Журнал "Юность" № 10 1975 год / Часть I

Михаил Квливидзе

Перевел

с грузинского

Е. ХРАМОВ

Кутаиси

О Кутаиси, грузинского слова столица, Снова пришел я сводам твоим поклониться. Судьи мои - это стены твои, справедливы

и строги,

А прегрешенья мои и оправданья мои - только рифмы и строки.

Выслушай их, я прошу и хочу, чтобы ты их

запомнил. Бреши в стене крепостной, чтоб ты

кладкой моею заполнил. Если ж в ответ лишь молчанье твое мне

досталось,

То не стихи мои, нет, значит, жизнь моя

не написалась.

О

<Кто выдумал: мала страна родная...> С. ЧИКОВАНИ

Слетают с губ и падают к могиле Прощальные, печальные слова... Но даже смерть грузины усадили Среди гостей у своего стопа.

Вниманья ей не мене и не боле: Она как все, и всем она равна. А если кто поморщится от боли. То так, чтоб не заметила она.

И все ее зловещие приметы Становятся ло-новому видны. Они - предмет среди других предметов. Обыденны и, значит, не страшны.

И неделим на мертвых и живущих Наш праздничный и поминальный стол, А если нет кого-то средь поющих,- Он вышеп, он не навсегда ушел.

Так кто сказал, что мало нас на свете! Какой неточный мерой измерял Он край, где рядом пращуры и дети, Где никогда никто не умирал!

О

...Но память так к тебе пристрастна, Что я угадывать привык Твой долгий вздох и краткий крик В любом движении пространства.

Ты здесь, ты здесь, ты здесь со мной, И пусть разлука непреложна. Ведь даже к морю встав спиной. Не видеть моря невозможно.

И все дыханием твоим Пронизано на этом свете. Так воздух нам необходим. Необходим... И незаметен.

О

Сколько разных забот на меня навалилось!

Опоздал я к тебе, мои последний поезд.

И один я, словно костер пастуший,

В неоглядной степи, в ночи непроглядной.

Что теперь мне осталось!

Гореть подольше...

Кто-нибудь согреет озябшие руки.

c

Каждый раз, когда мне услышать случится

Самолета голос в заоблачной выси,

Я хочу написать стихи о птице.

Что за два часа долетит до Тбилиси.

Как уменьшились расстояния в мире! Два часа над полями, горами, водою - Стол в Тбилиси готовят, на этом пире Я еще успею стать тамадою.

Вот летит самолет, улетает, тает... Самолет мой, стальной мой почтовый

голубь,

Мысль одна о тебе утолить помогает Пусть хотя б на мгновенье

ло Грузии голод!

Мой поклон командирам всех экипажей. Бортмеханикам, штурманам и пилотам! Я не вашей крылатой семьи и даже В сновиденьях не управлял самолетом.

Но пока идет счет моим минутам, И дыханье живет, и не гаснут мысли - Я лечу вместе с вами одним маршрутом, Самым лучшим маршрутом:

Москва - Тбилиси...

Марк Вейцман

Я вернулся. Пели те же птицы.

Те же дети били те же окна.

Мать моя в переднике из ситца

над плитой склонялась одиноко.

Увидав меня, она застыла,

руки были выпачканы тестом.

Волосы, по-прежнему густые,

падали на лоб и пахли детством.

1- Боже мой,- сказала мама горько,-

Как ты вырос, мальчик! Это ты ли!

Сколько лет, скажи, прошло с тех пор, как

вы с отцом меня похоронили!

Как живешь ты, милый мой, на свете)

Не томи, рассказывай скорее!

Есть жена, наверное, и дети!

Говори, а я чайку согрею...

Я вернулся, будущему верен,

ведая, что прочно, а что хрупко,

и на косяке скрипучей двери

прочертил последнюю зарубку.

И когда почувствовал с тоскою,

что вот-вот придет лора проснуться,

все-таки успел своей щекою

к мвминой ладони прикоснуться...

Человеческой жизни суть

Я пишу о моем товарище,

о Георгии Гайдуке,

он работвет экскаваторщиком

в Джезказгане на руднике.

Экскаватор - машина громкая,

потому он немного глух,

но на этой работе вроде бы

ни к чему абсолютный слух.

Самосвалы, рудой набитые,

из карьера ползут, пыля.

Пахнет пашней земля разрытая,

нерожающая земля,

и окопами и могилами

тех, кто жить бы еще могли,

и шляхами разлук унылыми,

и рассветной росой любви.

Степь, ветрами насквозь продутую,

прах кочевников пропитал.

А Гайдук выдает продукцию. А завод выдает металл. Мой товарищ вконец упарится, так намается - ни вздохнуть, но до истины все ж докопается и дознается, в чем ее суть.

Законы доброты

Меня учили многие - и добрые и строгие; я строгих не любил. Меня учили многие, а выучили строгие. И вышло, что в итоге я всех добрых позабыл. И памятью представлены лишь хмурые наставники (глаза холодноватые и резкие черты), светло и прямо жившие, сурово мне внушившие законы доброты.

О

Глухонемые разговаривают знаками,

как корабли - мелькающими флагами.

Они сигналят в море тишины.

Там все беззвучно -

счастье и отчаянье,

раскалено общением молчание,

и глотки певчих лтиц

напряжены.

О

Мои стихи найдя в журнале,

она писала: в сорок третьем

два брата без вести пропали.

так вот один из них - не я ли

живу и здравствую на свете!

- Нет-нет,- я сразу ей ответил.-

Мы просто тезки, к сожаленью

|да, к сожаленью, а не к счастью].

Тяжеловесною сиренью

и неуемной птичьей страстью

была наполнена окрестность,

и я был в чем-то виноват.

А так хотелось бы воскреснуть! Позвать: <Сестра!>, услышать: <Брат!>

Ночные купальщики

Для пристальности ранней для юности седой стирает полночь грани меж сушей и водой. И очертанья тела уже растворены в неведомых пределах всемирной тишины. Таким тебя не знает начальство и семья - значительным, как знамя, прозрачным, как струя, когда на мокром камне, мерцающий колосс, стряхнешь созвездья капель с седеюших вопос.

Анатолий АЛЕКСИН

ТРЕТИЙ В ПЯТОМ РЯДУ

ПОВЕСТЬ

Рисунки

В. ТЕРЕЩЕНКО.

cчасто слышала, что внуков любят еще сильнее, чем своих собственных детей. Я не верила... Но оказалось, что это так. Наверно, потому, что внуки приходят к нам в ту позднюю пору, когда мы больше всего боимся не смерти и не болезней, а одиночества.

Лиза явилась на свет в такую именно пору: мне было под шестьдесят. Володя, мой сын, и Клава, его жена, еще раньше оповестили, что идут на столь смелый шаг лишь потому, что рядом есть я. Иначе бы они не решились. А когда Лизу привезли домой, Володя и Клава сказали, что возлагают на меня всю ответственность за ее судьбу. Тем более что я тридцать пять лет проработала в школе.

- Ни один из нас не попадал во власть педагогов в таком раннем возрасте! - сказал мне Володя.

Клава присоединилась к мнению мужа.

Когда же Лизе исполнился год, Володя и Клава уехали на раскопки: где-то обнаружился очередной древний курган. Их профессией было не будущее, а далекое прошлое - оба они занимались археологией. И поэтому тоже казалось логичным, что Лизой должна заниматься я.

Я понимала, что моя внучка обязана заговорить раньше всех своих сверстников, что она должна научиться читать раньше всех остальных детей и раньше других проявить понимание окружающего ее мира... Ибо сын намекнул, что на пенсию могла уйти я сама, но не мой педагогический опыт.

Клава присоединилась к мнению мужа.

Они были убеждены, что весь этот опыт, огромный, тридцатипятилетний, должен был обрушиться на бедную Лизу -и принести поразительные результаты.

Но мой опыт столкнулся с ее характером.

Что характер у внучки есть, я поняла сразу: она почти никогда не плакала. Даже если ей было больно и мокро... Не подавала сигналов! И от этого возникало много дополнительных трудностей.

Когда внучке исполнилось два с половиной года, я объяснила ей, что Лиза - это не полное имя, е полное звучит торжественно и парадно: Елизавета.

С тех пор на имя Лиза она реагировать перестала. Не откликалась - и все. Я стала убеждать внучку, что называть ее, маленькую, длинным именем Елизавета неестественно, что люди будут смеяться.

- И пусть,- сказала она.

Тогда я ей объяснила, что такое имя без отчества произносить просто нельзя, потому что без отчества им называли царицу. С тех пор Лиза приобрела царственную осанку. А я стала сообщать родителям, звонившим откуда-то, где были усыпальницы и курганы: <Елизавета спит... Елизавета сидит на горшке...>

Внучка одержала первую в жизни победу.

В моей комнате, над столом, висели фотографии классов, в которых я преподавала литературу и русский язык или была к тому же еще и классной руководительницей... На фотографиях первые ряды полулежали, вторые сидели, а третьи и четвертые обычно стояли. У лежавших, у сидевших и у стоявших выражение лиц было не детское, напряженное. Может быть, из-за присутствия учителей, которые всегда располагались в центре второго ряда.

Елизавета любила водить пальцем по фотографиям и спрашивать: <Это кто" А это кто".,.>

Поскольку главное свойство склероза - помнить осе, что было очень давно, и забывать то, что было недавно, я сразу называла имена и фамилии своих бывших учеников.

Только на одной фотографии рядов было пять. Рыжий парень, который на черно-белом снимке выглядел просто светловолосым, в отличие от других улыбался. Он был третьим слева в том самом п я -г о м ряду.

Я уже давно объяснила внучке, что это Ваня Белов, а рядом с ним стоит ее папа. Ваня поспорил в тот день, что сможет удержаться на стуле, который будет поставлен на другой стул. Так образовался дополнительный ряд, которого не было больше ни на одном снимке.

Папа Елизаветы последовал за приятелем, хотя еле удерживался на этом сооружении. Ему было особенно трудно оттого, что он с рождения прихрамывал на правую ногу. И еще чуть не падал со стула Сеня Голубкин, который всегда мечтал стоять выше других.

А Ваня Белов улыбался.

Это был мой злой гений. Я рассказывала о его проделках Елизавете, чтобы она никогда ничего подобного в жизни не совершала.

Однажды Ваня Белов на глазах у всей улицы прошел по карнизу третьего этажа и, появившись в окне нашего класса, сказал: <Разрешите войти">

- Как такое могло случиться?! - в тот же день спросил у меня директор.

- Ваня Белов...- ответила я.

В другой раз он объявил голодовку. Ему показалось, что я несправедливо поставила двойку одному из учеников. Ваня подошел на переменке ко мне и тихо сказал:

- Вы, Вера Матвеевна, не задавали нам то, о чем спрашивали.

- Но и того, что я задавала, он тоже не знал... как следует.

- Как следует" Может быть... Но ведь за это не ставят двойку.

- Она уже в классном журнале!

- Но ее можно исправить.

- Нельзя!

- Вы должны это сделать.

- Никогда.

- Простите меня, Вера Матвеевна, но я буду протестовать.

- Каким образом?

- Объявлю голодовку!

Я улыбнулась и махнула рукой.

Но в буфет он в тот день не ходил. Я проверила: не ходил. На следующий день тоже...

- Голодаешь" - спросила я его с нарочитой небрежностью.

- Голодаю,- ответил он.

- И долго еще... собираешься?

- Пока вы не исправите двойку.- Потом он огляделся и тихо добавил: - Вы че бойтесь: другие об этом не знают. А то придется закрыть школьный буфет!

Вечером я пошла к родителям Вани.

Беловы жили рядом со школой, через дорогу.

Самого Вани, к счастью, дома не оказалось. Его родители, милые, застенчивые люди, очень встревожились. В них не было ни Ваниной решительности, ни его озорства.

- Что-то случилось" - спросила мать, как бы придерживая сердце рукой.- Что он... там?

- Не беспокойтесь.

- Как же не беспокоиться? Для него живем... Самое уютное место в комнате было отведено

столу, на котором лежали Ванин портфель (я его сразу узнала!), тетради и книжки. Над столом висело расписание школьных уроков. И та самая фотография, где он был третьим в пятом ряду.

- Не беспокойтесь,- сказала я.- Он учится хорошо. Выдвинут на математическую олимпиаду.

- Слава богу! - сказала мать. Тут я отважилась и спросила:

- Скажите, он... ест"

- Перестал,- со страхом ответила Ванина мама.- Только пьет воду... Даже хлеба в рот не берет. Я спросила: <Может, что с животом?> А он говорит: <Нет аппетита>. Уже второй день нету...

<А ведь так он выжмет из меня все, что захочет!>- подумала я. И на следующий день в присутствии Вани исправила тому ученику двойку на тройку.

- Почему? - спросила Елизавета, когда я пересказала ей, уже шестилетней, тот давний случай.- Ты боялась, что Ваня умрет"

- Исправила тому ученику двойку на тройку,- повторила я.

Я только не сказала, что тем учеником был ее папа.

2

а, Володя учился у меня в классе. Так получилось... Уговаривая меня стать классной руководительницей именно в 6 <В>, директор сказал:

- Не отказывайтесь! Это предрассудки. Кто усомнится в вашей объективности"

Я согласилась. И потом три года подряд доказывала ту самую объективность, которую, по словам директора, никто не мог взять под сомнение. Как-то незаметно это превратилось в одну из моих главных педагогических задач. Я очень старалась... Все должны были видеть, что я строга, бескомпромиссна и требовательна к своему сыну. Как Володя выдержал это, я теперь понять не могу.

Ни в одной педагогической книге не сказано, что должен делать учитель, если прямо под носом, на первой парте возле окна, сидит его сын.

Володя сидэл на первой парте потому, что любил сидеть на последней.

На примере именно его сочинений я объясняла всему классу, какие грамматические и смысловые ошибки являются наиболее характерными. У доски я держала его очень долго и называла Кудрявцевым, хотя других ребят звала просто по имени.

Получалось, что я все же выделяла его. В отрицательном смысле...

Володя вынужден был отвечать по литературе только блестяще. Но однажды, почувствовав, что он плавает, я задала сыну коварный вопрос о том, чего в школе не проходили. Володя умолк. А я громко сообщила ему или, вернее сказать, всему классу:

- Двойка, Кудрявцев!..

Тогда-то Ваня Белов и объявил голодовку.

- Всегда помни, что ты мой сын! - внушала я Володе.- Пойми меня правильно.

Он помнил, понимал -и не обижался. Но Ваня Белов понимать не хотел! Он вторгался в мой план взаимоотношений с сыном-учеником. И все разрушал!..

Я объясняла Володэ, что он должен интересоваться не только историей и древними глиняными черепками. Я внушала, что он не имеет права пользоваться подсказками или шпаргалками на контрольных по математика.

А Ваня Белов доказывал сыну, что математика ему никогда в жизни не пригодится,- и продолжал делиться с ним на контрольных своими математическими способностями.

Я убеждала Володю в том, что точные науки - это необходимая каждому гимнастика ума. А Ваня потом разъяснял, что гимнастикой нормальные люди занимаются не более двадцати минут в день. А тут - уроки, экзамены. Какая же это гимнастика?

Я знала, что за моими взаимоотношениями с сыном следит, кроме Вани, еще один человек. Это был Сеня Голубкин..,

Есть люди, которые, увидев на вас новое платье, не поздравят с обновкой, а скажут; <Все наряжаетесь... Все наряжаетесь!> Узнав, что вы вернулись из отпуска, они покачают головой: <Все отдыхаете... Все отдыхаете!> А заметив, что вы хорошо выглядите, вздохнут: <Все расцветаете!> Наблюдая за Сеней Голубкиным, я вспоминала таких людей. Он болезненно переживал чужие успехи. Ему всюду чудились выгоды и привилегии, которыми обладают другие. Если кто-то заболевал, Сенька говорил: <Ясно! Решил отдохнуть>. Если кто-то получал пятерку за домашнее сочинение, он спрашивал: <Что" Мамочка с, папочкой потрудились">

Четко сформулировать какую-нибудь мысль было для Сеньки ужасной мукой. И за эти свои мучения он ненавидел литературу, а заодно и меня.

Голубкина ребята прозвали Вороном: он словно кружил над классом, ко всем приглядываясь и всех в чем-то подозревая.

Меня он подозревал в любви к сыну.

Когда Володя, прихрамывая на правую ногу, направлялся к доске, Голубкин провожал его недоверчивым взглядом: а уж не притворяется ли он"Не выхлопатывает ли себе какие-то привилегии"

Трудно было отыскать людей, более не похожих друг на друга, чем Ваня и Сенька. Но оба они осложняли мое и без того нелегкое положение.

Когда я наставляла свой класс на путь добродетели, я видела в Сенькиных глазах страстное желание, "тобы Володя с этого пути соскользнул. Тогда бы Сенька мог произнести фразу, которую уже дазно носил за пазухой: <Сначала бы сына своего воспитали!..>

Я и сама больше всего боялась, чтоб какой-нибудь Володин поступок не вступил в противоречие с моими проповедями и наставлениями.

Но это все же произошло...

На 8 <В> надвигалась контрольная по математике. Решить Сложную геометрическую задачу было для моего Володи почти то же самое, что для Сени Голубкина понять разницу между повестью и романом.

Собираясь в то утро в школу, Володя мечтал, чтоб с математичкой что-нибудь приключилось. Я, конечно, сказала ему, что мечтать об этом бесчеловечно.

- Ну, пусть застрянет где-нибудь минут ня пятнадцать. Мало ли в городе происшествий! А потом уж поздно будет писать...

- Но ты ведь учил"

- Мне это не помогает!

Математичка была одной из немногих учительниц нашей школы, которые придавали значение своей внешности. Дождавшись, пока все остальные покинут учительскую, она торопливо прихорашивалась у зеркала, устраивая последний, придирчивый смотр своему лицу и прическе. Лишь убедившись, что все в порядке, она спешила на свидание к старшеклассникам.

В гот день она тоже терпеливо дождалась, пока со стола в. учительской исчез последний классный журнал. Подошла к зеркалу...

И тут ее заперли. Повернули ключ со стороны коридора- и мечта Володи осуществилась: математичка застряла.

Лишь минут через двадцать нянечка, которая пришла убирать коридор, услышала легкий стук: математичка не любила поднимать шума.

Контрольная была сорвана.

Я поняла, что пробил час Сеньки Голубкина!

Математичка не захотела присутствовать при разборе этого <дела>. Она была хорошенькой - и не нуждалась в защите. Кроме того, она могла бы позволить себе попасть в страшную ситуацию, но не в смешную. А тут ей грозил смех.

- Я попрошу Кудрявцева объяснить, как он на это решился!--сказала я, глядя на Сеню Голубкина.

В его глазах не было торжества - в них было смятение: если я сама обвиняю сына, то в чем же ему тогда обвинять меня?

Но тут с задней парты раздался голос Вани Белова:

- А при чем здесь Володя Кудрявцев" Это я ее запер.

- Ты... боялря контрольной по математике? - изумленно спросила я.

- Чувство коллективизма! - ответил Ваня Белов. И сел,

В глазах Сени Голубкина возникли разочарование и тоска.

- Ты, Ваня, должен будешь извиниться... перед Ириной Григорьевной,- растерянно произнесла я.

- А я, когда запирал, крикнул ей: <Извините, пожалуйста!>

- Она не услышала. И потом... Мне сейчас не до шуток!

- Мне тоже,- сказал Ваня Белов.

- Извинись... Поскорей! С глазу на глаз...- Математичка не любила быть действующим лицом в подобных спектаклях.- Стыдно должно быть и тем, ради кого Белов это сделал! - сказала я, опять глядя на Сеню Голубкина.

В тот же день директор школы спросил меня:

- Что, опять Ваня Белов"

- Опять. Но с другой стороны...

- Пора принимать меры!

- Пора,- ответила я.

И, дождавшись конца учебного года, перебралась вместе с Володей в другую школу. Она была дальше от нашего дома... Но зато дальше и от Вани Белова!

А уже потом, через год, мы вообще уехали на другой конец города. Так получилось.

3

не раньше казалось, что <прекрасная половина> человечества, к которой некогда принадлежала и я, не очень богата чувством юмора. Но моя внучка Елизавета постоянно опровергала эту точку зрения.

Она то и дело просила меня вспоминать о давних проделках Вани Белова, которые и спустя много лет поражали мое педагогическое воображение. Елизавета же, слыша о них, падала на диван: хохот валил ее с ног.

У кого-то из взрослых она подхватила панибратское восклицание <Слушай-ка!..> - и с него начинала почти каждую фразу.

- Слушай-ка! - говорила она, заранее валясь на диван.- Так прямо и появился в окне? Так прямо и сказал: <Разрешите войти">

- Так прямо... Но он не подумал о том, что было бы, если б он упал вниз с третьего этажа! Он вообще редко задумывался.

- Как же не задумывался? Если придумал появиться в окне!

В свои шесть лет Елизавета мыслила очень логично.

- Он не помнил о тех, кто за него отвечал,- пояснила я.- Он помнил лишь о себе. И о своих выдумках.

Только об одном, самом главном, как мне казалось, проступке Вани я не рассказала Елизавете. Как не рассказывала о нем никому...

Малыши требуют, чтобы им по многу раз перечитывали любимые книжки, пересказывали любимые сказки. Елизавета же могла без конца слушать о проделках Вани Белова.

Как-то однажды, когда у нас за столом собрались гости и Володя поднялся для первого тоста, дверь старинного шкафа медленно распахнулась, из его глубины, окруженная платьями и запахом нафталина, появилась Елизавета. Она оглядела притихших гостей и сказала:

- Разрешите войти"

Я добилась своего: она влюбилась в Ваню Белова!

Хотя можно было предположить, что она познакомилась с Ваней еще до своего рождения. В самом деле... Елизавета появилась на свет на полмесяца раньше, чем ее ожидали. Появилась в день рождения своего папы,- и все Володины приятели, словно сговорившись, однообразно шутили: <Вот если бы все жены преподносили своим мужьям такие подарки!>, <Два дня рождения в один день - это прекрасно! С точки зрения экономии...>

Головка у новорожденной была покрыта темными волосами, что о^ень обрадовало меня.

- Наша фамильная масть! - воскликнула я.- Девочка будет с черной косой.

В ответ она, подождав полгодика, посветлела. У ее организма было странное и очень опасное свойство: он отвергал лекарства.

- Аллергия,- сообщил нам доктор, когда Елизавета покрылась сыпью из-за одной таблетки аспирина.- Могло быть и хуже. Отек, например. Могли распухнуть глаза, лицо.

Все люди от лекарств излечивались, а Елизавета заболевала!

У нее было так много ярких индивидуальных качеств, что мы с Володей и Клавой решили притушить их с помощью коллектива. И хотя ее родители по-прежнему уповали на мой педагогический опыт, Елизавету отправили в детский сад.

В первое время воспитатели и подружки не признавали ее полного имени. Но заведующая детским садом, которую, напротив, как девочку, звали Аленой, сказала, что такое длинное имя ко многому обязывает, вызывает чувство ответственности. И Елизавета осталась на троне.

Однажды, вернувшись из детского сада, она отказалась ужинать. Я спросила ее:

- Ты сыта?

- Я не обедала,- сказала она.

- А как твой живот" - с тревогой спросила я. Ей нельзя было болеть: она не выносила лекарств.

- Я здорова... Но я голодаю!

- Ты"!

- И еще одна девочка.

- Объявили голодовку?

- Сегодня утром!

Я поняла: Ваня Белов через нашу семью добрался до их детского сада.

- Но по какой же причине вы... решили не есть"

- От нас уходит Алена.

Я всегда любила красивых женщин. Они нравились мне, как нравятся талантливые произведения искусства. Но заведующая детсадом не была произведением, созданным раз и навсегда. Ни на миг не теряя своей удивительной мягкости и женственности, она менялась в зависимости от ситуаций. На детей она никогда не сердилась: любить их было ее призванием. А родителей нередко отчитывала... Но делала это так нежно и обаятельно, что ей подчинялись. Особенно же отцы. Они вообще стали проявлять большой интерес к проблемам дошкольного воспитания. А дома боролись за право отводить своих детей по утрам в детский сад и вечером приводить их обратно. Над Аленой стали сгущаться тучи...

Кто-то из мамаш вспомнил, что в детский сад она попала <случайно>. Ее пригласили на должность заведующей после елочного праздника в Доме культуры. В тот день заболел Дед Мороз... Студентка-заочница Алена, исполнявшая роль массовички, так взволнованно рассказала ребятам о бедном Деде, которого сразил радикулит, что многие плакали.

Потом Алена мне говорила:

- Они должны уметь плакать... Не только тогда, когда расшибают копенку. Но и когда копенка 6г>-лит у кого-то другого.

По предложению Алены ребята сочинили Деду Морозу письмо. А потом она их всех развлекала.

На Алену обратила внимание председатель месткома научно-исследовательского института, в котором работали Володя и Клава. Это была сутулая женщина в старомодном пенсне, знавшая наизусть все новые песни и игравшая по первому разряду в шахматы. Она-то и пригласила Алену в детсад.

А потом оказалось, что председатель месткома умеет сражаться не только за шахматной доской, но и на собрании в детском саду.

Мамаши отчаянно наступали.

- Она массовичка! - сообщила одна.

- А жизнь детей - не елочный праздник. Их надо воспитывать I- подхватила другая.

Отцы хотели бы защитить Алену. Но не решались... Боялись испортить все дело.

Только две женщины, которым было за шестьдесят , бросились в бой: председатель месткома и я.

- Спросите у своих дочерей!..- воскликнула я.- Хотят ли они расстаться с Аленой"

Что они понимают"!

- Ну, не скажите! - поправив пенсне, заявила председатель месткома.- Я помню себя ребенком... Я тогда разбиралась в людях непосредственней, чем сейчас. Обмануть меня было трудно!

Затем снова поднялась я:

- Поверьте моему опыту: я тридцать пять лет проработала в школе.

- Вот вас бы и назначить!

- Нет, школьный учитель и воспитатель детского сада - это разные дарования.

- Дарования?

- Как в литературе... Поэт и прозаик! Оба писатели, но жанры-то разные.

- Она все умеет!..- поддержала председатель месткома.- Танцует, читает стихи, поет... А как они у нее едят!

Тут снова поднялась я.

- А теперь моя внучка второй день не ест. Аппетит потеряла.

- Если б только она!..- съехидничал женский голос.

- Да, дети любят красивых учителей, воспитателей! - вскочила со своего места председатель месткома.- Это развивает в них чувство прекрасного.

- Если бы только дети!..- повторил тот же голос. Я опять поднялась и с отчаянностью Вани Белова

сказала:

- Да не бойтесь же вы ее!

- Вам хорошо рассуждать,- сказала мне одна мамаша по дороге домой.- Ваш сын со своей женой где-то далеко раскапывает курганы...

Алена осталась <в детском саду.

Через два дня она неожиданно позвонила мне днем и сказала:

- Не волнуйтесь, Вера Матвеевна... Но немедленно приезжайте!

- Что случилось"

- Нашего врача вызвали на конференцию. А у Елизаветы поднялась температура. Я дала ей лекарство... Я должна была знать! Должна была... Зря вы меня защищали, Вера Матвеевна! Я вызвала неотложку. Не волнуйтесь. Простите меня! Не волнуйтесь...

4

cжизни каждого человека бывают дни и часы, когда все вчерашние беды начинают казаться ничтожными.

Внучку сразу отправили в больницу. Я поехала с ней. Машина торопилась, мчалась на красный свет.

Больница была неподалеку от школы, где когда-то учился Володя, а я преподавала литературу и русский язык. Мы давно, еще до войны, уехали из того района на другой конец города. Но жизнь в тяжелый момент как бы вернула меня туда.

<Почему? -думала я.- Какое странное совпадение... Мало разве больниц в городе! Совпадения... Они в жизни на каждом шагу. Но мы-то запоминаем лишь те, которые врезаются в память радостью или несчастьем>.

На уроках литературы ребята часто удивлялись тому, что раненые Андрей Болконский и Анатоль Ку-рагин оказались на соседних операционных столах. Я объясняла, что жизнь нередко дарит нам совпадения и сюрпризы, каких и самая буйная фантазия не сможет вообразить. В доказательство я даже приводила примеры из своей собственной жизни.

<И вот опять совладение! -думала я.- И опять операционный стол...>

Женщины и мужчины в белых халатах всё уже повидавшие, волновались и торопились. Я видела, что они боятся не успеть, опоздать. <Сразу на стол! - слышала я.- Отек горла... Сразу на стол!>

По дороге в больницу Елизавета не плакала, не кричала. Она дышала с трудом.

Сколько раз я мечтала, чтобы все ее болезни достались мне! Но каждому достается свое...

Алена хотела, чтобы дети умели плакать... Не от своей боли, а от чужой! Конечно... В человеке должно жить сострадание, а страдание ему ни к чему. Особенно в самом начале жизни, когда и радостей-то еще было немного.

<Не испытаешь сам - не поймешь>,- как-то успы-шала я. Но была не согласна. Чтобы сочувствовать чужим бедам, не обязательно иметь опыт собственных горестей. <Пусть у моей внучки его никогда не будет!> - думала я.

А уберечь не смогла.

Меня пропустили на третий этаж, где была операционная. Туда увезли мою внучку... Никому до меня не было дела.

На круглых часах, над дверью операционной, было семь минут третьего.

За столиком в коридоре сидела дежурная сестра. Совсем молодая. С модной прической, в серьгах. Как будто с моей внучкой ничего не случилось!

Она первой заметипа меня и спросила:

- Вы к кому?

- Я с внучкой...

Она взглянула на меня с жалостью. И сказала:

- Вам повезло... Сегодня дежурит Белов.

- Белов"

- Он вообще-то заведует отделением. А сегодня дежурит. У нас все хирурги хорошие, но Иван Сергеевич...

- Ваня Белов"

- Вы его знаете?

В этот момент из операционной показался молодой человек в белом халате. Марлевая повязка была спущена на черную бороду. Он крикнул:

- Маша! Скорее... Скорее!

Она вскочила и побежала. Длинные серьги прыгали по щекам.

<Его отца звали Сергеем! Конечно... Сергеем! Я помню>.

Маша выбежала из операционной. И, подскочив к телефону, стала набирать какие-то три цифры.

- Что" Что там".,.- спросила я.

- Пусть Анна Ивановна придет в операцион ную!-крикнула в трубку Маша.- Только сейчас же!

- А Белов уже там? Белов... там"- спрашивала я.

- Он там... Я .вам налью валерьянки.

- Сколько ему лет"

- Я думаю, тридцать пять. Она протянула мензурку.

- И живет недалеко" Да?

- Совсем близко. Выпейте...

- Ну да... Через дорогу от моей бывшей школы.

- Ходит домой обедать. Значит, вы его знаете?

- Знаю...

В опасные и даже безнадежные минуты человек ищет надежду. Судьба внучки соединилась вдруг в моем сознании с образом Вани Белова. В этом союзе я хотела увидеть спасение... И увидела.

<Какое счастье, что именно он...> - думала я, не понимая еще, почему я так думаю.

В конце коридора показапась женщина. Полная, немолодая... Она бежала.

- Это Анна Ивановна,- с облегчением прошептала Маша.- Он просил ее... Слава богу! - Она вынула зеркальце.- На кого я похожа! - И попудрилась.

На круглых часах было семь минут третьего.

Ваня... Ваня Белов... Почему мне тогда нужен был именно он"Которого раньше я опасалась, с которым насильно разлучила Володю... Я совершила тот давний побег в другую школу, чтобы спастись от Ваниной отчаянности и отваги. От тех его качеств, на которые теперь была вся надежда.

С высоты своего несчастья я стала вдруг видеть Ванины поступки в истинном свете. Я помнила их все... И тот главный его проступок, о котором не могла рассказать внучке.

- Слушай-ка! Почему у меня две бабушки, а дедушка только один"- как-то спросила она.

- Второго и не было... никогда,- растерявшись, ответила я.

Она задумчиво побродила по дому и опять обратилась ко мне:

- Слушай-ка! А откуда тогда появился мой папа? На самом деле дедушка у нее был. Как у меня

был когда-то муж, а у Володи отец. Его звали Геннадием. Геной... По профессии он был зоотехником. Потом учился в педагогическом институте, где мы с ним и познакомились.

Его профессиональные заботы я нарекла <четвероногими увлечениями>. Он жил ими с детства. Без конца о них думал и говорил... Я не требовала, чтобы из двух своих любовей он выбрал одну. Но всячески подчеркивала величие и красоту своего назначения в сравнении с приземленностью и будничностью его дел. С помощью литературы и искусства, которые призваны возвышать, я как бы постоянно унижала его. Хотя и не отдавала себе в этом отчета.

Считать главой своего дома преподавателя зоологии казалось мне несолидным. И главой стала я.

Мне хотелось, чтобы Геннадий занимался в жизни одним, а увлекался чем-то другим. Он подчинился... И тогда угасло то главное, что озаряло его. Мне стало скучно. Я поняла, что свет все-таки был, лишь тогда, когда он погух.

Я еще не знала в ту пору, что на благородных фанатиках, чем бы они ни занимались, держится мир. И что лишить таких людей фанатизма - все равно что плеснуть водой на костер.

Когда Володе исполнилось полтора года, мы с Геннадием разошлись. Он уехал за тридевять земель, на Дальний Восток. Я попросила его на прощание не напоминать о себе, чтобы не тревожить сына. Он v тут подчинился.

А через тринадцать лет я узнала, что, начав работать в зверосовхозе, он постепенно стал крупным ученым. <Четвероногие увлечения> твердо поставили его на обе ноги: он стал доктором наук, директором института.

<Какое для Геннадия счастье, что я ушла от него!> - этой мыслью я, наверно, хотела угодить своей совести, избавиться от угрызений.

Но лишить Володю такого отца я не могла!

Узнав однажды, что Геннадий приехал в Москву на научную конференцию, я организовала его встречу с Володей.

Ваня Белов не часто приходил к нам домой. Но тут, конечно же, получилось так, что Ваня зашел. И, как пишут, <принял участие в переговорах>.

Я вернулась домой поздно, когда встреча закончилась. Геннадий и Ваня ушли.

Лицо у Володи было растерянное и виноватое. Примерно такое, чакзе бывает у верного, любящего супруга, который увидел другую прекрасную женщину и не смог не признать ее высоких достоинств.

Оказалось, что Геннадий бывает в Москве очень редко, что вся жизнь его связана с дальним краем, который он полюбил. Но они твердо договорились, что Володя в дни зимних каникул слетает к отцу. А потом и во время летних.

Я одобрила этот план. Но Володя к отцу не по-ехап... Его отговорил Ваня Белов. Хотя они и не так уж дружили, Ваня имел на моего сына магическое влияние. И в этом я видела большую опасность!

- Зачем же ты это сделал" - спросила я Ваню.- Ведь отец его ждет.

- Уж очень он умный! - угрюмо ответил Ваня.

- Так это ведь хорошо.

- Как сказать... Пусть сам приезжает. Если захочет...

Я считала, что Ваня совершил преступление. Я уговаривала Володю. Он не отказывался. Но всякий раз, когда наступали каникулы, находилась причина, которая удерживала его возле меня.

<Уж очень он умный!> - сказал тогда Ваня.

Прошло больше двадцати лет... И я вдруг поняла, что он сделал это ради меня. Он не хотел, чтоб я делила сына с тем, кто мог покорить его сердце, а когда-нибудь потом... и увести от меня.

По крайней мере он хотел, чтобы встречи Володи с отцом происходили не вдали от меня и от нашего дома.

- Скажите... у него на лице веснушки" - спросила я сестру Машу.

- На днях только он сказал: <Посмотрите на мое лицо-и вам станет ясно: весна наступила!>

- Нельзя ли у вас еще попросить... валерьянки"

- Я налью. Но вы сядьте, пожалуйста. А то ходите, ходите по коридору...

На круглых часах было семь минут третьего.

Из операционной выскочил тот же молодой человек. Марлевая повязка опять съехала на черную бороду.

- Маша! Всю бригаду... Всю бригаду! - крикнул он. И сразу же скрылся.

- Какую бригаду? - спросила я. Маша стала набирать номер.

- Какую бригаду?

Она хлопнула трубкой по рычагу:

- Занято. Нашли, когда разговаривать!

- Какую бригаду".,.

Она заспешила вдоль коридора. На высоких каблуках ей было трудно. Она сбросила туфли и побежала прямо так... в чулках.

Потом с той стороны, куда она убежала, показались трое мужчин - все в халатах и белых шапочках. Они обогнали Машу и тоже скрылись за дверью операционной.

Маша остановилась, подобрала туфли. Подошла к своему столику. И только тогда их надела.

- Какая бригада? - спросила я.

- Просто так... Не волнуйтесь. Студенты-практиканты у нас. Операция редкая. Он хочет им показать Все.будет нормально. Раз там Иван Сергеевич...

Она вынула зеркальце.

- Я понимаю. Раз Ваня Белов...

Мне необходимо было все время вспоминать о нем что-то хорошее. В этом были надежда, спасение... И я вспоминала.

Однажды, когда Володя и Ваня учились еще в шестом классе, был назначен <районный> диктант. Решили очередной раз проверить, насколько грамотны в нашем районе двенадцатилетние. Диктант был изощренно трудным. И так как абсолютно грамотных людей на свете не существует, даже я вряд ли написала бы его без единой ошибки.

Чтб же тогда говорить о Сене Голубкине! Он был в панике: двойка за тот диктант грозила ему второгодничеством.

В ту пору Ваня еще не проник в глухие тайны голубкинской психологии и очень ему сочувствовал. Когда Сеня, путаясь и напрягаясь, блуждал по лабиринтам знаменитых четверостиший, известных всем с малолетства, Ваня страдал. Я видела это... И если мне удавалось не замечать его подсказок, я их не замечала.

А после урока, в коридоре, верзила Голубкин теснил невысокого Ваню: тот, оказывается, подсказывал недостаточно четко и ясно: <Сам-то, небось, вы-ыучил! Сам-то все-е знаешь!..> За этим я тоже тайком наблюдала.

После диктанта Сенька бегал по коридору и выспрашивал у своих одноклассников:

- Как пишется <в течение>? Вместе или отдельно"

- Отдельно,- отвечали ему.

- Одна ошибочка есть! - говорил он. И загибал палец.- А ты сам-то как написал" Правильно"

Если оказывалось, что правильно, Сенька скулил:

- Ну, коне-ечно... Сам написа-ал!

Чужие успехи его убивали. Ему казалось, что любые удачи приходят к людям как бы за его, Сань-кин, счет. Зависть, в которой я всегда видела исток многих человеческих слабостей и пороков, не оставляла Сеньку в покое.

- Та-ак... Еще одна ошибочка! - восклицал он. И загибал следующий палец с таким видом, будто все кругом были виноваты и в этой его ошибке.

Володя никогда не раскрывал мне секреты приятелей, но эти сцены он демонстрировал в лицах. И мне казалось, что я наблюдаю их своими глазами.

После <районного> диктанта у Сеньки не хватило пальцев на обеих руках. Он насчитал двенадцать ошибок. Кроме запятых и тире...

На переменке ко мне подошел Ваня Белов и спросил:

- Что ж, Вера Матвеевна, Голубкину теперь на второй год оставаться?

- Не знаю. Еще не проверила...

У меня в тот день было, помнится, всего два урока. Когда я уселась в учительской за тетради, оказалось, что шесть работ из пачки исчезли. Среди них были диктанты Сеньки Голубкина, Володи и Вани.

На большой перемене мы с директором в опустевшем классе стали пробиваться к голубкинской совести. Путь оказался непроходимым...

Именно тогда, в разгар нашей беседы, в окне появился Ваня Белов и сказал:

- Разрешите войти"

Мы онемели. А Ваня оглянулся, будто смерил расстояние от третьего этажа до тротуара, и, повернувшись к нам, спокойно сказал:

- Я явился, чтобы отдать себя в руки правосудия!

Нет, я не верила, что диктанты вытащил ом. Даже если б это и пришло ему в голову, он бы ни за что не прикоснулся к тетради моего сына. Потому что это был сын учительницы... А Санька именно по этой причине и вытащил Володин диктант!

Но доказать это я не могла.

Директор тогда еще не начал счет проделкам Вани Белова. Он согласился с моей версией, сказал, что рыцарство тоже должно знать пределы... Но что не стоит превращать школьный класс в комнату следователя.

Для очистки совести я все же сказала Ване:

- Не верю, что ты способен на подобную дерзость!

- А пройти по карнизу третьего этажа - это не дерзость"

Мне стало ясно, зачем он появился в окне: мы должны были поверить, что он способен на все!

Тут же, после уроков, я передиктовала диктант тем шестерым, работы которых исчезли. Сеня Голубкин получил тройку, поскольку уже успел обнаружить на перемене свои ошибки. И перешел в седьмой класс.

Он не проникся благодарностью к Ване Белову. Напротив, именно с тех пор Сенька его невзлюбил. Он не простил благородства, как не прощал грамотности тем, кто ему же помогал находить ошибки.

Ваня Белов это понял...

После того, как Сенька очередной раз насолил в чем-то своему спасителю, я как бы мимоходом сказала Ване:

- Ну, что... ни одно доброе дело не остается безнаказанным?

Мне не хотелось, чтоб он считал меня уж слишком наивной и думал, что я поверила его признанию, произнесенному с подоконника.

Ваня съежился. Но не оттого, что я его уличила. А из-за моей фразы о наказуемости добра.

- Мало ли что бывает! - сказал он.- Из-за этого всем не верить"

Теперь, когда мне нужно было верить в Ваню Белова, я вспомнила тот разговор.

Но почему же я раньше не придавала ему никакого значения".,.

Чтобы направить энергию Вани Белова в нужное русло, я, помнится, в седьмом классе назначила его редактором стенгазеты.

Для начала Ваня завел на ее столбцах анкету: <Что о нас думают наши учителя?>

Я написала, что люблю их всех (всех сорока трех!), что поэтому бываю недовольна ими, строга и что желаю им всем счастья.

Следующая анкета называлась иначе: <Что м ы думаем о наших учителях">

В этом номере Ваня спорил со мной: <Нельзя, я думаю, любить всех на свете людей. А мы - те жэ люди. Я бы, например, не смог полюбить Сеньку Голубкина!>

Так прямо и написал. Не побоялся Сеньку. А я то и дело оглядывалась на Голубкина...

- Сколько лет вашей внучке? - спросила меня сестра Маша.

- Шесть с половиной.

- Осенью должна была пойти в школу?

<Почему должна была? Она пойдет в школу...- говорила я себе.- Ваня Белов спасет ее! Теперь, когда я до конца поняла его... Когда до конца поверила... Он не может ее не спасти!>

На круглых часах было семь минут третьего.

<Он помнил лишь о себе. И о своих выдумках...> - сказала я как-то внучке.

Это была неправда. Он думал о других гораздо больше, чем другие о нем.

Но для Вани это было не важно: совершая свои <спасательные экспедиции>, он никому ни за что не платил и ничего не желал взамен.

Сейчас он думал о моей внучке. И спасал ее.

<Безумству храбрых поем мы песню!> - как бы в шутку цитировал он. Но никогда не совершал безумств ради себя. Почему лишь в больнице я поняла это"

Неужели непременно должна случиться трагеди-я, чтобы мы поняли, кто может нас от нее спасти"

На виду у большой беды мне хотелось исповедаться перед собой и найти искупление.

Я помнила слова мудрейшего Монтеня, сказавшего о своих глазах: <Нет на свете другой пары глаз, которая следила бы за мной так же пристально>.

Мои глаза тоже были в тот день очень пристальны... и недовольны мною.

Когда выяснилось, что Геннадий, мой бывший муж, стал доктором наук, крупным ученым, я решила, что он прежде скрывал от меня свои способности. На самом же деле это я скрывала его способности и его характер от него самого. Я хотела, чтобы компасом для него были лишь мои взгляды, мои убеждения.

Но жизненный компас, верный для одного, может сбить с дороги другого... Мне хотелось, чтобы мой муж смотрел на мир моими глазами и жил моими призваниями. С теми, кто любит, так поступать опасно: они могут подчиниться - и навсегда потерять себя.

Иногда я так поступала и с сыном: выбирала ему друзей, разлучила с Ваней Беловым... Он любил меня- и тоже мне подчинялся. А потом, должно быть, намаявшись со мной, женился на Клаве, которая всегда к нему <присоединялась>.

Чтобы поверить в себя, человек порой нуждается в преклонении... Когда сын еще школьником возился с грязными черепками и в каждой рухляди видел признаки <древней культуры>, многие смеялись над ним. А Ваня Белов восхищался. Почему же я их все-таки разлучила?

У Вани был свой характер. Не подчинявшийся... А я в те годы, не отдавая себе отчета, стремилась привести все сорок три характера своих учеников к общему знаменателю. И этим знаменателем была я сама.

О судьбах своих учеников мне хотелось знать все: кто родители, в каких условиях живут, как готовят уроки... Но оказалось, что познать характеры гораздо труднее, чем судьбы. И я освобождала себя от этого.

Я хотела, чтобы ученики послушно всему у меня учились. Ваня же сам мог если не научить, то, уж во всяком случае, проучить меня.

- Я загляну в операционную,- сказала мне сестра Маша.

Она снова вынула зеркальце, поправила прическу и пошла. Потом вернулась и сказала:

- Ничего... Иван Сергеевич улыбается. Все будет нормально!

И стала наливать валерьянку. Я протянула руку... Но она выпила валерьянку сама. <Как же она могла увидеть, что он улыбается"-подумала я.- Как она могла это увидеть" Ведь на лице у хирурга повязка. Как же она... Но там, рядом с моей внучкой, Ваня Белов! Значит, все и правда будет нормально... Я верю. Если Ваня Белов...>

Раньше он то и дело обрушивал на мою голову чрезвычайные происшествия. <Что будет, если все начнут ему следовать"> - со страхом думала я. Но следовать ему никто бы не смог: для этого нужен был его, Ванин, характер.

Мой сын, археолог, всегда уверял, что влияние прошлого на настоящее и будущее колоссально.

<Из того, прошлого, Вани, который мог ради спасения Сени Голубкина пройти по карнизу третьего этажа, получился хирург,- думала я.- Хирурги ведь тоже должны помогать всем, кто нуждается в них,- независимо от достоинств и качеств: и Голубкиным и' моей внучке>.

Некоторые люди, знавшие меня в молодости, встретив потом, говорили:

- Обломала тебя жизнь... Обломала!

А на самом деле жизнь доказала мне, что нельзя подавлять человека. И что добро каждый должен творить по-своему... И что третий в пятом ряду не должен быть похож на пятого в третьем ряду... И что вообще я, учительница, должна видеть не <ряды>, а людей, которые стоят рядом... или вдали друг от друга.

Приобретение этого опыта, увы, стоило жертв, которые я не должна была приносить. Учитель, как и хирург, на ошибки вряд ли имеет право. Хотя нравственное нездоровье, быть может, и не приводит к физической смерти.

<Где твоя былая строгость, непримиримость"> - спрашивали меня иногда. Не-при-ми-ри-мость... Это, значит, то, что находится, <не при мире>. Зачем же употреблять такое оружие в общении с друзьями" Да и вообще есть качества, которые, как скальпель хирурга, не годятся для будничного, повседневного употребления.

<Меня потрясает гнев человека, который гневается раз в году>,- сказал кто-то из тех, чьи изречения стоит запоминать.

О непримиримости, я думаю, можно сказать то же самое.

<Хорошо было бы до конца усвоить все эти истины не сейчас, в шестьдесят третьем году, когда и мне уже исполнилось шестьдесят три,- думала я,- а хотя бы тогда, в тридцать девятом, когда я совершила свой побег от Вани Белова... И когда мне тоже было соответственно тридцать девять>.

Эти совпадения (опять совпадения!) всегда забавляли Володю.

- Мамочка, сколько тебе нынче лет" - спрашивал он. И как бы соображал на ходу: - Та-ак... На дворе у нас <год-отличник>: пятьдесят пятый. Значит, и у тебя, мамочка,- две пятерки!

И в этом году он тоже шутливо напомнил мне, что цифра <63> в календаре совпадает с моей шестьдесят третьей весной.

Я улыбалась этим привычным шуткам. Но не так весело, как четверть века назад...

Ваня остался самим собой - и поэтому я верила, что моя внучка пойдет осенью в школу. Я верила в это...

<Вот для чего нужно было это сегодняшнее совпадени е,- думала я.- Чтобы Ваня спас мою внучку. И чтоб я сказала ему, что все наконец поняла. Не сейчас, конечно, сказала... а потом. Сейчас я его просто буду благодарить, бесконечно благодарить...>

- Иван Сергеевич! - воскликнула Маша.

И, на бегу поправляя прическу, бросилась навстречу огромному мужчине, который выходил из операционной. Он стянул с лица белую марлевую повязку и вытирал ею лоб.

Я не могла идти...

Я схватилась за Машин столик. Ноги стали тяжелыми.

Он сам подошел ко мне:

- Очнулась ваша царица.- <От чего"> - хотела спросить я. Но не спросила.- Отчество-то ее не Петровна?

Я ничего не могла ответить. И заплакала. Он осторожно погладил меня:

- На свадьбу-то пригласите?

- Спасибо вам, доктор.

Он снова погладил меня откуда-то сверху. Пальцы у него были длинные, крепкие. Со лба на щеки и нос, покрытый веснушками, стекал пот.

Про все я успела спросить у Маши. Про все... А о росте забыла. Ваня-то был невысокий...

5

cван Сергеевич попросил меня <не настаивать> на немедленной встрече с Елизаветой. - Она примет вас завтра,- пообещал он.- Или послезавтра. Сейчас ей нельзя разговаривать.

На круглых часах, над дверью операционной, было семь минут третьего.

Я поняла наконец, что часы стоят.

Сестра Маша проводила меня до конца коридора.

- Повезло вам, что Белов оказался здесь. Он редко дежурит. И операция редкая. Несложная, конечно... Но аллергический шок получился.

- Что... это"

- Совсем было плохо. Теперь уж я вам сознаюсь. Она все время склонялась ко мне, обнимала за.

плечи. Длинные серьги еле позванивали.

- Я до утра присмотрю за ней...- Мы дошли до конца коридора.- Иван Сергеевич перед операцией, чтобы проверить, как она там... спросил: <И как же тебя зовут"> А она отвечает: <Елизаветой>.

- Так ее и зовите,- попросила я.- А то еще не откликнется... Значит, это были не практиканты"

Она не ответила.

Я стала спускаться вниз.

<Много людей прошло через мою жизнь,- думала я.- А эти двое останутся со мной навсегда: Иван Сергеевич, Маша... И Ваня Белов. Он тоже был рядом. А отца-то его звали Андреем... Андреем, а не Сергеем. Как же я забыла? Такой милый, застенчивый человек. Все время предлагал снять пальто. А я говорила, что пришла на минутку. Мама Ванина, тоже милая и застенчивая, смотрела на мужа с укором и говорила: <Что же ты, Андрюша, не предложишь раздеться?> Тогда он снова просил меня снять пальто>.

Тут я увидела Алену... Она сидела на длинной скамье возле больницы. Моросил нудный дождик.

- Ну что"! Вера Матвеевна...

Я не выдержала. Опять стала плакать. Она вытирала со щек мои слезы и капли дождя. Не платком, а теплыми, мягкими пальцами. Наверно, так она утешала своих малышей.

- Очнулась уже. Очнулась...- сквозь слезы сказала я.- Нам повезло. Дежурил Белов! Сказал, что придет на свадьбу. А почему вы... на улице?

- То войду в вестибюль, то выйду. Не могла на одном месте... Я виновата, Вера Матвеевна.

- Нэ вздумайте повторить это в детском саду! - встрепенулась я. И перестала плакать.- Вы обязаны быть педагогом, но не провидцем. Я сама должна была предупредить.

- Вы и предупредили,- мягко, но упрямо возразила она.

- Врача... Но не вас.

- А я должна была узнать у врача. Про всех все узнать!

- Вот теперь и узнаете. Опыт требует жертв... Вы мне поверьте.

- Но не таких!

- Если б мы знали, где упадем... подстелили б соломку. Это старая истина. Вот вспомнилось мне сегодня...

Нет, я не собиралась учить Алену на своем горестном опыте. Просто я хотела этим опытом утешить ее. И начала рассказывать про мужа, про Володю, про Ваню Белова.

Мужчины оглядывались на нас. Я стала говорить тише. А они продолжали оглядываться.

Вернувшись домой, я написала письмо Володе и Клаве. Телеграмму посылать я не стала. Да и в письме обо всем рассказала очень спокойно, умолчав о смертельной опасности, которая грозила нам всем. Я давно сделала для себя правилом: не заставлять других переживать то, что я могу пережить сама... Тем более когда речь шла о буре, которая уже пронеслась.

Стараясь поменьше писать о болезни Елизаветы, я сосредоточила свое внимание на Ване Белове,

<Я была не права,- писала я сыну.- Но как и ты мог забыть о нем" Что из того, что мы уехали на другой конец города".,.>

В ответ на письмо прилетела Клава.

Она подробно рассказала, как Володя переживал весть о болезни Елизаветы. И мои упреки по поводу Вани Белова... О своих переживаниях Клава не говорила, поскольку мне было ясно, что она, как всегда, разделяла Володины чувства. К этому я привыкла.

Услышав о какой-нибудь неприятности, Клава сразу начинала искать глазами Володю. Даже если он был в другом городе... <Не пора ли мужчиною стать"> - спрашивала я прежде у сына. Клавина беззащитность заставила его стать защитником, а значит, мужчиной.

<Мы с Володей...> - так чаще всего начинала она. Если же она говорила, к примеру: <Володя очень устал и мечтает о юге!> - я понимала, что и она тоже нуждается в отдыхе. Она не умела уставать, мечтать и волноваться одна. Без участия мужа. С годами она даже стала еле заметно припадать на правую ногу. Потому что так ходил о ч...

Иногда мне даже казалось, что мой сын еще более дорог ей, чем моя внучка. И как ни странно, меня это радовало. Внучка, ее жизнь, ее будущее были теперь главной и наверняка последней целью моей жизни.

В тот час, когда эта главная цель была в смертельной опасности, ко мне пришел Ваня Белов. И не только потому, что его имя и фамилия совпали с именем и фамилией хирурга. А и потому, что он был рожден приходить к людям в такие именно часы и минуты.

Клава все-таки заставила меня поведать о некоторых подробностях болезни и операции.

Она обернулась, как бы ища Володю... Но его не было, и тогда она разрыдалась у меня на плече

- Что могло быть! Что могло быть"! - шептала она.

Я попросила ее:

- Не надо пересказывать Володе все, что уже миновало. А то и он прилетит!

Она пообещала и помчалась в больницу. А я распечатала Володино письмо, которое она привезла.

Письмо было длинное. Он волновался об Елизавете... А дальше писал: <И я, мама, вспомнил о Ване. Все вспомнил! Даже то, чего ты не знаешь. Ваня просил меня никогда не раскрывать эту тайну. Но прошло больше двадцати лет... И сейчас, за давностью срока, можно сознаться. Математичку-то запер я! Это получилось как-то само собой. Я заглянул тогда в щелку... Вижу, она перед зеркалом прихорашивается, а больше никого нет. Просто не понимаю, честное слово, как моя рука повернула ключ. Очень я математики, наверно, боялся. Потом

Ваня стал убеждать меня: <Ты - сын классной руководительницы и запирать учителей не имеешь права!> Я поверил ему. А после, честное слово, терзался. Поэтому, может быть, и звонить ему перестал. Ну, а потом уж мы переехали... Когда я верчусь, мы обязательно найдем его, мамочка!>

Значит, Ваня снова принял на себя чужую вину?

Я была уверена: он поступил так вовсе не потому, что решил сделать самопожертвование как бы своей профессией. Сеньке грозило второгодничество, а мне (именно мне!) позор на всю школу,- и он, как хирург, должен был не раздумывать, а спасать. Он, которого я считала своим злым гением...

Но почему же в тот раз, когда речь шла о Голубкине, я не дала себя обмануть: я знала, что Ваня заслонил Сеньку собой. А тут я поверила... Хотя всем было известно, что Ваня Белов - математик и ему незачем было запирать Ирину Григорьевну. Сперва Володя позволил себя убедить... А потом и я тоже. Неужели человек стремится все на свете осознавать с позиций своих интересов" Да нет... Ваня Белов это опровергает.

Я не стану ждать возвращения сына. Я сама найду Ваню. Сама!..

6

Фереулок, где когда-то учились Володя и Ваня, трудно было узнать. Новые дома молодцевато поглядывали на невысокие старые здания. Мне казалось, что я пришла в семью, некогда мне очень близкую, с которой я не виделась десятилетия и в которой все изменилось: дети выросли, появились внуки,- и лишь самые старые члены семейства напоминали мне о былом. Но они-то и были мне особенно дороги...

Таким старым членом семейства показался мне Ванин дом, что стоял прямо напротив школы, через дорогу. Он сохранился, к счастью... Мимо него шли с уроков ребята. Мальчишки, как во все времена, проявляли доблесть и остроумие, а девочки делали вид, что этого не замечают.

Беловы жили на первом этаже. Я хорошо помнила. Вместе со мной в парадное вошла девочка и направилась к той самой квартире. Она была светловолосой, на ее носу и щеках тоже были рассыпаны приметы наступавшей весны.

<Неужели это Ванина дочка? - подумала я.- Ей лет тринадцать или четырнадцать. Вполне может быть!>

- Ты не Белова? - спросила я.

- Белова?

Она рассмеялась. В ее возрасте девочки очень смешливы... И что именно рассмешит их - трудно предугадать.

- Беловы отсюда уехали. Очень давно... Я их даже не помню.

- В другой город? - спросила я, потому что боялась этого.

- Не-ет... Просто в другое место.- Она открыла дверь своим ключом.- У мамы записан их адрес-Мама сейчас на работе, но я посмотрю. Кажется, он в записной книжке.

Девочка была деловитой и не чересчур многословной. Она не стала расспрашивать, кем я прихожусь Беловым и почему их ищу. Она молча перелистала записную книжку, лежавшую на столике у телефона. Сказала самой себе:

- Ну вот... Я же знала!

Потом переписала адрес. И протянула мне.

Я схватила листок... Она опять засмеялась. Наверно, от удивления.

- Спасибо тебе,- сказала я, успев разглядеть, что Беловы живут в районе Филей.- Спасибо!

Я не вышла, а выбежала ча улицу, держа адрес в руке. Теперь, когда я знала, что Ваня в Москве, знала, где он живет, мне не терпелось скорей, как можно скорей увидеть его...

Можно было ехать на автобусе или в метро. Но я схватила такси. И стала по дороге рассказывать шоферу, что вот через столько лет нашла прекрасного человека. Таксисты целые дни вслушиваются в чужие истории - и оттого становятся либо равнодушными, ко всему на свете привыкшими, либо восприимчивыми и чуткими. Этот сразу же стал вспоминать подобные случаи и каждым движением показывал, что очень хочет ускорить мою встречу с Ваней.

<Конечно, в такое время и Ваня может быть н-з работе,- думала я.- Но тогда старики дома. И я посижу с ними... Подожду. Если, конечно, они живы-здоровы>.

Старики были живы.

Только встреча с людьми, которых мы не видели много лет, дает нам понять, что же такое время. Встречаясь повседневно, мы не замечаем, не чувствуем перемен, которые оно, время, накладывает на лица, на характеры, на походку.

Старики Беловы были уже действительно стариками. Годы сгорбили их, иссушили их лица.

Увидев это, я взглянула на себя в зеркало, висевшее возле вешалки. Тем более, что они не сразу меня узнали.

Ванин отец, как и тогда, стал просить, чтобы я сняла плащ.

- Вот съехались с родственниками,- объяснила мне Ванина мама.- С братом Андрюшиным...

- Простите, что я не заходила к вам столько лет... А Вэня-то как? Где он"

Они провели меня в комнату.

В самом уютном месте стоял тот же стол, слозно Ваня был по-прежнему школьником. А над ним висела та же самая фотография, где он был третьим в пятом ряду. Висела еще одна фотография Вани... Только расписания уроков не было: их сын все же вырос.

- Ну, как он"- снова спросила я.

Ванина мама подошла к столу, выдвинула ящик и протянула мне небольшой листок. Бумага была серая и шершавая.

Там было написано, что 27 апреля 1945 года их сын, Иван Андреевич Белов, пал смертью храбрых в боях за город Пенцлау.

Я никогда не слышала о таком городе...

Александр >Ioc*iMtni ни

41L

KJ

На окраинах Москвы

снег почти что первозданный:

между улиц,

между зданий

пустыри, поляны, рвы.

И такие есть места,

где найдешь лод небом синим

чудо-лес в убранстве зимнем

рядом с домом,

метрах в ста.

На окраинах Москвы

стиль почти что деревенский:

здесь природа

во главенстве

быта, времени, молвы.

На окраинах Москвы

взор людской ничто не застит:

дали настежь,

сердце настежь -

до круженья головы.

И с землей наедине

город любишь свой все так же,

дышишь глубже,

видишь дальше

на родимой стороне.

О

И встал над чадом быта человек и вкруг себя устало кинул взоры, чтоб всей душой - отныне и навек - соединить земли своей просторы. Такая высь и даль открыли свет - без края высь и без начала дали: на тыщи верст, на миллионы лет

пути, судьбу, свершенья загадали.

Хотелось вдаль идти, теряя счет всему, что есть ликующего в мире... И он пошел на солнце, на восход,

то лес, то дол беря в ориентиры.

Он шел полями - не было границ, он шел лесами - не было предела.

и вся земля

плыла на пенье птиц,

и вся земля невестилась и пела.

Над ширью рек недвижно замирал

и плыл ло ним, любуясь на закаты,

и видел горы,

может быть, Урал

или Тянь-Шань, Хибины и Карпаты.

И жизнь, что выше злата-серебра, представилась душе совсем иначе, и открывалось сердце для добра,

для веры, для надежды, для удачи.

И долгий путь немого торжества

был неуемней самой горькой муки...

И не могли

не прозвучать слова,

и не могли не отозваться звуки.

О

Вновь в своем бытие городском я к одной прибегаю опоре: лее -

под ветром встающее море,- окунаюсь в него рывком. Вот и схлынули грохот и зной, свищут птицы, желаниям вторя: лее -

под ветром звенящее море, не контрастное с тишиной. Блики солнца и листьев литье, облака оседают на взгорье: пес -

под ветром открытое море, не ведущее в забытье. Дом пернатых, обитель зверей, от беды заслонит он, от горя, пес -

под ветром зеленое море, мне дороже всех синих морей.

О

Дни напролет не смолкают веселые звуки в дальностях неба, на всем протяженье

земли.

Нет первобытности:

дети прогресса, науки быстро во все закоулки проникнуть смогли.

Взгляд отмечает одно, как бы ни был

нечаян -

мчащихся, рвущихся вдаль,

или вглубь,

или ввысь.

Брежу наивно дремотностью тихих окраин, где вызревали бы исподволь

чувства и мысль. Ритмы эпохи освоились в книгах

и в письмах, как динамитом, взорвав неторопкость

строки.

Нет пасторальности в мире -

и ныне и присно - с вечною скукой, с припадками вялой

тоски.

Как-то диковинно топать пешком

на просторе, как-то сподручней колесами мерить

маршрут.

Кто же ответит:

откуда фатальность в задоре путь по земле сокращать до часов

и минут!

В век скоростей малодушны и вздохи

и ропот.

Пусть же с доверьем ко времени разум

живет.

Нет изначальности,

но человек,

а не робот - слышу и вижу, сличаю и думаю

дни напролет.

Михаил Синельников

Наводнение

Коня на лихом перегоне Уже не удержишь в узде - Киргизские красные кони Спешат по шипящей воде.

И лтиц быстрокрылые тени. Как пенные всплески, бегут. Идет по пятам наводненье, И ширится сдавленный гуд.

И слышится дышащий шепот: - Вода! Я - вода, я - вода. И движется бронзовый топот. Отброшенные повода.

И мчащихся клиньев отряды Забыли хозяев своих. И всадников смутное стадо Доверилось разуму их.

И людям желанны просторы, Но кони уводят туда, В далекие, дальние горы. Откуда уходит вода...

2. <Юность> - 10.

Рождение музыки

Стрела, висящая в полете, не слышит пенья тетивы. И воздух огненный колотит над тихим посвистом травы.

А за спиной - узоры луга. И море синее горит. И лука узкая излука пастушьи сказки говорит.

И вот, прислушавшись к работе деревьев, облаков и вод, струна, звенящая в полете, о человечестве поет.

И девочка с горячей скрипкой, тяжелой для ее плеча, коснулась музыки с улыбкой иглой смычка, стрелой луча.

А вечером - стрела в колчане. И тихо-тихо веют сны... Ключа скрипичного журчанье, смычка мгновенное молчанье, сердцебиение струны.

Лев

Коськов

о

Все гораздо проще стало, И вечерние снега Не сравню я, как бывало, С балеринами Дега. Среди уличных свечений Снег вершит свой плавный бег. Он хорош и без сравнений. Потому что - просто снег. Он валит стеною плотной. На минуту, на века, Молодой, и беззаботный, И задумчивый слегка. На века иль на минуту! В этой снежной тишине Почему-то, почему-то Снова видишься ты мне. Юной, робкой и влюбленной, И, как много пет назад, Рукавичкою зеленой Машешь мне сквозь снегопад.

17

ПОВЕСТЬ

Раиса

ГРИГОРЬЕВА

ПОСЛЕДНИЕ ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ

Глава первая

Рисунки

М. ЛИСОГОРСКОГО.

Rваниха приподняла керосинку, покачапа на весу и, убедившись, что внутри плещется еще довольно много керосину, неторопливо поставила обратно на табурет. Давно уже следовало разогревать чайник, готовить завтрак, но она медлила. Последнее время она вообще не торопилась. В маленькое оконце лился свет яркого дня. Желтый от солнца квадрат на застланном старой клеенкой полу даже на взгляд казался теплым, хото становись на него босыми ногами, грейся. А в комнате все равно зябко. Сияние за окном - оно обманчивое. У него уже нет сил прогреть исподволь остужающуюся к осени землю. Холод просачивается из подпола в комнату, и отгородиться от него нельзя ни тряпками, какими сама Иваниха позатыкала щели в полу и пазы вокруг крышки подпола, ни клеенкой, которая должна была бы хоть от сырости спасать. Не спасает: от покосившихся бугристых стен тянет отсыревшей штукатуркой и кисловатым запахом влажного обойного клея.

Иваниха постояла, подумала, затем решительно толкнула дверь и вь несла керосинку во дворик.

- Давно бы так-то,- заметила она сама себе вспух, устанавливая свой переносный очаг на плоском камне, не раз именно для этой цели употреблявшемся. Усевшись рядом на пенек, огляделась и опять не смогла удержаться от восклицания:- Благодать-то, господи!

Еще недавно на противоположной стороне улицы, тянувшейся по дну оврага, по берегам грязного ручья со странным названием - речка Кипятка, прямо напротив Иванихиной избушки стояли домики, сараи, сараюшки с громоздящи мися на крышах брикетами сена и антеннами телевизоров. Склон оврага, к которому лепилась та сторона, почти не был виден. Теперь же на месте домиков валяется лишь битый кирпич, куски старой жести, рассыпающиеся в труху доски, и ничто больше не загораживает от глаз противоположный склон оврага. Сталс видно, что он весь, до самого верха, плотно покрыт курчавым, жестким на вид кустарником ржаво-багрового цвета. Над оврагом поднималось высокое, звонко-синее, без единой белой царапины небо, и от резкой его синевы еще сильнее багровели заросли на склоне. Среди малознакомых Иванихе кустов, из тех, что сажают обычно в городских скверах, она разглядела привычное: дрожащие осинки, золотые круглые листья невесть как попавшей сюда липовой поросли и желто-зеленые, тоже не сумевшие выбиться выше кустов недоростки-березы.

Овраг этот был вовсе не похож на ее роДнОе село Грушево, равнинное, черноземное село с широкими, размашистыми улицами и крепкими белеными домиками в зелени садов. Но заросший склон вдруг напомнил Иванихе если не само Грушево, то кустарниковые пустоши за селом, когда они вот так же млеют в тихом безветрии бабьего лета.

- Уж скраснели кусты-то, скоро лист опадет,- раздумчиво заметила она, легко и вольно вздыхая и вся отдаваясь тишине, осенним запахам, разлитым в воздухе, приятному теплу. Тихо подступила дрема, веки прикрылись сами собой.

Однако сладкого сна не получилось. Это только на вид Иваниха была покойна и всем довольна- А на самом деле ее в последнее время все томило какое-то внутреннее беспокойство, все пощемливало сердце, а отчего, она не задумывалась. Теперь, едва она закрыла глаза, беспокойство это отделилось от нее и встало у калитки. Встало оно в облике Полин-ки Карабановой, ее соседки по Грушеву, умершей недавно, уже когда Иваниха жила здесь, у дочерей. К калитке подошла не такая, как была в последние годы, а совсем молодая Полинка. Обратившись к Иванихе, назвала не бабушкой Иванихой, а теть Ню-шей, как называли ее давным-давно. На Полинке был подвязан новый фартук, синий в мелкий белый цветочек. Когда-то - Иваниха хорошо это помнит - они вместе с Полинкой перед каким-то праздником, кажется. Первым мая, брапи в кооперативе одинакового ситцу на фартуки, вот такого, синего в белый мелкий цветочек. Странно, что Полинка его до сих пор не износила. Стоит у калитки, сложила руки на груди под фартуком, смотрит так жалостливо и покачивает головой.

- Ты что. Полинка,- спрашивает ее Иваниха,- гы что такая печальная?

- Жалко, теть Нюша,- отвечает Полинка.

- Чего жалко-то"

- Тебя жалею, теть Нюша.

- Меня-то" Да за что ж меня жалеть" Чай, у меня все ладно. Сыта, обута, одета, угол свой, ноги, слава богу, носят, чего еще мне надо"

- Плохо тебе, теть Нюша. От еды тебя отвернуло. И от дела всякого - тоже. Смотри-ка, я уж корову давно в стадо выгнала, поросенка накормила, печь истопипа, воды наносила, я уж на ферму сбегала, телят напоила, почистила. Домой обедать иду, а ты еще чаю себе согреть не собралась. В комнате у тебя не метено. Платок-то на голове - и не узнаешь, что белый был! А ведь ты как чисто ходила, геть Нюша! Не к добру это!

- Ну ты, давай не причитывай по мне! Плакальщица какая нашлась. Все у меня ладно! - прикрикнула на нее Иваниха, но не очень уверенно, так как чувствовала, что Полинка-то правду говорит.

А та, поглаживая теленка с белой звездочкой на пбу, который когда-то на ферме был в Иванихиной группе - и откуда только взялся здесь тот теленок? - продолжала возражать:

- Где ж ладно-то" А что дочки твои, Клавка с Лариской, и зять Анатолий одну тебя оставили в этой хибаре, это разве ладно"

- Да они без меня никак и не переезжали, еже-пи хочешь знать! Я сама уперлась. У меня, мол, пенсия, поживу, мол, сама, и все! - совсем рассердилась Иваниха.- А ты давай-ка отсюда, жалельщица.

не трави-кв сердце! - Она хотела махнуть на Полин-ку рукой, но только слабо пошевелила пальцами и от этого проснулась. Никакой Полинки, конечно, во дворе не было. И что за чушь несла эта Полинка, хоть и во сне". Ведь обе дочки вместе с зятем и вправду дважды откладывали переезд, все пытались уговорить мать переехать с ними в новый дом. И теперь зовут к себе, сами к ней наведываются...

Старуха продолжала мысленно, уже наяву, спорить с бывшей соседкой, но чувствовала себя все неувереннее и от этого еще больше сердилась.

- А ты зачем сюда? - перенесла она свое раздражение на Цыгана, поджарого соседского пса, на черной блестящей шерсти которого не было ни одного светлого пятнышка.- Уходи давай! Ну!

Цыган попятился и снова замер, чуть заметно повиливая хвостом и просительно глядя на Иваниху. Она отлично поняла его и ядовито возразила:

- Ишь, какой! Скулил бы пошибче, когда хозяева-то уезжали, они бы тебя, может, с собой... А то, вишь, оставили. Не нужон, значит. Иди, иди, пошел!

Цыган не уходил. Лишь смотрел искательно своими блестящими коричневыми глазами.

- А меня-то, слышь, Цыган, звали с собой. Уж как звали...

Тихонько запел чайник на керосинке. Иваниха привернула фитили. Есть не хотелось. Наверное, и вправду, <отвернуло>, как сказала во сне Полинка.

То, что дочери настаивали переезжать в новый дом сразу вместе с ними, было правдой. Иваниха до осени решила еще остаться здесь, на Кипятке. В ее годы трудно и даже боязно менять насиженное место, бросить все, к чему привыкла. Довольно уж и того, что переехала из Грушева сюда. Здесь, на окраине города, в этом овраге, все же что-то напоминает деревню. Вот хоть грядки за домиком. Вовсе не большой клочок, но все-таки земля. Босиком по ней походишь, семечко какое в нее ткнешь, потом смотри, как ростки проклевываются, жди урожая. Перед домиком, посреди улицы, течет речушка Кипятка. Дочери Иванихи, Клавка и Лариска, не велели матери ничего полоскать в этой воде. Говорили, грязная, мол, чуть ли не из бань каких-то течет. Ну, Иваниха и не полощет, хотя грязи особой не заметно, вода только желтоватая. Конечно, Кипятка эта тоже не бог весть какая Волга, а все-таки речка.

Улица в овраге и впрямь была не совсем городской. Но и не то чтобы сельской. Раньше, много лет назад, пустырь с пересекающим его оврагом лежал между холмом, в который упирались окраинные городские улицы, и старинным селом Троицким. С годами город и село Троицкое постепенно сближались. Село выдвинет навстречу Большому Городу крэ-пенький домок, рубленный в лапу, город толкнет в сторону села засыпной домишко: стены - здесь доска, там доска, а посредине черт те что насыпано. Пока еще Городу было не до того, чтобы прихорашивать охвостья своих пригородов. Шло большое промышленное строительство и перестройка того, что, собственно, называлось Городом.

Быпа, скажем, в Городе улица старенькая, дрях-ленькая, как траченный молью рукав у хорошей шубы. Раз - отрезали рукав, выбросили старье, не пожалели нового материала. И вот уже атласом широченных окон блестит та самая улица, манит бархатом травки новых газонов, теснит ребрами высотных зданий соседние улицы и площади. И сразу становится видно, что те, хоть и казались еще недавно вполне крепкими и приличными, теперь вовсе никуда не годятся. Приходится и их - под стать новому рукаву. А там и в новом наряде становится тесно богатырю Большому Городу, уж и новые швы трещат. Приходится снова расширять да перекраивать...

Пока в Большом Городе велось большое строительство, на пустыре шло свое, маленькое. Сначала времянки облепили холм, где кончались городские дома, потом сползли на пустырь, пошли навстречу домикам из села Троицкого. Когда пустырь весь застроился, домики поползли вниз, в овраг, и выстроились двумя рядами по берегам нечистой, но теплой речушки Кипятки. Так и возникла улица со странным названием Кипятка. Низенькие домики, сарайчики, заборчики с калитками, а в конце ее - надо же пить-есть жителям новой улицы - вырос магазинчик, в котором торговали хлебом и бакалеей. Селился на Кипятке разный люд, все больше приезжие из сел и деревень. Некоторые, убедившись, что спрос даже на такое жилье, как здесь, все возрастает, наскоро лепили хибары, подобные пчелиным сотам. Чем больше клетушек, тем больше доход. Другие - их-то и было большинство - селились здесь временно, на скорую руку, лишь бы крыша над головой на два-три года, а там видно будет. Не зря ведь в Городе, который без конца требует рабочих рук, строится столько новых домов. С тем приехали сюда и Лариса с Клавой, когда решили в городе искать своего счастья. Иваниха продала домик в Гру шеве, дала дочкам денег на покупку этой вот хибарки, а сама поселилась у соседки-вдовы. Обе продолжали работать на ферме. А года два тому назад Иваниха насовсем покинула Грушево, переехала к дочерям. Дочери очень приглашали, говорили, что она стара, что беспокоятся за нее. К тому же конец овражной жизни приближался все явственней, все больше новых кварталов возникало на бывших окраинах. Все реальнее становилась надежда на хорошую квартиру, и получать ее на четверых было, несомненно, лучше, чем на троих: на Иваниху, если она переедет сюда, полагалась площадь.

Площадь они получили: небольшую трехкомнатную квартиру на девятом этаже нового дома. Да вот самой Иванихе туда ехать не захотелось. Забираться бог знает куда, под самое небо... Нет, уж лучше она еще здесь, по земле, походит. Уцепилась за удобный предлог: урожай с огорода не убран. Но если уж по всей правде, так не одна боязнь перемен удерживала ее от переезда. Дети" Но они не давали повода осуждать их за плохое отношение к матери. Зять грубостей не позволял, и дочки относились к ней вроде обыкновенно, а Иваниха с каждым днем все сильнее обижалась, то ли на дочерей, то ли на свою жизнь, и от этого охватывала ее глубокая тоска. Нет, дочки ее жалели... Давно ли переехали, а уже соскучились. Явилась Лариса, потащила к себе. Но как-то уж так вышло, что и после поездки в новый дом прежнее неясное беспокойство не рассеялось, а еще больше стало угнетать старую.

В тот вечер, когда приехала Лариса, они немало посмеялись. Входя в комнату, дочь стукнулась лбом о притолоку. Всего месяц прошел, как выехала из этого домика, а уже забыла, что, входя, надо нагибаться. И туфли новые запачкала. Речушка Кипятка начала по-осеннему разливаться, подтапливать берега, а Лариска шагает гордо, под ноги не глядит. Вот и вляпалась.

И туфли и ушибленный лоб - это было смешно. Иваниха весело пошучивала над дочкой. А потом перестала. Очень уж неласково уговаривала ее Лариса переезжать в новый дом.

- Хватит дурью-то мучиться,- говорила она, выкладывая свертки с гостинцами.- На грядках у тебя две луковицы да полторы свеклины. Всему три копейки цена в овощном ларьке. А мы из-за этой ерунды сколь денег прокатываем. Да и некогда возжаться с тобой. Давай-ка свертывай барахлишко в узел, я такси приведу и - айда!

На это Иваниха возражала, что вовсе не из-за цены тех луковиц не хочет бросать свои грядки, а трудов жалко. Поживет, пока тепло. Урожай сымет. Бес-покоиться о ней вовсе не нужно - сама со своим хозяйством управляется; и еды не надо возить - всего у нее хватает.

- Перед людьми бы хоть нас не срамила,- возвысила голос дочь,- скажут, бросили тебя в овраге этом. А того не знают, что забрать тебя куда бы легче, чем вот так кататься туда-сюда. Одни пересадки, в два конца дорога тридцать копеек.

Иваниха всю свою трудную жизнь зарабатывала немного, транжирить попусту не была приучена. Но сейчас, едва ли не впервые, ее неприятно поразило не только Ларисино покрикивание, но и то, что дочь все возвращалась к мысли о копейках. А та продол жала:

- Собирайся давай, а то не сегодня-завтра как подъедет бульдозер да зацепит с одного боку наш дворец, так враз его вроде и не было.

- С чего это ему зацеплять, сбесился он, что ли" - упрямилась Иваниха.- Чай, в которых домах живут, те не рушат. Вот Ермишины еще не выезжали. Подавай им из четырех комнат кварт ру тогда согласятся. Козихина Шурка все выкозюлива я, а ты - вроде я одна на Кипятке осталась.

- У Козихиной интерес - квартирантов терять не хочет. Платют ведь ей квартиранты-то.

- У меня пенсия помене ее, а мне хватает. Вот и поживу маленько на свою,- все больше почему-то обижалась Иваниха.

Они бы долго препирались, если бы дочка не пошла на компромисс. Уговорила Иваниху приехать пока в гости: надо же когда-то к новому месту привыкать. Иваниха поехала.

Нет, не права была Лариса, расписывая, что из окон ихнего девятого этажа на небо надо не вверх, а вниз смотреть. Посмотришь вниз - увидишь не облика, а все ту же землю, только далеко, голова кружится. А впереди, совсем близко, стоит домина на целых шестнадцать этажей. Гляди, если хочешь, на его окошки, тут вспыхнет свет, тут загаснет. Всю бы ночь и проглядела, если бы не боялась разбудите своих. Младшая дочь Клавдия постелила ей в своей комнате, на раскладушке, пока не определили постоянного места. В третьей комнате - ее величали залой, а Иваниха про себя назвала горницей,- стояли только стол со стульями да кресла с телевизором, там спального места не предвиделось. Когда укладывались, дочка десять раз спросила, не перестала ли мать храпеть во сне. Очень она, Клава, отвыкши от храпа. Вот Иваниха и проворочалась без сна, боялась захрапеть. И днем потом не уснула - не приучена укладываться днем.

Рано утром обе дочки и зять ушли на работу. Иваниха осталась одна. Хотела чаю вскипятить - побоялась зажигать газовую плиту. Дочки объяснили, что газ - он и взорваться может, а как с ним обращать ся, Иваниха не запомнила. Даже по полу ходить побаивалась - покрытый лаком паркет зеркально блестит, как ходить по такому? Внезапно в Ларисиной комнате что-то щелкнуло, пискнуло, послышались жесткие царапающие звуки. Иваниха испуганно прислушалась, потом пошла, опасливо поглядывая под ноги, посмотреть, что там. В коридоре споткнулась о диванчик и больно ударила ногу. Что за черт, еще зачем-то диванчик купили и сюда поставили! Правда, на вид-то он аккуратный такой, узенький, и коридор вроде нарочно для него в этом месте расширяется, а все равно незачем было тратиться зря.

Только ноги об него оббиваешь. Спать если кого ло-жить на нем, то, упаси бог, на самом-то ходу... Так она посидела, поворчала, растирая ушибленную ногу, и побрела дальше, в залу-горницу. В клетке, на подоконнике, суетилась желтенькая птичка. То она трогала тоненькой, тоньше самой махонькой веточки, ножкой с бледным коготком прутья своего проволочного домика, и тогда раздавались эти жесткие, странно звенящие звуки; то клювиком охорашивала перышки на груди; то, вытянув шейку и прикрыв свой черный, круглый, как зернышко, глазок, начинала пощелкивать, пробуя голос.

Она - догадалась Иваниха - хоби канарейка! Иваниха знала, что Анатолий, как только переехал в новую квартиру, завел себе эту птицу, которую почему-то называли то канарейкой, то хоби. Лариса, пошучивая, говорила, что Анатолий собирается через эту хоби миллионером стать - не пьет, не ест, все только с ней и возится. Он мечтает купить кенаря своей канарейке, а как пойдут у них кенарята да как начнет он их продавать, деньги девать некуда будет... В другой раз, уже без шуток, она говорила матери, что дело это неплохое, прибыльное. Птенчики эти желтые и вправду ценятся дорого.

Куда еще богатеть, думала Иваниха. И так денег - черт на печку не вскинет. Кресел вон накупили. Сроду кто из них в креслах сиживал"

Вечером, когда приехала сюда с Ларисой, очень хотелось посмотреть на эту птицу, сулящую богатство ее зятю с дочкой, но клетка была накрыта куском старого одеяла, и попросить, чтоб открыли, Иваниха не посмела. Накрывали клетку, чтобы птица, разбуженная утренним светом, в отсутствие хозяев не запела вольно, как ей самой захочется, в приучалась бы под хозяйским контролем исполнять мотивы, какие наиболее ценятся. Сегодня, с утренними разговорами, закрыть, по-видимому, забыли. Но и то не беда. Она, эта хоби, и несмотря на яркий свет, не особенно распелась. Попрыгала, пощелкала и уселась на жердочке, прикрыв глазки и склонив голову набок. Иваниха постояла, подивилась нежно-желтой окраске птицы - канарейка не просыпалась, и старухе стало скучно стоять возле нее. Отправилась потихонечку обратно в Клавину комнату, да и уселась там, поджав ноги под стул, тоскливо оглядывая пугающую блеском полированных поверхностей новую мебель.

Среди чужих, враждебных вещей взгляд ее вдруг заметил знакомый предмет. На бельевом шкафчике, который Иваниха по-своему Называла комодом, стоял коричневый глиняный барашек с завернутыми в крутые кренделя рожками. Один рожок, впрочем, был уже отбит. В прошлом году, когда Клаве на работе к Восьмому марта подарили эту игрушку, Иваниха ворчала на неизвестных ей умников, додумавшихся дарить этакую бездель. Но потом привыкла к барашку и сейчас обрадовалась, будто на чужбине земляка встретила. Поднялась, взяла в руки, потрогала шершавинку на месте отбитого рога, фартуком осторожно стерла пыль.

Больше делать было нечего. Захотелось уйти отсюда, выйти на волю, походить ногами по земле. Но как уйдешь" Лестницы нет в этом чудном доме, а на лифте спускаться она не умела. Лифт здесь автоматический. Надо какую-то кнопку нажать - сам открывается, тут же сам захлопывается и с грохотом летит вниз. Страшно. Ей стало еще тоскливее, чем было. Хоть с барашком, что ли, поговорить"

- Выбросить тебя пора, так ей, небось, жалко, а приглядеть да вон хоть пыль вытереть, это неохота,- вслух проворчала Иваниха.- Что молчишь"

Барашек в ответ тупо таращил глиняные глаза.

- И меня вот этак же,- ставя игрушку на место, печально усмехнулась Иваниха,- право, этак же...

Когда молодые вернулись с работы, Иваниха попросила проводить ее вниз. Дочки пререкались, кому идти, обеим было некогда. Тогда зять с досадой отошел от хобиной клетки - он не то чистил ее, не то корм насыпал - и поплелся к двери. Сказать ничего не сказал, но старухе и так совестно было, что оторвала человека от важного дела.

Зато внизу Иваниха Ездохнула облегченно. Здесь была жизнь естественная и понятная. У дома на новеньких, еще в не вылинявшей краске скамейках сидели женщины - и пожилые, как она, и помоложе. Между только что высаженными и заботливо привязанными к колышкам тоненькими тополиными прутиками бегали дети.

Разговоры на лавочке тоже были понятны Иванихе. Пожилая рыхлая старуха в пестром байковом халате, проворно вязавшая на спицах что-то вроде кофты, рассказывала, что она с семьей переехала в этот дом из подвала.

- Теперь даже представить невозможно, как ютились,- говорила она,- в одной подвальной комнате с самой войны: и я, старуха, и молодые; дочка замужем, сын женатый, а потом и дети ихние. Теперь получили две квартиры, двухкомнатную и трехкомнатную, где я-то живу, в каждой кухни большие, и прихожие, и ванные, и шкафы разные в стенах, а все вроде нелишне, только-только в самый раз. Я сразу уж и привыкла, будто так и надо.

- А что же,- легко вошла в разговор Иваниха,- человек-то, он такой, к черному сухарю долго привыкнуть не может, а к белому-то хлебцу - сразу, будто всю жизнь ел.

Она чувствовала себя так, будто давным-давно соседствует с этой старухой и другими женщинами, сидящими на лавочке. И они также не удивились ее словам, а старуха согласно закивала головой.

С другой стороны рядом с Иванихой сидела молодая женщина, лицо которой будто все состояло из длинного клювастого носа. <Как ворона, право,- подумала про себя Иваниха, искоса разглядывая маленькую головку с гладкими, короткими волосами и недобро смотревшими живыми глазками.- Только что не черная она, а то бы как есть ворона>.

<Ворона> держала возле себя целую пирамиду новых кастрюль, составленных одна в другую и перевязанных веревочкой. Видимо, сразу и основательно устраивалась на новой кухне. Но почему-то радости по поводу покупки она не выражала, а монотонно, с недовольством бубнила, что у нее все не как у людей. Если бы из барака, где они жили, выселили их в прошлом году, сынишка сразу пошел бы в ту школу, что вон виднеется напротив, а так он в первый класс ходил в одну школу, а теперь надо переводить в другую. Давай теперь меняй учительницу...

Иваниха, чувств своих скрывать не привыкшая, тут же решительно прокомментировала:

- А как не так? Нам ведь все кругом обязанные. Мы ведь с тобой и в рай попадем, так и там вперед всего свои права начнем справлять: почему, мол, в раю, да не на верхней полочке...

<Ворона> неодобрительно повела носом из стороны в сторону, разглядывая невесть откуда взявшуюся новую соседку, бесцеремонно назвавшую ее на <ты>, потом встала и унесла свои кастрюли в дом.

Из раскрытых окон откуда-то с верхнего этажа доносилась музыка. Иваниха сначала было подумала, что включен телевизор или приемник, но звуки были сбивчивые: либо внезапно обрывались, либо без конца повторялось одно и то же коленце: неумелая рука снова и снова трогала одни и те же клавиши.

- Никак на пианине кто-то учится,- заметила Иваниха.

- Внучка моя,- не замедляя работу спиц, обронила старуха.- Прошлый год было одолела совсем с этим пианино. Без нас, слышь, в школу музыкальную записалась - после простых уроков еще туда бегать. И экзамен сдавала. Из ихней школы учительница пения ее на экзамен сама сводила. Все хвалила - очень мол, ты, Верочка, способная. Способная-то способная, а уроки учить где же? В наш подвал оно бы и не влезло, это пианино. Там и койки-то не помещались, на ночь раскладушки ставили. Ну, кое-как зиму отмучились, а нынче, как переехали, сразу на прокат инструмент взяли.- Слово <инструмент> легко слетело с ее языка с той особенной интонацией, какая давала понять, что в их доме пианино не предмет показной роскоши, а и впрямь служит обиходным рабочим инструментом.- Сын собирается свое купить в рассрочку, а пока хоть и на прокатном пусть учится, раз такая охота. Учителя говорят, у нее талант.

- Не стоит покупать. Теперь их никто и не слушает, эти рояли да пианино,- встряла в разговор еще одна соседка.- У всех магнитофоны, чего хочешь, то и прокручивай. А с транзисторами так не то что гулять, иной даже на работу бежит, а на пузе транзистор прицеплен. Девчонка ваша поблажит, потешится да и забросит свою музыку, а денежки - тютю. Попробуй потом его продай. Лучше гарнитур на такие деньги.

- Ну уж, кому чего лучше, всяк сам знает,- обиделась старуха.- У нашей Верочки не блажь, а талант, в консерваторию будет поступать.

Соседке, видно, ссориться не хотелось, она умолкла. Дальше разговор продолжался все вокруг того, как успели устроиться новоселы на новом месте. Иваниха тоже похвасталась, что вот ее зять, такой на все руки парень, успел покрыть лаком паркет во всех трех комнатах и коридоре. Женщины ахали, кто-то позавидовал. Ее стали с интересом расспрашивать, откуда она, какие дети. И тогда она, невесть зачем, без удержу пустилась хвалить своих девок, одну, и другую, и зятя. И какие они ласковые и заботливые, как торопят ее побыстрее переезжать из старого домика, чтоб ей там не было плохо да скучно одной.

Стемнело. Становилось прохладно. Соседки стали подниматься и уходить. Из окон понеслось:

- Костя, домой!

- Милочка, домой!

>- Володя-а-а, домой сейчас же! - Звонкие крики перекатывались из конца в конец по огромному двору, отдавались от стен многократным эхом, будто много людей аукалось в горах.

Постепенно все стихло. Старая Иваниха одна осталась на лавочке. Она сидела долго, ожидая, но спуститься за <ей, по-видимому, забыли. Тогда она подошла к лифту и стала дожидаться, пока кто-нибудь из жильцов поедет вверх и захватит ее с собой. И было ей почему-то так стыдно просить чужих людей об этой маленькой услуге, будто она просила милостыню.

Открывшая на ее несмелый стук Клавдия не удивилась тому, что мать сама сумела подняться, а лишь сердито упрекнула:

- И чего это стучать, когда кнопка звонка вот она, перед носом?

Лариса издалека, через весь коридор крикнула:

- Попозже не могла прийти" Днем делать все равно нечего, днем бы и гуляла. А то встаем вон как рано, а она вечерком попозже прогуляться надумала. Жди-ка ее!

От обиды у Иванихи перехватило дыхание. Ей захотелось немедленно ответить Ларисе чем-то резким. Но взглянула на нее, да и засмотрелась.

Узкий коридор, в котором, видно, из экономии не включали лампочку, был темен. Лишь в глубине его была открыта дверь, приходившаяся прямо напротив входной, и виднелась ярко освещенная, как сцена в затемненном театре, ванная комната. Там на фоне отбрасывающего теплые блики кафеля стояла Лариса в своей длинной до пят, сильно открытой ночной рубашке и причесывала на ночь волосы. Посвежевшая после купания, с бегущим вдоль лица ручьем влажных русых волос, дочь поражала такой яркой, зрелой красотой, что матери показалось, она видит дивную картину, а прямоугольник двери - той картины рама.

<Дочка-то у меня, Лариска-то...- горделиво думала мать, любуясь.- Этакая королева. В старом домике, в тесноте и показаться-то ей негде было. Как еще ее Толька угадал, раскрасавицу нашу?>

Сама собой улетучилась обида. Будто в этой роскошной квартире красавица дочь только подобным образом и должна разговаривать со старой матерью.

На следующее утро Лариса и Клава перед тем, как уйти на работу, снова стали наперебой объяснять ей, чего не следует делать, а чего вовсе не касаться. Снова выходило, что она просидит день-деньской на табуреточке, никому и ни за чем не нужная, словно тот глиняный барашек на комоде... Иваниха решительно оделась и вместе с детьми вошла в железный безглазый коробок лифта, да и отправилась сюда, на свою Кипятку, в свой старый домик.

Глава вторая

Rвот она здесь. Сидит на пеньке возле керосинки, греется на солнце... Пожалуй, зря рассиживаться-то и ни к чему, укорила себя старуха, с озабоченностью перебирая в уме, сколько дел предстоит ей переделать. Печку надо протопить, а то сырость-то изо всех щелей лезет, по ночам болью в руках замучает. Воды в ведре на донышке осталось, а до чистого ключа идти далеко. Потом и огород посмотреть. Кругом трава уже пожелтела да подсохла, а на свекольной грядке прет мокрец так лихо, хоть ты его каждый день выпалывай! Пожалуй, сиди не сиди, а вставать надо!

Странно, но дела, которые она для себя перечисляла, не пугали ее, а как бы выводили из состояния оцепенения, в мотором она находилась. Сиди не сиди, а вставать надо!

Черный пес Цыган все еще вертелся возле, безуспешно стараясь обратить на себя ее внимание.

- Ты еще тут"! - прикрикнула на него Иваниха, с трудом поднимаясь с пенька и направляясь к дому.- Хочешь, чтоб палкой угостила, да? Ну, так и получишь у меня!

Цыган, хоть слов и не умел понимать, но тон, каким они говорятся, понимал очень даже хорошо. Поэтому он разобрал, что Иваниха уже вовсе не так сердита, как раньше, а голос ее стал как будто даже звонче. Обнадеженный, побежал за ней, виляя хвостом, и не ошибся. Старуха вскоре вернулась, неся в руках измятую алюминиевую мисочку со вчерашним супом.

Но что она увидела у своего порога? Рядом с Цыганом и даже норовя оттеснить его и 'первой заглянуть в сенцы, нетерпеливо переступала тонкими ножками Пальма, рыжая, в грязно-белых пятнах лохматая собачонка, про которую еще так недавно ее хозяин Виктор 'Васильевич, бывший Иванихин сосед, с гордостью хвастал, что она никак не простая дворняга, а непременно имеет помесь с ценной породой.

Виктор Васильевич работал шофером в тресте столовых и ресторанов, развозил по столовым и буфетам мясные туши, картонные короба с яйцами, окороками, фруктами, рыбными копченостями, решетчатые ячеистые ящики, где в каждой ячейке томились до поры в булькающих запечатанных бутылках необыкновенные виденья, разные буйные чувства и непредвиденные поступки. После дежурства он частенько бывал в подпитии, и тогда сизо-розовое лицо его с седоватой небритой щетиной дышало добродушием. Он усаживался на лавочку у своего забора и заговаривал с каждым, кто бы ни прошел мимо. Особенно любил расхваливать свою Пальму, которую получил в подарок от какого-то важного человека. Вообще в такие <добрые> дни он не прочь был прихвастнуть удивительными знакомствами. Пальму он брал на руки, гладил, чесал ей за ушами, а то схватит ее ножку и оттягивает, тычет тонкой твердой костяшкой в собеседника.

- Посмотрите,- говаривал он,- на ножки. Вы на ножки-то ее поглядите. Могут быть у дворняги такие аккуратные ножки" А морда, ишь, лисичка настоящая!

Пальма безропотно позволяла демонстрировать себя, потому что знала - вслед за тем хозяин достанет из кармана лакомства, каких никогда не бывает в мисках у соседских собак, и станет ее кормить.

И правда, в карманах у него постоянно бывали припрятаны необыкновенные вещи. Куски розовой ветчины, жирные ломти рыбьих балыков, даже икра красная и черная, комьями намазанная на хлеб, водились в этих карманах для Пальмы. Такой уж изысканный вкус был у собачки шофера из треста столовых и ресторанов. В новую квартиру, куда переезжал Виктор Васильевич, он купил гарнитур полированной мебели и брать с собой свою, хоть и с примесью ценных пород, но все-таки дворняжку побоялся- еще исцарапает Пальма полированное дерево, а за него вон какие деньжищи ухлопаны .

Теперь Пальме не до деликатесов. Ей бы супчику старухиного, да только поскорее, только раньше, чем этому нахалу Цыгану...

Пока Иваниха, удивленно разглядывая Пальму, размышляла, почему эта шустрая собачонка могла догадаться, что здесь сейчас вынесут поесть, из-за угла явился большой, старый пес Зимбер. Прошелся, неслышно ступая своими тяжелыми лапами, сильно двигая широкими лопатками под опавшей от худобы кожей, покрытой бурой с проседью шерстью, и встал поодаль, будто никакого интереса к Иванихе не испытывал. Только его желтый, припыленный старостью глаз неотступно косил за ее руками, держащими миску с супом.

Этого Иваниха снести уже не могла.

- Да вы что,- оскорбилась она,- с потрохами съесть меня хотите? Сколько вас здесь кормить" А ну, вон пошли! Вон отсюда!

В сердцах размахнулась миской, да и швырнула ее вместе с супом за ограду, на дорогу. Вся четвероногая троица бросилась догонять катящуюся с бренчанием мисочку, подлизывая по пути пролившуюся похлебку.

Иваниха остановилась на пороге и задумалась. Тягостное чувство бесприютности, брошенности охватило ее. Снова не хотелось никуда идти, ничего делать. Прислонилась щекой к дверному косяку, закрыла глаза. Вдруг словно теплой ладонью провели ло ее лицу, сквозь закрытые веки желто забрезжил яркий свет. Открыв глаза, увидела, как солнечный луч - наведенный огромным зеркалом солнечный зайчик - побежал по земле, по соседским разоренным подворьям, скользнул по кустарнику на противоположном склоне оврага, зажигая яркую росцветь багрового, золотого, алого, и, мгновение помедлив, заскользил обратно тем же путем, снова омыв морщинистое лицо Иванихи волной теплого света.

Ма пригорке над оврагом, там, куда уже дошли наступающие на жалкий пригород передовые шеренги новых домов, удлиненным, просвечивающим кристаллом высилось институтское здание со сквозными окнами. Каждое окно больше, чем стена Иванихино-го или соседнего с ней домика. Кто-то там, наверху, порадовался погожему денечку да и распахнул створку окна во зсю ширь, а закрепить на скобу не позаботился. Сплошное, без переплетов, стеклянное полотно силой собственной тяжести и небольшого ветра, дувшего на высоте, заходило на петлях, бездумно гоня перед собой и снова уводя назад подвижный поток сфокусированных солнечных лучей Только и всего, а Иваниха приободрилась и зашаркала из домика во двор, из двора в домик. За забором послышалось рычание, каким собаки предупреждают врага, что ему лучше не приближаться. Потом злобное гавканье, взвизгивание слились в шуме разгоревшейся собачьей грызни.

- Скалый! - закричала, еще не глядя на улицу, Иваниха.- Прочь, Скалый! - Схватила палку и побежала за калитку.

Собаки и правда грызлись со Скалым самым злобным псом на Кипятке, всю жизнь проведшим на цепи и лишь теперь, когда уехали хозяева, отпущенным на волю. Ма единственном столбике, оставшемся от хозяйских ворот, за которыми когда-то бегал по проволоке Скалый, все еще красовалось изображение собачьей морды и надпись <Во дворе злзя собака>, но двора больше не было, Скалый бегал, где ему вздумается. Потеряв вместе с привычной цепью и привычную ежедневную кормежку, он неожиданной воле не обрадовался, а, кажется, еще сильнее ожесточился на весь белый свет. Оттого, что случайную еду теперь часто приходилось добывать с бою, он все больше зверел.

- Прочь, говорят тебе, Скалый,- кричала старуха, бесстрашно кидаясь с палкой в самую гущу дерущихся собак.

Наконец ей удалось отогнать Скалого. Остальные собаки разбежались. Утомившись, она присела во дворе на свой любимый пень.

На дороге, спускающейся с горки в овраг, показался человек с хозяйственной сумкой в руке. В последнее время дорога эта бывала почти безлюдной, поэтому старуха невольно обратила внимание на идущего. Взглянула - и будто толчок в сердце! Крепко зажмурилась, надеясь, что идущий ей только привиделся, что откроет глаза, а там нет ничего.

Но человек не исчез, а, наоборот, подходил все ближе. Вот он скрылся, только макушку видно - там дорога спускается во впадину на склоне оврага,- вот опять появился несколько ближе. Иваниха подошла к ограде. Она готова была побежать навстречу, а ноги отяжелели, не двигались с места.

<Нет, не может этого быть,- говорила она сама себе.- Нету давно Николая на свете, все село про это знает. Нету, и все!> Но где-то внутри дрожало с надеждой и испугом: <Все знают, что нету, но мертвым-то его никто не видел. А вдруг?!>

Если бы кто сейчас посмотрел на Иваниху, увидел бы невысокую, худенькую старуху в длинной черной юбке и темной кофте, в подвязанном у подбородка плохо простиранном платке, из-под которого выбивались седы-' волосы. Вцепившись в перекладину ограды так, что побелели узловатые на суставах пальцы, она вся подалась вперед, седые брови над напряженно глядящими черными глазками страдальчески приподнялись. Сама же Иваниха себя не видела. И не чувствовала сейчас своего седьмого десятка. Стояла здесь Анна, а верней того, Нюша, Ивана Копылова дочь, с волнением всматривалась в идущего к ней мужа Николая. Мужа, которого она боялась, порой ненавидела, но ведь любила, боже мой, как любила! Сильно бьется сердце Анны, румянец прилил к лицу, во рту пересохло от волнения. Ветер шевелит волосы, щекочет лицо. Давно позабытым, легким движением руки она смахивает их со лба и памятью, живущей в пальцах, ощущает ту давнюю, черную и блестящую прядку, которая вечно выбивалась из-под платка, как туго его ни завязывай. Девки, бывало, все приставали, чтоб Нюша научила и их завивать такие же <завлекалоч-ки>, парней завлекать. А она никогда и не завивалась, волосы сами скручивались в упругие кольца...

Чем ближе подходил человек, тем яснее она видела, что это не Николай, а совсем чужой мужик. Разом отхлынули силы, Иваниха едва удержалась на ослабевших ногах. Навалилась на оградку, почти повисая на ней, с трудом перевела дыхание. Ветер снова щекотал лицо выпроставшимися из-под платка редкими, седыми прядями, но она не убирала их. Что ж это ей примерещилось такое? Ведь сама разменяла седьмой десяток, а Николай был старше ее. Сколько бы ему теперь было" Этот мужичок, ему и сорок-то есть ли, совсем молодой. Таким молодым Николай был еще тогда, когда виделись в последний раз. Сколько лет прошло с тех пор, двадцать пять, тридцать" Но ведь и тогда Николай не похож был на этого. У этого вон голова черная, как головешка, а у Николая волосы были - лен кудрявый. Разве что походка эта бравая в точности Колина.

Человек подходил все ближе, а она продолжала всматриваться в него, да так пристально, что и он замедлил шаг и обратился к ней с приветствием.

- Здравствуй, добрый человек,- ответила старуха, еле шевеля губами от охватившей ее усталости.

- Что, мать, загораешь на солнышке? Самое ваше время, бабье лето,- пошутил прохожий. Он, по-видимому, не торопился, в, увидев Иваниху, даже обрадовался, что есть с кем переброситься шуткой, остановился, достал пачку сигарет, закурил.

- Вы что ж, еще здесь проживаете? А говорили - все повыехали. Озеро вроде здесь будут делать".,.

- Озеро-то" Да говорят, что озеро. Не то бассейну сделают,- отвечала Иваниха.

Теперь она видела его близко и все больше удивлялась, как могла так ошибиться. У Коли голова круглая была, скулы двумя кулаками выпирали вперед щеки от этого немного проваливались, но все равно он был круглолиц. Серые, с желтинкой глаза часто прищуривались то весело, то сердито, а то и с пьяной лихостью. Всякими они бывали: что на душе, то и в глазах. А у этого глаза совсем светлые: будто в темной смуглоте лица проделаны два узких поле-речных окошка. Ни солнца, ни тени, ни глубины, только непрозрачные синевато-водянистые сумерки просвечивают сквозь те окошки на длинном, упитанном лице с загорелой лоснящейся кожей.

Разглядывая его, она пыталась понять, кто он и зачем здесь. Впрочем, с гораздо большим удовольствием она бы ушла в дом и легла. Очень устала от недавнего мгновенного напряжения всех чувств. Но чужие люди теперь так редко появлялись на Кипятке, что этот случайный прохожий был как бы ее гостем. Она вежливо поддерживала разговор, обстоятельно отвечала на его вопрос:

- Выехали хоть и не все, ну, многие уже повыехали в новые квартиры. Вон сколько места,- показала она,- здесь ведь все дома стояли. А вы вроде не здешний, что-то не признаю вас" Может, тут кто свой есть или жил кто"

- У меня везде свои,- ответил он неопределенно.- А здесь я так, гуляю. Вроде выходного у меня сегодня, вот и прогуливаюсь. Попить не найдется ли у тебя, мать" Пить что-то захотелось, а у вас тут ни пива, ни соков, понимаешь, не купишь - И засмеялся своему остроумию.

Иваниха воды вынесла, он выпил, поблагодарил и обратил внимание на собак, которые снова собрались вокруг остатков вылитого Иванихой на дорогу супа и терзали брошенную ею алюминиевую мисочку.

- Ваши" - спросил он.

- Мои" Да вы что" - рассердилась старуха.- Ничьи они теперь, вот чьи! Люди-то нынче, никакого стыда нету, ни совести! Сами поуехали, а животная как знаешь. Провалиться бы им, беспамятным, передохнуть к чертям, и конец,- ругалась она не то на собак, не то на их хозяев.- Взяли повадку бегать по чужим дворам, погибели нет на них!

- Это нехорошо. Санитария этого не разрешает,- сказал прохожий, облизнув и без того яркие губы.

- Где ж разрешать,- подхватила Иваниха,- мыслимо разве!

Обменявшись с Иванихой еще двумя-тремя фразами, прохожий простился. Идти вперед надо было мимо собак, и он, вероятно, опасаясь их, достал из своей хозяйственной сумки что-то съестное и бросил им. Собаки разом проглотили куски и дружно пустились вслед за ним. Он оглянулся. Чтобы умилостивить собак, снова полез рукой в сумку, в которой, по-видимому, было припасено немало еды, и опять бросил съестное на дорогу.

- Да вы не бойтесь,- закричала ему Иваниха.-> Они смирные, не тронут! Эй, эй, постойте, вот Скалый стоит, поджидает. Эвон, впереди справа, большой серый пес. С этим поаккуратнее. Поаккуратнее, говорю, с ним, он вовсе одичал!

Тот и Скалому бросил какие-то косточки, порцию побольше, и спокойно пошел себе дальше.

К вечеру в овраге захолодало. Над грязной речушкой Кипяткой стали подниматься космы туманного пара, словно она, оправдывая свое название, и вправду закипала. Космы эти свивались в клубки, разбухали в целые облака и наконец скрыли под собой речушку. Вот уж сам овраг, почти до краев наполнившийся клубящимся туманом, стал похож на реку в разлив. Глубоко на дне этой непрозрачной реки осталась Иванихина избушка. Хозяйка ее, теперь одетая в валенки и овчинную дулейку ', плотно прикрыв двери в сенцы, куда сквозь щели тоже просачивалась туманная сырость, пыталась растопить печку-каменку. Поначалу это ей плохо удавалось: дымоход забивался туманом, дым швыряло в комнату. Потом пламя все-таки пробилось вверх. Иваниха перевернула табуретку на бок, уселась напротив печной дверцы и, глядя на огонь, задумалась.

<Прогуливаюсь>,- говорил давешний мужик, объясняя свое появление на Кипятке. А какие ему здесь прогулки" И все что-то высматривал А более всего тревожило Иваниху то, как могла она в этом чужом, еще таком молодом и крепком мужике признать своего покойного мужа, да еще так явственно. Вот и Полинку утром хоть и в дреме, а тоже явственно видела... <Неспроста это все,- думала Иваниха.- Не иначе, к себе они меня зовут, хватит, мол, поро-била на этом свете, потоптала земелюшку, пора и к нам перебираться>.

1 Дулеика - душегрейка.

Неясное предчувствие надвигающейся беды сжимало ей сердце. <Хотя, если разобраться,- пыталась сама себя урезонить Иваниха,- то какая же в том беда, что зовут" Все хоть к своим попаду. А <а этом свете я теперь кому больно нужна-то" Девкам заботы только придаю, умру, так, небось, и рады. Плакать по мне кому? Пожила, и будя...>

Поднялась, с трудом разгибая колени, и зашаркала валенками по клеенке, застилавшей пол, к кровати, под которой стоял большой старый чемодан с проржавевшими никелированными уголками.

На нее пахнуло знакомыми запахами. Овечьей шерстью - вон початый клубок серой пряжи притаился в углу чемодана - и чуть приметным ароматом душистой герани Засохшие листья герани она любила, бывало, класть в сундук от моли.

Из-под слежавшегося белья, юбок, кофт она достала заветный уэелок, свое <смертное>. Развернула. Рубашка ситцевая. Иваниха сама шила ее, по вороту отделывала мелкими складочками. Ни разу не надеванная рубаха. Белый платок в мелкий черный горошек, новые нитяные чулки, несколько метров белой бязи. Старуха задумчиво разглаживала ткань. Пожелтела бязь, слежалась. Эту бы надо выкипятить да на белье пустить, а на смертное покрывало купить новую. В магазинах в городе любой белой ткани сколько хочешь. Можно найти, чтоб понарядней была, побелее. А из этой - наволочки на подушки, а то добавить-и пододеяльник сшить можно. Как раз, если переезжать отсюда в новый дом, и белье бы хорошо вовсе белое. В деревне да и в этом домике на Кипятке наволочки шила обычно красные, цветастые, чтоб не марко было, пододеяльников же и вовсе не заводила. А у Клавки на постели белье белоснежное. На девятом-то этаже ни копоти, ни пыли. И у нее было бы свое, по всей форме, с пододеяльником, и девкам бы не тратиться... Только сначала надо новой материи купить на смертное-то, а потом уж старую можно изводить на белье. Пока замены не купила - все, что в узелке лежит, так и должно храниться нерушимо. Смерть, она ведь телеграмм об себе посылать не будет, грянет нежданно. Надо быть готовой.

Мысли старухи путались, перекидывались от сборов в смертную домовину к предположениям о том, как стане' жить в большом новом доме. Ей самой это ничуть не казалось странным. Потому что так уж вышло само собой - жизнь ее была прожита вся. Вся работа переделана, все горе перегоревано, все заботы избыты. И радости, какие были, тоже все отошли назад, нал от уплывающей вдаль лодки отходит назад бере>\ Остается только вода вокруг да вверху небо. По пустой водной глади в ту сторону плыть, в другую ли - не все ли равно" Есть ли еще что на свете, кроме этой воды да неба? Был ли он когда-нибудь, берег?

Берег был. Там, в оставленной далеко позади жизни, было Иванихино Грушево, а в нем ее молодость, подруги, песни в сельском клубе. Нюра была мастерица частушки складывать. Лодырю-выпивохе или складскому ловкачу, путающему колхозный амбар со своим собственным, не дай бог было ей на язык попасться. Выговор, штраф люди в конце концов забывали, а частушки - иную частушку долго распевало все село, да еще и в соседних перенимали. Были колхозные собрания, где она любила смирнехонько сидеть и лузгать семечки, пока подружки не начинали толкать ее под бока: выходи, Нюраха, ты смелая, все выкладывай. И Нюраха выкладывала, действительно никого и ничего не боясь, так, что потом многие мужики чесали в затылках. Портреты ее вывешивали в селе на Доске почета. Начальство, и доярки на ферме, и такие, как она, телятницы уважали ее едва не больше всех за безотказность, за особенное усердие не по долгу, а по любви к телятам, которые были на ее попечении.

Была в том молодом Грушеве Нюрина молодая семья, был муж Николай. Как давно все было, а ведь надо же, не пропало, никуда не делось. Только отодвинулось подальше и осталось дожидаться, пока Иванихе вздумается вспомнить. А вспомнила - и, пожалуйста, как по щучьему велению, вот оно тебе, твое молодое Грушево, твоя изба, девчонки малые на пороге играют. Почти тридцать лет назад сказал Николай: <Чисть, Нюрашка, картоху, сейчас с тобой уху сообразим>. И слова эти никуда не делись, не растаяли. Только вспомни, тут же вернется и над самым ухом прозвучит басовитый, с небрежной ласковостью голос, глянут на тебя усмешливые глаза.

Был он, берег, да однажды обрушился вместе с той плотиной на деревенской речке, какую Иваниха тоже никогда не забудет.

А уж после этого и жизнь вроде шла по-прежнему, и детей она растила да вырастила, а что-то оборвалось безвозвратно, что-то надломилось и уже потом не срослось.

В сорок пятом сам воздух победного лета был напоен такой радостью и надеждой, что даже те, кто успел оплакать <похоронку> на мужа, на сына, теперь ждали чуда. Вдруг ошибочным оказалось то страшное извещение, вдруг явится... Анна <похоронки> не получала. И, хоть письма от Николая тоже давно не приходили, она надеялась на возможность близкой встречи. Беспокоилась, ждала. Ждала каждый день, каждый час.

А он все-таки явился неожиданно.

Анна была на ферме, готовила подкормку для телят. И думать она не думала, что в ту самую минуту в дом ее вошел желанный гость. Гость тот топтался возле кровати, смотрел на раскинувшихся во сне детей. Потом Грушевские бабы, каждая по-своему, рассказывали ей, как он шел через всю деревню к ней на ферму. Клавку нес на руках, она громко ревела и отталкивалась ручонками от незнакомого ей, заросшего колючей щетиной дядьки. Лариска бежала рядом, все подпрыгивала к сестренкиному лицу и повторяла тонким голоском: <Клавулька, не плачь, Клавулька, это же папка наш, папка!> Казалось тогда Анне, все горести враз миновали, все, что впереди- это только счастье, а каким оно будет, не думалось даже. Конечно, Николай вперед всего крышу на избе переберет, чтобы в дождь не надо было корыта и горшки подставлять под течи, дров наготовит, чтоб не собирать ей по осени хворост в роще да не таскать на себе вязанками; а может, сразу в МТС устроится трактористом или комбайнером - заработки большие у тех мужиков, кто в эмтээсе, почет им какой! А может, и вовсе председателем колхоза его сделают - этакий герой, четыре медали блестят на груди, ровно четыре солнышка, кто бы с ним, таким, сравнялся? Когда отцепляла те медали от гимнастерки, чтоб положить ее в зольный щелок отмокать от пота и грязи, руки тряслись. На медалях выбиты названия городов, о каких в военных сводках по радио говорили: Белград, Вена, а на одной - сам Берлин.

Счастье Анино оказалось коротким. Ни в МТС не пошел Николай, ни к избе рук не приложил. Первые дни с гулянками и похмельем он все рассказывал, будто хвастал перед односельчанами, как живут люди в тех странах, через которые пришлось ему пройти. Выходило, что там все в роскоши купаются, а здесь, в Грушеве, одно убожество да грязь. Пытались его урезонивать такие же, как он, фронтовики, напоминали, что богатое житье по деревням если и встречалось, так только в той Германии проклятой - известно, как богатство это, дома кирпичные под черепицей да ванны белые, добыто. А возьми Польшу или ту же Югославию - нищета похуже, чем у нас до колхозов. Но Николай слушал и вроде не слышал, всем своим видом показывал, что эти разговоры- они для тех, кто поглупей, а уж он-то знает. Побольше иных.

Стал звать Анну в город: <У меня любая работа из рук не вывалится, а там на каждом заборе объявление: требуются, требуются. Квартиру получим, заживем чисто, как люди>. Анна боялась сниматься с места с двумя детьми. Да и не понимала, зачем надо куда-то ехать с узлами да ребятишками, бросать родное гнездо. Дом еще хороший, обиходить его только, так на два века хватит. И колхоз как бросить" Мужиков-то едва треть вернулась из тех, кто ушел на войну. Тут не то что на каждом заборе "требуется> сказано, а куда только глаз глянет, везде руки нужны. А если ей и уехать, то на кого телят оставлять".,.

Однажды, вернувшись с фермы, она не застала Николая дома. В сенях одиноко приникла к стене Ани-на стеганая фуфайка, шинели рядом не было. Гвоздь, на котором все эти дни висел зеленый вещевой мешок, тоже голо торчал из бревенчатой стены.

Вдовам погибших фронтовиков, и тем, кажется, легче было, чем стало ей. У тех в избах на почетном месте солдатские портреты в рамках. Тех чуть задень, они сразу в крик: <У меня мужик за Родину голову сложил!> Вроде мужики ихние и мертвые за жен заступались. А ее, Анну, Николай сам на виду всего села обидел...

Через два месяца он вернулся. Новый городской пиджак был надет на гимнастерку, ту самую, в которой пришел с фронта. Анна повела ревнивым взглядом: чьи руки хлопотали над одеждой Николая, пока он дома не жил" Нет, ничьи. Тогда у ворота гимнастерки не хватало пуговицы. У Анны форменной ие нашлось, все собиралась попросить у кого из подруг. Да не успела. И сейчас ворот доверху не был застегнут. Вот и ладно. Она бросилась к печке, засуетилась. И самой не понять было - то ли непрошеная обида горько першит в горле, то ли радость встречи застилает слезой глаза. А он смотрел на нее такими веселыми, такими шальными глазами, а руки, когда обняп ее, были такими горячими, что Анна вконец потерялась.

- За девчонками сбегаю. С утра пораньше к крестной отвела, стираться думала.- Это была довольно беспомощная попытка сохранить приличествующий порядок, показать ему, что она прежде всего мать и хозяйка.

- Успеешь, сбегаешь еще,- засмеялся он и привлек ее к себе с такой властной лаской, что и приличия и порядок враз исчезли за горячим туманом.

...Счастливо блестя глазами, Анна принялась разжигать огонь под треножником на загнетке, чтобы на скорую руку приготовить еду.

- Чисть, Нюрашка, картоху, сейчас с тобой уху сообразим,- сказал муж.

- Из топора, что ли" - улыбалась Анна.

- Вот из чего.- Он деловито развязал тесемки зеленого вещевого мешка, достал оттуда две округлые железные штуковины.- Ты давай картоху чисть, за рыбкой дело не станет.

- Ладно врать-то! - все еще с улыбкой сказала она, начиная, впрочем, и сердиться: что это, в самом деле, за дурочку он ее принимает"

Но Николай, подхватив в сенях ивовую корзину, положил в нее свои железки и пошел быстрым шагом, почти побежал к реке, в сторону мельницы.

Была когда-то в Грушеве небольшая водяная мельница, а при ней насыпная земляная плотина.

Но с тех пор, как грушевцы стали ездить молоть зерно в соседнее село на паровую мельницу, своя пришла в полное запустение. От времени плотина осела, расплюснулась. Полусгнившие шлюзы покрылись ядовито-зеленым водяным мхом К звону перетекавшей через них воды грушевцы привыкли, как к звуку собственного дыхания. На плотине этой вечно сидел кто-нибудь из ребятишек с удочкой в руках. Ловилась здесь одна мелочь, путающаяся в водорослях у основания плотины, зато подальше, на середине реки, выгуливались крупные сазаны, всплескивали сильными хвостами так, что круги по воде расходились от берега до берега, играла щука, изредка показывая над поверхностью воды круто выгнутый серебристый бок и распаляя рыбацкий азарт. Взрослые мужики иногда ходили серединой реки с бредешком ставили замысловатые верши, налавливали немало. Но чтобы вот так враз, да на одну только железку...

Анна успела бросить в чугунок с водой лишь три или четыре картофелины, как внезапный грохот потряс стены. Задребезжали стекла. Еще не зная, что произошло, она почувствовала, что грохот этот относится лично к ней, к Николаю, что свершилось что-то ужасное именно в ее судьбе. Выскочила на крыльцо, не успев выпустить из рук ножик. До нее донесся рев воды, какой бывает лишь в ледоход, эхо покатило от берегов глухой гул и треск, странно преображая и приумножая необычные для этого времени года звуки. Не понимая, зачем бежит, Анна бросилась к реке. Туда же спешили из домов, от фермы, от правления колхоза взбудораженные грушевцы, что-то кричали, размахивали руками.

Там, где всегда, сколько помнит себя Анна, реку перегораживала плотина, теперь бурлила темная, почти черная вода, кипели в ней, расплываясь грязной пеной, шматки земли, слежавшегося навоза, всплывали обломки бревен. Вода с ревом уносила все это и сама уходила, убывала на глазах. Вместо плотины, что удерживала высокий уровень воды, плотины, по которой ходили люди, ездили груженые телеги, с которой ребятишки удили рыбу, теперь торчали лишь обнажившиеся, как страшные гнилые зубы, бревна ее основания.

Анна заметалась среди людей, столпившихся на берегу, бросилась вверх по течению, вниз, потом взбежала на бугор. Николая не было нигде, будто его и никогда здесь не бывало. Снова и снова, с непроходящим тягостным недоумением оборачивалась она к месту, где стояла плотина, к реке. Из бурлящих водоворотов выскакивали торчком черные осклизлые обломки бревен, будто это тупомордая подводная нечисть выныривала из глубин, чтобы подразнить ее, и снова исчезала. Боясь от людей услышать то, о чем сама безошибочно догадалась, но во что никак поверить не хотела, Анна ни у кого ни о чем не спрашивала. Но скоро все разъяснилось само собой.

На берегу появились двое мальчишек, один лет десяти, а другой поменьше, которые, по их словам, сами видели, как все сделалось. Упоенные всеобщим вниманием, они снова и снова принимались рассказывать. Ловили они рыбу с плотины, уже успели порядочно натаскать, как вдруг прибежал какой-то дяденька военный с большой корзиной и велел им убираться подальше. Сказал, что сейчас поймает им рыбу с них самих ростом, а пока пусть побыстрее уматывают, а то он их, как котят, пошвыряет. Они испугались и побежали. И сейчас же сзади грохнуло, будто гром об землю ударил...

Ивовую корзину, запутавшуюся в прибрежном кустарнике, нашли тоже ребятишки, стали всем показывать. Анна корзину узнала.

По начавшей успокаиваться воде плыла оглушенная рыба. И огромные сомы, что раньше паслись на илистом дне, и жирные сазаны, и караси, и щуки, которые за теми карасями охотились, теперь безжизненно колыхались на волне белыми брюхами кверху. Вся река от берега до берега была исчеркана этими мертвыми белыми полосками, меж которых мелким белым пунктиром и вовсе точками обозначалась всплывшая речная мелочь.

Собирало рыбу все село. Все, кто оказался в этот момент дома и кто мог ходить, выбежали на берег с ведрами, корзинами, а кто и с мешками. Шуток и смеха, которых много было бы в подобных обстоятельствах в другое время, сейчас не слышалось. Неожиданная прибыль не принесла радости. Люди выглядели скорее подавленными катастрофой, ошеломленными. И собирали-то внезапный <улов> только потому, что не пропадать же добру.

...После в вещевом мешке Николая нашлись еще две круглые железные штуковины, точно такие, какими муж ее обещал рыбы на уху наловить. Анна показала их Полинкиному мужу, трактористу, только недавно сменившему на трактор свой танк Т-34. Тот посмотрел и присвистнул горестно:

- Такими рейхстаг, понимаешь, рвать, а он на уху. Силен, вояка! - И выругался.

...Никто больше не видел Николая ни живым, ни мертвым. И разговаривать о нем Анна не любила. Осуждений слышать не хотелось, а по-доброму его никто не вспоминал. Никто, кроме самой Анны. Она-то часто вспоминала все, что меж ними было. И радости, и обиды, и тот последний шальной приезд, то последнее, обжигающее свидание, которое закончилось так внезапно и страшно. Но со временем она думала о муже все реже. В последние годы даже черты лица стали забываться. Помнила руки, какие они были сильные и какими умели быть невесомыми. Этого она никогда не забывала. Еще помнила отдельно глаза, отдельно - губы, или усмешка всплывет в памяти, а чтоб все лицо разом видеть - давно не бывало, особенно с тех пор, как переехала из Грушева сюда, на Кипятку. А сегодня надо же было так обознаться, так явственно увидать! К чему бы это все-таки" Может, и впрямь не зря явились к ней и Николай и Полинка? <Нет, не зря! - утверждалась в своей догадке Иваниха.- Видно, и впрямь пора собираться к ним>,- уже засыпая, думала она, и тягучая тоска томила ее сердце.

Глава третья

орога, уж какой бы ни была она безлюдной, уж какой бы ни казалась покинутой и заброшенной, а пока не совсем заросла или не вовсе разрыта, все бежит, ведет кого-то за собой, все таит возможность нежданных добрых встреч. На следующий день, когда солнце высушило туман и хорошо прогрело землю, Иваниха вновь увидела спускающихся по дороге в овраг незнакомых людей. Теперь их было двое, двое молодых парней. Что молодые - видно издалека, потому что, во-первых, тонки, как молодые саженцы в саду, и идут как-то слишком весело, руками размахивают, говорят чего-то, а то заозоруют: один от другого увертывается, а потом сам догонять принимается. Оба длинноногие, у обоих цветастые рубахи не заправлены в брюки, а поверх мотаются. Один стрижен под девчонку, у другого волосы и того больше - до самых плеч.

<Ну и мода нынче, сплошь одни дьячки>,- неодобрительно подумала старуха, наблюдавшая, однако, с интересом за идущими по дороге. Когда же один из них обнял другого за плечи да вроде даже и поцеловал в щеку, она вовсе рассердилась и сплюнула. Но в дом не ушла: все-таки любопытно, каких еще чударей носит на себе земля. Те двое спустились в овраг, пошли вдоль Кипятки прямехонько к Иванихиной избушке. Старуха к этому времени на всякий случай вошла в сени и наблюдала оттуда - ребята постояли возле калитки, то рассматривая номерной знак на ней, то оглядываясь на развалины дома, что раньше стоял напротив Иванихиного. Разговаривали громко, вроде даже перебранка у них или какое-то недовольство. Один голос тонкий, совсем девичий, вот-вот заплачет. Иваниха вышла из домика им навстречу. Вблизи оказалось, что это парень и девушка.

У девчонки лицо такое нежное, беленькое. Конопушки проглядывают, но немного их, с ними вроде даже еще лучше. Худовата только и зубки немного вперед, а так ничего, оценивала про себя Иваниха. Носик востренький, сама смотрит, как ребенок обиженный, не по ее что-то. Зачем только она эти штаны анафемские надела, что за люди пошли, без всякого понятия. И волосешки свои хоть бы прибрала. Мотаются русые по плечам, вроде сейчас ото сна вскочила. Нехорошо...

Ее черноглазый товарищ был поплотнее. Крупный, немного мясистый нос, большой рот, подбородок с канавкой. Молод еще, подумала, взглянув на него, Иваниха. Только и этот тоже - волосы, как у девки, на шею падают, ну к чему? Прямые волосы-то, густые да жесткие. Крепкий мужик будет.

Так она рассматривала их, делала им свои определения, а они с нетерпением ждали, пока она приблизится. Девушка выжидающе' взглядывала то на нее, то на своего спутника, наверное, считала, что он должен начать разговор, но как только Иваниха подошла на расстояние, с которого прилично было заговорить, быстро и нервно спросила:

- Здравствуйте, бабушка, Жигаловы здесь живут"

- Здравствуйте, здравствуйте,- протянула Иваниха,- они здесь и не жили. А сейчас выехали.

- Как, <не жили и выехали>?

- Ну, жили не здесь, в эвон где, напротив. Сейчас квартиру получили, так чего им здесь си-, деть" Выехали, говорю. Вот на этом месте домок стоял. А вам они зачем?

Девушка смотрела на Иваниху, словно не понимая, о чем та говорит, и вопросительно повернулась к своему спутнику.

- Я ведь объяснял тебе. Выехали, и все,- сказал парень так спокойно и ласково, точно говорил с ребенком.. И ничего не прибавили его слова к тому, что сказала Иваниха, а девушка успокоилась.

Иванихе понравилось, как говорил этот парень со своей девчонкой, как доверчиво и хорошо она его послушала. Ей захотелось подольше поглядеть на них, и она зазвала их к себе во дворик посидеть на скамеечке возле крыльца, отдохнуть, а заодно и поговорить.

Оказалось, они прочли приклеенное на каком-то столбе объявление о том, что гр. Жигалова, живущая на улице Кипятка, дом 5, сдает комнату на любой срок. Вот и пришли. А дома 5 и нету...

- Так она все года, бывало, пускала жильцов,- объяснила Иваниха.- Помногу у нее живали. А потом не стали приходить. Теперь домов, квартир столько понастроили, кому, небось, понравится в этакую нору забираться. А ей, Жигалихе-то, без даровых денег скучно. Вот она и давай клеить объявления, где ни попадя, авось кто клюнет. А тут

счастье подошло: сами квартиру получили. Домик Жигаловых снесли, а оно, объявление-то, знать, все висело да висело. Ну, приходить все раено никто не шел, вы первые.

Девушка почувствовала в этих словах как бы осуждение себе и торопливо стала рассказывать, что они с Юрой студенты, неделю назад поженились, а жить продолжают - общежитиях: он - в своем, она - в своем. Дорогую комнату снять не на что - вот и обрадовались, когда в объявлении увидели этот адрес. Поняли, что здесь дорого платить не надо. А что помещение без удобств, их нисколько не смутило. Даже забавно - деревенская избушка. Экзотика... Правда, Юра?

Пока они так сидели и разговаривали, послышался чей-то свист. Потом мальчишеский голос нетерпеливо стал выкрикивать: <Цыган, Цыган, ко мне, где ты, Цыганчик?> И опять тонкий призывный свист.

<Генка Жигалов!> - узнала Иваниха. С тех пор, как в последний раз махнул ей рукой с вершины груженного домашним скарбом грузовика, он часто возвращался сюда, но Иваниха не обращала на него внимания. А теперь не могла отвести глаз. Зачем его принесло" Вдруг он каким-то образом уведет этих ребят, которые ведь не ее искали, а их, Жигаловых,- и ребята запросто могут уйти с ним. Куда уйти - она не подумала, но беспокойство все больше овладевало ее душой.

В самом деле, зачем им тут оставаться? Кто они ей" Совсем чужие ребята, да еще эти штаны на девке да волосы распущенные. Во всем чужие и непонятные. И уйдут сейчас, обязательно. Пришли не к ней. Она комнат не сдает, нету у нее таких хором. Чего же им здесь больше-то делать"

- А вы бы это... у меня бы оставались, - неожиданно для себя проговорила она. И, не переставая внутренне удивляться себе, продолжала: - Я с вас нисколько не возьму. За что брать-то" Пожили бы, вам хорошо и мне веселее... Можно бы хоть и всю зиму, дров хватит, да долго-то все равно домик не простоит, на снос он назначен. К весне, как все снесут, в овраг этот воды напустят, бассейну делать. Ну, пока не говорят ничего, я живу себе тут и вы бы со мной. А за то время настоящее место себе подыскали бы. Право слово...

Видя, что ребята заколебались, она позвала их за собой. Оказывается, из сенец, таких крошечных, что двоим рядом стоять тесно, можно было попасть не только в комнатку, где теперь жила Иваниха, а раньше - Лариса с Анатолием, но и еще в одну, поменьше первой. В ней до отъезда дочерей ютилась она сама вместе с Клавдией. Сейчас в этой каморочке было пусто, ничем не прикрытый пол зиял щелями, запыленное оконце пропускало мало света. Но было тепло и сравнительно сухо: печка, которую топила Иваниха, одной стеной выходила сюда, и для такого маленького помещения этого было достаточно.

Если промыть оконце, поставить топчан да соорудить иэ досок столик для занятий... А главное, она была совсем отдельной, эта каморка, можно было закрыть дверь и остаться только вдвоем! У Юры, кажется, исчезли все сомнения, Иваниха это заметила.

- Ты как, Тань"

- А ты"

- Я ничего. Можно и так. - Теперь Юра открыто улыбался своим большим ртом, показывая крупные белые зубы.- Какая разница, дом пять или дом шесть! В шестом зато бабушка хорошая. Верно, бабушка? А что касается нас, то вы не подумайте, у нас и документы с собой.- Достал из бумажника паспорт с вложенным туда брачным свидетельством и протянул Иванихе.

- Забери, забери бумажки. Ваши документы по глазам видны. А бумажки эти нынче не шибко сильны. Сегодня сошелся, завтра разошелся - вся комедия. Который в глазах документ - тот вернее.

Желая наиболее полно представить новым знакомцам место, которое предлагала им для жилья, Иваниха повела их к чистому ключу, откуда жители Кипятки брали питьевую воду. Только вышли за калитку, на глаза попался соседский Гена. Теперь она его уже не боялась, сама показала на него ребятам.

- Вот он как раз и есть Жигалов. Иди-ка сюда, Генаш. Ты что пришел сюда?

Гена молчвп.

- Не нравится, что ль, на <овом-то месте? Квартира-то хороша ли, сколько комнат"

- Три.

- Три" Так чем же она не нравится?

- Чем, чем... А ничем! Хорошая. И ванная есть. Вода бежит, какая хочешь. Хочешь - холодная, хочешь- горячая, а хочешь - теплая. И балкон есть! А с балкона школу нашу видно, прямо окошки нашего класса!

- Во, как хорошо! А сюда ты зачем? Забып чего-нибудь"

- Так, ни за чем.

- Как это <ни за чем>? Небось, не ближний ceei ехап. Мать послала?

Генка глядел в землю, будто провинился. Его оттопыренные уши и, кажется, даже кожа на макушке, просвечивающая сквозь мягкую светлую щетинку, густо порозовели.

- Ну, что не отвечаешь-то" Соскучился, небось, по родному месту? Так и сказал бы. Не зря ведь говорится, где родился, там и годился.

- В каком классе учишься, мальчик? - строго спросила Таня, обратившая внимание на косо болтавшийся за спиной мальчишки ранец.

- В третьем, в каком! - недовольно пробурчал Генка и, чтоб поскорее избавиться от нежелательных вопросов, обратился к псу, который вертелся вокруг него, терся худыми боками о Генкины форменные брюки и всячески обращал на себя его внимание.

- Цыганчик, ах ты, Цыгашечка, ах ты, хвостови-ляюшкин,- заворковал Генка, всем своим видом показывая полное равнодушие и к самой Иванихе и к ее гостям.

- Что же с собой не взял его, когда уезжали" Ишь, соскучился как,- не отставала старуха.

- Мамка не велела.

- А ты что же не в школе? - с настырной настойчивостью продолжала Таня.- Уроки еще ведь не кончились"

На этот, по-видимому, самый опасный для него вопрос Генка менее всего готов был отвечать правду-

- Мы во вторую смену,- быстро соврал он и, спасаясь бегством, помчался вдоль Кипятки наперегонки со счастливо взлаивающим Цыганом.

- Пристала, тоже, к человеку,- потянул жену Юра,- ох, и нудной учителкой будешь ты, Танька!

- Не нудной, а принципиальной!-Таня тряхнула головой, ее длинные волосы, завесой падавшие вдоль лица, рассыпались на отдельные пряди, она сердито заложила их за уши, и от этого лицо сразу сделалось старше и суше.- Тебе хорошо с формулами возиться. <Антисигма минус гиперон>, и все дела! Сюрпризов-то сигма эта никаких не выкинет!

- Ого, еще какие сюрпризы!

- Ну, хоть уроки не прогуляет... А я должна буду за каждого ученика отвечать. Вот он, деятель, полюбуйся,- с улыбкой, вмиг сделавшей ее подвижное лицо смешливым и очень юным, показала на Генку, который, забравшись на остатки печной трубы, размахивал высоко поднятой рукой с зажатым в ней маковым бубликом, будто дирижировал, а перед ним, послушно кидаясь за бубликом то вверх, то в стороны, показывал свое искусство и преданность Цыган.

- Молодец,- продолжал поддразнивать жену Юра.- А вообще-то нормальный мальчишка. Наскучался по своей собаке - вот и прибежал. Все .тут и преступление. А ты уж обязательно - отвечать!

- Не возникай, Юрка, схлопочешь!

- Вот так и живем, бабушка Ивановна. Зря я с ней связался, да?

- Кто ж вас знает,- хитро заблестела своими черными глазками Иваниха, с удовольствием подхватывая игру,- может быть и правда зря. Ну, без строгости тоже нашей сестре нельзя, вас только распусти, наплачешься.

Довольная собой, а еще больше зтими, невесть откуда взявшимися ребятами, Иваниха вовсе приободрилась. Они пошли сначала по дороге, потом свернули в сторону, прошли немного по тропинке и очутились в самом конце оврага. Дальше идти было некуда. Они стояли перед почти отвесным склоном горы, тоже поросшей ржаво-багровым кустарником, издали низеньким, вблизи оказавшимся почти в рост человека.

И самого подножия горы пышная щетка высокой, теперь уже засохшей травы; от нее расползается небольшое болотце, прорезанное светлой, туго скрученной водяной ниточкой. Опускаясь ниже, ниточка расправляется, делается заметнее и уже ручейком стекает в Кипятку. Рядом с болотцем и даже по нему протоптано много следов, но ни сруба, каким обычно окружают источники, ни водопроводной колонки, ничего такого, что указывало бы на место, где берут воду, здесь не было.

Таня, полагая, что они еще не дошли до цели, воспользовалась остановкой, чтобы отцепить насевшие на свои и Юрины брюки шарики репьев. Все в этом овраге: и кучи гнилушек на месте разрушенных домиков, и грязная дорога, и репьи,- все, что не было их с Юрой будущей личной комнаткой, вызывало у нее трудно скрываемое неудовольствие. Она уже готова была повернуть обратно и сказать, что решительно не хочет здесь оставаться, но Юра осматривал новое для них место с добродушным и даже каким-то азартным любопытством, которое Таня так любила в своем муже. Ей не захотелось его огорчать.

Иваниха, видя, что ребята не понимают еще, куда пришли, принялась не то ругать какое-то домоуп-равленческое начальство, не то оправдываться за неустроенность своей жизни:

- Да вот раньше-то у нас были колонки водопроводные, а трубы-то, видать, проржавели, что ли. На скорую руку было делано. Заменять не стали: улицу, мол, Кипятку, все равно снесут, зачем, мол, средствия тратить. Потом, ладно, хоть чистый ключ в трубу обделали. Хорошо так стало. Теперь и эта труба отломилась. Починить бы - так опять бы надолго хватило. Ну, кому недосуг, а кому и дела нет...- Она шагнула через болотце, и ребята оба разом вдруг различили у начала травяной заросли косо торчащую из самого подножия горы ржавую железную трубу, разломанную так, что крепкое основание оказалось совсем коротким, вроде низко срезанного пенька, а отломанный кусок, который еще даже не совсем отвалился и болтался.

ожидая лишь хорошего толчка, чтобы упасть, давал представление о том, что еще недавно это место было приспособлено для службы людям, а теперь пришло в полное запустение.

Однако, по-видимому, служить оно все-таки продолжало: из основания трубы вытекала вода. Это от нее бежал тот нитеподобнь и туго скрученный светлый ручеек по болотцу. А старуха для того и несла с собой кружку, что ничего иного под низкий обломок трубы подставить было нельзя, чтоб достать воды.

- Это и есть <чистый ключ>? - разочарованно спросила Таня.- И воды больше негде взять"

Иваниха виновато кивнула головой.

- Сносят ведь нас, чинить-то не для кого. А вода - раз попьешь, не забудешь. Как стали переезжать отсюда наши кипятские, так первое время, глядишь, вертается то один, то другой с бидончиком, за водой этой. В холодильнике сохраняли, для чая, другую и пить не хотели. Теперь, наверное, уж отвыкать стали. А что вида нет у ключика, так это верно, нету вида...

<Что поделаешь,- читалось на ее лице,- уж так, как есть... Не нравится - навязываться не станем>.

Юра с укором посмотрел на Таню, призывая ее вести себя спокойнее, не обижать старуху. Он взял из рук Иванихи кружку и пошел к трубе с ведром, чтоб кружкой налить в него воды. Что-то в разоренном этом источнике поразило его, когда он подошел поближе. Удивленно прислушался и, улыбаясь, стал энергично махать рукой Тане, подзывая к себе.

Из сломанной трубы не просто текла вода. Прозрачная, с зеркальными отблесками, как чистый хрусталь, струя упругими, пульсирующими толчками выходила из глубины, будто там, в недрах горы, неустанно билось, выталкивая ее кверху, могучее сердце. Струя вырывалась на волю с чуть слышным клекотом, с младенческим гульканьем, стеклянным перезвоном. Теперь оба. Юра и Таня вместе, радостно дивились этому чуду, мимо которого сейчас могли с пренебрежением пройти, так никогда и не узнав, что оно есть на свете. Юра, вспомнивший, наконец, о кружке, что держал в руках, подставил ее под струю. Руку, не ожидавшую столь сильного напора, чуть повело назад.

- Попробуешь" - протянул он Тане кружку.

- Ой, холодная, зубы ломит,- засмеялась Таня.- А вкусная! Ты попей, Юрка, такой вкусной еще не пил!

Повеселевшая Иваниха, Юра с ведром, полным воды, и Таня, шутливо-торжественно несущая перед собой до краев наполненную кружку, двинулись в обратный путь. По оврагу вдруг полоснул высокий, срывающийся крик. Кричал мальчишка. Голос то требовал и возмущался, то умолял, захлебываясь слезами:

- Отда-ай! Отдай, дяденька-а! Отда-а-ай!

Таня, размахивая кружкой, из которой выплеснулась вода, понеслась вперед, длинные волосы хлопали ее по плечам. Юра сначала бежал с ведром в руке, потом, поставив его сбоку от тропинки, помчался, перегоняя Таню. А мальчишка не переставал кричать, к воплям его примешивалось урчание мотора и собачий лай.

На дороге, недалеко от Иванихиной избушки, стояла машина, небольшой грузовичок с краном, наподобие тех, какие забирают и увозят мусорные баки. В кузове - несколько будочек-контейнеров.

Одна такая будочка, снятая с машины, стояла чуть в стороне от дороги. Когда Таня с Юрой подбежали, грузовичок как раз был в работе: сидевший в кабине шофер нажал какой-то рычаг, кран поднялся, опустился туда, где стояла будочка, зацепил скобу на ее крышке и поднял контейнер в воздух. Невидимая собака зашлась в отчаянном лае. Генка - его портфель с книжками был уже где-то брошен, школьный форменный пиджачок, измятый и выпачканный, расстегнут,- подпрыгнул вверх, вслед за будкой, пытаясь схватиться за нее и задержать ее движение, потом метнулся к машине.

- Дяденька!- Грязные Генкины кулаки забарабанили по дверце кабины.

- Ты что" - еще издали закричала Таня.- Что случилось"

- Тетенька! Дяденька! - Генка обернул к своим недавним знакомым искаженное волнением лицо.- О... Он... Цыгана... дяденька! Цыгана!-Увидев приближающуюся Иваниху, мальчишка спрыгнул с подножки и с громким ревом бросился к ней.

Юра окинул взглядом все разом: плачущего Генку, невозмутимо восседающего в кабине смуглого человека, контейнер, нависший над кузовом и так сильно раскачивающийся, что сразу видно: там внутри живое существо, оно движется и протестует. Не понять, что здесь случилось, было нельзя. Юра решительно рванул на себя дверцу кабины:

- Гражданин, отпустите собаку!

Человек сидит в высокой кабине, под руками у него руль машины и рычаг подъемника. Глаза, такие светлые, будто в темной смуглоте лица проделаны два узких поперечных окошка, сквозь которые просвечивают синевато-водянистые сумерки,- его глаза вовсе не замечают никого вокруг, а глядят прямо перед собой: вот он, руль, вот рычаг - поднимать контейнер! И неважно, что против него четверо, а он один, что тем четверым необходимо во что бы то ни стало остановить его, страстно необходимо, a v него самого вроде и страсти никакой. Ровным, чуть презрительным голосом - понимает же свое преимущество - читает наизусть параграф из постановления городского Совета о борьбе с бродячими животными. Он действует от имени закона.

- Да нет же, как вы не понимаете"- горячится Таня.- Закон писан для людей, для защиты их здоровья и покоя! В нем ведь говорится только о бродячих собаках, понимаете, о бродячих! Цыган не бродячий, слышите вы или нет" У него хозяин. Послушайте, вы отнимаете у мальчишки друга, грабите его душу. Ни один наш закон такого не предписывает!- Таня стоит перед носом грузовичка, тоненькая, лицо от волнения обтянулось, стало некрасивым, ощерились крупноватые зубы - перед самой кабиной стоит, тронься, попробуй, она не сдвинется с места.- Отпустите собаку, вы не имеете права!

- Отойди, Таня, уйди сейчас же! Этому прохвосту ничего не стоит проехать по тебе! - Это Юра кричит и дергает Таню за руку.

Тот, в кабине, на Генку, Таню, даже на Юру и его брань не обращает внимания. Вот к Иванихе он, пожалуй, склонен прислушаться. Иваниха не зря разменяла седьмой десяток, уж она-то знает, что иные крепости легче бывает взять обходным маневром, чем лобовой атакой. Потому она повторяет с этакой дружеской распевностью:

- Ладно тебе постановления читать. Мы это не понимаем. Ты бы лучше вышел, по-человечески поговорил. Может, и договорились бы. По-человечески-то договориться всегда ведь можно, да? - И заискивающе смотрит в водянисто-сумеречные окошки глаз.- Ты нас уважишь, мы тебя уважим, да?

Оказывается, есть вещи, против которых не могут устоять даже каменные сердца. Многообещающие иванихины <да?> пробили некую брешь в сердце водителя. Будку-контейнер с заключенным в ней

Цыганом он, правда, с кузова не снял и мотор не выключил, та< что тот продолжал урчать потихоньку, готовый сразу рвануть вперед, но сам-то водитель будто бы нехотя, будто бы просто так, только чтобы размяться, все-таки снизошел из кабины на землю поближе к Иванихе.

Иваниха же, как только увидела его рядом с собой, не отделенного больше высоким стеклом кабины, так сразу перестала заискивать. Теперь она обличала. Не могла простить обмана человеку, который только вчера так ласково разговаривал с ней. Пить ему выносила! Своими руками! И собакам, тому же Цыгану куски он бросал!

- Приманивал, подлая твоя душа, шпиёнил, где легчей безо всякого права в живодерню утащить животную, да? - наступала Иваниха, и ее <да?> теперь звучало угрожающе.

Правильнее всего ему было бы после этого немедленно вернуться назад, в свою кабину, но он был задет.

- <Животную>,- передразнил он Иваниху, перекашивая смуглое, лоснящееся лицо,- <животную>... А кто этих же собак проклинал, что они житья не дают да подохнуть бы им, кто" Не ты ли" Сами жалуются, потом верещат.

- Кто проклинал" Я?! - искренне возмутилась Иваниха, начисто забывшая вчерашние разговоры.- Я" Чтобы подохли" Ах ты, чертов гицель ', да как же ты смеешь"!

- Никакой я тебе не гицель, я Иван Тимофеевич Кузенков, я на работе нахожусь, при исполнении:..

Разговор затягивался и становился все громче. Тем временем Юра и Генка молча переглянулись, как бы сговорились о чем-то без слов. Генка прошмыгнул за грузовичок, с той стороны по колесу взвился в кузов и, прежде чем Иван Тимофеевич Кузенков успел заметить, открыл дверцу капкана-контейнера. Освобожденный Цыган пулей выскочил оттуда и с отрывистым звонким лаем, выражавшим все волнение, какое он успел пережить, помчался вверх по склону оврага. Следом устремился и Генка, то и дело оглядываясь на Юру, как бы спрашивая: <Все ли правильно сделано, не догонит ли меня этот человек?>

Юра в ответ махал рукой: молодец, мол, все в порядке.

Откровенно ликовала Таня. Разъяренный гицель, сплюнув, бросился к грузовику, рывками стал дергать ручку, пытаясь включить заглохший к тому времени мотор, но тот только натужно ревел, выбрасывая из выхлопной трубы зловонные клубы дыма. Наконец, чихнув еще раз, ровно зарокотал.

- Приеду с милицией, тогда узнаете. За это срок дают, понимаешь!- с угрозой крикнул Кузенков, придерживая рукой распахнутую дверцу кабины.- Сопротивление властям при исполнении, статья есть такая! С милицией приеду, вам всем припаяют!

Зеленый грузовичок с возвышающимся над кабиной краном, напоминающий жука-носорога, попятился задним ходом, потом развернулся и запылил по дороге вон из оврага.

- Нешто правда с милицией"- засомневалась Иваниха.

- Что вы, бабушка Ивановна,- отозвался Юра.- Он же говорит, что мы <сопротивлялись властям>, да еще <при исполнении>, а какая же он власть" Обыкновенный гицель... Пошли, Танек, побыстрее, за водой придется возвращаться опять к источнику, расплескали всю.

А пошли они неспешно. Взялись за руки и поша-

1 Гнцель человек, промышляющим жнводерным ремеслом. (Говор южных и западных областей России.)

гали себе потихонечку под теплым осенним солнцем.

Юра, улыбаясь, поверчивал:

- Ты, Танька, похоже, ненормальная. Подумаешь, какая Раймонда Дьен, под колеса кидаешься. Из-за какого-то несчастного пса. А ведь этот тип и наехать мог, с такого станется.

- Сам ненормальный, сам ненормальный,- пропела Таня на какой-то весьма легкомысленный мотивчик, помахивая в такт своей и Юриной рукой.- Кто чуть по физиономии не выдал этому типу? Потом бы расхлебывать пришлось. А все из-за чужой собаки, заметь.

Иваниха не прислушивалась к разговору ребят. Она сама с каким-то смущением думала об участии в спасении Цыгана. Надо же, ввязалась старая. И на что он нужен, Цыган этот" Хоть бы свой пес, а то чужая собака, брошенная, из-за нее вон в какой скандал ввязалась. Кто бы узнал - просмеяли бы, удивлялась она себе, не замечая, что сама в это время весело и победительно улыбается.

V дома Иванихи, у самого порога, лежал портфель жигаловского Генки, брошенный, видно, на бегу: выпавшие при этом книжки собрать было некогда. Значит, мальчишка еще бегает где-то здесь и вернется за портфелем. Он и правда вернулся, но не к Иванихе, а на место, где стоял его дом. Бегал по развалинам, заглядывая под кучу гнилых досок, кричал, чуть не плача: <Ищи, Цыган>,- а тот, не понимая, чего от него хотят, или не умея выполнить приказание, ложился вниз животом, укладывал голову на вытянутые вперед лапы и, виновато глядя снизу Генке в глаза, бил своим черным и гладким, будто отлакированная палка, хвостом по земле: дескать, и рад бы, да не умею...

- Вторая смена уже, небось, началась, а ты что же? - крикнула ему Иваниха.

- Я на продленке,- отмахнулся мальчик и продолжал рыскать по бывшему подворью.

Иваниха не знала, что такое продленка, и Ген-киным ответом вполне удовольствовалась. Но Таня, как раз возвращавшаяся с Юрой от источника и услыхавшая Генкины слова, очень удивилась.

- Как на продленке? - спросила она. - Ты же сказал, что учишься во вторую?

Опять потупленный, сердитый взгляд Генки: <Вот еще пристала>.

- Я ранец потерял! - крикнул он, немного погодя.- Вот тута клал, а теперь нету. Вы не видели"

- Да ты ведь сам его бросил здесь у порога. Теперь вон лежит на скамейке!

- Никого я не бросал!-Генка в два прыжка очутился во дворике Иванихи.

- Плохи твои дела, брат,- сурово заметил Юра.- Мало того, что уроки прогулял, так ты еще и врунишка. И этого мало, так еще, оказывается, ты человек рассеянный с улицы Бассейной. Ранец принес сюда, а ищешь где?

- Не носил я сюда!- почти с отчаянием закричал Генка.- Не носил, и все! Я его вон там, у нас положил, я не рассеянный!

- А ведь и верно, не он принес. Глядите-ка, ребята!

Во дворике, как и вчера, когда Иваниха выносила Цыгану суп в алюминиевой мисочке, неслышно возник большой старый пес Зимбер.

Встал поодаль, будто никакого интереса к людям не испытывал, только кожа на впавших боках, покрытая бурой с проседью шерстью, вздрагивала от напряжения да желтый, припыленный старостью глаз неотрывно следил за Изанихой.

- Зимбер принес.

Услышав свое имя, Зимбер поставил ухо торчком.

3. <Юность> - 10.

Только одно ухо. Второе было сломано пополам в какой-то давней драке и постоянно висело книзу, отчего Зимбер был похож на забубённого парня в лихо сдвинутой набекрень кепочке, с торчащим из-под нее чубом.

- Зимбер, больше некому. Он ведь раньше что выделывал" Повесишь, бывало, на забор половик просушить или там бельишко какое, глядишь - нету. Где искать" Прямо иди к Туркиным, его хозяевам, у них под крыльцом найдешь. Все на свете, бывало, стаскает. Ну, Наташка Туркина тоже, бывало, охулки на руку не положит: что отдаст, а что получше, и <ке видала>, скажет. Она его, может, нарочно и приучала. Теперь хозяев-то нет, так он ко мне давай таскать. Подлизаться, небось, хочешь, Зимбер?

Осторожный Зимбер на всякий случай потрусил подальше к забору и оттуда повернул к Иванихе голову с одним опущенным, другим поднятым ухом - кепочка набекрень и чуб торчит

- Удивительно,- проговорила задумчиво Таня - у нас дома своей собаки никогда не было, и мне они издали все казались одинаковыми: четыре лапы, хвост... А у них у каждой - свой характер. Как люди...

- А как же не характер"Обязательно даже у каждой свой. Вот хоть Пальму взять...

- А тот дядька еще приедет"- перебил со страхом Генка.

- Слушайте, а ведь, действительно, не исключено,- спохватился Юра.- Даже, наоборот, странно было бы, если бы он сюда не вернулся: место разведано, добыча сама прыгает в капкан. Вот сколько их здесь: раз, два, три...

- Но как же быть, Юра" Мне завтра с утра на занятия. Тебе ведь тоже? А если он как раз завтра и появится? С утра?

- А я на что же здесь" Чай, мне не на занятия!- Иванихе нравилось, что эти ребята, которые вначале показались далекими и непонятными, так естественно и сердечно берут на себя заботу о совсем чужом для них Генке Жигалове с его Цыганом, о Зимбере, о Пальме. А главное, теперь ей становилось ясно, что Таня и Юра, все больше приходившиеся ей по душе, остаются с нею!

Она не догадывалась, что как бы само собой разумеющееся согласие ребят остаться здесь пожить было и для них самих неожиданным. Они так и рассказывали потом в общежитии, когда забирали Танины вещи, что сначала вовсе еще не решили оставаться жить у Ивановны. Потом как-то само все получилось. Танина подружка по комнате, Ирка, ахала и возмущалась:

- Да вы в какую дыру забираетесь" Сами же говорите: вода сломана, домик - <мне в холодной землянке тепло от моей негасимой любви>. К чему такие переживания в наше время? Хоть подумали бы!

- Мы как раз собирались подумать обо всем этом,- оправдывалась Таня,- но тут, понимаешь, произошло...

- В общем-то ничего особенного и не произошло,- подхватил Юра, затягивая ремешком стопку Таниных книг.- Сущие пустяки. Просто изменилась точка отсчета...

- Какая еще точка?

Бедная Ирка. Она ничего не читала, кроме конспектов лекций, да и то только в ночь перед экзаменами. Откуда ей знать, что это такое, <точка отсчета>? Но она искренне беспокоилась за Таню, и Юра великодушно объяснял ей:

- Это, понимаешь ли, та печка, откуда начинают танцевать. Усекла?

33

- Ну, ясно, усекла,- очаровательно улыбнулась Ирка,- но только вы, старики, смотрите, если будет очень противно в этой вашей холодной землянке, танцуйте обратно. Что-нибудь сообразим, организуем. Ладно" А твое место, Таня, в нашей комнате так и останется твоим. Комендант пока не знает, что ты уходишь, а там видно будет.

Разговор этот в общежитии состоялся только на следующий день, а сегодня уйти от Иванихи они не смогли.

Сначала она стала уговаривать их поужинать с ней вместе:

- Когда еще до столовки своей доберетесь, и так, почитай, весь день здесь да не евши.

Ребята не очень упирались. Генка тоже не заставил долго себя упрашивать. Иваниха быстро растопила сухими щепками печку-каменку, поставила большущую кастрюлю с водой и принялась ловко чистить картошку. Таня стала ей помогать, пытаясь научиться так же, как старуха, одной тонкой спиральной стружкой снимать всю кожуру с картофелины. Каждый раз, когда ей это удавалось, она звала Юру из комнатки, которую он начал готовить к их завтрашнему переселению, и хвасталась своим искусством. Когда картошек набралось, по ее мнению, достаточно, она осторожно спросила:

- Может, хватит"

- Где ж хватит, на семерых-то" Нас четверо да этих,- показала за дверь,- этих-то троих куды ж теперь деваешь" Чай, есть-то хочут, анафема их забери.- И улыбнулась смущенно беззубым ртом.

Потом, разлив суп по тарелкам, она в оставшемся размочила куски засохшего хлеба, который хранила, так как выбрасывать хлеб считала за грех, и вынесла это пойло во двор Цыгану, Зимберу и Пальме.

После ужина Таня, повязавшись чистым Иванихи-ным фартуком, мыла посуду в тазике, Юра, чтобы не терять времени зря, чинил в соседней комнате покосившуюся ножку топчана, вместо молотка пользуясь подобранной во дворе железкой. Генку, ожидавшего Юру с Таней, чтоб вместе с ними ехать в город, Таня усадила читать вслух книжку по истории- урок, который он должен был выучить к сегодняшнему дню, но, конечно же, не выучил. Иваниха с интересом слушала.

Так их всех вместе и застала Лариса, явившаяся под вечер с <передачей>, как она это называла, а иначе-с пакетом, в котором была вареная колбаса, молоко и творожный сырок для матери.

- Эт... это кто же такие будут" - спросила Лариса у матери, бесцеремонно разглядывая Таню и Юру так, как если бы они были неодушевленными предметами. - И Генка соседский. Ты-то к чему здесь, Генк?

Таня не знала, что Лариса - Иванихина дочь, подумала, что вошла соседка. Тряхнула своими длинными волосами, повернулась к ней и взглянула в лицо спокойно и строго, ничего при этом не говоря. А Лариса под этим взглядом почему-то смешалась, почувствовала неловкость и за это свое смущение рассердилась и на Таню и на мать. <Это надо же, кого понапустила в дом. Какая-то фифа, колдунья волосатая в брючках здесь командует да свысока посматривает. Этого еще не хватало!> - думала она, с трудом сохраняя на лице неопределенно-приветливое выражение.

- Не видишь,- улыбнулась мать,- гости у меня. Садись, и ты гостьей будешь.

Ларисе хотелось продолжить расспросы, но строгий взгляд Тани, спокойное достоинство Юры, с которым тот продолжал заниматься начатым делом, не обращая на нее никакого внимания, чем-то связывали ее, и она кивнула матери на дверь: <Выйдем-ка!>

- Что за гости такие? - принялась она в сенцах выговаривать матери.- Ежели по будням да по стольку гостей угощать, так на них ведь продуктов не натаскаешься. То ли на одну принести, то ли на четверых. Тут зкую даль везешь, ноги-руки отсыхают, а она- гостей!

При этом Лариса вынимала из сумки и совала матери в руки пакетики так, будто наказывала ее.

- Не носи,- ответила мать,- а ты <и не носи. Прошу я, что ли" Говорила вам с Клавкой - проживу на свою пенсию. Вот уж когда снесут нас окончательно, тогда видно будет. А пока - не носите ничего. И мне не указывайте, угощать мне кого или нет. Сама не маленькая.

- Главное - не указывай ей!-возмутилась Лариса. Этого уж она никак не ожидала от своей старой матери. С тех пор, как приехала сюда из Гру-шева, Иваниха держалась все тише и покорнее, возражать дочерям не смела и, если уж не соглашалась с чем-либо, то молча. А тут вдруг <не указывай>.- Ну смотри, как хочешь. Мы делаем, как положено. Ты мать, кормить тебя мы должны и обязаны, значит, и привозим тебе. А уж ты, раз такая самостоятельная - хоть за один день все скорми, потом голодом сиди. Мне не жаль.

- Твоим, что ли, я сыта" Что хоть ты говоришь" - теперь уже возмущалась мать, но Лариса не слушала ее и продолжала:

- Главное дело - гости. Генка сопливый гостем у нее. А эти кто еще сидят, волосатики"

- Жильцов пустила. Жить у меня станут.

- Жильцо-ов" Ты чего, вовсе с приветом? Думаешь, хорошие люди пойдут сюда жить" Да еще из таких,- она передернула плечами,- в брючках. Шпана какая-нибудь. Может, убили кого, от милиции скрываются, а ты - к себе жить, да без прописки" Еще и поглядывает, понимаешь, как королева! - Это уже было брошено в адрес Тани с убежденностью, что та наконец разоблачена полностью.

- Ты-то умная. Будто не знаешь, что в нашу развалюху никто прописывать не станет.

- Факт, не станут. И так мирволят тебе долго. Завтра же схожу в исполком, пусть бульдозер присылают, раз ты добром не идешь отсюда. На тебя метры получены в другом месте, там и жить должна. А то шпану всякую насобираешь - отвечай потом за тебя.

- Смотрю я на тебя, Лариса, жизнь твоя все луч-шеет, а ты все хужеешь. И отчего, скажи на милость" Вот за хлеб-соль мне выговорила, что ребят я угостила. Раньше уж как бывало плохо ни жили, хлеба-соли никому не жалели. Ну, да бог с тобой. Гостинцы-то свои забери. Бери, бери, они мне с таким твоим добрым словом поперек горла станут. И исполкомовских ты не беспокой зря, у них тоже на все порядок имеется. Выйдет срок - сами сломают. Вот так. А теперь айда в избу, что о сенях стоять.

- Нет, пойду. А жильцов своих ты все же выпроваживай. Не то с Толькой приедем - он живо их повытряхнет, у него не заржавеет! - Лариса замолчала. Теперь следовало бы уже уходить, но что-то еще удерживало ее. Наконец проговорила, превозмогая обиду:- А что я, по-твоему, все хужею, тан уж какая есть. Доживать-то все равно тебе не с бродягами этими, а с Клавкой да со мной, с плохой. Не пробросаться бы плохими-то.

Ушла Лариса, убежал, не дождавшись ребят, Генка. А в ушах Иванихи все звучало безысходное и жестокое, как неумолимый приговор, слово <доживать>. Ей почему-то страшно стало оставаться наедине с этим словом <доживать>. Робко, боясь, что не согласятся, она попросила Юру и Таню уже сегодня остаться у нее. Они остались без долгих уговоров. Юра подбросил дров в печурку. Пламя то тесно припадало к поленьям, облизывая их дочерна и не смея подняться - туман, вероятно, затруднял тягу, то, набрав сил, всплескивалось ввысь. Ребятам не часто приходилось видеть живой огонь. Оба примолкли, глядя на пламя. Успокоилась и Иваниха. Вспомнила про давно начатую работу, недовязан-ный носок. Спицы ловко заходили у нее в руках. У Тани на скулах выступил румянец, глаза заблестели. Юра все чаще переводил взгляд на нее.

- Ребяты,- засмеялась вдруг старуха своей недогадливости,- да ведь вам давно пора в свою горенку! Вон у вас глаза-то как полыхают!

- Чего полыхают" Это от печки отблески,- засмущалась Таня.

- Так все равно пора. Завтра рано вставать.- Юра сводил разговор к обыкновенному, а губы расплывались в улыбке.

- Ну, так чего ж,- подытожила Иваниха,- мне время на боковую. Сейчас я вам постелю изготовлю. У меня на койке во, целых три матраца лежат, а там у вас на топчане ничего не подмощено. Ну-ка, Юра, тащи один. И подушка есть и одеялов у меня два. Простынки вот нету чистой. Кабы знато было...

Иванихе очень хотелось устроить ребятам все так, как ей представлялось необходимым. Ведь это их первый семейный дом. И надо, чтоб начинался он по-людски. Кабы раньше знато было, она бы приготовила. А теперь где же взять" Где же взять".,. Вспомнила! Она вспомнила, где взять то, что могло сейчас больше всего пригодиться, и сама испугалась своей мысли. Но тотчас же молодая озорная улыбка смыла с лица испуг.

- Сейчас все найдем, милые вы мои, устроим, как следует!-Ловко вытащила чемодан из-под кровати, чуть приоткрыв крышку, нащупала смертный узелок и, не вынимая его, чтоб молодые не догадались, на что приготовлен был материал, потащила слежавшуюся бязь.- Возьми, Таня. Бери, бери, чего <обойдется>? Ты у меня гостья, должна делать, как велю. Вот хоть и не форменная простынь, зато новая материя, ни разу не стеленная, чистехонькая. Какая и следует!

Глава четвертая

ерез несколько дней ранним утром Иваниха поспешила в магазинчик, что стоял в самом конце Кипятки.

Как раз подошел хлебный фургон, продавщица Гала принимала товар, и в магазинчике скопилась небольшая очередь.

- Булочку мне,- обратилась Иваниха к Гале, когда та вернулась,- вон эту, кругленькую. Городские они, что ли, называются, никак не привыкну.

Она как-то очень по-девичьи сконфузилась, поглядела с улыбчивой стеснительностью, будто приглашая понять эту ее маленькую слабость, и добавила, торопясь, чтобы продавщица могла взять всю ее покупку за раз:

- И еще черного мне буханку. Нет, три!

Продавщица на старухину улыбку никак не отозвалась, лишь повела своими выпуклыми, подернутыми перламутровой поволокой глазами и небрежно двинула по прилавку круглые подовые хлебы.

- Что ты, миленькая, не эти,- испугалась Иваниха,- мне подешевле. Эвон, кирпичики ерженые.

Гала рванула хлебы назад.

- Ходят, сами не знают, чего надо.- Перламутровые глаза теперь выражали оскорбленность и презрение к бестолковой покупательнице.

В очереди сзади Иванихи оказался молодой парень, шедший с автобуса в Троицкое да и заглянувший в магазин на Кипятку. Длинные волосы неопрятными сосульками падали едва ли не до плеч, отпущенная вдоль щек кудрявая поросль придавала юному лицу неожиданно стар-ческое выражение. С привычной улыбкой обязательного остряка он обратился к Иванихе, но так, чтобы услышали все, стоящие вокруг:

- Зачем, бабуся, столько груза? На тот свет нынче налегке ходят, с одной авоськой! - Последнее слово остряк еле выговорил, захлебываясь смехом.

Иваниха сердито засверкала на него черными бусинами глаз.

- А ты откель знаешь, с чем туда ходют" Сам, поди, еще не хаживал, а других провожаешь" Ах ты, дурак, дурак, сопля ты нечесаная! - И пошла, ни на кого больше не глядя.

Всем находившимся в магазине понравилась старухина отповедь. Даже продавщица Гала улыбнулась.

Гала - имя ее было Галина, Галя, но она почему-то любила называть себя Гала,- была неотъемлемой частью Кипятки. По внешнему виду она так же мало подходила к этой убогой овражной улице, как и сама Кипятка - к светлой громаде Большого Города. Однако все они пока уживались вместе. У Га-лы над тонкими светло-русыми волосами, зачесанными на косой пробор, сверкает нимб кружевной наколки, специально для блеска выполосканной самой Галой в сахарной воде и так жестко накрахмаленной, что, кажется, упади эта наколка на пол,- разлетится в мелкие осколки со звоном, как стекло. У Галы бело-розовый круглый лоб, большие, чуть навыкате, светлые глаза, алый маленький рот, в ушах алые серьги - чешская бижутерия. Стан у нее в точности, как у той, что Гала привыкла видеть нарисованной на коробках с вафлями: шапочка-крылатка, белый фартук, а в руках несет подно-сик с чашечкой. Называется <Шоколадница>. Гала не раз в задумчивости смотрела на эту картинку. Вот ей бы одеться так же да выйти с такой чашечкой, так на ту бы шоколадницу никто и глянуть не захотел. На телевидение бы ей, на конкурс <А ну-ка, девушки!> или еще какой-нибудь - за один вид могла бы призы отхватывать. Так нет же, вместо этого она продавцом на Кипятке. И когда только до конца снесут эту улицу окаянную! Перевели бы тогда Галу куда-нибудь в центр. А здесь и раньше-то никого интересного не было, теперь же вовсе кто остался?

- Идет тебе веселой быть,- говорит ей Шурка Козихина, женщина немолодая, грузная, с могучими плечами, обтянутыми красной шерстяной кофтой. Купленный хлеб давно лежал на дне козихинской сумки, но уходить Шурка не спешила. Стояла, навалясь грудью на прилавок, пачкая кофту в крошках и мучной хлебной осыпи, глазела, кто приходит-уходит, перебрасывалась словами с соседями.- Идет тебе веселой быть. Ты бы почаще улыбалась, сразу красоткой делаешься. А то все п хмурая да пахмурая. На твоем месте любая плясала бы с утра до вечера.

- С чего это"

- При хлебе находишься, вот с чего.

- Ну и что, при хлебе? - Гала обвела глазами полки, уставленные теплыми еще батонами разной величины и формы.

- <Ну и что, при хлебе>!-передразнила Козихина.- А то, что в войну за такое бы место полжизни не жалко,

- И что вы все так любите войну вспоминать"

- А то, что тогда хоть все сознательными были! - сердито уточнила Шурка, как будто именно это и имела в виду.

- То-то сама ты больно сознательная, лялякаешь тут со мной. Было бы сознание, работать шла бы, чем с пенсионной книжечкой сидеть. На тебе вон еще пахать можно.

- И сижу. Зачем доверие обманывать"

- Чье еще доверие?

- А государства. Чай, пенсию-то оно мне выдало,- хрипловато засмеялась Козихина, довольная своей находчивостью, и добавила: - А ты, девка, кабы изо дня в день потаскала, как я, утюг по мужским пальто, по тяжелому драпу, так тридцати бы на пенсию проситься стала, вот что.

Уходила из магазина Шурка в хорошем настроении. И время провела нескучно, и Гале этой доказала. Пусть не больно зазнается. Сама же Гала, наоборот, считала, что в споре победила она, а вовсе не Козихина, и продолжала мысленно называть свою собеседницу всякими нелестными именами.

Через некоторое время, когда Гала, зевая, посматривала на часовые стрелки, медленно ползущие к часу обеденного перерыва, Козихина снова вернулась красная, как ее шерстяная кофта. Тяжело дыша - при Шуркиной грузности быстро ходить, а тем более бегать было трудно,- она с порога поманила к себе Галу.

- Гальк, Гала, слушай-ка. Старуха-то давеча хлеб покупала, так знаешь, для кого"

- А мне зачем?

- Ты слушай! Собак она кормит, вот что!

- Каких собак?

- А я почем знаю. Иду мимо, гляжу, стоит у себя в ограде. В фартуке у нее черный хлеб нарезанный- буханки-то брала,- она ломает куски да в миску. А в миске у нее не то каша, не то суп какой-то, так она, видать, чтоб погуще было - хлеба туда. И... собакам. Их несколько вокруг нее. Вроде жига-ловский черный пес, еще какие-то. Кидает да ругается, кидает да ругается. И окаянными их и всяко.

- Врешь!

- Сама видела. Думаю, уж не того ли она, не чокнулась ли, думаю?

- Даты что"!-Вот когда сквозь перламутровую поволоку Гелиных глаз пробился живой интерес. Гала даже вышла из-за прилавка навстречу Козихиной, сразу позабыв нелестные имена, какими ее называла.- Надо же! - усомнилась Гала.- Да эта старуха вот только что была, и ничего вроде незаметно было. Хотя, подожди-ка...- Будто вспоминая, выжидательно уставилась на Шурку.

Но почему-то Шуркэ новых подробностей не прибавила, а, наоборот, тоже усомнилась:

- Так, может, и правда, ничего с ней нет. Так просто, может, кормит. Хотя с чего, слушай-ка, ей кормить чужих брошенных собак? Да еще сдабривать ихний суп хлебом, на свои деньги купленным?

- Ну, ладно же, дождется она у меня теперь. Пусть еще придет за хлебом! С чем пришла, с тем и уйдет! - С каждым мгновением Гала все больше распалялась.

- Как же это так, уйдет! - не поверила Шурка.- Какое ты имеешь право не продать товар, если он есть в магазине?

- Не дам, и все! Пусть тогда ищет свое право. А я погляжу.- Гала хохотнула коротко и жестко.

Что-то было в этом смехе такое, отчего толстая Шурка оробела и даже пожалела, что не пронесла свою новость мимо, а явилась сюда, в магазин. Ее охватила неуверенность.

- Слушай-ка, может, я чего напутала? Надо бы сходить поглядеть, что ли...

До обеденного перерыва оставалось еще около часу. Гала быстро нацарапала на бумажке <Ушла на базу>, прикнопила это годящееся на все случаи жизни объявление к двери и накинула на петли большой амбарный замок.

- Замерзнешь в одном-то халатике,- заметила Козихина.

- Да ну, здесь теплее, чем у меня в магазине, воздух прогретый.

А тем временем Иваниха, накормив свою скотину, как она стала называть четвероногую троицу, прилегла отдохнуть. На душе у нее было бестревожно и ясно. Тоска, что еще так недавно томила ээ сердце, прошла. Не о близкой смерти думалось сейчас, а о делах житейских, представляющихся ей очень важными и безотлагательными. Под ее защитой в полной -зависимости от ее забот были три жизни. Сейчас, когда три подопечных существа были ею накормлены и находились при ней в безопасности, она испытывала покойное чувство удовлетворения. И мысли ее вились вокруг того, как получше устроить все в той жизни, которой она сейчас жила, Больше всего ее заботило, как удержать собак, чтобы со двора на улицу не бегали.

На улицу, не ровен час, гицель подкатит, как коршун с неба упадет, рассуждала она сама с собой. А во дворе чем их удержишь" Первое дело, конечно кормежка. Но сна и так старается, уж и грех на душу взяла, целую буханку хлеба скормила. Надо бы овсяной крупицы, что ли, припасти. Цельная овсянка самая дешевая, ее для себя теперь и не берет никто, все норовят геркулес, но на Кипятке не купишь цельной овсянки, а в город ехать - это уж когда ребята вернутся из институтов. Бросать двор без присмотра сейчас не годится. Еще хорошо было бы конуру для собак построить. Юра пообещался в воскресенье сделать, но до воскресенья еще два дня ждать, а будка и сегодня бы уже нужна. Она, Иваниха, и досточек насобирала, сложила во дворе, только берись, строй. Да вот еще Генка, идоленок, придет ли в воскресенье помогать" А то Юра провозится с будкой этой, а ему заниматься надо. И так он, как приходит из института, минуты на месте не посидит. То за водой побежит, то дров наколет, то печку примется топить, то на крышу вчера полез, дырку латать. Вчера Таня пошумела на него, что он занятия свои запускает. Слишком, мол, увлекается этим, как его...- Иваниха никак не могла припомнить слова, которые говорила Таня, да и не поняла их. Но смысл-то был ясен. Запустит Юра учение, не будет дома готовиться - экзамены как сдавать станет" <Сильно, мол, увлекающийся>,- сказала Таня. Строго так, будто на маленького, пошумела. Иваниха вспомнила, как это было, и заулыбалась. Они вроде и спорили, а вроде и нет. Никакого зла не было в их словах. У Ларисы с Анатолием, бывало, и безо всякого спора не поймешь, то ли ругаются, то ли по-хорошему разговаривают. Все вроде чем-то недовольны. То он пробурчит, то она оборвет так, что, думаешь, сейчас руки в ход пойдут. Но, правда, до этого не доходило. Даже не обижались на грубости, будто так и надо. А этим как раз в пору бы разругаться - он ей одно, она ему другое,- а нет, улыбаются ласково. Мол, ты не обижайся, а послушай-ка меня и согласишься со мной.

Вот жаль только, мало чего поняла Иваниха и слов не запомнила, только самую суть.

- Как можно, Танюшка,- возражал Юра своей юной жене,- мы ведь живем здесь, как можно рук не приложить" Это ты привыкла дома: мама, бабушка, все хлопочут, чтоб Танечка ручки не испачкала.

- Как не стыдно! - Таня краснеет, на мужа не смотрит.- Как не стыдно! Ты тоже знаешь, у нас все работают. Бабушка, и та на пенсию не уходит. Отец и ночью допоздна над бумагами. Даже когда мы с тобой Приезжали. И вообще при чем тут...

- Не обижайся, маленькая...

Спустя немного после этого разговора Иваниха посоветовала Тане:

- Ты сама с ним посиди, позанимайся. Ведь мужик, он что" Он иной раз все равно, что дитё. А у тебя и мужик-то еще молоденький. Вот и посиди, объясни, чего там надо, а после этого ему и самому охотней заниматься-то станет.

- Что вы, бабушка Ивановна,- засмеялась в ответ Таня,- я же гуманитарий, в его науке ничего нв смыслю.

- А говоришь, на учительницу учишься... Чай, учительница все должна знать. Ты, гляжу, шумишь, а сама не смыслишь. Лезешь в волки, а хвост собачий.

- Как, как? Юрка, Юр, послушай, какая прелесть!- и побежала к Юре, сидящему в комнатке над книгами, мешать заниматься.

Все-таки славных ребят послала судьба, право, вспоминая вчерашнее, улыбалась Иваниха. Только вот надолго ли" Надо бы как-то вызнать срок окончательного сноса Кипятки. Если на всю зиму оставят, так дровец бы примыслить еще хоть немного, а то вдруг не хватит" И конуру тоже для собак строить- не строить" Нынче выстроишь, а через месяц сломают, тогда чего делать"

Так в беспокойстве о тех, кто ее окружал, с кем теснее всего была связана сейчас ее жизнь, Иваниха и задремала.

...Когда продавщица Гала и Шурка Козихина подошли к Иванихиному дворику, Пальма, Зимбер и Цыган отдыхали, расположившись с непринужденностью старожилов. Пальма, сытая и довольная, разомлела на осеннем пригреве, как-то очень беспорядочно раскинулась не то на спине, не то на боку. Хвост был откинут назад, передние лапы безвольно разведены в стороны, а согнутая задняя приподнята на весу, будто как раз в тот самый миг, когда собачка выбирала, что лучше - поспзть или побегать, ее заморочил сон и поднятая для бега нога так и повисла. V самого входа в дом сидел Зимбер, приподнявшись, как сфинкс, на передние лапы и сторожко оглядывал из-под полуприкрытых век ставшее теперь своим подворье.

Поодаль от Зимбера и Пальмы лежало на земле нечто черное, с матовыми отблесками, круглой, почти циркульно-правильной формы.

- А это вон жигаловский пес,- показала Шурка.

Теперь и Гала различила в этом непонятном черном кругляше спящую собаку, и вид ее еще больше разгневал продавщицу.

- Как на курорте все равно,- сердито сострила она,- всякими фасонами разлеглись.

Гала смотрела на Иванихин двор так, будто здесь ее лично оскорбили.

- Нет, погляди, ведь всякими фасонами,- гневно повторила она,- как все равно в Сочах разлеглись, нажравшись-то! - Наклонилась, подобрала с дороги обломки кирпича и стала кидать в собак. В одну, другую, третью

Иваниха, выскочившая из дому на собачьи вопли, увидела удаляющийся в сторону магазина стройный стан продавщицы и рядом переваливающуюся с боку на бок Шурку Козихину.

Зимбер, просунув голову меж колышками ограды, гавкал им вслед хрипло и отрывисто, со злым, натужным присвистом, словно зашедшийся от ярости астматический старик.

Цыган выскочил вдогонку на дорогу с ожесточенным лаем. Пальма заливисто скулила, перебирая тонкими ножками.

<С чего это они набросились" - не поняла Иваниха.- Вроде смирные такие собаки... Хоть бы ребята скорей приходили, что ли>,- с тревогой подумала она, по деревенской привычке глядя на солнце, чтобы по нему определить время.

- Вы чего же взъярились, ну? Погибели на вас нет! - беззлобно ругнулась она.

Глава пятая

ваниха, однако, не предполагала, что погибель собачья именно в эту минуту приближалась к ее двору. На вершине пригорка показался зеленый грузовичок с контейнерами и краном, завис над дорогой, словно раздумывая, потом, осторожно притормаживая на колдобинах, стал спускаться по дороге вниз.

Старуха сразу узнала, чья машина, как будто в упор увидела перед собой гладкое, смуглое, с водянисто-голубыми промоинами глаз лицо самого гицеля, и опрометью бросилась к тем, чьи жизни были под ее защитой.

- Цыган, Цыган, назад! Домой! Цыган, гад такой, кому говорят! - подбежала, пнула бесцеремонно. Цыган послушно затрусил в сенцы распахнутого домика. Туда же Иваниха втолкнула и Пальму. Зимбер перестал брехать на дорогу, но в дом не пошел, остановился посреди двора. <Ну, да этот и в ловушку не кинется, его не подманишь>,- с уверенностью подумала старуха. Сама она вошла в сенцы и прикрыла за собой дверь. <Что за гость, подумать-ка, встречать еще его>,- рассуждала она про себя. Ежели гицель, как тогда грозился, вер-тается лично к ней, Иванихе, с милицией, так и без встречания мимо не проедет. Она смотрела в окно из сенец, и больше всего ей хотелось, чтобы грузовичок проехал мимо. Но он, похрустев по щебню и обломкам кирпича бывшей жигаловской усадьбы, остановился у ее, Иванихиной, калитки.

- Ну, чего ж теперь,- потерянно проговорила старуха,- что уж, от милиции не спрячешься...

Потихонечку отворила дверь, выглянула. Возле грузовичка стоял один только гицель, Иван Тимофеевич Кузенков. В кабине машины тоже никакого милиционера не было видно. Тогда робость ее враз испарилась.

- Ты зачем сюда? - крикнула она строго.- Проезжай даеай!

- А тебе что" Я на дороге стою, не у тебя во дворе. Дорога-то для всех.

Он будто забыл о недавнем, будто и не злился никогда. Спокойно так вынул руки из карманов. А в руке - Иваниха сразу заметила - косточка от окорока. В кармане была. Точно. Старуха мгновенно сообразила, зачем ему эта косточка. Поспешно, путаясь в узелках, развязала тесемки передника у себя за спиной, сдернула лямку через голову и быстро-быстро- к Зимберу. Передник накинула ему на спину, а тесемки стала завязывать под шеей. Зимбер покорно подчинялся, только здоровое ухо еще больше приподнялось и слегка вздрагивало. И тут гицель рассмеялся.. Гладкое смуглое лицо с сумеречными окошками глаз пошло продольными морщинами.

- Смотри-ка, седло надевает на пса! Это что, нынче мода такая? Ты чего это старая,- покрутил пальцем у виска,- совсем того"

- Иди-ка ты! - отмахнулась Иваниха.- Хозяйская собака, понял" Даже не вздумай! - И погрозила сухим, темным кулачком.- Не видишь - хозяйская!

- Да вижу, вижу. Раз попона надета - факт,- развеселился гицель.

- С тех пор, как Цыгана у тебя отбили, ты сюда еще хоть раз приезжал" - спросила вдруг Иваниха, сурово глядя на Кузенкова.

- А что7

- Скалого уж который день не видать. Твоя работа?

- Моя - не моя, это без разницы. Ежели собака бешеная или без надзора, такую положено прибрать в первую очередь. Имеется постановление и инструкция.- Он полез в нагрудный карман, где, по-видимому, у него хранилась нужная бумажка, но Иваниха отвернулась' не надо, мол, и так ясно.

- Этих прибирать бы следовало, какие сперва пса на цепь сажают, а потом бросают безо всякого. Хозяева, язви их-то! - Она собою загородила от ги-целя собаку с накинутой на спину попоной из фартука.- А Зимбера ты не трожь, слышишь" Только тронь, попробуй! - И топнула ногой. Вместо грозного стука получился слабый шлепок по пыли, и это опять привело ее собеседника в веселое настроение.

- А ведь ты зря, слышь, бабка,- смешливо заговорил он,- зря, говорю, переживаешь. Кому он нужен, этот шелудивый" У него, гляди, от старости шерсть вылезает. Чтоб я связался с таким дерьмом? Себя не уважаю? Она его еще фартуком прикрывает, милягу! - Потом сменил тон:-Нет, а тебе-то он зачем? Особняк твой караулит" Богатство, да?

- Иди отсюда, иди! - закричала во весь голос Иваниха, красная от обиды и негодования, и замахала поднятыми руками, как будто он муха, которую можно отогнать.- Ехай!

Пока они так разговаривали. Пальма, не замеченная Иванихой, выскочила вслед за ней в отворенную дверь. Чуткий нос унюхал волнующе-знакомое: смесь машинных запахов железа, резины и бензина с незабываемым ароматом вкусной еды, какая всегда водилась для нее у прежнего хозяина, шофера треста столовых и ресторанов. Дрожа от нетерпения, Пальма проскользнула узким своим телом меж колышков ограды и в одну секунду очутилась возле грузовичка, в кабине которого на сиденье лежала сумка гицеля с объедками и костями, специально взятыми для приманки.

- Ну, вот, это совсем другое дело, не то что старый шелудяк,- сказал довольным голосом гицель, беря собачку на руки. И руки эти так знакомо пахли старым хозяином - бензином и едой,- что Пальма совсем не сопротивлялась.

С молодой стремительностью Иваниха вылетела за калитку. Пальма, понимая, что Иваниха хочет отнять ее у этих сильных, сладко пахнущих едой рук, злобно зарычала на нее, показывая острые зубки.

Гицель бросил Пальму в кабину, захлопнул дверцу и запер на ключ.

- Отдай, не балуй,- велела Иваниха. Голос ее теперь был не столь сердитым, сколько просящим.- Слышь, отпусти ее!

- Никак невозможно,- отвечал небрежно гицель,- псина молодая, пойдет по первой категории.

- Отпусти, слышь, я тебе четвертинку дам. Сейчас вынесу, как не веришь.

- Четвертинка!..- Гицель презрительно сплюнул.

- А больше ж у меня откуда? - торговалась старуха.- Слышь, не уезжай. Погоди, говорю, я сейчас не четвертинку, а цельные два литра. Ей-богу, не вру, только ты подожди.

Вернулась, неся туго налитую резиновую грелку и гранень:й стакан.

На ходу отвернула пробку - из грелки ударило резким бражным духом.

- Ты не побрезгуй, что из грелки. Она крепкая, даже горит, а приправлена кофием да еще вареньем. Это зятев отец, сват мой, делал, да нам вот прислал гостинец. Попробуй-ка. Да возьми хоть всю, вместе с грелкой, не жалко мне, слышь, только отпусти ты Пальму. Не бери греха на душу, а?

- Да что ты пристала с сивухой какой-то! Алкоголь за рулем разрешается, нет" Провокацию под меня подводит, понимаешь! - Он починил уже, что надо было в моторе, и с силой захлопнул капот.

- А ты не сейчас, опосля руля-то, как домой приедешь, значит. Возьми, миленький, а? Отпусти Пальму.

- Нет, прямо цирк с тобой,- отвечал гицель, с ласковой усмешечкой рассматривая Иваниху.- Ну хоть сказала бы, на что она тебе сдалась" Есть дамочки, на ленточках собачек водют, и бантики им вяжут и попонки расшитые, медалей навешает кобелю да шерсть выстрижет, как все равно нилоно-вую игрушечку сделает. Забава для них. Ну, ты-то, деревенский человек, должна понимать, что зачем. К примеру, поросенок-на сало, корова там - на молоко, на мясо, коза, овца - тоже всяк для своего дела. Оно и пес, конечно, нужен, так то ж сторож, друг человека. А у тебя, ну, скажи, что сторожить" И главное - не твои ведь псы-то.

- Мои! - решительно кивнула Иваниха, крепко сжимая в руках грелку.- Мои, и все. Собаку отпусти. Все равно стребую- права не имеешь!

- Ни ошейника на ней, ни паспорта нету. Ничего не стребуешь. Ты все же, бабка, чудная, чего ты так хлопочешь из-за чужих собак? Шерсть ты с них чешешь" Нет"

- Миленький,- Иваниха мобилизовала тишайшие ноты своего голоса,- уважь ты старуху. Отпусти собачку. Я деньгами заплачу. Сколько тебе за нее? Отдам, не торгуясь, сколько скажешь, только ее выпусти.

- А может, ты из них мыло варить надумала?

- Тьфу на тебя, господи прости! - Иваниха перекрестилась.- Либо ты есть кругом дурак, либо подлая душа.

- Ну-ну, ты|

- Подлец и есть. Неужто не смыслишь, что она животная, она же ведь жить хочет, вот как ты сам примерно. Самого бы тебя на живодерню стащить. Понравилось бы, нет"

- На меня план не спущен на живодерню тащить. Поняла? А на них,- показал на Пальму, вертящуюся в кабине возле сумки с объедками,- на них имеется, особенно на район сноса жилых помещений. И санитария тоже требует. А план что" Выполнения нет - монета не идет. Выполнение есть - почет тебе и уважение. Поняла? Я еще время с тобой потерял, так меня же за добро обзываешь по-всякому. Бескультурье и темнота.- Бросил сигарету на дорогу, сплюнул и прыгнул в кабину.

Иваниха уцепилась за дверцу кабины, словно она, такая легонькая, могла удержать грузовик.

- Отцепись! - не глядя на Иваниху, бросил гицель. Мотор, как всегда, у него заводился не сразу - Если что, я не отвечаю, учти, сама под машину лезешь!

Короткий гудок клаксона довершил угрозу. Медленно повернулись колеса. Иваниха, все еще надеясь, что гицель сейчас выпустит собачку, не отнимала руки от дверцы кабины и бежала рядом. Но машина катилась, постепенно набирая скорость Едва не попав под колесо, старуха наконец отскочила В последний раз в окне мелькнул бело-рыжий Пальмин хвост, и грузовик запылил по дороге.

Первой пришла из института Таня. Увидела Иваниху, понуро сидящую на пеньке, возле камня, где стыла погасшая керосинка. На Танины расспросы старуха подробно пересказала, как было дело, что говорила она, что отвечал гицель и чем все кончилось.

- Давно был" Отсюда куда поехал" - Портфель к себе в комнату Таня зашвырнула через сенцы и устремилась к калитке, на ходу выслушивая объяснения Иванихи.

- Вон в ту сторону подался, где дома уже все снесенные. Может, еще там кого ловит, а может, "уже сдавать поехал. Ты не бегай, все равно не отобьешь. И опасно с ним одной, в безлюдном-то месте...

- Я не к нему. Я прямо туда, к его начальству поеду. Ему еще попадет за такое самоуправство.

- Не докажешь, дочка. На ей, на Пальме, ошейника нету. И паспорт какой-то надо, он говорил. На собаку-то паспорт!

- Докажу. Уже сам факт моего прихода...

- Далеко ли ты с тем фактом поспела? Идти-то хоть куда, знаешь, что ли"

- Н-нет. А правда, бабушка Ивановна, как же быть" И, главное. Юрка не скоро придет. У него сегодня коллоквиум.

- То-то на Юрку своего вся у нее надёжа. Раз он тебе муж, так, думаешь, на все про все ответить может" Ему-то откуда знать, где живодерни эти" Подумала бы вперед, чем говорить.

- Так что ж> делать, баб? А если в справочной спросить" Справочные киоски все на свете знают.

Достала из кармана кошелек с мелочью, проверила, хватит ли на проезд, и бегом в гору. Длинные волосы запрыгали по плечам, блузка, по-мальчишечьи заправленная в брюки, от встречного ветра - пузырем на спине.

Потом пришел Юра. И он, не дослушав до конца подробности, помчался назад, к автобусу.

Солнце покатилось к закату. С горы, от высоких зданий упали тени, притемнившие весь овраг, и сразу над Кипяткой заколыхались первые, еще разрозненные пуховики тумана. Стало зябко. Иваниха надела свою овчинную дулейку, сверху теплый плюшевый жакет, которым когда-то очень гордилась, купив его на колхозную премию; пошла потихоньку в гору, да и остановилась у начала убегающей к городу накатанной дороги.

На фоне дотлевающего заката ясно рисовался ее одинокий, немного наклоненный вперед силуэт. Различался даже конус платка, повязанного <домиком>, сборчатая темная юбка, слегка относимая ветром в сторону.

Продавщица Гала, которая, закрыв свой магазин, медленно шла к автобусу с тяжелой, до отказа набитой и наглухо застегнутой сумкой, отчего ее стан выглядел не столь уж и стройным, издали узнала Иваниху, но, поравнявшись, конечно же, не спросила, зачем здесь стоит старая и кого ожидает, не боясь ни ветра, ни зябкого тумана. А если бы и спросила, то что могла сказать Иваниха" Что ожидает, не вернется ли домой Пальма, которая по собственной глупости и жадности отправилась на погибель" Что ребят она ожидает" А кто они ей" Да никто...

Не было у Иванихи таких слов, какими она сумела бы объяснить, что связало ее с Таней и Юрой и почему так волнует ее судьба немудрящей собачонки Пальмы. Отчего тоскливое ощущение доживания сменилось у нее в последнее время обыкновенными человеческими заботами, огорчениями и радостями.

Ребята вернулись одни, без Пальмы. Пока Таня разыскивала, где находится нужное ей учреждение, пока добралась туда, прошло несколько часов. А была пятница, и работники того учреждения торопились покончить со всеми делами, чтобы не оставлять на выходные дни, на субботу и воскресенье, себе лишних забот... В спешке этой, между прочим, пресеклось и существование на земле забавной и нелепой собачки Пальмы, дворняжки с примесью ценных пород. Ни Таня, ни Юра, который спешил на подмогу, да и никто другой на их месте уже не смог бы помочь Пальме.

В этот вечер они втроем долго сидели перед <телевизором>, которому Юра и марку придумал: <И-1>, то есть <Ивановна-1>. <Один> в этом случае обозначало еще и <единственный в своем роде>. Попросту говоря, сидели перед открытой дверцей печки и, глядя на изменчивые очертания пламени, разговаривали. Иваниха сама и назвала свою печку телевизором за то, что ребята полюбили вечерами после занятий посидеть возле огня, так же как другие у обязательного экрана. Сегодня разговор все время вился вокруг гицеля.

- Если хорошенько подумать, то большой город и без такой профессии, как у него, обойтись не может,- рассуждала Таня.- Но отчего душа его такая глухая и слепая?

- Какая еще душа? Инструкция- и все!

- Нет, что ни говорите, ребята, хоть на какой должности будь, а если ты не человек, так и все сикось-накось. Вот у нас одно время был бригадир в колхозе..

Юра трижды подносил со двора охапки дров, и трижды они догорали до тонкого пепла, а разговор все длился, пока сон наконец не стал слеплять ресницы.

Глава шестая

на следующий день к Иванихе пожаловал еще один нежданный посетитель. То есть она знала, что он может когда-нибудь заглянуть, но не думала, что это произойдет так скоро. Во дворике у нее в это время царила строительная суматоха. После того, что случилось с Пальмой, нельзя было больше позволять собакам бегать без присмотра, им нужен был дом и даже цепь, которая бы удержала их в пределах двора. Медлить нельзя было ни дня. Как только ребята пришли из своих институтов, работа закипела. Сначала поспорили, какой он должен быть, этот собачий дворец на две персоны. Потом решили просто строить без всякого плана, как получится. Припасенных Иванихой дощечек оказалось мало, и Генка, кстати появившийся здесь, был назначен главным снабженцем стройки. Он понесся на развалины своего дома, на чужие разоренные подворья. Всюду валялось столько строительного хлама, что можно было выстроить персональные особняки не только для Зимбера и Цыгана, но для целой своры собак.

Юра сноровисто отпиливал доски до нужной величины и с видимым удовольствием размашисто сколачивал их. Гвозди были ржавые, все старые, собранные Иванихой и Генкой на развалинах, и Юра осторожно выправлял их молотком на железке. Он все время напевал, приспосабливая мелодию к ритму работы Таня, не найдя себе применения на <великой стройке>, принялась давать руководящие указания: <Юр, этот гвоздь слишком большой, он будет вылезать вовнутрь, слышишь, Юрка, вот этот возьми...> Или: <А дверцу надо устроить на восток. Первые лучи солнца будут попадать им прямо в домик> ..

А Юра считал, что будка должна глядеть лицом на калитку. Не желая спорить, он поднял Таню на руки

и деликатненько отнес ее на крыльцо, где сидела Иваниха. И снова запел под аккомпанемент молотка. Иванихе показалась знакомой Юрина песенка. Если бы он не растягивал мелодию, когда подбирал очередную дощечку, и не обрывал ее в лад со стуком молотка, она бы ее сразу узнала. Особенно слова: <Сердце, тебе не хочется покоя, сердце, как хорошо на свете жить...>

- Ты откуда знаешь эту песню" Чай, ее сейчас не поют, все другие какие-то. А у нас, помню, давно, я еще молодая была, кино в село привезли. Там пастух был, эту песню пел. Ну и наши, деревенские, выучились. Вперед девки, а потом и мы, бабы. Я петь-то любила. А эту давно не слыхала.

- Теперь, бабушка Ивановна, мода на старые песни возвращается. На хорошие. И вообще мода старая возвращается, даже на одежду. Вот Таньке мама юбку прислала - пишет, последний крик, а по-моему, как раз из вашей молодости. Таня вам рассказывала, что воспитывает родителей в духе уважения нашего с ней суверенитета?

- Кого'

- Ну, в том смысле, что мы денег у них не хотим брать. Самостоятельно хотим жить.

- Как же, я спрашивала. Почему, мол, на хорошую квартиру вам не присылают деньжонок-то. Выходит, гордые вы, ну, это тоже неплохо.

- И по-моему, нормально Ну, вот, а ее мама видит- деньги обратно ей отсылаем, так она давай посылки. Вчера получили очередную. Мне две рубашки, ей юбку с кофточкой. Юбка - до самого пола. Покажи, Танюшка.

Таня пошла в свою комнатку и тотчас вернулась, одетая в голубую блузку и длинную, до пят, юбку, сшитую из перемежающихся полос голубого, в цвет блузки, и черного с голубыми цветами материала. Новый наряд как-то сразу преобразил Таню. Выпрямившись, отставив назад чуть согнутые в локтях руки, как это делают манекенщицы, когда демонстрируют новые модели одежды, кокетливо приподняв пальцами широкие края юбки, она поплыла по дворику. горделиво косясь на Иваниху и Юру.

- Хороша-то как! Сразу из себя такая вальяжная стала, самовитая,- сказала, любуясь, Иваниха.- А нешто правда носить станешь" Неуж мода опять на них вернулась" Вот и ладно бы, а то брюки, они все же не для нашей сестры, ну-ка их. Раньше-то, право, куда красившэ носили...

Таня, закончив свой, как она говорила, <сеанс мод>, убежала в дом переодеться.

Иваниха улыбалась чему-то своему, просветленно и мечтательно. Лариска, дочка, представилась ей в такой вот кофточке поднебесного цвета, в юбке до полу, с плавно колышущимися, текучими сборками, делающими статную фигуру дочери еще стройнее и величественнее. <Еще бы платочек в руку, кружевной,- мысленно дополняла она дочерний наряд.- А черноволосой и черноглазой Клавдии, той бы пошли цвета погорячее. Бордовый атлас или вишневый. Уж на что была бы хороша, всякий бы встречный оглянулся>.

Вот в это то время, прерывая Иванихины мечты, явился во двор тот нежданный посетитель, возвращая Иваниху к действительности. Старуха узнала его, здороваясь, назвала по имени-отчеству, Павлом Васильевичем, и, будто испугавшись чего-то, стала ждать, что этот Павел Васильевич скажет.

Несмотря на то, что осень только по вечерам пугала сыростью и холодом, а дни еще стояли теплые, с ласковым солнцем и бесшумно летящими паутинками, человек этот бып одет, как говорится, на все погоды. Из-под распахнутого плаща п:т,нелся толстой выработки серый, в елочку пиджак, фетровая шляпа была сдвинута на затылок. В руках он держал сильно потертый портфель из кожзаменителя. Поздоровавшись, он заложил руки с портфелем за спину, широко расставил ноги и, оглядывая Ипанихин дворик, со всем, что на нем творилось, свистнул.

- Строитесь, значит" - обратился к Иванихе.- А про то, что капитальное строительство на Кипятке запрещено, знаете? - спросил и сам заулыбался, чтобы все поняли, что он шутит.- Подлежит сносу, а вы новый дом начинаете. Нехорошо.

Обитатели дворика молча ждали, когда гость перестанет шутить и скажет наконец, зачем пришел. Иваниха, впрочем, сама догадалась. Она знала, что Павел Васильевич работал инспектором жилищного отдела райисполкома. Весной, когда еще все домики на Кипятке были целы и во всех жили люди, Павел Васильевич часто бывал здесь, записывал, у кого в семье сколько человек, поедет ли s новые дома вся семья вместе или нужны раздельные квартиры. У него же получали Клава с Ларисой смотровой ордер на новую квартиру. И сейчас разве без дела он зашел бы сюда?

- Значит, так,- сказал Павел Васильевич, посерьезнев,- значит, так..,- и, поглядев в записную книжечку, добавил: -...Анна Ивановна. Должен вас, Анна Ивановна, предупредить, что избушке вашей осталось стоять ровно три дня. Во вторник начинаем снос. Исполком принял решение до зимы снести на Кипятке все строения и убрать мусор, чтобы весной, как стает снег, сразу приступить к освоению территории. С вами у нас нет никаких трудностей. Прописаны вы в другом месте, по существу, уже давно нз имеете права здесь проживать. Так что, будьте добры, распишитесь в том, что предупреждены, и в час добрый, переселяйтесь к дочкам. У вас, вижу, молодежи много, помогут, без всяких трудностей. Мне вон Ермишиных выселить - так это, скажу вам, задача серьезная. Три квартиры им предлагают, а они Отказываются. Только вместе хотят. А где им пятикомнатную найдешь" Вот и крутись, Павел Васильевич. Да. Это вот тоже,- он кивнул на собачью будку,- это вот тоже не имеет смысла возводить. Всего три дня.- Подал Иванихе раскрытую папку и карандаш, отметил ногтем, где надо расписываться.- Вот здесь, пожалуйста...- снова заглянул в книжечку и снова добавил: -...Анна Ивановна.

Иваниха будто бы что-то сказать хотела, но ничего не сказала. Оглядела ребят, тревожно слушающих инспектора, Генку, крепко прижавшего к себе Цыгана, свой домик, развалины жигаловской усадьбы, за которыми открывался пламенеющий на горке кустарник, и подписала крупными неровными буквами свою фамилию там, где велел инспектор.

Скрипнув, закрылась за Павлом Васильевичем калитка. Юра, во все время разговора почему-то не выпускавший из рук молоток, сейчас бросил его и ногой отшвырнул доску, которую перед этим собирался приколотить. Первой нарушила ллолчакие Таня.

- Ну, Юра,- примирительно заговорила она,- ну в общем-то это же хорошо. Людям же человеческое жилье дают вместо этих хибарок. Вообрази, у зтих Ермишиных четверо детей. Все ходят в школу. Где им уроки готовить, читать, играть" Особенно зимой. Теснотища, сырость. Зимой здесь даже воды принести - и ю подвиг, верно, бабушка Ивановна?

- Да носили воду, ничего,- задумчиво, словно с трудом отрываясь от каких-то своих мыслей, ответила Иваниха.- Оно, конечно, в новых домах все лучше Там и ванные есть, ребятишки на пианинах играют. Кто ж скажет, что хуже там... Только это KOMV как...

- А... Цыган"- Генкин вопрос вернул всех к насущным заботам.

- Цыгана я бы взял с собой. И Зимбера тоже,- сказал Юра.

- Куда?

- Н-ну туда, где мы поселимся...

- Юрочка! - Такого легкомыслия Таня в своем муже не предполагала.- А еще говорят, что физики - основательные люди. Кто же впустит жильцов с двумя собаками"

Иваниха сидела на пеньке, крепко сцепив руки на коленях. Она слышала и не слышала, что говорили ребята. Ей виделся зеркально-лаковый пол новой квартиры, забытый на комоде глиняный барашек с отбитым рогом, жесткое дребезжание проволоки под тонюсеньким желтым коготком выгодной птицы канарейки. Там не было места ни Цыгану, ни Зимберу. Было ли там место ей, старой Иванихе? И еще почему-то явилась перед глазами белая ткань, бязь из ее смертного узелочка, какую отдала Тане на простыню. Кто знает, почему именно сейчас вспомнила об этом? В тот раз, когда думала о переезде к дочкам, она смертный узелок пересматривала, может быть, потому и сейчас в памяти ее это встало рядом. Или по каким-то иным законам сознания? Однако она все больше углублялась в свои думы, не слыша ничего вокруг.

Прошло уже столько дней после того, как отдала Тане эту ткань. Таня уже стирала ту простыню и сушила во дворе на веревке. Иваниха сама закрепляла ее деревянными защепками, чтоб ветер не снес, и ни о чем тогда не вспомнила. Ей и сейчас не было жалко этой ткани. Подарила от всей души, радовалась, о чем тут жалеть" А вот как до сих пор не вспомнила, что надо другую ткань для узелка смертного купить, это удивляться надо. <Эка бездумная,- мысленно обругала себя Иваниха,- эка бессовестная! Довела до чего - умру, и гроб покрыть нечем. И еще полотенец не забыть купить, на чем опускать-то будут. Вафельных бы, те на метр продаются>.

Так она долго еще сидела бы, все дальше углубляясь в свои мысли, совсем не связанные с тем, что происходило рядом, если бы не потребовался ее совет. Генка предложил было отвести Цыгана в школу. Пусть себе живет на школьном дворе. А то даже можно возле сарая - в углу школьного двора сарай стоит - так там такую же будку выстроить, к~ч здесь хотели. Кормить ребята будут. Каждый принесет чего-нибудь или от завтраков останется.

Тане Генкино предложение не просто понравилось, а привело в восторг. Действительно, как все просто решается! У класса или у пионерского отряда общая собака, одна на всех. Ее по очереди кормят, с нею играют, берут с собой в походы. Все так прекрасно выстраивалось, что хоть сейчас садись и пиши курсовую работу на тему о внеклассном воспитании учащихся: <Воспитание любви к животным укрепляет дисциплину>, или <...укрепляет чувство общности и коллективизма>, или что-нибудь еще в этом роде.

Юра тоже склонен был согласиться с этой идеей. Оставалось выслушать Иванихино мнение.

Иваниха резонно заметила, что если так сделать, ребятишки школьные затаскают бедного пса, заиграют совсем. Да и сам Цыган не так прост. Если, упаси бог, ему кто сильно надоест, он и тяпнуть может. Вот тогда уж и совсем беда. Еще какой директор попадется, а иной не сочтет за грех на ту же живодерню отправить, только бы показано было, что меры, мол, приняты, виноватый, мол, наказан.

Таня, как и ее муж, не могли допустить такой мысли о школьном директоре. Но идея передать Цыгана в школу как-то потускнела. То, что Цыган вполне может тяпнуть, было не таким уж невозможным. Остыл к своему предложение! и гам Генка, так как не был уверен, что директор согласится.

Внезапно в полной тишине и безветрии с неба, плотно затянутого серовато-белой облачной пеленой, посыпались крупные редкие капли дождя. Сначала капля ударила Юру по носу. Он схватился за нос, стал смешливо оглядываться, не понимая, откуда ему попало.

Таня рассмеялась:

- Очень выдающаяся архитектурная деталь - твой нос, притягивает дождинки.

У Зимбера его целое ухо настороженно встало торчком, а сломанное дрогнуло и повисло. Он слизнул с морды капли дождя, шумно встряхнулся и затрусил к крыльцу, чтобы улечься в безопасности. На гладкой черной шерсти Цыгана обозначилась блестящая мокрая дорожка, потом еще, еще. Крупная дрожь пошла по коже, но влага не стряхивалась, капли падали все чаще. Тогда и Цыган побежал к Зимберу под козырек крыльца. Пошли к дому и ребята с Иванихой. Все уселись в сенцах. Дождь был не по-осеннему тепел, закрываться от него не хотелось. В раскрытую настежь дверь виден был весь двор, куст сирени, под которым желтели свежие щепки. Листья сирени - они дольше всех сохраняли свой сочный зеленый цвет - вздрагивали и моргали, как ресницы, когда с них скатывается слеза. Запахло смоченной пылью, увядающей травой, начавшим опадать листом. Генка притулился к Цыгану, молча смотрел на шумящую стену дождя широко открытыми серьезными глазами, тем взглядом, какой однажды в детстве навсегда впитывает очертания родных лиц, живые мгновения родной природы.

Неожиданно для себя, глядя на Генку, заговорил о своем детстве Юра:

- А вот когда я маленьким был, вот с Генку, мы возле Конского рынка жили. Я ведь здешний, отец потом на стройку перевелся, мы выехали, а в детстве здесь, рядом с Конским, на Прогонной наша квартира была. Часто на рынок бегал. Кого только там не было. И рыбки аквариумные, и попугайчики, и морские свинки...

- А Конским почему называется? Коней ведь тем не продают" - спросил Генка.

- Когда-то продавали, давно. Я уже не застал. Тогда коровами тоже там торговали, в общем, домашним скотом. Знаешь, что такое домашний скот" Ну, так вот, а потом это все как-то изменилось, еще до моего рождения, не знаю когда, а название осталось Конский, хотя продают и покупают только ту живность, какая у горожан в квартирах бывает. Птицы там разные, кролики, кошки, собаки...

Юра смолк. А в самом деле, почему он вспомнил о детстве и не о чем-то другом, а о Конском рынке? Собаки" В самом деле, собаки!

- Да... Мы с отцом там кота купили. Ну и кот был! Сиамский. Сначала светлый был, потом желто-бурым стал, с черным воротником. Поет потрясающе. Точно говорю - поет. Иначе никак не скажешь. И вообще такого другого в мире нет. Сейчас мама в письмах от него приветы шлет. С собой его взяли, когда переезжали отсюда. А однажды пошли Петьке Масленникову собаку покупать. Братишка у него был, тот дога хотел, мама - пуделя. А мы с Петькой привели вот такую псину, больше Цыгана, и никакой в нем породы. Крику было дома...

- 'И что, выгнали" - спросил как-то очень уж заинтересованно Генка.

- Почему выгнали" Остался у них, у Масленниковых. Петька с <им гулять ходил.

И Таня и старая Иваниха теперь тоже как-то особенно заинтересованно слушали Юру.

- Ты почему в дипломатический не пошел, Юре? Похоже, родился как раз не физиком, а дипломатом

- Я ничего такого не хотел, Танюшка, честное слово. Как-то само... Вспомнилось.

- Ну, может быть, и не зря. Может быть, и нам попробовать вывезти их туда, а?

- Кого, их продавать" Цыгана не дам,- запротестовал Генка и обеими руками обнял собаку, словно у него сейчас ее отнимали.

- Зачем же продавать" Торгаши мы, что' ли" Так отдадим, если хорошему человеку собака нужна.

- А как вы его узнаете, какой человек?

- Все-таки видно. Это и невооруженным глазом бывает видно. Тем более у бабушки Ивановны опыт. Так ведь, бабушка?

- Опыт-то опыт, милая, а продать - оно верней. Хочешь знать - за бесплатно никто брать не станет. Особенно если хороший человек. Этот сразу скажет: как бесплатно - так ничего товар не стоит.

- Ну, это в конце концов детали. Важно принять решение.- Юрин характер требовал определенности - Как, бабушка, разумно это - отвести на Конский"

- Как тебе сказать" Боле ничего не выдумаешь. Все примолкли, каждый по-своему обдумывая

принятое решение. В наступившей тишине все обратили внимание на едва слышное поскуливание, постукивание. Зимбер распластался вдоль порога, нервно вздрагивающий хвост бил по доскам пола, а вытянутая к людям морда выражала и панический страх и мольбу одновременно. Он жалобно поскуливал, желтые глаза, старчески помаргивая, в смертельной тревоге заглядывали в лицо то одному, то другому, то третьему.

- Неужели догадался? - почему-то шепотом спросила Таня, как будто теперь боялась, что Зимбер понимает каждое слово.

Юра, не выдержав вопрошающего Зимберова взгляда, отвернулся. И тогда старый пес трудно поднялся, еще раз оглянулся на сидящих в сенцах и шагнул за порог в шумящую глубину дождя. Цыган тоже было забеспокоился, стал подниматься, но Генка удержал его. Зимбер моментально взмок, бурая с проседью шерсть прилипла к коже, сразу стало видно, что кожа обвисает на худом теле, обозначились ребра, крупные мослы лопаток. Уныло свисало сломанное ухо. Мокрый и от этого еще более жалкий, Зимбер пошел прочь от порога, за угол дома.

- Зимбер! - крикнул опомнившийся наконец Юра.- Зимбер, назад! - Выбежал сам следом, но очень скоро вернулся, на ходу снимая с себя и выжимая мокрую рубашку.- Нету нигде, как сквозь землю провалился.

- Придет, куда он денется,- сказала Иваниха и добавила, отвечая не то Тане на ее вопрос, не то себе: - Все понимает, а как же. Старый!

Но Зимбер не вернулся и утром. Его звали в три голоса, Юра добежал до самого магазина, заглядывал в развалины - Зимбера нигде не было. Один раз ему показалось, что из-за кучи полусгнивших бревен, оставшихся на месте какой-то бывшей избушки, кто-то смотрит на него. Потом мелькнула желто-бурая голова с одним опущенным ухом. Но, подбежав поближе. Юра никого там не нашел. То ли показалось, то ли хитрый Зимбер спрятался. Приходилось везти на Конский одного Цыгана. Не оставлять же его на добычу гицелю. А откладывать поездку, хоть день с самого начала и стал складываться неудачно, смысла не имело: было воскресенье, единственный день недели, когда этот рынок работал. Еще одной недели у них в запасе не было.

Пока ждали Генку, Таня из старого Юриного пояса сшила Цыгану ошейник. Иванихина бельевая веревка пошла на поводок. Цыган был экипирован и почищен, оставалось только решить, какую за него назначить цену. Пришел Генка, стали советоваться.

- Это вот он пусть назначает,- кивнула на него Иваниха.- Его пес, ему и деньги.

- Не надо мне за Цыгана денег. Я не буду! - чуть не со слезами взмолился Генка.- Я не хочу. Давайте за так его отдадим хорошим людям. И чтоб пускали к нему приходить играть.

- Бона, еще чего хочет! Ладно, там видно будет. И про цену давайте здесь не загадывать, рынок сам покажет. Как люди, так и мы. Опять же четверо нас. С пересадкой на двух автобусах туда да оттуда, это сколько же денег? Вот и цена.

- У меня проездной, проездной у меня! - суетливо и слишком громко прокричал Генка. Он вообще в это утро говорил громче обычного, без всякой нужды носился по двору из угла в угол, в волнении упустил из рук веревку.

Цыган, не привыкший к ошейнику и поводку, обрадовался и убежал. Пришлось долго его ловить. Когда вели на горку, к автобусной остановке, он упирался, не желая идти на поводке. У автобуса опять произошла заминка: Иваниха уже села, вошла и Таня, а перед Генкой с Юрой и Цыганом водитель захлопнул дверь, хотя места в автобусе еще были. Поднялся шум. Одни пассажиры ругали водителя, ворчали, что начальников развелось на каждом шагу, все указывают, как надо1 жить, как не надо, с кем ездить, с кем нет. Другие, наоборот, громко ужасались, до чего обнаглела молодежь, никого не уважают, прутся с собакой, как к себе домой, а что тут публика - и пожилые есть и дети,- на это им наплевать.

- Да мне что, я хоть по всему кругу покатаю,- оправдывался молоденький водитель в модной пестрой рубашке, обращаясь к одной только Тане.- Инструкция не вепит. Приводите в наморднике, тогда - пожалуйста.

Иваниха и Таня сошли с автобуса. Вслед за ними, раздвигая смыкающиеся створки автоматических дверей, выскочила Шурка Козихина, только что собравшаяся было куда-то ехать

- Вот зараза,- бросила она в сторону водителя, показывая на всякий случай свое сочувствие.- А вы далече пса-то поволокли" К ним, небось, к Жигаловым?

- На Конский рынок едем, Цыгана продавать! - отрапортовал Генка, пребывающий все еще во взбудораженном состоянии.

- А, батюшки! Да кому ж он нужен"Станет ли кто покупать Цыгана-то твоего" - певуче, с нарочито преувеличенным интересом спрашивала Козихина у Генки, а улыбка ее, обращенная к взрослым, меж тем объясняла, что она просто сюсюкает с ребенком, поддерживает разговор, вовсе не принимая всерьез чепуху, которую сболтнул мальчик.

Взрослым было не до нее. Посовещавшись, решили взять такси и пошли на шоссе, к новым домам, искать машину. Козихина осталась на автобусной остановке в полном расстройстве. Не было до сих пор на Кипятке новости, которую бы первой не узнала она, Шурка. И вот теперь, когда Кипятка кончается навсегда, может быть, одна из самых последних ее новостей укатила из-под Шуркиного носа на машине с шашечками. Как тут не расстроиться?

Ехать Шурка в это утро собиралась к дальним родственникам, просить, чтоб помогли при переезде на новую квартиру. Но родственники, они никуда не денутся. К ним можно и вечером. А новость- ее надо доузнать и досмотреть сразу же, по горячему следу. Козихина села в подошедший наконец автобус, доехала< до нужного перекрестка и решительно вышла, чтоб пересесть на маршрут, идущий до Конского рынка. Единственно, о чем она жалела,- о том, что продавщица Гала не может в эти часы бросить магазин и ехать с нею вместе.

Глава седьмая

аменные и железные столбики коновязи, начинающиеся у домов Прогонной улицы, клочья сена и навоз под ногами, ржание, хрюканье, мычание, блеяние остались в далеком прошлом Конского рынка. Теперь над его воротами дугой выведены слова <Добро пожаловать>, а возле выстроились киоски, лотки, тележки с мороженым, пирожками, бутербродами, сладкой водой. На щитах по обе стороны ворот почему-то намалеваны охристый тигр среди зарослей, похожих на картофельную ботву, и кит, плывущий по белесым волнам. Ни тигров, ни китов здесь никто не продавал и не покупал, но продаются же здесь удивительные рыбки из теплых морей! Коты продаются здесь сиамские, сибирские, ангорские, серые, белые, полосатые. Кто из них хоть раз в жизни не чувствовал себя тигром, вышедшим на ojLoiy в джунглях" А жаркоперые птицы, оранже-вые(<хак огонь, синие, как отблески булатной стали, птицы, летающие прямо над головой у кита и почти под ногами тигра, разве они не похожи на канареек, щеглов, попугайчиков, синичек, что продаются в птичьих рядах" Нет, все правильно нарисовано на рекламных щитах бывшего Конского рынка.

Только компания, приехавшая на такси с овражной улицы Кипятки, сегодня не разглядывала ни щиты, ни то, что было за ними Генка слишком волновался из-за предстоящей разлуки с Цыганом, Юра и Таня много раз здесь бывали. Одна лишь, пожалуй, Иваниха с любопытством окинула взглядом прилавки, уставленные странными банками с водой, где за стеклянными стенками, то круглыми, то квадратными, царственно ленились или метались с непонятной быстротой невиданные ею доселе рыбки, некоторые величиной с комара.

Узким проходом, минуя навесы над птичьими рядами и столы, на которых стояли клетки с морскими свинками, белыми мышами, ежами, кроликами и прочей живностью, они прямиком прошли к собачьей площадке. Оттуда еще издали доносился надрывный собачий лай. Цыган зарычал, шерсть на загривке зашевелилась, он бросился вперед, натягивая веревку. Юра взял из рук вконец растерявшегося Генки поводок и сильно прижал Цыгана к себе.

Собачья площадка представляла собою большой, плотно утоптанный прямоугольник, обнесенный не очень высоким забором. Первое, на что обратили внимание все четверо, а более всего Цыган, был дальний от входной калитки угол, откуда слышался ожесточенный собачий лай. Так собака лает, когда кидается в драку. Такой лай не бывает долгим, чем он злее, тем короче. А здесь надрывный, уже безнадежный в своей однотонности, собачий крик продолжался, по-видимому, давно, потому что, кроме небольшой кучки мужчин и нескольких мальчишек, плотно окруживших собаку, на тот угол никто особенного внимания уже и не обращал. Даже собаки, которых было здесь довольно много, притерпелись. Некоторые даже дремали, лежа возле забора под присмотром своих хозяев, другие лениво похаживали туда-сюда, сколько позволял поводок. Юра быстро оглядел всю площадку и повел своих на свободное местечко под забором, подальше от лающей собаки. Там из дощатой стены забора торчал небольшой, но крепкий крюк, к нему и привязали Цыгана. Потом Юра уверенно потрогал одну доску, она подалась. Оказывается, он знал эту доску еще много лет назад. За забором, как раз против этой доски, стоял ларек, где продавалась фруктовая вода. Там много было пустых ящиков из-под бутылок. Именно из-за этих ящиков и отрывали доску каждое воскресное утро. 6 образовавшийся лаз их втаскивали внутрь, на собачью площадку, и усаживались на них отдохнуть. Больше не на чем здесь было присесть тем, кто привел продавать кошек, собак, собачек.

Юра наконец появился, проталкивая вперед себя ящик. Усадил Иваниху отдохнуть.

Генке хотелось все получше рассмотреть, но отойти далеко он пока боялся. Вертелся вокруг Иванихи, поглядывая во все стороны. Вот неподалеку от них лежит на боку большая собака с кудрявой шелковистой шерстью. Возле нее в большой корзине копошатся, повизгивая, щенки. Над краем корзины поднимается то одна, то другая толстенькая, бело-розовая щенячья мордочка. Их мать - огромная собака Джина - предупреждающе рычит. Она приведена сюда как наглядное пособие: вот какими станут щенки, когда вырастут. На корзинке сбоку написана цена за щенков. Она такая высокая, что ни Генка, ни Иваниха, ни Таня не верят в ее реальность.

- А что, у меня не такое барахло, как ваша дворняга,- обижается, услышав их разговор, растрепанная хозяйка Джины.- Моих еще надо суметь вырастить. Я по четыре раза в ночь вставала их прикармливать. Молока-то у нее,- кивнула на Джину,- не хватает.

- И вам не жалко" Выхаживали специально, чтобы продать"

- Прекрати педпрактику! - шепнул Юра, дернув Таню за рукав.- Воспитаешь ее, что ли"

- Меня-то кто бы пожалел. Дачу строим - скоро вовсе голыми останемся.

- Ты-то не останешься, милая,- ворчит Иваниха и отворачивается.

Посредине площадки разгуливает женщина лет тридцати в дешевеньком, но модном плащике, на KOTopoMj как роскошный меховой воротник, раскинулся живой, очень пушистый кот. Голова кота прильнула к плечу женщины, возле ее лица, хвост свешивается с другого плеча, а сзади по воротнику топорщится великолепный рыжий мех. <Воротник> мурлычет, женщина ходит и ходит по площадке, время от времени останавливает проходящих мимо нее, чаще обращается к женщинам и говорит одни и те же слова:

- Ни за что бы не продала, если бы не любовь. Замуж выхожу, а он Марсика не желает, он с детства котами напуганный. Любовь заставляет, а то бы никогда не рассталась, правда, Марсик?

По площадке расхаживают покупатели. Вместе со взрослыми - и ребята. И постарше Генки, и помоложе, и такие, как он. Приглядываются к животным, спрашивают цену, отходят, подходят снова. А вот неподалеку от нашей компании покупка, по-видимому, совершилась. На ватнике, расстеленном прямо на земле, сидит человек с выбеленными солнцем волосами и загорелым до коричневоеT лицом. Пе

ред ним на газете ломти хлеба и толсто нарезанная вареная колбаса. Обедает: один бутерброд себе, другой - собаке. Но собаку кормит не сам: хлеб с колбасой держит другой человек, а руку его с бутербродом подводит к собаке хозяин.

- Ешь, Бирка, ешь,- добродушно приговаривает хозяин,- ешь, не бойся, призыкаи

Потом, когда Бирка насытилась, хозяин защелкнул поводок на ее ошейнике и стал подробно объяснять тому челозеку, который покупал собз:су, как и чем ее кормить, как приучать к себе. Долго записывал новый адрес Бирки, потом диктовал свой. Он жил на какой-то пригородной станции.

- Ежели случись что, может, вгм выехать нельзя будет, прямо телеграмму мне отбейте. Тут езды полтора часа, я сразу прискочу. Ну, думаю, привыкнет, обойдется.

Цыган сидит возле Генкиньи ног, оглушенный всем, что творится вокруг него. Апатичный и потерянный, он ни в ком не вызывает интереса. Одни проходят мимо, равнодушно скользнув взглядом, другие даже не смотрят. Понимая, что сидеть здесь, очевидно, придется долго, Таня с Иванихой командируют Юру к ларькам за бутербродами и фруктовой водой.

Надрывный собачий лай по-прежнему будоражит слух. Таня идет в дальний угол, где столпилась кучка любопытных. Оказывается, привязанная к большому крюку, мечется на короткой железной цепи овчарка, большой матерый зверь с проседью в густой шерсти. Она прыгает, бросаясь грудью вперед, натягивает цепь на всю длину и остервенело лает на окружающих ее людей. Кажется, сейчас цепь не выдержит, лопнет, и овчарка сомнет, порвет всех, кто стоит вокруг нее небольшой, но плотной кучкой. В кучке этой спрашивают друг друга, чья собака, куда делся хозяин. Ответить никто не может. Только двое Впереди ничего ни у кого не спрашивают. Время от времени то один из них, то другой тычет в овчарку длинным прутом или, дразня, машет на нее кепкой, а то поднимет с земли камешек и кидает. Тогда от злости и невозможности разорвать обидчиков овчарка совсем захлебывается лаем.

- Что вы делаете? Зачем дразните? - кричит Тан-.

Человек с круглым плоским лицом, в приплюснутом на лоб беретике отвечает, не обращаясь ни к кому в отдельности:

- Зачем, зачем" Мы, что ли, ее тут привязали да бросили"-Потом оглядывается на Таню, и с его бледных расшлепанных губ срывается грязное слово.

Таня заливается краской.

- Шли бы вы отсюда,- говорит стоящий рядом с Таней молодой паоень.- И всем здесь нечего делать. Давайте, мужики, давайте расходиться.- Парень моложе многих, стоящих рядом с ним. Но говорит так уверенно и властно, что ему не возражают.

Только коренастый чернобородый мужчина в вельветовой куртке, опять-таки ни к кому в отдельности не обоашаясь Heoov езает вслух:

- Kvna ж все-таки подевался хозяин"Найти да по мооде бы мерзавцу!

- До дон, Додон! - послышался вдруг задыхающийся от бега голос.

К поредевшей толпе бежал высокий, кудрявый, с круглыми зелеными глазами и мягкой рыжеватой бородкой человек.

Овчарка смолкла. Замерла, вся напружинилась, принюхиваясь и глазами ища окликнувшего ее. И вдруг, подняв морду кверху, издала тонкий, заливистый и долгий крик.

- Додонушка, Додон, это я, Додошка,- ласкоао окликал собаку высокий.

Но овчарка теперь еще ожесточенней рвалась с цепи, не обращая больше на него никакого внимания.

- Твой, что ли" - спросили у высокого. Тот отрицательно замотал головой.

- А где же хозяин"Знаешь его"

- Хозяин сейчас уже, наверное, там,- и показал на небо.

- Как так?

- Летит. У него самолет должен был отойти...- посмотрел на часы,- полчаса назад.- Вчера вечером я последний раз к ному приходил, просил - сбавь цену. А он уперся, и все. Билет на самолет мне показывал. Думаю, утром прибегу, заберу, авось до утра поумнеет. Опоздал. Соседка по квартире сказала: взял, мол, вещички, Додона вывел. Говорил, что зайдет на Конский, Додона продаст, а потом с деньгами на самолет. Ну, я бегом сюда. Посторонитесь, пожалуйста, я отвяжу его. Додон, фу! Успокойся, Додон.

- Нет, не возьмешь! - выступил из толпы тот, в беретике.- Это всякий придет сказки рассказывать. Ты докажи, кем он тебе приходится, этот Додон, что право ты имеешь.

- Да как же так, товарищи" - растерянно стал оглядывать всех своими круглыми глазами высокий.- Я ж рассказываю...

- Придется обратиться к дирекции рынка,- сказал молодой парень, который вначале предложил расходиться,- пойдемте, я с вами. Случай не простой.

Они ушли. Человек с плоским лицом продолжал кипятиться:

- Мало ли чего он директору наскажет! Не давать, и все! Может, хозяин еще вернется, а ежели нет, так и у нас такие же права, как у этого бородатого.- Он вынул из кармана сверток, развернул целлофан и бросил Додону кость с мясом. Тот даже не взглянул.

Удрученная Таня пошла к своим. Юра уже вернулся и отпустил Генку поглазеть вокруг.

- Приманивает, как гицель,- заключил Юра, выслушав Танин рассказ.

- А если Цыгана сегодня никто не купит" - упавшим голосом спросила Таня.- Мы же все разъедемся. Неужели и ему такая же судьба?

- Подожди плакать. Надо что-нибудь придумать.

- А чего придумывать,- сердито сказала Иваниха,- так-то сидеть, знамо, никто не подойдет. Ишь, пес-то расстроился, прижух. Наш Толька, бывало, скажет: <Хочешь жить, умей вертеться>. А ты что же, Цыган"Слышь-ка, ты бы нам сплясал, что ли, враз зрителев полно набежит.- Она ободряюще подмигнула Цыгану, но тот не отреагировал.- А чего,- возразила ребятам на их молчаливое сомнение,- раньше коня, к примеру, продать - тоже без хитрости не обходилось. Так тебе его выведут да про гул", ют, искры из глаз да из-под копыт летят, а домой-то приведешь... Ну, мы хоть без обману, но рчз взчлись за гуж, надо поворачиваться. Давай, Юра, зови-ка Генку.

- Что ж ты, парень, сам бегаешь, а Цыган у тебя совсем заскучал. Ишь прижух как. Давай-ка поиграй, повесели маленько, чего ему тосковать.

Простодушный Генка, застыдившись того, что бросил друга, стал тормошить пса, прыгать возле него с пряником, принесенным Юрой. Цыган оживился, вскочил, стал играть с Генкой, подпрыгиват* весело исполнять привычные фокусы.

Девочка лет двенадцати, ходившая по собачьей площадке, по-видимому, с отцом, заинтересовалась потащила отца к Цыгану.

- Как его зовут" - спросила издали.

- Цыган... Цыган, скажи <здрасте>. Цыган 'небрежно гавкнул, глядя в сторону.

- Нет, хорошо скажи, сидя. Сидеть! Вот теперь говори. Скажи <здрасте>.

Теперь собака, весело глядя девочке в лицо, гавкнула несколько раз, что и должно было, по-видимому означать <здрасте>.

- А приносить палку он умеет" Можно я с ним поиграю? Он не укусит"

- Да нет, он смирный. Вот смотри.- Генка дал в руки девочке пряник и показал ей, как заставить Цыгана подпрыгивать, ловить свой хвост, <служить>, присаживаясь на задние лапы.

Девочка удивлялась, хохотала, раскрасневшись, с Генкой наперебой командовала Цыганом. Потом требовательно потянула отца за рукав:

- Пап, ну! Этого, пап, больше никакого!

- Но, Машуля, нам же нужна сторожевая собака, а не та, которая играет с первым встречным. Он хоть лаять-то умеет"

- Он все на свете умеет, правда, Цыган"Ну-ка покажи! - Генка с полной самоотдачей вошел в роль собачьего продавца. А вернее, просто не мог допустить, чтобы кто-то подумал, будто его Цыган чего-нибудь не умеет, и снова с азартом принялся демонстрировать Маше Цыганово искусство.

Отец девочки, поправляя очки, стал объяснять, что собака нужна на дачу, и, разумеется, лучше, если бы она была сторожевой, полезной собакой.

- У нас там мои старики живут. Машины бабушка и дедушка,- охотно вошел он в подробности,- мы только на субботу и воскресенье приезжаем. В будни Машуля в школе, мама в своей поликлинике, я в институте, а старым одним скучно. Раньше хоть Рой голос подавал, то на ежей охотился, то на птиц лаял. Глупый, конечно, но веселый песик. А теперь и он состарился, вроде на пенсии, спит целый день. Просили привезти молодую собаку, и желательно посерьезнее, но Маша, вот видите...- Он как бы жаловался на Машу, в то же время, безусловно, принимая ее диктат. Потом справился о цене.

Иваниха отвечала осторожно, что о цене можно договориться, лишь бы знать, что пса не обидят.

- Да кто ж у нас обижать станет, помилуйте? - принялся горячо заверять отец девочки. Для него вопрос о покупке был совершенно решен. Теперь только бы хозяева не раздумали продавать.

- Папа, они ее бесплатно отдают, пап, слышишь, они переезжают. Мне вот он рассказал.

Пока Маша и Генка торопливо обменивались адресами, записывая их на обертке от Машиной шоколадки, Иваниха, Юра и Таня стали объяснять новому знакомому, какие обстоятельства заставили расстаться с Цыганом.

А между тем, пока Иваниха с ребятами переживали все эти события, Шурка Козихина стояла на автобусных остановках, пересаживалась с маршрута на маршрут и наконец добралась до Конского рынка. Она много лет не была здесь, забыла, где что находится, и вместо того, чтобы прямиком направиться на собачью площадку свернула в птичьи ряды. И здесь, к сильному своему удивлению, увидела тех, кого меньше всего ожидала увидеть. Дочка Иванихи Лариса, принаряженная по случаю воскресенья, шла со своим мужем Анатолием, тоже нарядным и с виду весьма чем-то довольным.

- Надо же, какая встреча!-радушно бросилась Лариса к Шурке.

Когда они соседствовали на Кипятке, то недолюбливали друг друга. Теперь Козихина была частью прошлого, которое всегда кажется милее, чем было на самом деле, и Лариса искренне Шурке обрадовалась. После первых вопросов Ларисы о ее житье-бытье Шурка наконец решилась осторожненько выяснить, как следует понимать появление здесь Ларисы, заодно ли она с матерью и теми ребятами. Сохраняя все тот же легкий тон вопросов-восклицаний, она спросила:

- Ну чего, продали уже?

- Кого" - удивилась Лариса.- Кого продавать-то" Только в прошлое воскресенье кенаря купили, а кенарят еще ждать-пождать придется. Сейчас мы только корму взяли здесь, на рынке. За кормом приезжали да так, посмотреть, что почем. За кз-нарят хорошо дают. Тебе про канарейку мать рассказала?

- Про какую еще канарейку? Она со мной и не разговаривала. А ты правда здесь ее не видела?

- Здесь, маму? - удивилась, в свою очередь, Лариса.- Зачем она сюда?

- Так ты и правда ничего не знаешь"

Поверив наконец Ларисе, что та не знает о приезде матери, Шурка с радостным волнением, каким всегда она воодушевлялась, когда первой передавала кому-то необычную новость, рассказала все, что знала. Как Ларисина мать раскармливала чужих, брошенных собак, целую свору, как сегодня одного из псов повезла с какими-то ребятами сюда, на Конский, продавать. На такси повезла!

- Неужто, слышь, псы теперь в такой цене, что она связалась"

- Господи, да что же это" - страдальчески воскликнула Лариса.- Где они есть" Пошли, Толик, со мной,- позвала мужа, стоявшего поодаль.

Иваниху, ребят и их новых знакомых - Машу Vi ее отца - они увидели сразу и прямиком направились к ним.

- Да что же ты делаешь, мама? - закричала Лариса еще издали и начала так громко не. то жаловаться, не то ругаться, что ее причитания перекрыли гомон, царящий на собачьей площадке.- Что ты делаешь" Ведь не голодом же сидишь! Зачем же ты детей-то своих позоришь" Без копейки, что ли, оставили тебя, что ты на помойке чужих псов подбираешь да продаешь" И не стыдно тебе? - На Ларису теперь обращали внимание все, кто находился на собачьей площадке. Начали подходить любопытные, но она не унималась и кричала еще громче: - А этих проходимцев сейчас в милицию сдам! Зачем старого человека в такую грязь впутали"

Машин отец, который от Иванихи, Тани и Юры уже успел узнать обо всех обстоятельствах, предшествовавших этому скандалу, подошел к Ларисе, как бы загораживая от нее остальных.

- Послушайте, вы все наверно поняли,- заговорил он, мягко прикасаясь к ее руке.- Дело в том, что...

- Все я поняла отлично! Толик, тут еще какой-то с ними. За милицией надо сбегать. Сбегай, Шурка а ты, Толик, тут будь, не уходи.

- При чем же милиция" Мы с дочерью купили вот эту собаку. Она ведь не вам принадлежит, нет" Ну вот, все в рамках закона. Пожалуйста, не кричите, успокойтесь, ничего плохого тут не произошло, уверяю вас. Машуля, давай мне поводок, ты не удержишь его.- И он намотал на руку Цыганов поводок, а другою взял за руку Машу, чтобы увести обоих подальше отсюда.

- Нет, погодите, так этот позор на нас останется, что мать псами с помойки торговала. Я не допущу. Сколько вы им заплатили" Возьмите деньги обратно, возьмите, мы не нищие какие-нибудь! - Она стала рыться в кошельке, а Машин отец напрасно пытался ей объяснить, что денег за свою покупку он не платил нисколько.

- Неужели вас больше устроило бы, если бы такая славная собака попала на живодерню? - выдвинул он последний аргумент, но и этот успеха не имел у Ларисы.

Юра тоже пытался ее урезонить, но она еще сильнее разошлась, крича, что с ним-то будет разбираться в другом месте, вот только милиционера сейчас приведут...

- А зачем его сюда, милиционера-то" Я за ним и не ходила,- спокойно заметила Шурка Козихина, сплевывая шелуху от семечек, - собаку не ворованную продают, никто не дерется...- Она со страстным любопытством наблюдала за скандалом, который сама же и заварила, и не ушла бы отсюда, даже если бы было очень нужно. Сейчас же, по ее разумению, во вмешательстве милиции и не было нужды.- Лучше бы ты, Толька, домой их увел тихо-мирно,- обратилась она к Ларисиному мужу, который стоял сбоку, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь ни поддержать жену, ни вступиться за Иваниху.

- Ну хватит, ладно,- взял он наконец жену за руку,- ничего такого тут нету. Домой придем, разберемся. Давайте, мама, пошли отсюда, к нам поедем.

Иваниха, молчавшая все это время, теперь как бы вышла из шока и смотрела на зятя, словно что-то обдумывая.

Потом выговорила спокойно:

- А мне домой, парень, надо, на Кипятку. Собираться нужно. К тебе ведь переезжаю, мила дочь. Зззтра избушку ломать начнут...

Это <мила дочь> было сказано Иванихой так, что прозвучало, как горький упрек. Но Лариса этого не заметила. Ее занимало другое.

- Во, видишь" Говорила я тебе, не зарывайся, мать! С ними, что ли, оставаться тебе? Не слушала. Теперь куда деваться? К дочкам, куда же еще.

Таня, которая во время всей этой сцены стояла, обняв Генку за плечи, не отпуская от себя, дернулась к Ларисе, но Юра остановил ее.

- Чего ж теперь,- продолжала Лариса.- Завтра Клавка выходная, да вот он отпросится. Часам к двенадцати жди, перевезут тебя.- И добавила жестко:- Там уж этакого позора не допустим. Будешь жить как надо.

Обратно ехали в полупустом автобусе, разъезд публики с Конского рынка еще не начался. Ребята подавленно молчали, Иваниха нарочито бодрилась:

- Ничего, ребяты, всяко бывает, вот Цыгана пристроили, завтра меня повезут. Тоже не под забор, к дочкам все-таки. Вы-то вот как же останетесь"

- Да мы что, мы в порядке. Постараемся сразу же найти какое-нибудь жилье. И вас позовем к себе в гости. А то совсем живите у нас, как только устроимся. Правда, Юра?

- Это мысль. Давайте, а, бабушка Ивановна? Она посмотрела на них долгим внимательным

взглядом. <Верят ли хоть сами,- мысленно спрашивала себя,- верят ли в то, что предлагают ей" А если бы она согласилась" На попятный бы пошли" Или понимают, что не согласится, и нарочно кидают добрые слова? - Умная улыбка сощурила глаза-бусинки.- Нет, не нарочно. Молодые, добрые, жизни как следует еще не знают...> Помолчала немного и наконец ответила на их вопрос:

- Нет, ребяты, что вы, от своих нельзя никак.- Потом еще раз утвердила с безрадостной значительностью: - Свои...

На каком-то перегоне она увидела магазин с четкой вывеской <Ткани> и поднялась, чтобы выйти на остановке.

- Вы ехайте, ребяты, а я скоро следом приеду. Мне тут купить надо кое-чего. Белая материя тут, должно, есть, так куп<ю Очень нужна мне.

Через день на овражную улицу Кипятку приехал бульдозер и машина с рабочими. Оставшиеся еще домики стояли пустые. Хлопали незапертые двери, распахивались, показывая обрывки жалкого, теперь Навсегда развороченного уюта. Во двориках валялись брошенные впопыхах ненужные вещи. На опустевшем Иванихином дворе одиноко стоял старый Пес Зимбер, одно ухо опущено, другое поднято. Будто парень в кепке набекрень и чуб торчит. Когда машина приблизилась, Зимбер бочком-бочком скрылся за домом. Потом, когда утих грохот и улеглась пыль, и в овраге не осталось ничего, кроме куч полусгнивших досок да ломаного кирпича, Зимбер снова появился на берегу речушки Кипятки и долго стоял одиноко, подняв кверху целое ухо, тоскливо оглядывая незнакомый пейзаж своими желтыми, припыленными старостью глазами.

Валентин Сорокин

о

Сквозь стылый шум деревьев и попей Я слушал ночью крики журавлей.

А ночь была ясна и глубока. Разбуженные пл пи облака.

И голоса росли, росли, росли, Из-под эпох росли, из-под земли.

Из неба, что синело, как металл, Где Сириус торжественно блистал!

И в этот миг, наверное, и ты Их слышала за гранью темноты.

Как чью-то позабытую беду Иль в океан упавшую звезду.

И по волнам заброшенно, одна Скользила белой яхтою луна.

О голоса древнебылинных птиц Над тишиной соборов и гробниц!

Над тысячью людских, заветных троп И над гербами африк и европ.

3 он журавлей над отчей стороной И надо мной,

не спящим,

надо мной!..

Туркменская речь

Ах, речь туркменская, не речь - Она выводит из покоя, В ней что-то дерзкое, такое. Чем невозможно пренебречь.

Горда судьба ее и свята. Дурными ордами не смята, Не сбита цоканьем копыт - Она пронзила грозный быт.

Как золотой ручей пустыни. Она сверкает и течет. И знать ее - большой почет. Незыблемы ее твердыни!

Да, речь туркменская, не скрою, И вдохновенна и сочна, И на устах сынов-героев Она по-воински звучна.

В ней слезы царств и крик орпанов. Кинжала звон,

девичья стать. Аж на колени Тамерлану Она приказывала встать!..

О

Зеленая недвижна глубина,

Весь пруд зарос кувшинкой и осокой.

Русалка, молода и синеока.

Не выплывет навстречу мне со дна.

На берегу крыпатится огонь, Багряная, мерцающая мука. Костер надежд,

пылает он без звука. Обжечься хочешь - протяни ладонь...

Костер любви!..

Но так ты далека, А вечер опускается постыло. Трава остыла, и земля остыла, Куда-то заспешили облака.

И луг молчит, и филин не кричит, И лишь одна, в предчувствии мороза, Шумит с холма безлюдного береза И ветками озябшими стучит.

О

В предчувствии беды ипь непогоды Разрезал ворон марево крылом. Стройнее сосен высветились годы. О чем шумят! Наверно, о былом.

Прости меня и разлюби, прошу я. От самых первых до последних встреч. Красивую, но столько раз чужую. Не смог тебя под сердцем уберечь.

Твердеет небо, холодом объято. Слышней и резче бед моих набат. За всех виновных ты не виновата, И я один ни в чем не виноват.

Осенний вечер вырубкой продолжен, Вдали река и купоп без креста. Нет, никому я совестью не должен, И жизнь моя, как просека, чиста!

Я' ждал тебя, и ревновал, и мучил, И не давал в обиду никому. Шумят ветра,

и над землей гремучей Горит звезда и падает во тьму.

о

Снова дали кружатся и меркнут, И тревожному сердцу невмочь. Если месяц, как огненный беркут, Опусквется в мутную ночь.

Прямо под ноги падает слово. Облака прилегли на леса. И смолкают в поемах сурово Перепуганных птиц голоса.

Где-то пьдина рябит и не тает, Где-то плещет горячий прибой, Словно ппвчет земля и рыдает Над твоей и моею судьбой.

Встань, засмейся, рассорься, обрадуй Нежным запахом светлых одежд. За горящими арками рвдуг Дремлет тайная приствнь нвдежд.

Знают травы, поляны и чащи. Знают реки, ножово светясь. Меж ппвнетой и сердцем стучащим Есть каквя-то гиблая связь.

Мир, конечно, велик, да не страшен В наплывающих звревах дней. Потому что

над вечностью нашей Всходят звезды новей и новей.

Парус

Мне леса родные и поляны Так близки и дороги, что снова Свет зари оранжево-багряный Разбудил седую ширь былого.

Это море, это волны, волны, И вдали бесстрашнее и резче, Ветра независимого полный. Красный парус юности трепещет.

Крвсный парус, добрый и опасный. Своенравный и везде могучий, С бурею мятежною согласный,- Он идет, и сторонятся тучи.

Красный парус, бып я капитвном, И на нашей яростной дороге Стопько рифов дыбипось, туманов, Замирали мускулы в тревоге.

Красный парус, мой товарищ юный, За летами, словно за припаем. Где ты есть!

Вагона гром чугунный, Только степи к сердцу подступают.

Анатолий Кравченко

о

Смолистые доски сойдут с верстака, слетят кружевами янтарные стружки... Марина наполнит нам хересом кружки, Маро принесет нам хурмы с чердака.

Засядем, смеясь, впятером в холодке, зеленые позы взметнутся, как стрелы. Потомки бесстрашных, мы дерзки и смелы, мы строим корабль, а не дом на песке.

Мы бредим штормами нездешних широт, нам снятся туманы, и грозные рифы, и волн одичавших летящие гривы, и ты, наш кораблик, в кипении вод.

Красивые губы у наших подруг, и так оспепителен смех их веселый. Мы снова сойдемся под вечер у мола, нас встретит рыбак, молчаливый Суддун.

Мы вечны, как море. Пусть годы бегут, как это вино переполненной кружки! Живые, придем - и две мкпых подружки, приветив, нам херес с хурмой подадут.

О

Наверху поезда грохотали - улетали дымы далеко. А внизу, на песке, хохотали две девчонки в липовых трико;

копоти пи ногами о днище старой подки, визжали, дуря. Над лиманом росло городище под названьем Кривая Тура.

Было пето в начале, в наброске. Были пристань и пляжи пусты. И в предчувствии зрелищ подростки хохотали безумно.

И ты,

околдованный этим весельем, как мальчишка, скатился к реке... Быпо пето в начале. Чернели две черешни на белом песке.

4. <Юность> - 10.

49

Николай ЛЕОНОВ

ПОВЕСТЬ

? ?

ПРОЗА

Глава первая

PHCVHKU

И. УРМАНЧЕ

cнспектор уголовного розыска Лев Гуров облокотился на металлический барьерчик и с любопытством разглядывал ипподром. По кругу в легких игрушечных колясках проезжали наездники, они сидели откинувшись, скорее, полулежали, смешно задрав ноги. Лошади были разномастные и, если можно так выразиться, разнокалиберные. Одни высокие, мощные, с широкой грудью, другие миниатюрные. Все без исключения удивительно красивые. Гуров сегодня впервые пришел на ипподром и не ожидал, что лошади могут быть такими красивыми и произвести впечатление на него, человека современного и рационального.

Льву Ивановичу Гурову было двадцать шесть лет, и поэтому его отчество упоминалось лишь в документах. Он окончил юрфак университета и четвертый год работал в уголовном розыске.

Вчера начальник отдела полковник Константин Константинович Турилин попросил Гурова остаться после оперативки и торжественно вручил ему тоненькую, пахнущую конторским клеем папку, на которой было аккуратно написано: <Дело по раскрытию убийства гражданина Логинова Б. А.> Турилин, вручая папку, порекомендовал почаще заходить и советоваться, а сейчас немедленно отправиться к следователю прокуратуры, получить от него указа-.

ния и действовать, чтобы установить <неизвестное лицо, совершившее убийство гр-на Логинова Б. А.>.

Борис Алексеевич Логинов более двадцати лет работал наездником на ипподроме этого южного города. Три дня назад он был найден мертвым в стойле всеобщего любимца рысака Гладиатора. На виске Логинова была запекшаяся рана, на правой задней подкове жеребца обнаружили следы крови. Составили все необходимые документы: мол, произошел несчастный случай. Но на следующий день эксперты научно-технического отдела дали заключение, что Логинов был убит не ударом копыта. Все это Гуров узнал от следователя прокуратуры.

Гуров три раза перечитал протокол осмотра места происшествия и протоколы допросов людей, работавших на конюшне вместе с Логиновым, попытался разобраться в заключениях экспертиз, но тут же запутался в терминологии.

Николай Тимофеевич, так звали следователя, довольно бесцеремонно забрал у Гурова папку.

- Вот что, Лев Иванович...- Он вздохнул.- Можно называть вас Левой" Вот и прекрасно. С врачами и экспертами я беседовал. Логинова убили, знаменитый Гладиатор не имеет к происшедшему никакого отношения. Удар был нанесен острым предметом сверху вниз. Такого острого края у подковы на копыте нет. Так что давайте искать убийцу. Вы знаете ипподром? Нет" Ваш Турилин всегда удивлял меня... Отправляйтесь, Лева, к нему, составляйте ваш план розыска, затем на ипподром. Звоните, приходите в любое время.

Гуров направился в административный корпус ипподрома, поднялся на второй этаж, прошел по тихому прохладному коридору, постоял у доски почета, вынул из бумажника глянцевитый бланк и перечитал: <Редакция журнала просит оказать содействие литератору Л. И. Шатрову в работе над очерком об ипподроме>. Фамилию Гурову на всякий случай изменили, а имя и отчество оставили

На двери висела табличка <Главный зоотехник М. Г. Бондарева>. Гуров постучал и вошел в кабинет, где за столом сидела крупная, уже немолодая женщина. Он смутился и молча протянул письмо редакции.

- Бондарева Мария Григорьевна,- прочитав бумагу, сказала она.

Пожимая плотную, сильную ладонь, Гуров замешкался и покраснел. Наградили же родители именем. Представляться <Лев> - смешно и претенциозно. Яшин - тот действительно Лев. Говорить <Лева> - так сразу хочется добавить: <Из Могилева>. Так и дразнили его ребята в школе. Мамины <Левушка> и <Левчик> вообще в счет не шли.

- Лев Иванович.- Он скомкал отчество, почувствовал, что покраснел до неприличия. Он краснел по каждому поводу и без повода.

Бондарева жестом предложила ему сесть, вздохнув, отодвинула лежавшие перед ней бумаги, словно расставалась с недоеденными пирожными, ловко, по-мужски закурила <Беломор>.

- Ну-с, Лев Иванович? - Она внимательно оглядела Гурова, но он уже справился со смущением и ответил обезоруживающей улыбкой. Лева знал, что улыбка у него обаятельная.- Что же вас интересует"

<Кто убил наездника Логинова?>,- мог бы ответить Гуров, но сдержал столь естественный и правдивый ответ, задумался, рассудил, что ему только двадцать шесть, литератор он начинающий, и искренне сказал, что пока точно не знает. В основном, конечно, люди.

Бондарева откинулась в массивном кресле, одобрительно улыбнулась, глядя поверх Гурова, тут же нахмурилась неизвестно почему и неторопливо заговорила:

- Что же, мы, конечно, заинтересованы в прессе...- Она опустила взгляд на Гурова.- У нас бывают художники, фотографы, журналисты.- Бондарева замолчала, провела сильной ладонью по столу, в ее глазах появились вопрос, сомнение, даже просьба.- Некоторым выдашь пропуск - на конюшню не зайдет даже, играет...

Тотализатор. О нем говорили Турилин и следователь прокуратуры, а он, Гуров, и не видел никогда этот тотализатор. Бондарева расценила молчание посетителя как растерянность и продолжала увереннее:

- Люди вас интересуют. У нас, как и везде, люди разные. Иной оформится, думает, здесь золотое дно, проработает месяц и уволится. Есть такие, хотят через конюшню попасть сюда, к кассе.

Гуров украдкой оглянулся: кассового окошечка видно не было. Обычный служебный кабинет, скром ненькая мебель, никакого тебе тотализатора, даже лошадьми не пахнет.

- Замечательные у нас люди. Замечательные! Фанатики конного спорта! Лошади, лошади какие у нас. Поэма! Сказка! - Бондарева неожиданно помолчала.- Есть и людишки. Есть, к сожалению.

- Я зайду и на трибуны,- сказал Гуров.- Меня интересует ипподром в целом. Трибуны у вас занимают солидное место.

- Конечно, конечно,- согласилась Бондарева и вновь взглянула внимательно.- Можно дать вам пропуск дня на три-четыре...

- Спасибо. Я хотел бы познакомиться с тренот-делением Григорьевой,- довольно резко сказал Гуров, давая понять, что пришел он сюда работать и пора начинать.

- Нина Петровна - человек очень интересный, талантливый, но...

- Извините,- Гуров встал,- я хотел бы пойти именно к Григорьевой.

Бондарева хотела сказать, что здесь хозяйка она, но Гуров стоял молча; чувствовалось, что он ждет не разрешения, хочет лишь уйти вежливо. <Не игрок, конечно, не игрок,- думала Бондарева, разглядывая Гурова снизу вверх.- Однако Нине сейчас не до писателей>.

Бондарева с Гуровым вышли из административного корпуса, Мария Григорьевна указала на противоположную сторону ипподрома:

- Шестое тренотделение. Я позвоню.

- Благодарю, Мария Григорьевна. Извините за беспокойство

Гуров легко перепрыгнул через барьерчик и пошел полем.

<Ничего, сейчас Нина тебе работенку определит, хорош ты будешь в отутюженном костюмчике...> - подумала Бондарева, глядя ему вслед. Она постояла еще немного, полюбовалась лошадьми и вернулась в кабинет, чтобы позвонить Нине.

Гуров пересек поле. Жарко, малолюдно и тихо, процокают подковы по асфальту, выедет наездник на круг ипподрома, и не слышно его, лошадь где-то фыркнет, звякнет ведро, и вновь тишина, даже не верится, что находишься в центре большого города.

Гуров подошел к длинным, белого камня конюшням, у которых бегали неизвестной породы собаки.

После яркого солнца в конюшне темно. Гуров задержался у входа, ждал, пока глаза привыкнут. Лошадьми пахло, но совсем не так резко, как он ожидал. Гуров пошел по коридору, читая таблички:

<Гиацинт>, <Виринея>, <Кустанай>. Красивые, немного загадочные имена. Он знал, что в пятом стойле находится знаменитый дербист Гладиатор, у ног которого три дня назад нашли тело Логинова. Леза не хотел подходить к этому стойлу. Успеется, да и на фотографии он все хорошо видел.

Гуров повел плечами, оглянулся. Никого. Виринея, тихо всхрапнув, ткнулась лбом в прутья денника, потянулась к нему. Гуров погладил мягкую теплую кожу.

- Известная попрошайка.- Из соседнего денника вышел молодой парень, хлопнул Виринею по морде.- Иди, иди, бегать научись сначала. Сахар потом.

Конюху было двадцать два года, звали его Колей. Вытирая белые веснушчатые руки ветошью и глядя равнодушно в сторону, он сообщил Гурову, что Мария Григорьевна звонила, Нина Петровна на кругу, тренирует Лотоса; затем вернулся в стойло и, опустившись на колени - вот почему Гуров сразу не заметил его,- начал бинтовать ноги вороной лошади по кличке Роковая.

- Не брыкается? - после долгой паузы спросил Гуров.

- Привыкла,- коротко ответил Коля, чуть ли не лбом прижимаясь к ноге лошади.

Гуров разозлился. Тишина, уют, прохлада... Конюх Коля с веснушчатыми полными руками. Кобыла с издевательской кличкой Роковая, а Логинова убил якобы Гладиатор, на самом же деле, возможно, убийца- конюх Коля, такой флегматичный с виду. Почему он так спокойно и беспечно сидит у самых копыт, если знает, что Логинова жеребец пристукнул точно в такой ситуации"

Гуров изучил все анкетные данные и этого Коли и остальных работников конюшни. Штат маленький, выбор невелик: мастер-наездник - она же руководитель отделения - Григорьева практически отпадает. Коля, как известно Гурову, прошлой осенью пришел из армии, хочет стать наездником и учится в спецшколе; второй конюх - Рогозин Михаил Яковлевич, шестидесяти двух лет, работает здесь с сорок шестого. Два молодых наездника, оба недавно из армии. Известно о них крайне мало.

Из этих и выбирай, Гуров. Если и ни один из них не убил, то хоть косвенно, а отношение к убийству иметь должен. Так вчера говорил Константин Константинович. Анкетные данные всех работников трен-отделения Гуров выписал из протоколов допросов, подшитых в уголовном деле. Результаты экспертизы работникам конюшни неизвестны; все, кроме убийцы, естественно, считают, что произошел несчастный случай.

Тихо в конюшне, уютно, лошади шуршат в денниках, изредка всхрапывают или трутся боком о перегородку. Идиллия... Человека убили, а все тихо, спокойно. Мастер занят своим делом, конюх - своим, остальных вообще не видно.

Гуров прошел до конца конюшни, насчитал шестнадцать денников с одной стороны, столько же - с другой.

Знаменитый рекордист и дербист Гладиатор от своих соседей внешне не отличался - темно-гнедой, статный и выхоленный. Гуров взглянул на него мельком: не стоило останавливаться рядом с местом убийства, ведь кто-то может наблюдать за ним, <писателем>, со стороны. Кто-то, имеющий отношение к убийству, напряжен и подозрителен, он может элементарное любопытство истолковать по-своему. Тогда легенда Гурова, конспирация и весь план розыска полетят к черту. План"А в чем он, собственно, состоит" Познакомиться с людьми, постараться понять их.

В конце конюшни - две комнаты, расположенные одна против другой. Гуров заглянул в правую В-ней наездники отдыхали в полном смысле слова, сладко спали, один даже храпел. На столе пакеты с молоком, мятая газета, хлеб, колбаса. В комнате налево пусто, это резиденция начальства. Григорьева Нина Петровна, двадцать восемь лет, незамужняя... Гуров всшел, сел около круглого стола, покрытого красной, плюшевой, кажется, пыльной скатертью, огляделся Говорят, вещи рассказывают о человеке правдивее, чем он сам. Что же, начнем, слева направо, по часовой стрелке, как при обыске.

У стены, рядом с дверью, огромный деревянный сундук Лет сундуку столько, что его вполне можно назвать историческим. На сундуке современные весы. В углу, по другой стене,- комод. Не шкаф, не сервант, а комод - дубовый, резной. Ну, еще вот стол, на который он, Гуров, облокотился. На столе приемник, старый, еще довоенный. Вазочка с очаровательной восковой розочкой, на лепестках - пыль. Дорожка-половичок между комодом и шкафом. Напротив двери окно, которое, видимо, не открывали и не мыли... в этом году точно. Главное украшение комнаты - картина. Она висит на стене. На ней изображен конь. Плоский, мертвый конь.

Что же можно сказать о хозяйке такой комнаты" Конечно, Григорьева здесь не живет, но ведь какое-то время проводит" Гуров достал блокнот и сделал в нем несколько пометок, услышал у входа в конюшню цокот подков, голоса, вышел из комнаты. На фоне яркого проема распахнутых ворот четко виднелись лошадь, коляска и человеческие фигуры.

Лошадь, на которой приехала Григорьева, была вся в мыле. Коля повел лошадь прогуливать, а Григорьева, даже не взглянув на Гурова, сказала:

- Помогите мне.

Он понял, что надо откатить коляску. Григорьева была невысокого роста, с чуть косолапой походкой, шлем закрывал волосы, поднятые очки - лоб, лицо было грязное и злое. Гуров стал наблюдать, как конюх Коля подвел лошадь к площадке, в центре которой торчал столб с приделанными к нему параллельно земле шестами. Сооружение напоминало детские карусели. Конюх пристегнул лошадь к концу шеста, и она пошла по кругу, тряся головой, роняя хлопья пены.

Наездница возилась со снаряжением и украдкой разглядывала гостя. Лицо растерянное, удивленное, а уж молод-то, двадцать два, двадцать три, не больше. Лева действительно выглядел моложе своих лет и от этого еще больше стеснялся. Нина оглядела свой покрытый пылью мужской костюм.

- Эй! - умышленно грубо окликнула она Гурова.- Писать сюда пришли"

- Простите? - Гуров залюбовался лошадью, которую мыл конюх. Тот вылил на нее несколько ведер воды, теперь чистил, а она фыркала, раздувала ноздри, блестела шелковыми боками, была нереально красива, будто опустилась сюда прямо из сказки.- Неужели ее может кто-то обогнать" - не ответив на вопрос Григорьевой, пробормотал Гуров.

- Это Лотос. Ленька,- подчеркивая мужской пол, насмешливо сказала Григорьева.- Ленька - лодырь, еще не жеребец, а так себе. Кроме королевских кровей и таланта, ничего нет.

- Раз талант...

- На одном таланте далеко не уедешь.- Нииа ударила хлыстом по сапогу и рассмеялась.- Запомните и деньги на этого бездельника не ставьте.

Гуров задрал подбородок и высокомерно оглядел наездницу. Он мгновенно забыл, что он инспектор уголовного розыска, расследует убийство, ему нужны хорошие, доверительные отношения, что разговаривает, он с мастером-наездником, хозяйкой трен-отделения, где ему придется провести не один день.

- Послушайте, как вас там, Нина Петровна, кажется?

Глядя на пылающие щеки юноши, Нина расхохоталась еще громче.

- Писатель! Знаю, знаю. У меня тут скульптор был. Эдакий мэтр, с трубкой. Не только лошадей, меня ваять собирался.

У Прохорыча один журналист дней пять навоз убирал,- вставил вышедший из конюшни молодой наездник.

В пылу гнева Гуров не заметил, что проснулись и пришли на него посмотреть два молодых наездника, неизвестно откуда появился старый конюх Рогозин. Все улыбались, смотрели с любопытством и насмешкой.

Гуров пересилил себя, попытался тоже улыбнуться.

- Хватит!-Нина вновь ударила хлыстом по сапогу.- Михалыч, выводи Риту.

Все занялись своим делом. Рогозин - видимо, его здесь звали Михалычем, хотя по отчеству он Яковлевич,- побежал выводить Роковую, вот почему ей Коля бинтовал ноги. Сам Коля завел в стойло Ло-тоса-Леиьку. Только что вымытый и вычищенный, конь упал тут же на солому и стал кататься, поджимая ноги, словно собака.

- Дурак он и есть дурак,- ласково сказала Григорьева шедшему за ней Гурову.- А вам работать надо, иначе ничего не узнаете.

- Не помешаю?

- Нам нужен человек любой,- сделав ударение на последнем слове, ответила Григорьева. Она остановилась, протянула руку: - Нина.

- Лева.- Гуров впервые назвал свое имя без запинки.

- Работайте, Лева.- Она оглядела его костюм.- Мы начинаем в семь утра.

- Постараюсь,- ответил Гуров и прижался к стойлу, так как конюх выводил Роковую.

- Блокнотик положите, подержите лошадь,- сказала Нина, и он только сейчас заметил, что все время держал в руке блокнот.

Гуров встал против морды лошади, принял от Нины узду. Рита посмотрела удивленно, мотнула головой.

- Осторожнее, кусается!

Гуров напряг руку. Шутит или серьезно" Рита неторопливо тянулась мягкими губами к правой руке; когда он потянул налево, Рита мотнула головой, ткнулась мордой в левую руку. Григорьева рассмеялась.

- Не дергайте, иначе Рита подаст назад,- и через несколько секунд добавила: -Отпускайте.

Гуров опустил затекшие от напряжения руки, отскочил в сторону, Нина выкатила из конюшни и скрылась за поворотом.

Гуров вздохнул и поплелся в комнату Нины Григорьевой. Что делать-то, как убийцу искать" Надо бы с людьми подружиться для начала?

Глава вторая

Rорис Алексеевич Логинов был убит в июльский воскресный день. В шестнадцать часов он участвовал в заезде, выиграл его, вернулся на конюшню. Гладиатора распрягли, выгуляли, вымыли и вычистили. Комната была формально за Ниной Григорьевой, фактически ее занимал Логинов.

Став мастером-наездником в конце сороковых годов, он получил конюшню и занял эту комнату. Как и многие сегодняшние мастера, Нина была его ученицей. Когда после смерти жены Логинов начал выпивать и, по выражению наездников, <засбоил> и стал сходить с круга, начальство отстранило его от руководства тренотделением. Должность предложили Григорьевой. Она отказывалась, но Логинов ее уговорил. <Ты умница и человек ученый,- объяснял он,- однако все равно поначалу тяжело будет. Тут я рядом, подскажу, помогу. Меня же, старого, все одно снимут, так уж лучше я на привычном месте, рядом с тобой буду>. Нина согласилась, и они сначала формально, затем и фактически поменялись местами. Но комнату Нина ему оставила, заходила туда редко.

Итак, в то воскресенье конюхи, приняв от Логинова Гладиатора, приводили его в порядок, а старый наездник направился в свою комнату, где, как всем было известно, у него имелись четвертинка и бутылка пива. Через полчаса, когда Гришу - так звали на конюшне Гладиатора - заводили уже в стойло, Логинов, улыбчивый, с блестящими глазами и подозрительно оттопыривающимся карманом, появился в коридоре. Через десять минут, то есть в семнадцать часов, начинался очень интересный заезд, конюхи хотели его посмотреть и торопились, а надо было еще снять с жеребца бинты. Логинов покровительственно усмехнулся, сказал, чтобы ребята топали на круг, он, старый, посидит с Гришей и сам разбинтует ему ноги. Конюхи отлично знали, что Гладиатор - любимец Логинова. Наездник вместе с Ниной вытренировал жеребца и поднял его на высшую ступень славы. <В руках> Логинова жеребец выиграл в прошлом году дерби, а Нина привела его первым на больших международных соревнованиях с новым всесоюзным рекордом. В общем, конюхи знали, что наезднику побыть с Гришей - одно удовольствие, и заторопились на круг.

Заезды шли на редкость интересные, от конюшни Григорьевой больше никто не участвовал, все спокойно смотрели соревнования до конца. Григорьева тоже следила за состязаниями до последнего заезда. А затем, в девятнадцать часов, все вернулись на конюшню.

Логинов лежал в стойле Гладиатора, на виске старого мастера уже запеклась кровь.

Начальник отдела уголовного розыска Константин Константинович Турилин встретился со следователем прокуратуры лишь через двое суток после убийства. Ознакомившись с протоколом осмотра, фотографиями, заключениями врача и эксперта научно-технического отдела, Турилин сделал вывод, что Логинов либо был убит прямо в стойле, либо принесен туда после убийства. Посоветовавшись со следователем, Турилин решил факт убийства не предавать гласности - пусть преступник считает, что инсценировка несчастного случая обманула следствие. Сотрудников тренотделения допросили, выяснили, что в период с семнадцати до девятнадцати часов все они следили за соревнованиями и находились в поле зрения друг друга. Следователь вел допросы таким образом, словно пытался установить, не виновен ли кто в пьянстве Логинова, не было ли у него собутыльника,- напоминал про Указ о борьбе с пьянством. Нет, никто не уходил, все стояли недалеко друг от друга. Сначала возникла версия, что Григорьева ушла с круга на несколько минут раньше других. Так заявил конюх Рогозин, которого допрашивали первым, но затем все остальные и сама Григорьева это категорически отрицали. Рогозин же при повторной беседе, сославшись на плохую память, взял свои показания обратно. К тому же ни следователь, ни Турилин не верили, что подобное убийство могла совершить женщина, да и врач категорически утверждал, что удар был нанесен очень сильной рукой.

Итак, предстоял розыск убийцы. Турилин долго думал, кому из сотрудников его поручить, и остановился в конце концов на Леве Гурове.

Когда три с лишним года назад Лев Иванович Гуров пришел в отдел, Турилин встретил его крайне сдержанно. Папа - генерал, мама - врач, сам мальчик (а иначе Леву тогда и назвать было нельзя) производил впечатление существа инфантильного и избалованного. Во время получасовой беседы с Тури-линым он несколько раз краснел. Константин Константинович не считал, что работа в розыске требует недюжинной физической силы и отчаянного мужества, однако определенная специфика есть. Полковник Турилин работал в розыске с -сорок седьмого, и, по его мнению, профессия сыщика Леве Гурову была противопоказана.

<Дурью мучается. На романтику потянуло,- сказал тогда Турилин начальнику управления кадров.- Не возьму; простите, товарищ генерал, но у меня и без вашего Левы забот хватает>. Генерал посмеялся, однако с полковником не согласился, объяснил, что парнишка окончил университет с отличием, серьезно увлекается психологией, мама у него в данной области классный специалист, в общем, управление кадров настоятельно рекомендует.

Льва Ивановича Гурова зачислили приказом. Лейтенант, инспектор Управления уголовного розыска, начал свою деятельность в отделе по борьбе с особо опасными преступлениями. Турилин отнесся к новому подчиненному подчеркнуто беспристрастно, направил его в самую сильную группу, где было у кого поучиться: мол, послужи, голубчик. Быстренько тебе надоест...

Группа, в которую пришел Лева Гуров, считалась в отделе лучшей. Руководитель - пятидесятилетний подполковник Трофим Васильевич Ломакин - единственный в группе не имел высшего образования. Семь лет он заочно учился в высшей школе, но закончил лишь три курса. Специалистом он был классным, асом розыскного дела. Кроме него, в группе два брата-близнеца - Коля и Толя Птицыны. Майоры тридцати четырех лет, в розыске - двенадцать, оба окончили университет, и фамилия им подошла бы Орловы, Соколовы, злые языки утверждали, что и тервятни тоже. Близнецы не то что своего не упустят, чужое прихватят вмиг, только зазевайся.

Турилин давно собирался поручить Гурову самостоятельное дело. Соответствовал Гуров и главному требованию: был абсолютно не похож на сотрудника милиции. Жена Турилина как-то на торжественном вечере сказала: <Только не уверяй меня. Костя, что тот вон голубоглазый высокий юноша с руками Клиберна тоже у тебя работает>. Турилин отшутился, что этот артист, конечно, не работает, но слова жены запомнил.

Дело на ипподроме Турилин взял под личный контроль, а <молодому артисту с руками Клиберна> определили три основные линии работы.

Первая. Месть из-за женщины, какой-либо ссоры в личной жизни, не имеющей отношения к ипподрому.

Вторая. Преступнику мешал Логинов, что-то компрометирующее о преступнике знал, может быть, воевали вместе.

Третья. Преступление связано с деньгами, которые преступник получил либо собирался получить на ипподроме.

Так Турилин с Гуровым и назвали версии: личная, военная и ипподром. Все имеющиеся факты и логика говорили о реальности лишь третьей версии, но работа в розыске почти всегда основана на принципе: обнаружить искомое можно, лишь отбросив все ненужное. Ведь сказал кто-то великий: статую создать крайне Просто, надо взять глыбу мрамора и отколоть все лишнее.

Версии <личную> и <военную> Турилин поручил отработать братьям Птицыным, хотя, как настоящие сыщики, они понимали, что лишь убирают шлак, очищая подход Гурову. Они на своем опыте знали, что, если все боковые версии будут вычищены безукоризненно. Лева станет упорнее и увереннее, а от его уверенности зависит успех.

Турилин выслушал Левин отчет о первом дне и сказал:

- Я запрошу справку о результатах всех заездов за последний месяц и о денежных выплатах. Вам же следует в кратчайший срок установить на соседних конюшнях круг лиц, которые с пяти до семи вечера могли находиться на улице и видеть проходившего человека. Следователь их допросит. Главное же, Лева, вы должны найти на конюшне человека, которому можно довериться: вам самому и за год не разобраться в тонкостях бегов, в тотализаторных делах. Вам нужна помощь профессионала. Он объяснит психологию заездов того дня, вы сделаете соответствующий вывод. Что-то произошло, чего нам с вами не дано понять. Найдите человека, который вам ответит на этот вопрос, и дело очень продвинется.

Глава третья

Rа следующий день была пятница, в восемнадцать начинались бега, они проводятся по воскресеньям, средам и пятницам. Лева подошел к ипподрому около четырех, кассы еще не открывались, однако у главного входа уже собирались завсегдатаи, шелестели программками, обсуждали результаты проходивших в воскресенье и среду заездов.

Лева удивленно смотрел на людей, стремящихся попасть на трибуны за два часа до начала. У многих на груди болтались полевые бинокли, а у иных были и секундомеры. Лева не курил, однако сигареты и зажигалку всегда носил: попросить спичку или угостить сигаретой - простейший способ знакомства. Так и сейчас, слоняясь среди толпы, собравшейся у центральной колоннады, и слушая русские, но почти непонятные слова и выражения, Лева неторопливо достал пачку сигарет, зажигалку, медленно вынул сигарету и стал ее разминать.

- Брось мне заправлять, все не так было,- говорили рядом.- В середине дистанции повел Секрет, после посыла хлыстом сбился, закинулся и съехал.

- ...Веселая сегодня в хороших шансах считается.

- ...А я говорю, что второй подошла Пихта.

- ...Капитальный жеребец или нет" Ты мне скажи, скажи!

Никто никого не слышал, на вопросы не отвечал, каждый говорил свое. На Левину сигарету не обращали внимания, он сунул ее назад в пачку. Слушая разговоры знатоков, Лева убеждался, насколько прав Константин Константинович: самому разобраться в бегах невозможно. Однако совет Турилина открыться кому-нибудь в тренотделении Леве тоже не нравился.

Наставника следует искать здесь, среди завсегдатаев.

В стоявшей неподалеку группе мужчин кто-то громко сказал <Гладиатор>. Лева, услышав знакомую кличку, подошел ближе.

- Не так проходил заезд, не так,- доказывал какой-то мужчина с огромным золотым перстнем на пухлой руке.- С первого номера повела Веселая. При выходе с поворота ее перехватил Гастролер. Гладиатор шел третьим, на втором повороте он выдвинулся и с поля вступил в борьбу с Веселой. А по бровке ее захватывал Гастролер, и Веселая сбилась. Тут Борис,- Гуров догадался, что так рассказчик называет покойного наездника Логинова,- в сильном посыле удержал Гладиатора на полкорпуса впереди Гастролера.

- Зачем мудрить-то было" - спросил неказистый мужчина, бесцеремонно взяв из пачки Гурова cnrcpeTv. Лева забыл, что все еще держит ее в руках.- Нина на Гладиаторе, как на противоположную прямую выходит, берет у компании два корпуса, так и привозит их за милую душу.

- Вэрно, что Логинова зарезали7

- Ну, трепачи! Наподдавался Борис, упал, виском об железяку...

- Говорят, его Гладиатор стукнул...

! уров лишь успевал переводить взгляд с одного гово вшего на другого.

- Разве Гладиатор наездника может ударить, ошалел"

- Спился Борис. Видал, как ипподром в него не верил" Гладиатор приезжает, и дают пять целковых. Нина вела бы, так в ординаре рупь тридцать давали бы. Борька вел, против и зарядили.

- Кто-то крупно бил мимо Гладиатора. Пятьсот поставил, верно говорю?

- Пятьсот" - Мужчина с перстнем рассмеялся.-i В каждый заезд столько.

- Когда едет Гладиатор, я вообще не играю,- сказал маленький мужчина. Все одобрительно закивали.- За него копейку получишь, мимо него - дураком надо быть.

- Вот, вот, а кто-то мимо него такие деньги зарядил. Ужас.

Открылись кассы. Прервав разговоры на полуслове, все устремились на ипподром. Лева пошел в обход, к конюшням. Через поле было в три раза короче, зря пропуск не взял, за билет же платить не хотелось.

Обогнув ипподром, он оказался у служебного входа, ведущего непосредственно к конюшням, достал свою бумажку из редакции, гадая, возымеет ли она необходимое действие. На него никто не обратил внимания, точно так же, как и на конюшне, где все было иначе, чем вчера. Ни тишины, ни покоя, все чем-то заняты, если и отвечают на приветствия, то лишь рассеянным кивком. Леве все-таки удалось переброситься несколькими фразами с конюхами, он узнал: кормят лошадь за четыре часа до езды, за полтора проминают, затем вытирают пену, перебинтовывают ноги. Лева записал все в блокнот.

У конюшни прогуливались люди, обстановка свободная, внутрь может войти кто угодно. Жены наездников и конюхов проявляют интерес к результатам заездов, знают лошадей по именам, иногда держат их при мытье.

Приехала с разминки Нина, отдала лошадь, пересела в другую коляску и вновь уехала. На Гурова она даже не взглянула. Чем объяснить" Неужели писатель - человек совершенно неинтересный" Вот если бы он. Лева, встретил писателя, так говорил бы с ним и говорил, ведь очень интересно, как книги пишут.

- Что же ты такой дурак? Когда ездить научишься"- послышался укоризненный голос Нины.

Гуров стоял в стороне, понимая, что она проиграла и сейчас ей тем более не до разговоров.

Снова все убежали на круг, Гуров один бродил по конюшне, старый Рогозин в стороне вилами ворошил сено. Очки, сползающие с потной переносицы, делали его похожим скорее на бухгалтера, чем на конюха. Гурову стало стыдно, что бездельничает, и он предложил конюху помощь.

- Не надо. Мне помогать не надо,- раздраженно ответил Рогозин, почти крикнул, воткнул вилы и ушел в темноту конюшни.

Леве показалось, что оттуда, из темноты, стекла очков сердито поблескивают в его сторону.

- Молодец. Только что ты на дорожке выделывал" - К конюшне подъехала нэ взмыленной лошади Григорьева.- И чеку порвал зачем? И что это за лошадь такая несуразная? Стой, говорю.

Коля уже выпрягал, излишне суетился, сиял веснушками. Нина пыталась сохранить серьезность, однако улыбка светилась в глазах.

- Молодец, Нинок! - крикнул, направляясь в соседнюю конюшню, тоже на взмыленной лошади, наездник. Гуров услышал, как он говорил своему конюху: - Как выиграла, как выиграла, стерва!

- Так ведь дочка Петра Степановича,- распрягая, отвечал конюх.- Кровь одна. Династия.

А -Нина, присев у ворот конюшни на какой-то ржавый каркас, прихлебывала из пакета молоко и смотрела, как Коля и Рогозин запрягают гнедую кобылу. Лошадь перебирала ногами, казалось, ей доставляют удовольствие многочисленные ремни, железный мундштук она взяла охотно, при этом все время косилась на Нину.

- Нина Петровна,- уныло заговорил Коля, и Гуров понял, что конюх сейчас начнет просить.- Нина Петровна,- повторил он еще протяжнее, поглаживая лошадь и выглядывая из-за нее, как из засады.

- Да черт с тобой, делай, как знаешь.- Нина смяла пустой пакет, вытерла ладонью лицо и взяла у Рогозина вожжи.- Балуешь парня, Михалыч. Он же этого а-абсолю-ютно,- произнесла она длинно, нараспев,- не стоит.

Только она отъехала, Коля обратился к Рогозину:

- Классный мастер, скажи" Как Алмаза привела?

- Топай, топай. Связал Алмаза с Верочкой.- Рогозин взглянул в сторону ипподрома.- Может приехать, вполне может,- пробормотал он и ушел в глубь конюшни.

Коля через приятелей поставил деньги - работникам конюшни играть категорически запрещалось - на дубль Алмаз - Виринея. На Алмазе Григорьева выиграла, теперь Колин успех зависел от резвости Верочки и мастерства наездницы. Конюх сбросил с себя ковбойку и, направившись к крану, только сейчас заметил Гурова. Смотрел на него долго, решая, слышал или нет; коли слышал, то понял ли. Гуров спокойно выдержал взгляд конюха, открыл блокнот и записал: <Конюх Коля играет>.

- Пишешь" - Коля начал мыться, брызгаясь и фыркая.- На час раньше ухожу, а разговоров-то, будто Михалыч один Верочку не примет и не умоет. Последняя от нас пошла, понял" Так что ты зря тут стоишь.

- А бега еще не кончаются? - спросил Гуров.

- Шесть заездов осталось.

- Строгая у вас начальница,- поддерживая разговор, сказал Гуров.- Наверно, при Логинове легче жилось"

Коля сосредоточенно мылся. Гуров, не дождавшись ответа, решил уже идти на круг, когда конюх прополоскал рот и сказал:

- Я у него не работал, пришел - уже эта заправляла.- Взглянув на Гурова, он неожиданно рассмеялся и подмигнул: - А ведь кто-то ее... а? Целует кто-то, говорю, а?

- Думаю, что это неинтересно,- ответил Лева, многозначительно улыбаясь.

- Чего" Ниика неинтересна? - Коля поперхнулся от возмущения.- Ты чего понимаешь, писатель" - Со стороны поля донеслись частые удары гонга, Коля плюнул Гурову под ноги и убежал внутрь конюшни.

Гуров пошел к трибунам. Он один пересекал широкое поле; казалось, все зрители только на него и смотрят. Наконец поле кончилось, у калитки стояла тетенька с повязкой. Лева представил, как сейчас поступили бы братья Птицыны, и, вместо уже почти слетавших с языка: <Здравствуйте, извините, пожалуйста>, коротко обронил: <Пресса>,- и прошел на трибуны. Они напоминали трибуны стадиона, только публика здесь в большинстве стояла, ходила, даже бегала. Под ногами настил выброшенных билетов тотализатора. Совсем недавно все эти картонные квадратики были рублями. Гуров выбрал одиноко стоявшего мужчину, который нетерпеливо поглядывал на электрическое табло против трибун, и, протянув пачку сигарет, сказал:

- Простите, пожалуйста, у вас спички не найдется?

Мужчина взял сигарету, чиркнул зажигалкой, они закурили.

- Простите, я в первый раз...

- Молодец, и не ходи сюда,- перебил Гурова мужчина.- Поле Чудес для дураков. Помнишь, Бу-ратино золотые закапывал"

- Кот Базилио, лиса Алиса. Помню.- Лева рассмеялся.

- По кругу ездят коты и лисы, а мы здесь деньги закапываем и ждем.

- Я не играю,- сказал Гуров.

- Молодец, я одну девушку знавал, так у нее сейчас двое пацанов и ни одного мужа,- ответил мужчина, не сводя глаз с электрического табло. Наконец там появились цифры, мужчина выругался.- За Нинку полтора целковых.- Он показал Леве несколько билетов.- Играл ее пятеркой.

- Теперь семь пятьдесят получите?

Мужчина вздохнул и отвернулся, Лева успел выбросить сигарету. Неожиданно мужчина схватил его за рукав.

- В первый раз здесь" Не играл никогда? - Лева кивнул, мужчина сунул ему мятую, исчерканную карандашом программку.- Кто в следующем заезде выиграет"

Лева растерянно перелистнул программку, догадался, что прошел седьмой, значит, нужен восьмой заезд. Десять лошадей, указаны наездники, какие-то цифры. Лева понимал, что мужчина верит в счастье новичка, и выбрал кобылу с красивым именем Лесная Бабочка. Мужчина вздохнул и лишь махнул на Леву рукой, затем долго рассматривал программку и свои записи, сходил к кассам, сделал ставку и вернулся. Лева за это время съел пирожок с неизвестной начинкой. Мужчина о бегах знал абсолютно все. Отдав Леве программку, без запинки называл отца и мать рысака и из какого рысак тренотделения, с гордостью сообщил, что посещает <дурачково поле>, иначе ипподром он не называл, третий десяток лет.

- Простите, я вам надоел, возможно.- Лева виновато улыбнулся.- Как же могло получиться, что в прошлое воскресенье, мне здесь рассказали, за Гладиатора в ординаре пять рублей платили" Он же очень известный жеребец. Дербист и рекордист. Выходит, не на него ставили"

- Я тоже не играл его. Смысла нет.

- Пять за рубль,- рассуждал Лева.- Это ведь пятьдесят процентов ипподрома должно было поставить против него" Простите, не верю.

- Ну, тут лишнего не заплатят, дорогой,- уверенно ответил мужчина. Услышав частые звуки гонга, сзывающего лошадей на старт, он повернулся к Леве спиной, смотрел, как лошади по двум бровкам, друг за другом, медленно направились к старту, развернулись к стартовым столбам. Перед лошадьми ехал <Москвич>, сзади у него были развернуты как бы самолетные крылья, которые удерживали лошадей в одной шеренге. <Москвич> разогнался, убрал свои крылья, раздался гонг, и лошади понеслись. Лева хотел еще поговорить с новым знакомым, однако сейчас отвлечь его от бега не мог бы и выстрел. Лева решил вернуться к разговору несколько позже. Он чувствовал, что получил ценную информацию.

Лева шел под трибунами, вдоль ограды, решил подняться, взглянуть на поле и бегущих лошадей сверху.

- Писатель! - крикнули из ложи.- Он повернулся и увидел конюха Колю.- Иди к нам, писатель!

Коля, уже одетый франтом, с еще мокрыми от недавнего мытья волосами, занимал с компанией целую ложу. Лева назвал себя. Мужчина лет около сорока сидел, облокотившись на барьер; чуть привстав, он учтиво наклонил голову, имени не назвал, но улыбнулся открыто, отодвинул стоявший рядом с ним пустой стул и жестом пригласил <писателя>. Только когда Лева сел, мужчина представился:

- Крошин Александр Александрович. А это,- показал он на двух девушек,- Аня и Наташа.

- Очень приятно,- ответил Лева, начав поворачивать свой стул так, чтобы не сидеть к девушкам спиной.

Александр Александрович положил ему на плечо руку и вновь улыбнулся.

- Бросьте, Лев, здесь на такие мелочи не обращают внимания.- Имя Гурова прозвучало у него очень естественно. Лева не уловил насмешки.- Слышал, собираетесь писать. Статья, очерк или что-то более серьезное? - Глаза у Александра Александровича были лукавые и очень молодые.

<Он выглядит не намного старше меня,- подумал Лева,- только держится не в пример мне очень уверенно и солидно>.

- Журнал заказал очерк,- ответил он после небольшой паузы.

- Как здоровье Кирилла Петровича? - спросил Александр Александрович, делая какую-то пометку в поограммке.

Лева очень скверно запоминал имена и фамилии. Кто такой Кирилл Петрович? Он, вероятно, работает в журнале, на бланке которого была отпечатана справка, открывшая Леве ворота ипподрома. Нэ главный редактор, с которым Лева познакомился, получая задание. Может быть, зам? Или ответственный секретарь" Кто он, этот Кирилл Петрович? Как его здоровье" Может, неделю назад у него был инфаркт или он попал в автомобильную катастрофу? Или вопрос о здоровье Кирилла Петровича дежурная шутка в редакции, так как он какой-нибудь чемпион"

Александр Александрович сложил программу, смотрел Леве в глаза и ждал ответа.

- Спасибо, мне он не жаловался,- отэетил Г у ров, считая, что инфаркты и катастрофы - вещь довольно редкая, а на все остальные случаи жизни ответ годился. Во избежание дальнейших осложнений Лева решил срочно перехватить инициативу.- Я второй рлз на ипподроме, очень интересно и совершенно непонятно.

- Я здесь почти каждый игровой день,- ответил Александр Александрович.- Тоже разбираюсь слабо.

Какая-то девушка хихикнула, Александр Александрович взглянул строго, затем улыбнулся, не выдержал и рассмеялся. Хорошо он смеялся, мягко, искренне.

- Меня считают асом,- пояснил он Леве,- только потому, что, играя регулярно, я не оставляю здесь зарплату.

Начинался очередной заезд. Лева увлеченно следил за бегом. Вперед сразу вырвалась гнедая лошадь, наездник был в красном камзоле и красной шапочке, он ярким пятном выделялся среди зеленых, синих и белых соперников. На повороте разрыв увеличился, на трибунах одобрительно шумели. Лева, заглянув в программку Александра Александровича, спросил:

- Какой это номер?

- Второй. Ринг,- ответил Александр Александрович,- едет на нем Виталий Стенин. Ринг - отличный рысак, почти равный Гладиатору.

На последней прямой разрыв между лидером и ближайшими конкурентами составлял метров тридцать, наездник ослабил вожжи, финишировал неторопливо, под дружные аплодисменты. Ринг нес славу достойно, бежал, скромно опустив голову, как бы впечатывая копыта в дорожку.

- Красавец,- сказал Лева, поворачиваясь к девушкам.- Верно, девчата?

Как зовут девушек. Лева, естественно, не запомнил, но, лишь взглянув, понял, что хихикала недавно, конечно, брюнетка. Хрупкая, изящная, она быстро, как-то по-мальчишески курила, ей, безусловно, хотелось говорить и двигаться, однако она сидела молча, закинув ногу на ногу. Кожаная юбка, видимо, вообще короткая, сейчас закрывала лишь бедра.

Лева сидел на ступеньку ниже, повернувшись, почти ткнулся лицом в обтянутые чулками колени. Девушка быстро оглядела свои ноги, насмешливо взглянула на Гурова, как бы спрашивая: <Здорово, верно">

Уши у Левы уже пылали, всегда начиналось с них. Конюх Коля о чем-то шептался с двумя подошедшими ребятами. Вторая девушка была мягкая и женственная, сидела, свободно откинувшись, полулежала, вытянув ноги. У нее были каштановые длинные ухоженные волосы, девушка смотрела на Лезу равнодушно и цинично. Сдерживая зевок, отвела взгляд и, видимо, на какой-то знак Александра Александровича - ведь больше позади Гурова никого не было - капризно надула губы и, лениво выговаривая слова, спросила:

- Простите, вы что-то сказали"

В некоторых случаях Лева умел быть злым и решительным.

- Благодарю, было очень приятно познакомиться,- сказал Лева, вставая.

Он действовал интуитивно, не понимая, почему так резко распрощался и ушел. Ему не понравилась атмосфера в компании. Он готов был поклясться, что его уход что-то разрушил, сломал.

Остался один заезд. Интересно, Григорьева еще на конюшне? Хорошо бы ее застать. Гуров шел быстро, почти бежал, однако конюх Коля догнал его, остановил, задыхаясь, вытирая пот, спросил:

- Ты чего" Обиделся, что ли"

- Я? - Гуров сделал шаг назад, оглядел Колю. Хорош. Джинсы, замшевая курточка, фирменная рубашечка. Он взял растерявшегося конюха за лацкан, взял грубо, а заговорил очень мягко.- Старайтесь быть вежливым, Коля. Старайтесь, вежливость вам в жизни не повредит.- Лева вновь торопливо зашагал к конюшне.

Коля трусил рядом, торопливо говорил:

- Извините, не хотел обидеть, думал, можно по-простому. Поймите, Лев, простите, не знаю вашего отчества, у нас не разрешают ходить на трибуны. Нина Петровна может меня выгнать.

Лева понял, что конюх не отстанет, хотел спросить: зачем же ты меня окликнул" Однако не спросил, остановился, вздохнув, медленно произнес:

- Идите, Коля. Идите, я даже в школе не ябедничал.

Коля отстал, Гуров прибавил шагу и вскоре оказался у конюшни. Навстречу шли три женщины и Рогозин. Плотная, стройная молодая женщина с коротко стриженными волосами строго спросила у Гурова:

- Вы где были" - По голосу Лева узнал Григорьеву.- Не расслышали" Я спрашиваю, где вы были.

- На трибунах,- ответил Лева, совершенно не понимая, почему должен перед ней отчитываться-.

- Я задержусь. Идите без меня,- приказным тоном сказала Нина, повернулась спиной к спутникам и пошла назад к конюшне, не сомневаясь, что Гуров идет следом.- Я вас прошу,- входя не конюшню, обратилась она к Леве,-либо здесь, либо там.

- Меня интересуют не только лошади, но и люди.- Гуров остановился у стойла Гладиатора.

Нина прошла дальше одна и громко повторила:

- Либо здесь, либо там. Вы наверняка достаточно побывали на трибунах. - Она остановилась у висевшего на стене ящика, где в разных ОТЛ°ЛРНИ ях-ячейках лежали подковы - персональные, для

каждой лошади. Тоненькие точеные подковы, согнуть такую, пожалуй, сумеет любой мужчина. Лева подошел и спросил:

- Простите, Нина, почему вы считаете возможным разговаривать со мной в подобном тоне?

Нина резко повернулась, тряхнула влажными волосами, нахмурилась. Гуров смотрел сверху вниз, смотрел твердо, он знал, что если сейчас проиграет, его выставят с конюшни. Легко и просто зайти Григорьевой в дирекцию, попросить перевести писателя в другое тренотделение. Гуров чувствовал: чаша весов колеблется, сейчас Нина ответит, ответ будет окончательным.

- Нехорошо,- добавил Лева, и его чаша перетянула.

<Нехорошо>. Лева любил это слово, часто им пользовался. Простое, мягкое, оно, никого не обижая, цепляло за сокровенное, возвращало в детство, и зря взрослые забыли его.

- Писатель. Психолог.- Нина наклонилась к подковам, Вновь выпрямилась, подняла голову - ведь она доставала Леве лишь до плеча.- Так вам не трудно не ходить из конюшни на трибуны" Выберите для этого другой день. Ладно"

- Постараюсь,- уклончиво ответил Гуров, глядя на руки наездницы, которые перебирали подковы. Лева вспомнил, как она держала лошадь, натянутые вожжи, и так день за днем, день за Днем. Какая же сила должна развиться в руках молодой женщины" Как ловко она держит подкову, а ведь обратный край у подковы острый. Лева вспомнил строчки из заключения экспертизы: <Удар нанесен острым предметом. Удар был очень сильным, и маловероятно, что его могла нанести женщина>.

- Смотря какая женщине, ке.х вы считаете, Нина Петровна? - неожиданно спросил Гуров.

- Вы о чем? - Нина все возилась с подковами.

- Конюх Коля, по-моему, рохля,- сказал Гуров, незаметно взял одну из подков, сунул в карман.

- Кочечно,- думая о своем, ответила Нина.

- Рогозин же старый...

- Не понимаю, о чем вы" - Нина бросила подковы, отложив свои заботы, смотрела на Леву, ждала отвгта.

У него для подобных ситуаций было несколько проверенных трюков. Лева выбрап простейший.

- Я?

Нина растерялась, почти вге терялись, не находили слов, когда Лева, переспросив, смотрел растерянно в лицо собеседника.

- Вы говорили...- начала она нерешительно.

- Вы очень меняетесь, когда снимаете свою рабочую униформу.

Лева был уверен: протяни он руку - тотчас получит полновесную затрещину. Он стоял, не двигаясь, как это делает каждый, если к нему подбегает здоровенная овчарка. Поняв, что <рук не будет>, Нина немного оттаяла и с насмешкой спросила:

- Начнете ухаживать"

- Обязательно. Или я не живой совсем? - чистосердечно ответил Лава.

- Ну-ну!-Нина рассмеялась, направилась к выходу.- Я люблю розы, только обязательно на длинном стебле, шашлыки и кататься на такси.

- Запомнил,- ответил Лева.- Вас подвезти"

- Спасибо,- ответила Нина и вышла из конюшни.

Комментарии:

Добавить комментарий