Журнал "Юность" № 8 1975 год / Часть II

- Не простой вопрос,- крутит русой, коротко стриженной головой Василий Иванович.- И потому не простой, что, с одной стороны, вроде так, а с другой-то - эдак Вот я заметил. В книжках так часто пишут: или человек кругом плохой, или тоже кругом хороший. А в жизни как начнешь разбираться, так и оказывается, что иной-то, с одной стороны, вроде бы и хороший хоть куда, ну, а с другой...-Василий Иванович смотрит на меня исподлобья и, в свою очередь, спрашивает: - Вы ведь тоже не зря приехали, думаю, а? И у вас, значит, наш Пашка накуролесил" У него, к слову сказать, в Москве сестра родная живет. Замужем там. Пашки она старше будет.

- Насчет того, что накуролесил, это пока лишь версия,- уклончиво отвечаю я, сам удивляясь своей осторожности.

Сегодня суббота, и я обедаю в полупустом ресторане. Потом я звоню товарищу Зеликовскому, заведующему ателье, где дамским портным работает Павел, и уславливаюсь о встрече. При этом в голосе заведующего чувствуется некоторая нервозность. Да и кто любит, когда его тревожит милиция, к тому же - по неизвестному поводу.

Вот наконец и ателье. За мной с шумом захлопывается одна дверь, потом вторая.

Молоденькая приемщица в аккуратном голубом халатике и с наимоднейшей, прямо-таки ошарашивающей прической, с любопытством оглядывает меня сильно подведенными глазами, веки масляно-го-лубые, ресницы и брови угольно-черные. Если здесь и шьют с таким же вкусом, можно посочувствовать заказчикам. Впрочем, у меня вид тоже не самый привлекательный, и я стараюсь побыстрее миновать приемное помещение с рядами примерочных за пестрыми занавесками, с высокими зеркалами, диванами, круглым столом у окна, заваленным всякими журналами мод и газетами.

В маленьком тесном кабинете заведующего меня встречает высокий, полный, медлительный человек, с помятым, рыхлым лицом. На вид ему за пятьдесят.

- Эдуард Семенович,- нерешительно представляется он.

Я объясняю, что временно назначен в помощь местному участковому инспектору, никаких претензий ни к самому Эдуарду Семеновичу, ни к его коллективу мы не имеем, а хочу я просто с этим коллективом познакомиться.

На бабьем, оплывшем лице Зеликовского не отражается никакой радости или хотя бы облегчения. Он сипло вздыхает, и грустные, навыкате глаза его, кажется, становятся еще печальнее.

- Что ж вам сказать,- неожиданно тонким, чуть не женским голосом произносит он.- Коллектив у нас в целом здоровый. Со стороны администрации жалоб нет. План за ноябрь выполнили досрочно, хотя много товарищей болело. И сейчас болеет. На Доске почета треста два наших товарища. А вообще с кадрами беда...- заключает он и снова шумно вздыхает.

- А в прошлом судимые у вас в коллективе есть" - спрашиваю я без какой-либо особой заинтересованности, тоном своим будничным подчеркивая, насколько такой вопрос для меня обычен и в некотором смысле даже формален.

- Судимые? А как же? - отвечает Эдуард Семенович.- Само собой, есть. Администрация к ним подходит с особой чуткостью и бдительностью. Как положено. И потому никаких эксцессов не отмечено. Уверяю вас. Я и сам терпелив с ними, как йог,- добавляет он так грустно, что все предыдущее и оптимистичное на этот счет теряет, мне кажется, половину достоверности.

- А кто именно у вас такой" - прошу уточнить я и достаю записную книжку.

- Именно" - переспрашивает Эдуард Семенович и беспо'койно ерзает в своем кресле.- Одну минуту. Значит, так. Ну, во-первых, это Постников Павел.

Я записываю и жду, что он скажет дальше.

- Значит, Постников, это раз...;- мямлит Эдуард Семенович.- Кто же еще".,. Если бы один Постников... Значит, так... Постников...

- Ладно,- снисходительно говорю я.- Давайте пока остановимся на этом Постникове. Остальных, я надеюсь, потом вспомните. Как он себя ведет, Постников ваш?

Зеликовский заметно приободряется. Глаза его теряют тоскливое выражение, взгляд оживляется. Он наклоняется ко мне и многозначительным тоном произносит:

- Внешне он ведет себя вполне сознательно.

- Как это понимать"

- А так. У администрации нет к нему претензий. Пошив отличный. Дамы довольны. Вкус, воображение, линии...- Зеликовский поднимает руки, откинув кисти в стороны, как восточная танцовщица, и даже пытается шевельнуть плечами, изображая особую элегантность покроя.- Хорошим портным, я вам доложу, надо родиться. В нашем Доме моделей мои фасоны,- например, шикарное вечернее платье с разрезом на боку, рукав - кимоно с вышивкой и глубокий вырез на спине - это платье получило приз. Его в Москву возили. К сожалению, мало идет. Не развит вкус. Возможно, и дороговато. Я вам сейчас...

- Простите,- прерываю я его.- О ваших фасонах мы поговорим потом. Вот вы сказали, что Постников внешне ведет себя хорошо. Как это все-таки понимать"

- Как понимать" - настороженно переспрашивает Эдуард Семенович, и настроение у него заметно портится.- А понимать надо так, что влезть в него мы не можем. И поручиться тоже. Груб, между прочим. Не услужлив. Дамы - народ нервный, требовательный, скандальный. Их наша кипучая жизнь такими делает, плюс природа, конечно. Надо с этим считаться? Непременно! Ну, не так она тебе скажет, ну, сердечко свое больное на тебе сорвет, покапризничает. Дома-то она ведь всем угождает. Ну, а тут ты ей угоди. И все терпи. Допустим, для ее фигуры идет цельнокроеное, а ей в головку пришло отрезное. Бывает с ихним полом это" Сколько хочешь...

Больше я уже сдерживать улыбку не могу и спрашиваю:

- А Постников, значит, навстречу не идет"

- Нипочем. Носи, мол, что требуется по фигуре, не порть линии. Ему, видите, больше заказчицы это надо! Между прочим, и общественный долг свой не понимает. Осенью этой ездили, к примеру, на картошку, в колхоз. Все, как один. А он уперся и ни в какую. Я ему говорю: <Ты смотри, научные работники, и те едут. Юристы, я очень извиняюсь, тоже едут. А ты"> <А я,- говорит,- болен. У меня язва>. <Ну и что,- говорю.- У всех какая-нибудь язва. А нам лицо коллектива надо показать>. Не понимает. Он болен! Как будто я, например, не болен. А поехал. Хотя потом и бюллетенил и страдал.

На плоском, отечном лице Эдуарда Семеновича отражается целая гамма чувств: тут и страдание, и стыд, и беспокойство, и деловая озабоченность, но над всем этим преобладает некое опасение. Это последнее чувство, вероятно, имеет отношение к моему визиту.

- Словом,- говорю,- этот Постников причиняет вам немало хлопот, так я понимаю?

- Не говорите,-шумно вздыхает Эдуард Семенович.- До тюрьмы сорванцом был и после таким остался. Я же его помню. Мать у нас уж сколько лет работает, швея. Все слезы из-за него выплакала. Смотреть на нее больно. Да вот вам еще пример, если угодно. С месяц назад приносит заявление: неделю за свой счет. Это в конце года! <Зачем тебе неделя?> - спрашиваю. <В Москву,- говорит,- надо, по личным делам>. <Какие,- говорю,- могут быть личные дела, когда конец года у нас?> Но вижу, он сам не свой. <Не дадите,- говорит,- так уеду>. И я вижу: уедет. Убьет меня и уедет. Ну что делать" Пришлось дать.

- Это когда же было" - равнодушно спрашиваю я, так равнодушно, что, по-моему, любой человек должен от такого равнодушия насторожиться. Это я, правда, уже потом сообразил. Но Эдуард Семенович, к счастью, моего волнения не замечает, он и сам достаточно взволнован.

- Когда это было" - пискливо переспрашивает он. У многих людей такая манера - сначала переспросить, прежде чем ответить.- Сейчас скажу точно. Один момент.- Он с усилием наклоняется, открывает тумбочку стола, выдвигает ящик и достает оттуда тетрадку. Полистав ее своими толстыми пальцами и заодно немного отдышавшись, он находит нужную запись и читает, водя пальцем по строчке:- Вот, пожалуйста. Уехал десятого того месяца, то есть ноября. Вернулся и вышел на работу четырнадцатого.

Я на секунду даже задерживаю дыхание, чтобы не выдать себя. Ведь убийство Веры произошло двенадцатого...

- Какой же он вернулся из этой поездки, не обратили внимания? - откашлявшись, спрашиваю я.

- Представьте себе, обратил,- кивает Эдуард Семенович.- Да и все тоже. Просто нельзя было не обратить: он же сам не свой приехал.

- А мать" - резко спрашиваю я.

- У нее, бедной, одно только: слезы,- шумно, со свистом вздыхает Эдуард Семенович.

- Тогда вот что,- подумав, говорю я.- Об остальных мы с вами поговорим позже. Сначала попробуем тут разобраться. Павел сейчас на работе?

- А как же? Конечно.

- Та-ак...- киваю я и секунду пристально и молча смотрю в небольшое, подернутое ледком окно, кое-что прикидывая в уме, и, решившись, говорю: - К вам просьба, Эдуард Семенович. Попросите Павла сюда или в другое место, где нам не помешают. Я с ним побеседовать хочу.

- Ради бога, ради бога...- суетливо восклицает Зеликовский, с трудом вырывая свое грузное тело из кресла.- Позову. Сюда. Вы сидите.

Через минуту в дверь раздается стук и на пороге появляется долговязый, сумрачный парень.

- Ну, здорово, Павел,- говорю я ему.- От самой Москвы тебя ищу. Через Тепловодск, между прочим. Догадываешься, зачем?

Павел опускает глаза и хмуро цедит сквозь зубы:

- Почем я знаю...

При этом ни один мускул не вздрагивает на его бледном лице. И я озадачен. Я жду совсем другой реакции на мой вопрос. Неужели у этого парня такая выдержка?

- Ты после ноябрьских ездил в Москву? - спрашиваю я.

- Не помню,- хмурится Павел.- И никого это не касается. Особенно вас.

Говорит он это зло, резко, даже с вызовом и еще с какой-то, мне кажется, затаенной болью. Все это так, все понятно, но я почему-то начинаю вдруг ощущать беспокойство. И Павел ведет себя совсем не так, как я жду. Он опустил кудлатую голову и упрямо молчит, хмуро уставившись в одну точку на полу.

И я думаю, как же все-таки начать этот нелегкий разговор, как подавить в этом парне враждебность и упрямство, как разбудить совесть, желание выговориться, чувство раскаяния.

- Мне кажется,- говорю я,- что ты все-таки любил Веру. Но это была девушка, которая...

Неожиданно Павел поднимает на меня ошалевшие, перепуганные глаза.

- Почему... вы говорите... <была>".,. Голос его прерывается.

- Потому, что ее уже нет. Ты это знаешь.

- Как так <нет>?! - не своим голосом кричит Павел, сжимая кулаки и весь подавшись вперед.- Как так <нет>, я вас спрашиваю?!.

В порыве его столько искреннего отчаяния и гнева, что я невольно теряюсь. Это не может быть притворством, маскировкой, игрой. Ни один человек не способен на такую игру.

- Ты сам должен знать. Ты был с ней в тот вечер.

Павел вскакивает, делает несколько быстрых шагов по кабинету и снова подбегает к столу, за которым я сижу.

- Но она была жива!..- нагнувшись, кричит он.- Жива, вы это понимаете или нет"! Пока...- Голос его прерывается, подбородок начинает мелко дрожать.

- Что <пока>? - строго спрашиваю я.

Павел делает над собой усилие, выпрямляется и, глядя куда-то в сторону, негромко говорит:

- Пока не прогнала меня...

- Вы заходили на стройку? Подходили к котловану?

- Да...

- Ну, и...

- И она мне ничего не хотела сказать... она только плакала... Очень... И просила забыть ее...

- Куда вы пошли потом?

- Не знаю... А котлован был очень глубокий... Я сказал ей: <Осторожно. Тут можно разбиться насмерть>. А она мне говорит: <Ну и хорошо. Лучше так...> Я ее еле увел...

- Куда вы пошли потом?

- Я же вам говорю, не знаю. Какие-то улицы. Я плохо знаю Москву. Потом она меня прогнала.

Я качаю готовой.

- Она не могла покончить с собой, Павел. Ты же знаешь. Лучше сказать правду.

Он отвечает ровным, безжизненным голосом:

- Я говорю правду.

- Ты считаешь, она могла покончить с собой, ты так считаешь" - спрашиваю я.

Павел все еще стоит у стола, отвернувшись от меня, и глухо, еле разборчиво произносит:

- Я поэтому приехал... Я получил от нее письмо...

Он медленно поворачивается, секунду молча, испытующе смотрит мне в глаза и в конце концов, видимо, решившись, торопливо вытаскивает из внутреннего кармана пиджака потертый, большой черный бумажник с тусклой металлической монограммой и, достав оттуда надорванный конверт с письмом, протягивает его мне.

- Вот. Прочтите.

- Хорошо. Спасибо тебе.- Я беру конверт и кладу его перед собой на стол.- Но сначала попробуй подробнейшим образом описать мне тот вечер от начала и до конца. Ты должен помочь мне, Павел. Ты обязан мне помочь, понимаешь"

- Я помогу... Я понимаю...- Он снова отворачивается.- Помогу, говорю же вам... Она для меня была... Она верила мне... что не пропащий я... У меня руки все могут. И я же тогда за своих вступился, когда их меньше было. Я же не знал... Ну, а потом вот побег... Я просил: <Пустите... отец помирает... я за три дня триста потом отсижу>. Не положено, говорят...

Его словно прорвало. Слишком много накопилось, слишком долго он молчал и при этом не чувствовал себя виноватым ни в чем, ни на одну минуту. Он и сейчас бы ничего мне не рассказал, но он потрясен смертью Веры, это я вижу, это искренне.

Волнуясь, Павел продолжает:

- ...А я ж не мог ждать, когда будет положено... Ну, и, конечно, поймали... Вот и побег... Понимаете вы".,.

- Понимаю...

И еще я догадываюсь, чей бумажник у Павла, чья там монограмма. Память об отце. Это его бумажник.

- А Вера... она...- запинаясь, говорит Павел,- когда я узнал, я понял, какие бывают люди... Я не верил, что такие бывают... такие... ну, как сказать".,. Кристальные, что ли... Если бы она была со мной... Я не знаю, что бы я смог сделать... для людей... И для нее... А она... так вот поступила...

Голос его окончательно прерывается, и он умолкает.

- Как ты думаешь, почему она так поступила? - спрашиваю я строго и деловито.

- Не знаю. Честно вам говорю.

- Так... Ну вот что, Павел,- говорю я.- Во-первых, я тебя прошу, дай мне на время это письмо. Кстати, у тебя еще Верины письма есть"

- Есть...

- Все дашь. Ладно" Под честное слово. Я тебе их верну.

- Ладно. Дам.

- А теперь самое главное. Ты понимаешь, я приехал к тебе не случайно. Но сейчас я верю тебе. Ты не мог поднять руку на Веру.

- Да что вы в самом деле?!.

Павел вскидывает голову и яростно смотрит на меня.

- Ладно. Я сказал, что верю тебе. А это означает, что я теперь снова не знаю, что с ней случилось. И ты не знаешь.

- Не знаю...

- А надо знать. Обязаны знать. И сейчас у нас с тобой одна цель. Ты согласен"

- Согласен.

- Тогда опиши мне тот последний вечер с самого начала. Вспомни все детали, все подробности. И садись ты, ради бога. Ну что ты все время стоишь"

Мне уже ясно: версия лопнула, вторая уже или третья. С треском лопнула. Я пришел к исходной точке, и все надо начинать сначала.

Я вздыхаю и устало говорю:

- Ну, давай рассказывай...

Глава IX

В ТОТ СТРАШНЫЙ ВЕЧЕР...

Rочь. Вагон потряхивает, кидает из стороны в сторону. Душно. Снизу доносится чей-то храп. Кто-то из пассажиров стонет, бормочет во сне. По темному вагону изредка бегут лучи железнодорожных фонарей, мимо которых проносится поезд.

Сон упорно не идет ко мне. Лежу на спине, с открытыми глазами, заложив руки под голову.

Итак, Павел подробно описал мне тот последний вечер. Мы даже составили с ним некую схему. Сведения об этом вечере как бы распадаются на три ряда. Я так их и расположил для себя.

Первый ряд - событийный. Как встретились, где шли, куда заходили. Разобраться и понять этот ряд оказалось не просто, ибо Павел плохо знает Москву и совсем не знает те места, где в тот вечер оказался. Все же мне удалось выяснить ряд весьма интересных обстоятельств.

Павел с Верой бродили по городу часа два, она отказалась поужинать в кафе или пойти в кино, как предлагал Павел. Вера сказала, что ей надо зайти в одно место, и Павел вызвался ее проводить. Они сели в метро и ехали с пересадкой, довольно долго. Потом еще шли пешком. Это оказался район ВДНХ. Они пришли в гостиницу <Колос>. Вера разрешила Павлу подождать ее внизу, в вестибюле. Она вернулась минут через десять. Павел заметил время. Вернулась с каким-то свертком. И они снова отправились в путь.

Теперь Вере надо было заехать в другое место и отдать этот сверток. Следующую, вторую часть пути Павел запомнил плохо. Было опять метро, и новая пересадка с путаными переходами и эскалаторами, затем троллейбус, а остаток пути они прошли пешком. И снова Павел ждет, теперь уже у подъезда какого-то дома. Ждет почти час. Вера наконец приходит, и дальше они бредут по улицам уже без особой цели. Попадают на стройку, стоят над котлованом, потом идут дальше.

Кстати, отрезок пути от того дома до стройки, пройденный пешком, мы попытались изобразить в виде схемы. У Павла оказалась превосходная зрительная память. Несмотря на то что был вечер, что он изрядно волновался и рядом была Вера, Павел многое по пути запомнил. Повороты, отдельные здания, вывески и другие ориентиры.

Ну, а вскоре после того, как они ушли со стройки, у ближайшей трамвайной остановки Вера простилась с Павлом. Никакие просьбы проводить ее домой не подействовали. И Павел уехал...

Таков первый ряд полученных мною сведений, ряд, гак сказать, событийный.

Второй ряд можно назвать психологическим. Он не менее важен, чем первый. А возможно, и важнее.

Когда Павел по приезде в Москву позвонил Вере, она обрадовалась его звонку, очень обрадовалась, Павел в этом уверен. Потом они встретились. Вера была чем-то подавлена, она плохо выглядела. На встревоженные вопросы Павла Вера старалась не отвечать и переводила разговор на другое... Я уже знаю, Вера говорила только правду или ничего не говорила, лгать она не умела. Их разговор на последнем этапе был очень напряженным и тяжелым. Но это уже третий ряд сведений, его пока касаться не следует.

Вера стала сильно нервничать, когда они поехали в гостиницу. Она даже сказала Павлу: <Ты думаешь, мне самой хочется? Но я обещала... И теперь ничего не остается, как ехать... Меня ждут, понимаешь".,.> Но кто ждет и зачем, она ему не сказала. В вестибюле гостиницы она так улыбнулась Павлу, словно просила у него за что-то прощения. А когда Вера вернулась со свертком, она была мрачная, неразговорчивая и о чем-то всю дорогу сосредоточенно думала. У подъезда того дома она снова улыбнулась Павлу, ласково провела рукой по его лицу и сказала: <Я кое-что решила, Павлуша. Больше так продолжаться не может>. И убежала. А Павел остался ждать. И на душе у него... Впрочем, сейчас дело не в нем. Хотя он был по-настоящему счастлив. Он думал, что Вера решила их общую судьбу, что они все-таки будут вместе, навсегда.

Он ждал долго и терпеливо. Но когда Вера наконец вышла, Павел сразу понял, что случилось непоправимое. У Веры, как ему показалось, изменилась даже походка. Она тяжело оперлась на его руку Шли они молча. Павел не осмеливался ни о чем спрашивать. Да1 Свертка у нее в руках уже не было. Это факт из первого событийного ряда. Потом Вера устало сказала: <Нет, Павлуша, ничего не получится...> Павел рассердился. Впрочем, их дальнейший разговор тоже относится не к этому ряду, а уже к следующему, третьему. Здесь же я прослеживаю лишь состояние Веры в этот последний вечер. А га-кие разговоры велись у них, оказывается, давно. Хотя этот разговор был самым трудным.

Итак, вскоре они подошли к воротам стройки, и Вера увлекла Павла туда. Они долго стояли, обнявшись, около деревца, Вера не хотела отпускать Павла. Она обнимала его молча, уткнувшись лицом ему в грудь. Потом Вера потянула Павла к котловану. Они вскарабкались на высокий земляной отвал, и Вера заглянула вниз. Вот тогда Павел и сказал: <Осторожно. Тут можно разбиться насмерть>. А Вера ответила: <И хорошо. Лучше так...> Когда Павел ее уводил оттуда, он заметил, что она вся дрожит, как в ознобе, и спросил, не заболела ли она. Вера отрывисто сказала: <Нет> - и вскоре начала торопливо, нервно прощаться, всхлипывая и раздражаясь, когда Павел не хотел уезжать. Между прочим, этот путь от стройки до остановки трамвая, где Павел в конце концов оставил Веру, мы с ним тоже попытались перенести на схему.

Вот второй ряд полученных мною сведений, так сказать, психологический. Как здесь явственно ощущается нарастание у Веры психической, нервной напряженности! И трагический конец кажется уже здесь закономерным.

Итак, самоубийство" Видимо, да. Но почему" Что явилось причиной" Что или кто" А если <кто>, то это тоже подлежит расследованию. Ибо есть такое тяжкое преступление - доведение до самоубийства. Порой это страшнее и опаснее убийства. Так что же в данном случае явилось причиной самоубийства? Если и не причиной, то толчком здесь, бесспорно, был и приезд Павла и эти странные, даже подозрительные визиты.

Впрочем, сперва надо пройти по третьему ряду полученных мною сведений. Его можно назвать сугубо интимным, или любовным, рядом, и здесь имеются в виду, как вы, наверное, догадываетесь, те отношения, которые возникли между Верой и Павлом. Замечу, кстати, что и тут я Павлу верю во всем. И не только потому, что его рассказ совпадает даже в деталях с тем, что я уже знал об их отношениях, и даже не потому, что я видел, в каком состоянии Павел все это мне рассказывал - когда врать становится немыслимо; но главное, я понял, за что Вера полюбила этого парня - а то, что она его полюбила, сомнений у меня теперь нет, достаточно прочесть ее письма. Да, Павел - человек прямой, смелый и чистый, вот главное в нем, хотя многие могут мне и не поверить, узнав про его судимость, побег и прочие <художества>.

Они действительно познакомились в санатории летом прошлого года. И полюбили друг друга. Павел затем не раз приезжал в Москву, они виделись, переписывались всю зиму. Но чем ближе они становились друг другу, тем больше Вера как бы сжималась, тем, казалось, больше сперва огорчений, а затем и страданий приносили ей эти отношения. Павел вначале ощущал это совсем глухо, неясно и сам не верил своим ощущениям. Он же видел, что она любит его! Впервые Павел столкнулся с этим в открытую, когда, уже весной, он предложил Вере стать его женой. И Вера отказалась. <Это невозможно, не возможно>,- сказала она и расплакалась. Она расплакалась так горько, так отчаянно, что Павел опешил. Вера обнимала, целовала, ласкала его, и Павел отвечал, сбитый с толку и растерянный. Он ничего не понимал. Она готова была жить с ним, но выйти замуж за него почему-то считала невозможным для себя. А Павел любил ее по-настоящему и не желал потайной, разногородней, неустроенной и бездетной жизни с ней. А главное, он отказывался понимать, да и не мог понять, почему они должны быть обречены на такую несуразную, такую нелепую жизнь.

И вот еще чуть не полгода страданий, ссор, примирений, мольбы, отчаяния, метаний в Москву. У него снова открылась язва желудка - впервые она появилась у него в колонии,- и Павел вынужден был снова уехать в санаторий лечиться. На этот раз-без Веры. А потом... потом вдруг пришло это ее последнее письмо.

Даже я не могу сейчас спокойно вспомнить это письмо. Наверное, после таких писем люди недолго остаются среди живых. Эти письма пишутся на краю такой бездны отчаяния, что шаг в нее делается уже автоматически.

Но даже в этом письме Вера не говорит, почему она отказывается выйти замуж за Павла. Она только пишет, что любит его и не хочет разбивать и калечить ему жизнь, он и так слишком много перенес. А ее жизнь кончена, и она все равно не перенесет того, что ее ждет. И что больше у нее нет сил. Другие могут так жить, а она не может, и тут, мол, ничего уже не поделаешь, ничего не изменишь. А виновата во всем она сама, прежде всего она, а уж потом другие. И Павлу она желает счастья, он его заслужил, счастья с другой женщиной.

Вот получив такое письмо, Павел и помчался в Москву, все бросив, на все махнув рукой.

Таков третий ряд сведений, полученный мною.

Кажется, немало их набралось. Но по-прежнему нет ответа на главный вопрос: почему, почему она это сделала" Что ее толкнуло на такой страшный шаг?

Я чувствую, ответ не прост. Легче свалить на неустойчивую, больную психику, уйти от жизненных проблем к проблемам медицинским, объяснить все не жизненным тупиком, а болезнью. Это легче всего и, может быть, удобнее. Но я пройду весь путь до конца, пройду во что бы то ни стало, каким бы трудным и опасным этот путь ни оказался.

Москва встречает меня крупными хлопьями мокрого снега. Как маленькие клочки белой бумаги, они, кружась, опускаются на черный асфальт. Тепло.

- Та-ак...- произносит Кузьмич, выслушав до конца мой отчет.- Признаться, надеялся, что закончишь ты это дело в Горьком-то. А тут вот на тебе... Значит, самоубийство, так, что ли"

- Видимо, самоубийство,- осторожно подтверждаю я.- Вот только мотивы до конца не ясны.

- Эх, милый,- вздыхает Кузьмич и стряхивает пепел с сигареты.- Как ты знаешь, бывает и так, что мотивы-то и самому самоубийце до конца не ясны. Нервы подводят. Психические перегрузки кругом. Знаешь, как в газетах пишут" Век, мол, такой.

- Как наш бедный век не называют только,- усмехаюсь я.- И век неврозов и век стрессов. И всякие взрывы кругом: информационный взрыв, демографический взрыв, сексуальный взрыв. Вот тут и сохрани нормальную психику.

- Ладно,- обрывает меня Кузьмич.- Не туда мы с тобой сворачиваем. Неврозы, понимаешь ты, неврозами, а в этом случае еще требуется разобраться, какие тут неврозы действовали. И рассказ этого... Как его"

- Павел.

- Да, Павла. Он нам кое-какие отправные точки дает. Ты не находишь" А его самого ты, значит, полностью исключаешь"

- Полностью. И сейчас он заболел. Сильнейший нервный приступ. И язва открылась.

- Ну, ну. Давай, значит, сами разбираться. Что теперь делать будем?

- Надо пройти их путь в тот вечер,- говорю я.- Шаг за шагом. Надо выяснить, где была Вера.

И вот я сижу один в своей комнате. Болит голова. Я мучительно борюсь со сном. За окном уже темнеет. На столе передо мной схема метро, схема маршрутов общественного транспорта и, наконец, схематический план самого города. На этом последнем плане я уже отметил кружком дом Веры и гостиницу <Колос>, соединил их пунктирной трассой. А дальше? Где находится тог дом, куда Вера потом поехала, откуда вышла сама не своя и где нервный стресс достиг, видимо, своего апогея?

На следующий день я уже полон энергии и нетерпения. До стройплощадки я добираюсь от своего дома довольно быстро и, кстати, убеждаюсь, что там тишь и запустение. Бедные товарищи пайщики.

Я оглядываюсь и вынимаю из кармана листок со схемой.

Итак, Вера и Павел подошли сюда с той стороны, от того высокого здания. Так мне сказал Сергей, молодой рабочий, который видел их в тот вечер из двери вагончика.

Значит, мне надо идти в сторону того здания. Где-то на этой улице Павел обратил внимание на продовольственный магазин, в витрине которого висит красочное изображение коровьей морды.

Я бреду по улице, миную высокое здание и действительно скоро подхожу к продовольственному магазину с нужной мне витриной. Молодец Павел! Значит, можно относиться с доверием к его памяти.

А теперь мне, видимо, надо будет повернуть налево. Вон из-за того угла они и вышли на эту улицу.

Вскоре я сворачиваю за угол, медленно прохожу из конца в конец новую улицу, но так и не обнаруживаю указанного Павлом ориентира: какого-то полуподвального этажа с массивными чугунными решетками в виде изогнутых стрел, возле одной из которых Вера с Павлом ненадолго остановились в тот вечер.

Может быть, я повернул не за тот угол" Павел легко мог и ошибиться в конце концов. Удивительно, что он вообще был в состоянии хоть что-то запомнить.

Я выхожу счова на первую улицу и иду до следующего поворота налево. Но и на второй улице не обнаруживаю проклятых решеток, хотя эта улица оказывается раза в полтора длиннее и на ней расположено немало старых зданий.

Так я брожу и брожу по окрестным улицам, потеряв уже надежду, и успеваю изрядно устать и замерзнуть, как вдруг совсем неожиданно натыкаюсь на маленькую беленькую церквушку, грубо зажатую между двумя серыми, стандартными, пятиэтажными зданиями. И я с облегчением убеждаюсь, что это третий ориентир, указанный мне Павлом, и что теперь я, пожалуй, могу со спокойным сердцем плюнуть на те решетки, от которых меня уже тошнит.

Я снова сверяюсь со своей схемой, и оказывается, что эта церквушка находится приблизительно на середине пути от того загадочного дома, куда заходила Вера, до стройки. Ну что ж, это уже неплохо. Теперь можно двигаться дальше.

Я задумчиво стою перед церквушкой, соображая, куда же, в какую сторону мне надлежит двигаться дальше, как вдруг ощущаю на себе чей-то взгляд. Ну, просто спиной ощущаю. Однако сразу повернуться я не решаюсь, да и нельзя. Ведь я могу спугнуть человека, который так пристально на меня смотрит. А я хочу знать, кто он такой. И это не простое любопытство. Профессиональное чутье подсказывает мне, что выяснить это полезно, даже необходимо. Это надо сделать хотя бы для того, чтобы <снять вопрос>.

Но когда я, наконец, нахожу возможность бросить незаметный взгляд назад, там уже никого не оказывается, кроме одинокой, удаляющейся от меня женской фигуры на противоположной стороне улицы. Фигура эта, прямая и строгая, кажется мне знакомой. Но кто эта женщина, где я ее встречал, вспомнить никак не удается.

Я задумчиво бреду вслед за ней, благо наши пути совпадают. Сейчас мне надлежит свернуть за первый или второй угол направо, если верить Павлу. Недалеко от этого угла, на той новой улице, должна быть пельменная, голодному Павлу она в тот вечер сразу бросилась в глаза.

Еще не доходя до первого угла, я замечаю, как женщина впереди меня спокойно за него поворачивает. Что ж, мне все равно надо обследовать оба поворота и обе улицы. Начнем с этой. Я поворачиваю вслед за женщиной и вскоре обнаруживаю пельменную. Все, казалось бы, идет отлично.

Но меня начинают беспокоить два обстоятельства, и с каждой минутой все больше.

Во-первых, женщина по-прежнему продолжает маячить у меня перед глазами и словно дразнит меня. Где, черт возьми, я ее встречал" Сейчас мне уже кажется, что и взгляд-то у нее был неприязненным, даже враждебным. Если бы мне только взглянуть на ее лицо, я бы ее немедленно узнал. Но женщина идет, не оглядываясь, и обгонять, заглядывать ей в лицо неудобно, да и неосторожно. В то же время желание узнать, кто эта женщина, с каждой минутой растет во мне.

Но еще больше меня начинает беспокоить совсем другое обстоятельство. Дело в том, что улица, по которой я иду и где находится, по словам Павла, тот самый дом - всего через три или четыре дома от пельменной,- улица эта мне все больше кажется знакомой.

А через минуту я останавливаюсь как вкопанный. Я узнаю дом. Я узнаю улицу. Я теперь узнаю и женщину, которая спокойно входит в этот дом. Я все узнаю и не верю самому себе. Да и есть от чего прийти в такое изумление: я стою напротив дома, где живет Станислав Христофорович Мен-шутин.

И вот я пытаюсь представить себе, что могло произойти в тот вечер в доме Меншутина, что могло подействовать там на Веру так сильно и так ужасно. В голову лезет всякая чушь вроде того, что .Меншутин был влюблен в Веру и при ней объявил об этом жене, или он несправедливо обвинил Веру в каких-то служебных преступлениях.

Однако постепенно я успокаиваюсь и начинаю рассуждать уже более здраво. Во-первых, можно ли утверждать, что Вера в тот вечер была именно у Меншутина? А вдруг в этом доме живет кто-то еще из ее знакомых" Значит, надо будет проверить всех жильцов в подъезде. Хотя скорей всего Вера заезжала к своему начальнику. Далее. Вера что-то привезла Меншутину, получив тот сверток у неизвестного пока лица в гостинице <Колос>. Следовательно, надо проверить, кто из возможных знакомых Меншутина в тот день проживал в этой гостинице. И, наконец, в-третьих, становится интересной сама фигура Меншутина и его связи. Этим тоже, видимо, придется заняться. Однако главное звено сейчас - гостиница.

Я останавливаю такси и еду в гостиницу <Колос>. Путь не близкий и влетит мне в копеечку. Но я устал, и меня снедает нетерпение.

Я захожу в просторный и не очень людный вестибюль, миную швейцара в золотых галунах и направляюсь к окошку дежурного администратора. Происходит короткая и впечатляющая церемония знакомства, и Рита - так зовут молоденькую администраторшу,- вначале удивленная и даже встревоженная моим появлением, наконец, успокаивается, а через минуту уже с воодушевлением начинает помогать мне.

Число прошлого месяца, которое меня интересует,- сравнительно недавнее, с того дня минуло чуть больше трех недель. Но гостиница сама по себе не маленькая, а фамилий приезжих приходится просмотреть куда больше, чем имеется номеров, пока убедишься, что тот или иной человек не уехал чуть .раньше или не приехал чуть позже нужного мне дня. Без Риты я бы наверняка запутался в этом немыслимом графике. А ей, между прочим, приходится то и дело отвлекаться, и тогда работа останавливается.

Но самое тревожное заключается в том, что ни один из приезжих, живших, как мы устанавливаем, в тот день в гостинице, ни по каким признакам не подходит к роли делового знакомого Меншутина. Я, между прочим, исхожу из того, что человек этот не родственник ему, не личный его приятель или приятельница. Веру могли касаться только служебные дела. Следовательно, и лицо то было связано с Мен-шутиным по службе.

К нам подходит другая женщина-администратор, видимо, заинтересованная нашей работой, и, узнав, в чем дело, советует:

- Ты посмотри еще в тетради, где резерв.

- Ах, да! - устало соглашается Рита.

Она вынимает из стола довольно потрепанную тетрадку и принимается листать ее.

И вот на третьей или четвертой странице этой самой потрепанной тетради, среди вписанных разными почерками фамилий я обнаруживаю одну, весьма знакомую. Это Григорий Маркович Фоменко, главный механик совхоза <Приморский>.

Ну, можно ли выдержать два таких неожиданных открытия за один день" И я, как оглашенный, мчусь к себе в отдел, предупредив Кузьмича по телефону, чтобы он, ради бога, никуда не отлучался.

Кузьмич, видимо, заинтригован моим отчаянием. Я с ходу все ему выкладываю.

- Что ж это такое, Федор Кузьмич? - волнуясь, спрашиваю я.- Ну, хорошо. Допустим, этот прохвост Фоменко переслал Меншутину какой-то подарок. Допустим даже, что это была взятка. Это что, повод, чтобы кончать с собой" Чушь какая-то!

- М-да...- Кузьмич задумчиво постукивает сложенными очками по столу.- Мы втягиваемся в неприятную историю, тебе не кажется? Придется, видимо, заняться этим Меншутиным. Причем как полагается, согласен"Будем считать, что это новая версия.

- Должен быть когда-то и конец,- ворчу я.

- Все, что имеет начало, имеет и конец,- философски заключает Кузьмич и снова вздыхает.

Я замечаю, что Кузьмич начал относиться ко мне чуточку иначе, чем раньше, кажется, он стал больше видеть во мне коллегу, чем юного помощника. Вот это - завоевание!

У меня у самого теперь официальный помощник, Валя Денисов.

Прошло уже четыре дня после того, как я <вышел> на Меншутина и Фоменко. За это время мы успели предпринять и узнать многое.

Наблюдение за Меншутиным позволило установить некоторые его знакомства, или, как мы говорим, <связи>, представляющие для y.sz очевидный интерес.

Кстати, не меньший интерес представили и обстоятельства, при которых мы эти связи выявили.

Дело в том, что все встречи Меншутин почему-то назначал в ресторанах. При этом всегда за обед или ужин расплачивался он один, а выбирать блюда и напитки предлагал своим собеседникам, и те это делали уверенно, привычно и без всякой оглядки на стоимость блюд. За три дня состоялось ни мало ни много четыре таких встречи, правда, два дня выпали на субботу и воскресенье. Четыре встречи - с четырьмя лицами. Меншутин встречался только с глазу на глаз. Это были явно деловые встречи, порой даже по ходу разговора делались какие-го записи.

Мы, естественно, постарались установить, кто же были те люди, с которыми Меншутин встречался. Один из них оказался заместителем директора таксомоторного парка, другой - главным инженером крупной автобазы, а третий - заместителем директора авторемонтного завода. Четвертым же из его сотрапезников был представитель одного крупного южного совхоза, приехавший в столицу <пробивать вопрос с транспортом>. Совхозу требовалось немало: три легковых машины, молоковоз, два автобуса и ко всему еще - токарный станок. Последние сведения мы почерпнули из официального письма, находящегося в управлении, где работает Меншутин. Между прочим, его встреча с представителем совхоза протекала по другому <протоколу>: платил за обед приезжий, а блюда и напитки выбирал Меншутин. Было решено выяснить путь и результат официального ходатайства южного совхоза, представитель которого сейчас крутится вокруг Меншутина.

У меня есть товарищ, Эдик Албанян, который не раз уже выручал меня в подобных ситуациях, а случалось, что мы вместе начинали или завершали подобные дела. Эдик работает в Управлении БХСС и весьма высоко котируется в этой солидной <фирме>. Он и дал нам этот совет.

Итак, мы сосредоточили свое внимание на ходатайстве южного совхоза. А оно, волшебным образом оттирая других претендентов, обрастало все новыми, радующими душу резолюциями: <согласен>, <разрешить>, <обеспечить>, <к исполнению>. Сам же представитель, забыв на время о званых обедах и всяческих возлияниях, носился по городу из одной, знакомой уже нам организации в другую, всюду встречая самый радушный прием и полное понимание.

Это <понимание> дошло до того, что в упомянутом выше таксомоторном парке он получил под видом списанных такие три <Волги>, на которых, по словам раздосадованных водителей, можно было <привозить по два плана два года с одними шляпами>. Вслед за тем на известной нам уже автобазе был получен <списанный> автобус, на котором, оказывается, <можно было возить хоть иностранных туристов>, как выразился бывший водитель этого автобуса, естественно, не подозревая, кто и почему его об этом спрашивает. Еще более странным путем был получен на одном небольшом подмосковном заводе указанный в ходатайстве токарный станок. Стоило только представителю совхоза съездить туда и буквально на полчаса заглянуть в кабинет главного механика. Ну, а молоковоз возник вообще из одних бумажек, как феникс из пепла. Мы даже не успели зафиксировать этот загадочный процесс. Механизм <списания> тут сработал так четко и стремительно, словно был рассчитан только на эту сферу деятельности.

Вся эта фантасмагория развернулась и закончилась за какие-нибудь пять дней. Затем последовал прощальный обед в ресторане, как водится, один на один, по известному уже <протоколу>, во время которого, однако, ничего подозрительного из рук в руки передано не было. Но после обеда, в гардеробе, одевшись и дружески тряся друг другу руки, представитель южного совхоза, на минуту утратив бдительность, обронил фразу, смысл которой мы поняли только позже: <Остальное, значит, почтой...>

Эта неосторожная фраза и заставила нас с особым вниманием отнестись к последовавшим вскоре визитам Меншутина на центральный почтамт и еще в два почтовых отделения, где, оказывается, его уже поджидали денежные переводы.

На следующий день, с санкции прокурора, мы не без удивления изучаем эти переводы. На одном из них имеется пометка отправителя <Зарплата за ноябрь>, а на другом - <Премия и зарплата за декабрь>. На третьем мы никакой пометки не обнаруживаем, но зато переводимая сумма намного превышает остальные. Обратные адреса двух первых переводов оказываются мне знакомыми. Один принадлежит южному совхозу <Приморский>, другой же - тому самому колхозу, куда в свое время ездила Вера. Третий адрес нам не знаком и принадлежит какому-то виноградарскому колхозу в Грузии. Этот адрес пополняет нашу картотеку.

В тот же день по всем трем адресам, точнее, в адрес наших отделов там, направляются поручения проверить оперативным путем, то есть, не вызывая ни у кого опасений и подозрений, в указанных колхозах и совхозе финансовые документы на предмет выявления сумм, выплаченных некоему гражданину Меншутину, а также причин этих выплат.

Вечером, когда мы, как обычно, подводим итоги сделанного за день, Эдик насмешливо говорит:

- Теперь вы понимаете, почему один из моих клиентов в минуту откровенности имел нахальство мне сказать: <И при социализме можно жить, уважаемый Эдуард Монукович, надо только как следует изучить его законы>. <Изучить его законы вам придется теперь,- говорю.- До этого вы изучали только щели в них>. Вот такой фрукт! Это вам не какой-нибудь квартирный вор или бандит. Это образованный, начитанный человек, тихий, вежливый, ласковый и притом с бешеной предприимчивостью и без всякого следа совести и жалости к ближнему. Вот и ваш такой. Только он не ласкается, он всех учит. Тоже неплохой прием. Даже опаснее других.

Да, мы с Валей это прекрасно понимаем. Мы ведь не новички, и с <клиентами> Эдика нам уже приходилось сталкиваться.

- Машину, прохвост, только что купил,- говорю я.

- Семечки,- машет рукой Эдик.- Кого сейчас этим удивишь" Мы копнем поглубже, погодите. У него, небось, где-то и домик есть, в два этажа, каменный, с садом, на маму или тещу оформлен-1 з1й. Километров эдак за сто от Москвы, в какой-нибудь живописной деревеньке. Да у него и кроме домика кое-что найдется, поудивительней, приготовьтесь.

И мы готовимся ничему не удивляться.

А на следующий день у Вал'И Денисова состоялась весьма любопытная и важная встреча.

Валя занял номер в той же гостинице, что и представитель южного совхоза, и уже вечером познакомился с ним в кафе на третьем этаже, где тот, усталый и 'издерганный, вяло ужинал в пределах своих скромных командировочных средств. Сдержанный и суховатый Валя, если требовалось, мог превращаться в общительного и веселого человека. Вскоре за столиком шла уже вполне дружеская и доверительная беседа, ради которой в складчину была даже затребована бутылочка коньяка.

- Дай совет, Митя,- обратился Валя к новому приятелю.- Что делать" Как начать" Ты ведь через это прошел уже. Ты ведь всего добился.

И показал официальное письмо из <своего> колхоза с просьбой выдел'ить ему кое-какие крайне необходимые транспортные средства.

Митя вздохнул, почесал за ухом и сказал, грустно взглянув Вале в глаза:

- Есть, Валя, там одна акула. Но с пустыми руками лучше к нему не суйся.

- А если прямо, как положено"

- Прямо, сам знаешь, когда еще будет и что. А этот все, что тебе требуется, в пять дней оформит. Вот, как мне.- Он снова вздохнул.- Потом, конечно, за две недели не отмоешься. А что делать" Мое начальство с меня тоже голову вместе с прической снимает. Нужна техника-то, до зарезу нужна. Вот мне эту акулу и указали. А уж жаден!.. Веришь, на его машине куда-то съездили, так я за бензин ему заплатил. Ну, а эта писулька ничего, милаша, не стоит.- Митя указал на ходатайство колхоза.

- Как же тогда?

- Тут, брат, целая механика. Вам надо иметь ходатайство областного управления <Сельхозтехники>, понял" А они так просто его не дадут. У них уже все фонды давно выбраны. Им уже сто раз после этого отказано. Поэтому что" Поэтому ты должен в областном управлении своем доказать, что технику тебе дадут, именно тебе, для твоего колхоза, понял"

- Как же я докажу? - грустно спросил Валя.

- Вот, вот. Это, милаша, и есть первый фокус...- Митя вошел во вкус. Всегда, знаете, приятно наставлять ближнего, демонстрировать свое превосходство, свою сметливость и опытность. И Митя внушительно и вместе с тем лукаво продолжал:-...Ты сперва получишь от этой самой акулы письмо в областное управление. Официальное, на бланке, за подписями, все чин чином. Так, мол, и так. Есть, мол, возможность удовлетворить в порядке исключения.

- Он сам это письмо и напишет"

- Ни-ни. Совсем другой главк напишет. А его дело, когда из областного управления соответствующее ходатайство придет, выдать тебе, что требуется.

- Что ж, мне, значит, в другом главке еще одну акулу искать надо" - испугался Валя.

Митя снисходительно похлопал его по плечу.

- Хе! И как эдакого теленка за таким делом присылают, удивляюсь, ей-богу. Ну зачем тебе соваться в другой главк? Я же сказал: это первый фокус акулы той. Он это письмо тебе сам организует, понял" А потом сам же тебе и технику, какая вам требуется, передаст. Когда ты ходатайство из областного управления доставишь.

- Непонятно, хоть убей,- покрутил головой Валя.- Ведь каждая гайка у нас заранее планируется, кому, сколько, чего. Так? И ты сам говоришь, каждая организация свои фонды выбрала уже. Откуда тогда т-oq акула берет лишнюю технику?

- Откуда? Да все оттуда же, милаша. Из того же кармана. Экономику изучать надо, понял" Не тебе, не тебе, ясное дело, а ей, акуле той, значит. <Планируется...>- передразнил он Валю.- Планируются у нас только первоначальные поставки. Ясно"

- Не совсем,- вполне искренне признался Валя.

- Ну, как бы тебе объяснить" Вот, допустим е плане главка значится: в этом году ему предстоит получить от разных московских автохозяйств столько-то списанных легковых машин, столько-то грузовых, автобусов, пикапов и прочее. И далее составляется план поставок этой техники согласно заявкам областных управлений. Вот это и будут первоначальные поставки. Тоже неясно"

- Пока ясно.

- Так вот, эти первоначальные поставки у нас действительно планируются. Строжайшим образом. А дальше что получается? Одной области, допустим, уже не надо то, что им выделили, или столько, сколько выделили, а нужно другое, и пятой области тоже, и десятой. Жизнь-то бежит и скачет, все меняется. Да и резерв у главка имеется, им тоже надо распорядиться. Так, милаша, в течение года все время и накапливаются у главка неликвиды, другими словами, не ликвидированные, не поставленные организациям фонды, в данном случае, к примеру, техники. Начинаешь кумекать, а?

- Вроде начинаю.

- То-то. Дальше легче пойдет. Так вот, эти самые неликвиды надо, значит, заново распределять. И это будут, милаша, вторичные поставки. Вот они-то уже никем не планируются. Гони их, куда хочешь, лишь бы было к тому формальное основание. На усмотрение, так сказать. На затыкание дыр. Словом, муть. И в этой мути акула наша как рыба в воде. Уразумел" Ха-ха-ха!..- И довольный своим каламбуром Митя ткнул Валю кулаком в грудь.

- Вроде бы уразумел,- ответил Валя.- Вот только с письмом из второго главка мне не все ясно. Как же акула твоя его получит, если...

- Не твое собачье дело,- сурово оборвал Митя.- Заруби навсегда: чем меньше знать будешь, тем, в случае чего, меньше и отвечать придется. Понял".,. Письмо законное? Законное. Все! Тебя больше ничего не касается.

- Что ж, он мне так прямо из рук в руки и передаст то письмо, или за ним в другой главк идти надо будет"

- У секретарши его получишь. Сейчас там новая, как с ней - не знаю. Лучше пока помалкивай. А с прежней не дай бог было про это дело заговорить... Получил письмо и пошел.

- Понятно. Ну и сколько же она берет за такие услуги, акула эта?

- Он тебе сам скажет, не бойся. Это никого, кроме вас, не касается. Ну, и ты сам, конечно, не теряйся.- Он подмигнул Вале.- Вот я, например, третью-то машину у колхоза куплю, через комиссионный. На таких условиях и взялся. У тебя как председатель! Мой слабоват, уступил.

Поистине, алкоголь - великий разоблачитель. Ведь вот сидел в кафе этот самый Митя, такой скромненький, безобидный, усталый, и поначалу казался лишь жертвой, приневоленной к дурным поступкам. И вдруг - на тебз...

И Валя кривится от омерзения, передавая мне весь этот разговор.

А через два дня приходят ответы на наши поручения об оперативной проверке финансовых документов в совхозе <Приморский> и в одном из грузинских колхозов, а также в колхозе близ Тепловод-ска. Тут нас ждут действительно неожиданные открытия.

Оказывается, во всех трех местах гражданин Мен-шутин С. X. является штатным работником, и е~о зарплата, а также многочисленные премиальные, сверхурочные, аккордные и даже командировочные аккуратнейшим образом регулярно высылаются ему в Москву. Такого фокуса мы не ожидали.

В областных управлениях <Сельхозтехники> наши товарищи осторожно изымают письма из министерства с обещанием поставок транспортных средств, письма из другого главка, не меншутинского. Их присылают нам, и мы наводим соответствующие справки, тоже весьма осторожно, так, чтобы никого не встревожить. И выясняется любопытнейшее обстоятельство: никто в том главке таких писем не составлял, не подписывал и вообще ничего о них не слышал, тогда как письма эти были напечатаны на бланках этого главка и подписаны... впрочем, обе подписи оказались фальшивыми.

Между тем из Тепловодска пришло более подробное сообщение, чем из других мест. Это и понятно. Ведь там остался Дагир, он полностью в курсе дела, которым я занимаюсь. И умница Дагир сообщил мне следующее.

Меншутин незаконно зачислен на должность ремонтника при гараже и должен ежемесячно подписывать наряды и другие документы для получения зарплаты, премиальных, отпускных и прочих. Вот Вера и привезла от него очередные подписанные наряды и доверенность на получение денег.

Однако Дагир на этом не успокоился. Все так же осторожно и незаметно он докопался до этих нарядов, и сказалось, что в них вписана и... Вера. Таким образом, половина денег была получена на ее имя. Но один работник бухгалтерии по секрету рассказал Дагиру про странный эпизод, свидетелем которого он случайно оказался. Председатель предложил Вере оформить на часть <заработанных> ею денег дефицитные продукты в колхозе. На что Вера сказала, что деньги ведь не ее и не Меншутина, а какого-то его товарища, который, как председателю известно, и выполнил эту работу, но якобы срочно куда-то сейчас уехал. Председатель просто ахнул от такой наивности и в первый момент, не сообразив, начал было возражать и что-то Вере доказывать. И только когда она воскликнула: <Выходит, по-вашему, товарищ Меншутин-жулик, что ли">,- председатель опомнился и начал бить отбой. Но, кажется, было уже поздно, и Вера что-то заподозрила. Вот какой эпизод произошел, когда Вера привезла те документы. Обратно Вера увезла ящик каких-то дефицитных продуктов для Меншутина. Председатель хотел <организовать> такой же ящик и дпя нее, но Вера категорически отказалась.

За время, истекшее со дня зачисления Меншутина на должность, колхоз получил из Москвы две легковых машины, два пикапа, микроавтобус и три грузовых машины. Словом, риск и затраты ловкача председателя окупились сполна. А соседние колхозы, между прочим, не получили ничего, хотя нуждались в транспорте, конечно, не меньше, а то и больше, и ходатайств слали тоже не меньше.

Итак, с одной стороны, Вера подписала явно незаконную бумагу. С другой стороны, она решительно отказалась и от денег и от подарка председателя колхоза. Как это понять" Зная Веру, можно предположить только одно: Меншутин уговорил или обманул ее, а может быть, и просто заставил подписать ту бумагу. И вознаграждение за это Вера не пожелала получать ни в какой форме. Значит, она чувствовала вину. Можно представить себе ее состояние в то время. Как она, должно быть, металась, как мучилась, как искала выход.

В этом состоянии даже Вера, замкнутая, молчаливая, необычайно застенчивая, и та неминуемо должна была себя чем-то выдать окружающим, хоть чем-то поделиться с ними. С кем же? В первую очередь, конечно, с самыми близкими.

И я решаю проверить свои предположения.

Для начала я отправляюсь в Подольск, предварительно сговорившись с Ниной по телефону.

Мы встречаемся с ней в обеденный перерыв у дверей ее учреждения, и я провожаю Нину до дома. К сожалению, по дороге нам поговорить не удается. У Нины здесь, в Подольске, миллион знакомых, она не успевает сказать мне и двух слов, как уже с кем-то оживленно здоровается, что-то кому-то кричит и машет рукой или просто лучезарно и кокетлива улыбается.

Дома нас встречает тоже пришедший обедать ее супруг, невысокий, белобрысый крепыш с вкрадчивыми манерами и рысьими глазами. Кроме него, в доме еще оказываются Нинина свекровь и старая-престарая, однако, весьма говорливая бабушка, глухая и громкогопосая.

Эта самая бабушка переполняет чашу моего терпения, и я сухо объявляю, что мне надо поговорить с Ниной наедине. Никто, естественно, не возражает, все знают, откуда и зачем я приехал. Виктор - так зовут Нининого супруга - услужливо провожает нас в соседнюю комнату и осторожно прикрывает дверь. Теперь, наконец, я могу объяснить Нине, что мне от нее надо. И Нина задумывается, хмуря тонкие, выщипанные брови. Ей тяжело думать о Вере, я это чувствую.

- Ну вот однажды,- вспоминает, наконец, Нина,- она была у нас и спрашивает Витю: <Что бывает за обман"> А он говорит: <Смотря какой обман>. А Вера говорит: <Ну, например, если человек получает то, что ему не положено>. Ну, Витя, конечно, смеется. А я вижу, у Верки губы дрожат. А Витя спрашивает: <Что ж он, по фальшивым документам чего-то получает"> <Нет, -говорит,- не по фальшивым, но нечестно>. Витя говорит: <Так не бывает. Если документы в порядке, значит, все честно>. А Верка моя трясет головой и чуть не плачет. <Бывает,- говорит,- бывает. Я знаю>. Ну, словом, ни до чего не договорились. Не захотела она больше ничего сказать. Она вообще о своей работе ничего не рассказывала. Как будто в почтовом ящике работала, и одни секреты у них там.

Вот и все, что Нина может вспомнить. К сожалению, это ничего не объясняет и не сообщает нового. Хотя и свидетельствует, в каком напряжении и страхе жила Вера все это время, как мучила ее мысль о неправде, о нечестности сегодняшней ее жизни.

На следующий день, в обеденный перерыв, я еду к Любе. Но в министерство на этот раз не захожу, а встречаюсь с девушкой на улице, у входа. Мы сворачиваем с Садового кольца на какую-то узкую, тесную улицу.

- Скажите, Люба, вы не замечали, чтобы Вера что-то скрывала, чего-то боялась" - спрашиваю я.

- Нет,- подумав, качает головой Люба,- этого я не замечала. Она, по-моему, нервничала, она... вы говорите, боялась"

- Ну, может быть, вам что-то показалось странным в ее поведении, что-то вас .удивило"

- Ну что же могло меня удивить" У нее своя работа, у меня своя...

- Но по каким-то делам вы все-таки сталкивались"

- Какие там дела!..- Люба машет рукой.- Передам на подпись бумагу или письмо, попрошу конверт, чистый бланк.

- У каждого главка свой бланк?

- Конечно. Ой, я вспомнила, что меня однажды удивило! Я встретила Веру в секретариате, она несла бланки другого главка, не нашего. Увидела меня и почему-то смутилась. А может, мне и показалось.

- Какого именно главка, не помните?

- Конечно, помню...

И Люба называет мне тот самый главк, на бланках которого были отпечатаны фальшивые письма в областные управления <Сельхозтехники>.

- ...Потом,- продолжает вспоминать Люба,- я зашла к Станиславу Христофоров'ичу с бумагами, а он диктует что-то Вере, она печатает. Увидел меня и сразу умолк, прямо на полуслове. Так это странно мне показалось. А печатала Вера на бланках того главка, я заметила. Это меня тогда тоже удивило.

Мне уже многое ясно с этими фальшивыми письмами. Я теперь вижу, как постепенно запутывалась Вера, как все глубже затягивал ее Меншутин в это болото. И росло, росло отчаяние в ее душе. Ведь она все яснее начинала понимать, что вокруг нее происходит. Петля вокруг шеи затягивалась все туже. И выхода Вера не видела.

В конце дня я наношу визит Кате Стрелецкой. И он оказывается самым важным из всех.

Катя, высокая, тоненькая, стремительная, одета, как и в первую нашу встречу. На ней потрепанные джинсы и полосатая, похожая на матросскую тельняшку кофточка. Она курит сигарету за сигаретой, кипит, возмущается и горюет.

- Словечка она про работу свою не говорила. А уж если она не хотела, так тут клещами из нее ничего не вытянешь, из этой дурехи. Я до сих пор успокоиться не могу. Надо же! Так по-идиотски!-Она стучит кулачком по колену.- Вот только заладила: <Уйду>. Ей, видите ли, тяжело! Целый день за столом сидеть тяжело! Поишачила бы она, как я!

В этот момент в коридоре раздается телефонный звонок. Катя мгновенно вскакивает с дивана, чуть не опрокинув стоявшую возле нее пепельницу, и выбегает. Она все делает вот так же порывисто и стремительно.

- Не туда попали, молодой человек,- слышу из коридора ее энергичный голос.- Да, да! Привет!

Катя вбегает в комнату и неожиданно как вкопанная останавливается на полпути к дивану.

- Слушайте,- говорит она, проводя рукой по лбу.- А ведь я кое-что вспомнила. Как-то вечером я сидела у Веры, и вдруг ее позвали к телефону. Звонила какая-то Елизавета Михайловна. И Верка моя, чуть не плача, ей говорит: <Ну откуда я могу знать, где он"Вы же видите, я дома... Да никогда этого не 'было... Ну и выясняйте на здоровье! А ме-чя оставьте в покое!> И еще что-то в этом роде. И вернулась расстроенная, конечно. И, по своему обыкновению, ничего не желает рассказывать. Вы когда-нибудь видели такую женщину, которая лучшей подруге ничего не рассказывает"

- Так вы ничего больше и не узнали"

- Так и не узнала. А весь вечер приставала. Интересно же, Верке чья-то жена сцену закатывает.

На следующий день я сижу за столиком в кафе и с нетерпением поглядываю на часы. Что за причуды чазначать деловые свидания в кафе? А впрочем, почему бы и нет" К себе в отдел приглашать эту женщину мне не хотелось. Еще меньше желания у меня было идти к ней домой. Так что, пожалуй, встреча в кафе не такая уж плохая идея.

Но вот, наконец, появляется знакомая, статная фи-"ура. Сквозь стеклянную дверь я вижу, как Елизавета Михайловна скидывает у гардероба пушистую шубку и оказывается в строгом темном платье с замысловатым кулоном из черненого серебра на груди. Около зеркала она поправляет двумя руками пышную прическу и спокойно, с достоинством проходит в небольшой зал, оглядывает его и направляется в мою сторону.

Я встаю, подвигаю ей стул и заказываю кофе и пирожное.

- Извините, Елизавета Михайловна,- говорю я,- что вынужден был вас побеспокоить.

- Пожалуйста.

- И за выбранное место для встречи. Но хотелось...

- Это лучше, чем если бы вы пришли ко мне домой,- сухо перебивает она меня.

- Вот и я так подумал. А дело в следующем. Открылись новые обстоятельства, которые требуют уточнений.

На узком, бледном лице ее ничего не отражается. Удивительно флегматичная особа.

- Пожалуйста,-*вяло говорит она.- Если чем-нибудь могу быть вам полезна.

- Хочу предупредить вас,- продолжаю я.- На всякий случай. Все, что вы мне сейчас скажете, автоматически становится нашей профессиональной тайной, и никто об этом не узнает. В этом мы напоминаем врачей.

- Я не собираюсь открывать вам никаких тайн,- пожимает плечами Елизавета Михайловна.

- Как знать, чего коснется наш разговор,- возражаю я.- Теперь второе. За это вы меня тоже заранее извините. Я прошу вас быть со мной правдивой. Лучше вообще не отвечайте. Ведь мы все вынуждены будем проверить, как вы понимаете. И может получиться конфуз.

- Второе ваше предупреждение тем более излишне,- холодно говорит Елизавета Михайловна.

- Тем лучше,- киваю я.- А спросить мне вас хотелось бы о двух обстоятельствах. Они, как вы, наверное, догадываетесь, касаются Веры Топилиной. Мы продолжаем расследовать причину ее смерти. Для этого нам надо все о ней знать. Так вот. Первый мой вопрос, очевидно, весьма деликатный. Поэтому прошу вас помнить мое первое предупреждение. Речь идет о вашем телефонном звонке Вере. Месяца три тому назад. Я могу вам напомнить только то, что отвечала вам Вера: <Откуда я могу знать, где он>, <Вы же видите, я дома>, <Выясняйте на здоровье>, <Оставьте меня в покое>. Ваше имя она назвала в самом начале разговора.

По мере того как я говорю, бледное лицо Елизаветы Михайловны заметно розовеет.

- К судьбе Веры этот разговор отношения не имеет,- сдержанно замечает она.

- Значит, вы вспомнили этот разговор. Поверьте, мне так же неприятно спрашивать вас о нем, как вам отвечать. Но... Я вам скажу кое-что о судьбе Веры. Дело в том, что сейчас уже можно считать твердо установленным* она покончила с собой.

Елизавета Михайловна в испуге всплескивает руками.

- Не может быть!.. Ведь Станислав Христофорович...

- Да, он тоже считает, что этого не может быть. И очень хочет, чтобы этого не было. Даже убеждал меня. Вы, наверное, помните. Очень настойчива убеждал.

- Помню...

Она опускает глаза.

Стынет кофе, не тронуто пирожное Слишком крутой, напряженный и трудный разговор сразу возникает у нас.

- Станислав Христофорович,- продолжаю я,- если помните, говорил: молодая, в общем здоровая, психически нормальная девушка не может покончить с собой. Да I-1 особых неприятностей у нее, по его словам, не было. Помните?

- Да...

- И все-таки это случилось. А Вера была действительно молодой, в общем, здоровой и психически нормальной. Но вот неприятности у нее, видимо, были. И немалые, надо полагать.

Елизавета Михайловна молчит, низко опустив голову.

Я вижу только ее мраморный лоб в еле заметной сетке морщинок и пышные, с легкой проседью волосы.

- И еще,- добавляю я.- Вера была удивительно совестливым и правдивым человеком. Вы это заметили"

- Заметила...- еле слышно произносит Елизавета Михайловна, не поднимая головы.

- Значит, что-то случилось, Чего она не могла вынести,- продолжаю я.- И случилось не сразу. Она давно жила в странно-угнетенном состоянии. И тот разговор с вами...

Но Елизавета Михайловна не дает мне закончить. Она вскидывает голову и, глядя мне в глаза, со сдержанным волнением произносит:

- Ну, хорошо, хорошо. Я вам скажу. Я вижу, у вас, как это ни удивительно, есть сердце. Но у меня оно тоже есть! И перед Вериной смертью... перед ее могилой... я...- Она нервно достает из сумочки платочек и мнет его в руке.- Я тоже не буду молчать. У меня больше нет сил... если хотите. Такой девочке... уйти из жизнл... Из-за чего".,. Это - безумие какое-то... Но тот звонок... Я сама обезумела...- Голос ее прерывается, она умолкает, потом, сделав над собой усилие, говорит дальше:-Мой супруг не очень-то постоянен, надо вам сказать... Я заметила. Он пытался ухаживать за Верой. Но тут его постигла редкая неудача... Она оказалась лучше, чем он о ней думал. Но одно время мне показалось... И я позвонила... Ну, дура! Старая дура! Что вы хотите...

Она снова опускает голову и прикладывает платок к глазам.

- Простите, Елизавета Михайловна,- говорю я.- Но, к сожалению, это не все, о чем я хотел вас спросить. И даже не самое главное. У меня к вам еще вопрос. В тот последний вечер, когда Вера... покончила с собой, она зашла к вам. Вы помните этот визит"

- Да...- напряженным, почти звенящим шепотом отвечает Елизавета Михайловна, по-прежнему не поднимая головы, и нервно комкает в руке платок.

- Ее на улице дожидался один человек. Ее возлюбленный. Которому она обещала в тот вечер ответить <да> или <нет>. Обещала после того, как побывает у вас. Она на что-то надеялась, мне так кажется.

- О-о!..- мучительно стонет Елизавета Михайловна, прижимая платок ко рту.- Какой ужас!..

- Перед этим Вера побывала в одной гостинице и привезла вам оттуда, от некоего Фоменко, сверток. Она долго была у вас, Елизавета Михайловна. Очень долго. А когда вышла, то сказала этому человеку: <Нет, Павлуша, ничего у нас не получится>. Она простилась с ним. А через час...

- Перестаньте! Я не могу это слышать!..

- Это надо знать, Елизавета Михайловна. Потому что это правда Так было.

- Все равно. Я вал скажу, как было.- Она поднимает на меня покрасневшие от слез глаза.- Тог-ла... в тот вечер... Станислав Христофорович кричал на нее... он зй сказал, что пойдет под суд... только вместе с ней... Что она преступница... что будет сидеть в тюрьме... Что... Что...

Елизавета Михайловна роняет голову на грудь, плечи ее трясутся.

Вот теперь всё, теперь у меня нет больше вопросов и нет сомнений.

Вечером я обо всем докладываю Кузьмичу. Здесь и наш следователь Виктор Анатольевич, Валя, Эдик Албанян из УБХСС и начальник его отдела.

- Он теперь никуда не денется,- горячится Эдик.- Факты взяток закреплены уже по <Приморскому>, по Грузии и Тепловодску. А завтра я еду в Прибалтику.

- А как будет по нашей линии, Федор Кузьмич"- обращаюсь я к Кузьмичу.

- А никак.

Кузьмич выдвигает ящик стола, шарит там рукой и, наконец, выуживает пачку сигарет, достает оттуда последнюю, секунду смотрит на нее и, вздохнув, закуривает. Потом с ожесточением мнет пустую коробку и швыряет ее в проволочную корзинку возле своего кресла.

- Что значит <никак>? - насупившись, спрашиваю я.

- То и значит. Дело о самоубийстве Веры Топи-линой, полагаю, закончено. Так, что ли, Виктор Анатольевич?

Наш следователь с досадой кивает в ответ.

- Именно так,- говорит он.- Завтра напишем постановление. И в архив.

- Как. в архив"!

- А так,- пожимает плечами Виктор Анатольевич.- Доведение до самоубийства ты тут не докажешь.

- Так я и думал,- хладнокровно замечает Валя.

- Что же получается? - еле сдерживаясь, говорю я.- Этот подлец будет спокойно жить дальше, а...

- Он не будет спокойно жить дальше!-вскочив со стула, горячо восклицает Эдик.- Что ты говоришь"! Он же преступник! - Красный от возбуждения он поворачивается ко мне.- И я тебе вот что скажу, слушай! Его разоблачила Вера! После смерти! Понимаешь" А ее смерть еще усугубит его вину, вот увидишь! Суд учтет факт самоубийства человека, которого Меншутин втянул в преступление. Это же факт, что он ее втянул, так? И помимо ее воли, так?

- Но он ее довел до самоубийства! - не сдаюсь я.

- Докажи,- предлагает Кузьмич.- Жена не даст официальных, показаний. Она тебя предупредила. Кто еще? Павел" Это не свидетель. Ты сам понимаешь. А насчет суда он прав.- Кузьмич кивает на Эдика.- Морально Меншутин ответствен за это самоубийство. Но и все. Что поделаешь. Дела, милые мои, кончаются иной раз и так...

Маро Маркарян

о

Меня не слышишь ты. Не слышишь ты сейчас Молчанья, Доброты,

Моих летучих фраз.

Заговорю с тобой

С неведомой планеты.

Запечатлеет речь

Рассеянный эфир.

И вихревой туман.

Что заполняет мир.

Затихнет, замолчит.

Догадкою согретый.

Весь в звездных письменах.

Осколочек кометы

В твою вдруг постучится в дверь.

Но не поймешь ты весть

Тогда, как и теперь.

О

Придет весна,

Деревья зацветут,

И будет горячей

И справедливей солнце.

Тогда вплывет в твое оконце

Невидимый кораблик

Из лучей.

Его ты не увидишь,

Не услышишь.

Но вдруг печаль

Проймет все существо.

И сердце.

Сжавшись,

Позовет кого-то.

Но голос не дойдет

Ни до кого.

Деревья зацветут.

Придет весна,

И солнце будет

Справедливей, горячей.

И тихая.

Неясная тревога

Отчалит вдруг

От твоего окна.

Как маленький кораблик

Из лучей.

О

Кто знает.

Может быть, все это Написано на воздухе Дыханьем,

Тончайшим колебанием

Печали

И радости.

Светящимся мерцаньем... И то, что слуху Может только мниться, И то, чего не отмечает Зренье, Написано

На солнечных страницах Для будущего Поколенья.

О

Быть может, иногда,

Как звезды, мы блуждаем

В просторных и глубоких небесах,

И хоть на миг

Порою совпадаем

С той из планет.

Что излучает свет,-

И лишь во сне

Все это понимаем.

И непонятна

Та печаль

В крови.

Поймать которой невозможно нить. Тоска,

Которой ход несознаваем.

Которую себе

Не можем объяснить,

И оттого

Любовью

Называем.

О

Ты придешь с другой планеты,

Когда этот мир покину.

И не станет

Лжи,

Измен

И хитросплетений.

Все равно

Заноет сердце -

Ты оглянешься в смятенье.

Не поняв.

Чего ты ищешь.

И мелькнет, подобно тени

Иль зарнице

Ночью мглистой,

Отзвук песни серебристой.

Где бы.

Чем бы ни была я, Я почувствую, пылая. Даже из другой вселенной Боль души твоей Смятенной.

Н НАШЕЙ ВНЛЯДКЕ

Иван КУПЦОВ

РЯДОМ

С ХУДОЖНИКОМ

cцентре мастерской стоял большой гипсовый бюст Маяковского. Когда знаешь поэта хотя бы по фотографиям, невольно задумываешься: похож ли" Ваятелю удалось выразить характер - то индивидуальное, что, возникнув и вызрев однажды, потом уже не изменяло своему существу...

- Для нового московского музея, - пояснил белобородый скульптор, чья голова сразу же приковывает к себе г.згляд не столько бородой н черной <академическои> шапочкой, сколько чертами волевого лица и умными, мгновенно реагирующими на все глазами.

- Вы видели Маяковского"-спросил я Иосифа Майкова. Он удивился, но, прикинув, что мне немногим за тридцать, а речь идет о делах полувековой давности, ответил подробно, почти ласково, как мудрый взросль разъясняет какую-нибудь очевидность <почемучке>.

- Я был профессором и деканом ВХУТЕМАСа. К нам Маяков кип заглядывал почти ежедневно. И среди педагогов н среди студентов у него имелись близкие знакомые, друзья, единомышленники. Он ведь н сам учился в этом здании напротив почтамта, еще в Училище живописи и ваяния. Я мечтал поставить его статую на строящемся здании театра Мейерхольда. Рядом с Всеволодом Эмильевичем, с артистами, с современниками...

В тот день в мастерской стояла недавно начатая композиция <Металлургия>. Винтообразный постамент как бы скручивал ее в окружающее пространство. На глазах распускался диковинный цветок века электроники п легированных сталей. В сердцевине ажурной конструкции возникали деловые фигуры рабочих, инженеров, ученых.

Мне вспомнился <Мостостроитель> Чайкова: его репродукция почти полвека назад обошла многие издания. И сейчас скульптор видит в социалистической индустрии здоровое воплощение человеческого разума и творчества.

В канун первой пятилетки была выполнена невысокая фигурка Трубача - и сегодня слышишь музыку того сурового и гордого времени Революции.

Одна из недавних работ маститого скульптора называется <У зеркала>. Очарование жизнью, чувственная прелесть и чистота...

Иосиф Чайков вновь подошел к <Металлургии>, всматриваясь в композицию глазами, сохранившими ко всему живой интерес и нетерпеливо заглядывающими в следующий век, в искусство будущего.

а полках - книги с рисунками Амннадава Моисеевича Каневского. Воочию предстают давние знакомцы: пушкинский Балда, персонажи Гоголя, Щедрина, Маяковского, А. Толстого. Поодаль - кринкн. Так они еще и теперь сушатся на частоколах где-нибудь под Полтавой. Дорожная конторка с чернильницей. Такая, может быть, тряслась вместе с Чичиковым.

- Наверное, все в детстве рисуют,-рассказывает мне художник,- одни больше, другие меньше. В местности, где я родился, н слова такого не слышали-<графика>. Вот я глазами и обводил контуры лиц, фигур, разных вещнц. Очень они меня занимали, смешили, притягивали.

...Рассказ продолжается.

- С двенадцати лет пошел на службу. Ну, уж сами понимаете, какой я был работник, но на хлеб зарабатывал.

Революция, красноармейский полк. По его путевке Аминадав Каневский прибыл в Москву, во ВХУТЕМАС, учиться на художника.

Помнится один из первых студенческих рисунков-<Похороны>. Гроб несут пионеры. В нем поллитровка. А сзади - рыдающая, рвущая волосы и рубахн, не находящая себе места толпа <родственников покойной>.

Как-то в перерыве к длинному и худющему вхуте-масовцу с глазами-угольками подошел знаменитый Моор. Дмитрии Стахеевич еще не преподавал в группе Каневского, но успел подметить дар младшекурсника. Сказал, что его рисунки ждут в известном тогда журнале <Безбожник>. Кто ждет, почему ждут" Ждут! Ждут! В редакции люди серьезные. Не подводи.

И с тех пор по сегодняшний день непрерывные, постоянные зарисовки в альбомах. Натура, иллюстрации, карикатуры, масляная живопись, акварель, книги, журналы, выставки.

Среди бумаг художника хранится письмо Корнея Ивановича Чуковского: <Главное качество этих рисунков-монументальность. Этот базар, это море, этя сосны - какая здесь глубина и поэзия! Поп с дугами, поп без рясы, попадья, поповна, образ самого Балды-как хороша здесь каждая деталь, сколько здесь изобразительного юмора, какие прелестные краски, лаконический и сильный рисунок>.

И вновь воспоминания. Каневский достает старую фотографию. На ней маститый, полноватый, оживленный Моор среди школьников-пионеров.

- Интересно слышать серьезные, взрослые суждения старшеклассников, видеть непосредственность малышей, которым нравится именно <этот>, а не <тот> Колобок. С малышами не соскучиться. Помню, одна первоклашка, услышав, сколько мне лет,

И. ЧАЙКОВ. Портрет В. В. Маяковского. Гранит.

Из произведений мастеров советского изобразительного искусства.

А. КАНЕВСКИЙ.

Иллюстрация к книге Н. Носова <Веселая семейка>,

спросила без запинки: <Амннадав Моисеевич, это вы нарисовали <Боярыню Морозову?> А другой мальчик, также без ошибок промолвив мои трудные имя и отчество, поинтересовался: <Значит, вы в восемнадцатом веке жили"> <А где вы Гоголя видели-в Москве или в Ленинграде?>...

Каневский вспоминает Маяковского, живого, близкого, понимающего, одинокого. Ему нравились рисунки Каневского к его стихам. Такое случалось редко. И он не скрывал своей радости.

А однажды позвонили из только что организованного журнала <Мурзилка>.

- Нарисуйте, нужно срочно в номер. Ждем завтра утром.

- Кого"

- Как кого" Разве вы не знаете" Мурзнлку, конечно.

- А что за вид у этого существа?

- Так ны же художник Каневский. Кому, как не вам, знать"

Нарисовал. Прижился Мурзилка и до сих пор живет. Вид у него подходящий.

е речь была образна, но отнюдь не витиевата. Пушкинские строки, афоризмы Белинского, высказывания Чехова входили в нее очень естественно.

На стене служебного кабинета Екатерины Федоровны Белашоной в особняке Союза художников на Гоголевском бульваре постоянно висел живописный автопортрет Сергея Васильевича Герасимова. Энергичный, искристый, мужественный, человечный.

- Он мне помогает,-призналась как-то в разговоре.-Хоть образом своим. Он да еще Сергей Тимофеевич Коненков.

Для Коненкова Белашова была и другом - Катюшей. И крупным мастером русской скульптуры.

В одном интервью я стал спрашивать Белашову о личности, о субъективном в искусстве.

- Ни одна индивидуальность не определяет собой всецело всю эпоху,- ответила она.-Но нам, каждому из художников, не грех именно поэтому почаще спрашивать себя: кто мы такие, откудв и куда идем. Надо честно видеть и сознавать свой труд в процессе мирового развития, воспитывать в себе человека, не умерщвлять художника. Когда-то Щедрин говорил о суде потомства. Нужно творить этот суд в самом себе при жизни, не нанимая защитников. Тяжело, знаю... Не каждый берется. Так недьи художник - не нсякий встречный. Объективность - это не отсутствие личности, а ее здоровый расцвет. К объективности приходишь через пристрастие.

Речь зашла о новаторстве.

- Новизна не в приеме выражения,- убежденно, как формулировку, произнесла Белашова.-Новизна в системе мышления. А система эта сложна. Факт не Есегда сам по себе убедителен в искусстве. Воображение обобщает смысл сюжета... Скульптор Александр Матвеев говорил, что натура - это повод для свободного сочинения. Но лишь знание натуры, понимание закономерностей ее формообразования дает настоящую свободу интерпретации.

Думая об искусстве Белашовой, я слышу ее слова: <Счастье - это полнота ощущения жизни>.

Она полагала, что высокие принципы гениальности Пушкина непременно включают в себя верность ума и чувства, точность выражения, вкус, ясность и стройность.

В школьные годы ей прочили карьеру ученого-математика. Она выбрала никем тогда не почитаемую скульптуру.

- Надо знать, к чему стремишься. И надо стремиться к этому.

Так я и вижу ее в холодновато обставленном кабинете, рядом с портретом С. Герасимова, окруженную тысячью дел, обо всех помнящую и успевающую быть самой собой.

днажды С. В. Герасимов спускался в лифте. Встретился с соседом по дому, молодым живописцем, недавним учеником. Тот был явно чем-то расстроен, и Герасимов участливо поинтересовался.

- Да вот, Сергей Васильевич,-ответил тот,-ребята со мной перестали здороваться. Не угодил чем-то. Руки опустились. Прямо не знаю, что делать.

- Не здороваются"-побагровел Герасимов. Напряженно надвинулся плечами на собеседника, строго взглянув в глаза.- Не здороваются, говоришь" А ты здоровайся. Не знаешь, что делать" Картину пиши. А то вся жнзнь на обиды да сумнения уйдет.

Попутчик опешил. В каком-то тумане выходил из пыльного, затхлого подъезда. И вдруг услышал за спиной вздох, нежданно ободривший его.

- Думаешь, со мной здороваются...

Я поверил рассказу, потому что с грустью и радостью вспомнил недолгие встречи с мастером. Он был таким. Ранимым и не жалующимся, добрейшим к друзьям, к людям и грозным к недочеловекам, лгунам, наветчикам.

...В редакции солидной газеты мне сказали, чтобы с почестью отвадить:

- Сделай беседу с Сергеем Герасимовым, тогда посмотрим... может, и сам будешь писать.

Герасимов возглавлял Союз художников. Академик. Вершина. А у меня, кроме университетского диплома, всего три заметочки в молодежной прессе. Но куда деваться? Узнал домашний телефон. Позвонил.

- Приезжайте минут через двадцать,-раздалось после моих первых и сбивчивых слов.-Что" Не успеете? Тогда жду на секретариате. В перерыве поговорим.

Поехал на улицу Горького, где тогда размещался Союз художников. Шло заседание. Притулился где-то у двери. Но подойти в перерыве ие решился. Уж больно суровым показался мне лик Герасимова.

Позвонил через день. При встрече объяснил причину. Он рассмеялся.

- Ну, какой я грозный! Да ведь вопрос-то, сами помните, какой рассматривали. Тут иервы в смоленый канат превращать надо.

В другой раз мы разговорились на ходу, где-то возле его служебного кабинета.

- Не могу вас принять. На процедуры нужно,- сказал ои как-то стеснительно.-Температура.

И все же взял с собой. В машину. Когда ои скрылся за оградой больницы, я спросил у шофера:

- Давно"

- Других и на год не хватает, а ои третий год ...В машине Сергей Васильевич заговорил об абстракционистах.

- У меня тоже образ рождается в пятнах. Тут синее, тут зеленое. Здесь холоднее тон, там теплее. А потом кое-где веточки, облачка проступают. Лошадка теплым языком траву обирает. Родина... Русь. Какая уж тут отнлечеиность! Но те перные краски, как первый дитячий крик, тоже сохранять надо. Растить, холить. А у нас иной раз мазнут туда-сюда и довольны. И все тут. Аплодисментов ждут.

Я ие удивился, узнав, что в день смерти Сергей Васильевич продолжал работать.

5. <Юность> МЬ 8.

М. Зощенко читает новый рассказ.

аботая над этой книгой, я ловнл себя на мысли, что самое трудное н ней - поиска первых впечатлений.

Старые друзья - как добраться до них, расталкивая годы" Как заставать их <измениться до узиае-мостн>? Как снова сойтись с нвмв, перелетая через пропасти, прыгая через разведенные мосты - в Ленинграде в двадцатых годах разводили мосты. Как встретиться с другом после трех или четырех десятков лет отдаленности, непонимания?

Но вот совершается чудо. Всматриваешься в почти уже незнакомое лицо, одеревеневшее, с грубыми морщинами старости, и бог знает какое волшебство стирает эти морщнны. Разглаживается лоб. Глаза начинают ясиеть, пристально нглядываясь. Возвращается молодость, многое еще видится внове.

...Зафилософствоваться, заболтаться до расснета. Не отступить, не отступиться от друга. Острота настоящего, его неотъемлемость, еще иезна-

Нз трп.топш <Освещенный окна>.

комое угадывание н нем будущего. Надежда! Единодушие ие мысли, но чувстна. Доверие! Звон старинных часов, показывающих ие только дни и часы, ио в годы, раздается, когда н блеске молодости открывается улыбающееся лицо. Совершается открытие: да, так было! Вот оно, колючее, обжигающее, не постаревшее за полстолетия носпомииа иие!

Но иногда нужно просто ждать, отложив в сторону старые письма, старые фото. И оказывается, что первое впечатление под рукой, а не там, где ты пытался найти его, пласт за пластом отбрасывая время. Постороннее, случайное, косо скрестившееся, отодвигает занавеску волшебного фонаря, и то, что ты искал за тридевять земель, открывается рядом.

Комната была обыкновенная, с окном на двор, с огромным щитом голландской печки, выложенной в глубине, в левом углу белыми изразцами. В форточку была вставлена труба буржуйки, над которой колдовал, щепая лучииы большим кухонным ножом, большеглазый молодой человек с вьющейся каштановой шевелюрой - Лев Луиц, с которым мне случалось встречаться в университете. Тусклая лампочка, висевшая без абажура иа длинном шнуре, едва проглядывалась в табачном дыму. Из мебели стояли только два стула, маленький стол и узкая железная кровать, иа которой, тесно прижавшись, сидели люди. В этой тесноте кто-то еще и ходил, переступая через йоги и размахивая руками,- беленький юноша в пенсне, с шарфом на шее - Николай Никитин. Казалось, что все говорили сразу, молчал только сидевший за столом (на котором лежала рукопись) плотный человек, лет двадцати пяти, в гимнастерке и английских солдатских ботинках с обмотками. Это был Всеволод Иванон.

Ни появление Шкловского, ни то, что он пришел со мной, никого ие удивило. Замолчали только когда он сказал оглушительным голосом, от которого задрожали стекла.

- Одиннадцатая аксиома!

Потом он стал знакомить нас, каждый раз возглашая вместо имени название моего рассказа <Одиннадцатая аксиома>.

Меня встретили радушно, рассказ знали. Оказалось, что ие Шкловский отнес его Горькому, а Слонимский (который в ту пору был секретарем Алексея Максимовича) дал прочитать его - или прочитал - Полонской, Никитину, Луицу. Они почти ие запомнились мне в тот вечер, от которого время стало отсчитываться заново, как будто бок о бок с общепринятым григорианским календарем у меня появился свой, особенный, новый.

Впечатление было острым, потому что в психологической картине, быстро развернувшейся перед моими глазами, главным был ие частный, а общий интерес - и даже не интерес, а нечто большее - призвание. Как будто в эту маленькую комнату было внесено нечто очень важное для всех находившихся в ней - и даже для трех хорошеньких девушек, сидевших иа кровати. Сквозь табачный дым все рассматривали это важное и сложное, стараясь прийти к определенной цели.

Шкловский скоро ушел, а меня, потеснившись, посадили на кровать, как бы пригласив вместе с ними изучать эту сложность и стремиться к еще неизвестной мне цели.

Сложность относилась к только что прочитанному рассказу, на который я опоздал. Но скоро стало ясно, что, может быть, не так уж и важно, что я опоздал: предметом, внесенным в комнату, был, н сущности, не рассказ, а место, которое он мог занять (так утверждали один) и не занял (так утверждали другие) н нашей литературе.

А цель... О, цель выступала на сцену с большой буквы! Это была Цель, удивившая меня тем, что она ие только ие разъединяла, но как бы соединяла спорящих, точно они заранее сговорились достигнуть ее сообща, ие врозь, не заслоняя Друг друга, а именно сообща - и это несмотря иа то, что спорившие настаивали на прямо противоположных мнениях.

Как все это было непохоже на эстрады литературной Москвы, звенящие, шумные. Там думали не с призвании, а о признании. Полярность между этой комнатой и <Кафе поэтов>, с его молодыми посетителями, красившими губы и рванувшимися все равно куда, лишь бы в сторону от литературных традиций, была беспредельной, необозримой. И нельзя сказать, что я сразу же <отказался> от Москвы, зачеркнул ее, забыл. Мне еще предстоял тогда выбор. Пусть незаметный, но столичный поэт, я видел Маяковского, был участником Пушкинского семинара Вячеслава Иванова, слушал лекции Луначарского, был у Андрея Белого, который говорил со мной о <Записках мечтателей>, как будто я сам был одним из этих мечтателей, избранников человечества. Меня томило нетерпение, честолюбие - и это продолжалось годами.

Вниманию и мягкости моих новых друзей я обязан тем, что стал в маленькой комнате Слонимского своим человеком...

Первый вечер, который я провел среди новых друзей, потом смешался с воспоминаниями о других вечерах, не менее интересных. Но это был переход к новой, еще неведомой жизни - вот черта, которую я почувствовал смутно, но верно.

Я возвращался домой. Петроград, уже опустевший, хотя еще только что пробила полночь, лежал передо мной пустой, геометрически точный.

Вечер был такой и город был такой, что нетрудно было представить себе, что именно они, этот удивительный город и этот необыкновенный вечер, соединившись вместе, подсказали эпиграф, который стоит на титульном листе романа <Города и годы>: <У нас было все впереди, у нас ие было ничего впереди>.

Уже тогда, среди едва намечавшихся отношений, была заметна близость между Зощенко и Слонимским. <Зощенко - новый Серапиоиов брат, очень, по мнению Серапиоиов, талантливый>,- писал Слонимский Горькому 2 мая 1921 года. (<Серапиоиовы братья> - так загадочно для нас самих называлась наша литературная группа).

Зощенко был одним из участников студии переводчиков, устроенной К. И. Чуковским и А. Н. Тихоновым для издательства <Всемирная литература>. <В тот краткий период ученичества,- пишет Чуковский,- ои перепробовал себя во многих жанрах и даже начал однажды, как он мне сказал, исторический роман. ...Своевольным, дерзким рефератом, идущим вопреки нашим студийным установкам и требованиям, он сразу выделился из среды своих товарищей... Здесь впервые наметился его будущий стиль: он написал о поэзии Блока слогом заядлого пошляка Вовки Чучелова, который стал одной из любимых масок писателя>.

Но почему Зощенко не сразу появился на наших субботах, как другие студийцы - Лунц, Никитин, Познер"Мне кажется, что это связано с решающим переломом в его работе.

Однажды он рассказал мне, что в молодости зачитывался Вербицкой, в пошлых романах которой под прикрытием женского равноправия обсуждались вопросы <свободной любви>.

- Просто не мог оторваться,- серьезно сказал он.

Он был тогда адъютантом командира Мингрельского полка, лихим штабс-капитаном, и чтение Вербицкой, по-видимому, соответствовало его литературному вкусу. Но вот прошли три-четыре года, ои вновь прочел известный роман Вербицкой <Ключи счастья>, и произошло то, что он назвал <чем-то вроде открытия>.

- Ты понимаешь, теперь это стало для меня пародией, и в то же время мне представился человек, который читает <Ключи счастья> совершенно серьезно.

Возможно, что это и была минуте, когда он увидел своего будущего героя. Важно отметить, что первые поиски, тогда еще, может быть, бессознательные, прошли через литературу. Пародия была трамплином.

Она и впоследствии была одним из любимых его жанров: он писал пародии на Е. Замятина, Во Ива-пова, В. Шкловского, К. Чуковского. В этой игре оп пока показал редкий дар свободного воспроизведения любого стиля.

Вопреки своей отдаленности друг от друга, нее они, с его точки зрения, писали к рам ииовским слогом>,- и он дружески посмеялся над ними. Дружески, но, в сущности, беспощадно, потому что его манера, далекая от <литературности> в любом воплощении, была основана на устной речи героя.

Кто же был этот герой"

Тынянов в одной из записных книжек набросал портрет мещанина и попытался психологически исследовать это понятие.

<...Крепкий забор был эстетикой, мещанина,- читаем мы в этих набросках.- Внутри тоже развивалась эстетика очень сложная. Любовь к завитушкам уравновешивалась симметрией завитушек. Жажда симметрии - это была у мещанина необходимость справедливости. Мещанин, даже вороватый, или пьяный, требовал от литературы, чтобы порок был наказан - для симметрии. Он любил семью, как симметрию фотографий. Обыкновенно они шли, эти фотографии, по размеру, группами в 5 штук, причем верхняя была почти всегда - вид, пейзаж. Помню, как одна мещанка снялась, с мужем, а на круглый столик между собой и мужем - посадила чужую девочку, потому что она видела такие карточки у семенных. (Здесь уже начинается нормативность мещанской эстетики.) В состав эстетики этой входят также в большом количестве кружева. Я нигде не видел столько кружев, как в мещанских домах. Кружева удовлетворяют мещанина 1) как абстрактная симметрия бессмыслицы, 2) как запелиени пространства... которого мещанин боится. Между тем дисимметрня, оставляя перспективность вещей, обнажает пространство. Любовь к беспрост-раиствениости, подспудности всего размашистей и злей сказывается в эротике мещанина. Достать из-под спуда порнографическую картинку, карточку, обнажить уголок между чулком и симметричными кружевами...>

В <Рассказах Назара Ильича господина Сииебрюхо-ва> Зощенко ие только понял это всепроникающее явление, ио проследил лицемерно-трусливый путь мещанина через Революцию и гражданскую войну. В этой книге было предсказано многое. В новом мещанине (времен нэпа) ие было <забора>, ои жил теперь в коммунальной квартире, ио с тем большей силой развернулась в нем <оглядка на чужих>, зависть, злобная скрытность. Беспростраиствеи-ность утвердилась в другом, эмоциональном значении.

Эта книга писалась, когда Зощенко пришел к Сера-пиоиам. Расстояние между автором и героем было в ней беспредельным, принципиально новым. Каким образом это <двойное зрение> ие оценила критика, навсегда осталось для меня загадкой.

равлеи газами на фронте. Но мне казалось, что и-от природы ои был смугл и матово-бледен.

Не думаю, что кто-нибудь из нас уже тогда разгадал его - ведь он и сам провел в разгадывании самого себя не одно десятилетие. Меньше других его понимал я - и это не удивительно: мне было восемнадцать лет, а у него за плечами была острая, полная стремительных поворотов жизнь. Но все же я чувствовал в нем неясное напряжение, неуверенность, тревогу.

Казалось, что он давно и несправедливо оскорблен, но сумел подняться выше этого оскорбления, сохранив врожденное ровное чувство немстнтельно сти, радушия, добра.

Думаю, что ои уже и тогда, в начале двадцатых годов, был высокого мнения о своем значении в литературе, ио знаменитое в серапионовском кругу <Зощенко обидится> было основано и на другом. Малейший оттенок неуважения болезиеиио задевал его. Ои был кавалером в старинном, рыцарском значении этого слова - впрочем, и в современном: получнл за храбрость георгиевский крест.

Он был полон уважения к людям и требовал такого же уважения к себе.

Однажды, после затянувшейся серапиоиовской субботы, мы почему-то должны были спуститься ие на Мойку, как обычно, а по черной лестнице во двор. Но что-то происходило на дноре - испуганные крики, ругательства, угрозы.

Мы стояли на лестнице, внизу неясно светился прямоугольник распахнутой двери. Скоро выяснилась причина суматохи: какой-то пьяный человек, без шапки, в распахнутой шинели, с обнаженной шашкой гонялся за всеми, кто выходил из дверей или появлялся в воротах. Шашка посверкивала в слабом свете, выходить было страшно, н, переговариваясь с возмущением, мы ждали. Впрочем, недолго. Зощенко, стоявший на первой ступеньке, появился на дворе и неторопливо направился прямо к буяну. Тот замахнулся с грубым ругательством, и мы только вскрикнули, когда Зощенко не отклонился. Ои стоял-пряменький, подняв плечи. Шашка просвистела над его головой.

Не зиаю, что ои сказал обезумевшему человеку, ио тот, бессвязно бормоча, стал отступать. Так, с шашкой в руке, его и взяли подоспевшие милиционеры.

Ои был небольшого роста, строен и очень хорош собой. Глаза у него были задумчивые, темно-карие, руки - маленькие, изящные, рот с белыми ровными зубами резко складывался в мягкую улыбку. Ои ходил легко и быстро, с военной выправкой - сказывались годы в царской, потом в Красной Армии. Постоянную бледность ои объяснял тем, что был от-

самого начала споров коммунистов с маоистами у многих советских людей возникал недоуменный вопрос: почему, собственно, маоистский Китай, для которого Советский Союз сделал так бесконечно много и бескорыстным другом которого ои хотел оставаться и впредь, повернулся против СССР?

Что сделало Мао Цзэ-дуиа антисоветским человеком?

Вопрос этот можно часто слышать у нас и сейчас.

Ясный ответ на него дает недавно вышедшая книга Отто Брауна <Китайские записки>. Вероятно, в последнее время оставалось уже очень немного людей, которые, основываясь иа личном опыте, могли ответить иа все это с таким знанием дела, как Браун. Так же, как П. Владимиров, о книге которого <Особый район Китая> я недавно писал иа этих страницах, Брауи видел все своими глазами, ио увидеть это ему довелось на 10 лет раньше, еще с 1932 года, когда все только начиналось. Браун знал скрытую, закулисную сторону того, чем уже во время второй мировой войны был поражен Владимиров. Обе книги дополняют друг друга.

Их авторы совершенно разные люди; разные по национальности, по своему жизненному пути, по темпераменту, по складу ума и манере писать. Владимиров - русский и журналист, Браун - немец и профессиональный революционер. Ои был одним из тех старых немецких коммунистов, учеников Карла Либкиехта, Розы Люксембург и Вильгельма Пика, для которых, как для большевиков, дело революции было делом их жизни.

Еще в 1919 году, 19-летиим юношей, Брауи дрался на баррикадах Баварской Советской Республики в Мюнхене и потом участвовал в самых трудных конспиративных делах немецкой компартии. В 1928 году вся Германия была потрясена его сенсационным побегом из берлинской тюрьмы Моабит. Окончив Военную академию имени М. В. Фруизе в Москве, Брауи был послан Коминтерном в Китай в качестве военного советника при ЦК китайской компартии.

В Китае ои провел всего 7 лет. Но что это были за годы! Браун рассказывает о них спокойно, даже сухо. Книгу Владимирова можно сравнить с блестящим документальным фильмом. Браун перемежает свои воспоминания теоретическими отступлениями и

ПОГОВОРИМ

о

ПРОЧИТАННОМ

ПРЕДАТЕЛЬСТВА

КИТАЙСКИЕ ЗАПИСКИ im-tw

военно - географическими картами. И в том, что ои делал и что делалось с ним, когда ои находился при штабе Мао Цзз-дуна, ои видит только привычную для боевого коммуниста жизнь. Но и в его строгом рассказе ощущается драматизм истории.

Вот самое важное, что выясняется из книги Брауна. Начиная с 1936 года и даже еще раньше Мао Цзэ-дуи делал все, чтобы втравить Советский Союз в войну с гомииьдановским Китаем и Японией: причем тогда, когда с запада уже готовился к нападению иа СССР Гитлер.

Это как будто звучит дико. Между тем это бесспорный факт. Разгадка - в маоистской теории и практике <китаецентризма>.

Когда в 1676 году русский посланник Спафарий прибыл в Пекин с целью завязать нормальные отношения между Россией и Китаем, китайские царедворцы потребовали, чтобы он совершил церемонию <кэтау>: трижды стал перед царствующим богдыханом иа колени и, простершись ниц, бил лбом о пол. Объясняя это требование, придворный сановник Голай сказал Спафарию: <Не подивись, что у нас обычай таков, а своему государю скажи: как один бог есть иа небе, так одни бог наш земной стоит среди земли меж всех государей и окрест его все государства стоят. И та часть у нас ие переменна была и вовек будет же>.

Это было 300 лет назад. Мао Цзэ-дуи живет в XX веке, называет себя марксистом и говорит не тем языком, каким говорили древние китайские феодалы. Но суть его политики, как это ни невероятно, та же, что у них. Идея китаецентризма преподносится Мао Цзэ-дуиом под личиной теории о <перемещении центра мировой революции> с запада иа восток, в частности же - из Советского Союза в Китай. Это, по его мнению, дает ему право в его собственных интересах ставить СССР под любой удар.

Мао Цзэ-дун считал, пишет Браун, <что центр мировой революции теперь переместился иа Восток в Китай, подобно тому, как в 1917 году ои переместился из Германии в Россию. Отсюда Мао Цзэ-дун делал вывод, что Советский Союз обязан любой ценой помочь революционному Китаю, не останавливаясь даже перед войной... Говоря словами китайской пословицы, Мао Цзэ-дун хотел, <сидя иа холме, наблюдать битву двух тигров в долине>, как поступали в отношении друг к другу древние китайские феодальные князья>.

Что в то время означало это иа практике? Браун, военный советник при руководстве китайской компартии, рассказывает об этом подробно. Он сообщает, что за несколько лет до второй мировой войны Мао Цзэ-дун выдвинул план похода находившейся тогда в провинции Шэньсн китайской Красной Армии на север, чтобы через Монгольскую Народную Республику установить непосредственную связь с Советской Армией иа Дальнем Востоке. Совершенно ясно, что это в конечном счете могло иметь только одни результат: вовлечение Советского Союза в прямую войну сначала с гомииьдановским Китаем, а затем и с Японией. Такой поход, несомненно, дал бы Японии повод к нападению иа МНР, с которой СССР был связан договором о взаимопомощи.

0231

В этой связи особенно важно следующее обстоятельство. Свои планы о походе на север Мао Цзэ-дуи выдвинул в 1Q36 году. Но именно в этом году милитаристская Япония позднее подписала так называемый <Антикоминтер-новскнй пакт> - договор, фактически равносильный сделке о совместном нападении Германии и Японии в какой-то момент на СССР. Если бы план Мао Цзэ-дуна был осуществлен и на Дальнем Востоке вспыхнул серьезный - не только местный - советско-японский конфликт, включавший Китай, то Советский Союз был бы вынужден вести большую войну иа два фронта!

Иначе говоря, Мао Цзэ-дун сознательно шел на то, чтобы Советская страна поставила на карту свое существование ради его планов. Это и был <китаецент-ризм> в его современном выражении - по принципу <после нас хоть потоп>.

То, о чем рассказывает Браун,- абсолютно достоверные факты. Их подтвердил не кто иной, как сам <кормчий>. В интервью с американским журналистом Эдгаром Сноу в том же 1936 году ои заявил, что действительно рассчитывал на вовлечение Советского Союза в войну с Японией, использовав для этого позиции китайской Красной Армии в северо-западном Китае. Браун присутствовал иа том совещании Политбюро ЦК китайской компартии, на котором Мао потребовал, чтобы эта армия через провинции Суйюань или Чахар прорвалась к границам МНР.

Такими делами Мао Цзэ-дуи занимался три десятилетия назад. Понятно, что к марксизму это никакого отношения не имело. Речь шла о все том же унаследованном от богдыханов архишовинистическом китаецентризме, реставрированном на современный манер.

Браун рассказывает, что Мао Цзэ-дуи любил цитировать высказывания китайских феодалов и полководцев, которым, как он заявлял, <стоит подражать>. Он часто проводил параллели с фактами из истории китайской феодальной империи, стремясь особенно подчеркнуть роль, которую играли в ней <великие люди>. Он не скрывал своего восхищения Цииь Ши-хуаиом, первым императором династии Цинь, который более двух тысячелетий назад в кровавой 24-летней войне утвердил свою власть над всей страной, воздвиг, пожертвовав миллионами человеческих жизней, Великую стену и устроил беспрецедентное тогда в истории сжигание книг. Мао восхвалял и Чингисхана.

Читая все это, многие ие перестанут удивляться. Можно ли назвать такого человека коммунистом? Или надо считать его просто безумцем?

Дело обстоит не так. Надо попытаться отыскать классовые корни явлений. Мао Цзэ-дун был и остался фанатичным мелкобуржуазным националистом; человеком, для которого идея коммунизма всего лишь маска. Все в мире, с его точки зрения, должно вращаться вокруг <его> Китая, все должно жертвоваться в угоду ему, царствующему в Китае <великому человеку>. Вот почему Мао Цзэ-дуи железом и кровью расправился с сотнями тысяч честных интернационалистов в рядах китайской компартии, выступивших против его мелкобуржуазного национализма. И вот почему ои повернулся против СССР.

Книга Брауиа полиостью подтверждает выводы книги Владимирова. Не 10 и не 20 лет назад, а гораздо раньше, еще до второй мировой войны, начал Мао Цзэ-дун вести подкоп против Советского Союза. Многое из того, что кажется диким и странным в маоистской политике, после прочтения этих двух книг становится не менее диким, ио понятным. Причины предательства отчетливо выступают наружу.

Окончательное же подтверждение этих выводов - в том факте, что после второй мировой войны Мао Цзэ-дун занимается в точности тем же, чем занимался до нее: систематическими попытками вовлечь СССР в вооруженный конфликт с империалистическими державами. Сам он при этом рассчитывает остаться в стороне и на развалинах мировой цивилизации водрузить свое собственное зиамя. Мы знаем, что в 50-х, 60-х и 70-х годах почти не проходило и года без таких попыток со стороны Пекина. Предпринимаются они и теперь.

В отличие от Владимирова Браун почти не касается личности Мао Цзэ-дуна. Старый немецкий коммунист, лично знавший руководителей ленинского типа в германской компартии и в Коминтерне, говорит все время о чисто политических вопросах и как бы закрывает глаза на личные особенности нынешнего главы КПК. Но и он вынужден упомянуть о <двуличии> Мао Цзэ-дуна, о его <бог-дыхаиских замашках>, о его стремлении быть <самодержцем>.

Партия для Мао Цзэ-дуна ие содружество революционеров-единомышленников, отдающих все для идеи, а некая частная собственность, царство, которое иужио захватить и покорить; покорить любой ценой, любыми способами. Отсюда - интрига за интригой, обман за обманом, массовые убийства коммунистов под видом <революционного террора>, древний азиатский деспотизм под видом <китайского марксизма>. Марксизм был и есть один - интернационалистский марксизм Маркса, Энгельса и Ленина.

Художественным блеском книга Брауна не отличается. Но и в его строго деловом повествовании как бы против ноли автора встречаются захватывающие с литературной точки зрения страницы. Вот отрывок из его описания <Великого похода> китайской Красной Армии в середине 30-х годов, когда она прошла 10 тысяч километров, преодолела 10 горных цепей, 5 из которых были покрыты вечным льдом и снегом, и форсировала 24 большие реки.

<...Под обманчивым травянистым покровом скрывалось топкое черное болото. Оно сразу засасывало всякого, кто ступал на тонкую верхнюю корочку или сходил с узкой тропинки... Мы гнали перед собой местный скот или лошадей, которым инстинкт подсказывал безопасную дорогу. Почти над самой землей висели тучи. В течение дня по нескольку раз шел холодный дождь, а по иочам - мокрый снег или град. Вокруг, насколько хватал глаз, простиралась безжизненная равнина, без единого деревца или кустика.

Мы спали скорчившись на болотных кочках, прикрывшись тонкими одеялами и нахлобучив соломенные шляпы... Часто по утрам кое-кто уже ие вставал. Это была очередная жертва голода и истощения. А ведь стояла только середина августа! Единственную пищу составляли зерна злаков и в редких случаях доставался кусочек сушеного, твердого, как камень, мяса. Пили сырую болотную воду, дров для ее кипячения ие было. Снова появлялся исчезнувший было в Сикаие кровавый поиос и тиф...>

Так они шли вперед.

Суровый революционер Браун не знал и, вероятно, не поверил бы, что, записывая лишь то, что видел, не прибавляя ии слова о своих собственных ощущениях, не претендуя ии иа какое изящество слога, он в эти минуты становился художником. Читая эти скупые строки, мы начинаем понимать, что означало делать революцию в такой стране, как Китай, сколько героизма заложено в народе, преданном Мао Цзэ-дуном.

Запаски Брауна не просто политическая книга, это исторический документ. В течение ряда лет опытный немецкий революционер, целиком посвятивший себя делу китайской компартии, был <свидетелем века>: находясь вблизи Мао Цзэ-дуиа, располагал возможностью день за днем наблюдать за тем, что происходило вокруг него. Его показания неопровержимы. Отмахнуться от таких свидетелей, как Брауи и Владимиров, <великий кормчий> не может. Нет сомнения, что рано или поздно сообщения этих двух очевидцев будут дополнены множеством свидетельств самих китайских коммунистов, которым теперь еще приходится скрепя зубы молчать.

История никогда не забывает предъявить свой обвинительный акт (как и свою защитительную речь), хотя иногда с точки зрения современников и делает это с некоторым опозданием. Что бы нн произошло в будущем на Дальнем Востоке, трагедия, которую пережила и продолжает переживать китайская компартия, будет в свое время раскрыта от начала до конца.

Я думаю, что каждому заинтересованному в международной политике молодому человеку наших дней стоит не только прочесть, но и глубоко задуматься над книгой Отто Брауна.

Эрнст ГЕНРИ

УЧИТЕЛЬ

ели составить простой перечень имен, упомянутых в этой книге (Максим Рыль-ский. О поэзии. Статьи. Перевод с украинского. Составители Б. Рыльский и Т. Стах. М. <Советский писатель>, 1974 г.), даже он может дать представление об эи-циклопедичности познаний и неисчерпаемости творческих интересов выдающегося поэта.

Книга объединила статьи разных лет, время их написания отчетливо сказалось иа содержащихся в них оценках литературных явлений, тональности изложения. И при всем том никакой пестроты - сборник отличен внутренней цельностью, монолитностью, единством пафоса, пронизывающего исследования и заметки. В книге живет, наполняет ее глубокое преклонение перед чудом Поэзии, глубинная вера в могущество художественного слова, способного поднять иа борьбу, утешить и вдохновить страждущих, проложить пути человеческого взаимопонимания. Эти критические страницы написаны романтиком - в том смысле, какой любил видеть в слове <романтик> сам Рыльский, говоря об особом мироощущении, состоянии души.

Собранные в книге статьи вы шли из-под пера поэта, уже ставшего мастером литературы украинской, всей советской культуры. Но прислушаемся к авторским интонациям: и в слове о Пушкине, Шевченко, Мицкевиче и в заметке о творчестве молодого собрата - то же в первую очередь прочитываемое уважение к литературе, которой служат и гений и скромный талант. Книга лишена менторства, подчеркнутого учительства - и это один из многих преподанных ею уроков.

Есть темы, к которым неустанно обращался М. Рыльский в своем критическом творчестве. Он настойчиво искал все новые и новые доказательства того, что истинная поэзия глубоко народна. Нет, Максимом Фаддеевичем решительно отвергались узкие представления о народности литературы. Во многих местах сборника найдете вы мысль: не только поверхностная стилизация, но и использование литератором фольклорных сюжетов и форм еще не делают его творчество подлинно народным. Вся суть в том, удалось ли поэту выразить чаяния и устремления народа, провидеть и разделить его судьбу в решающие моменты истории. Отсюда: <Великие народные поэты говорят за свой народ, выступают от его имени, но высказывают мысли народа по-своему, своим голосом> (<Тарас Шевченко>). Отсюда же: <Любовь Блока к жизни, любовь его к России - это пушкинская, некрасовская любовь к народу> (<Александр Блок>).

Статьи М. Рыльского написаны простым, строгим языком, отношение к предмету изложения всегда определенно, круг введенных в обиход литературных понятий несьма привычен для рядового, как принято говорить, читателя, но автор ие случайно предостерегал против той простоты, что хуже воровства. Против наивной хрестома-тизации Шевченко, которая может помешать читательскому проникновению в его <мятежный и страстный дух>, в саму душевную жизнь <гениального горемыки>. Против <применения к Фраико школьных схем и определений>. Творчество выдающихся деятелей

О ПОЭЗИИ

литературы рассматривается с отчетливым пониманием его внутренних сложностей и противоречий, живой диалектики развития. Достаточно вспомнить анализ <Пана Тадеуша> - анализ блестящий и тонкий.

Максим Рыльский был интернационалистом по сути своей и духу, по характеру своего энциклопедического ума. Он неоднократно обращался к творчеству классиков русской литературы и современных русских поэтов, поэтов самых разных стран и народов как критик и как переводчик, общепризнанный мастер перевода. Он радовался каждой искре подлинной поэзии, где бы и когда бы она ни вспыхнула. Он с гневом и страстью восставал против любых проявлений национальной замкнутости, национального высокомерия. И ему же принадлежит высказывание: <Нельзя вместе с тем не заявить со всей решительностью, что поэт сильнее всего выражает себя тогда, когда пишет иа родном языке>.

Многогранное творчество М. Рыльского стало явлением отечественной культуры. А культура, ее проблемы - это то, что никогда не теряет своей актуальности Об этом еще раз напомнил сборник статей поэта в переводе на русский язык, сборник, составленный продуманно, с пониманием мастера, всю жнзнь вдохновлявшегося <бесценным даром> поэзии, писавшего о счастливых обладателях этого дара нежно и трепетно.

А. РУДЕНКО

Вадим Сикорский

Потомкам

Вас нет. Не знаю я, что вы за люди. Но ощущаю ясно каждый час, что вы чего-то ждете там от нас, там, что еще когда-то будет...

Вас нет еще пока. Но я уже зачем-то всею жизнью отвечаю за вас. Я ваши жизни ощущаю, и вы - хозяева в моей душе.

Все ради вас - того не обороть! - хотя пока еще вы в дальней дали, вы кровь мою, вы жизнь мою вобрали в еще не существующую плоть.

Кому я адресую свой упрек! Вас нет. Вы то же, что и рать минувших: их был уже, ваш еще будет срок. Жизнь - путь к непробужденным

от уснувших.

Но если б кто освободил меня от этой торжествующей заботы - мне мир предстал бы как одни пустоты, я не дожил бы до заката дня.

Накануне боя

...Свинцово-огненные годы

я пересечь не помогу:

здесь брода нет, смертельны воды...

На том останься берегу!

Какой излучиною время тебя спучайно обтекло! Останься там, с цветами теми, с улыбкой той - всему назло!

Останься девочкой румяной, в том белом платьице, в саду... А я. солдат твой безымянный, пусть с именем тсоим паду.

О

В когтях у чайки, перед смертью, познать воздушный океан, где горы, лес, где солнце светит - мир, что не рыбьей доле дан...

Убейте - не успев остыть, я хочу в иное посмотреть, а ради этого открытья, быть может, стоит умереть.

О

Как ни сильно мое воображение, оно не может отыскать причин, чтоб оправдать хоть как-то поражение бесстрашных и бунтующих пучин.

Я не пойму, как можно бурю хаоса и гром всеосвежающей весны вогнать в беззвучие спокойной паузы, в каркас гармонии и тишины!

И все ж есть ритм в искусстве и в истории, есть ямб, организующий миры. Есть годы взлета, годы есть спокойные - как жизнь и смерть. И в этом суть игры.

В безжизненности звезд есть наше бдение, пусть холод бездны не страшит умы - ведь лето, осень, торжество весеннее кристаллизованы в снегах зимы.

Михаил Поздняев

Ода кухонной полке

Славься, кухонная полка, где соседствуют карболка, полкоробки сухарей, две бутылки из-под пива, медицинская крапива, аспирин и лук-порей. Рядом с куклою слепою - банка с гречневой крупою здесь устроила постой;

следом жмутся и теснятся,

черной кожею лоснятся

Достоевский и Толстой.

Следом - что там видно следом! -

человек, укрывшись пледом,

курит, сидя за столом;

дальше - кто там, за окошком! -

пожилой грибник с лукошком

и старуха с костылем.

Все плотней стоят на полке

деревенские двуколки,

тарантасы и возы;

всадник едет по дороге,

в стремена поставив ноги,

как в аптечные весы.

Дальше - больше, дальше - пуще,

дальше - Павловские кущи.

Царскосельские пруды

в облаках прокисшей тины.

Петергофские куртины,

шум летающей воды.

Дальше - гуще, дальше - больше,

небосвод соседней Польши

виден, словно в двух шагах,

а шагнешь чуть-чуть правее -

кашель чахлого Борея

ощущаешь на щеках...

Полка! Бог с тобою, поле,

где шатаются от боли

толпы, армии, стада,-

словом, то, что мы с тобою

<несчастливою судьбою>

называем без стыда,

то, что нас на карту ставит,

то, что нас теснит и давит,

жмет, как ржавые тиски,

под свою строгает мерку;

а на деле, на поверку -

два гвоздя, кусок доски.

Царскосельское рисование

Художник выкрасит листву

назло земному естеству

в лиловый цвет, а желтый камень

строений сделвет седым

и расположит серый дым

затейливыми завитками.

Он ветви лишние сорвет,

причем нимало не соврет,

в своем решении уверен,

поскольку ломкие кусты

навряд ли были таи густы,

когда средь них гуляп Каверин.

Едва не плача от тоски,

спеша накладывать мазки,

он тюбик пальцами раздавит -

и тотчас быстрые глаза

Француз, Повеса, Егоза

на нас из сумрака уставит...

И в самом деле, разве слух

не уличает шепот слуг,

и поступь старого лакея,

и щебетание мышей,

и причитания вещей

из Царскосельского лицея!

И эти мертвые листы -

все таи же хрупки и чисты,

и край их трепетный опущен

на заостренных уголках - когда б их комкали в руках Державин, Батюшков и Пущин. И сей порхающий снежок, парящий, словно порошок, то потухая, то белея,- на деле - пыль старинных книг, что сдул лукавый ученик, меж полок пряча Апулея.

Флор Васильев

о

О Родина! Ты у меня одна.

Тобой дышу, живу твоей судьбой.

Тебе душа навеки отдана.

И это счастье - быть всегда с тобой...

А если вдруг расстанусь я с тобой.

Тогда лучиной жизнь моя сгорит.

И в миг последний слабый голос мой:

- О Родина! - все так же повторит.

О

На луговине нежатся цветы. Спешат на землю светлые лучи. Над лесом заливаются дрозды. И плещут волны медленной Чупчи. Народы исчезают без следа. Бушуют грозы, и горят леса. И только эта вечная вода. Как прежде, отражает небеса. Качается в жилище колыбель. Потом кричат на кладбище грачи. Но все равно - и прежде и теперь - Струятся воды медленной Чупчи.

Перевел с удмуртского А. ЖИГУЛИН.

О

А поле спит давным-давно

Под одеялом, ветром сброшенным.

В морозы лютые оно

Лежит светло и завороженно.

Спит поле. Сны его добры.

В них летний труд и песни смешаны.

И звукам давешней поры

Так тихо вторит попе снежное.

И видит, мипое, во сне

(О как ему под снегом дышится!),

Что красным флагом по весне

Сама заря над ним колышется.

Перевела Т, КУЗОВЛЕВА,

ПУБЛИ-ЦИСТИНЙ

Семен ГЕРШБЕРГ

И НАСТУПИЛО УТРО...

ft*

Так страна узнала о Стаханове.

R

последнюю августовскую ночь

Отеперь уже далекого тридцать пятого года, в Донбассе, на шахте <Центральная-Ирмино>, произошло событие, удивительную судьбу которого невозможно было себе представить.

В десятом часу вечера 30 августа к стволу шахты подошли трое и сели в клеть. Зазвучал сигнал - рукоятчик ударил по рельсу, и клеть опустилась на глубину в полкилометра. Трое - это забойщик Стаханов, крепильщики Щиго-лев и Борисеико. Они быстро направились по подземным ходам к угольному участку, носившему имя <Никанор-Во-сток>.

Следом за ними спустились еще трое- парторг шахты Петров, начальник участка Машуров и редактор шахтной многотиражки Михайлов.

В лаве было пусто. Ночная смена считалась ремонтной. Но те, кто явился сюда в тихий час, к ремонтам ие имели никакого отношения. Не теряя времени, Стаханов подсоединил свой отбойный молоток к гибкому шлангу со сжатым воздухом. Автоматной очередью затрещали удары бойка, острая пика врезалась н черный пласт, отваливая глыбы угля. Парторг Петров освещал забой сильной струей света <надзорки>-аккумуляторной лампы.

Добыча угля нелась поразительным образом. Испокон веку забойщик был одновременно и крепильщиком: сам вырубал уголь и сам деревянными стойка-мг: закреплял за собой выработанное, то есть очищенное от угля, пространство. Теперь забойщик Стаханов только рубил. А крепильщики шли за ним следом и только крепили.

Никто, кроме нашей шестерки, не знал о том, что затевалось в ту ночь иа участке <Никаиор-Восток>. Не знал даже заведующий шахтой. И вот как это получилось... Приближался Международный юношеский день (МЮД), который отмечался ежегодно 1 сентября. Парторг шахты Константин Петров, комсомолец двадцатых годов, думал над тем, каким трудовым успехом можно было бы отметить МЮД - шахтеры привыкли встречать праздники рекордами. Много бывало их в Донбассе, но никогда еще иа <Центральной-Ирмино>. А что если попробовать" И с кем попробовать"

Человеку обычному, не горняку, представлялось, будто рекорды доступны людям, выделяющимся особой физической силой. Знаменитый забойщик Никита Изотов, прославившийся рекордами в начале 30-х годов, еще работая таким примитивным ручным инструментом, как обушок, рассказывал мне: <Говорят, Изотов сильный, Изотов крепкий, потому много угля вырубает... Да у нас на шахте есть силачи, борцам не уступят, а угля берут с гулькин нос. Нет, одной силой угля не возьмешь! Тут требуется искусство>.

И пока Донбасс держался на ручном труде, высокая производительность забойщика почти целиком зависела от горного искусства. Но чем больше шахты оснащались механизмами - отбойными молотками, врубовыми машинами, конвейерами, электровозами, новые возможности н надежды все более связывались с переменами в системе организации труда.

Долгое время в Донбассе витала идея разделения труда забойщика и крепильщика, но казалась она туманной н даже несбыточной. Чтобы ее осуществить, требовалось полностью перестроить технические условия в шахте, сломать традиционный уклад в забое и самое трудное - преодолеть старые привычки шахтера. Но кто-то же, когда-то же должен был дерзнуть!

И парторг <Центральной-Ирмино> Петров задумал дерзнуть... Он переговорил с начальником участка коммунистом Машуровым и встретил в нем союзника. Пошлн они вместе к заведующему шахтой, но тот решительно отказался рисковать. <С тобою или без тебя, но мы будем пробовать!> - решил про себя Петров.

Теперь нужно было продумать главное: с кем пробовать. На шахте немало хороших работников - коммунистов, комсомольцев, беспартийных. На ком же остановить свой выбор"В предмюдовскне днн шахтный партком проводил соревнование на лучшего забойщика. В нем выделился Стаханов. Беспартийный, но близкий к партии человек. Выходец из крестьян Орловщины, на шахту пришел н 1927 году в лаптях, с сундучком за плечами, но с тех пор уже много воды утекло. Прощупал не одну шахтерскую специальность - был н коногоном, и тормозным, и отгребщиком, и навалоотбойщиком, но прирос к профессии забойщика.

29 августа перед вечером явились домой к Стаханову Петров с Машуровым. Разговорились о шахтных делах, больше всего Стаханов нападал на неполадки, отчего и получается низкая производительность труда. Лава разрезана на восемь коротких уступов, хорошему забойщику не развернуться - негде брать уголь. Стаханов сказал, что всем осточертел этот тесный уступ. Сколько раз думалось: дали бы одному прорубать нею лаву, наверное, одни бы с ней справился!

- Вот-вот,- ухватился Петров,- а что если в самом деле пойти тебе одному на всю лаву? А за тобой чтобы крепили два крепильщика?

- Вырубаю. Определенно вырубаю, если буду работать только молотком...- горячо ответил Стаханов. Но тут же заколебался: - Ну, а если не справлюсь".,.

И присутствовавшая прн этом жена Стаханова тоже усомнилась: если провалится Алеша, позору не оберешься...

Завшахтой против, жена в сомнениях, н все-таки спустился в забой на следующий день, в ту, ставшую нсторнческой ночную смену Стаханов с друзьями.

Около шести часов гремел его молоток. Переходя из забоя в забой, он прошел всю лаву. И когда наступило утро стахановского рекорда, подсчет показал: добыто 102 тонны угля. Норма перекрыта в 14 раз!

Участники и свидетели рекорда поднялись на поверхность. Константин Петров немедленно созвал шахтный партийный комитет н доложил итоги рекорда. Партком принял постановление и обратился с призывом ко всем шахтерам вступить в соревнование за стахановскую производительность труда.

Сразу же после заседания, в 7 часов утра 31 августа, члены парткома отправились в нарядную (помещение, где шахтеры получают наряды-задания). Здесь состоялось собрание утренней смены. Петров зачитал постановление парткома. С разных сторон раздались одобрительные восклицания. Шахтеры обнимали Стаханова, Щиголева и Борисенко. Многие говорили, что они подкрепят рекорд и постараются добыть еще больше угля.

Не сходя с трибуны, Петров записал в свою записную книжку 40 забойщиков, пожелавших включиться в соревнование.

3 сентября комсомолец Поздняков, работая спарен-но с крепильщиком, выполнил за смену 9 норм. В ночь с 3 на 4 сентября партгрупорг участка <Ни-канор-Восток> Дю санов добыл 115 тонн угля и превзошел рекорд Стаханова. 5 сентября рекорд перешел к комсомольцу Мите Концедалову, добывшему 125 тонн угля, 9 сентября Алексей Стаханов вернул рекорд себе, добыв за смену 175 тонн.

У новаторов <Центральной-Ирмино> появились последователи во всем Донбассе. В Горловке перекрыл все рекорды Никита Изотов. 11 сентября на шахте <Кочегарка> он вырубил за смену 241 тонну угля (а спустя некоторое время довел рекорд до 640 тонн).

Маленькая, в несколько строчек заметка, появившаяся 2 сентября 1935 года в <Правде>, разнесла по всей стране весть о трудовом подвиге Стаханова. Член Политбюро народный комиссар Серго Орджоникидзе со свойственным ему революционным пылом подхватил почий новаторов Донбасса. Из искры, зажженной на шахте <Центральиая-Ирмино>, с потрясающей силой разгорелось массовое, ставшее всенародным движение стахановцев. Во всех концах страны молодые и старые, мужчины и женщины, партийные н беспартийные почти в одно и то же время взорвали казавшиеся неприступными доты и дзоты старых норм выработки, старых проектных мощностей и ринулись вперед. Шквал рекордов, последовавший за ударом отбойного молотка Стаханова, опроверг все старые представления о производительности труда советского рабочего. Сила и быстрота стахановского движения явились результатом того, что оно было подготовлено всем предшествующим развитием страны, ее великой индустриализацией, оснащенностью новой техникой, воспитанием нового человека - строителя социализма.

Первым вслед за угольщиком Стахановым выступил машиностроитель - кузнец Горьковского автозавода Александр Бусыгин. В сентябре 1935 года он установил рекорд на ковке коленчатых валов для автомобильного двигателя. Американские кузнецы затрачивали на изготовление коленчатого нала 36 секунд, а Бусыгнн довел время ковки до 32, а затем до 30,8 секунды.

Первым стахановцем-фрезеровщиком стал рабочий Московского станкозавода имени Орджоникидзе Иван Гудов. Изменив технологию фрезерования и повысив скорость резания, он 13 сентября 1935 года выполнил норму на 410 процентов.

Начало стахановскому движению в обувной промышленности положил рабочий ленинградской фабрики <Скороход> Николай Сметанин. 21 сентября 1935 года Сметанин перетянул за смену 1 400 пар обувн, а затем 1 860 пар. Рекорд, принадлежавший знаменитой в то время чехословацкой фирме Батя- 1 125 пар обуви за смену, перешел к советскому рабочему.

В текстильной промышленности прогремели имена молодых ткачих фабрики имени Ногина в городе Ви-чуге, Иванонскон области, Дусн и Мару си Виногра-

Слева направо: Алексей Стаханов и Дмитрий Концедалов беседуют с парторгом шахты Константином Петровым. Сентябрь 1935 г.

довых. Они перешли с обслуживания 26 автоматических станков на 35, затем на 52, на 70, на 100.

На транспорте первое слово сказал машинист депо Славянск Донецкой железной дороги коммунист Петр Кривонос. Повысив форсировку котла, ои повел тяжелые угольные эшелоны со скоростью 31,9 километра, а затем 40 километров в час при норме 24.

Добрые вести шли и из деревни. Звено украинской колхозницы Марин Демченко собрало в 1935 году свыше 523 центнеров свеклы с гектара. Более 500 центнеров собрало н звено ее подруги Марии Гнатен-ко. Обе Марии были прозваны пятисотницами>.

Прозвучал сильный голос механизаторов-трактористов и комбайнеров. Бригада Прасковьи Ангелиной выработала в среднем на трактор <ХТЗ> 1 255 га. Комбайнер Константин Борин убрал иа Кубани одним комбайном <Коммунар> 780 га при норме 160.

2

Ферелистайте газеты того времени... Все они заполнены сообщениями о рекордах стахановцев. Масса имен! Никогда прежде не было такого <урожая на имена>, как чудесной осенью тридцать пятого года.

Журналисты набросились на горячие точки <стахановского урожая>. Особенно привлекала газетчиков шахта - колыбель стахановского движения - <Центральная-Ирмино>. Спецкоры московских газет прежде всего ринулись к самому Стаханову. В начале октября 1935 года, спустя месяц с небольшим после рекорда встретился со Стахановым и я.

Узнав, что ои работает в утренней смене, и пришел в нарядную ко второй половине дня.

Ломка смен иа шахте ничем не похожа на заводскую, когда сотни, а то и тысячи рабочих большими толпами направляются к проходной. На шахте клеть поднимает всего лишь несколько человек, смена тонкими струйками просачивается на поверхность. Надо было глядеть в оба, чтобы не прозевать Стаханова!

Вот он появился в нарядной - я сразу узнал его, хорошо знакомого по портретам. Выше среднего роста парень, рыжеватый. На голове чумазая кепочка. Удлиненное лицо покрыто слоем угольной пыли. Когда улыбается, вндны крупные белые зубы. В руке отбойный молоток. Этого человека знает уже вся страна, весь мир, но по нему это незаметно, он ничем не выделяется в шахтерской толпе. Постоял, потолкался, поговорил и вместе с другими вышел во двор, пересек его н направился к поселку.

Вот тут, в пути, я н догнал его. Когда я назвался корреспондентом <Правды>, Стаханов остановился, пожал руку. На его лице выразилась приветливость, не больше. Я не заметил ни малейшей рисовки, какая возникает у одних, ни смущения, как у других, прн встрече с представителем центральной прессы.

Когда я начал с вопроса, не утомляют ли его журналисты, не пристают ли чрезмерно, Стаханов посмотрел на меня с любопытством н, пожав плечами, сказал: <Работа у них такая. Свою норму каждый своим молотком вырубает>.

На вопрос, как работается, Стаханов ответил: <Стараемся по-стаханонскн>. Слово <по-стахановски> он произнес таким образом, что оно не имело никакого отношения к его собственной фамилии. <По-стахановски> успело для Стаханова стать, как и для всех, ходовым выражением.

Говорил он негромко и не очень отчетливо, но чувствовалось: говорит, что думает, слов не подбирает. Мне показалось, что этот человек не сознает величия своего подвига, н он в самом деле этого не сознавал, нбо был убежден -н он сам в этом признался,- что его рекорд <прн благоприятных условиях> мог совершить всякий <более или менее приличный забойщик>.

Эта фраза Стаханова меня заинтересовала, и я стал задавать вопросы.

- Видишь ли,- сказал Алексей Стаханов,- удлинение уступов, что мы предложили, случалось и прежде. Разделение работы между забойщиком и крепильщиком тоже несколько лет назад испытывалось. А тут мы потребовали одновременно и уступы удлинить н труд разделить. Я один рубал в прежних восьми коротких уступах. Теперь второе: крепильщики. Я бы один сто две тоииы не отбил, ежели бы за мной не крепили такие опытные горняки, как Борисенко и Щиголев, которые сами по профессии забойщики. Считай два. Теперь третье - заведующий шахтой ие поверил в меня, высказался против рекорда, значит, надо было подговорить хоти бы начальника участка Машурова. Костя ему доказал, и он дал согласие на рекорд без ведома завшахтой. Это трн. Теперь четвертое: парторг Костя сам полез со мной в уступ...

Костя, Костя, Костя... Парторг Костя Петров. А когда я спросил, почему же Стаханов умалчивает о самом себе, Алексей сказал: <Ну, это ты узнаешь от Кости>.

У меня состоялся длительный разговор с Константином Петровым в тот приезд в Кадиевку, потом неоднократные беседы и в Кадиевке н в Москве. Из этих бесед я и получил ответ на занимавший не меня одного вопрос о <благоприятных> условиях рождения подвига Алексея Стаханова.

Петров, подтверждая в принципе стахановский тезис о том, что всякий <более или менее приличный забойщик> благодаря разделению труда мог установить его рекорд, внес, однако, важные уточнения.

- Верно,- говорил Петров,- что в конечном счете успех рекорда решала не личность забойщика, а новая система добычи угля. Недаром ведь и на нашей и на десятках других шахт немедленно повторили рекорд Стаханова, и не только повторили, но и превзошли. Но Алексей был первым... Он должен

был рекорд осуществить сначала в своем сознании. Не только поверить в реальность его, я бы сказал, произвести большую вычислительную работу в мозгу, затем убедиться психологически в своих силах. Ему предстояло пойти на технический риск,- ведь он ставил рекорд не в одном удлиненном (на его подготовку потребовалось бы много времени), а в нескольких обычных забоях, может быть, впервые в истории Донбасса переходя из забоя в забой. Он должен был выдержать сильное физическое испытание. Далее. От него требовалась, я бы сказал, гражданская храбрость. Завшахтой ие поддерживает, Алексей спускается в забой фактически втайне от администрации. Представляете, если бы задумки не получилось".,. Нет, рекорд мог быть поставлен и не Стахановым, но он должен был быть поставлен именно им, к тому же беспартийным забойщиком, воспитанным партией... Наша парторганизация много работала с такими людьми, как Стаханов, н не ошиблась...

Константин Петров был организатором рекорда - это все знали, видели, чувствовали. Но если Стаханов заслуги своего личного подвига относил к Косте, то сам Костя с той же искренностью отнес величие своего личного участия к заслуге шахтной партийной организации.

В стахановском движении Константин Петров видел победу партии. И он был прав.

3

cет десять назад я встретился с Алексеем Стахановым в Донбассе. Он жил и теперь живет в городе Торезе. Это бывшая Чистяковка, которую журналисты называли <столицей антрацита>.

На окраине города-одноэтажный двухквартирный дом из красного кирпича. Небольшой сад с молодыми яблонями, принесшими первый урожаи.

Алексей Григорьевич отдыхал, накануне он почти суткн провел в шахте, где произошла заминка на подземном транспорте. Стаханов работал помощником главного инженера, требовалось его личное присутствие.

- Знаешь, шахта - она девка капризная, может позвать каждый момент,- пошутил Стаханов.-Оттого и поселился я здесь, рядом с шахтой...

Ему было под шестьдесят, миновал шахтерский пенсионный возраст, но он собирался еще <с десяток годков потянуть>.

Вспоминая о начале стахановского движения, Стаханов говорил, что теперь у Донбасса мало общего с прежним. <Работали мы прежде, как кроты, в тес-нон норе с обушком... Да что обушок? Теперь уже н отбойный молоток, которым я ставил рекорды, отжил свой век, увидишь, скоро снесем на кладбище>.

С азартом рассказал о горных комбайнах и механизированных комплексах, которые произвели <революцию в угле>.

Своеобразным продолжением этой темы явилась недавняя беседа с бывшим парторгом стахановской шахты К. Г. Петровым. Как и сорок лет назад, он живет н работает в Кадневке. Приехал в Москву по вызову Минугля. С ннм хотят посоветоваться, как лучше отметить 40-летие стахановского движения.

- Приехал бы и Алексей,- сказал Костя,- но, к сожалению, он болеет. Знаешь, ведь сорок восемь лет провел он под землей! У нас в Донбассе говорят, что год горняка равен трем... Теперь помножь, получится чуть ли не полтора века шахтерской жнзни...

Константин Григорьевич сказал, что нынешний год для Стаханова - дважды юбилейный. Дата рекорда - раз, а потом исполняется его 70-летие. И шахта <Центральная-Ирмино и вся Кадиевка, и весь Донбасс это отметят.

Мы заговорили о прошлом стахановского движения и его отзвуках в современном социалистическом соревновании.

Вспомнили о Всесоюзном совещании стахановцев в Кремле в ноябре 1935-го, на котором выступай! н первые стахановцы н виднейшие деятели партии н правительства.

Серго Орджоникидзе сказал тогда: <Стахановское движение становится народным движением верных сынов социалистической Родины>. Руководству стахановским движением был посвящен специальный Пленум ЦК в декабре 1935 года. В нем участвовал и К. Г. Петров.

- То было утро стахановского движения,-сказал, делая акцент на слове <утро>, Константин Григорьевич.- А своего зенита - зто слово он тоже произнес подчеркнуто - оно достигло в годы войны, во Всесоюзном соревновании тружеников тыла...

И после небольшой паузы продолжил:

- У солнца после зенита наступает закат. Но никогда не знало заката стахановское движение, никогда... Потому что оно, как бы сказать точнее, отдавало свой свет, переливало свой опыт в новые формы соревнования. Вот в газетах пишут о трудовой эстафете поколений. Мне нравится это выражение. Так вот, стахановцы как бы передали эстафету ударникам коммунистического труда...

Петров вынул из своей папки вырезку из га: Ты <Комсомольская правда> от 9 января 1975 года с текстом письма Л. И. Брежневу от комсомольцев Москвы - победителей соревнования, которые первыми в стране удостоились честн сфотографироваться у Знамени Победы.

Они писали Генеральному секретарю ЦК КПСС: <Каждым прожитым днем клянемся утверждать на земле коммунизм, трудиться по-стахановски, по-гвардейски...>

- Видал" - воскликнул Костя Петров.- Жив и не стареет девиз наших времен: трудиться по-стаха-иовски!

Инна КОШЕЛЕВА

ВЫБОР

ПУБЛИЦИСТИКА начала, в Москве, она мне понравилась. Догадываешься, конечно, что ей за сорок, но выглядит уж очень молодо. Медные волосы. Того же оттенка румянец, точно очерченные темноватые губы (позже узнала, что смуглость ее лица - от больного сердца, что она перенесла уникальную по сложности операцию). Поражали ее зеленые - тоже в полный цвет - глаза. Еще легкая походка - ранней весной она вышагивала по снегу н лужам в тонких лаковых туфельках быстро-быстро...

После она мне разонравилась - в какой-то миг я не поверила ей. В вагоне. Она рассказывала о своем бывшем классе. Когда-то, до нынешней, не особо нравящейся ей научной работы, школа была для нее всем - да вот сердце подвело. И тогда ее класс (от пятого до десятого вела), ее ребята поклялись не расставаться. Сейчас совсем взрослые, женатые н замужние, частенько собираются к ней на воскресный обед. Одиннадцать пар, как одна семья, двадцать третья - она сама, двадцать четвертый - ее приемный сын, тоже нз этого класса, сложная у парня биография... Вчера как раз пекла пироги, варила борщ в ведерной кастрюле...

А я думала: ну, не сложилась у человека жизнь, бывает. И вместо того, чтобы быть честно, одиноко несчастной, она придумывает себе счастливую версию, восполняет недостаток кровных или дружеских связей каким-то взрослым <детским садом>...

Была я усталой, замотанной, в плохом настроении и оттого, видно, недоверчивой. Впрочем, все-таки справедливо отметила: не интересничала она, рассказывала просто. А после я Елене Николаевне поверила. И приняла жизненный урок, преподанный ею.

Я с группой московских педагогов ехала знакомиться с делами в сельских школьных <продленках>. Со мной было письмо. Его дали мне в редакции: <По пути поинтересуйся, раз уж в эти места едешь... Учительница молодая, а вся в сомнениях...>

Я прочла письмо уже в командировке, в гостинице. Попросила Елену Николаевну:

- Почитайте, какое-то странное...

<Дорогая редакция! Мне 25 лет,- писала молодая учительница.- В прошлом году закончила педагогический институт и вот больше года жнву на селе. Закончила факультет иностранных языков. Преподаю немецкий. С одной стороны, знать язык - это прекрасно, но кому он здесь нужен"Здесь я утром встаю, чтобы ждать вечера, вечером жду субботу, чтобы уехать в город, хотя бы на часы забыть все. Так пройдут три года. Раньше не отпустят-молодой специалист. Будет мне 28. Лучшая, третья, часть жнзнн пройдена. А для чего жнву - не знаю, не поняла. Личной жизни нет (а меня считают недурной), работа ие греет (а говорят, ие дура). Видно, судьба такая. Пришла я к такому выводу - судьба. И не зря, видно, цыганка на вокзале однажды мне сказала: <Ты одна среди толпы. Когда вокруг радуются, ты плачешь, людям веселье - тебе горе>. Не презирайте меня. Глупо, конечно, верить гаданиям. Но совпадает. Вот и сейчас девочки - тоже учительницы - в соседней комнате общежития радуются, пьют вино, слушают музыку. Приехали друзья, подруги нз города, а я сижу н пишу это письмо...

Алла>.

Елена Николаевна задумалась.

- Вы поедете к ней".,. Возьмите меня. Может, помочь ей нужно, а".,.

Мы разбегались с утра по школам и возвращались уже к ночи, когда давно затихали ребячьи сборы в пионерских комнатах и вечера в залах. Мы не заметили, как у группы появился <главный>. Так уж вышло, что <горячие точки> нам намечала Елена Николаевна. Вечерами она же сводила наши отчеты в единый, подсказывала, что кому надо еще <добрать> для полноты картины. К концу недели проблемы <продленки> лежали перед нами, как горошины на ладонн. Только тогда и заметили, как много она взяла на себя в работе. Да разве только в работе? Елена Николаевна была организатором всего нашего бытия. При ней жизнь как-то уплотнялась, приобретала радостный оттенок. Вот она колдует над красивым фарфоровым чайником (нашла-такн в гостинице, весь в сочных яблоках, веселый, праздничной росписи). Зеленая льняная крахмальная салфетка у иее свои. Обдает кипятком чайник, обязательно покрывает его салфеткой н разливает, наконец, неторопливо - чан густой, горячий, светящийся бордово изнутри. Веером нарезана свежая булка. Рядом тонкая вазочка с цветами - Елене Николаевне подарили их местные педагоги... Прижались к батарее ее лаковые туфлн. Мокрые, конечно. А рядом резиновые сапоги - принесли здешние учительницы. И я, в общем-то равнодушная к командировочному быту и житейским деталям, вдруг с удовольствием отмечаю, ка кая теплая наша комната и обжитая. И как хорошо подчиняться Елене Николаевне...

К Алле выбрались в субботу. Шофер был недоволен.

- Знаете, сколько будем пилить по такой погоде?

Погода была предвесенняя. Влажный и теплый ветер, снег, перемешанный с глиной проселка. Белое и коричневое, белое и рыжее. <Газик> шел под гору, то скользя юзом, то упираясь в ледяное крошево.

В Подгорном мы сразу узнали школу - старое, бревенчатое здание. Большое н потому кажущееся низким. Внутри оно было теплым и уютным. Около учительской на корточках присели двое малышей. |<Вы чьн"> - спросила Елена Николаевна. <Мы - химичкн>,-и дальше мусолят конфеты.) Сельская, совсем своя, совсем домашняя школа. В большой комнате много озабоченных женщин разного возраста и похожих друг на друга именно этой озабоченностью. Алла была иной, ее мы сразу узиали. Она и сидела особняком. Если бы сделать моментальный снимок, вышло бы так: другие в движении, в разговоре, в наклоне друг к другу; Алла - поодаль, одна.

Она была красива той завершенной, бездефектной красотой, которая даже теряет от своей завершенности. Огромные темные глаза никак не отреагировали на наше появление, только чуть-чуть проступил на щеках румянец... Наглаженная, накрахмаленная. На белоснежную блузу накинула пальто...

Мы старались идти от нее в стороне, из-под сапог так и рвалась во все стороны жидкая глина. На моей старенькой шубке почти до пояса - рыжне кляксы. Ведь в селе мы да в распутицу, не по асфальту ндем!.. Но новые, щегольские сапожки Аллы отражали и лужи и небо. Она шла мягко, с камушка на веточку, чуть замочив подошвы. Я ие знала еще, что этот малый факт вдруг расшифруется, как емкая жизненная метафора.

Мы шлн к двухэтажному совхозному общежитию. А прямо перед нами разыгрывалась живая картина: мальчик, сельский здоровяк лет двенадцати, дрессировал собаку. <Ну, пожалуйста, будь добра, возьми

палку>,- не словами, а всем существом просил мальчик. <Ну, будь добра, барьер!> - прыгал он, показывая пример, через бревио. Лохматая, грязная Дворняжка удивленно склоняла голову, поднимая одно ухо.

Он ловнл ее, она норовила убежать, и мальчик прижимал ее, мокрую, грязную, к себе, прижимал по-доброму и просительно.

- Ваш ученик?

- Да, из пятого...

- Как зовут"

- Не помню. Фамилия Васнецов, как у художника...

- Зверей любнт" - расспрашивали мы Аллу.

- Не знаю.

- А кто у него родители"

- Не знаю, мой шестой класс, а он из пятого.

В одном селе, в одном совхозе, в одной школе, где нет н двухсот ребятишек,- и не знать про этакого симпатягу ничего, кроме сухой информации пз классного журнала...

Но это не было последним мнгом нашего удивления...

В общежитии было все как в общежитии. С дивана испуганно вспорхнула пара, и через минуту парень и девушка обнимались уже в теплой кухоньке.

- Кажется, в это воскресенье у ннх свадьба. Это наша учительница, физик,- объяснила Алла.

- А он"

В ответ все то же безразличное: <Не знаю>.

От нас к милующимся, нз кухоньки-к нам топал малыш, восторженно лопоча что-то на своем односложном языке.

- Как зовут ребенка"-спросила я Аллу.

- Не знаю.

- Мальчик? Девочка? Она лишь пожала плечами.

Все это было необъяснимо, почти неправдоподобно. Кроха топала рядом - синеглазая, легковолосая, доброжелательная.

- Чей ребенок? - Я злилась, я упрямилась н своих расспросах.

- Кого-то нз соседей, учительский.

Поистине глина ие липла к ее ногам. Вернее, она сама умела ходить, не касаясь земли. Жила она наконец или не жила в селе целый год? В селе такая близость, диктуемая бытом, всем строем деревенской жизни, что не выделишь одного из общего. А эта одна.

Ее стол в уголке, самый чистый. Стопка тетрадей, стопка словарей, стопка <Иностранной литературы>. Моруа, Дос-Пассос, Фолкнер - весь джентльменский набор современного интеллектуала при ней, все читала. Впрочем, говорит без особого энтузиазма. 

- Себя нлн <около себя> я у ннх не нашла, у этих писателей.

Какая странная мысль <искать себя> у цыганкн! (Помните про гадания - из ее письма?) Какая прихоть-у Фолкнера!

- Да ведь у Фолкнера каждый единствен. Зато как интересен. Мир интереснейших, единственнейших людей.

- Пожалуй.

Я уже жалела, что увела ее от исповеди - ведь для этого и письмо, для этого откровенность (<Себя у них не нашла>). Одни бы вопрос, одна бы просьба расшифровать эту фразу... Елена Николаевна просит Аллу:

- Расскажите нам о школе, о ребятах. О себе.

- Вот, пожалуйста, кофе. Растворимый. Чашки красивые? Это я в Риге покупала. Мне понравились.

АЛЛА (нз ее рассказа о коллегах):

- ...Итак, о коллегах. Жаловаться грех - коллектив мне попался сильный. Самая интересная из всех - директриса. Трн языка знает, античность, Гомера - наизусть, и так далее. Занимается, читает день и ночь. Вы ее видели. Худенькая такая, стрижена под мальчика. Да, очень молодая, ей и двадцати пяти нет. Уважать" Я уважаю. Только уж очень отчетливо вижу, как она нз себя <делает> героя какого-то, народника. Встает в шесть утра, и обязательно - на наряд в совхоз, меня один раз попросила тоже. Там родители все. С ними, говорит, у начальства для школы краскн-доскн требует.

Купила себе мотоцикл, гоняет по дальним отделениям все к тем же родителям, да в райцентр за книгами или на фнльм новый, ну, Крамера нли Данелии. Этих желает на большом, нормальном экране. Купила магнитофон, купила пнаннно-играет вечерами, слушает Баха. Живет одна, пары ей здесь нет...

Как я приехала, она меня к себе пригласила. Ну и стала мне всякое рассказывать. И о том, как птичка-пташка на колоске раскачивается, и какие здешние родители отзывчивые, искренние, и какие ребята благодарные за теплоту н эрудицию. Второй раз я к ней идти отказалась. И понимаю, что в этой - иу как назвать" - наивности, уверенности цельнокроеной - и сила, и движение, н жизнь сама. А нет ее у меня, где взять" Только раздражает это все. Пусть живет так, если... не сломается.

...Вторая - Тамара, пионервожатая. О ней я ничего не знаю. И подойти боюсь. Потому что она... талантлива. Ее ребята любят. Только н слышишь в классах: <Тамара Николаевна сказала...>

Вот здесь и произошло то неожиданное, что в самом зародыше -убило ироничную, чуть-чуть злую Ал-лину разговорчивость. Елена Николаевна как-то вдруг и неловко взяла Аллину руку:

- У вас тоже так будет. Вы не отчаивайтесь... Алла резко вырвала руку.

- А я и не хочу! Мне ие надо. Я не завидую... Впервые по неподвижному, красивому лицу двинулась тень, боль, злоба. Алла встала:

- Вам пора ехать. Не то стемнеет.

В машине я молчала. Думала: все-таки жаль, что разговор оборвался на полуслове - Алла так и осталась неясной, н неясны причины ее странного одиночества среди людей.

- А вы знаете,- Елена Николаевна сказала совсем уверенно,- она придет к нам сама, найдет нас. Ведь она написала, значит, люди ей нужны.

...Мы снова в гостинице. Как в другую реку вошли, в другое течение. Еще в <молодежке> редактор, поучая нас, говорил, что человек должен, просто обязан каждый день, каждый самый будний день украшать для себя. Делом-посадил дерево, прочел книгу. Точкой зрения, иастроеинем - увидел закат, не глянул, а увидел. Человек сам созидатель полноты жнзин... Тогда это казалось банальностью. Что поделаешь, время н опыт часто обращают <банальности> в истину. Часы н минуты рядом с Еленой Николаевной как бы сами собой прессовались, обретая взрывчатую силу. В тот вечер после визита к Алле мы смотрели хоккей. Первенство мира. Мы сами напросились в комнату к монтажникам, украсившим свое долгое командировочное бытне прокатным телевизором. Елена Николаевна понла чаем обездомевших и потому в чем-то жалких и беспомощных мужчин. А потом все замерли. Она охала, видно, там, где нужно, и реплики ее, видно, были к месту, потому что вскоре была буквально окружена тем почтением, каким болельщики окружают лишь подлинного знатока дела. Я тоже с волнением следила за <тройкой Шадрина> и <тройкой Петрова>, удивляясь азарту в себе - откуда? Откуда это - когда сердце катится и замирает"

А ночью мы не могли заснуть и говорили об Алле. Почему она такая <не такая>? Почему так внутренне одинока?

Я неуверенно предположила:

- Может, просто... не хочет толком заниматься детьми, школой"

- Ну, что вы,- не дала договорить Елена Николаевна.- Нет, она труженица. Здесь, в селе, она на уровне - все новинки литературы, все педагогические последние издания, в которых есть толк. И тетради - я заглянула - это все выписки на иностранных языках, два знает отлично вместо положенного одного. Вот на уроке мы не были. Но я побываю.

- Вы еще поедете к Алле?

- Непременно. И продолжала:

- Одиночество бывает разное. Недавно я смотрела прекрасный грузинский фнльм <Пиросмани>. Там эта тема - тема одиночества человека. Но там одиночество богатое. Это одиночество творческое - для чего-то. Для того, чтоб людям подарить прекрасное. У Аллы, в этом вы правы, одиночество <почему-то>. Где-то, на каком-то отрезке, изломе жнзви так изменился ее характер, что она словно очертила вокруг себя невидимую линию: за нее к людям не выходить, их в круг не пускать. Мне даже почудилась осознанность этого отрешения от связей, отношений, общения. Впрочем, посмотрим.

В Москве я на третий день получила открыточку от Елены Ннколаевиы-она осталась в селе еще на месяц, и вот писала мне.

<Скучаю без вас-привыкла... А Аллии урок (я на него все-таки пошла, вернее, поехала) был плох. В моей школе такой бы просто сорвали. <Семенякин, расскажи о прошедшем времени в немецком языке>. Послушный, как и большинство сельских ребят, Семенякин вставал и затягивал речевые периоды, рассказывал от начала до конца. <Правильно>. Семеня-кин-манекен садился. И нн искры ие пробежало, ии слова живого не родилось за все сорок пять мннут. А язык она знает прекрасно, читает в подлинниках Томаса Манна н Ремарка>.

И следом еще открытка.

<Была у меня в гостинице Алла. Мы просидели с ней почти всю ночь. Коридорная тишина располагала к откровенности. Это было как сигнал бедствия. Тону! Друзей у нее нет. А когда идешь не туда, куда все, не так чувствуешь-оттого, что ты <не такая>, хочется понять, какая же ты"

Мне оставлены тетради, дневники, написанные Аллой не за событиями, а сейчас, при попытке разобраться в себе. Начинаю кое-что понимать. Прочитаю и, если получу разрешение Аллы (пока она согласна на сторонний анализ своей жизни, даже просит о нем), пришлю вам вместе со своими мыслями по этому поводу>.

...Большую бандероль я вскрывала с нетерпением.

Знакомый почерк Елены Николаевны:

<Как я и думала, все здесь началось с <разочарования> в жнзнн. <Разочарование>... Слово смешное. А понятие довольно типичное для юношеского мироощущения, и потому для журналиста интересное, верно" В дневниках Аллы карандашом отметила три факта - это как три бетховенских удара судьбы. Трн грустных, тяжких случайности. Может, кто-лн-бо другой нх просто не услышал бы н не связал друг с другом - счастливый, легкий человек. Еще кто-то преодолел бы нли отбросил. В Аллу они вошлн: вплелись в ее характер, сделали ее одинокой>.

АЛЛА (из дневника):

<До одиннадцати лет я жила дома, на самом краю рабочего поселка. Отец - мастер на деревообделочной фабрике, мать - домохозяйка, и сестренка, на два года старше меня. Дом я любнла - деревянный потолок, деревянный пол, н весь он какой-то честный, ни на что не претендует. Выйдешь во двор, посмотришь вверх, еловые лапы на солнце сверкают, аж слепят, а внизу чуть дрожат их тенн. Гусн ходят. Дом и сейчас есть. Такой же. Только сейчас я его таким бы не увидела. Это только в детстве. Сарай еще во дворе. Тогда там стояла корова Серенькая. Сопнт, жует сено Серенькая, а сама на тебя косит грустным глазом. Бывало, встану в дверях н чую живое тепло от Серенькой - так н дышнт им сарай, так и пышет. Позже, когда уехала к тетке в город, в чистую и холодную квартиру, чаще всего тосковала по Серенькой. Тосковала по матери, по отцу, по сестренке, а кожей ощущала это живое, пахучее тепло, в которое окуналась, как в воду.

Помню каникулы после пятого класса. Каждое утро просыпалась и чувствую: ближе отъезд. И словно не сердце у меня, а мешочек болн. Маленькая была, а ощущение совсем взрослое - вот-вот не выдержит, вот-вот разорвется, и тогда наступит что-то совсем нестерпимое. Увозили, плакала, цеплялась за маму.

Плакала и мама. Белая косынка стягивала ей лоб по-атаманскн, и вся она была большая, уютная, так и хотелось ткнуться ей носом в бок, да так и остаться, замереть, нн о чем не думая, и освободиться от той болн, что внутри.

<Не бьет же тебя Клавдия>...- прятала мать глаза. Тетка Клавдия меня не била. Но почему Ирка оставалась здесь, а я...

- Ты способная. Тебе в городе учиться надо,- уговаривала мама.

А горе разлуки было нестерпимым. И сейчас думаю, может, лучше учиться было в поселке? Вон Ира какая. Веселая, удачливая. На фабрике уважают ее. Жеиа она покладистая, ребенка ждет. Тогда полгода еще я каждую ночь плакала у тетки. У хорошей и заботливой теткн, которая заставляла мыть рукн в день столько раз, что, казалось, ладони сотрутся. А потом решила: хватит! Как окно закрыла, как отрезала - не думать о доме! Тогда и родился мой опыт разделываться с больным в себе. Не вытравлять, не переламывать потихоньку, а сразу обрывать этот вой внутри. На тоску по дому - запрет. После шестого класса за все летние каникулы к Серенькой ни разу не зашла.

Уже совсем недавно на вокзале в Симферополе я увидела ужасную сцену. Старая женщина и двое дочерен. Женщина душевнобольная, а мания у нее такая: детн бросили. Плачет в голос, а дочери - тут же. Успокаивают ее, объясняют. Чуть притихнет, а после снова. Весь этот ад в ее душе прокручивается и прокручивается. В ту минуту, на вокзале, я подумала, что и одного раза не хотела бы пережить такой

6. <Юность> Nb 8.

муки. С детства это у меня - страх перед привязанностью. Ведь любая привязанность кончается...

По мальчишкам и девчонкам, с какими училась до десятого, скучать не пришлось. В институт по первому разу провалилась - вот тебе н отличница, видеть никого не хотелось. Работа в заводской лаборато рни - это временно. В институт я все-таки поступила. Поначалу старалась жить так же, сама по себе. Училась легко. Еще читала. О чужих страстях. И радовалась, что нашла простой секрет избегать их, ни к кому не прикипая сердцем. Ведь если осознать это, можно избегать сердечных ловушек заранее>.

Здесь же, между страиицамн, был вложен листок, исписанный рукой Елены Николаевны.

ЕЛЕНА НИКОЛАЕВНА (комментарий):

<Не знаю, возникало ли хоть раз в вас желание <навек избавиться> от любви к людям. Но это бывает. В очень трудные минуты - болевые, страшные. Я знаю, как это случается. В отроческие годы меня тоже постигла разлука с близкими: в один послевоенный год от тнфа у меня умерлн мать, отец, бабушка, брат. Болезнь сердца--наследство той поры. <Ничего нет, нн любвн, нн счастья,- думала я,- если можно потерять все разом>. Осталась одна, месяц лежала, ие вставая, было противно жить. А после встала: умирала от тифа соседка, надо было помогать. После- работа в пионерском лагере, нужна детям. После школа-опять я нужна. В юности важно это чувство занятости, нужности другим.

В том воздухе, который наполнен заботой о других, заботой-нормой, заботой-привычкой, юное сердце становится мудрым. Оно учится сложности людских отношений. Учится терпеть боль достойно, учится страдать, если можно так выразиться, н страдать умело, то есть терпеливо изживая боль, а не обрывая ее обезболивающими, злыми и удобными для себя выводами - удобными в данный момент, ио обедняющими и калечащими дальнейшую жнзнь.

Аллу же в семье выделили: <Самая способная>, <надежда>. Как прожектором высветили, и все ее внимание на самое себя обратили. Не столь уж редко это сейчас, в нынешних семьях. Ребенку обещают с малых лет лишь счастье. Только счастье. Социологи называют это завышенными социальными притязаниями. А жнзнь ведь ие розового цвета. И после, вырастая, человек требует счастья, хочет его потребительски яро, добивается его, покоя и счастья, любой ценой, даже разрушая себя, свою личность>.

АЛЛА (из дневинка):

<...Это о том, как мои принципы дали осечку. <Пора пришла, оиа влюбилась...> Нет, я даже не влюбилась, я позволила себе обрадоваться, что влюбились в меня. Он смотрел на меня все лекции и опускал глаза, когда я оборачивалась на его взгляд. После мы гуляли, н было вместе просто и понвычн как, наверное, н должно быть в любви. Он оставлял по моему слову свои любимые занятия, но это, пожалуй, все, что мог он бросить ради меня,- я ничего не хотела, ничего не просила. Однажды он очень грустно сказал:

- Ты не злая, ты не добрая, ты чужая. И когда подруга сказала мне:

<Какой у тебя красивый парень>,- сердце екнуло и покатилось. И, почувствовав слабую, ноющую душевную боль, я, конечно, сказала: <Бога ради, бери себе>.

Подруга засмеялась: <Можно">

На другой день, войдя поглс занятий в комнату общежития, я увидела его и свою подругу. Подруга бегала из комнаты в кухню н приносила блины. Горячие, по одному, чтобы ему - свежие. Через месяц они поженились. Я утешила себя: зато все можно начать сначала, зато свобода>.

ЕЛЕНА НИКОЛАЕВНА (комментарий):

<Вы не думаете, что так легко пережить крах первой любви" Нет, здесь Алла даже перед собой не открывает своей болн.

Уверена, что именно здесь, в этой истории первой любви - поворот, здесь окончательный выбор. Тот выбор, который каждый человек делает в юности. Речь идет не о чем-то конкретном, скажем, стать лн человеку токарем илн врачом. <Или - нлн> другое: в юности человек выбирает себя в этом мире. Какую позицию ему занять, как относиться к своим собратьям. Зиаиия, какой-то опыт уже накоплены. Наступил момент, когда ему нужно мировоззрение как практическая философия жизни. Алла выбрала <свободу>.

Свобода! Стоп! От чего свобода и для чего" Вдумайтесь, свобода сама по себе-так, ничто, пустое пространство. Точнее - черная дыра, в которую утекает <вещество> душн.

Боже мой, как тоскуем мы подчас по этой освобожденности от всех обязанностей н всех моральных долгов! Тоскуем по невозможной этой возможности все начать сначала.

Совсем, совсем недавно жнзнь еще раз напомнила мне, как плотно пригнана моя судьба - впрочем, как и все людские судьбы,- к своим рельсам. Пущена - н не свернешь! Маленький молдавский городок, большая швейная фабрика. Приехала сюда читать лекции, и здесь все так, как должно быть среди люден. Прекрасный коллектив, отличные отношения, прн удивительно четком ритме работы - высокое, уважительное отношение к каждому работающему. Мелькнула мысль: остаться здесь подольше, посмотреть, потрудиться со всеми - какая прн фабрике вечерняя школа! И директор... Ах, пожить, пожить можно как! Восторженно, страстно, умно! Странная мысль, безумная мысль. А работа? А дом? А сын"А друзья" Может, н правда, Тирасполь - это хорошо, это то, что мне нужно, да только...

Чтобы утешить себя, я начинаю в подобных случаях представлять собственную свободу на манер арабских сказок: хочу - так сделаю, хочу - этак. Представляю себе, какой я должна быть для этого" Да никакой! Нулевой. Потому что мое <я> складывается частично нз моей работы. <Я>-это мой дом. <Я>- это мои друзья и мой сын. Это все мое прошлое, и даже прошлое отцов, которое определило мой сегодняшний, а в чем-то уже и завтрашний день. Чувствуешь себя Гулливером, у которого каждый волосок прикреплен к земле, повернешь чуточку голову - уже больно. Но эта же боль н говорит тебе, что ты -" человек среди люден, что ты нужен. Человеку нужна причастность. <Счастье> н <причастность> - от одного кория. Счастье - соучастие в общем деле. И потому свобода без долга и обязанностей - постылая, пустая свобода. Истинно человеческий поступок - сплав свободы и необходимости. Потому что человек - он не один. Он н должен быть <узами связан> и соседом уже ограничен. А <легкое> одиночество - тяжелейший груз в мнре. И Алла не была свободной. От себя. Знаете, как получается? Сначала создаешь принципы и правишь ими. Наступает момент - ты и не заметила! - а уже они правят тобой.

<Представила,- рассказала Алла,- что завтра все по-прежиему, и ои рядом. А я... Я ничего дать ему не могу, ие умею. И ближе ие стану, не зиаю, как. И такая пустота с тревогой! Это как боль наоборот, и тянет н саднит, только не остро, а тупо>.

АЛЛА (из дневника):

<...Но работать я собиралась хорошо, по совести, по правде. Так бы и было, если бы... если бы... Если бы не Мнхалев. Такой злой мальчик, грубый, из моего шестого. Решила родителей навестить. Пришла, а у него, оказывается, мать одна. Скрывал, что отец ушел. И мать-то пьяная. Лежит на голой кровати в бесчувственном состоянии. Холод, на столе немытые засохшие жестяные мнскн. Я в общежитие прибежала, взяла простыни, одеяло, сахар, консервы. Мальчика дома не было, я все оставила, соседку попросила за ним присмотреть. На другой день в школу он не пришел. Явился дней через пять. Подошел ко мне после уроков со свертком. Комом все белье затолкал в грязный мешок.

- К нам,- говорит,- больше не ходите. Мама у меня хорошая,- с вызовом таким.- Подачки нам не нужны, а то школу брошу.

Ну, отстала я. Через ненависть эту его переступить не пыталась>.

ЕЛЕНА НИКОЛАЕВНА (комментарий):

<...Вот здесь я не выдержала. Я Алле написала. О чем я писала в письме? О том, что нельзя отступать.

Если бы я вот так же отступала! Сколько бы учеников (в истинном, широком смысле этого слова) я бы потеряла! Да разве можно перед лицом этого мальчишеского бедствия думать о себе, о каких-то своих обидах"

Так и писала, что стыдно это, непорядочно это. И жалела, что тогда, в гостинице, не стала доказывать Алле бедственность ее принципа - не привязываться ни к кому душой, быть внутренне одинокой. Но как доказать это с помощью логики, рассудочных построений" Могла я гарантировать ей удачу на этом пути <горячих> человеческих контактов- дружб, любвей, привычек? Скорее, будут синяки и шишки, обиды, разочарования. Какой уж тут душевный комфорт" За одно можно ручаться - за полноту жнзни. Для многих именно она - синоним счастья. А для других" В том-то и дело, что, решая ту проблему, о которой идет речь, мы решаем, каким будет весь строй нашей внутренней жнзни. Дело не только в мировоззрении - скорее, в мироощущении. Правоту или неправоту Аллы, ее виновность нлн невиновность перед собой самой могла доказать лишь жизнь. Прочитайте последние ее записи - жизнь уже кое-что доказывает!>

АЛЛА (нз дневника):

<Стала я свою судьбу, вроде бы, испытывать. На свободу. Могу собой распоряжаться, как хочу. Кончались студенческие годы. Хуже других предметов мне давалась история. И я, которая была студенткой старательной н педантичной, вдруг решаю: учить не буду. Великую французскую революцию знаю, а там хоть трава не расти! Сажусь на самолет и лечу в Сочи. Пляж, теплая галька, пять дней полного покоя - обо всем заставила себя забыть. Назад прилетела за час до госэкзамена. Тяну - моя революция. Пятерка! Это было похоже на опьянение! Какая же это была радость оттого, что выиграла! День тот запомнился ярко, в мелочах, летний день, но не раскаленный, не пыльный. Доска, доцент, кивающий в такт моим словам, и четкость мысли, вдохновение, на котором говорю.

После <испытания> продолжила. Сначала решила перед работой не записываться в студенческий отряд, а в последний мнг передумала. Проводником в поезд на Хабаровск! Пришла в резерв проводников буквально за час до рейса. Одно место есть. Но надо найти начальника резерва, начальника станции. Как я бегала! Сделала невозможное: оформилась и поехала. Это был хороший месяц, отчаянный какой-то, прошедший впопыхах. Байкал утром, волокнистая дымка, прерывистый сон под стук колес, лица пассажиров. Словом, мне казалось,- нашла я способ жить интересно, ярко. Потом поняла: нет.

Это было, когда я бродила по городу. В предвечерний летний час в меня часто входит тревога. Зимой что, зимой всем неуютно. Сидншь, круг света от настольной лампы - н ты в нем, как в крепости. А летом весь мнр движется, дышит, звучит. Где-то стукают в волейбол, где-то во дворе баян пробуют. Вот-вот красное солнце - закатится за дом. Вот в такой-то миг и оказалась я у кинотеатра. Толпа беснуется: <Фанто-мас> какой-нибудь, не помню что. Подростки с ума сходят. Как за спасение, ухватилась я за мысль: <Достану билет, достану, достану>. Встала и прямо гипнотизирую прохожих: <Мне бнлетнк, мне>. Перехватила я билет! Вот он, голубой символ удачи...

А в кино я не пошла, не хотелось. Отошла н на другом краю толпы продала. И поняла вдруг, что просто добиваться чего-то - бессмысленно. Даже не билетика, а большого успеха - ну, там, в личной жизни, в карьере. Нужно, чтобы сердце хотело...>

ЕЛЕНА НИКОЛАЕВНА (комментарий):

<...А она приучила сердце молчать. Нелепая затея подменить страсть азартом, любовь удачей. Я всегда подозревала, что игроки всякого рода, начиная от карточных, совсем не увлеченные люди. Напротив, ничем не увлеченные, нн к чему не привязанные. Жертвы пустоты. Перебор возможных вариантов прн иенменни единственного собственного - как видна эта бедность перед лицом несметного богатства подлинной жизненной полноты. Вот она откуда, странная <вера в судьбу>, вера в возможность <угадать> свою ЛИНИЮ. Не выработать, как принято очень точно говорить, не заработать, а так - случайно угадать.

Все это я сказала Алле. Как нн странно, после злого моего письма она примчалась в гостиницу. Сидела на краешке стула, смотрела не то жалкими, не то обожающими глазами. Я, конечно, поила ее чаем и вот говорила. Представляете, какой из меня оракул">

АЛЛА (из дневника):

<И еще... путешествия. Говорят, это комплекс одиноких. Я полюбила ездить. Иногда вылетала надень в Москву, в Ригу, съездила на КамАЗ.

Поиски своего варианта в пространстве>.

ЕЛЕНА НИКОЛАЕВНА (комментарий): <Вспомним мудрых и добрых.

Педагог Сухомлинский: <Равнодушие - одеревенение и окостенение сердца. Оно ведет к индивидуализму>.

Выбирая между болью и равнодушием, Алла выбрала в начале своего пути равнодушие. Вспомним великих.

Пушкин: <Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать>.

Он-то знал, что <страдая>, чувствуя, нельзя беречься, и от боли нельзя беречься. И так лучше не только для тех, кто рядом, но н для себя самого. Полнота отношений (чем любая встреча может обернуться, какой она сулнт диапазон чувств - от счастья до полного отчаяния!) - самоценна. Только попробуй, докажи логически, что тосковать лучше, чем подавить тоску, что любовь с ее изматывающими тревогами интереснее, чем безлюбне. Эта мысль - ведь и не мысль даже, а сгусток всего жизненного опыта человечества. Мудрость. А какая мудрость в юности, в начале пути" Да, это - одно нз острых противоречий жизни. Я много думала, как разрешить его.

С интересом прочла я в <Новом мире> письма большого русского советского физиолога Ухтомского. Письма - о доминанте. До той поры <доминанта> нз курса психологии была для меня лишь объяснением некоторых особых, <концентрированных состояний человека, таких, как творчество, страсть. После этих писем поняла, что доминанта должна использоваться каждым человеком как механизм <включения> в общество. Прекрасная <доминанта на лнца вне меня>. Применительно к Алле это была бы и тоска по маме - горькая и открытая. Это борьба за любимого - со стремлением понять его, угадать его, почувствовать его. Это и увлечение работой - боже, как счастливы те, что поглощены своим делом!>.

Я позвонила Елене Николаевне в далекую гостиницу. Первые слова ее:

- Опять была в Подгорном. Нет, не вообще о жизни говорили. О ее учениках, о ребятах. Видела я того самого Михалева, помните, что вещн вернул. Так, человечек средней трудности. С директрисой решили, если что - в интернат его взять. Да, завтра выезжаю. Домой, домой.

...В час дня на перроне, кроме меня, слонялся один парень. Простой, угловатый.

- Славка, зачем? Снова отпросился? - кинулась к нему Елена Николаевна, и я поняла, что это тот, что не кровный, нз <взрослого детского сада>.

- Я ненадолго, на обед.- А сам берет крепкими руками работяги ее маленький чемоданчик. И ее лаковые туфельки кружат вокруг него, и вся она сияет... Увидела меня. Тоже рада.

Счастливая. Обмен <я - люди> у нее идет нормально, и не хандрит оттого, что нет в ее жизни каких-то бесспорных примет счастья.

Мы пнли наш очередной чай у Елены Николаевны.

- Вам пишет Алла? - спросила она.

- Нет. Часто о ней думаю. Хотелось бы... ну... дружить с Аллой (скажем это смешным детским языком). Но есть что-то в людских отношениях сильнее наших сегодняшних желаний и нежеланий. Она-то, Алла, недружественная.

- Ну, вы н впрямь убедите меня в фатальности всего происходящего,- засмеялась Елена Николаевна.- Вот прочтите, нет секретов.

АЛЛА (письмо Елене Николаевне):

<Дорогая Елена Николаевна! Как жаль, что я не встретила вас раньше. Впрочем, хорошо, что не раньше, а сейчас, когда я эту необходимость так ясно понимаю. В школе у меня по-прежнему не ладится, и Михалев все такой же. На днях я с инм говорила...>

Весной, когда Елене Николаевне было плохо, прилетела к ней Алла. Онн со Славкой возились в тесной кухоньке, а Елена Николаевна, словно извиняясь передо мной, говорила:

- Не звала. Кто думал" Бросила школу, сорвалась, прилетела...- Задумалась.- Впрочем, когда наверстываешь, спешишь, впадаешь в другую крайность...

#

'% с*пё#&ш <ЮНОСТИ

тюменская проба

(К 3-й странице обложки)

етом прошлого года журнал <Юность> в очередной раз отправлял на подшефную стройку железной дороги Тюмень - Сургут - Нижневартовск группу студентов из Суриковско-го художественного института. Запомнилась первая встреча с ребя-ами Они пришли в редакцию за несколько дней до отъезда - все шестеро: Юрий Ванчунгин. Валерий Павлюченков, Григорий Соколов, Николай Федоткин, Пето Чеканцев, Роман Эйхорн. Пришли и стали как-то очень робко и деликатно интересоваться житьем-бытьем на стройке. После первых минут разговора взяло нас сомнение: а стоит ли посыпать этих мальчиков в столь дальнюю и многотрудную командировку? Ведь не всякому, даже очень опытному путешественнику под силу такая поездка по Тюменской области. А здесь не путеше-

П. ЧЕКАНЦЕВ. Заливка скважины.

ствие - кропотливая работа на натуре, под открытым небом - на строительстве дороги, у нефтяных вышек, на прокладке нефте-и газопроводов. Там и бытовые неурядицы, и климат неважный (потом ребята жаловались: комары за месяц одолели), да и не всегда поешь вовремя - ресторанов здесь покуда не успели понастроить.

Однако сомнение наше рассеялось - робость робостью, а все же велико было желание ребят попробовать себя в дальнем краю в настоящем деле. Они получили редакционное задание.

В следующий раз мы встретились через два месяца. В зале редакции на столах, стульях, на подоконниках и просто на полу, были разложены листы, выполненные карандашом, гуашью, темперой. Здесь были линогравюры и работы маслом. Наконец, медные,

деревянные и гипсовые скульптуры Глаза разбегались - вот тебе и мальчики!

С картин и гравюр, да и с простеньких карандашных набросков глядела на нас неласковая тюменская земля. Прозелень болот, закаты в полнеба, свинцовые воды Оби, черная тайга. И человек. В движении, в деле, в преодолении нелегкого. Вот мост обнимает Обь. Вот нефтяные вышки вровень с кедрами. Вот таежная станция <Юность> - сплошь молодые лица; встреча первого поезда; песня. Глаз схватывал композицию за композицией, и трудно было отделаться от ощущения чего-то очень цельного, находящегося в движении, а не просто попутно вырванного из контекста жизни.

Удивляемся: надо же, столько понавезли! Ребята - куда девалась былая робость! - говорят серьезно:

- Да там, на Тюмени, просто нельзя не рисовать! Мы от зари до зари в работе. И все-таки за переменами уследить трудно. Вроде неделю назад проезжали- не было поселка, и вдруг - на тебе! - стоит новенький, с иголочки. Эти темпы, этот размах невольно зажигают.

Смотрим работы ребят дальше. Сдержанно похваливаем. Они говорят:

- Впечатления еще переварить надо. Считаем сделанное пробой. Первой тюменской пробой.

Ф. АЛЕКСЕЕВ

В. ПАВЛЮЧЕНКОВ. Строительнииы.

Сибирская подшефная глазами иностранцев

Когда читатель <Юности> встречает в очередном номере журнала очерк или корреспонденцию о далекой сибирской стройке, его ничуть не озадачивают то и дело упоминаемые тысячи километров железных дорог, миллионы тонн нефти или триллионы кубометров газа: он, можно сказать, с младых ногтей психологически подготовлен к такому размаху, к таким объемам. Он и не подозревает, что, скажем, для его зарубежного сверстника подобные цифры - просто фантастика. Да что там сверстника! Один из иностранных корреспондентов, принимавших участие в недавней поездке по подшефной стройке <Юности> Тюмень-Нижневартовск, рассказывал мне, что его шеф-редактор долго не мог поверить одной из цифр - кажется, по добыче нефти,- считая, что журналист по ошибке приписал к этой цифре пару нолей...

Сибирь поражает умудренных и бывалых! И первое чувство, которое испытывает иностранный гость здесь, в Сибири,- это удивление, очень схожее с эдаким эмоциональным шоком: <Ну ладно, мы можем понять, как освоить, облагородить и обиходить маленькую страну. Но вот как справиться с областью, которая поболе трех вместе взятых Франций" Какая тут нужна техника, какие дороги, какие люди">

Двадцать четыре иностранных корреспондента, аккредитованных при Отделе печати МИД СССР, совершили поездку по Сибири по программе - <Дорога - это жизнь>. Они проехали по трассе Тюмень - Сургут, побывали на нефтепромыслах Самотлора, в Новосибирске - у изыскателей и проектировщиков железных дорог, на западном участке БАМа и, очевидно, получили в числе других ответ на главный свой вопрос: какие же люди осваивают богатейший и самый трудный край земли - Сибирь"

О поездке сегодня рассказывают шестеро из двадцати четырех - Элемер Чак, Франц Кёлер, Марек Сечковский, Кастам Грушецкий, Арношт Бак, Пале Андерсен. Материалы написаны специально для <Юности>.

А. ФРОЛОВ

Фото Карло Бенедетти. <Унита>, Италия.

Элемер ЧАК,

Венгерское радио.

ШКОЛА ТЮМЕНИ

наслаждением слушаю выступление руководителя <Сибгипротранса> Али Алиджаиова в зале заседаний проектного института в Новосибирске. Слова специалиста, точные определения и описания, после которых вырисовываются интереснейшие взаимосвязи. Как-никак это тот самый Али Халнловпч, который был главным проектировщиком железной дороги Тюмень - Сургут, а сегодня руководит планированием одного из участков БАМа. Ему хорошо знакома специфика обеих строек. От него узиаю, что тюменскаи дорога была настоящей генеральной репетицией перед Байкало-Амурской магистралью и что опыт н уверенность в себе, накопленные в процессе преодоления трудностей на этой трассе, послужили важным подспорьем при обосновании решения о строительстве железнодорожного пути в Восточной Сибири.

Да, Тюмень была школой (уж и речь о ней ведут в прошедшем кремени, хотя дорога еще и ие готова полностью): ведь именно здесь впервые применили <плавающую> иа болоте насыпь, здесь ввели гидромеханический метод, облегчающий получение песка, и здесь же начали впервые строить поселки на большом - в 60-65 километров - расстоянии друг от друга. От Али Халиловича узнаю, что две основные проблемы, возникшие при строительстве западносибирской железной дороги, состояли, во-первых, в том, что все до последней мелочи нужно было завозить с юга, и, во-вторых, при возведении насыпи пришлось использовать такие материалы, которые, согласно классическим нормам, неприменимы или примени-

ются в исключительных случаях (из-за повышенного содержания влаги и плохон транспортабельности). Однако коллективная воля одолела трудности, и сегодня лишь тот или иной осевший участок пути от Тюмени до Сургута напоминает о компромиссе, который нужно было заключить с природой.

Эти подробности делают весомее мои личные впечатления.

Так уж сложилась судьба (и спасибо редакции <Юности> за знакомство с Тюменью, со стройкой, с ее людьми!), что самые глубокие борозды в пластинке сознания прочертили именно первые эмоциональные впечатления о строительстве трассы Тюмень - Сургут - Нижневартовск, впечатления о тамошней человеческой атмосфере.

Дмитрий Иванович Коротчаев, ветеран строительства железных дорог в Сибири, запомнился мне ие директором, сидящим за большим столом и отдающим распоряжения, а интеллигентом, человеком широкого, свежего мышлении, близко воспринимающим все, чем живет и дышит земной шар; способным под стук колес отделанного в стиле <псевдобарокко> вагона, где-то там, посреди тюменских болот, страстно поспорить о проблеме совместимости природной среды и цивилизации, о вреде наркотиков и о многом другом.

И Олега Михайловича Шапош-ника память зафиксировала не в тот момент, когда ои с расстергну-тым воротом на двадцатипятиградусном морозе дает кому-то указания своим отрывистым голосом, сглатывая окончания слов, а когда своим перочинным ножиком, кажущимся миниатюрным в его мускулистых ручищах, чистит апельсин и с какой-то материнской нежностью раздает дольки своим спутникам, чтобы подкрепить их после трудного пути...

А вот коллективный снимок, оставшийся в памяти,- о Туртасе, вернее, о станции <Юность комсомольская>: как к наседке под крылья, льиут к Виктору Молози-ну члены его бригады - у всех такие детские лица! - словно ища укрытия от агрессивных журналистов, а он, Молозин, лихо, по-молодецки отвечает, сопровождаемый одобрительными взглядами своих подопечных: <Зимой работается легче, поскольку нет жары>.

Я часто вспоминаю Колю Доров-ских, про которого никогда - теперь об этом можно сказать прямо - не подумаешь, что это бывалый <сибирский медведь>. Прежде всего потому, что ему едва исполнилось 34 года. А во-вторых, из-за того, что при первом взгляде иа иего кажется, что этот высокий, худощавый, в очках человек попал иа стройку совершенно случайно, что ои скоро пожалеет о том, что любопытствующая натура завела его в эти места и что ои сделает все возможное, чтобы, не теряя времени, засесть в какую-нибудь хорошо отапливаемую городскую контору и заняться солидными сводками, длинными колонками цифр. А на самом деле все как раз наоборот: всего несколько месяцев, как Коля, избранный на почетный руководящий пост в профсоюзах.- прямое следствие его популярности,- ждет не дождется, чтобы вырваться из четырех стеи и снова ринуться иа стройку - в сиега, в грязь, в болота, ибо стройка стала органической частью его жизни. Кстати, что касается <медвежьего прошлого>, то Коля - в завидном положении: ему не требуется разными двусмысленными словами доказывать, что им сделано в прошлом,- об этом сами за себя говорят победоносно стоящие иа сваях дома иа станции <Юность комсомольская>, трубы водопроводов и газопроводов, связывающие таежный поселок строителей с цивилизацией. Его имя всегда называют, как только речь заходит о первом мол одежном строительио-моитаж-ном поезде, с честью выполнившем свою нелегкую пионерскую миссию. О Коле Доровских не забыли и строители трассы Абакан-Тайшет и те, кто, пройдя тюменскую школу, теперь внедряет <методы Доровских> на строительстве БАМа. В прошлом году, когда Коля еще возглавлял СМП-552, я поинтересовался у него, зачем ему понадобилось оканчивать юридический факультет, если все его помыслы, вся его энергия отданы железной дороге. Он тогда ответил мне-и это, как позднее выяснилось, вошло в поговорку в <Тюменьстройпути>-

одни из методов Геири Форда в автомобилестроении состоит в том, что ои окружает себя неспециалистами. Известно ведь, что узкий специалист становится подчас рабом своей профессии, ие в состоянии взглянуть иа вещи сверху, в то время как неспециалист зачастую быстрее находит оригинальные решения.

Я знаю, что эти скупые строки - лишь крошечный штрих к портрету строителей, но железная дорога живет во мие именно так - в виде таких вот быстрых кадров, коротких реплик и фраз, схваченных иа ходу, в движении. Насколько оии верны, правдивы, не мие судить. Но когда заходит речь о человеческой стойкости, о сибирском характере, именно оии прежде других оживают в моем сознании.

Франц КЁЛЕР,

<Горизонт>. ГДР.

ПАРОХОДОМ ХОРОШО, ПОЕЗДОМ ЛУЧШЕ

нов уже больше 25 лет работает преподавателем в Новосибирской школе судоходства. До этого в течение десятилетий он плавал почти по всем рекам Сибири. Многих капитанов, которые сегодня управляют судами на Оби, выучил этот человек. И наше плавание он проводит вместе со своими учениками, которые заканчивают практику.

Мы говорим с Марком Ивановичем о богатствах Сибири. Почти 140 миллионов тонн нефти даст Тюмеискаи область в этом году. Само собой разумеется, что самолетам с транспортировкой различных грузов для организации добычи ие справиться.

- К сожалению, и Обь ие может теперь со всем справиться,- говорит Марк Иванович и смотрит иа часы, сверяет расписание, которое у него, опытного старшего инструктора, конечно же, в голове.- На три с половиной часа опаздываем. На Оби низкая вода. Так что суда ие могут быть полностью загружены и идут медленно и осторожно. На многих участках реки одностороннее движение. Нужно часами ждать, чтобы пропустить движущийся навстречу транспорт. Любое расписание трещит по швам.

- Скорее бы построили железную дорогу! - сказал я.

- Скорее бы! - ответил ои с живостью.- Железная дорога, только оиа одна поможет нам по-настоящему открыть Сибирь...

Не конкуренцию видит ои в новой железной дороге. Не уменьшения значения судоходства на Оби опасается. Он смотрит в корень и думает о комплексном решении траиспортиой проблемы.

- Это и дешевле и рентабельней,- говорит Трясунов.- Судите сами, доставка одной тонны груза из Тюмени, скажем, в Нефтеюганск, стоит по воде 3 рубля, по зимнику - 80, самолетом - 270 рублей, а железной дорогой-копейки... Только для одной скважины надо приблизительно 700 тоии оборудования. Летом я эти тонны доставлю водой, а зимой" Если хорошо скооперировать железную дорогу, которая всепогодная, автодороги, аэрофлот и судоходство, мы сэкономим миллионы для нашей страны.

С большим уважением Марк Иванович рассказывает о строителях мостов, которые прокладывают пути железной дороге через многие реки и болота Сибири. Десятки миллионов рублей стоит мост через Обь в двадцати километрах от Сургута - гигантская цифра! И новый двухсоткилометровый участок на Нижневартовск будет стоить 220 миллионов - одни миллион рублей за километр!

- И все равно железной дорогой стоит заниматься! - говорит Марк Иванович и ие видит, что я в это время украдкой листаю свой блокнот и иахожу почти дословное высказывание, которое сделал руководитель западносибирского строительства железной дороги Дмитрий Коротчаев в разговоре со мной: <Экономисты подсчитали, что линия уже после пяти лет эксплуатации оправдает все расходы. Я лично убежден, что это случится еще раньше>.

Ночью наше судио причаливает

в- был во многих городах Со-ветского Союза. В большинство из них я прилетал на самолетах, в некоторые приезжал по железной дороге или автомобилем. В единственный город - город на Оби Нижневартовск - я добирался по воде.

- Только 180 дией в году су-доходна эта дорога - Обь. С мая по октябрь навигация. В этот период мы работаем без выходных,- говорит мужчина, с которым мие захотелось сразу же познакомиться. Подтянутый, осанистый, уверенные движения, точная, ясная манера выражаться и какая-то юношеская порывистость мало вязались с его сплошь седыми волосами.

Когда иа второй день нашего плавания мы вместе с ним сидели в нашей каюте и беседовали, мудрая речь этого человека свидетельствовала о большом жизненном опыте. Марк Иванович Трясу-

Самымн первыми приходят в тайгу изыскатели

к пирсу Нижневартовска. Прощание с Марком Ивановичем проходит по-сибирски.

- Желаю добраться в следующий раз до Вартовска поездом! - говорит ои.

Марек СЕЧКОВСКИИ

<Пшиязнь>, Польша.

ЛЕТАЙТЕ ПОЕЗДАМИ!

оворят, на Тюмени родилась эта шутка: <У нас в Сибири поездом летают, самолетом - ездят>. В самом деле, погода не балует тюменцев. Иногда сутками можно дожидаться очередного рейса на Север. Ну, а поезд - поезд всепогоден. Ему понадобится всего десять часов, чтобы доставить грузы от Тюмени до Сургута и чуть дальше - до знаменитого Самотлора, который ждет железной дороги.

Когда я впервые приехал на Тюмень, услышал спор.

- Самотлор иа языке хантос <мертвое озеро>,- говорили одни.

- Нет, Самотлор - значит <богатое озеро>,- говорили другие.

Я думаю, что в данном случае этимология не так уж важна; важнее само возникновение такого спора. Чтобы быть точным, скажу, что спор вели не специалисты-языковеды, а техники-неф-тяннки, люди Самотлора. Я сам такой спор потом слышал не раз и решил, что Самотлор б ы л мертвым озером, а стал живым. Живым благодаря нефти. И людям, которые заставили озеро открыть своп богатства.

Русскому слову <освоение> трудно подобрать адекватные выражения в других языках. А означает оно: сделать землю с в о-е й, такой, чтобы человек почувствовал себя на ней хозяином. Но если бы слово <освоение> было только трудно для перепода! Куда труднее претворить его в жизнь...

И еще одио слово - <изыскатель>. Когда слышишь его точный перевод - греческое <геодезист>,- представляешь себе нечто солидное, в галстуке, с теодолитом. А ведь изыскатель... Я видел изыскателей в тайге и на тюменских болотах. Это пионеры, отважные рыцари нового, рыцари жизни, которая именем своим послала их открывать неизведанное. Открыватели, изыскатели земель для человека.

Два с лишним года тому назад я увидел тюменскую землю в первый раз. Приземистые, солидные <особнячки> старого Сургута, срубленные из целых кедровых бревен, н вдали могучий силуэт Сургутской ГРЭС, остатки рыбачьего прошлого Усть-Балыка и новый Нефтеюганск, куда я добрался из Сургута по знаменитой бетоике и потом летел вертолетом до Нижневартовска над гигантским океаном болот, тысячами рек и ручьев.

До боли в глазах я всматривался в унылый пейзаж. Ага, есть! Тянется черная тоиеиькая ниточка - нефтепровод петляет, выбирая участки более или менее надежного грунта. А вот крошечные, как муравьи, фигурки, которые на глазах вырастают, когда мы снижаемся и садимся на маленьком кусочке твердой почвы. Только сейчас все приобретает свои обычные размеры: огромные машины, которые держат в железных лапах толстую черную трубу, обматывают ее изоляционным слоем, греют, смолят, сваривают.

Трудно было представить, как можно покорить этот край трясин, как его освоить. Как переправить сюда тяжелые экскаваторы, бульдозеры, машины, наконец, трубы - сам нефтепровод, который на этой шаткой, колышущейся земле (если вообще можно говорить о земле) нужно смонтировать, изолировать, а уж только потом затопить. Я смотрел с вертолета вниз и вспоминал слова одного товарища из Сургута:

- Мороз - это наш конструктор. Пока ои есть, земля нам повинуется. А тут вдруг метеорологи предсказывают потепление! Только бы успеть, только бы успеть!

Роман Кузоваткин, начальник нефтяников Нижневартовска, рассказал мие такую историю:

- Мы пожаловались как-то в главк, что условия у нас трудные. Справимся, конечно, но просим выделить дополнительное оборудование (тогда г оборудованием было трудно: доставляли его водой, а то и воздухом). Приехала инспекция. Погода отличная, солнечная, морозец сковал землю, едем себе в <газике>, как по столу. Инспектор доволен, мы скисли, потому что глупо получалось... Ои даже посмеивался над нами: <Эх вы, где же ваши сложности"> И уехал. А через несколько месяцев приехал он снова. И мы его прямо из аэропорта той же самой дорогой до города, если Нижневартовск тогда можно было так назвать. Бураи, ничего ие видно. <Газик> с начальством не только увяз в болоте, а даже тоиуть начал. Другой <газик> подъехал - инспектор пересел. Этот второй визит был для нас более удачным - получили оборудования вволю. Железная дорога нам позарез нужна, позарез.

Эту историю Роман рассказывал в милой, симпатичной гостинице, в теплом зале, в хорошей обстановке. Речь шла о давних временах, о пионерских. Теперь мой собеседник был спокоен, даже посмеивался. И я понимал, откуда его спокойствие. Железная дорога была у Сургута. Скоро и до Самотлора предстоит <летать поездами> и трубам и нефтяному оборудованию - освоение приобретало иные темпы и размах.

Каетан ГРУШЕЦКИЙ,

<Трибуна люду>. Польша.

ГЛАВНОЕ БОГАТСТВО

Rамое глубокое впечатление, которое осталось у меня от поездки по новой дороге от Тюмени,- соприкосновение двух эпох, следы которых здесь, в Западной Сибири, весьма ощутимы.

Неверно кто-то иаписал или сказал, что строительство дороги Тюмень - Нижневартовск оказалось в <тени БАМа>. Железная дорога через территорию, которая дает значительную часть добываемой в СССР иефти, ии с чем не сравнима. Но это только отступление. Мне хотелось бы погово

рить о людях, традициях и перспективах этого края.

В стороне от трассы, в Ялуторовске, я встретился с Александром Зайцевым, электриком городского комбината. Он один из тех, кто первым принял иа себя удар фашизма - защищал Брестскую крепость. Александр Зайцев сегодня создает новую экономику иа сибирской земле. Живет и работает ои рядом с теми деревянными домиками, где когда-то жили ссыльные декабристы. Эти люди, осужденные царизмом на каторгу за свою любовь к родине, были первыми носителями цивилизации и культуры в этом отдаленном крае. И хотя сегодня главное здесь - быстрое экономическое развитие, хочется в мыслях снова вернуться назад, чтобы еще раз уяснить себе историческую последовательность, диалектическую правду о том, что ничто ие рождается иа пустом месте.

Я все время думаю об этом и мысленно сопоставляю старый деревянный Тобольск и новые постройки: прекрасный по архитектурному решению железнодорожный вокзал и большой современный речной порт. Разглядывая старинные, конца прошлого века, фотографии улиц Тобольска, вымощенных деревянными плитками, я вспоминаю и старинную церквушку в стиле барокко, вероятно, единственную в своем роде, и деревянный, сказочно красивый театр.

Я листаю свой блокнот, где у меня записано, что в Тобольске строят нефтекомплекс, один из самых больших в мире, который предназначен для переработки тюменской иефти и газа. В моем блокноте много таких записей. Здесь строят аэродром, там - новый жилой квартал, а там - школу на 700 мест, керамзитовый завод. Молодежная бригада строителей - Борис Ганжа, Григорий Сидоров, Владимир Чугуиов - люди, приехавшие издалека и пустившие здесь кории. Приехали оии ие на пустое место. Тобольск богат традициями. Около 200 лет назад в этом городе, который насчитывает почти 400 лет, был основан первый театр. Здесь находились проездом в ссылку Радищев и его единомышленники.

Мне, поляку, почти на каждом шагу встречались благороднейшие примеры участия моих земляков в жизии Тобольска. Польские ссыльные вместе с русскими заложили здесь основы того братства, которое затем помогло им выстоять в борьбе <за вашу и нашу свободу>. Достаточно взглянуть на одно из изданий путеводителя по музею при тобольском кремле: первым социал-демократом, приехавшим сюда из Петербурга для организации кружка, был польский студент - сын живущего в Тобольске ссыльного. Таких примеров здесь много на каждом шагу.

Не могу ие вспомнить еще вот о чем: в давние времена самые светлые умы России и Польши в условиях политической ссылки боролись за прогресс и демократию, а сегодня молодежь обеих наших стран создает новую историю. В то время, когда комсомольские бригады строят железную линию через Обь до Сургута и Нижневартовска, польские молодежные бригады приступают к строительству нефтепровода, который пойдет от Полтавы через прибалтийские республики. Интернационализм родился в давние годы совместной революционной борьбы и является сознательной линией наших партий. Для нашего общего будущего мы работаем вместе, где бы это ни было: над Обью, иад Вислой, иа Балтике.

Если бы ссыльные декабристы могли увидеть эту молодежь, с которой мы встретились на станции <Юность комсомольская>!..

В бригаде Виктора Молозина работает Катя Захарова из-под Ростова. Здесь она получила среднее образование, а теперь продолжает учебу в техникуме. Здесь звание мастера получил парень из Киева, Ивченко, который сказал, что <сдает на стройке экзамен на человека>. Петр Чериу-щенко получил здесь третий разряд и стал специалистом. Вот так из отдельных биографий складывается образ молодого современного высококвалифицированного рабочего.

- Здесь, в Сибири, я чувствую себя по-настоящему самостоятельным человеком,- сказала Алла из Горького. Может быть, и есть в этих словах отзвук прочитанных книг о романтике и приключениях. Может быть... Но мне кажется прежде всего, что феноменом сегодняшнего развития западносибирского края является сам молодой рабочий, который эти книжки <проглатывает>. Молодой рабочий с дипломом. С широким горизонтом и хорошей профессиональной подготовкой, наследующий добрые культурные традиции прошлого, помнящий родство.

Приехал лн он сюда привлеченный столь частой в литературе сибирской романтикой или по другим причинам - для меня лично это не самое главное. Мне в этой поездке запомнилось ие столько строительство, которое ведет чта молодежь, сколько она сама. Строитель будущего.

Арношт БАК,

<Правда>. ЧССР.

ДОРОГА ТЕРПЕНИЯ - ДОРОГА ЖИЗНИ

иогда у нас и в конце мая выпадет снег, а в октябре

уже настоящая сибирская зима. Зато природа здесь великолепная. Большую часть года можно кататься на лыжах - по субботам и воскресеньям.

- В тайге,- рассказывали иам строители из Тобольска,- можно охотиться иа пушного зверя. А летом здесь множество водоплавающей птицы, особенно гусей и уток. На девятистах окрестных озерах их, пожалуй, больше, чем в целой Европе... Есть здесь и ценная рыба. Поэтому, если здешний рыбак вам скажет, что лов был неудачный, рыба не клевала, шли одни щуки, вы можете быть уверены, что он действительно недоволен этим уловом...

Все это подтвердили нам и комсомольцы на следующей станции <трассы терпения> в отдаленном местечке Туртас, которое недавно было переименовано в <Юность комсомольскую>. Здесь, иа новом месте, обосновался 522-й строительно-монтажный поезд.

Строить здесь дорогу - это зна-чи! в зимние месяцы, когда промерзшая почва доступна технике, вырубать и расчищать в тайге просеку шириной в 80 метров, вычерпывать под железнодорожную насыпь смерзшуюся топь и вместо нее насыпать до уровня близлежащего грунта песок н щебенку, которые привозят с Урала. Это значит возводить мосты и мостики, везти иа строительство технику и стройматериалы в таком количестве, чтобы хватило на весенние и летние месяцы, когда связь с Большой землей можно поддерживать только вертолетом.

В беседе с комсомольцами мы часто задавали один и тот же вопрос: <Почему вы, специалисты, приехали имеиио сюда, где зимой страдаете от пятидесяти-градусиых морозов, а летом от тридцатиградусной жары и мошки, которая донимает так, что приходится надевать сетки" Ведь в Советском Союзе так много возможностей работать и в более спокойных условиях">

Из многочисленных ответов приведу один, который, иа мой взгляд, наиболее характерен.

- Ничего сенсационного я вам ие скажу,-начал свой рассказ Михаил Ивченко. Родом ои из Киева, окончил железнодорожный техникум.- Перед армией я работал на строительстве железной дороги в Казахстане. По возвращении домой на! \ хорошую работу в проектном институте, рядом были друзья, знакомые еще с детских лет. А тут вдруг - ив газетах, и по радио, и по телевизору - читаешь, слышишь, видишь, что в Сибири идут большие дела. В Тюменской области нужно строить города, промышленные объекты, использовать богатые запасы нефти и природного газа. А прежде всего нужно проложить железную дорогу через необжитые края, болота и туидру. Если вы молоды, кипите энергией, а тут такая возможность - не захотелось бы вам проверить свои силы и возможности"! Ведь это настоящая романтика! Не та, нереальная, а романтика созидания, если хотите, советская, комсомольская романтика... В бригаде я самый младший. Работаю в ией три года. Я привык к здешним условиям, к рабочей и жизненной обстановке, где черное есть черное, а белое -- белое, где каждый характер раскрывается до конца. И выдерживают только сильные и прямые характеры. Я рад, что выдержал, что не оказался среди тех четырех парией из нашей бригады, которые надломились и уехали домой. Нет, деньги здесь ие играют главной роли, хотя кто будет отрицать материальный момент. Главное, что ты очень скоро можешь стать тем, кем хочешь, иа что у тебя хватит сил, воли и воображения.

Михаил собирается поехать на БАМ, как только первые поезда пойдут на Нижневартовск.

Долго, до самой ночи, слушали мы рассказы комсомольцев из СМП-522. О том, сколько их, ребят, стало мастерами железнодорожного строительства, кто где хочет работать в будущем. О том, как к ним прямо иа производство приезжают преподаватели из технических вузов, сколько ребят учится заочно, как решили они выполнять дневные нормы за шестерых Героев Советского Союза, погибших в годы Великой Отечественной войны, а заработанные деньги посылали в Фонд мира.

- А кто здесь из Чехословакии" - Под самый конец беседы в комнату с мороза вошли четверо парией.

Мы, Станда Оборский, корреспондент <Руде право>, и я, представились. Нас засыпали похвалами:

- Замечательная машина <Татра>. Вот только если б она была лучше приспособлена к сибирским морозам...

Такое мнение высказывалось неоднократно в Сургуте и в Нижневартовске. Мы пообещали донести до конструкторов пожелание сибирских шоферов - одеть <Татры> в прочные, теплые - для Сибири - одежды.

Пале АНДЕРСЕН,

<Ланд ог Фольк>. Дания.

ТЮМЕНЬ-НИЖНЕВАРТОВСК- БАМ

огда сидишь в современной - ^Ш квартире в Москве, чита-Чв^ешь газеты, слушаешь <Маяк> или смотришь телевизор и рассеянно попиваешь чашку кофе с коньяком, то кажется, что Тюмень-Сургут и БАМ где-то ужасно далеко. С восхищением думаешь о строителях, лесорубах, рабочих железной дороги, которые трудятся в сибирских болотах, тайге, лесах, укрощают бурные реки, потом вздрагиваешь немного в кресле в теплой комнате и обращаешься к членам семьи: <Какую огромную задачу взяла на себя молодежь. По силам ли">

...На БАМ можно попасть различными путями. Мы решили начать с Тюмени, хотя, как известно. Тюменский край расположен в нескольких тысячах километров от озера Байкал.

Столь сложный выбор маршрута следует пояснить. <Бами-

сгы>,- рассказывали иам,-это эрудированный и ироничный народ, и не хотелось появляться перед ними неподготовленными, задавать непродуманные вопросы. Именно поэтому мы решили сначала проехать по железнодорожной магистрали Тюмень - Нижневартовск, посмотреть, как оиа строится, познакомиться с ветеранами этой важной трассы, чтобы иметь хорошие исходные позиции для последующих встреч с < амистами>. Так оно и получилось: прежде чем приехать иа БАМ, у нас состоялась не одна беседа со строителями, с учеными, специалистами. Мы хорошо подготовились, уяснили для себя логику сибирской стройки.

В скромном, но чрезвычайно уютном местном поезде мы проехали по магистрали Тюмень - Нижневартовск. Делали остановки в различных местах, встречались с чудесными людьми. И самое главное - мы собственными глазами увидели, что такое строительство железнодорожной магистрали, когда люди пробивают себе путь сквозь коварные заболоченные места, казалось бы, непроходимые лесные массивы, <дикую> тайгу, преодолевают бурные реки, бывают свидетелями снежных заносов, бурь и метелей.

И вот, наконец, мы на БАМе.

<Бамисты>, как известно, живут в теплых вагонах с электричеством. В новых городах, которых еще нет на официальных картах СССР, вагоны ставятся в форме лучей, исходящих от площади,- отдельно вагончики для женщин и мужчин.

В каждом новом городке есть одноэтажные деревянные дома с магазинами, где можно купить все: произведения А. С. Пушкина, продукты питания и консервы не только советского производства, но и всех стран - участниц СЭВ, необходимое сиарижение, в том числе обувь, сапоги, одежду, а также совершенно необходимый в здешних местах набор <БАМ>. Речь идет о тяжелом стальном <дьяволе>. Изготовленный в форме складного ножа, он включает в себя ложку, вилку, нож, штопор и консервный иож. Прошло несколько дией, прежде чем научился обращаться с этим инструментом.

Мы познакомились здесь с бригадой лесорубов. В бригаде 11 мужчин и одна девушка. Бригадир Сергей, самый старший из ребят, ему 25 лет, рассказал, что после службы в пограничных войсках иа Дальнем Востоке ои вернулся в родион колхоз в

Харьковской области. Работал комбайнером, был очень доволен жизнью, ио когда прозвучал призыв ехать на БАМ, он сразу же подал заявление и и июле 1974 года начал работать бригадиром. Светлана приехала из Киевской области, ей 22 года. Она занимается хозяйством и пользуется в бригаде не меньшим почетом, чем светская дама или кинозвезда. Она заботится о ребятах, а они, в свою очередь, чувствуют особую ответственность за нее и помогают ей по хозяйству.

Члены бригады хорошо зарабатывают - как с точки зрения советского человека, так и датчанина,- до 400 рублей в месяц, ио решительно заявляют, что работают на БАМе не ради денег.

Поскольку я в общей сложности провел в Советском Союзе одиннадцать лет, то, во-первых, мне знакомы чувства, свойственные истинному гражданину СССР, а во-вторых, мне кажется, я могу разбираться в людях и проводить различие между искренними людьми и людьми, которые <выдавливают> из себя фразы лишь из вежливости.

Мы наблюдали эту бригаду и в работе, старались не мешать ей, не нарушать нормального рабочего ритма, ио - извините, наши дорогие советские друзья,- мы все же <уговорили> бригаду попозировать, свалить несколько деревьев для наших фотокорреспондентов. Вообще молодой лес в тайге расчищается бульдозерами. Машины острыми ножами просто вырывают деревья с корнем, но огромные деревья, растущие в лесу, сваливаются с помощью бензопилы. Хотя дерево пилят два человека и создается впечатление, что это им удается легко, чувствуешь за всем этим силу, смелость и опыт.

На стройке БАМ повсюду действует <сухой закон>: ни капли спиртного в течение пяти рабочих дией, но в субботу и воскресенье потребление небольшого количества спиртного разрешается. Разумное решение, которое полиостью выполняется: никаких проблем в этой связи не возникает.

Но проблема все-таки возникла в субботу, 8 марта. Я и мои югославский и итальянский коллеги были приглашены в женский вагончик. Девушки купили чудесные пирожные и шампанское и накрыли богатый стол, типичный <русский стол>, как мы его называем. Цветов, конечно, нельзя было достать - вот в чем проблема! И тогда мы обернули датский шиапс, итальянский вермут и югославскую сливовицу в сосновые ветки и украсили все это множеством красных бантов.

Мы провели чудесный вечер, мы разговаривали о БАМе, о тех великих перспективах, которые сокрыты в планомерном использовании неисчерпаемых богатств Сибири не только для нашего, ио н для будущих поколений.

публицистика

Николай ЧЕРКАШИН

НАД

ОКЕАНОМ

cиногда в жизни я не забирался еще так далеко н высоко от дома - почти в стратосферу невесть какого полушария Земли. Самолет-разведчик морской авиации летит над океаном...

Я лежу в узком проходе между пилотскими креслами на своей шинели н дышу в кислородную маску.

Подо мной полик-эскалатор. Его ребристая, резиновая лента подвозит обитателей головной кабины к нижнему люку в том случае, если кто-то раиен, без-движеп, а машину, подбитую в бою, иужио срочно покинуть. Дальше сработает парашютная автоматика... Лежать тут неуютно уже от одной мысли, что кто-то случайно может нажать пусковую кнопку транспортера. Знаю, что никто не нажмет, а все-таки... Перед самыми глазами - нога правого пилота в черном полуботинке. Она покоится на широченной, как совковая лопата, педали в по -ладони от моего виска.

Давным-давно, еще школьником, я видел фильм, в котором герой, спасающийся от кого-то на самолете, забирается в одноместную кабину под йоги летчика. Кадр настолько зримо передавал гнетущую тесноту, что любая мысль о сжатом, давящем пространстве и сейчас еще вызывает во мне судорожную попытку высвободиться неведомо из чего. И вот теперь, когда это жутковатое видение осуществляется наяву, я равнодушно пытаюсь уснуть.

Странное оцепенение снизошло на меня в какой-то час полета. Я ие посмотрел тогда на часы, потому что посчитал приступ сонливости мииутиой слабостью, к тому же приступ этот был настолько силен, что поднять руку и отогнуть рукав казалось делом немыслимой трудности. Видимо, это случилось довольно поздно, потому что, когда я уговорил себя при-

<...Видимость отличная. Винты секут солнечные лучи в четыре соломорезки...>

Фото Н. ЕРЖА.

лечь иа полчасика (иногда легкая дрема позволяет сбить сонную одурь), щека заскребла о шинельное сукио щетиной, отросшей уже в полете.

Думаю, что меня уложили инфразвуки. Те самые ие слышимые, а скорее видимые звуки, которые испускаются качающимся маятником, волнующимся морем, ветками, дрожащими иа ветру. Испускают их и все машины, если какие-то детали в иих вибрируют с частотой, меньшей 15 колебаний в секунду. В ин-фразвуковой зоне люди испытывают раздражение, головные боли, недомогания, сонливость. Кто-то из ученых даже установил, что при 7 герцах пульсация человеческого кровообращения начинает <затухать>, как и всякий <колебательный коитур>, попавший в противофазное воздействие. Сердце останавливается, точно качели, когда их толкают совсем в другую сторону. Кто зиает, может, какофония наших турбин сполна насыщена и этими <инфра>. И, значит, в сои клонит не только меня... Что-то уж очень неподвижны оба пилота. И веки у командира опущены слишком иизко. И кисти его как-то безучастно покоятся на черных рукоятях. Ну, конечно же! Это не руки покачивают штурвал, а сам штурвал качает их! Я привскакиваю. Сна как ие бывало.

- Товарищ майор!..

К счастью, крик тоиет в гуле турбин. Майор Харламов, задрав голову, переключает иа верхнем приборном щитке тумблеры. Вот он снова опускает руку на штурвал и замирает в прежней позе. Сон, развеянный вспышкой страха, обрушивается с новой силой. Но теперь я знаю, как с ним бороться. Надо все время чем-то будоражить себя, подхлестывать любыми эмоциями - страхом, стыдом, восторгом... И скорее восторгом. Ои совсем еще свеж, и, чтобы вызвать его, нужно вспомнить лишь самое начало полета, то, что было утром...

А утром был затерянный в болотах аэродром. Березы обступали стоянки, и над кронами высились серебристые вертикали с огромными, в размах человеческих рук, звездами. Краснозвездные кили, составленные одни к одному, сливались в сплошную гребенку, конец которой уходил к синеватой кромке леса.

В бабушкиной сказке бросали перед врагом волшебный гребень, и на пути его вырастала непроходимая чаща. Вот он, этот гребень...

Бой начинается с разведки. Чтобы отыскать затерянные где-то в океане корабли <противника>, определить их мощь, курс, координаты, с бетонки затерянного в болотах аэродрома поднимутся сейчас два самолета. Они стоят расчехленные и почти голубые от отраженного в плоскостях неба. Их мощные крылья закинуты назад, как руки конькобежцев.

Через пять минут экипажи, выстроившиеся под винтами, сменят морские фуражки иа шлемофоны, займут свои места в машинах...

В разведку как в разведку, разве что парашюты еще, надувные оранжевые жилеты да термосы с чаем, подкисленным апельсиновым экстрактом.

- По машинам!

Выруливающий перед нами самолет иа секунду погасил хвостом солице.

Плавно и прочно замкнулся входной люк с зарешеченным иллюминатором. Легкий звон турбин перерастает в шипящий свист, свист - в вой, вой - в рев, рев - в грохот... Изнемогая от собственной мощи, воздушный гигант выруливает на старт, подрагивая на стыках бетонных плит. Миг перед разбегом. Самолет мелко трясется, как осаженный конь. Отпусти тормоза, и ои стрелой прянет в иебо. Грохот турбии пронизывает тонкий, почти ультразвуковой свист, легкий рывок - и мы катимся по бетонке. Исчирканная, как спичечный коробок, полоса уносится назад, все убыстряясь, убыстряясь и убыстряясь.. Пространство, которое обычно так медленно стелется тебе под ноги, так нехотя проплывает за твоим плечом, сливается в смазанные струи, обтекает тебя с быстротой горной стремнины. Считанные мгновения в жизни отпущено человеку испытать столь упоительную скорость, не отрываясь от земли. Резкий толчок, и тряска переходит в плавный лет. Проход между пилотскими креслами становится вдруг очень крутым, будто тропа в гору. Мы возносимся почти что спинами к земле.

Я устроился в самом кончике самолетного носа - в прозрачном обтекателе штурманского отсека. Ноги в кабине на глухом полу, а тело распростерто над застекленной бездной. Радостно и жутковато смотреть вниз, ие видя никаких приспособлений для полета. Аэрофлотскому пассажиру неведомо это головокружительное зрелище - наплывающая иа тебя Земля. Да, это именно Земля - вспученный горизонт открывается ие линией, а дугой, зримой выпуклостью планетного шара. Так видят Землю космонавты. Но у меня преимущество: из моего прозрачного колпака оиа не ограничена никакими иллюминаторами, рамами, рамками. Я вбираю столько пространства, сколько могу захватить глазами. Я вижу реки целиком - от истоков до устья. Я лечу лицом вперед с неимоверной скоростью. От меня остались лишь глаза. Тело, руки, ноги вошли в плоть самолета, я чувствую его сейчас от крыла до крыла - это из меня выметываются реактивные смерчи, это я принимаю в лоб хлещущий ветер, это я парю иа упругих потоках.

Для удобства я подбираю йоги и вдруг замечаю, что стою на коленях перед заснеженными лесами, перед старинными северными городами, где <мостовые скрипят, как половицы>, перед невидимыми отсюда людьми. Торжественный восторг подступает к горлу: вот бы где - иа этой высоте! - принимать присягу...

Пошла тундра. Она источена речушками, как доска узорами короеда. Порой извивы рек напоминают витки нерастянутой пружины. Россыпью слюды про блестели болотца. Мы летим в пространстве былых ожесточенных воздушных боев. Облака здесь и по сию пору должны быть усыпаны обломками самолетов.

Штурман передает мне хлеб с сыром, стаканчик сока. Что, так быстро уже обед?

Я не чувствую особого голода, ем машинально: что поделать, если здесь такой порядок. Крошки падают на стекло, я торопливо их подбираю, будто вот-вот раздастся строгий глас: <Не сори на Землю!>

Большая высота может вызывать вовсе не столь радужные ощущения. В качестве иного примера психологи ссылаются на признание американского летчика-испытателя Бринджмэна: <Здесь чистый, незапятнанный мир...> На земле <незаметно никаких следов цивилизации,- это просто обширная рельефная карта с горами из папье-маше н зеркальными озерами и морями... Все так, словно я едииствеиное живое существо, связанное с этой совершенно чужой и необитаемой планетой, лежащей ниже на 24 километра. Несущий меня самолет и я - одиноки в бескрайнем небе>.

Нам несколько легче - каждый из нас (кроме блистерного стрелка либо командира огневых установок) может в любой момент увидеть своего напарника, соседа, услышать голос любого.

Видимость отличная. Вииты секут солнечные лучи в четыре соломорезки. Влетели в снежный заряд и снова в солнечную полынью. В колпаке то пасмурно, то ярко. По нему хлещут то дождевые струи, то метельные плети. Автопилот ведет машину точно на север. Но позади меня иа крохотном выдвижном столике высчитывает поворотную точку иа запад капитан Чернецов. Штурманский отсек обшит зеленой стеганой тканью и напоминает больше землянку, чем поднебесную кабину.

Если отдернуть шторку позади штурмана, увидишь обоих пилотов - командира корабля майора Харламова и капитана Федорова, сидящих в муравейниках цифр н стрелок. Когда машина попадает в болтанку, они управляются со штурвалами сноровисто и властно, как ковбои с бычьими рогами.

Я перебираюсь из штурманского обтекателя в пилотскую кабину. Приборная доска совсем не <доска>, а целая стенка. Ее панели расположены не только спереди, но и на потолке и по бортам кабины. Оиа назойливо лезет в глаза всюду, закрывая большую часть обзора. <Я, я здесь главная,-притягивает оиа глаза.- Смотри только иа меня. Я указую полет, и верь только моим стрелкам>. И это так, потому что летчики могут перелететь из конца страны в конец, не видя ничего, кроме шкал и циферблатов.

Приборная доска - стьж, на котором машина переходит в человека, и наоборот. Пучки цветных проводов, подведенных к ее приборам, продолжаются зрительными нервами. Однако сам стык перехода довольно узок: на пару глаз приходятся сотии приборов, лампочек и других средств сигнализации. Число их по сравнению с оборудованием самолетов времен минувшей войны выросло раз в 10. Специалисты по инженерной психологии пытаютси сейчас <подключить> от самолета к человеку новые информационные каналы, перевести часть зрительных сигналов в звуковые. Таким образом, летчик будет внедрен в машину не только руками и йогами, но и зрением и слухом, ие говоря уже о вестибулярном чувстве. Кстати, первые летчики, поднимавшие в воздух этажерки иа велосипедных колесах, определяли скорость своих машин иа слух - по свисту ветра в тросах-расчалках.

Приборная доска исписана как ка казскаи скала, ио в скучной технической прозе встречаются порой слова поэтические - названия цветов, минералов, животных, условно обозначающие отдельные агрегаты; слова угрожающие - <огонь>, <аварийно> и даже в рифму - <маслоопасно>.

Здесь не вспыхивает табло <Не курите! Пристегните ремни>. Боевая машина языком множества надписей говорит с экипажем на <ты>: <проверь>.. <включи>.. <нажми>.. <сними>...

За бронеспинками пилотских кресел в крохотных купе друг против друга сидят остальные члены экипажа. В самом же конце головного отсека восседает иа тройном возвышении, уходя головой в стеклянный колпак блистера, воздушный стрелок-радист прапорщик Музыка. Его сотоварищ по оружию командир огневых установок прапорщик Тарасов замкнут в корме в пирамидальной прозрачной кабинке под самым килем и общается с экипажем лишь по самолетному переговорному устройству. Часами созерцая из поднебесья землю в тесном своем одиночестве, ои давно уже должен стать либо философом, либо поэтом. Во всяком случае, Диогеи позавидовал бы такой <бочке> для размышлений.

Воздушные стрелки относятся к <летио-подъемио-му составу>. Их <поднимают> в воздух: может быть, поэтому все авиационные лавры достаются чаще тем, кто поднимает.

Несколько лет назад с самолета типа нашего сорвало блистер обстрела верхней полусферы, а стрелок был выброшен по пояс и распростерт на фюзеляже встречным потоком. Держали его только ремни подвесной системы - парашют, на котором ои сидел, зацепился за что-то в кабине. Ураган, обтекавший самолет, сорвал с него все, кроме галстука, даже часы с кожаного браслета. Пария попытались втащить за йоги, но безуспешно. Командир бросил машину вниз. Прошли минуты, пока удалось уйти с высоты и снизить скорость настолько, чтобы втащить прапорщика в кабину. К счастью, экипаж не растерялся: покрытую инеем спину стрелка растирали воротниками меховых курток. Только с волос иа голове иией никак не сходил. Присмотрелись, а это седина.

В тот же день пострадавшего удалось переправить в Ленинград. У него были обморожены почки. Врачи ие ручались за исход операции... А прапорщик выжил, вернулся в родную часть и снова сел под блистер верхней полусферы.

Сейчас он летит с нами, только на ведомом самолете.

Тундра сменяется морской гладью, и зеленая карта на штурманском столике уступает место голубой. Высота такая, что за нами уже тянется шлейф инверсии и в ход пущены кислородные маски. На черноватом прикосмическом иебе крылья нашей машины отливают нестерпимым ртутным блеском - стрелок-радист даже повернулся к солнцу затылком. Море с нашей высоты - взморщеиный голубой кисель. В теии облаков оио-темно-синяя твердь, рябая, будто свежеобтесаниый гранит. А вот. и первые льдины. Оии белеют толченой скорлупой. И вскоре голубое исчезает под белым - пошла сплошная заснеженная равнина. Ледовитый океан плывет под крылом, рас-тресканный, как бок белого кувшина. Трещины всех стадий разрушения: от волосяных линий первого надлома до рваных промежутков разбитых вдребезги кусков. Изломы иных длинны и извилисты, словно реки: зигзаги других расчерчены по линейке. Контраст синего и белого пронзителен, как иа полотнах Рокуэлла Кента.

В смотровом окошечке моего кислородного прибора в такт дыханию расходятся и смыкаются два голубых лепестка. Они похожи на легкие в миниатюре, к которым ведет зеленый тугой кислородный шланг. У иас у всех сейчас общая дыхательная система. Самолет питает нас эликсиром жизии - кислородом, и это уже не просто связь человека с машиной, это почти симбиоз людей и техники. Много позже я нашел в романе Джона Херси такие строки: <На десяти тысячах Мерроу обратился к иам по переговорному устройству и приказал надеть кислородные маски... Здесь мы находились в чужом воздушном океане... и это делало нас зависимыми друг от друга, как никогда раньше. Все десятеро мы были привязаны к самолету и друг к другу этими несущими жизиь шлангами... Ни до этого полета, ии позже я никогда ие испытывал подобного чувства общности>.

Чувство общности необыкновенное. На земле такого ие испытаешь в самой теплой компании.

В полдень прошли черту полярных владений СССР и вышли в нейтральное пространство. Мы летим, пересекая меридианы, часовые пояса, границы северных морей. Штурман едва успевает менять карты, благо, их у иего целый портфель. Но вот с экрана навигационного локатора исчезли призрачные очертания берегов. Впереди океаи.

Старший лейтенант Макаров уткнулся в резиновый раструб экрана: вспышка лучика, обозначающая <цель>, может появиться каждую секунду. Я снова перелезаю в носовое остекленение: так вот она какая, Атлантика... Горизонт скрыла дымка, вода сошлась с иебом, и мы висим в центре огромного голубого шара.

Океан лазорев и безмятежен: плывут кудрявые райские облачка. Океан пахнет кофе укропом, смородиновым листом и солеными огурцами - это внештатный начпрод экипажа открыл старую парашютную сумку, куда сложены все бортпайки. Батоны торчат из нее, словно из кошелки. Говяжья тушеика, галеты вприхлебку с кислородом, вишневый сок с лимонными дольками и черный хлеб авиации - шоколад - обед морских летчиков.

...Майор де Сеит Экзюпери был тоже воздушным разведчиком. 31 июля 1944 года он поднял свой самолет в иебо над Средиземным морем. Как ои погиб, никому ие известно. Его фронтовые товарищи вообще избегают слова <погиб>. Оии говорят, что Сеит-Экзюпери <не вернулся из полета>, и это звучит так, как будто н сейчас еще, спустя 30 лет, со стороны моря может появиться маленький самолет и приземлиться иа пыльном корсиканском аэродроме, с которого он ушел, имея горючего иа 6 часов. <Не вернулся из полета> оставляет надежду, что самолет Экзюпери занесло куда-нибудь иа планету к Маленькому Принцу, и он все еще роется там под раскрытым капотом. Но специалисты сходятся в одном - безоружный самолет Экзюпери был сбит немецкими истребителями.

Драма воздушного разведчика состояла тогда в том, что в отличие от своих коллег в других сферах разведки ои ничем не прикрыт: ни огнем товарищей, ии кустом, ии камуфляжем, ии чужой фамилией.

Он на.виду в самом неуютном смысле этого слова. Высота ие спасает его от чужих глаз (оиа выдает его шлейфом инверсии), не прячет от лучей радаров. Разве что и самые мощные радиолокаторы имеют пределы обзора. Тогда держись от инх в стороне, уповая иа чутье и счастье.

Я попал в очень неудачный полет: запас горючего велит уже возвращаться домой, а <цель> все еще не обнаружена. Весьма сомнительно, что ее вообще можно здесь иайтн. Весь океаи затянут облаками. Надежда только иа бортовой локатор.

- Ну, что там? - в который раз вопрошает Макарова командир. Не отрываясь от раструба, оператор пожимает плечами.

Внизу - серая хмарь, иа экране - зеленая скука. Влетаем в облако. Тусклое пятно солнца проступает как сквозь мутную воду. Глаза трудно сфокусировать иа чем-либо: все бесформенно, рыхло, расплывчато.

Ничто ие выдает движения. Ни одна стрелка не дрогнет иа приборах. Нудное гудящее висение в белесой пустоте. Лишь мерио подрагивает полик под йогами, да ритмично волнуется рокот моторов - <Урр-рра, урр-рра>. И тут я почувствовал, что засыпаю неудержимо, как под наркозом. Это была первая волна сонной одури, и думаю, что накатила оиа ие только иа меня одного. Веки отяжелели и падают сами, как защелки почтовых ящиков.

- Пора возвращаться, командир,- предупреждает штурман,- горючего только-только дотянуть...

- Поиял. Ну что там, Макаров"

- Пусто...- вздыхает наблюдатель.

Самолет ложится иа обратный курс - домой. Не повезло.

Дальше все было похоже на ходьбу по непрочному насту, когда проваливаешься через шаг и теряешь счет этим провалам. До сих пор не могу понять - то ли инфразвуки меня уложили, то лн сказалась иервиая перегрузка. Но ведь те, кто управлял машиной, ее турбинами, антеннами, пушками, напряжены были во сто раз больше. Они-то что делали, чтобы ие уткнуться лбом в штурвал, в панель, в экран, в прицел"!

В одном из просветов ясного сознания услышал крик радиооператора. Слова расплылись в зыбком гуле, но охотничий азарт, радость и досада этого крика передались током. Я хватаю шлемофон.

- Есть <цель> слева по курсу...- отзывается в мембранах голос Харламова. Пластмассовый стакан чик в его пальцах хрупнул, и кофе плеснулся иа резиновый полик.- Фортуна нам строит глазки... И называется это...

Он растягивает фразу почти что по слогам, он ее ие слышит - он взвешивает шансы, и с каждой секундой промедления горючего в баках все меньше, а самолет от <цели> все дальше...

- <...По усам текло, а в рот не попало>,- договаривает Харламов

После тысяч верст, оставленных за хвостом, до цели-сущий пустяк. Но уклоняться от кратчайшей дороги домой с полупустыми баками... Решай, командир, решай, один за всех и за меня тоже...

Я даже ие зиаю толком, кто он такой, этот Олег Харламов. До полета я видел его мельком - в военном городке шел воскресник, и Харламов попался мне навстречу в потертой кожанке с молодым деревцем иа плече. У иего тонкий шрам и нежны черты лица. Ои не похож на воздушно-морского волка.

Самолет валится на левое крыло. Харламов взял управление на себя. С этой секунды турбины ревут по-особому звонко. Время для иас отсчитывают уже ие часы, а топли о еры... Сои, как мокрым полотенцем стерло,- ни в одном глазу!

Я смотрю на моложавого майора в слишком просторном для иего черном комбинезоне. Что ои творит сейчас - подвиг или безрассудство" Что ведет его рукой - трезвый расчет или удалое <авось>? Это выяснится в конце полета. А пока, что бы там ни было, иа моих глазах происходит событие, и какое!

Тяжелая машина снижается резко - барабанные перепонки хрустят, как новенькие рубли. Штурман готовит мощные фотоаппараты, я - кинокамеру

Чем дальше удаляемся мы от прямой, ведущей на базу, тем чаще попадается иа глаза красная рукоять выброса спасательных плотов. Вспомнился совет начальника парашютно-десантной службы перед вылетом: <приводнившись, парашют не бросайте, в резиновой лодке его полотнище, даже мокрое, хорошо защищает от ветра>. Я слушал его, улыбаясь: если еще вчера ты втискивался в метровагон на <Маяковской>, то в детали завтрашнего плавания по океану на резиновой лодке вникаешь как-то весьма рассеянно. В конце концов Ален Бомбар переплыл океан и без парашютного шелка...

Мы пробиваем облачный слой с такой скоростью, что кажется, за нами в белой пелеие должна остаться рваная дырка.

На шкалу топливомера смотреть так же тошно, как иа счетчик такси, когда тот отщелкивает несуществующие уже у тебя рубли. Если пролить горючее по всему нашему маршруту, то получится ручеек протяженностью в добрую сибирскую реку. Дотечет ли он до посадочной полосы" Это зависит от того, насколько экономно отрегулируют его поток, насколько точно прочертит его русло штурман, насколько подходящую для турбин по забортной температуре высоту выберет командир. Наш главный союзник - попутный ветер. Я снова переползаю в штурманский отсек,- мягко-складчатый и темно-зелеиый, как чрево кита.

Мир перевернут, или это мы летим вверх йогами" Внизу почти небесная голубизна с белыми льдинами-облаками, вверху - фиолетовая бездна. Даже солнце, отраженное водным зеркалом, брезжит снизу.

В стороне над нами тяиет четырехбороздый шлейф рейсовый <боинг>. Лайнер слегка кренится - похоже, что все пассажиры перевалили на один борт, чтобы получше рассмотреть красные звезды над Атлантикой. Для многих из них наши звезды все еще непривычны в этих широтах, хотя самолеты морской авиации, пожалуй, самыми первыми из всех прочих советских крылатых кораблей вынесли их в небо иад Мировым океаном. Приоритет этот составляет для флотских авиаторов такую же гордость, как и те исторические факты, что именно морские летчики первыми бомбили Берлин, а Юрий Гагарин иосил когда-то в Североморье черные погоны с просветом цвета летной погоды.

Едва повернули на восток, как солице, за которым мы все время неслись, продлевая себе день, мигом ринулось к горизонту. Вечер кварцевой голубизны. В закатных лучах киль самолета отливает блеском натруженного, отшлифованного небесами лемеха. Тьма постепенно густеет и вскоре становится такой плотной, что кажется, винты вязнут в ней, и потому турбины жгут горючее вдвойне. Самолет ие летит, а пробивается сквозь ночь. Есть в ночной пилотской кабине свой уют: задернуты на стеклах черные шторки, кожаные кресла с пухлыми спинками, зеленым камином полыхает в полумраке приборная доска, красными угольками светятся на ней трехсектор-ные лампочки... Лишь бы не думать, что на парашютах мы сидим, как на чемоданах, что через час-другой, может статься, разверзнется в полу люк и ворвется в кабину сырой ветер океана... Харламов, молчавший всю дорогу, рассказывает, как лечил однажды в полете больной зуб. Над головой у него фиолетовый фонарик для подсветки фосфоресцирующих шкал. Командир <ломает> сочлененный держатель так, что ультрафиолетовый лучик утыкается ему в щеку. Чем не физи терапия' Но никто не улыбается

<Три дня искали мы в тайге капот и крылья...> - вертятся обрывки такой неуместной сейчас песий.

Самолет набирает ночную высоту. В лобовых стеклах роятся звезды. Такое ощущение, будто мы восходим по гигантским невидимым ступеням к некоему надмярному алтарю.

Пилоты сидят иедвижио и сурово, как жрецы в фиолетовых от верхнего света чепцах. Лица их запрокинуты, руки выставлены вперед - оии возносятся под яростную мессу турбин.

Впереди по курсу-стружка полумесяца. Я не удивлюсь, если она начнет вдруг приближаться и увеличиваться. В такой тьме нетрудно потерять Землю и вылететь в космос.

Вместо крыльев у нас - ребристые лунные дорожки, и от этого они похожи на хилые перепонки летучих мышей. Донесут ли"

От невеселых размышлений отвлекает полумесяц- кратеры иа нем видны с нашей высоты простым глазом. А самое поразительное то, что различим весь остальвои абрис круга, видно, как серп продолжается в диск. Диск призрачен, словно пятио лампы сквозь черную занавеску. И от того, что серповидная выемка предстает теперь выпуклостью лунного шара, полумесяц окончательно теряет загадочность.

- Командир, справа по борту- комета!

Я перегибаюсь к Федорову. Четыре секунды несется вместе с нами косматый рыжий хвост.

О кометах судачили до тех пор, пока не вспыхнуло полярное сияние. <Вспыхнуло> - не то слово. Оно забрезжило и стало разгораться в полнеба медленно, как свет в театре. Едва яркость достигла предела, зеленовато-радужная лента затрепетала, как флаг иа ветру. Вдруг выгвулась интегралом, поползла, зазмеи-лась, заволновалась. Оиа была похожа на размазанную молнию. Молнию очень ленивую, одомашненную, которая позволяет смотреть на себя сколь угодно долго, как колхозный олень. Но все-таки это была дикая стихия, и оиа бесновалась, как хотела: пе ребегала с одного склона неба на другой, лучилась, расслаивалась, рассеивалась, клубилась, завивалась в спирали. Огненный призрак резвился в иочи беззвучно, и игры его выдавали почти разумное существо: вот он оборотился в мерцающего лебедя, из лебедя возникла, раздувая капюшон, кобра. В этом зловещем облике призрак заметил наш самолет, и кобра метнулась к нему с явным намерением впиться в алюминиевую шею где-иибудь у самой кабины. Никто ие смеет безнаказанно вторгаться в обитель призраков и тем более наблюдать их причуды. Но призрак был настроен миролюбиво. Ои просто предлагал изнемогающему на пределе сил самолету поиграть в кошки-мышки. Фосфоресцирующая кобра несколько раз подкрадывалась к иам справа и сзади, потом ей это надоело, и призрак, превратившись напоследок в верблюда, исчез вовсе.

Я думаю, что легенды о гремлииах - небесных существах, приносящих несчастье летчикам,- родились именно в Арктике. Не зиаю, какие беды сулят оии нашим летчикам, но гремлин, только что возмутивший окрестный эфир, снискал от радистов самые искренние проклятия.

Сияние оползает иаш самолет радужной сетью, и только по курсу темнеет узкий разрыв.

Радисты всех стран клянут эту диковинную феерию - она возмущает эфир.

Над сушей темнота стала прозрачной: огненные точки земли, иеба, приборной доски сливаются воедино - нас вбирает в себи сплошная звездиая чаща.

Вот уже плывут под крыльями большие, еще не уснувшие города: мириады огней проблескивают сквозь черный бархат. Они то слагаются в четкие огненные иероглифы, которые даже можно записать иа бумаге, то расплываются в искристые туманности. Огоньки мерцают, так как их все время пересекают невидимые иам, но проплывающие под нами трубы, антенны, деревья. Извилины большого города высвечены прихотливейшими зигзагами, пунктирами, загогулинами - такие узоры рождаются под пером человека, скучающего где-иибудь в президиуме нудного собрания.

Его невозможно ни с чем сравнить, вид ночного города из поднебесья. Разметанное кострище? Огненная икра, вымеченная самкой дракона? Лоскутья парчи"

Огненные россыпи городов можно пересыпать из ладонн в ладонь, как золотой песок. Но у каждого из иих есть свой световой рисунок, иочиой герб, по которому опытный штурман всегда отличит Ригу от Таллина, Вологду от Мурманска. Хотя всякую иочь рисунок неприметно меняется: кто-то ие зажег настольную лампу, кто-то осветил комнаты, в которых ие был год..

Жизнь светоносна, и эти электрические мерцалища выдают ее органично и величественно.

<Мир вашему дому!>-тяжелый крест ночного самолета благословляет безмятежный город.

Попутный циклон нес нас всю обратную дорогу. Лошадиные силы турбин, силы стихийные и человеческие сумели дотянуть самолет к аэродрому даже ие запасному, а к своему.

Мы снижаемся с огромной высоты круто и потому сразу глохнем: турбины для нас не ревут, а шелестят, как ветер в кронах. Выпущены шасси. Встречный поток раскручивает колеса, ио, по-моему, самолет делает это сам. Он предвкушает землю, ласковую, как бетонная полоса.

Юлий

ИКОННИКОВ

Рисунок Е. ЛЕХТА.

7. <Юность> N° 8.

ПОЕЗДКА В ПРОШЛОЕ

хематическая туристская карта Литвы подвела: оказывается, мы подъехали к городу с противоположной стороны. Тогда по этому проселку шел не иаш полк, а немецкие тайки. Старая трофейная <антилопа> вздрогнула на очередной плети разрезавшего дорогу корневища и выкатилась за опушку леса.

Я сбросил скорость и посмотрел вправо. Но там, где должен был показаться город с ветхой ветряной Мельницей иа околице, тянулось поле созревающего хлеба. Я рывком нажал на газ. Сашка боднул теменем приборную доску.

- Зря мне шишку набил. Ты не в ту сторону смотришь, старик. Слева твоя мельница-то.

Действительно, слева, сквозь ветви сада, мелькали два решетчатых серых крыла. Выше, по склону хол ма, белели пятна домов, из густой зелени вырвалась и воткнулась в безоблачное иебо длинная стрела костела. Не узнать его было нельзя

- Здравствуйте. Это Ремигбла? - обратился я к растянувшимся в теии деревьев двум молодым мужчинам, назвав город так, как ои значился тогда иа армейских картах.

- Лабас дйиас,- неторопливо поздоровался один и приподнялся на локтях.- Рамйгала, так будет,-поправил он меня и с любопытством оглядел с ног до головы.- Откуда едете?

- Из Москвы.

- Москва? - живо спросил другой, сбрасывая прикрывавший лицо картуз.- С самой Москвы"

- Да-

- Так то ж далеко! - с сомнением произнес тот. второй.

- Тыща верст,- подтвердив Сашка, опускаясь на траву.- С гаком.

- Так, так...- согласно закивал первый.- В Шяуляй" Паневежис?

- Нет. К вам, в Рамигалу.

- На Рамигалу? - снова спросил второй и с сомнением покачал головой.- Что тут делать" Такой маленький город. Скучно.

- Хотим посмотреть. Воевал здесь когда-то.

- О-о...- многозначительно протянул первый.

Мы попрощались и тронулись дальше. Через несколько минут езды проселок уперся в большак, и мы повернули к городу.

Теперь все стало на место: это был тот большак и тот город. И день был тоже тот - 23 июля - только год был другой.

Полк шел в походной колонне, выбросив вперед и в стороны боевые охранения. Извилистый лесиой проселок медленно петлял среди деревьев, повозки погромыхивали на корнях и ухабах, всхрапывали лошади, изредка слышались голоса усталых солдат. От жаркого солнца не спасала даже густая лесная сень. Бойцы все чаще с надеждой посматривали на едущего впереди колонны комбата, дожидаясь команды на привал.

97

Лес оборвался неожиданно, открыв просторную голую низину. Солнце успело выпарить воду, и только махровые травянистые кочкн говорили о том, что в сырое время здесь намокает болото. За низиной светлым шнуром протянулся большак, за большаком сквозь зелень белели постройки. Дома тянулись стройным рядком вдоль дороги, кучками прилепились иа склоне холма. С вершины его иацелнлся ввысь тонкий, как рапира, шпиль костела. Слева, за дорогой, скрестила решетчатые крылья деревянная мельница.

Комбат предупреждающе поднял руку н спешился. Колонна остановилась. Ломая кусты, на опушку выехал <виллис> команднра полка.

- Ремигола.-Подполковник вышел нз машины, подошел к комбату.-Городом числится. Как там, застава идет" - спросил он, размниая затекшие ноги.

- Так точно. Пока нет немца, тихо...- начал было комбат и оборвал на слове: тишину прорезала короткая пулеметная очередь.

- Вот тебе и тихо! - с досадой бросил подполковник.- Разворачивай батальон. Начинай. Будет трудно - вторым и третьим батальонами поддержу. Давай, комбат. Твой первый литовский город. Берн!

- Разведать бы надо, товарищ гвардин подполковник,- неуверенно начал комбат.

- Разворачивай, вот и разведаешь,- оборвал командир полка.- Давай ие мешкай.

- Есть! - козырнул командир батальона.- Штаб и командиров рот - ко мие!..

К комбату мы подошли вместе с Иваном Кузнецовым. Мы всегда были вместе вот уже целую фронтовую вечность, с одного памятного дня под Керчью, когда он еще не был замкомбата, а я - комсоргом батальона.

Спустя несколько минут на опушке звонко звучали команды Ивана, роты потянулись из леса, вытягиваясь в тонкую цепь. Смолкли разговоры - только топот тяжелых ботниок, бряцание металла да настороженные, напряженные лица пробегающих мимо солдат.

Сотии, может быть, тысячи раз за военные годы видел я эти лица перед решающей минутой, когда человек один на один выходит на встречу со смертью. Не помнить о ией удается ие всем, ио чувство долга уводит бойца от тревожных мыслей о собственной судьбе. И чем напряженней бой, чем сложней обстановка, тем меньше времени для раздумий о смерти. Вероятно, в этом одна из великих психологических мудростей войны.

Иное дело, когда, как сейчас, стоит тишина, ио только что впереди прострекотал пулемет, н ты ие видишь и больше ие слышншь его, но знаешь, что там притаился и ждет твоего появления враг. И ожидание встречи с судьбой, быть может, последней встречи, заставляет тревожно сжиматься сердце. Даже у очень бывалых людей.

А у иас новички. Восемнадцатилетними приволжскими и сибирскими ребятами пополнился очень поредевший после севастопольских боев полк. И это их первый бой. Поэтому особенно сосредоточенны и напряженны их лица, так четко, как иа ученнях, принимают боевой порядок подразделения. И, конечно же, поэтому, нарушая устав, идут в солдатской цепи офицеры. Только майор Иван Александрович Кузнецов оттянулся с группой связных метров иа тридцать назад, чтобы виднее был порядок полукилометровой цепи.

Медлен и осторожен солдатский шаг, йоги ступают, словно щупая тревожащую тишину, пальцы побелели от усилия иа прикладах, тела напряженно согнуты, готовы в любую секунду приникнуть к земле.

Цепь так н делает, когда с окраины города доносится треск немецких пулеметов. Пули давно просвистели, ио неопытное солдатское тело не отреагировало иа непривычный свнст, и лишь донесшийся с запозданием звук выстрелов заставляет цепь дружно споткнуться н лечь. Лишь несколько <стариков> продолжают идти во весь рост, да Кузнецов, засунув пистолет под мышку и остановившись, раскуривает папиросу. Небрежно похлопывая прутиком по голенищу нового брезентового сапога, он догоняет цепь, демонстративно перешагивает через уткнувшегося в землю солдата и кричит залегшим что-то озорное и немного обидное. Подковырка действует. Солдаты поднимаются один за другим, идут торопливо и нервно. Немецкие пулеметчики вносят поправку в прицел. Пули щелкают по кочкам, наполненным болью голосом кричит первый раиеиый. Цепь залегает снова. Страшно!

Это понятно. Через это надо пройти, чтобы потом, зажав нервы в кулак, делая вид, что тебе все равно, уметь подниматься и идти навстречу смерти. Это придет. Но только потом, попозже, когда не одии раз заглянешь смерти в глаза. А пока просто по-человечески страшно.

- Огонь! - громко кричит Кузнецов, обернувшись к залегшей цепи.

Где-то хлопает выстрел, за инм еще, длинной, неэкономной очередью трещит автомат, с опушки звонко бубннт <макснмка>, протискивая зеленые ниточки трасс между лежащими взводами. И пошло, пошло... Батальон ожнвает огием. В грохоте стрельбы тонет посвист вражеских пуль. Бьющая в плечо винтовка, подрагивающий в руках автомат заставляют забыть, что ты хрупкое смертное существо, к которому тянутся десятки пуль. Вдруг ощущаешь: ты воии, ты сила.

Красная ракета описывает пологую дугу, указывая цель артиллеристам. Но немцы решили не мериться силами - из-за крайинх домов городка иа большак выруливают два грузовика и бронетранспортер и, набирая скорость, улепетывают в сторону Трускова. Цепь провожает их торопливым огием. Кто-то громко кричит <ура>, солдаты дружно подхватывают и устремляются вперед. Стрельба стихает. Мы пробегаем мимо растопырившего крылья ветряка и врываемся иа улицу. Город взят.

Я останавливаю машину напротив мельницы и выхожу на большак. Как и тогда, он покрыт толстым слоем светлой, почтн белой пыли. Оиа вырывается из-под подошв плотными облачками, мгновенно покрывает порошей обувь. Я зиаю, она въестся в кожу и при мытье будет скользить и мылиться. Почему-то хочется потрогать ее, и я набираю прнгоршию. Пыль струится ручейками между пальцев, мучным налетом оседает иа ворсинках одежды. Слежу за спадающими струйками и прихожу в себя от Сашкиных слов:

- А на зуб пробовать не будешь, старик?

Сашка - ехидиа н скептик. Зиаю - это от юности. И то, что происходит сейчас со мной, ему невдомек. Это я чувствую себя почтн его ровесником. Впервые иа этой дороге я стоял двадцатилетним

- Ну, что ты ее разглядываешь" Нормальная грязная пыль. На брюки лучше посмотри.

- Эта нормальная грязная пыль заклинила мне затвор автомата. И если бы ие одна случайность, я не имел бы счастья объяснять это моему умному сыну.

- Извини, я не хотел...- Сашкина рука ложится мие на плечо.

- Ладно. Пойдем к мельнице. Там должна быть могила. Ребята и Кузнецов. Я рассказывал тебе как-то.

Могилы не было. Мы тщательно обшарили всю площадку. Ни холма, ии впадины. Только сочная трава под ногами. Я помню: предварительно сняв толстый слой дерна, солдаты тщательно уложили его на могильном пригорке. Наверное, это та же трава. Л где же пригорок?

- Посмотри, как пропороло,- оторвал меня от раздумий Сашка, показывая на глубокую борозду и пробоииу в деревянной обшивке мельницы.

- Разве только эта одна? Посмотри внимательней.

Время и дожди сделали свое, ио, если присмотреться, на досках и сейчас видно множество серых точек от пуль н осколков.

- Наверное, наблюдатель сидел"

- Нет. Сюда наперерез их танкам вылетела полковая батарея н стреляла почти в упор с открытых позиций. Танкн были вой там, почти рядом.

- Ну, н остановили" - спрашивает Сашка.- Артиллеристам очень досталось"

- В общем, остановили. Танки струсили. А досталось... иа мельнице и сейчас написано. Сам видишь... Поедем иа ту высотку, оттуда посмотрим. Я что-то тут ие все узиаю: или изменилось порядком, или забывать стал уже. С высотки виднее.

Из городка иас выкурили <фоккеры>. Две партии истребителей, сменяя друг друга, больше часа штурмовали улицы, обстреливая из пушек и засыпая мелкими противопехотными бомбами. С трудом выйдя из-под обстрела, полк занял оборону по полю. Лес отступал от города, охватывая широким полукружием подсохшую низину и тянущиеся за ией хлебные поля. Большак разрезал открытую местность пополам, тянулся у края продолговатой высотки и исчезал в лесу. От разбросанных по округе усадеб в дорогу вливались ручейки полевых проселков, кромсая поля на небольшие клочки.

Батальон занял высотку правее большака, слева расположился второй батальон гвардии капитана Маркова.

Самолеты больше ие возвращались, удравшие немцы ие напоминали о себе. Жарко светило солнце, в полном безветрии застыли колосья созревающего хлеба, защебетали вспугнутые недавней бомбежкой птахи. Войны как не бывало.

Штаб батальона расположился метрах в двухстах от высоты в домике землемера, неподалеку от опушки леса. Из леса под прямым углом к большаку тянулся проселок, отрезая от усадьбы два громадных амбара. К ннм подошли кухнн, и тотчас от высоты потянулись солдаты с котелками в руках. Вскоре у кухонь собралась толпа.

- Только самолетов не хватает,- кивнул на амбары вышедший иа веранду Кузнецов.- Сходн-ка отправь иа высотку всех, пусть там ложками работают. Не нравится мне тут... Послушан!

Откуда-то издалека доносилась приглушенная стрельба, частыми очередями бил ручной пулемет. Потом все разом стихло.

- Наверное, разведка наша шастает,- вслух подумал Иван.- Давай шагай. И проверь, как окапываются. Я сейчас тоже туда! - крикнул он вслед.- Перекушу только.

Я вышел на крыльцо и вдруг услышал рокот двигателей. <Легки на помине>,- мелькнула мысль и тут же исчезла: гул был ие самолетный.

Это были танки. Я увидел их выползающими по проселку из леса: один, два, три... <Ну вот, подмога пришла, теперь спокойней будет>,- подумал я и тут же насторожился: танки выглядели как-то не так. Пока я пытался понять, что же там не так, головная машина развернулась, сползая с проселка, и подставила солнцу линялый бок: иа башие четко обозначился черный в белых обводах крест... Танки вышли в тыл батальону!

Дальше события развивались с кинематографической быстротой. Наверное, иам бы пришлось совсем круто, если бы вспыхнувшие от первых снарядов амбары не прикрывали солдат. Дым пожарища растекался плотным облаком, окончательно скрывая их от прицельного огня. Дым же позволил нам с Иваном благополучно проползти и по мелиоративным канавкам вывести людей к высоте. Когда, направив к спасительной канавке последнего солдата, мы с Кузнецовым добрались до высотки, огонь в тылу уже затихал.

Всего три снаряда оставалось у батальонных про-тнвотанкистов старшего лейтенанта Вити Семеичен-ко, ио ни один из них ие пропал даром: одни танк пылал черным, чадящим костром, второй неуклюже иакреиился в придорожную канаву, расстелив блестящую гусеницу, третий медленно пятился в лес, посылая в белый свет снаряд за снарядом из заклиненной, потерявшей управление пушки. В тылу затихало, зато ие иа шутку разгремелось с фронта. Немцы нанесли удар с двух направлений.

Тревожная картина развернулась перед глазами, когда мы взобрались на высоту: противник ворвался в боевые порядки левого соседа. Около двух десятков танков утюжат не успевших как следует окопаться стрелков. Машины медленно маневрируют, вертятся на месте, грохочут очередями пулеметов, выстрелами орудий. Хлебное поле иссечено сдвоен иыми нитями гусеничных следов, чернеет пятнами вывернутой земли. Слышатся глухие хлопки гранат, несколько таиков горят, расстилая по полю полосы черного дыма: батальон истекает кровью, ио ие покинул рубеж. Это понятно и по тому, как сдержанно перебегает под огнем отставшая от танков немецкая пехота. А у нас всего в нескольких сотнях метров оттуда стоит сравнительная тишина. Только издалека неточно строчат немецкие пулеметы, да гулко гремят вдоль цепи наши <максимы>, помогая попавшему в беду соседу.

Замысел немцев прост: смять оборону на ровном, удобном для танков месте и обойти высоту. Три вышедшие нз леса машины должны были посеять панику и сомкнуть огневые клещи с другой стороны. Огонь орудия Семенчеико разрушил немудрый расчет, но только частично. Немецкая пехота вот-вот пройдет через рубеж соседа, и тогда всем иам придется туго.

- Пищиков,- подзывает Кузнецов командира роты,- взвод, три бронебойки и три пулемета ко мне! Патронов и гранат побольше. Только быстро! Передай комбату и иачштаба Жиркову: прикрою Маркова с тыла.- Иван машет мне рукой.- Пойдем. Скорей! - И кричит солдатам: - За мной, гвардия!

Бегом скатываемся по склону. Сзади цепочкой спешат солдаты, тарахтят колесами стаикачи. V подножия мы попадаем в зону огня и ползем по ржи. Нас пока не видят, но все равно пули свистят вокруг, иногда чиркают совсем рядом. Тогда мы вжимаемся в землю, и становится слышно, как с легким шелестом падают срубленные колосья хлеба. Ползти тяжело, сердце бешено бьется, в висках стучит вскипающая от напряжения кровь. Я ползу за Иваном, скользя лнцом по примятым колосьям, и, когда ои неожиданно останавливается, натыкаюсь на его йоги.

- Тише! - громко шипит он и слегка дергает ногой.- Смотри! Осторожно, черт!..

Заползаю справа и ложусь рядом с ним. Сквозь редкие стебли за придорожной канавой белеет пыль большака. Поле кончилось. Там, за дорогой, батальон Маркова, н там по-прежнему гремит бой. Иваи подается вперед и тут же отпрядывает обратно:

- Тайки!

Слышу, как противно холодеет сердце, но делаю усилие и потихоньку раздвигаю стебли: четыре таи-ка этажеркой стоят на уклоне дороги, выставив друг иад другом головастые стволы орудий.

- Проскочим? - спрашивает Иван и тут же отвечает сам: - Проскочим! Где наша нн пропадала. Давай по тихой командира взвода сюда. Договориться надо...

Широко, сколько хватает глаз, раскинулось поле созревающего хлеба. Оно тянется от леса до леса, оттеснило болото, до предела сжало разбросанные по нему кустистые пятачки хуторов, подступило почти к самому городу.

Мы с Сашкой стоим на вершине высотки, поставив <антилопу> на обочине проселка. Дорога тянется по взлобку высоты, там, где когда-то были наши окопы. Сейчас от них не осталось и следа. Отсюда отлично видно всю местность вокруг. Я помию ее всю до мельчайших деталей. Ее нельзя не узиать и сейчас, хотя многое очень изменилось. Будто никогда и не было дома землемера. Сохранившиеся канавки осушения помогают точно определить место злосчастных амбаров - сейчас там оазис ветвистых кустов. Впереди, за большаком, там, откуда атаковали Маркова немецкие танки, протянулась улица нового сельского поселка. Наверное, в нем живут теперь колхозники исчезнувших из этой округа одиночных усадеб. Но между поселком и городом несколько хуторов стоят по-прежиему. Среди иих <наш>. Я всматриваюсь в иего, прослеживаю взглядом тонкую нить идущей к нему дороги, пытаюсь отсюда разглядеть памятный въезд на большак.

- Что же ты замолчал" Что было дальше? - дергает за рукав Сашка.

- Дальше".,. Поедем туда. От города я не мог понять, какая усадьба нужна. Теперь знаю. Там съезд на проселок перекрывает канаву у большака. Под насыпью стальная труба с погнутым краем.

По дорогам от высотки до съезда к усадьбе километр с лишком. Пыль клубами вырывается из-под колес, лезет в окна и щели кабины, вытягивается позади длинным, медленно оседающим шлейфом. Едем молча, каждый думает что-то свое.

Съезд, как и прежде, посыпан мелкой щебенкой. Каиава заросла серой от пыли травой. Раздвигаю поросль рукой и натыкаюсь на погнутый кран трубы.

- Здесь. Видишь"

- Вижу. Что было дальше?

- Танки стояли вон там, у изгиба дороги. Сколько здесь, метров сто двадцать" А вот здесь...- отмериваю несколько шагов и останавливаюсь на середине дороги,- вот здесь, на этих метрах погиб Иван...

Жесткий комок встал в горле, не дает вымолвить слово. Хочется проглотить его, вздохнуть всей грудью, но ои прочно перехватил дыхание, противно катается где-то внутри, спазмами сжимает горло. Не зиаю, говорю я или молчу - перед глазами с непередаваемой четкостью проносятся картины прошлого. Оии виделись десятки, может быть, сотни раз с той поры, и всегда все казалось правильным. И только сейчас, через десятилетия, вдруг становится ясно: это безумие - иначе не назовешь нашу попытку провести целый взвод вплотную с прицелившимися в дорогу танк Но тогда все казалось иначе. Мы были очень молоды, и, живя в постоянном общении со смертью, не допускали и мысли о гибели. Даже если она стояла в ста метрах от нас.

По уговору взвод должен был идти вслед за нами. Мы с Иваном расползлись на несколько метров друг от друга и по его сигналу бросились вперед. Не было выстрела, ие было свиста снаряда, был только глухой сильный взрыв... Я и сейчас слышу его.

Видимо, я все же вспоминаю вслух, потому что вдруг слышу голос Сашкн:

- А потом?

- Потом был еще разрыв. С той стороны съезда. Только я уже лежал за насыпью. Потом был еще одни. Может быть, был и четвертый, не знаю. Мне хватило третьего.

- Ранило"

- Нет, контузило. Ненадолго потерял сознание. А Иваи погиб от первого снаряда. Только это выяснилось потом... Ужасно! Нелепо!.. Не верится до сих пор... Мы столько прошли вместе. Были почти полгода под Керчью, прошли весь Крым, брали Севастополь. И до этого он воевал с начала войны. Через сто смертей прошел! Ни до, ни позже я пе видел человека, так умеющего владеть собой, так легко, свободно, даже весело действовавшего в любых, порой очень сложных фронтовых ситуациях. И вот... Проклятое место, проклятый танк!..

Сашка слушал молча, поглядывая на меня с затаенной тревогой. Я поймал его взгляд и вдруг понял, что нахожусь иа грани нервного срыва, казалось, вот-вот оборвется внутри последняя тонкая ниточка выдержки. Но остановиться было уже нельзя, я должен был сказать то, что иосил в себе долгие годы.

- Понимаешь, до сих пор не зиаю, кто из иас бежал впереди: Иван или я. Если тхнкист ждал, держа в прицеле дорогу, а вырвался вперед Иван, значит, приняв снаряд на себя, ои дал мне возможность перебежать. Спас меня. Понимаешь" А может быть, я бежал впереди, но танкист замешкался. Тогда именно я привлек его внимание, а выстрелить он успел уже в Ивана, и погиб Иван из-за меня. У меня все годы такое чувство, будто я виноват в том, что остался жив. Зачем мы разошлись в стороны"! Бежали бы вместе, может, и остались бы оба живы...

- От вас же ничего не зависело,- сказал Сашка.

Вечером, дождавшись, когда Сашка ровно и спокойно задышал во сие, я выбрался из машины и по освещенному луиой проселку побрел к высоте. Осторожно раздвигая хлебные стебли, я спустился по склону и вышел низиной к дорожному съезду. Потом долго стоял н курил у выступающей из-под насыпи стальной трубы с погнутым краем... Послышались солдатские голоса и стук колес-по дороге в походной колонне шел вызванный для подкрепления полк. Я стоял иа обочине и держал завернутые в окровавленную плащ-палатку останки друга. Подошел офицер, что-то спросил и, не дождавшись ответа, снял пилотку. Взвод проходил за взводом, смолкали разговоры, четче печатался солдатский шаг. Полк прошел...

Залитая лунным светом белая лента дороги тянулась в прошлое. По сторонам ее печально шелестели тяжелые колосья серебристого хлеба. Невдалеке мирно спал город.

орогая редакция!

Пишут тебе учащиеся киевского профессионально-технического училища. Мы бывшие одноклассники. Учились в школе с производственным обучением. Нельзя сказать, чтобы до девятого класса мы мечтали о профессии слесаря. Один из иас хотел стать летчиком. Остальные тогда еще не выбрали будущей специальности. Но в девятом классе к нам пришел новый молодой учитель труда. Он сумел заинтересовать и увлечь учеников своими рассказами о заводской жизни, о социалистическом соревновании между бригадами. Он водил нас иа экскурсии на заводы. Благодаря ему мы решили после окончания школы идти в профессионально-техническое училище.

Поступить было нелегко. Однако мы добились своей цели. Но вот что удивительно: как резко изменилось отношение к нам тех ребят, которые поступили в институты! Ирииа подруга Люда, которая поступила в медицинский институт (она будет стоматологом), теперь абсолютно не поддерживает отношений с Ирой. А ведь раньше они всегда были вместе. Другой пример. У Вовы Кузьяица было два ближайших друга: Витя и Сергей. Недавно у Витн был день рождения, иа который Сережа был приглашен, а Вова "- нет. Оказывается, это произошло из-за того, что Сережа и Витя теперь студенты театрального института, а Вова - учащийся профессионально-технического училища, и ему, видите ли, было бы неинтересно проводить время с будущими артистами. А ведь у самого Витн отец - заводской рабочий.

Можно привести еще массу примеров, которые показывают, с каким высокомерием некоторые бывшие школьники, став студентами вузов, относятся к людям труда, считая их профессию инже своей.

Неужели мы стали хуже от того, что учимся не в вузе, а обучаемся всем тонкостям слесарного дела?' Неужели у иас не найдется общих тем для разговоров со студентами, иашимн бывшими друзьями" Ведь мы смотрим те же фильмы, читаем те же книги, что и они.

Так несправедливо относятся к нам не только старые друзья. Когда знакомишься с новым человеком, он проявляет к тебе интерес до тех пор, пока ие узнает, где ты учишься.

Скажите, неужели так и должно быть" Ведь наша профессия очень интересна, сложна, приносит обществу огромную пользу.

С комсомольским приветом -

Ира ПЕТРОВА, Вова КУЗЬЯНЦ, Вова ЛЕЙБОВИЧ, Пеня АЛЬШАНСКИЙ, Саша ОВЧИННИКОВ.

ISSSS Гп

письмо

АВ ГУС1А

о

Здравствуй, дорогая редакция!

Пишу вам впервые. Я учусь в ГПТУ, здесь же, в своем городе. А мои родители против того, что я учусь в этом училище. И я не знаю, почему. Может, им стыдно, что их дочь, окончив десять классов, пойдет на стройку и будет ходить в грязной рабочей спецовке? Каждый день они ищут мне работу - чистую, такую, к примеру, как воспитательница детского сада А мама у меня сама строитель.

Не правда ли, это даже смешно" Она мне говорит: <Ты пожалеешь, ты будешь плакать>. А мне моя будущая профессия нравится! Буду я штукатуром-маляром. Ведь сколько сейчас юношей и девушек работают на молодежных стройках! После окончания училища и я хочу уехать на комсомольскую стройку.

Дорогая редакция, очень прошу, посоветуйте, как уговорить моих родителей.

С уважением

Майя А.

г. Таш-Кумыр

С

Два письма о выборе профессии, о стремлении пораньше встать на ноги, начать работать. И о том обывательском высокомерном отношении, с которым выбор рабочей специальности до сих пор встречается и в некоторых семьях и среди товарищей и знакомых будущих молодых рабочих. Такое отношении сложилось в дореволюционном прошлом. Почему же оно бытует у нас до сих пор"Пачеми будущего квалифицированного специалиста, производственника могут считать ниже себя будущий стоматолог или артист" В общем-то только из-за отсутствия подлинной культуры и истинной интеллигентности.

Публикуя эти письма, редакция хотела бы получить ответы от рабочих, мастеров своего дела, о их радостях и трудностях, о том, почему они выбрали свою профессию.

Ждем ваших писем!

г. Киев.

СПОРТ

Владимир МАСЛАЧЕНКО

Я ОСТАЮСЬ В ВОРОТАХ

Заметки

телекомментатора

Фото А. ХОМИЧА.

о тридцати трех лет я стоял в воротах московского <Спартака> и считаю, что кончил рано. Непростительно рано. Мне было еще что сказать в воротах. Но сейчас, ведя футбольный репортаж, я по-прежнему там, в воротах. Больше того, я поочередно <стою> сейчас то в одних, то в других воротах.

Вправе ли телекомментатор видеть развитие игровых эпизодов прежде всего глазамн вратаря? Даже когда мы объявляем состав, то начинаем с вратаря. Номер первый - всегда вратарь. Я, конечно, должен рассказывать и рассказываю, как действует тот конкретный игрок, который владеет мячом. Но в то же время я уже <ставлю> себя в ворота, которым угрожает опасность. И, читая из ворот готовящуюся комбинацию, уже примерно зиаю, что сейчас будет. Я даже мысленно командую защитникам: этого игрока закрой, а этого - возьми.

Работа комментатора требует предвидения. Но и вратарь обязан предвидеть комбинацию. И я спокоен - мне есть что сказать за комментаторским Пультом, пока я остаюсь в воротах.

Современная техника позволяет телезрителю видеть матч даже лучше, чем человеку, сидящему иа трибуне. И я стремлюсь ие пересказывать то, что видит каждый, а действительно комментировать происходящее - предлагать свою точку зрения. Думаю, что футбольная школа, которую я прошел, дает мне право на профессиональный комментарий эпизода.

Приведу два примера подобного комментария, вспомнив финал европейского Кубка кубков в Базеле между киевским <Динамо> и <Фереицварошем>.

Как был забит первый гол" Онищенко, получив мяч, удивительно тонко оценнл ситуацию. Рядом, справа, находился Блохин, и венгерские защитники ожидали, что сейчас ему последует передача и будет разыграна <стеика>: Онищеико - Блохнн - Онищенко. Ожидая этого варианта, который бы мог привести к тому, что Оннщеико выскочит один иа одни с вратарем, венгры сосредоточили все внимание на Блохине, оставив против Оиищеико лишь одного игрока, который сначала дал ему принять мяч, а затем опрометчиво атаковал его.

Классный защитник так себя не ведет - уж если дал нападающему принять мяч, так ие спеши его атаковать, а посмотри, что ои будет делать дальше. Оиищенко <качнул> атакующего защитника, ушел влево н неотразимо ударнл в дальний угол. Зрители, следя за Оинщенко, могли забыть о Блохине. И я счел нужным объяснить, почему против Онищенко остался лишь один защитник.

Был в этом матче другой эпизод, который позволил мие сказать: <Вот вам кусочек тотального футбола>. Наш хавбек подключился в атаку, защитник пошел вперед ему иа помощь, а в обороне остался нападающий. Венгерский вратарь взял мяч, ио комбинация была разыграна киевлянами иа хорошей скорости, с максимальной затратой сил всех футболистов, а когда она закончилась, каждый занял свои места. Разве ие так играли на чемпионате мнра команды ФРГ и Голландии"

Но бывают случаи, когда умышленно жертвуешь комментарием эпизода, чтобы дать резюме. Я дважды так поступал, ведя репортаж нз Голландии о полуфинальном матче киевлян с <Эйндховеном> - полное название этой команды выглядит так: ПСВ (г. Эиндховеи).

Когда Буряк забил гол, я мог бы выдать ему пятиминутный комментарий. Мог бы вспомнить, как еще иа тренировке Буряк восхитил меня своей потрясающей координированиостью. Пасующий может дать ему мяч неудобно, ио Буряк так владеет в воздухе свонм телом, что ему ие важно - удобен пас или неудобей. В любом случае ои нанесет головой классный удар. И только он мог так забить этот мяч. На максимальной скорости подойдя к мячу, который, ударившись о землю, подпрыгнул, Буряк сумел сложиться, как перочинный иож, н нанести удар головой.

Но я отбросил комментарий эпизода ради глобальной темы, ибо был убежден, что после этого гола уже ничего не изменится, что по итогам двух матчей победа за киевлянами. Я сказал: <Все. Можно упаковывать чемоданы и возвращаться домой, чтобы готовиться к финалу>.

Я знал, что киевляне не сломаются - не позволят <Эиндховену> забить четыре безответных мяча, а только это могло теперь спасти голландцев. И еще вопрос: кому достался более трудный соперник - <Эиндховену> или киевскому <Динамо>? Думаю, что <Эиндховену> не повезло со жребием к в конце концов он пронграл.

Я развивал эту мысль и не отошел от темы, не вернулся к элементарному комментарию, даже когда голландцы забили второй мяч. Ну, забили" А что этот гол" Я бы мог разложить его по полочкам - я видел, как Эдстрем вылетел на передачу из-за спины защитника и как Решко тоже подставил голову под удар, ио мяч чуть раньше коснулся головы Эдстре-ма и в последний момент, задев голову Решко, описал дугу н залетел в ворота. Но я лишь сказал как бы между прочим, что голландцы забнли второй мяч, ибо матч был уже сделан - сделан за двенадцать минут до этого после удара головой Буряка.

Мие необходимо время от временн окунуться в футбольную среду - подышать запахом раздевалки и свежей травы иа поле, насладиться жаргонными словечками, которые бытуют у футболистов. А знаете, как выразителей футбольный язык? Например, желтую карточку, которую судья показывает, делая предупреждение, ребята называют <горчичником>. Сделать предупреждение - <поставить горчичник>.

То я играю за ветеранов, то, отправляясь с командой в поездку, чтобы вести репортаж, тренируюсь вместе с ребятамн. Так, в Голландии я поработал немного со вторым вратарем киевлян Самохиным. Команда нервничала перед игрой с <Эйндховеном>, и выйти во время тренировки иа поле, чтобы просто вспомнить былое, с моей стороны было бы бестактно. Шла серьезная работа, и все три дня я в ней участвовал. Мне передалось состояине команды, и, начиная репортаж, я, как и киевляне иа поле, не сразу иашел привычный тон.

А вот иа тренировках в Базеле, перед игрой с <Фереицварошем>, ребята были совершенно спокойны, не сомневаясь в победе. Да я и сам привез из Москвы комментаторские заготовки только к победе. Даже ие представляю, как бы я провел репортаж, если бы наши вдруг проиграли" Но, как и команда, я готовился только к победе.

Репортаж из Базеля, заранее его продумав, я построил, как своеобразный очерк о киевском <Динамо>. Я исходил из того, что киевляне, по миеиию самых авторитетных специалистов, сейчас команда - 1 в европейском футболе, что задавать той киевлянам дают право их взгляды и на подготовку, и иа игру, и на формирование команды. Исходил и из своих давних симпатий к Лобановскому и Базилеви-чу, создавшим такую команду. Взгляды Лобаиовско-го и Базилевича иа футбол, еще когда они сами играли, отличались крайней оригинальностью и шли вразрез со взглядами многих тогдашних ведущих тренеров.

Лобаиовский был очень неудобным игроком. Когда <Спартак> играл с киевлянами, я больше всего опасался штрафных и угловых ударов Лобановского. Ведь он без конца накручивал - подавал каверзные крученые мячи. Но еще неприятнее для меня было то, что этн мячи прекрасно использовал Базилевич. Он великолепно играл головой и развивал прыгучесть, нспользуя специальные вратарские упражнения.

А чтобы отобрать у Лобановского мяч, иные защитники просто валили его на землю. Так поступают сейчас, например, с Панаевым, мяч у которого практически ие отобрать, если ои сам ие потеряет его. Самобытные взгляды Папа ва тренеры сборной, кстати, тоже в свое время ие оценили.

Лобаиовский и Базилевич уже нашли себя как тренеры в <Днепре> и в <Шахтере>, а возглавив киевское <Динамо>, аккумулировали свои знания. Оии были осторожны в своих высказываниях, пока не подтвердили идеи результатом. Думаю, что в прошлом году они осторожничали и потому, что боялись спугнуть свою жар-птицу.

Сейчас они руководят командой, которая целиком приняла их программу,- командой единомышленников. Такнх понятий, как тактика, план, у Лобановского и Базилевича не существует. Они пользуются более современными понятиями - программа, модель. Каждая тренировка и даже каждая игра подчинены у иих не сиюминутным задачам, а программе, рассчитанной на повышение потенциальных возможностей команды. У них уже выношена программа иа семьдесят шестой год.

Такого еще ие было в нашем футболе, чтобы весной, когда все только втягиваются в тренировочный процесс, команда показала игру, удивившую специалистов. Высшая заслуга тренеров этой команды - научная организация тренировок Позволю себе так, применительно к тренерской работе Лобаповского и Базилевича, расшифровать НОТ.

Огромное значение тренеры киевского <Динамо> придают процессу восстановления игроков. Мы много говорим о большом объеме нагрузок, об атлетизме. И не надо обладать особыми знаниями, чтобы увеличить нагрузки по объему, интенсивности и т. д. и т. п. Легко стать при этом иа варварский путь - выживет, дескать, сильиеншни. Уверяю вас, что те одиннадцать из пятидесяти, которые выживут, действительно чисто физически окажутся самыми сильными, но и самыми слабомыслящими. Какой же в этом прок для футбола? Да и в конце концов по добнт-м утилитаризм просто безнравствен.

Секрет в другом: как восстановить игрока после больших нагрузок? В киевском <Динамо> этот секрет найден. Поэтому такого яркого нападающего, как Блохин, хватает, когда надо, и для игры в обороне. Блохин сейчас заиграл, как Круифф,- на команду. Коэффициент полезного действия каждого из игроков киевского <Динамо> максимален.

Ведя из Киева репортаж об отборочном матче чемпионата Европы между нашей сборной, которую целиком представляло киевское <Динамо>, и сборной Ирландии, я учитывал, что телезрители видят наших игроков героями Кубка кубков. Убедившись, что, и надев форму сборной страны, киевляне на вы-

соте, что игра идет в те ворота, я задался целью дать характеристику по возможности каждому из наших игроков. Продолжил в Киеве разговор, начатый в Базеле, о команде Лобаиовского и Базилевича.

Начал с Колотова - и не случайно. В свое время некоторые журналисты, ие разобравшись, что это парень с удивительным чувством долга, обрушились на иего с неуместными упреками. А Виктор переехал в Киев, а не в Москву ради семьи. Виктор до фанатизма предан футболу. Твердость его принципов заслуживает самого высокого уважения. Его особые мнения и Ло а вскни и Базнлевич всегда выслушивают очень внимательно. Теперь, сам став журналистом, я считаю необходимым публично извиниться от имени своих коллег перед Колотовым.

Не бросая комментарий игровых эпизодов, я продолжал рассказывать о каждом из киевлян. О Рудакове я, например, сказал, что кому-то может не нравиться его стиль и техника, но ведь главное, чтобы в воротах не было гола, а там уж не важно, чем и как вратарь отбил мяч. Так вот, по этому счету вратарь Рудаков надежен. Но едва я это сказал, как иа ворота нашей сборной был подан мяч; чтобы перехватить его, от Рудакова требовалась высокая стартовая скорость. Такой мяч требует, образно говоря, даже фальстарта. Сам будучи вратарем, я видел, что Рудаков побежал поздно и совершенно <ие в ту степь>, и едва не закричал в микрофон: <Жеия, куда ты"> И когда Гивенс, выскочив слева, сыграл головой, Рудаков был иа полпути к мячу...

Я подумал, что теперь меня упрекнут: дескать, похвалил Рудакова, а он ошибся. Я бы мог придумать, конечно, как оправдать Рудакова, и это бы даже выглядело убедительно, но в этом случае я бы не Рудакова оправдывал, а прежде всего самого себя.

И я оставил его ошибку на своей совести, сказав, что эта ошибка ие меняет моего мнения о Рудакове, что и вратарь сборной ие застрахован от ошибки.

А лучшим, пожалуй, в матче с ирландцами был Веремеев, который ие получил медаль за победу в Кубке кубков. На протяжении всего этого цикла Веремеев играл прекрасно, но в конце встречи с <Эйнд-ховеиом> строгий судья-испанец удалил его с поля. И в соответствии с правилами Веремеев не вышел иа поле и в Базеле и лишился медали. Он ужасио переживал, что так случилось. Ои же по характеру ие грубиян. Дело в том, что судья ему сначала <поставил горчичник> за умышленную игру рукой. Веремеев ие знал, что по последней трактовке международных правил это карается предупреждением. Наши игроки и тренеры, к сожалению, позволяют себе подчас подобную неосведомленность. А второй <горчичник>, что автоматически ведет к удалению, Веремеев получил, резко пойдя иа мяч, но опоздав и сбив соперника. Судья тут же показал желтую карточку, но, думаю, он просто забыл, что уже делал Веремееву предупреждение. Мне кажется, судья ие собирался удалять Веремеева и даже сам был смущен случившимся. Так или иначе, в матче с Ирландией Веремеев доказал, что умеет бороться не только неистово, но и абсолютно корректно.

Наш футбол всегда славился мужественными, самоотверженными вратарями. Может быть, в даииыи момент у нас и нет вратаря, который претендовал бы, допустим, на место в символической сборной мира, но я ие сомневаюсь, что пять наших луч-чих вратарей сыграют сильнее и надежнее, чем пять лучших вратарей любой другой страны.

Увереннее других этот сезон начал Прохоров.

<Спартаку>, а соответственно и олимпийской сбор-нон, хватает проблем, но с вратарем у ннх все в порядке. А самым техничным я бы назвал не Рудакова н не Прохорова, а Пильгуя. Но по каким-то мне непонятным причинам Володя уже второй сезон не может преодолеть крнзнс н обрести уверенность. Привлекают внимание также Дегтярев, Ткаченко, Оленник. Появилось н новое нмя - ростовчанин Убыкин.

И все-таки вратарей сейчас меньше, чем раньше, и поэтому молодых надо как можно быстрее учнть вратарскому искусству. Прншло время, когда в каждой команде должен быть тренер-вратарь. В некоторых зарубежных клубах, и, в частности, в <Эйндхо-вене>, уже есть специальные тренеры для вратарей.

Когда мне было семнадцать лет, я вндел, как в киевском <Динамо> работал с вратарямн Идзков-скин. Великолепно работал. Он был для Лемешко н Макарова, тогдашних вратарей киевлян, высшим авторитетом. Потому что даже самый лучший тренер, будь он хоть семн пядей во лбу, никогда умозрительно не постигнет всех тех нюансов, от которых зависит искусство защиты ворот. С вратарем должен работать бывший вратарь.

Каждый спортивный комментатор радно и телевидения ведет по крайней мере два внда спорта. Мой второй вид - горные лыжи.

Зимой шестьдесят девятого года, еще нграя в футбол, я отправился в Приэльбрусье, надеясь, что, побродив в горах, смогу хорошо подготовиться к сезону. Там я, естественно, встал на лыжи: сил было много, реакции - <навалом>, техники - никакой. Но это не помешало мне с группой таких же <чайников> уже на третий день на всех мыслимых и немыслимых точках спустнтьсн с Чегета. Во время этого спуска я падал больше, чем на любой вратарской тренировке.

С тех пор я заболел горными лыжами. Приобрел, помню, наши <Карпаты>, которые вдребезги у меня разлетелись уже на пятый день.

Горы я предпочитаю теперь Черноморскому побережью.

Увлечение горными лыжами у нас постоянно ширится. Да н нн в одной стране мира нет таких возможностей для горных лыж, как у нас. Так почему же мы выпускаем самые плохие горные лыжи в мире?

И вообще, почему до сих пор этот вид спорта у нас в загове? Верю, что в ближайшем будущем положение изменится. Моя мечта - поехать на Зимине олнмпнйскне игры, чтобы вести репортаж с горнолыжных трасс, на которых нашн спортсмены будут не последними.

Есть у меня н несколько футбольных комментаторских идей, которые хотелось бы осуществить. Однажды в Вене, ведя у кромки поля репортаж о матче олимпийских сборных СССР и Австрнн, я вдруг вижу, что мяч катится прямо ко мне. Я был тогда еще неопытным комментатором н растерялся. А надо было бы сказать: <Извините, товарнщн телезрители, я сейчас подам мяч>. А подавая мяч футболисту, чтобы он вбросил его в игру, я бы спросил его: <Как дела, Коля?> Он бы ответил два слова, но такой разговор - гвоздь программы. Если подобный момент повторится, я не упущу его, будьте спокойны.

И, наконец, я надеюсь, что однажды проведу репортаж прямо нз ворот. Это можно было бы сделать на матче ветеранов. Конечно, когда у моих ворот возникнет критическая ситуация, я отвлекусь от микрофона, но репортаж не прервется - за пультом, естественно, будет сндеть второй комментатор. Поверьте, в команде ветеранов я еще могу сыграть в воротах. Работа комментатора не притупила мою реакцию.

Ш

ЗЯИЕТИИ И

ИОРРЕОПОИ-. ДЕИЦИИ

<КУДА Я, ТУДА И ОН СО СВОИМ ТРОМБОНОМ>

В июльском номере <Юности> за 1974 год был напечатан ранний рассказ Михаила Булгакова <Неделя просвещения>, в котором упоминался, в частности, оперный тромбонист Ломбард. И вот редакция получила письмо из

Харькова от инженера Я. Б. Ломбарда, который пишет, что бул-гаковский Ломбард - это не просто выдуманный персонаж, а его отец. Литературовед Лидия Яновская, которая готовила для <Юности> публикацию <Недели г просвещения>, решив исследовать историю тромбониста Ломбарда, собрала много новых фактов о молодом Булгакове, о роли музыки в его жизни.

том, что Ломбард - лицо реальное, можно было догадаться по характеру фельетона, написанного во Владикавказе в 1921 году. Слишком много здесь конкретных подробностей и вполне определенных названий, что, впрочем, для ранней прозы Булгакова не редкость.

Но вот почему Булгаков называет по фамилии именно Ломбарда - единственного из музыкантов оркестра? Ведь в оперном оркестре несколько десятков человек. И как будто насмешливо называет, а вместе с тем-глубоко уважительно (это Булгаков умел): <А потом как рявкнет с правой стороны... Я глянул в оркестр н

кричу:

- Пантелеев, а ведь это, побей меня бог, Ломбард, который у нас на пайке в полку!

А он тоже заглянул и говорит:

- Он самый и есть! Окромя его, некому так здорово врезать на тромбоне!>

Б. А. Ломбард - действительно реальное лицо. Родился в 1878 году. Умер в 1960-м. Большую часть своей жизни был оркестрантом Харьковского оперного театра. Здесь начинал - в первые годы столетия. Сюда вернулся из Владикавказа г. 1922 го^у, уже насовсем.

Почему же имя Бориса Ломбарда не раз возникает в рассказе Булгакова? В Харькове Булгаков не бывал. Юность писателя связана с Киевом.

Читаю <личное дело> покойного Ломбарда в архиве Харьковского театра оперы и балета... Родился в далекой от музыки семье... Учился у соседа-музыканта: был мальчиком <куда пошлют>... Несколько лет работал в провинциальных драматических театрах... С 1902 года - опера. Трудовая анкета

оперного оркестранта проста: бас-тромбонист. На протяжении многих десятилетий. Что еще может рассказать о себе оперный музыкант" Чтобы как-то разнообразить свою биографию, старый Ломбард в одной из анкет приводит длинный перечень дирижеров, под руководством которых работал: Есть очень знаменитые имена.

В 1915 году был приглашен в Киев...

Значит, все-таки Киев... Известнейший в начале века оперный театр, гастроли Шаляпина почти каждую весну, ночные очереди к театральным кассам... Оперный театр был гордостью киевлян. Здесь гастролировали прославленнейшие московские и петербургские солисты, часто и охотно приезжали итальянцы. Киевских певцов любили восторженно и преданно. Было традицией: после спектакля любимых артистов встречали у театрального подъезда и несли на руках. Было традицией: к концу спектакля к ногам артистов летели студенческие фуражки.

Любили не только солистов. Гордились оперным хором и оперным оркестром. Считали, что работа в Киевской опере для музыканта - большая честь. Летом, когда оперный сезон кончался, музыканты играли в симфоническом оркестре в Купеческом саду, над Днепром - от Андреевского спуска, где жили Булгаковы, рукой подать, - ив теплые летние вечера здесь бывал весь город. Музыкантов знали в лицо, помнили по фамилиям.

Заново построенное в 1901 году, здание оперы было у всех на виду. Путь гимназиста Булгакова на уроки и с уроков лежал мимо оперного театра. И путь студента Булгакова в университет проходил здесь же.

Разделял ли Булгаков это всеобщее увлечение оперой"

Младшая сестра Михаила Булгакова, покойная Надежда Афанасьевна Земская, с которой в юности он был очень дружен, рассказывала мне (привожу по записям, сделанным семь лет тому назад): <У нас в доме все время звучала музыка. Еще отец играл на скрипке. Прекрасной пианисткой была мать. Сестра Вера, окончив гимназию, пела в хоре Коши-ца. Да, того Кошица, который был одно время дирижером и хормейстером Киевской оперы. Сестра Варя-это на нее, высокую, рыжую, светлоглазую, так похожа Елена Тальберг в <Белой гвардии> - училась в консерватории по классу рояля. Консергатор-цем был Александр Гдешинскпй, самый близкий гимназический товарищ Булгакова. Он часто бывал у нас и часто' играл на скрипке. Младшие братья - Николай и Иван - участвовали в гимназическом оркестре>.

<Мы очень любили театр. Но особенно увлекались оперой. Михаил Афанасьевич музыке почти не учился, но на пианино играл хорошо - большей частью нз <Фауста>, из <Аиды>, из <Травиаты>. Пел. У него был мягкий, красивый баритон. В школьные годы он мечтал стать оперным артистом. На столе у него стоял портрет Льва Серебрякова - очень популярный в те годы бас - с автографом: <Мечты иногда претворяются в действительность>.

<Фауста> он в гимназические и студенческие годы слушал не менее пятидесяти раз>.

И не поверить этому нельзя. <Фауст> звучит в <Белой гвардии> и в пьесе <Адам и Ева>, в <Театральном романе> и в повести <Тайному другу>, в романе <Мастер и Маргарита>, даже в <Записках юного врача>. Образы оперной музыки проходят через все творчество Михаила Булгакова. И можно ли с уверенностью сказать, что между впечатлениями юного Булгакова от гастролей Шаляпина, в каждый свой киевский приезд певшего в <Фаусте>, и <тяжелым басом> Воланда нет определенной связи"

Оперу Булгаков любил, знал, слышал голос каждого инструмента.

Но что представлял собой в 1915 году тромбонист Ломбард?

Обращаюсь к одному из старейших харьковских музыкантов - С. О. Аленбергу. С Ломбардом его связывают не только десятилетия работы в оркестрах Харьковской оперы. Тромбониста Ломбарда совсем молодой скрипач Аленберг слушал в Киеве в 1915-1916 годах.

- Вы не можете представить, что такое был Борис Ломбард в 1915 году, - говорит мой собеседник.- Нет, почему в пятнадцатом? Я знал его имя еще в тринадцатом. Это был знаменитый бас-тромбонист. Его вся Украина знала. Если б вы тогда спросили о нем, любой музыкант в провинции сказал бы вам: <О-о, Ломбард...> У него был прекраснейший, бархатистый звук.

Вот почему писатель заставляет простодушного героя своего рассказа вспоминать оперный спектакль так: <Лег спать, и все мне снится, что Травиата поет и Ломбард на своем тромбоне крякает>.

1918 год. Гетманщина не способствует расцвету оперного искусства: гетманские офицеры предпочитают кафешантан. Зима 1918- 1919-го. В городе петлюровцы. Театры пустеют еще больше: с наступлением сумерек на улицах начинаются грабежи. Киевская опера работает вяло. <Почти без хора н оркестра>,- пишет в тогдашней своей корреспонденции из Киева Л. Никулин. Булгаков все равно бывает в опере, хотя и реже. И по-прежнему, если загля* нуть в оркестр, справа виден мае> сивный, невозмутимый Ломбард, И знакомая медь его бас-тромбона звучит все с той же велико* лепной силой.

В сентябре 1919 года и Булгаков и Ломбард покидают - на этот раз захваченный деннкннцамн - Киев. Повод при этом у каждого из них был свой, и пути свон, но в 1920 году их пути снова и неожиданно пересеклись - уже в советском Владикавказе.

Мне слышится веселая интонация автора в этой ворчливой фразе его героя: <Оказия, прости господи, куда я, туда и он со своим тромбоном!>

Ломбарда во Владикавказе Булгаков опнеал точно. Действительно, играл и в воинской части (в <Терском стрелковом полку>) н в симфонических концертах. В оперных спектаклях. И в драматических, если они шли в сопровождении оркестра. В том числе, вероятно, в спектаклях булгаковских пьес...

Оркестрантов пресса не балует своим вниманнем. Газетные отзывы обычно посвящают солистам. Фельетон Михаила Булгакова в жизни Бориса Ломбарда был событием. <Я помню,- говорит Яков Борисович Ломбард,- как отец пришел, протянул матери газету и сказал удивительные слова: <Вот... Читай, что обо мне напя-сали...> Он говорил, кто написал, тазывал фамилию хорошо знакомого ему человека, теперь я понимаю, что он говорил о Булгакове, но я тогда фамилию не запомнил...>

А потом мать читала этот фельетон вслух. В этом доме газеты вообще читала мать, и непременно вслух: Борис Ломбард, знаменитый тромбонист Киевского оперного театра, был малограмотным...

А в последний момент я получила письмо от народного артиста СССР И. С. Козловского: <Блистательного музыканта - тромбониста Ломбарда помню с 1924 года в Харьковской опере. Его чтили и уважали коллеги по театру, дирижеры и гастролеры. У него был необычайный звук.

Очень жизнерадостный, обладал юмором, и это доставляло радость. Я могу вспомнить его только добром>.

Л. ЯНОВСКАЯ

ЧЕТЫРЕ ГОДА

СПУСТЯ

В восьмом номере <Юности> за 1971 год писатель Василий Аксенов опублиновал <Рассказ о баскетбольной номанде, играющей в баскетбол>. Автор повествовал о судьбе любимого им ленинградского <Спартака>, ноторый в решающем матче чемпионата страны уже почти было победил непобедимую команду ЦСКА, но за три секунды до конца игры, после бросна армейца Сергея Белова, был повержен.

Аксенов писал о <Спартаке>: <Пусть он играет за милую душу в свой человеческий, полный надежд и горечи баскетбол>.

И вот прошло четыре года, и <Спартан> наконец победил ЦСКА. За шесть секунд до финальной сирены бросок Сергея Кузнецова вывел спартановцев вперед, и онн впервые стали чемпионами страны.

На верхнем снимне, который сделан за семь сенунд до конца матча, спартаковцы еще не чемпионы - тренер Владимир Кондрашин, взяв последний тайм-аут, <беседует> с игроками...

Нижний снимок сделан спустя семь секунд.

Фото В. ГАЛАКТИОНОВА.

бабушки за дизайн!

cыяснилось, что многих ребят заниматься в эту студию записали бабушки. С одной стороны, это естественно - бабушки читают все объявления, прочитали они и приглашение записаться в студию дизайнеров при Центральной станции юных техников (ЦСЮТ). С другой стороны, приходится удивляться, как бабушки рискнули приобщить своих внучат к самой молодой и самой непонятной творческой профессии.

- Бабушка приходили, спрашивали: <Что такое <дизайн>?> Мы объясняли. После этого они приводили к нам детей,- рассказывает один из руководителей лаборатории, Александр Михайлович Кондратьев.- Когда нас пригласили организовать студию при ЦСЮТ, мы пошли в школы, беседовали с директорами. Те тоже первым делом спрашивали нас: <Что такое <дизайн>?> Мы объясняли. У директоров почему-то интерес после объяснения пропадал. Тогда мы стали развешивать объявления на разных предприятиях и даже на автобусных остановках (за это нам крупно попало). Родители и бабушки нас поняли быстро, и в студию стали приходить ребята.

Дизайнер... Что за профессия? Не каждому взрослому понятно, а эти школьники могут вам запросто объяснить, что дизайн (от английского design - проект, чертеж) - это художественное конструирование предметов, окружающих нас; предметов, которыми мы пользуемся на работе или в быту. Усилиями дизайнера, художника-конструктора, полезная вещь делается еще и красивой, почти произведением искусства, причем не путем <украшательства> и <гримировки>, а, наоборот, выявлением и подчеркиванием в ней ее функций.

- Я хотел спроектировать комбайн, но потом решил для начала взять что-нибудь попроще - повозку для зерна,- рассказывает мне десятиклассник Саша Черкасов.- Почитал, какую работу она должна выполнять, какие ей полагаются части, а потом попробовал сделать так, чтобы она была красивой и удобной. Вот что вышло.

И Саша показывает мне модель, сооруженную по всем правилам дизайна в масштабе 1 : 20.

А шестиклассник Юра Рабинович на выставке <Юный дизайнер> показал проект пожарной машины.

- Около нас, где я живу, пожарная часть. Как-то мы разговаривали с братом Вовой, он говорит: <Вот сделай пожарную машину>. Я сказал: <Сделаю>. И пошел в пожарную часть. Там сержант, я ему рассказал, что я дизайнер. Он показал мне книги о пожарных машинах, повел, показал сами машины. Потом я сделал проект.

- А твой сержант его видел"

- Я пришел с чертежами, а его перевели в другую часть...

На открытии выставки <Юный дизайнер> ребята-дизайнеры ходили в окружении своих родителей. Маму Тани Степановой я отвел в сторону и спросил:

- Вы по профессии кто"

- Художница.

- Значит, это вы захотели, чтобы ваша дочка занималась дизайном?

- Нет. Бабушка.

- Почему?!

- О!.. У нас такая бабушка!..

А потом я не считаю, что если родители - художники, то и дети ими должны быть. Но вот я посмотрела на работы своей Тани и вижу: теперь ей можно заняться. Может, она действительно такая...

- Перед тем как набрать ребят,- рассказывает Татьяна Иси-ченко, второй руководитель студии,- мы изучили программу подготовительного курса первого года обучения во ВХУТЕМАСе, где в 20-х годах уже преподавали основы дизайна. Некоторые считают, что дизайн пришел к нам с Запада. Это неправильно. В 20- 30-х годах у нас были великолепные дизайнеры, творчество которых сейчас изучают во всем мире,- В. Татлин, Л. Лисицкий и другие. Мы считаем, что наши ребята должны стать продолжателями их традиций. Главное для нас - посвятить ребят в мир искусства, повысить их культуру, развить вкус.

- Ну, а вы пробовали наладить контакт с какими-нибудь промышленными предприятиями" Пусть ребята что-нибудь сделают для них.

- В этом году на второй выставке <Юный дизайнер> ребята показали рисунки для тканей. Думаем предложить лучшие эскизы на <Трехгорке>. Кроме того, мы дали одно общее задание - плакат <БАМ>. Может быть, работами студийцев заинтересуется издательство <Плакат>. Ребята увлечены. Лала Орлова и Света Конькова ездят на занятия студии из Подмосковья, Алла Козлова хочет после окончания 10-го класса поступать в художественное училище... Дизайн ребятам нравится. Мы думаем, дело пойдет!..

В БЕРЕНДЕЕВ

И;-, снимках: плакаты юных дизайнеров.

Семен КОМИССАРЕНКО

^в^видание было назначено на ЯЯВсемь, но Юрии Петрович

^^"г, решил явиться несколько раньше. Мало ли что! Вдруг и она придет раньше".,.

Время сегодня, особенно с полудня, будто остановилось. Юрий Петрович успел приехать с работы домой, отпросившись у начальства пораньше по случаю первого свидания, чтобы успеть переодеться и более или менее прийти в себя, затем стал кружить под большими часами на аллее Влюбленных в городском сквере, а до семи еще было далеко!

В конце концов Юрий Петрович решил не отлучаться от часов, нашел неподалеку уютную скамеечку под густым, разросшимся кленом и присел на край. Он сильно волновался: как-никак это было первое свидание. Его дочери.

В ожидании семи Юрий Петрович вынул из авоськи пакет с бутербродами, заботливо приготовленный женой на случай, если придется задержаться надолго, и стал беззвучно жевать.

<Конечно, нехорошо, что я сижу тут в дозоре,- думал Юрий Петрович, приглядывая за территорией возле часов.- Но, с другой стороны, единственная дочь, совсем еще ребенок! Взглянуть хотя бы, как он выглядит.. Не этот ли рыженький, что с цветочком стоит" Слишком коренаст, но, кажется, лицо интеллигентное. Хоть бы из хорошей семьи!.. Не пьющий бы... И желательно, чтоб отслужил уже в армии. Ах, вот и она, моя Наташа! - вскрикнул

Рисунок К. БОРИСОВА.

про себя Юрий Петрович.- Пришла! К этому рыженькому. Цветочек ей вручил... Поздоровались, разговаривают...>

Юрий Петрович вздрогнул: где-то совсем рядом кашлянули. Он раздвинул ветви и увидел женщину. Она сидела с другой стороны клена на раскладном стульчике и смотрела в бинокль.

- Аркадий, - представилась женщина, показав на рыженького.- Мой сын.

- Наташа,- в свою очередь, представился Юрий Петрович.- Дочь.

- Он еще совсем мальчик' - зардевшись, воскликнула женщина.- Я совершенно случайно узнала о предстоящем свидании и чуть было не опоздала! Аркадий - очень способный инженер. Но, между нами, чересчур уж застенчив. А вы кто"

- Студентка. Наступило молчание.

Юрий Петрович вдруг ощутил, что нужно немедленно что-то "сказать, иначе разговор совсем пропадет, затеряется, как дуновение ветерка в этих кленовых листьях, и вот так запросто можно разойтись, чтобы больше вообще не встретиться. Никогда! .

- Пожалуйста, угощайтесь! - дрогнувшим голосом проговорил Юрий Петрович и протянул незнакомке авоську с бутербродами.

- Что вы, что вы! - Женщина замахала руками.- У меня диета! - Она бросила подозрительный взгляд на авоську и нахмурилась.- А у вас, видимо, уже немалый опыт"

- Первое свидание,- зашептал Юрий Петрович.- До вас мы, поверьте, никогда ни с кем...

- И у нас тоже первое,- призналась женщина.

- Между прочим, сама шью - неожиданно для себя хвастливо заявил Юрий Петрович.- И вяжу на спицах...

- А у меня второй разряд по боксу! - похвасталась женщина.

- И еще прекрасно готовлю,- не уступал Юрий Петрович.- Стираю тоже сама1 Не избалована...

- А у меня - золотые руки! Вся квартира завалена молотками и дрелями. Кстати, а на каком курсе вы учитесь"

- Два семестра всего до окончания института! Потом практика...

- Ну вот самое время подумать о друге жизни. Я, кстати, в ее годы уже вышла замуж. Помню, муж предложение делал, через весь город шагал с вазоном. Чудак!..

- Меньше всего я думаю сейчас о замужестве! - гордо сказал Юрий Петрович.- Поверьте, для меня главное - учеба! На следующее свидание, если разрешите, я принесу зачетную книжку. Вы увидите - одни пятерки! А как мы играем на фортепьяно!..

- А мы на флейте. Но сколько мне это стоило! - Женщина вынула из сумки платочек, поднесла к глазам.- Бывало, сама себя уговариваю: <Не надо слез! Пусть плачут наши враги!> Но разве дети вырастают без родительских слез?

Стало заметно темнеть, неожиданно подул прохладный ветер. Юрий Петрович снял пиджак, накинул на плечи женщины.

- Как было б хорошо,- сказал он,- если бы сперва родители знакомились, а потом уж, если все благополучно, дети...

Зажглись звезды. Одна из них вдруг соскользнула с небосклона.

- Вы загадали что-нибудь" - чуть слышно спросила она.

- Да,- ответил он тихо.

- А что"

- Очень прохладно сейчас, а Наташа в легком платьице. Я подумал, как бы не простудилась... Сбылось! - воскликнул он.- Смотрите, Аркадий протянул ей свой пиджак.- Юрий Петрович повернулся к женщине и растроганно сказал:-Спасибо! - и без всякой логической связи (видно, совсем разволновался) опять заговорил про зачетную книжку...

- Когда мы с вами опять встретимся здесь, обязательно принесу.

- Зачем же здесь" Можно к нам домой...

Под кленом стали обмениваться адресами.

- Жить будем у нас,- выдохнул Юрий Петрович и, словно боясь, что его могут перебить, торопливо заговорил: - Трех-

омнатная квартира в новом районе, два балкона, лифт, мусоропровод...

-- А у нас дача, сосновый лес неподалеку, такой воздух! По утрам можно наблюдать восход солнца... Постойте, куда вы" - вскрикнула вдруг женщина.

- Боже мой! Они уходят в разные стороны! Неужели поссорились"

Юрий Петрович едва дождался своей очереди на бинокль.

- Да, это ссора и, по всему видно, навсегда... Он взял у Наташи пиджак! А ведь очень холодно...- Юрий Петрович повернулся к женщине: - Ну, зачем же вы так?

- А вы" Нанести мальчику такую травму!..- Женщина побежала за сыном.

- Прощайте-е-е! - крикнул вдогонку Юрий Петрович и с пиджаком в руках бросился в противоположную сторону.

Когда Наташа и Аркадий на следующий день помирились и вновь встретились в сквере, за кленами уже никого не было...

миш-юм

Если истина в вине, то нет в жизни правды до 11 часов утра.

Лжец - это человек, репутация которого держится на честном, слове.

М. ШУЛЪКИН

Разве не приятно, когда твои крылья подрезаны по последней моде".,.

Дьявол всегда покупает души по божеским ценам. В. ЛОМАНЫЙ

А вдруг пятое колесо в телеге- эго колесо фортуны".,.

<Мелочей в нашей работе нет, потому что мы не делаем ничего крупного>,- сказал докладчик.

Ю. ВОИТЕЛЕВ

Александр КУРЛЯНДСКИЙ

ЛЕВАЯ НОГА

Рисунок В. ПЕСКОВА.

-...Даже и не знаю, друзья,- сказал Лебедев, тучный, рыхловатый мужчина с желтыми, хитрыми глазками.- Просто в голову ничего не лезет. Хоть шаром покати!

- Перестань, ты же у нас мастер. Вспомни чего-нибудь!

- Ну хорошо,- улыбнулся Лебедев.- Есть у меня одна история, только вы все равно не поверите.

- Поверим! Поверим! - закричали мы в один голос.

- Впрочем... если и не поверите, я на вас в обиде не буду. Уж больно история эта... необычная.

Лебедев размял сигарету, оторвал лишний табак и потянулся за спичками.

- Этим летом, друзья, я познакомился на пляже с человеком, несчастнее которого трудно себе и придумать. Дело в том...- Лебедев обвел нас всех своими желтыми глазами,-...что этот человек имел две ноги... и обе они были левыми!

- Левыми"!

- Да, друзья, левыми...- Он выдержал паузу, давая нам прочувствовать такое необычное начало рассказа, затем грустно улыбнулся и продолжал: - Вообще, если говорить честно, ужасно смешно - смотреть на человека с двумя левыми ногами. Вы только представьте. Слева у него- левая, как у всех. А справа, где положено находиться правой, опять левая. Ну просто фокус какой-то!

Лебедев отхлебнул кофе и выдохнул белое облако дыма.

- Пока этот человек был маленьким, все шло хорошо. Стоило ему снять ботинок и * показать свою неотразимую левую ногу, как вокруг раздавался гомерический хохот.

<К доске пойдут отвечать...> - говорила француженка, и в классе наступала мертвая тишина.

<Лидия Васильевна! - поднимал руку Паша.- У меня вопрос!>

И медленно, будто показывая фокус, выдвигал в проход первую из двух левых ног.

<Перестань, Новиков! Перестань!> - сердилась француженка, с трудом удерживаясь от смеха.

<Почему перестань"> - спрашивал Паша и так же медленно выдвигал вторую левую ногу

француженка стискивала зубы:

<Убери свои ноги!>

<Почему?> - спрашивал Паша и медленно менял ноги местами.

Учительница закрывала лицо руками и, не в силах больше справиться с собой, разражалась громким визгливым хохотом

Но кончилось детство, вместе с ним и радости, которые доставляли Паше его левые ноги... В армию его не взяли. Вернее, взяли, но потом передумали. Как только новобранцы сошли с поезда, сержант построил всех в шеренгу и громко скомандовал:

<Левая нога вперед... Ша-аа-агом... арш!>

Паша шагнул с правой. Когда у человека две одинаковые ноги, совсем не мудрено их перепутать.

<Ты чго" - грозно спросил сержант.- Не знаешь, какая нога правая, какая нет">

<Не знаю>,- смутился Паша.

Взвод дружно расхохотался, но Паша снял сапоги и показал всем свои ноги. Последовал новый взрыв хохота, и сержант, вытирая слезы,сказал:

<Да, парень. С таким солдатом никакой враг не страшен!>

Как ни умолял Паша, как ни упрашивал начальство позволить ему послужить, в ответ только слышал: <Не положено! С двумя левыми не положено!>

Шли годы. Паша женился. Первое время они жили хорошо, и жена ни о чем не догадывалась. Но вот как-то осенью ей понадобилось достать с антресолей крышки для консервирования. Она достала крышки и вдруг заметила в углу картонку из-под немецкого пива. Жене показалось это подозрительным, она открыла картонку и ахнула. Картонка до самого верха была набита совершенно новыми правыми ботинками. (Паша всегда покупал две пары обуви. Левые он надевал на себя, а правые складывал в картонку.) Когда он вернулся домой, ю увидел заплаканную жену и знакомую картонку из-под пива.

<Это что"> - спросила жена, кивнув на картонку.

<Ои!-удивился Паша.- А куда делось пиво">

Жена пристально посмотрела на Пашу:

<Откуда эти ботинки">

<Не знаю... Может, на пивном заводе перепутали">

<Я так и знала,- заплакала жена.- Я была уверена, что ты меня обманываешь!>

Деваться было некуда, и Паша во всем сознался.

Жена собрала вещи и, поцеловав его на прощание, сказала:

<Прощай! Я не могу любить мужчину с такими ногами!>

В общем, что говорить! Жизнь для Паши была сплошным мучением. Его не продвигали по службе, над ним смеялись приятели. Даже в баню он не ходил, боясь привычных насмешек. Порой он хотел умереть, но представлял, как служитель в морге будет хохотать над его трупом, и продолжал жить. Жить, стиснув зубы!

Однажды во время отпуска Паша шел по берегу пустынного пляжа и предавался самым невеселым мыслям, как вдруг заметил на песке странные следы. Он пригляделся и замер от неожиданности. Это были следы человека с двумя правыми ногами. Он подождал, пока этот человек выйдет из моря, подошел к нему и, ни слова не говоря, приподнял брючины. Человек молча уставился на Пашины ноги... Потом вдруг хмыкнул, гмыкнул и... громко расхохотался.

<Вы чего"> - обиженно спросил Паша.

<Простите,- сказал человек.- Уж больно у вас ноги... смешные!>

Паша хотел было стукнуть его хорошенько, но тут увидел его ноги. Две совершенно одинаковые правые ноги. Справа правая и слева точно такая же. И он вдруг почувствовал приступ безумного, неудержимого хохота. Паша закрыл лицо руками и бросился бежать. Скорее бежать от этого странного смешного человека...

С тех пор ему стало легче О понял, что есть человек такой же смешной и несчастный, как он.

- Вот такая история,- закончил Лебедев и потянулся за следующей сигаретой.

- Да, брат,- засмеялись мы.- Ну ты и накрутил!

- Накрутил"

Лебедев встал и, ни слова не говоря, приподнял брючины... Наступила мертвая тишина. Потом вдруг кто-то хмыкнул, гмыкнул, и все громко расхохотались.

- Напрасно смеетесь,- обиженно сказал Лебедев.- Ноги-то у меня разные, как у всех. Вот только туфли на них одинаковые.

- То есть как это одинаковые?

- А так... Вчера в магазине купил. Пришел домой, развернул, а они обе правые... Вот так-то, друзья... Порой жизнь нам подбрасывает истории, которые и специально-то не придумаешь...

В НОМЕРЕ

Редакционная коллегия:

A. Г. АЛЕКСИН,

B. И. АМЛИНСКИИ, В. Н. ГОРЯЕВ,

А Д. ДЕМЕНТЬЕВ

(зам. главного редактора),

Л. А. ЖЕЛЕЗНОВ

(отв. секретарь),

К. Ш. КУЛИЕВ,

Г. А. МЕДЫНСКИЙ,

B. Ф. ОГНЕВ,

C. Н. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ, М. П. ПРИЛЕЖАЕВА.

Василий АФОНИН. В деревне Юрга. Рассказы ............... *

Олег У ДЕВ Два рассказа: Надо курлыкать. Устремляясь в гибельные выси........ 24

Алексей ДИДУРОВ. Санитар-полковник Петрович. Рассказ........... Зо

Аркадий АДАМОВ. Петля. Роман. Окон- Главный редактор

............... Б. Н. ПОЛЕВОЙ

Борис СЛУЦКИЙ. Отцы и сыновья. Текст и музына Самый старый долг. Александр Сергеевич. Перрон. Голосок на пляже..... 21

Юрий РЯШЕНЦЕВ. Ночь на берегу моря. Возвращение в Литву. Случайная встреча со старым другом 29 февраля на Касьяновы именины 22

Татьяна КУЗОВЛЕВА. <Теплый дождь-июльская услада...>. <Земля просыпалась неспешно...>. <Я не смею в сны твои проникнуть...>. <О мое неуклюжее чадо...>. <Приходит время новой сини...>............. 34

Алексей ПЬЯНОВ. Давай поговорим о кораблях. <Еще не тронут лед на речках...>. <Уже нигде и никогда...>. <Я знаю: легкая удача...> 35

Маро МАРКАРЯН. <Меня не слышишь ты...>. <Придет весна, деревья зацветут...>. <Кто знает...>. <Быть может, иногда...>. <Ты придешь с другой планеты...>. Перевел с армян-ского Д. Самойлов......... °3

Вадим КОРСКИИ. Потомкам. Накануне боя. <В когтях у чайни. перед смертью...> . <Как ни сильно мое воображение...>....... /2

Михаил ПОЗДНЯЕВ. Ода кухонной полке. Царскосельское рисование ....... '>

Флор ВАСИЛЬЕВ. <О Родина! Ты у меня од- i^->^-<

на...>. <На луговине нежатся цветы...>. <А поле спит давным-давно...>. Перевели с удмуртского А. Жигулин и Т. Кузов- Художественный редактор лева ... . . . . 73 Ю. А. Ц и ш е в с к и и.

Технический редактор 97 л. К. Зяб к и н а.

Иван КУПЦОВ. Рядом с художником (К н а-

ш е й в к л а д к с)........... "

Вениамин КАВЕРИН. Молодой Зощенко

(Встречи) ............. 00

Эрнст ГЕНРИ. Причина предательства ... 69

A. РУДЕНКО. Учитель......... 71

Семен ГЕРШБЕРГ. И наступило утро...... 74

Инна КОШ ЕЛ ЕВА. Выбор........ 78

Ф. АЛЕКСЕЕВ. Тюменская проба (На стендах <Юности>)........... 84

Дорога. Сибирская подшефная - глазами иностранцев...... 85

Николай ЧЕРКАШИН. Над океаном .... 92

Юлий ИКОННИКОВ. Поездна в прошлое . . 97

Откуда такое высокомерие".,......Ю1

Владимир АСЛАЧЕНКО. Я остаюсь в воро-

тах................. "02

Л. ЯНОВСКАЯ. <Куда я, туда и он со своим тромбоном>.............. Ю5

Четыре года спустя.........107

B. БЕРЕНДЕЕВ. Бабушки за дизайн! . . . 108

Семен КОМИССАРЕНКО. Первое свидание . . 109

юм..............110

Александр КУРЛЯНДСКИЙ. Левая нога . . НО

Комментарии:

Добавить комментарий