в ГДР.

И вообще мой принцип таков: книга должна быть там. где она всего нужнее>.

Наступила пауза, и я отошел к книжным полкам. Книги стояли тесно. До самого потолка, и был у них вид тружеников, много и старательно поработавших на своем веку. Объяснить это впечатление не просто, большинство томов было в превосходном состоянии - позолота, бумага, кожа, коленкор соединялись в пеструю и притягательную мозаику, и менее всего ови были похожи на мертвые новенькие ннтжкь, столь ревниво оберегаемые в иных <семейных> книгохранилищах.

И тут я вспомнил, что похоже выглядели все долгим трудом собранные и не общее благо определенные библиотеки, которые я видел и в Пушкинском доме, и в Библиотеке имени Ленина, и в Музее Пушкина в Москве. Навечно сохранившие имена своих создателей - И. Н. Розанова, В. В. Виноградова, П. Н. Беркова - эти уникальные книжные собрания продолжаю* свою жизнь. И эта вторая жизнь как бы закрепляет труды, заботы и знания, вложенные создателями собрания в очень медленное, порой даже мучительное дело соединения разбросанных томиков в один взаимосвязанный свод.

Среди многих иных дел судьба личных библиотек тоже входит в сферу Всесоюзного добровольного общества любителей книги.

Председатель правления общества академик Е. М. Жуков сказал так: <Особенностью советского библиофильства является то, что свою личную страсть к собирательству книги оно стремится обратить на общее благо, делится своими находками и открытиями с другими... Первичные организации общества должны с своей повседневной деятельности поддерживать и пропагандировать всякое стремление обратить личное собрание книг, автографов, экслибрисов и т. д. на общую пользу, помогать книголюбом устраивать выставки, помогать об-мениваться-, пополнять свои собрания...>'

Всесоюзное общество друзей книги тем и жамечательно, что призвано объединить всех книжников - от студента с десятком брошюр до академика или биб-лиофила-<многотысячника>. Нет такого уголка в нашей стране, нет такого человека, которому безразлична работа этого общества.

Евгений РЕЙН

МГНОВЕНЬЕ, КОТОРОЕ ДЛИТСЯ ПОЛТОРАСТА ЛЕТ

е так давно на вечере, посвященном Александру Блоку, какая-то девушка крикнула из зала:

- Здесь присутствует мастер чтения товарищ Голубенцев, который был знаком с Блоком! Просим его выступить.

Престарелый артист, не выходя на эстраду, с места объяснил:

- Это - недоразумение. Видеть Блока мие действительно приходилось, но лично я его не зиал.

Тогда молодежь зашумела:

- Все равно встаньте, покажитесь нам. Мы хотим видеть человека, которьш видел живого Блока.

Да, смертен человек, но как обостряется магическое чувство связи поколений, когда встречаешь здравствующего современника давно ушедшей эпохи! Властность этого ощущения хорошо подметил Брюсов в воспоминаниях о П. Бартеневе. Будучи секретарем его журнала <Русский архив>, поэт часто разговаривал со стариком издателем о далеком прошлом, причем однажды Бартенев рассказал юному Брюсову о своей ссоре с Чаадаевым, внеся в изложение обстоятельств столь злобио-иервное чувство продолжающей гореть обиды, что фигура, уже принадлежавшая истории, вдруг представилась ожившей.

Течет время... И Чаадаев и Брюсов выстраиваются в один ряд, причем иному требуется усилие, чтобы сообразить, кого поставить впереди, ближе к нам, а кого отодвинуть.

В середине двадцатых годов, когда незадолго до своей смерти Анатолий Федорович Кони первый раз почтил меня беседой, я ие столько внимал ему, как мысленно перебирал события, им пройденные,- я стоял перед человеком, который дал Льву Толстому сюжет романа <Воскресение> и оправдал Веру Засулич! И вдруг Кони вскользь упомянул <заволокиутые табачным дымом глаза Николая Алексеевича>. Да ведь это Некрасов! Коии так же находился рядом с Некрасовым, как я. сейчас рядом с Кони. Вот в эту минуту я подлинно ощутил мост времени!

В 1957 году газета <Московский литератор> поручила мие написать очерк к 85-летию Ал. Ал-таева (Ямщиковой) - писательницы с мужским псевдонимом, тогда еще здравствовавшей.

В семье родителей Ямщиковой доживала свой век Анна Петровна Керн. И моя собеседница в трехлетием возрасте сидела на коленях той, которой еще за 50 лет перед тем Пушкин писал:

Я помию чудное мгновенье...

Через полтораста лет мгновенье как бы продолжает существовать,- в моем непосредственном ощущении.

Во второй части горьковскон автобиографической трилогии

<В людях> рассказано об единственной в жизни будущего великого писателя исповеди - у священника Доримедонта Покровского.

Нижегородский протоиерей До-римедонт Васильевич Покровский мой родной дед. Родился он в 1832 году и умер в 1918-м. В двадцатилетнем возрасте он совершил пешее паломничество из Нижнего Новгорода в Киевскую Лавру, начатое зимой и конченное весной. Шел он через Москву, в которую угодил в день похорон Гоголя, и, увидев большое скопление публики у церкви недалеко от Кремля, вошел в нее.

Мальчиком я слышал из уст дедушки рассказ, как он видел в гробу Гоголя, а позднее по Вересаеву сверил подробности, обстоятельства - они совпали.

Не зиаю, как другие, но я постоянно ощущаю физически эту связь времен.

Когда после 1905 года Николая Александровича Морозова выпустили из Шлиссельбурга, он, много интересовавшийся астрономией, приезжал к моему отцу, директору Юрьевской (теперь Тартуской) обсерватории. Пожимая ною детскую тогда ручонку, он, лично знавший Карла Маркса, даровал моей ныне деформированной глубоким возрастом руке право чувствовать <телеграф> физической связи с рукою, написавшей <Капитал>.

Владимир ПОКРОВСКИЙ

СПОРТ

Юрий

ЗЕРЧАНИНОВ

КАК ИГРАЮТ

В ТЕННИС

В УИМБЛДОНЕ

имблдон - это зеленый и тихий пригород Лондона, где живут исключительно благовоспитанные люди, благовоспитанные дети которых катаются иа задумчивых пони. И даже собаки в Уимблдоне не преступают правил хорошего тона - встречаясь в часы прогулок, они и не помышляют о том, чтобы облаять друг друга.

Во второй половине прошлого века в Уимблдоне был создан Всеанглийский крокет-клуб, исключительно благовоспитанные члены которого строго придерживались клубного правила - не играть без пиджаков в присутствии дам. Но постепенно клубом завладели теннисисты, которые отвергли это правило, а своим дамам предложили тоже взять в руки ракетки. В 1877 году в Уимблдоне был проведен первый Всеанглийский чемпионат по теннису, и в том же году клуб стал именоваться не только крокетным, ио и ла-ун-теннисным. Крокет присутствует в названии клуба и по сей день, ио это лишь дань английской традиционности- в Уимблдоне уже давно играют только в тениис. И надо сказать, что Уимблдонский турнир, открытый для игроков всего мира, бесспорно, является самым престижным теннисным турниром. Выиграй хоть однажды Уимблдон, и ты оставишь свое имя в истории теиииса.

Этим летом, спустя девяносто девять лет после первого Уимблдонского турнира, я трепетно вошел в ложу прессы Центрального корта. Правда, первый Уимблдон был разыграй на другой территории, где-то поблизости, а Центральный корт, как и остальные пятнадцать сегодняшних кортов, ведет свою историю лишь с 1922 года. Но и этот возраст почтителен. Говорят, что по ночам на Центральном корте можно услышать стук мяча, в котором угадываются неповторимые удары Мистера Теиниса Билла Тильдеиа и Королевы тенниса Сюзанны Леиглеи- легендарных игроков двадцатых годов. Мне, к сожалению, не пришлось побывать ночью в Уимблдоне, ио я склонен верить, что в Англии - хотя бы в Англии! - еще не перевелись призраки.

Я появился в Уимблдоне к концу первой турнирной недели, и на траве Центрального корта, которую целый год готовили к этим двум неделям, уже желтели проплешины - так велик был накал страстей иа Центральном корте, где играют только фавориты.

В первом матче, который я здесь увидел, тридцатилетняя англичанка Вирджиния Уэйд в ужасающих муках - после каждой неудачи она исступленно предавалась отчаянию - выиграла, наконец, у молодой американки Дженет Ньюберри.

Уэйд, предельно обнажаясь иа корте, требует от зрителей сопереживания. И когда сдержанные англичане уже готовы были проклясть свою истеричную Джиини, она вдруг успокаивалась и начинала играть так, что трибуны восхищенно стонали.

В Уимблдоне я впервые увидел многих теннисных звезд, которых представлял прежде лишь по картинкам в зарубежных теннисных журналах, и у меня создалось впечатление, что искушенные звезды тща-

На снимках: Наташа Чмырева. только что став первой среди юниорок. дает автограф судье своего финального матча (фото Б. КАУФМАНА), а на следующей странице вы видите, как играли в Уимблдоне Билли Дл.ип Кинг и Пьерн Борг.

тельно отрепетировали ту роль, которую намеревались сыграть в этот раз па Уимблдонском теннисном представлении.

Американец Джимми Коинорс, выиграв в прошлом году Уимблдон, провозгласил себя самым великим чемпионом- теннисным Мухамедом Али. Его невеста, Крис Эверт, тоже выиграла Уимблдон. Но свадьба чемпионов не состоялась, да и на корте Коинорс ощутил вскоре вкус поражения. Он избегал теперь явной саморекламы, но держался по-прежнему вызывающе обособленно. На турнире Коннорс неизменно появлялся в сопровождении известной американской кинозвезды.

Девятнадцатилетний швед Бьерн Борг к концу турнира пожаловался, что неистовые поклонницы норовят поговорить с иим даже во время игры и это мешает ему сконцентрироваться. Борг фантастически одарен, и в истории теиииса еще, пожалуй, не было игрока, который бы так рано добился признания. Но его популярность объясняется не только этим.

Ушли в прошлое и битники и хиппи, и сейчас на Западе появляется новый тип неудовлетворенного окружающей действительностью молодого человека, который в одиночку, или объединяясь с себе подобными, стремится прежде всего к своего рода внутреннему усовершенствованию. Немногословность и желание в любой ситуации выглядеть счастливым - таковы чисто внешние приметы этого тихого бунтаря. Юный, но уже знаменитый Бьерн Борг иа первый взгляд вполне соответствует подобному эталону, и пылким девочкам этого вполне достаточно, чтобы делать из него своего идола.

Борг действительно немногословен. Самую эффектную свою победу он может прокомментировать так: <Я перекидывал мяч через сетку>. На корте он выглядит бесстрастно, иногда ангельски улыбается, но ни мук, ни усталости - даже в самой трудной матчевой ситуации - на его лице ие обнаружишь. Он однажды признался: <Для меня очень важно, чтобы я был счастлив. Когда я проигрываю матч, я всегда думаю, что это не имеет значения. Надо оста-иаться счастливым, а в следующий раз, когда ты будешь играть с этим парнем, ты его обыграешь. Я самый счастливый человек. Вие корта у меия много близких друзей>.

Теперь, представив Коинорса и Борга, пора сказать, что стиль их игры достаточно схож. Оба они, как и аргентинец Вилас и ряд других талантливых молодых игроков, бьют по мячу с огромной силой, в разной мере закручивая его. Удар слева оба производят двумя руками (делайте поправку иа Кониорса, ибо он левша) и вообще не очень-то следуют традиционной технике. Их теннис -это постоянное и все нарастающее давление, выдержать которое сопернику очень трудно. И даже самые знаменитые теннисисты более старшего поколения выглядели на фоне этих молодых <агрессоров> как мастера, может быть, более хитрой и элегантной, но менее мощной игры (это не означает отнюдь, что тот же Борг берет только натиском).

А что же в женской половине Уимблдона?

Не так давно в Соединенных Штатах был <проведен турнир> лучших теннисистов и теннисисток всех времен. В счетно-вычислительные машииы многократно закладывались тщательно разработанные программы, и машины сообщали, кто и с каким счетом побеждал в каждом матче. В женском фииале легендарная чемпионка двадцатых годов француженка Сю-зана Ленглен (это ее называли и Королевой тенииса и Анной Павловой тенниса) со счетом 6:3, 8:6 <выиграла> у самой яркой теннисистки иаших дней американки Билли Джин Кинг.

Но, увидев Книг иа этом Уимблдоне, я не берусь представить, что даже сама Сюзаниа Ленглен (реальная, а не мифическая) могла играть в теиннс так ослепительно и вдохновенно.

В позапрошлом году Кинг поклялась, что выбросится из окна, если в пятый раз ие выиграет Уимблдон. И ей ие пришлось выбрасываться из окиа. Похоже, что н в этом году она дала себе подобную клятзу.

Еще задолго до фииала, смущая своих соперниц, она озорио и непринужденно играла роль победительницы. Искушенные зрители зиепи, что sma роль тщательно ею продумана- вплоть. ,до каждого жеста, до каждой улыбки. Да; Кинг - талантливая актриса, ио это тоже ценится в Уимблдоне.

Ольга Морозова встретилась с Билли Джин Кииг уже в четвертьфинале. В прошлом году их четвертьфинальный матч в Уимблдоне закончился победой Морозовой, что было сочтено величайшей сенсацией. Теперь Кииг собиралась доказать, что оиа по-преж-иему Кинг. И чисто психологически Морозова, которой во что бы то ии стало надо было повторить сенсацию, была в более затруднительном положении.

На теннисном платье Билли Джин были вышиты цветочки, Ольга вышла совсем в ином, но ие менее модиом платье.

Игра началась с того, что Кинг едва не отдала гейм на своей подаче. Она проигрывала 15: 40. Морозова в этот момент выглядела великолепно. Кто сказал, что Кинг ей страшна? В конце концов она четвертая ракетка мира и в прошлом году дважды выиграла у Кинг!

Но трудное начало нисколько не озадачило Кинг. Еще задолго до Уимблдона она проиграла мысленно все ситуации, которые могут сложиться у нее на турнире со всеми предполагаемыми соперницами. Она даже знала, как поведет себя, если иа ее подаче при розыгрыше решающего мяча над самым кортом вдруг пролетит голубь.

При счете 15 : 40 Кииг, опередив Морозову, решительно вышла к сетке н резким ударом с лета послала мяч в недосягаемый для Морозовой угол. Кииг победила Морозову со счетом 6:3, 6:3, ио даже малейшего представления о том, как складывалась игра, этот счет ие дает.

Миого раз в сложнейших ситуациях Морозова играла блестяще, перехватывая и убивая такие мячи, что Кииг лишь разводила руками и обращала взор к иебу. Морозова, для которой Кинг - идеал теннисистки, как равная состязалась с иею в умении сыграть неожиданно, немыслимо. Почти каждый гейм начинался с такого захватывающего единоборства, но, когда дело доходило до розыгрыша решающего очка, Морозова часто сникала, тускнела, а Кииг продолжала играть немыслимо.

Победив в последующих матчах свою соотечественницу Крис Эверт и австралийку Ивоии Коули (Гу-лагонг). Билли Джин Кииг в шестой раз выиграла Уимблдон!

Игру Кинг с прошлогодней чемпионкой Уимблдона двадцатилетней Крис Эверт я хотел бы немного прокомментировать. Эверт, в отличие от Кииг, Морозовой и большинства других ведущих современных теннисисток, предпочитает держаться на задней линии и к сетке почти ие выходит. Правда, Эверт бьет по мячу очеиь сильно, удар слева производит двумя руками, да и вообще ее игру отличает постоянный иапор. Но от ее игры веет какой-то машииностью- это иапор миловидного робота, четко запрограммированного иа победу.

И в последнее время даже сверхреактивная, неподвластная возрасту Кинг (ей уже за тридцать) не

раз уступала Эверт. Может быть, дело все-таки в том, что хотя игра Зверт менее эффектна и разнообразна, чем игра Кинг, но более рациональна, а рационализм всемогущ? Я невесело думал об этом, наблюдая, как металась у сетки Кинг, тщетно пытаясь перехватить обводящие мячн Эверт, которая делала свое дело холодно и бесстрастно. Но наступил момент, когда вдруг обнаружилось, что безошибочная, математически вычисленная игра Эверт рассчитана на подавление соперницы, у которой очевиден предел возможностей. Кинг же, преодолев растерянность, теперь играла-набрани откровения. Эверт попробовала усложнить свою игру, обратилась даже к укороченным ударам, но корт уже качнулся у нее под йогами. Кинг завершила решающий сет, взяв подряд шесть геймов.

Не скрою, что победа Книг радовала меня и потому, что это повышало акции Ольги Морозовой - уступила, дескать, лишь чемпионке (наши мужчины играли столь неудачно, что писать оставалось только о Морозовой да о юной Чмыревой).

На мужской финал я чуть опоздал, засмотревшись на уличном рынке на бродячего танцора,- этот уже беззубый старик, надвинув на самые уши шляпу, лихо отбивал иа асфальте чечетку, задирал проходящих красоток и то и дело напоминал своим зрителям, чтобы они ие стеснялись платить ему, а уж он гарантирует, что злополучный VAT (иалог Общего рынка) с этих денег изыматься не будет. Посожалев, что разобраться в английской действительности за десять дией все равно ие удастся, я поспешил в Уимблдон, теннисная жизнь которого четко укладывалась в хорошо знакомые мие правила.

Американец Джимми Коинорс, про которого я уже рассказывал, убедительно вышел в финал, не отдав по пути ни одного сета. А вторым финалистом оказался его тридцатидвухлетний соотечественник Артур Эш - пока, пожалуй, единственный негритянский спортсмен! добившийся признания в теинисе. Но хотя чрезвычайно тонкий и тактически изощренный Эш уже много лет входит в мировую теннисную элиту, ои фатально завяз иа вторых ролях. Эш умеет в тениисе все, но обычно находился игрок, который что-то одно делал лучше Эша и обходил его. Однако в последнее время Эш одержал - после долгого перерыва - несколько впечатляющих побед п вел себя в Уимблдоне загадочно: во время матчей, меняясь площадками, он садился иа стул и секунд на тридцать, закрыв глаза, замирал. В одной из лондонских газет я вычитал, что в эти секунды Эш произносит магические заклинания.

Ои пробился в финал с большими приключениями. После первого сета его матча с Боргом казалось, что у Эша иет никаких шансов, как вдруг при обмене площадками Борг уткнулся лицом в полотенце, а затем, ангельски улыбаясь, продолжил игру и бесстрастно отдал три сета подряд. Оказалось, что утром на тренировке Борг травмировал йогу и прятал под полотенцем гримасу боли (<счастливый человек> не позволил себе выйти из образа). А в полуфинале Эш только в пятом сете вырвал победу у славного австралийца Тони Роча. Эш, который раньше играл в очках, теперь сменил очки на контактные линзы, и в матче с Рочем ему попала под линзу ресница, ио и в этом случае все закончилось для Эша благополучно. Может быть, его действительно выручала поддержка каких-то магических сил"

Я не очень страдал, опаздывая на мужской финал, где, по всеобщему мнению, прямолинейная мощь должна была неминуемо восторжествовать над обессиленным постоянным самоанализом интеллектом. Я не поверил своим глазам, когда увидел, что со счетом 2 : 0 ведет Эш. Как же это случилось" Тщательно проанализировав все достоинства и недостатки Коннорса, Эш предложил ему такую сложную п неудобную игру, что Конпорс выглядел на корте совершенно беспомощным. Какой-то зритель даже крикнул ему: <Да играй же, парень!> Коииорс, не прерывая игры, позволил себе театральный жест, закричав: <Стараюсь ради всевышнего!>. Но хотя сто лет назад первые теннисисты и посмеялись над из лишней благовоспитанностью былых игроков в крокет, Центральный корт Уимблдона - это не футбольное поле. Судья остановил игру и произнес небольшой монолог о том, как благовоспитанным людям следует себя вести на теннисе..

А в турнире юнпорок победила наша Наташа Чмы-рева. В финале, играя с Маршнковоп из Чехословакии, она немного нервничала поначалу, но, когда успокоилась, ее превосходство уже не вызывало сомнений.

Наташа москвичка. Ей семнадцать лет. Она атлетически сложена и играет в хорошем современном стиле. Как н Морозова, своим идеалом она считает Кинг. Импонирует Наташе и Борг, который лишь немногим старше ее.

Во всемирном теннисном ежегоднике за семьдесят пятый год, где, как обычно, приводятся короткие биографии ведущих игроков, есть уже строки и о Наташе Чмыревой как о победительнице турнира юииорок последнего открытого первенства Австралии, где она успешно сыграла и в женском разряде, достигнув полуфинала.

И в Уимблдоне Наташа участвовала во взрослом турнире и только в одной восьмой финала уступила более опытной сопернице. Словом, Наташа уже претендует играть на равных с ведущими взрослыми теннисистками, и у нее был, например, матч с Кинг, в котором она даже вела во втором сете 5:4 и 30: 0...

Любопытно, что Наташа - совершенно новый для нашего теиииса тип спортсменки. Ее мать, как ч мать Джимми Коннорса, как и отец Крис Эверт, прежде сама играла в теннис, а затем стала тренером. Да и отец Наташи - преподаватель фпзвоспита-ння - постоянно с ней занимается. Родители Наташи, подобно родителям Кониорса и Эверт, с раииего детства готовили ее в теннисные чемпионки (видите, какие возникают сравнения!). Правда, в детстве Наташе больше нравилось плавать, заниматься верховой ездой. Но родители были неумолимы: никаких лошадей - только теннис. И постепенно Наташа не только смирилась с этим, но и захотела стать знаменитой теннисисткой. И она уже научилась выигрывать, ио, проигрывая, пока что излишне нервнича ет - тут бы ей взять пример с Бьерна Борга.

Уимблдон - это целый мир, нравов п обычаев которого я коснулся лишь вскользь, попытавшись толь, ко рассказать, как играют в теннис в Уимблдоне, ибо ничего подобного прежде не видел, хотя постоянно хожу в Москве на теннисные турниры.

ЗЕЛЕНЫЙ ПОРТФЕЛЬ

Герман ДРОБИЗ

г

СТОЛБ

Ж

Пародия на роман в письмах

Рисунки

Ъ. КАТАЛИНА

важаемая Останкинская башня!

С горячим приветом

к Вам пишет столб со станции Разуваевка Восточной ж. д. Вы, наверное, получаете много писем от таких, как я. Ну, извините. Но я не из любопытства к Вашей популярности, а с целью задать серьезный вопрос.

Но сначала немного о себе. Я простой деревянный столб, работаю в осветительной сети. Освещаю железнодорожный перрон. Работа несложная. Лампочка в пятьсот ватт в жестяном конусе - весь мой инструмент. Станция маленькая: одноэтажное здание, перрон, палисадник с тополями. Жизнь идет от и до. В два часа ночи проходит скорый на Москву, в восемь вечера - скорый из Москвы. Не останавливаются. В семь пятнадцать идет местный, стоянка пять минут. В четырнадцать пятьдесят он же - обратно. В шесть тридцать - рабочий поезд. В восемнадцать сорок он же обратно. Вот Вам и все наше расписание. Но не думайте, что жалуюсь на нашу не богатую событиями жизнь. Народ у нас хороший, простой, душевный. И люди и наш брат - столбы. У людей телевизоры, и они благодаря Вам, уважаемая Останкинская башня, чего только не видят. А иногда они любят гулять по перрону и обсуждать, так что и я более или менее в курсе дела.

Но иногда берет тоска, потому что у нас в Разуваевке ничего не происходит.

Особенно бывает тоскливо, когда перегорает лампочка, и монтер Семенов по два-три дня ее не меняет, а вместо этого в полной темноте, возле меня же, целуется с девушками. Прижмет ко мне и целует. Еще он любит по вечерам сидеть с приятелями в палисаднике и дуть пиво. Глядя на него, удивляюсь: я молодой, и он молодой, но он ни о чем не мечтает и счастлив. Меня же в такие ночи, когда темно и тихо, разламывает от тоски. Так хочется вырваться и зашагать куда глаза глядят.

И вот возникает вопрос, с которым я и решил обратиться к Вам: могу ли я, простой деревянный столб, когда-нибудь стать таким же известным и популярным, как Вы" Или это вообще невозможно" Напишите откровенно и не смейтесь над моим письмом, ведь я еще молодой, свежий, недавно ошкуренный. Старые столбы смеются над моими мечтами. А мне их философия противна и ненавистна.

Жду ответа, как темнота света.

С глубоким уважением

неизвестный Вам Столб>.

<Дорогой Столбик!

Прости, что долго не отвечала. Таких писем, как твое, я действительно получаю очень много.

Что тебе посоветовать" Конечно, старые столбы не правы: мечтать надо. Но, мечтая, не забывай, что у тебя и сейчас интересная и в чем-то даже творческая работа. Ты несешь людям свет, а значит, радость и в каком-то смысле истину. Подумай, сколько человек благодаря тебе благополучно прошли по перрону, не споткнувшись! Пойми, что можно быть счастливым и на перроне скромной периферийной станции, а не только в столице. А мечтать надо, в этом ты прав.

Прости, что пишу кратко, очень занята: транслируя программы, снимаюсь в фильме, позирую фоторепортерам, принимаю делегацию бельгийцев на смотровой площадке, с минуты на минуту в ресторане <Седьмое небо> жду японцев и мексиканцев.

С сердечным приветом

Твоя Башня>.

<Уважаемая Останкинская башня!

Ваше письмо получил давно, но стеснялся отвечать из-за Вашей занятости. Но все-таки решил продолжить нашу переписку, если она Вам не надоела.

Вы пишете, сколько у Вас в жизни событий: и бельгийцы, и японцы, и мексиканцы... У меня ничего такого нет. Но Вы, конечно, правы, что моя работа приносит пользу людям. На днях одна девушка торопилась на поезд, рассыпала мелочь, но, пользуясь моим освещением, собрала все до единой монетки. Правда, ее поезд ушел.

Но хочу сказать откровенно, мечты все больше кажутся несбыточными, и по-прежнему угнетает неподвижность. От меня до станционного здания два десятка шагов, но я никогда не увижу, что там, за ним, с другой стороны. Может, и ничего особенного, но когда не видишь, воображаешь удивительное, и от этого снова тоска.

Монтер Семенов женился. Недавно пришел ночью на перрон и стал биться об меня лбом. Очень прошу, ответьте. Ваши письма для меня, как голос из того мира, о котором я уже неизвестно зачем мечтаю. Я уже

не такой молодой. Высох, побурел, затвердел.

Остаюсь искренне преданный Вам

Ваш Столб>.

<Милый Столб!

Прости, опять задержалась с ответом. Много работы и огромная почта. Но твои письма трогают меня, и поверь, я принимаю твою судьбу близко к сердцу. Не хандри и не стесняйся писать. Если не отвечу в этом году, то в одном u.i ближайших - непременно. Извини, мне сейчас позвонили: надо меняться программами с Парижем.

Выше голову!

С наилучшими пожеланиями твоя Башня>.

<Уважаемая Башня!

Давненько Вам не писал, да и о чем теперь" Смешно вспоминать глупости, которые я излагал, когда был молодым, и которые Вы поддерживали во мне, советуя бодриться и верить. Когда-то смеялся над боязнью старых столбов покинуть привычное место. Теперь сам в возрасте, и понял наконец: ничего хороше го не получится, если все столбы захотят стать Останкинскими башнями. Никому столько башен не надо, а столбы нужны, много столбов. Годы прошли, пока я дошел до этой мысли, и теперь я по-настоящему счастлив.

У нас перемены, хорошие и не очень. Из хороших главное: снесли старое здание и построили красивый стеклянный вокзал.

Есть и другие новости. В нашей осветительной сети появилась молодежь. Это, представьте себе, совсем другие столбы, не деревянные, а бетонные. Работают они хорошо, ничего не скажу. Но если бы Вы слышали, как они гудят по ночам! Мы так никогда не гудели.

Думаю, этим письмом Вы впервые останетесь довольны: как видите, мои переживания кончились.

С уважением

Ваш Столб.

P. S. Монтер Семенов ушел от жены. Но снова бился лбом о столб, но не об меня, а об новый, бетонный>.

<Мой милый старый друг! Каждый раз отвечаю с опозданием. Работы все больше, а

ведь я тоже моложе не становлюсь.

Разреши сказать откровенно: твое последнее письмо меня огорчило. Ты сам осмеиваешь мечты своей юности. Зачем? Несбывшееся есть у всех, даже у меня. В каждом из нас сидит драма, но она не должна превращаться в трагедию. Это не совсем мои мысли: пишу под впечатлением беседы одного маститого драматурга, только что выступившего о одной из моих программ. По-моему, он прав. Подумай над этим и не обижайся.

Твоя Башня>.

<Милая Вы моя, дорогая Башенка!

Извините такое развязное обращение, но пишу в последний раз. Хорошо Вам рассуждать, что не все мечты сбываются. Тут большая разница: у Вас не все сбылись, а у меня все не сбылись. Не дай бог, случись что с Вами, об этом узнает весь мир. А то, что случилось со мной, никому,, кроме жителей Разуваев-ки, неизвестно, да и их это нисколько не трогает.

Вы спросите: почему такой тон и почему последнее письмо" Да потому, что я хоть и жив, но уже не существую в своем первоначальном виде. На моем месте стоит бетонный столб, молодой. Вы спросите: а где я? Отвечу: во дворе у монтера Семенова. Что я там делаю? Как Вам объяснить... Я распилен на дрова. В наших краях отопительный сезон начинается рано, в конце сентября, так что если ответите до сентября, сделайте в адресе приписку: <Двор монтера Семенова, вторая поленница (от забора)>.

Жизнь кончена. Если и было в ней что-нибудь светлое, то это переписка с Вами.

Прощайте. Навеки Ваш... не знаю, как и подписаться... <Навеки Ваши дрова>. Правда, смешно".,.

<СТАНЦИЯ РАЗУВАЕВКА ВОСТОЧНОЙ Ж. Д.

СВЯЗИ НАЧАЛОМ ОТОПИТЕЛЬНОГО СЕЗОНА ГЛУБОКО СКОРБЛЮ ПОВОДУ КОНЧИНЫ МОЕГО СТАРОГО ТОВАРИЩА СКРОМНОГО ТРУЖЕНИКА ДЕРЕВЯННОГО СТОЛБА ЖЕЛАЮ КОЛЛЕКТИВУ СТАНЦИИ УСПЕХОВ В РАБОТЕ ТЧК.

ОСТАНКИНСКАЯ БАШНЯ>.

г. Свердловск

Варлен СТРОНГИН

Rаня работала в заводском конструкторском бюро.

Проектировала станок. Работы было много. Поджимали сроки. Начальник КБ Иван Семенович никого не подгонял. Все понимали, как нужен новый станок заводу, и трудились в меру сил. Иногда даже сверх меры. На работу проектировщики приходили вовремя, почти не отходили от кульманов, и казалось, что у них нет в жизни никаких забот, кроме станка-автомата.

Но это только казалось. У Ивана Семеновича тяжело болела жена. Он это сильно переживал, но не подавал вида, на работу приходил подтянутый, в чистой, выглаженной сорочке, с темным галстуком. Иногда только нервно набирал по телефону номер и долго, с мольбой в голосе упрашивал кого-то достать какие-то чудодейственные лекарства, которых не было ни в одной аптеке и, возможно, вообще в пределах страны.

А у Тани никто дома не болел. Но особой радости в семье не ощущалось. Тане шел двадцать восьмой год, и она еще не вышла замуж, не познала счастья любви. Но на работе этот факт никого не волновал. Завод ждал от КБ новый станок. И только под Новый год в Доме культуры, куда почти все сослуживцы приходили с семьями, начальник механического цеха Кузьмичев по-отечески обнял Таню за плечи и сказал:

- Всем ты удалась, Татьяна. И внешностью. И фигурой. И характером. Почему тебя никто не берет"

- Это я не беру,- отшутилась Таня.- Прошлым летом сватались ко мне три жениха. Но ни один папе не понравился. Тогда я решила найти мужа, похожего на папу. Долго искала. Четыре месяца. Наконец, нашла. Привела домой. Вылитый отец. Теперь мама на него смотреть не может!

Кузьмичев засмеялся, махнул на Таню рукой и поспешил к жене. А Тане было не смешно. Этот анекдот она уже рассказывала много лет, а жениха-то на самом

деле не было. Никакого. Не похожего ни на отце, ни на маму. И Таня даже точно не' представляла, каким он должен быть. Знала только одно - хорошим.

- А мне все равно, какой мужик! - говорила Тане в обеденный перерыв лаборантка Алла.- Лишь бы был дипломатом или журналистом - международником. Чтобы я могла с ним куда-нибудь уехать. Лучше всего в Стокгольм. Хорошо-в Данию или Штаты. А вообще-то все равно. Я бы даже поехала в джунгли. Не вечно же он там будет. Его потом могут перевести в Стокгольм.

Но ни журналисты-международники, ни дипломаты, ни даже работники Внешторга не обращали внимания на Аллу, хотя она специально ходила в кафе, расположенные рядом с их учреждениями.

- Выездных мужиков на корню расхватывают! - жаловалась Алла.- А другие мне задаром не нужны!

Таня в кафе не ходила. На улице ни с кем не знакомилась, хотя мужчины подходили к ней. А один жгучий брюнет с усами даже целую неделю караулил 'ее после работы у метро и каждый раз приглашал в ресторан.

- Правильно сделала, что его отшила! - говорила потом Тане опытная женщина старший инженер Вера Степановна.- На улице ни с-кем знакомиться нельзя. Там кого угодно встретить можно. От проходимца до доктора наук. Академики по улицам пешком не ходят. К тому же теперь проходимец может свободно выдать себя за кандидата наук. Ты мне поверь.. Это точно.; Одно не пойму - то ли проходимцы выросли, то ли деградировали кандидаты наук. Но не об этом сейчас речь. По-моему, лучше всего знакомиться в коллективе. Если что не так, то товарищи тебя поправят, примут надлежащие меры.

- Пожалуй, Взра Степановна права,- подумала Твня, когда в кузнечном цехе появился новый сменный инженер Володя. Что-то около тридцати. Не очень красивый, но спокойный и скромный. Он прямо смотрел в глаза, и это сразу понравилось Тане. Вскоре между ними пролегла некая нить, которая обычно связывает двух влюбленных. Нить была невидимой. Так казалось им обоим. Но от коллектива ничего не скрыть, и когда в обед в столовой Таня и Володя вроде бы случайно садились вместе, за каждым их движением следили десятки глаз.

- Давай жми, Володька! - выходя из столовой, по-дружески стукнул инженера по плечу Кузь-мичев.- Стоящая баба Не промахнешься!

И даже Иван Семенович после очередного неудачного звонка насчет дефицитных лекврств вдруг улыбнулся и, глядя на Таню, сказал:

- Ну что же, товарищи! Скоро свадьбу сыграем! Первую в КБ. Только сначала станок сдадим. А, Таня?

Таня покраснела и ничего не ответила. Теперь в столовой она и Володя стали садиться за разные столики. Лишь однажды совершенно случайно вместе вышли из проходной, и он проводил Таню до остановки троллейбуса.

- Ну, как баба? - спросил на следующий день у Володи Кузь-мичев.- Я тебе говорил, что не промахнешься!

А Таню утром по дороге на завод догнала Алла и, запыхаясь, забросала вопросвми:

- Ну как он, как мужик? Хотя бы английский знает" Может, его на стажировку пошлют" Хотя бы в ГДР. Он тебе насчет этого ничего не говорил"

А в самом конце рабочего дня, когда уже все устали и ждали пяти вечера, к Тане подошла Вера Степановна.

- Ты, Танюша, ничего не бойся! - сказала она.--- Мы с тобой. Если что, мы его в момент на место поставим. Сейчас другие времена. Сейчас принадлежность ребенка к отцу можно определить по со-ствву крови! Вот так! В обиду тебя не дадим! Если что, завком подключим и другие организации!

- Что вы" - растерянно сказала Таня.- Мы еще ни разу даже в кино не ходили!

- При чем здесь кино" Все случается вовсе не в кино, - уверенно сквзвла Верв Степановна.- Уж ты мне поверь!

Через несколько дней Таня встретила Володю в библиотеке. Он испуганно посмотрел по сторонам и еле заметно кивнул ей. А Таня, смутившись, уткнулась в какую-то книгу, строчки ползли перед ее глазами, но она делала вид, что читает, пока Володя не вышел из библиотеки.

Через месяц он уехал на годичную стажировку в Липецк.

- Ты абсолютно ничего не потеряла,- сказала Алла.- Дальше Липецка он не потянет!

; - Если нужно, мы его и там достанем! - заметила Вера Степановна.- Ты только просигнализируй!

Вскоре разговоры прекратились, а когда через полгода стало известно, что Володя женился в Липецке на мэстной девушкз, то никто с Таней об этом даже не заговорил. Не до того было. Сдавался проект. Таня еле-еле находила в себе силы для работы. Казалось, что из жизни ушло самое главное. Ушло и больше не вернется. Таню с жизнью теперь связывал только проэкт. Сдали его успешно. А потом был Новый год. Иван Семенович произнес торжественную речь, чеканя слова, улыбаясь. Все ему аплодировали. И Таня тоже. Потом зачитали приказ о премиях. Стали усаживаться за столы. К Тане подошел Кузьмичев и по-отечески обнял за плечи:

- Всем ты удалась, Татьяна. И внешностью. И фигурой. И характером. Почему тебя никто нг берет"

- Это я не беру! - отшутилась Таня.- Я вам ужг рассказывала. .

F'MCYHWII

11. Оффеш'сндеии.

В НОМЕРЕ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

КРИТИКА

ПИСЬМО ОКТЯБРЯ ПУБЛИЦИСТИКА НАУКА И ТЕХНИКА

ЗАМЕТКИ

И КОРРЕСПОНДЕНЦИИ

СПОРТ

ЗЕЛЕНЫЙ ПОРТФЕЛЬ

Анатолий АЛЕКСИН. Третий в пятом ряду.

Повесть ............. 4

Раиса ГРИГОРЬЕВА. Последние переселенцы.

Повесть ............. "

Николай ЛЕОНОВ. Явка с повинной. Повесть 50

Михаил КВЛИВИДЗЕ. Кутаиси. <Слетают с губ и падают к могиле...>. <...Но память тан к тебе пристрастна...>. Снолько разных забот на меня навалилось!..>. <Каждый раз, когда мне услышать случится...>. Перевел с грузинского Е. Храмов *

Марн ВЕИЦМАН. <Я вернулся. Пели те же птицы...>. Человеческой жизни суть. Заноны доброты. <Глухонемые разговаривают знаками...>. <Мон стихи найдя в журнале...>. Ночные упальщики.......... *

Аленсандр МОСКВИТИН. <На окраинах Москвы...>. <И встал над чадом быта человек>. <Вновь в своем бытие городсном...>. <Дни напролет не смолкают веселые звуни...> . . 16

Михаил СИНЕЛЬНИКОВ. Наводнение. Рождение

музыки.............. 17

Лев КОСЬКОВ. <Все гораздо проще стало...> 17

Валентин СОРОКИН. <Сквозь стылый шум деревьев и полей...>. Туркменская речь. <Зеленая недвижна глубина...>. <В предчувствии беды иль непогоды...>. <Снова дали кружатся и меркнут...>. Парус ........ 48

Анатолий КРАВЧЕНКО. <Смолистые доски сойдут с верстака...>. <Наверху поезда гро-хоталн...>............. 49

Виктор КОРОТАЕВ. Природа. <Луна замерла над

рекой...>. <Роса лежит на озими...> .... 85

Лев ОШАНИН. <Назым Хинмет>. <Взгляну в

глаза твои русалочьи...>........ 85

Владимир ТУРБИН. Подвижнинн Мельпомены.

(Дневник критика)....... 68

Маргарита МАЛИНОВСКАЯ. Позывные БАМа.

(Поговорим о прочитанном) . . 70

Станислав КУНЯЕВ. Перечитывая Есенина.

(К 80-л етию со дня рождения поэ-

та) . . .......... 71

Круг чтения. Маленькие рецензии и аннотации 74

Эдуардас МЕЖЕЛАЙТИС Письма из Друскнннн-

кай. Окончание..... . . . . 76

Алексей ПЬЯНОВ. Удивительно молодой мир.

(К нашей вкладке)....... 81

Нелли СААКЯН. Уходящий к солнцу. (К 100-летию со дня рождения Авети-к а II с а а к я и а) ......... 83

Добрин Добрев едет в Сибирь....... 86

Лариса ИСАРОВА. Сложный случай .... 87

Вера ДОРОФЕЕВА, Виль ДОРОФЕЕВ. На

переломе.............. 95

Л. ОЛЬШАНСКИЙ. <Серп и Молот> и <Золотая

ветвь...>.............. 80

Евгений РЕЙН. <Книга должна быть там, где

она нужнее>............102

Владимир ПОКРОВСКИЙ. Мгновенье, которое

длится полтораста лет 103

Юрий ЗЕРЧАНИНОВ. Как играют в теннис

в Уимблдоне............104

Герман ДРОБИЗ. Столб и Башня ..... 108

Варлен СТРОНГИН. Личная жизнь.....110

Главный редактор Б. Н. ПОЛЕВОЙ

Редакционная коллегия:

A. Г. АЛЕКСИН,

B. И. АМЛИНСКИЙ, В. Н. ГОРЯЕВ,

A. Д. ДЕМЕНТЬЕВ

(зам. главного редактора),

Л. А. ЖЕЛЕЗНОВ

(отв. секретарь),

К. Ш. КУЛИЕВ,

Г. А. МЕДЫНСКИЙ,

B. Ф. ОГНЕВ,

C. Н. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ, М. П. ПРИЛЕЖАЕВА.

Комментарии:

Добавить комментарий