Журнал "Юность" № 7 1975 год / Часть I

ПРОЗА

пять тысяч мяль

,0 НАДЕЖДЫ

Розоватый лиственничный брус слегка растрескался от времени, и янтарные капли смолы, как тяжкие слезы, поблескивали на сбитых сучках. С солнечной стороны смола затвердела и покрылась белесоватым налетом, похожим на соль тончайшего помола.

Не так-то просто было Святославу Владимировичу раздобыть в свое время эти самые брусья, которые, по его мнению, единственно годились на киль для небольшого морского судна. Лиственница, увы, не растет на юге, и он вынужден был выклянчивать какие-то несчастные полтора десятка метров на лесном складе вагонного участка. Для этого пришлось пустить в ход старые связи. Над школой, в которой Святослав Владимирович много лет преподавал географию, шефствовал железнодорожный узел.

Со шпангоутами было проще: сюда шел сухой прямослойный дуб, достать который не составляло особого труда.

Стапель стоял в глубине огорода, подальше от любопытных глаз, и все же в поселке не было человека, который не знал бы о том, что старый учитель строит настоящий десятиметровый шпюп с га фельным вооружением.

С открытой терраски Святославу Владимировичу был превосходно виден этот его нехитрый стапепь с полным деревянным набором, со всеми бимсами, стрингерами и карлингсами. Для этого стоило только, подтянувшись за перила, поднять голову со скрипучей раскладушки.

Теперь он с грустью отмечал, что недостроенный шлюп постарел вместе с ним, так и не успев погрузиться в морскую купель. А сколько раз его фантазия облекала голый каркас в легкую и прочную обшивку! Он словно наяву видел покрытые белой эмалью сверкающие борта и кораллово-красное днище, окаймленное по ватерлинии _ тонкой синей полосой. Его воображение рисовало протертые до хрустального блеска стекла иллюминаторов в небольшой палубной надстройке. Это была яхта с коротким бушпритом и стремительными обводами.

Однако работа двигалась медленно. Нелегко приходилось с материалами, да и других причин было достаточно. Одна из них заключалась в необыкновенной кропотливости и аккуратности, свойственных этому человеку. Не только мореходные качества и запас прочности будущего парусника, не только его красота и изящество линий заботили хозяина. Он привык к тщательности в отделке, в подгонке деталей, к добротности, без которой, как он считал, нельзя было построить по-настоящему надежное и быстроходное судно.

Кое-кто ломал голову: <Яхта? Зачем?! Что за блажь">

Но что могли знать эти люди" Они и ведать не ведали, как еще в мальчишеские годы его поразил таинственный вирус, принесший неизлечимую болезнь - вечную, тревожную любовь к морю. Они, конечно же, ничего не знали и о том, как он впервые увидел громадную рогатую раковину с мудреным названием. Эта раковина стояла на буфете в виде украшения, и рядом с ней меркло все остальное, созданное руками человека. Детское подсознание отмечало в ней божественное происхождение от самой Матери-Природы, торжественно провозгласившей однажды: <Да будет жизнь!>

Внутри раковина была окрашена в розовато-оранжевые тона, которые в глубине становились все насыщеннее и ярче. Края ее казались оплавленными в раскаленном тигле. Ее гладкая внутренняя поверхность блестела свежим гончарным поливом, и было ощущение, будто этот живой огненный блеск некогда запечатлел в себе всю необузданную силу доисторического солнца.

Раковину привезли откуда-то с Маскаренских островов, с берегов далекого Индийского океана.

С тех пор Маскаренские острова стали его неосознанной мечтой. Ему грезились рощи кокосовых пальм, клонящихся над ослепительно-желтыми песчаными отмелями, заросли бамбука, населенные неведомыми птицами; его преследовал запах ваии-ли, которая, как ему сказали, растет там в изобилии, опутывая своими вьющимися стеблями молодые кофейные деревья. Ему даже казалось, что он чувствует на ощупь жесткость ее темно-зеленых кожистых листьев. И он слышал шум океана. Стоило к раковине приложить ухо, как в ее темном лабиринте рождались звуки, похожие на бесконечный гул наката, когда многотонные зеленоватые волны вдребезги разбиваются об острые коралловые рифы и белая пена, шипя и пузырясь, быстро 'ает на песке пляжей. Он замирал от волнения, и ему приятно было прикасаться ухом к холодной глянцевитой эмали.

А рядом со всем этим шла другая, обыденная жизнь со своим убожеством и своей красотой, со своими радостями и болями.

У Святослава Владимировича была нелегкая трудовая юность. Потом был фронт, тяжелое ранение в ног/, после которого он всю жизнь немного прихрамывал.

Его мечта побывать на далеких островах в Индийском океане to отступала на задний план, почти забывалась, то с новой силой напоминала о себе. И странно, чем труднее приходилось ему в жизни, чем суровее обходилась с ним судьба, тем чаще он вспоминал о своей мечте, и даже в самыэ лютые морозы его грело ослепительное солнце надежды. В те годы он еще не задумывался, насколько осуществимы его дерзкие замыслы. В конечном счете это было не так уж важно. Остроеа существовали в его воображении как бы сами по себе, перешагнув за грань реального.

После войны Святослав Владимирович окончил географический факультет пединститута. И в этом, очевидно, тоже была своя закономерность.

Уже на последнем курсе он познакомился с Верой. Она была на шесть лет моложе его и заканчивала местное педучилище. Ее отличали спокойная, плавная походка и такой же спокойный, негромкий голос. В округлых чертах ее лица не было ничего резкого, оно чем-то напоминало мягкий камень, обкатанный морем. Облик ее, казалось, был начисто лишен ярких индивидуальных черт. Святослав Владимирович даже долго не знап, какого цвета у нее глаза. Однажды мать с пристрастием допрашивала его о подруге. Наконец она спросипа с едва скрываемым раздражением:

- Ну хоть глаза-то у нее какого цвета, это, я надеюсь, ты помнишь"

- Хорошие глаза,- смущенно ответил он.- Хорошие, это я знаю точно.

Уже потом он узнал, какие у нее глаза - темно-серые, настолько темные, что порой они казались прямо-таки черными. И только на солнце в них за горались серебристые искры.

Действительно, в ее внешности вроде бы не было ничего броского, запоминающегося. Но это лишь обманчивое первое впечатление. Веру нельзя было назвать красавицей, это точно, но и некрасивой ее никто не рискнул бы назвать. Только узнав ее ближе, Святослав Владимирович понял, сколько у нее своего, особого, присущего только ей одной: взгляд, остановленный на нем, неожиданный, откровенный, доверчивый, запах ее волос, ее кожи, теплое, квкое-то трепетное прикосновение ее ладони к его плечу, привычка говорить <славно> вместо <хорошо> и обращение <милый>, в котором не было ничего книжного или пошлого, потому что слова эти естественно вытекали из особенности ее характера. Ему было тепло с ней и легко. Настолько легко, словно он вволю надышался освежающим озоном.

И он полюбил ее. По-настоящему. Навсегда.

- Мне всю жизнь не хватало веры,-пошутил он однажды.- Как видишь, я совсем не случайно выбрал тебя.

Вера была единственным человеком, которому он доверился до конца, кому поведал свои сокровенные мечты. Он ждал и боялся серьезного разговора, не зная, как она отнесется к нему.

- Наверное, это плохо, когда наша жизнь строится на случайностях,- серьезно ответила о+на.- Случайно увидел раковину, случайно услышвл рассказ об островах, только вот, как выяснилось, не случайно встретился со мной. Так может показаться, если не знать тебя. Но я-то ведь хорошо знаю, милый, что у тебя все по-другому. Ты неистовый человек, даю слово! И знаешь, я подумала: если ты так предан своей идее, то у меня, пожалуй, есть основание рассчитывать, что это твое постоянство в какой-то мере распространится и на меня...

Его длинные, нервные пальцы осторожно коснулись ее щеки.

- Боюсь, мне не всегда хватает последовательности,- вздохнул он,- хотя я и преуспел кое в чем.

- По-моему, тебе просто необходимо, чтобы впереди все было ясно, чтобы знать, чем заниматься сегодня, завтра, послезавтра...

- Неужели мы когда-нибудь действительно поплывем"- вырвалось у него, и глаза его вспыхнули странным блеском, который не мог не поразить ее.

- Мы - не думаю, а ты - почти убеждена. Я ведь страшная трусиха, и потом меня укачивает даже в автобусе. Но ведь это совсем не главное. Поплывешь без меня. Ждала же Пенелопа своего Одиссея. Я понимаю так: тебе нужен не спутник, а единомышленник...

Потом началась работа в школе. Коллеги ценили его и относились к нему с уважением, потому что считали его человеком незаурядным, начитанным, знающим свое дело. Его любили ученики за то, что он отдавал им все свободное время. Он не воспитывал их, а жил с ними одной жизнью, и авторитет его был непререкаем. Он учил их строить модели кораблей и ходил с ними в походы, которые длились много дней.

Для того, чтобы возглавить шлюпочный поход по Кубани и затем по Азовскому морю от Ачуева до Темрюка, научиться пользоваться парусами, ему пришлось закончить курсы при морском клубе местного ДОСААФа и получить диплом старшины шлюпки.

В масштабах школы это был легендарный поход, оставшийся темой для педагогических Дискуссий и предметом зависти последующих поколений учеников. Уже потом, задним числом, многие не переставали задавать вопрос, как это он, один-одинешенек, отважился пуститься в столь рискованное предприятие на трех парусных ялах-шестерках с семнадцатью головорезами-девятиклассниками на борту. Но разве тогда он способен был думать о каких-то там печальных последствиях, которые могли подстерегать их на каждом километре пути" Просто сердце его билось в одном ритме с сердцами ребят, оно звало к риску и подвигу.

2

cпамять впечатались отдельные кадры и сцены, похожие на обрывки старой киноленты. ...Только на пятый день, пройдя на веслах по течению более двухсот пятидесяти километров, вышли в открытое море. Впервые подняли паруса. После нескольких дней изнурительной работы на веслах плавание под парусами воспринималось всеми как заслуженная награда, как акт высшей справедливости. Это были поистине часы безмятежного отдохновения от трудов праведных.

Ребята лежали на деревянных банках или прямо на решетчатых <рыбинах>, устилавших дно шлюпок, и, прячась от солнца в тени парусов, глубокомысленно рассматривали мозоли, которыми успели обзавестись за дни похода. Один Мишка Башкирцев стоял на носовом люке, слегка придерживаясь рукой за зыбкую опору ликтроса. Он картинно возвышался над форштевнем, смуглый от загара и столь великолепно сложенный, что его невольно хотелось перенести на цветную обложку иллюстрированного журнала, прямо так, как есть, с растрепанной шевелюрой, в порыжевших на солнце плавках.

Сейчас, на досуге, Святослав Владимирович с интересом поглядывал на своих ребят, словно видел их впервые. До чего же они были не похожи друг на друга! Володька Саенко, тощий, как степная борзая, мог бы легко сойти за живое пособие для изучающих анатомию, готовый подтрунивать над кем угодно и когда угодно; Роман Анохин, тихий и застенчивый, краснеющий по любому поводу, как красна девица, белолицый, с глубокими темными глазами, в которых отчетливо угадывалась постоянная работа мысли; и, наконец, Виктор Дементьев, крепыш с выпуклым лбом, крупным носом и широко расставленными глазами, начитанный, в меру ироничный, но в обращении с любимым учителем легко сбивающийся на тон дешевого панибратства.

Они действительно очень отличались друг от друга, и не только внешне, но тем заметнее было их единодушие в отношении к Святославу Владимировичу. Он был одним из немногих, кто в школе не имел прозвища. Никакого. Заглазно ребята называли его просто по имени, разумеется, без отчества, что, по идее, должно было приравнивать его к членам великого братства, служить своеобразным паролем, пропуском на беспрепятственный вход в их обособленный мир. Это означало высшее доверие, а большего ему и не требовалось...

Слева от них проплывали низкие берега, желтовато-розовые от битой ракушки, и бесконечное пространство камышовых крепей, тонувших в дымном мареве, в теплых испарениях мелких, прогретых солнцем лиманов.

Во второй половине дня ветер неожиданно переменился и стал набирать силу. Небо быстро заволокли облака. По морю пробежала судорожная рябь. Поверхность воды какое-то время дрожала и вибрировала, словно кожа исполинского животного в предсмертной агонии. Свежак протяжно запел в снастях, и брызги от ударивших в борт волн начали осыпать ребят с ног до головы.

Это был типичный шквал, и Святослав Владимирович передал по шлюпкам команду переменить курс и идти к берегу. С каждой минутой становилось все темнее. Небо приобрело угрожающий зеленовато-пепельный оттенок. За считанные минуты вздыбились крутые волны. Теперь они били в корму. Пришлось снова браться эа весла.

Святослав Владимирович сидел у руля передней шлюпки и, стараясь перекричать рее разгулявшейся стихии, подавал команды. Он промок насквозь, волосы облепили лоб, и струйки воды стекали с его носа и подбородка. Он не испытывал в этот момент ни страха, ни беспокойства за ребят. Он был уверен в них, как в самом себе. Иначе чего бы стоила его наука.

- Навались! - весело кричал он, отплевываясь от солоноватой забортной воды, и в глазах его брезжил огонек какого-то необъяснимого сумасшедшего азарта.- Молодцы, ребятки! Славно! - незаметно для себя пускал он в ход любимое Ве-рино словечко.

Это состояние отчаянной удали невольно передавалось и ребятам, вселяло в них уверенность, помогало действовать слаженно и четко.

- Вни'ма-а-ание! - звенел на высокой ноте голос Святослава Владимировича.- Выбрасываться на берег носом! Веселей, веселей! - покрики ал он, когда очередная волна подкатывала к самой корме.- Береги весла!

Под килем зашелестело песчаное дно. Шлюпка конвульсивно дернулась и замерла на месте. Высокая волна тут же накрыла корму. Но опасности это не представляло - они были уже на берегу.

Святослав Владимирович прыгнул за борт, успев только выдернуть из гнезда румпель и крикнуть ребятам, чтобы побыстрее оттаскивали тяжелый ял от линии прибоя, а сам бросился встречать остальные шлюпки.

Решение выбрасываться носом на берег в этой обстановке было, пожалуй, наиболее правильным и безопасным. При шквалистом ветре и крутой волне всякие дополнительные разговоры чреваты серьезными неприятностями. Кроме того, берег здесь был пологий, песчаный, и Святослав Владимирович, выполняя такой маневр, не рисковал разбить шлюпки.

Прошло всего несколько минут, и три <шестерки> стояли уже на суше далеко от уреза воды. Настала пора прийти в себя и оглядеться. Маленький отряд оказался на песчаной косе, которая имела в ширину не более ста метров и была зажата с одной стороны морем, а с другой плавнями - непролазными болотами и камышом.

- Ну, братцы, держитесь, что-то будет,- притворно поежился Колька Крутилин, вечный шкодник и выдумщик.- Только теперь начнутся настоящие приключения.

Невдалеке от места высадки обнаружили забитое морским песком гирло лимана. На другом берегу возле чахлых вербочек стояло облупленное, напоминающее сарай строение. Скорее всего зто был заброшенный рыбацкий стан. Об этом говорили поржавевшие и погнутые железные койки, сваленные кучей в углу. Убогое строение, несмотря на свою ветхость, могло дать ребятам вполне надежное укрытие...

И еще одна сценка осталась в памяти.

...Утро третьего дня. Оно встретило их солнцем и крепким ветром с норд-оста. Шторм разыгрался не на шутку, и было совершенно очевидно, что злополучная пустынная коса станет их прибежищем на долгий срок.

После завтрака ребята рассказали, что в гирле и в самом лимане полно дохлой рыбы.

- Это цветут водоросли,- сказал Святослав Владимирович,- давно не было дождей, выход в море отрезан, и рыба задыхается без кислорода.

А через полчаса, вооружившись лопатами, ребята горячо принялись за дело. Работали по очереди, сменяя друг друга. И хотя копать рыхлый ракушечник было нетрудно, канал закончили только к полудню. То, что не успели доделать люди, завершило море. Волны без труда размывали остатки перемычки.

И тут пошла рыба. Сначала кто-то опустил руку -в воду у самого основания канала и вытащил полную горсть живых мальков размером не больше спички. Но вскоре стала попадаться рыбка и покрупнее. Колька Крутилин за несколько минут набил полный чайник отличными красноперками. Задыхающаяся рыба рвалась из лимана в открытое море.

Святослав Владимирович, изрядно умаявшись, пошел в барак покурить и полежать перед обедом на тростниковой подстилке. От ветра и яркого солнца у него разболелись глаза. Но отдохнуть не пришлось. Едва он почувствовал, как в прохладе его начинает одолевать приятная дремота, послышался истошный крик, который подбросил его с постели, словно под ним сработала стальная пружина. Что там могло случиться? У него даже кожу свело между лопатками от нервного напряжения.

Еще не успев ничего сообразить, он выскочил наружу через узкий дверной проем и остановился, ослепленный ярким полуденным солнцем.

В размытом канале, невдалеке от линии прибоя, лежал на мокром песке Сережка Трофимов, прижимая голым животом что-то громадное, живое, похожее издали на крокодила. Ко<гда набегала волна, вода накрывала его до самых плеч, но стоило ей откатиться назад, как он оказывался на суше, продолжая барахтаться в грязи.

- На языке спортсменов это называется дуэлью с собственной тенью,- хладнокровно заметил Са-енко, стоявший неподалеку.

- Просто повторяется история с чеховским налимом,-не без сарказма усмехнулся Виктор Дементьев.- За зебры его, за зебры!

Трудно сказать, сколько времени длилось бы это сражение, если бы на помощь не подоспели ребята. И огромный карп очутился в конце концрв на берегу. Это было настоящее чудище, библейский левиафан! Почти черная чешуя его не уступала размерами пятаку. Когда Сережка поднял рыбу за жабры на уровень собственной груди, хвост продолжал хлестать по земле. Ничего подобного Святослав Владимирович в жизни не видел. Больше того, он был уверен, что ни один серьезный человек не поверит ему, если он вздумает рассказать по возвращении домой о том, чему был свидетелем.

Однако чудеса на этом не кончились. По мере того, как море расширяло проход в им же воздвигнутой перемычке, плотность рыбы в импровизированном канале продолжала возрастать на глазах. Она шла валом, живой рекой. Иногда, когда волны откатывались особенно далеко, вся эта трепещущая масса оказывалась на голом песке, но уже следующая волна подхватывала ее и уносила в темную глубину.

За считанные минуты ребята успели повыхваты-вать еще с десяток огромных рыбин. И только тогда опомнились - зачем? Она же пропадет через несколько часов. И разве в расчете на легкую добычу они грызли лопатами перемычку под сумасшедшим июльским солнцем? Ведь что-то совершенно иное двигало ими в то время...

Рыбу пустили в море. Оставили одного карпа, того самого патриарха, которого Сэрежка накрыл собственным телом.

3

зимой они ходили в кружок моделистов строить крылатые парусные корабли. Здесь бессменным старостой до конца оставался все тот же Серега Трофимов. В жизни Святослава Владимировича судомодельный кружок занимал важное место. Для этого ему пришлось изучить основы кораблестроения. Его знаниям и эрудиции мог бы позавидовать иной дипломированный инженер или специалист по истории паруемого флота.

Его клиперы и фрегаты, барки и бригантины, построенные за долгие годы работы в школе, украшали выставки и музеи, стояли по праву на самых почетных местах в квартирах друзей и бывших учеников. Сколько изобретательности и остроумия потребовалось от него, чтобы научиться изготовлять микроскопические дверные петли и блоки для талей, отливать крошечные якоря, обрабатывать их с ювелирной тонкостью и потом мастерить к ним филигранные цепи! Здесь недостаточно было одного терпения - здесь нужны были талант, подлинное вдохновение и высокая цель...

Хотя он и не ставил перед собой чисто воспитательных задач - они лежали как бы за пределами его человеческих интересов,- работа над маленькой копией настоящего парусника способна была сама по себе воспитать в человеке аккуратность и точность, чувство законченности форм и, наконец, долготерпение, без которого все остальные качества, по мнению Святослава Владимировича, не имели никакого смысла.

И все-таки больше всего ребятам запомнился он на уроках физической географии, когда его фигу

pa, обычно слегка сутуловатая, как часто бывает у высоких, сухопарых людей, вдруг выпрямлялась, становилась по-юношески стройной, а в желтовато-карих глазах вспыхивал тот неистребимый блесс наивысшего душевного подъема, который в свое время так поразил его молодую жену.

Лицо Святослава Владимировича и в молодости не отличалось округлостью. Костистый прямой нос, острый кадык и слегка выступающие скулы делали его жестким и твердым, как бы начерно вырубленным из куска темного дерева. Оно напоминало грубую заготовку для скульптурного портрета. Оживляли его глаза и улыбка, немного грустная и всегда обезоруживающая.

Но когда он говорил о том, что его волновало... Как он говорил! Мысли и образы обрушивались лавиной, он буквально захлебывался в них. Ему не нужно было подыскивать слова. Он только успевал отбрасывать лишние, менее точные и значительные. На уроках это особенно бросалось в глаза, если иметь в виду, что в обычной обстановке Святослав Владимирович был довольно сдержан и немногословен. И какая тогда стояла тишина!

Дома, в маленькой, тесной квартирке, рядом с моделью парусника были расставлены на полках старые навигационные приборы, теперь уже вышедшие из употребления, но достать которые от этого было еще труднее: слишком много любителей всякого антикварного хлама развелось за лоследнее время. На стенах висели затертые на сгибах морские карты, давно списанные по причине своего ветхого состояния. Подлинным украшением комнаты были роскошный барометр и цейсовский морской бинокль - единственный трофей, вывезенный им в сорок пятом из поверженной Германии. У него были лоции - весьма редкие книги в нынешних частных библиотеках.

Иногда Святославу Владимировичу казалось, что путь в пять тысяч морских миль от восточных берегов Черного моря до Маскарен он мог бы проделать на ощупь, вслепую, так зримо представлял он себе и знаменитый Босфор с минаретами Истамбу-ла, и гористые, поросшие козьим кустарником .острова Эгейского моря, и зажатый в песках пустыни Суэцкий канал, где огромные корабли плывут как бы прямо по песчаной равнине. Ему даже чудилось, будто подобное путешествие им уже и впрямь совершалось когда-то в давние, незапамятные времена. 'Воображение становилось для него второй памятью.

Он, как никто другой, сознавал, сколько опасных ловушек подстерегает мореплавателя-одиночку в столь долгом пути. Тут и мощные ураганы, при которых скорость ветра достигает порой двухсот километров в час, вздымающие целые водяные горы и ломающие корабельные мачты, как спички; и острые рифы, которых ие могут избежать даже суда, нашпигованные новейшими приборами, и гигантские кальмары, нападающие на современные танкеры, способные сотрясать могучий корпус и делать глубокие вмятины в стальной обшивке.

Немалую опасность таил в себе и возникающий без всяких видимых причин нервный срыв, который нередко приводит даже бывалых и очень мужественных моряков, плывущих в одиночку, к тяжкой душевной депрессии, к внезапному страху перед беспредельностью океана. Участник кругосветной парусной регаты, знаменитой <гонки столетия>, Джон Риджуэй, который до этого вместе с напарником за девяносто два дня пересек на веслах Атлантику, одним из первых сошел с круга. Он был рйздавлен одиночеством и плакал, как ребенок.

Но у Святослава Владимировича, кроме того, хватало и своих забот, связанных с особенностями задуманного маршрута. Нужно было учесть и встречное направление тропических муссонов, и Южное пассатное течение, способное значительно замедлить ход судна, и неизбежное знакомство с районом возникновения тайфунов в северо-западном углу Индийского океана, и вероятность быть смытым за борт без всякой надежды на спасение.

4

ать Веры и ее отчим жили невдалеке от Новороссийска в маленьком рыбачьем поселке Якорном, который со всех сторон обступали слоистые, вечно осыпающиеся мергелевые скалы, поросшие древовидным можжевельником с медно-красными перекрученными стволами, дикой фисташкой и кустиками скумпии. Листья ее, если раз .мять их в пальцах, остро пахли чем-то похожим одновременно и на полынь и на хвою.  Осенью, в период штормов, на море часто возникали смерчи, огромные водяные колонны с раструбами у самых облаков. Они гнулись под напором ветра, иногда рушились где-то у самого горизонта. Но бывали случаи, когда смерч налетал на берег, и тогда он вдребезги разбивал временные причалы, вырывал с корнем молодые деревья в садах, поднимал в воздух штакетник, даже уносил столики с открытой террасы колхозной столовой и потом выбрасывал все это далеко в горах. В такиз дни по руслам ручьев и речек шла валом соленая морская вода.

... Родной отец Веры и ее старший брат не вернулись с фронта. Второй раз мать Веры вышла замуж за пожилого вдовца, с которым познакомилась еще в годы войны. Несколько дней он, раненный, отлеживался у них дома. Жили они тогда в деревне, невдалеке от Смоленска. Сам Григорий Кириллович был с Кубани. После демобилизации он прислал Вериной матери несколько писем, а потом приехал за ними. Мать долго упиралась. Тяжелое время, дочь надо растить, поднимать на ноги, а тут продавай все: дом, корову - и езжай бог знает куда. Григорий Кириллович нравился ей своей степенностью, серьезностью, мужик, одним словом, самостоятельный, но о втором замужестве она вовсе не помышляла. И вот на тебе... Но все-таки решилась, поехала. Впрочем, она в этом никогда не раскаивалась.

Григорий Кириллович мало чем напоминал типичного рыбака. Был он приземист и подвижен, говорил фальцетом, его легко было разжалобить и заставить пустить слезу. Солидности не прибавили ему даже смешные моржовые усы, которые он отпустил после войны. Но было в нем главное - он всегда оставался надежным человеком.

А когда Григорий Кириллович выпивал, то окончательно размягчался и добрел, хоть веревки вей. Правда, была у него одна слабость: в такие минуты он не мог сдержать бесконечный поток слов. Он то и дело вспоминал военные истории, и, слушая его, можно было подумать, чю ратное ремесло было единственным, чем он занимался всю свою жизнь.

Домик у них был аккуратный, теплый, но маленький- всего две комнаты, кухонька да открытая веранда, с которой хорошо были видны и море, и огород, и бригадный стан с новым рыбцехом, крытым свежей дубовой дранкой.

Мать умерла в тот самый год, когда у Веры появилась на свет дочь Надя. Григорий Кириллович

загрустил. Никогда не имевший своих детей, он успел привязаться к падчерице и гордо называл ее своей дочкой.

- Во.т дочка с зятем приедут летом,- обычно говорил он соседям,- тогда, гляди, повеселей будет.

И они каждое лето приезжали в этот поселочек, проводили там два прекрасных месяца. Русло почти полностью пересыхающей речки было полно таинственности. Там росли лопухи, гигантские, как уши африканских слонов, и папоротники высотой больше человеческого роста. Там жили черепахи и желтопузики, а в ветвях кизила гнездились иволги и драчливые щеглы.

За лето Надюхя загорала до черноты. От жесткой морской воды коротко остриженные волосы задиристо топорщились, и во всем ее облике было что-то озорное, мальчишеское, залихватское. Она прибегала домой со сбитыми коленками и облупившимся носом, с чертиками в светло-серых глазенках, казавшихся еще светлее на смуглом цыганском лице.

Для девчонки это была пора великих открытий. Она становилась невольной свидетельницей бесчисленных таинств природы. При ней дрозды выкармливали своих птенцов и паук ткал паутину, которая сама по себе уже была совершенством. Она видела, как рождаются лесные ручьи и как из земных недр в корнях старого, дуплистого дерева выбивается холодный родник. И Святослав Владимирович с Верой не уставали радоваться этому так, как если бы сами заново познавали мир.

Некоторые открытия она делала самостоятельно. Однажды пришла с головы до ног вымазанная чем-то похожим на серую глину.

- Да что же это такое? - всплеснула руками Вера.- Где же это тебя носило, моя милая?

- С ребятами. Ты не волнуйся, мамочка, это мыльный камень. Он смывает всю грязь...

Святослав Владимирович сделал ей сачок из марли, и они ловили бабочек, ярких, как альпийские цветы. V них собралась целая коллекция, и вечерами они подолгу рассматривали неповторимые узоры на крыльях разных аполлонов, адмиралов и траурниц.

Даже Григорий Кириллович, на что уж земной чe^ ловек, взглянул как-то раз на все это пиршество красок и не удержался:

- Это ж надо! Сколько видел - летают, ну и летай себе на здоровье. Ничего особенного. А вот так, сразу... Это ж боже ты мой!

Надя покосилась на него и, обняв отца за шею, спросила шепотом:

- А что, дед до оих пор не знает, что бога нет" Как большинство детей, она умела и удивить, и

рассмешить, и растрогать. То скажет: <Ма-а, давай спать козырем> - что проще перепутать козыря с валетом, то вдруг увидит свежую фотографию, где ее сняли на горячих камнях пляжа, и вздохнет: <Вот посмотрю зимой на карточку, и тепло станет...>

Это было счастливое время! Казалось, никакие силы не смогут омрачить жизнь. Все в их мире представлялось незыблемым и вечным. Святослав Владимирович был молод, здоров. Он любил свою жену и свою дочь. <Мои девчата,-пошучивал он,- и Вера моя и Надежда>.

Он почему-то всегда вспоминал, как однажды, когда еще жива была мать, ходили они с Верой вдвоем купаться ночью.

Договорились днем, но к вечеру поднялся ветер и заметно похолодало.

- Ты знаешь,- сказала она, поеживаясь,- меня что-то не больно тянет на подвиги,

- Что ты! - притворно ужаснулся он.- Теперь уже отступать некуда. Когда решение принято, всякие компромиссы постыдны. Они просто недостойны таких сильных и мужественных людей, как мы с тобой.

Он запомнил, как она стояла на каменной гряде в полосатом купальнике, с волосами, стянутыми на затылке простой аптечной резинкой, вся облитая серебряным блеском полнолуния, и гребешки волн, перехлестывая через скалу, осыпали ее ноги бисером соленых брызг. Какое волнующее чувство нежности в этот момент переполняло его душу!

Он первым вошел в холодную воду, хотя, говоря по чести, ему и самому не очень-то хотелось купаться, и, набрав воздуха, нырнул с решимостью человека, которому приходится прыгать из идущего на полком ходу поезда.

На берег они вышли вместе, держась за руки, потому что под ногами были скользкие, покрытые слизью камни. На резком ветру он мгновенно окоченел, и зубы его сами собой стали выщелкивать дробь. Его не переставало колотить, пока он растирался полотенцем и переодевался в сухое. А потом они сидели на коряге под защитой каменной гряды, и Вера грела его, прижимая к себе и тепло дыша в самое ухо.

Именно в те их первые дни Святослав Владимирович и заложил в огороде свой знаменитый шлюп. Он тщательно вытесывал килевую балку, строгал материал для шпангоутов, и овежая древесина так волнующе пахла осенним грибным лесом.

Уж kto-ikto, а он умел работать красиво. Надо было видеть, с какой ловкостью, с каким профессиональным изяществом Святослав Владимирович орудовал и топором, и пилой, и ручной дрелью. Вера могла часами наблюдать, как он строгает, пилит и сверлит. Пройдется фуганком по тонкому сосновому бруску и, словно бы лаская, проведет по нему пальцами, будто это и не дерево вовсе, а нежная, бархатистая кожа ребенка. А с какой прямо-таки хирургической точностью он работал стамеской! Ударит по обушку твердой ладонью и выколет роено столько, сколько нужно, и ни на миллиметр больше. И гвозди вбивал по-снайперски - с сухим звуком пистолетного выстрела. Одним-двумя ударами вгонял их по самую шляпку. Да еще и приговаривал: <Вот, вот, самое тут и место тебе>. Вера считала, и не без основания, что уж если и существует выражение <умные руки>, то к мужу ее оно имеет самое прямое отношение.

Григорий Кириллович смотрел на затею со шлюпом снисходительно, но с пониманием. С вопросами не лез и в дела Святослава Владимировича не вмешивался. Иногда 'Спрашивал ненавязчиво: <Может, помочь чего"> Но, услышав заверения, что тот и сам справится, потирал шишковатую, стриженную машинкой голову, успокаивался и принимался за свои обычные дела.

В Якорном часто появлялись ученики Святослава Владимировича, и бывшие, уже успевшие окончить школу, и те, что еще продолжали учиться у него. Он притягивал их к себе, подобно магниту. Им нравилась его комната в городе, похожая чем-то на старую штурманскую рубку, и скромное жилище в поселке с развернутыми на столе чертежами парусников, исписанными по краям формулами и колонками цифр, с запахом туши, с разбросанными инструментами настоящей рихтеровской готовальни. Нравилось его сосредоточенное лицо, похожее в профиль на барельеф североамериканского индейца - не хватало только головного убора из орлиных перьев,-нравилась и Вера Алексеевна, всегда ровная, доброжелательная и как бы разделяющая с ними интерес к занятиям мужа.

Однажды Надюшка, которая крутилась тут же, незаметно показывая пальчиком на огород, сказала тоном заговорщика:  - А у нас там корабль...

Ребята переглянулись.

- Ерунда, это колхозная фелюга,- небрежно махнул рукой Святослав Владимирович.

За десять лет, что они прожили вместе, Вера не переставала удивляться ему. Не отступая ни на шаг, он неспешно продвигался к намеченной цепи. Он неплохо выучил английский язык, хотя с произношением не очень-то ладилось, научился работать с радиотелеграфом, сумел раздобыть многие материалы для постройки яхты. Он буквально по граммам, по дробинкам собирал свинец. А нужно было его более трех тонн!

Веру смущал вопрос о разрешении, о визе, но он был уверен, что <потепление международного климата>, как обычно писали в газетах, со временем упростит его задачу. Почему могут совершать плавание в одиночку англичане, французы, японцы и поляки" Разве россияне не утвердили за собой славу отличных мореходов" Короче говоря, он твердо уверовал, что своего добьется и ему не откажут. Был бы шлюп... Он сумеет доказать, что риск в случае с ним почти сведен к нулю. И нет другого человека, который был бы подготовлен лучше, чем он.

5

все шло своим чередом. Но однажды произошло событие, рядом с которым надолго померкло все остальное. Беда .пришла внезапно, с той стороны, откуда ее меньше всего ждали.

"Как-то зимой, когда Святослав Владимирович первым пришел с работы - Вера обычно задерживалась в школе со своими малышами,-Надюшка лежала на диване, бледная, поджав к самому горлу худые коленки.

- Что с тобой, дочка? - спросил он, машинально трогая рукой ее лоб.- Что-нибудь болит"

- Вот здесь.- Она осторожно погладила школьный фартук на животе.- Меня отпустили с уроков...

- Здесь" - Он коснупся пальцами ее правого бока и заметил, как она вздрогнула и скривилась, очевидно, не столько от боли, сколько из-за страха, что он может причинить ей боль своим неосторожным прикосновением.

- Везде. И здесь тоже.

Святослав Владимирович, не одеваясь, побежал через улицу к соседке, детскому врачу, которая недавно вышла на пенсию.

- Вызывайте <Скорую>,- только и сказала онаА осмотрев девочку.

- Что-нибудь серьезное?

- Если говорить точнее... Это приступ аппендицита. А что там и как, этого я не знаю.

<Неотложка> доставила Надю и Святослава Владимировича в клинику экстренной хирургии.

- Ты сможешь идти сама потихоньку? - спросила ее сестричка из приемного отделения.

- Да,- виновато улыбнулась она. Потом обернулась к отцу.- Ты не волнуйся, пожалуйста. Я сейчас вернусь. I

- Посидите, пока ее осмотрит дежурный врач,- обратилась к нему сестра, поддерживая Надю под локоть.- Это недолго.

Святослав Владимирович рассеянно пробегал взглядом по цветным плакатам, которые наглядно обучали, как оказывать первую помощь при несчастных случаях, как защищать глаза от металлической стружки и беречь зубы. Ждать пришлось долго, больше получаса, и в конце концов из дверей вышла не Надя, а все та же сестра в сопровождении сумрачной, ко всему равнодушной санитарки, которая несла узелок с Надиными вещами.

- Может быть, мне все-таки разрешат пройти к дочери" - сказал он, волнуясь.- Ведь она еще совсем ребенок: ей еще и двенадцати нет.

- Куда уж там... Не она первая, не она последняя,- решительно возразила санитарка.

- Врач сказал, чтобы вы пришли утром,- улыбнулась сестричка.- Тогда все будет ясно.

Святослав Владимирович растерянно пожал плечами. Такой настойчивый в своих занятиях, он совершенно терялся, наталкиваясь на чиновничью безапелляционность, на человеческое равнодушие. Здесь он совсем не умел постоять за себя. <Вот Вера, та бы сумела>,- подумал он, окончательно разозлившись на собственное бессилие, но только безнадежно махнул рукой.

В эту ночь они с Верой почти не спали. С утра оба позвонили на работу, предупредили, что опоздают, и к девяти часам были уже в больнице.

В приемном отделении дежурная долго перебирала какие-то карточки, потом звонила на третий этаж и, наконец, сказала:

- Вашей девочке операцию сделапи еще вчера вечером.

- И она все время была одна? - с гневом и возмущением вырвалось у Веры.- Посмотрела бы я, как бы вы вели себя на моем месте!

- Не волнуйтесь. Это больница. Чувствует девочка себя нормально. В вестибюле вам дадут халат. Сможете пройти к ней в палату. По очереди, конечно.

Когда Святослав Владимирович поднялся по лестнице, Вера, накинув пальто, уже мчалась куда-то искать лимон для дочери. Он немного замешкался перед стеклянной дверью палаты, закрашенной белилами, и, наконец, глубоко ездохнув, перешагнул порог.

Надя лежала на спине, бледная, почти голубая. При виде отца уголки ее губ дрогнули в ободряющей улыбке. Рядом с ней на стуле сидела незнакомая женщина в синем байковом халате. В руках она держала стакан и ложечку, для чего-то обернутую бинтом.

- Ну, как ты тут, подружка моя? - спросил он каким-то чужим, неестественно бодрым голосом.

- Надя у нас молодец, стойкая женщина,- ответила незнакомка,- даже не застонала ни разу.

Она поднялась, уступая место Святославу Владимировичу. Он взял в ладонь горячую руку дочери, и сердце его мучительно сжалось от любви к этому маленькому мужественному человечку.

- Тебе очень больно" - тихо спросил он.

- Немножко. Можно терпеть. Ты только не беспокойся. И мама пусть...- Она улыбнулась слегка.- Мы ведь поплывем с тобой к тем островам? Правда, папа".,.

На девятый день Надю должны были выписывать. Святослав Владимирович с Верой договорились поехать вместе к двум часам. До Вериной школы он мог дойти пешком за пятнадцать минут. А там рядом остановка такси.

Но в одиннадцать его вдруг вызвали с урока в кабинет завуча. На столе лежала телефонная трубка. Он машинально взял ее:

- Да, я слушаю.

- Святослав Владимирович, голубчик,- узнал он голос Вериной директрисы,- вам нужно немедленно подъехать. С Верой Алексеевной плохо. Мы тут бьемся над ней уже целых полчаса.

- Что, что случилось"! - крикнул он, холодея от волнения.

- Приедете - тогда... Мы вас ждем.

- Что случилось"!!

Он еще не знал, в чем дело, но его уже начало бить, как в лихорадке.

На том конце провода он услышал далекие голоса, перешептывания, всхлипывания...

- Дело в том, голубчик... Не знаю, как и сказать вам. Дело в том, что Наденька умерла час тому назад.

Он не помнил, как бросил, а может быть, уронил трубку, как тупая тяжесть заполнила все его существо, как занемели кончики пальцев и испарина крупными каплями выступила на лбу и подбородке. В голове было пусто до звона - ни мыслей, ни чувств.

Потом он побежал к Вере. По дороге кто-то догнал его и помог надеть пальто и шапку.

Вера лежала на клеенчатой кушетке в кабинете школьного врача. Она уже пришла в себя, но молчала. Широко открытые глаза остро смотрели в белый потолок. Когда в дверях появился Святослав Владимирович, все, теснясь, поспешили выйти из комнаты.

Он опустился рядом с Верой на колени, прижался лбом к ее груди и вдруг всхлипнул по-мальчишески отчаянно и горько.

- Этого не может быть, этого не может быть! - дважды отчетливо повторила она.- Тут какая-то ошибка. Девочка совсем поправилась. Этого не может быть...

Увы, это была правда. Страшная в своей обнаженности, жестокая, единственная на свете правда. Ребенок умер от банального аппендицита, на девятый день после операции, когда температура была совершенно нормальной, когда девочка уже стала есть, пить, ходить, смеяться. Это было непостижимо, нелепо. Слова <легочная эмболия> и <редкий случай в таком возрасте> ничего ровным счетом не объясняли. Хотелось кого-то уличать, искать виноватого, но все вокруг только смущенно пожимали плечами.

У Святослава Владимировича больше не было его Нади, его Надежды. Как он любил это слово! Оно было его девизом, мистическим символом. Странное отупение долго не покидало его. Да что же зто в конце концов" Бред! Нелепый, бессмысленный бред! А может быть, все это ему только приснилось" О, если бы так... Но могут ли человеку сниться такие кошмарные и нелепые сны"

- Это <голос моря>,- бормотал он.- Ее убил <голос моря>...

Окружающие смотрели ча него с сочувствием, но ничего не могли понять.

Святослав Владимирович сник и постарел. Ему было только сорок лет, но виски его уже щедро высветила седина. Он больше не загорался, как спичка, при упоминании о Маскаренских островах, хотя негласно принятая им программа продолжала осуществляться как бы независимо от него, сама по себе. Это была великая сила инерции, когда маховик, раскручивавшийся годами, немыслимо было остановить вот так, вдруг.

Его, казалось, уже ничем нельзя было потрясти. Даже смерть собственной матери, до встречи с Верой единственного близкого человека, он воспринял скорее философски, чем эмоционально. Жалко,

"больно, тяжело, но естественно, даже если допустить, что другим удается прожить гораздо дольше.

Говорят, беда не ходит в одиночку. Вскоре тяжело заболел Григорий Кириллович. Он вымок на весельном баркасе, когда перед зимними штормами в колхозе убирали ставные невода. Его положили в больницу. Вере ничего не оставалось, как найти себе временную замену на работе и взять отпуск. За стариком нужно было ухаживать.

- Ты знаешь, может быть, даже не в этом дело,- сказала она перед отъездом.- Просто мне не хочется, чтобы в такую минуту он чувствовал себя заброшенным и одиноким.

А Святослав Владимирович подумал и о том, что поездка эта может самой Вере принести больше пользы, чем больному старику. Естественный инстинкт женщины, матери только теперь мог найти выход. Ведь за родной дочерью ей так и не пришлось ухаживать!

Однако Григория Кирилловича эта маленькая жертва не спасла. В семьдесят лет трудно бороться с такими тяжелыми недугами, особенно если болезнь запущена. А старик обратился за помощью, когда в общем-то было уже слишком поздно.

Его похоронили невдалеке от поселка, под горой, на том же маленьком кладбище, заросшем ежевикой, иглицей и колючим держидеревом, где нашла свое последнее пристанище Верина мать и где весной так звонко и беззаботно пели птицы.

6

те дни Святославу Владимировичу начинало казаться, что судьба решила разом выплеснуть на него все беды, отмеренные человеку, пока он еще не вышел из этого спасительного состояния заторможенности, которое временно притупило все его чувства. Должна же когда-то кончиться полоса трагических потерь и отчаянного невезения! Разве не достаточно трех несчастий на один год? Но ему предстояло пройти еще через одно испытание: вскоре он заболел сам.

Началось с того, что у него без видимой причины стала мерзнуть и побаливать ступня левой раненой ноги. Сначала он старался не обращать на это внимания. В меньшей степени такое случалось и прежде. <Может быть, на погоду>,- думал он. Но Вера Алексеевна, узнав об этом, не на шутку встревожилась и заставила его показаться врачам. Хирург в районной поликлинике прописал какую-то вонючую мазь и согревающие компрессы, пообещав, что через неделю он сможет сдавать нормы на спортивный разряд по бегу.

Но нормы сдавать не пришлось. Временно притупившись, через месяц боль напомнила о себе с еще большей силой. По ночам он не находил себе места. Уснуть без электрической грелки и анальгина было невозможно. Пришлось брать бюллетень.

Однажды, вернувшись с работы домой и отворив калитку, Ввра Алексеевна озадаченно покачала головой. Весь мощенный кирпичом тротуарчик от ворот до самого порога был уставлен обувью, словно перед входом в мечеть. Вера Алексеевна насчитала тридцать пар и сбилась. Несмотря на прохладную погоду - было только начало апреля,- посетители, боясь наследить, шли дальше в одних носках.

Выяснилось, что это шестиклассники пришли навестить своего учителя, невзирая на строжайший запрет директора школы. Святославу Владимировичу был предписан полный покой. В квартире, естественно, нельзя было протолкнуться. Те, кто вошли последними, так и застряли в дверях.

Святослав Владимирович развеселился даже:

- Это же, простите меня, как на выставке картин Дрезденской галереи, честное слово! Они не дадут умереть, даже если захочешь...

В конце месяца его положили в больницу. Ноющая боль, пронизывая все его существо, доводила до исступления. Кроме того, он отметил перемену в отношении врачей к себе. На обходах профессор подолгу разглядывал его ногу с почерневшим большим пальцем, мял икры и, диктуя очередную запись в историю болезни, пользовался настораживающими латинскими терминами.

Врачи пока что не говорили ему ничего определенного. Зато от соседей по палате можно было узнать немало любопытного. Некоторые из них так поднаторели в сосудистых заболеваниях, что приходилось удивляться, почему они до сих пор не начали лечить друг друга. В отделении было мало веселого. Здесь по преимуществу царствовал один хирургический инструмент - пила, и у Святослава Владимировича было достаточно оснований опасаться за свои пальцы.

Он лежал уже больше месяца. Он устал от боли, от бесконечных уколов и вливаний, приносивших недолгое и незначительное облегчение, от постоянного беспокойства за жену, которой приходилось метаться между школой, домом и больницей. Он заметил, как она выдохлась за последнее время. Вере все время казалось, что здесь недостаточно хорошо кормят. Она готовила дома и приносила обед в еще горячих судках, не подозревая, что еда уже давно не доставляет ему радости, и если он что-нибудь и ел, то скорее по необходимости, нежели из естественной для человека потребности в пище.

Среди соседей Святослава Владимировича особенно выделялся рыжий, как переспевший апельсин,, парень, балагур и весельчак, страдающий язвенным колитом и по чистой случайности попавший в их палату. Из всех мировых -проблем его по-настоящему волновала одна - счет в очередном футбольном матче. У него был маленький транзистор, и он, запрятав приемник под подушку, слушал по вечерам прямые репортажи со спортивного поля. Когда забивали гол, он подпрыгивал так, что стонала и всхлипывала кровать, таращил глаза, издавал нечленораздельные выкрики и хлопал в ладоши, не обращая ни на кого внимания. А поскольку спортивные материалы транслировались чуть ли не каждый день, житья от него не было.

- Слушай, чего ты мучаешься,- сказал он как-то Святославу Владимировичу,- просись на операцию. Ты что, сам не видишь, чем все это пахнет" Пусть режут к чертовой матери. По крайней мере снова человеком будешь.

- Что режут" - внутренне холодея, посмотрел на него Святослав Владимирович.

- Ногу, чего же еще! Твоя нога теперь и ломаного гроша не стоит. Это же сосу-у-уды, понимать надо! Ты учитель - проживешь и без ноги. Был бы футболистом - другое дело...

О чужой ноге парень рассуждал деловито и спокойно, как об изношенной детали какой-нибудь молотилки. Впрочем, и о своей собственной ноге этот человек говорил бы в том же тоне и с не меньшей решительностью.

- А разве врачи сами не знают, что и когда резать"- кривясь от боли, спросил Святослав Владимирович.

- Если б знали...

Вера Алексеевна заметила перемену в настроении мужа, хотя и не могла дознаться истинной причины. А он, щадя ее и не желая беспокоить без достаточных оснований, не говорил о своих опасениях.

О предполагаемой ампутации ноги она узнала от врачей и тоже ничего не говорила ему, надеясь, что все еще может обойтись и гроза их минует. Так они таились друг от друга и, может быть, нем.ножко or самих себя.

<За что же на нас обрушилось все это" - думала Вера Алексеевна.- Человек жив, пока он счастлив. Остальное не жизнь. А можно ли быть счастливой после всего, что было, и теперь, когда видишь страдания любимого человека? Сколько же я была счастлива? Всего десять-двенадцать лет, пока жива была Надюшка, пока мы оба были молоды и здоровы. Детство не в счет. Его попросту не существовало. Были голод, холод, война. Неужели же человеческий век так короток".,.>

Но чаще она думала не о себе - она думала о Святославе Владимировиче, о его несбывшихся мечтах, о заложенной, но не построенной яхте, которой он так и не подыскал подходящего названия, и ею овладевало холодное отчаяние. Чтобы не выдать себя, она уходила из палаты в душевую, отсиживалась там, успокаивалась, приводила себя в порядок и только после этого возвращалась назад.

И тем не менее настал день, когда ему прямо сказали, что тянуть дальше нельзя, что необходимо ампутировать ногу выше колена и другого выхода нет. Он молчал, стиснув зубы, и видел, как Вера сквозь туманную пелену слез ободряюще улыбается ему. Он не мог не оценить этого, но сейчас больше думал о том, что с ампутацией исчезнет боль, прекратятся страдания, которые полностью парализовали его волю, его стремление к жизни.

Операцию делали под наркозом, и, когда Святослава Владимировича привезли в палату и он открыл глаза, то первое, что увидел сквозь замутненное сознание, было рыжее, как солнце, лицо его неунывающего соседа с язвенным колитом. Тот улыбался до ушей и, отставив большой палец, тыкал им в самый нос Святославу Владимировичу и почему-то кричал:

- Во-о! Вот так прошла операция. Я же говорил! Теперь все будет вот так...

Он явно не надеялся, что Святослав Владимирович его услышит. Но тот все слышал. Только мысли его, еще скованные наркозом, ворочались тяжело и неуклюже. Он уже донимал, что все позади и мосты сожжены. Боли, к которой он уже успел привыкнуть, но смириться с которой невозможно, сейчас не было. А главное, он не чувствовал, что у него нет ноги. Даже на секунду мелькнуло в сознании: а вдруг обошлось, вдруг передумали, пощадили, бывают же чудеса! Но он тут же отбросил эту нелепую мысль, потому что, несмотря ни на что, всегда оставался реалистом и хвататься за призрачный спасательный круг считал недостойным мужчины. Он слышал или, может быть, читал где-то, что люди с ампутированными ногами всегда начинают с того, что ощупывают пустое место под одеялом. Сейчас ему не хотелось быть похожим на остальных, и поэтому он лежал неподвижно, стараясь не думать о потерянной ноге, о боли, которая еще, возможно, придет, хотя бы ненадолго.

Потом был вечер и тишина в палате. Одуряющий запах эфира повыгонял оттуда всех, кто мог передвигаться. Но зато пришла Вера. Она сидела рядом, не зажигая света, и молча гладила его руку. Ей показалось, будто он хочет чго-то сказать, и она наклонилась к нему.

- Я люблю тебя,- почти беззвучно, одними губами проговорил он.- Я люблю тебя, Вера.

Она явственно ощутила, как теплая волна прилила к ее щекам и слезы, добрые слезы любви и благодарности к мужу скрыли от нее родное и в то же ,время незнакомое лицо.

Через два дня Вера принесла ему <Этюды оптимизма> Мечникова.

- Почитай, милый. Это, по-моему, именно то, что тебе сейчас нужно.

Он взял книгу без особого интереса, так, лишь бы сделать ей приятное, потому что читать сейчас ему хотелось меньше всего. Но постепенно, листая страницу за страницей, он увлекся, находя там мысли, созвучные его настроению. Вера попала в цель: суровая правда была для него лучше всякого утешения. Он удивился тому, что многие наблюдения автора и ему в свое время приходили на ум, но как-то не задерживались в памяти, потому что тогда это мало касалось его.

И он когда-то отмечал про себя такое удивительное явление, своеобразный парадокс: пессимизм свойствен молодым людям, едва вступающим в жизнь, значительно чаще, чем старикам. И, напротив, неприятие смерти, жажда жизни в пожилом возрасте развиты гораздо острее, видимо, потому, что на склоне лет человек успевает накопить опыт, познать истинную цену жизни, чего не скажешь о неоперившемся птенце, полном неуверенности, сомнений и скептицизма.

В этот день у него было много посетителей: коллеги по школе, старшеклассники, ребята из его седьмого класса, где он был классным руководителем, и Святослав Владимирович устал. Соседи по палате принесли в рукаве зажженную сигарету, и он вопреки существующим в больнице порядкам впервые после операции несколько раз затянулся. Потом они проветрили комнату, задернули штору, чтобы солнце не било ему в глаза, и вышли в коридор.

Он лежал на спине, усталый, растроганный вниманием друзей, без боли, не ощущая ничего, кроме легкости в теле. На улице был яркий, благостный день начала мая, и он рождал в душе Святослава Владимировича какое-то просветленное состояние. <Что это,- думал он,- оптимизм обреченного или предчувствие обновления жизни">

- Может быть, я еще и поплыву когда-нибудь,- шепнул он вечером Вере. Сказал в шутку, а сам пристально всматривался в ее лицо, пытаясь уловить по выражению глаз, по невольному движению губ ее истинное отношение к этим безумным мыслям.

И он был вознагражден за свое доверие к ней, потому что не смог заметить и следов сомнения в ее взгляде.

- Я знаю, зто тебя не удержит,- серьезно ответила она.- Ты всегда был настоящим мужчиной.

Он молча теребил край пододеяльника, глядя в одну точку.

- О чем ты задумался? - минуту спустя спросила она.- Тебя что-нибудь беспокоит"

- Эта кровля над стапелем... Там все сделано на соплях. Хороший ветер - и от рубероида останутся одни клочья. Сырость и солнце - нет ничего хуже. Они способны погубить все дело...

<Боже мой1 - пронеслось у нее в сознании.- Как он может сейчас думать об этом?>

- Все будет хорошо, милый, вот увидишь.

- А что, ты помнишь одноногого капитана Ахава у Мелвилла? - внезапно оживился он.- Ты помнишь, с каким яростным упорством он преследовал белого кита по всем океанам мира?

- К сожалению, я не читала <Моби Дика>. Но этот твой капитан, наверное, никогда не терял из виду своей цели. Может быть, это и есть самое главное?

- Может быть, может быть. Во всяком случае, со мной что-то произошло, словно я сбросил с себя неимоверно тяжелый груз. Это как искупление грехов, как очищение. Есть такое греческое слово - катарсис. Именно это оно и означает. Если мне не изменяет память, дословно это слово переводится как омовение. Омовение...- задумчиво повторил он.- Любопытно, чем? Слезами" Кровью?

- Да-да, милый, пусть это поможет тебе, вселит надежду. И ты поплывешь к своим островам...

- Как там у Лонгфелло"

...К островам Блаженных - в царство Бесконечной, вечной жизни!

- Ну-ну, не сердись, я ведь пошутил. Смешно,- усмехнулся он.- Маврикий, Реюньон, Родригес - всего три острова. Самый большой - семьдесят пять километров в длину, а в ширину и того меньше. Почему же меня так тянет туда" Может быть, это попытка совершить путешествие не к Маскарен-ским островам, а, как теперь говорят, в страну далекого детства?

- Ты знаешь,- сказала Вера,- по-моему, сейчас как раз тот нечастый случай, когда все эти самоанализы ни к чему. Ты просто живи, как .подсказывает тебе сердце.

т

вятославу Владимировичу дали на год инвалидность, и в конце мая они с женой уехали в Якорный, поселившись в пустующем доме. Ходить на костылях он научился довольно быстро, говорить же сейчас о протезе было рановато. Теперь его стол снова был завален книгами и чертежами, а пепельница не вмещала окурков.

В последние годы все больше людей рисковало пускаться в одиночку на небольших парусных суденышках, откровенно бросая вызов то ли величию Мирового океана, то ли скучной благоустроенности современного быта. Специальные журналы печатали технические данные, а иногда и чертежи этих парусников, разбирая недостатки и сильные стороны их конструкций. Святослав Владимирович отлично знал, что мореходные качества яхты, ее остойчивость, ходкость и поворотливость находятся в строгой зависимости между собой. При желании у любой яхты одно качество можно было изменить за счет другого. Все это открывало простор для творчества.

Вообще же его интересовало все, что было связано с морем. В те дни он много читал и размышлял над прочитанным. Видимо, так уж устроен человек, что всякая неразгаданная тайна, а тем более окруженная романтическим ореолом, приковывает к себе внимание. Особенно в наши дни.

А в море нередко происходят вещи, которым до сих пор не дано сколько-нибудь серьезного объяснения. Одна из неразгаданных тайн океана-бесследное исчезновение экипажей вполне исправных судов в таких районах, где не отмечалось никаких штормов. Подобная участь постигла команды трехсоттонного парусника <Сибёрд>, британского корабля <Дэмфришайр>, американского брига <Мэри Сэлист>, немецкого барка <Фрейя> и многих других. Ни одно из них не было хоть сколько-нибудь повреждено. И в пятьдесят пятом году в Тихом океане встретили брошенный экипажем пароход <Джай-та>. Спасательные средства остались нетронутыми, о судьбе моряков и поныне ничего не известно.

Все эти случаи давно уже причислены к разряду хрестоматийных. А вот о странной гибели моряков-одиночек известно не много. Непостижимым образом исчезли со своих яхт участник все той же <гонки столетия> Дональд Клоухерст и направлявшийся в одиночку на <Вагебоне> из Англии в Австралию Питер Уоллин. В те дни в Атлантике у 35-й параллели всего за полмесяца было замечено пять парусников с бесследно исчезнувшими обитателями. Годом поз

же две покинутые яхты нашли в районе Азорских островов. На их борту были запасы продовольствия, пресная вода и спасательное снаряжение. И опять никаких следов борьбы, грабежа или аварии.

Сколько их, этих призраков моря, начиная с пресловутого <Летучего голландца> и кончая мертвым пароходом <Дэнмор>, уже успевшим превратиться в легенду, до сих пор бороздит воды океанов! Здесь было над чем поломать голову...

Однажды Вера Алексеевна пришла домой немного взволнованная.

- Ты знаешь,- сказала она прямо с порога,- у меня две любопытные новости для тебя. Во-первых, директор здешней начальной школы предлагает мне место.

- А во-вторых" - спросил Святослав Владимирович, откладывая в сторону карандаш.

- Ты не доволен"- Она подошла к нему и, с-кинув его голову, заглянула в глаза.

- Отчего же! Просто все это слишком неожиданно. Раз ты надумала прочно устраиваться здесь, значит, считаешь, что вернуться на работу мне уже, как говорится, не светит. Так надо понимать"

- Ну что ты, милый, что ты...- Вера прижалась щекой к его лбу.- Просто мне хочется помочь тебе довести дело со шлюпом до конца. Я вот сегодня узнала - кстати, это вторая новость,- что здесь собираются резать на металлолом старый сейнер. Там кое-чем можно разжиться. Я уже успела посмотреть. Иллюминаторами, например. Они прямо как новенькие. Сантиметров двадцать пять в диаметре. Как раз что надо. Говорила с главным инженером в колхозе. Мне показалось, он сочувствует нам. Он даже сказал, что может устроить для тебя новый якорь или даже два. По-моему, верпом называется. Есть такой, я не перепутала?

- Есть, мой дорогой корабел. Им пользуются для стаскивания судов с мели. Но нам ои будет в самый раз. Хотя бы потому, что якорь этот вдвое легче стоп-анкера, не говоря уже о главном якоре, которому подавай машину. Голыми руками его не возьмешь. А тебе этот инженер не сказал, между прочим,- усмехнулся он,- что якорь - это символ разбитых надежд?

- Не думала я, что и ты когда-нибудь скиснешь,- с горечью вырвалось у нее.

- Отнюдь. Я просто упражняюсь в остроумии.

- А помнишь, ты говорил: человек, отказавшийся от своей мечты, отказывается от самого себя?

- Действительно, говорил, хотя это и не мои слова. А в общем, все справедливо: пока волчок вертится, он не падает.

- К сожалению, это все, что я могла сделать,- подвела итог Вера Алексеевна. Она отодвинула в сторону чертежи - до чего же хорошо она знала их! - и присела напротив, подперев рукой щеку.

- Прости меня,- сказал он смущенно.- Ты великая женщина. Мне никогда не следует этого забывать. Я уверен, что нашу яхту ты представляешь себе не хуже меня по одним только чертежам.

- Еще бы! - засмеялась она.- Между прочим, мне кажется, что давно пора уже придумать для нее подходящее название. А то процесс этот, честно говоря, здорово затянулся.

Он серьезно посмотрел ей в глаза и опустил голову. Вера заметила, как на его худой руке с набрякшими венами, которая покоилась на столе, резко напряглись пальцы и медленно сжались в кулак.

- Видишь ли,- проговорил он, слегка покусывая нижнюю губу.- название для нашей яхты уже давно есть.

- И ты до сих пор молчал"-Она взъерошил^ его прямые длинные волосы.

- Видишь ли... это не так просто. Я не хотел... Ты все поймешь. Она будет называться <Надежда>.

Вера Алексеевна зябко передернула плечами.

- Это ты славно придумал,- сказала она, слегка бледнея.- Очень славно.

Все, что он скажет, она знала заранее, и тем не менее слова мужа глубоко тронули ее.

А в конце лета произошло событие, которое очень взволновало Святослава Владимировича. К нему в гости заехал его ученик Сережа Русев, окончивший десятый класс года три тому назад. Сейчас он дослуживал действительную на одном из вспомогательных судов Военно-Морского Флота. Корабль недавно вернулся из большого похода, и теперь его поставили в док на ремонт, а Сережке дали двухнедельный отпуск.

Он сидел напротив своего учителя, бронзоволи-цый, с крепкой, почерневшей от загара шеей. Раздавшиеся плечи так и распирали синюю фланелевую форменку.

- Много повидал, наверно" - похлопывая парчя ло плечу, сказал Святослав Владимирович.- Небось, исходил полсвета, а?

- Да, приходилось,- явно смущаясь, неопределенно отвечал Сережка. Ему трудно было отвести взгляд от костылей, прислоненных к столу, хотя он и делал над собой усилие.- Вот недавно вернулись из Индийского океана. Заходили на Маврикий, брали пресную воду в Порт-Луи

Святослав Владимирович так и подался вперед: перед ним был первый знакомый человек, побывавший на Маскаренах. Даже Вера Алексеевна, возившаяся на кухне, появилась на пороге, взволнованная услышанным.

- Ну и как"-выдохнул наконец Святослав Владимирович.- Рассказывай, что ты там видел!

Сережка достал из кармана свернутый в несколько раз, изрядно потертый газетный лист.

- Это вам, на память,- сказал он небрежно, буквально вспотев от гордости и сознания собственного великодушия - тамошняя газета. Вот видите, наши ребята на фотографии, вот зто я в темных очках, а это... Вы что, не узнаете?

Святослав Владимирович разглядывал молодую на вид женщину в окружении наших военных морякоп. Она была довольно привлекательна, хотя лицо ее и показалось ему несколько более широким в скулах, чем следовало. Разделенные на прямой пробор и подобранные на затылке густые темные волосы, ямочка на подбородке, белозубая улыбка, целая гирлянда из тонких, видимо, недорогих бус на смуглой шее и легкая открытая блузка с рукавами, полы которой были завязаны толстым узлом под грудью. Что-то неуловимо знакомое почудилось ему в ее облике. Но кто она. где он мог ее видеть"

- Так и не узнали" - улыбнулся Сережка с некоторым оттенком снисходительности

- Черт его знает,- неуверенно протянул учитель.- Вроде бы где-то и видел..

- А вы повнимательнее, Святослав Владимирович, ну же! - подбадривал его гость.- Эх вы! Это же Брижитт Бардо!

- Вон оно что,- поднял брови учитель.- Выходит, и ты приобщился к европейской цивилизации. Поздравляю, брат, поздравляю!

Сережка сбегал на терраску, где оставил свою бескозырку, и вынес оттуда нечто изящное матово-белое, затейливо-резное, в чем хозяин без труда узнал великолепный сросток кораллов, целый маленький куст. Когда Сергей пощелкал по нему ног->тем, он издал глуховатый фаянсовый звон.

- Это тоже вам,- сказал он уже совсем просто,- на память об Индийском океане.

- Ну, брат, вот за это особое спасибо.

- Там у пирсов ими торгуют туземные пацаны, такие смешные, цвета жареного кофе, только зубы и белки глаз сверкают.- Он чувствовал, что наконец-то угодил учителю, и ему стало легко и весело.

- Скажи, Сережка, только честно, как на духу,- наклонился к нему Святослав Владимирович,- тебе там очень понравилось" Это действительно прекрасные острова?

- Это надо видеть... Чайные плантации, как стада зеленых овец на склонах.- Ему так понравилось это сравнение, что он слегка покраснел от удовольствия.

- Зеленых" - по-доброму улыбнулся Святослав В л ади миро вич.

- Ну да. А гигантские морские черепахи,- он оглядел комнату,- величиной, ну вот с этот стол, честное слово! Может, даже и больше.

- Говорите, говорите, Сережа! - кивнула ему Вера Алексеевна.- И Святославу Владимировичу и мне это действительно интересно.

Но парень и сам видел, как пристрастно ловил каждое его слово учитель, и это еще больше подхлестнуло его.

- Прекрасная земля! -добавил он.- Если бы мне сказали, что там могут умирать люди, я бы, наверное, никогда не поверил...

...В принципе можно было бы считать, что жизнь Святослава Владимировича складывалась после операции неплохо, шла по восходящей, как говорил он сам, если бы не опасение за вторую ногу. По словам врачей, ампутация не избавляла его от болезни, а лишь ликвидировала опасный болевой очег, угрожавший жизни. Поэтому естественно, что он, хотя и не был по природе мнительным человеком, не мог не прислушиваться ко всякому покалыванию в голени, к случайной судороге, к усталости мышц, не думать, что вот это, наверное, оно и есть и нечто похожее было уже когда-то с его левой .ногой. Но проходило время, тревога оказывалась напрасной, и он вздыхал с облегчением до очередного приступа сомнения и подозрительности к самому себе.

Но однажды, примерно месяцев через десять после того, как они с Верой поселились в Якорном, он почувствовал настоящую, <ту самую> боль в теперь уже единственной, правой ноге. У него даже пот выступил на лбу. Не от боли - от ужаса.

Где-то в глубине души он надеялся, что боль больше не повторится. Но она повторилась, хотя и не в такой степени. Однако для него теперь и этого было достаточно, чтобы окончательно решить для себя: скрывать дальше нельзя, надо что-то предпринимать немедленно.

Правда, Вере он не сказал о приступах боли, просто сделал вид, что хочет проконсультироваться у специалистов, тем более, что еще накануне Нового года один из его бывших учеников, Роман Анохин, прислал письмо из Москвы, в котором вместе с поздравлением приглашал его к себе в клинику хирургии сосудов. С позапрошлого года он работал там ассистентом. Клиника была молодая, и сразу же после защиты кандидатской диссертации его взяли туда как подающего надежды специалиста. Роман сожалел о том, что поздно узнал о болезни Святослава Владимировича.

<Хирургия сосудов - наука молодая,- писал он,- но кто знает, может быть, именно ей принадлежит большое будущее. Во всяком случае, все самые значительные силы в этой области сосредоточены у нас, и попади вы к нам раньше, возможно, исход оказался бы более благоприятным>.

вятославу Владимировичу повезло: пятнадцать бывших учеников теперь работали в Москве. Через одного из них, занимавшего довольно ответственный пост в нефтяном главке, ему удалось забронировать номер в гостинице <Пекин> на площади Маяковского. Гостиница устраивала его главным образом из-за своего расположения. Станция метро, остановка треллейбуса, такси - все под боком.

Номер оказался слишком большим, с высокими лепными потолками, громоздкой и не очень удобной мебелью и'двумя кроватями, упрятанными в подобие алькова, отгороженного зеленой портьерой от остального помещения. Огромное окно выходило на Садовое кольцо, где подземный туннель пересекает улицу Горького, и от гула вырывающихся оттуда машин в окнах всю ночь дребезжали стекла.

Святослав Владимирович и Вера Алексеевна не успели расположиться и разобрать вещи, как затрещал телефон. Звонил Миша Башкирцев, теперь уже капитан второго ранга, работающий в Министерстве обороны. Миша предупреждал, что завтра вечером все ребята, <весь наш клан> - так он сказал,- нанесут им неофициальный дружеский визит. Приходилось поражаться, как четко у них поставлена служба оповещения.

- Крепитесь и будьте фаталистами,- посоветовал Миша,- от этого вам все равно никуда не деться.

На другой день удивленные горничные и дежурная были свидетелями невиданного паломничества в номер на втором этаже. Еще с обеда Колька Крутилин, подчеркнуто грубоватый, хотя все великолепно знали, что за этой грубоватостью скрывается одинокий и легкоранимый человек, договорился внизу о банкетном зале и внес соответствующий аванс за предстоящий ужин. Делалось это втайне от Святослава Владимировича и его жены. Николай часто бывал в командировках и поддерживал постоянную связь с остальными выпускниками, которых судьба разметала по всей стране. Без него не обходились ни похороны, ни крестины, ни разводы, ни свадьбы, как никто из ребят, живших в столице, не обходился в дни болезни без помощи Романа Анохина. Колька был тем цементирующим составом, который из разрозненных блоков мог создавать единое, монолитное сооружение.

Когда вечером они один за другим стали стекаться в номер Святослава Владимировича, многие вместе со своими женами и мужьями, в просторной комнате сразу стало тесно. В вестибюле и в лифте зто были еще солидные, степенные люди, но едва они успевали перешагнуть порог, как тут же преображались. В присутствии учителя они выглядели, а возможно, и действительно казались себе этакими сорвиголовами, мальчишками и девчонками, выпущенными на большую перемену.

Правда, входили в комнату они довольно чинно, большинство с цветами для Веры Алексеевны, целовали ей руку. Однако Колька Крутилин тут же разрушил эту благопристойную обстановку. Сейчас он выступал в роли'герольда .при дворе средневекового европейского феодала, громогласно объявляя о прибытии гостей.

- Марат Бахрамов,- торжественно провозглашал он,- подпольная кличка Машка. Ныне заведующий проблемной лабораторией глубинного бурения. Коллектив под его руководством работает под девизом <Задерем мантию!> Земли, разумеется...

Едва успевал утихнуть шум взаимных приветствий, как от дверей снова слышалось:

- Леонид Старцев, по прозвищу Аристотель. С женой Ириной. Оба работают в ящике. Сыграли в ящик шесть лет тому назад... Сейчас в Москве проездом на курорт.

Весь стол был завален цветами и сувенирами. Среди других сувениров на столе Святослава Владимировича лежала долгоиграющая пластинка с автографом певца Рафаэля Багирова - мужа Симочки Овчаренко, милой, прямодушной, принципиальней девчонки, у которой теперь было уже двое детей. На пластинке Рафаэль написал: <Святославу Владимировичу с искренним сожалением, что не удостоился чести быть его учеником>.

У Кольки Крутилина ничего не оказалось, чтобы оставить на память. Весь день он был в бегах, организуя банкет. Только случайно, как он сказал, в кармане пальто обнаружил тюбик <Поморина>. Не задумываясь, он тут же написал: <Моему любимому учителю. Почистить зубы, когда исполнится В5 лет>.

Это вызвало дружный смех. Святослав Владимирович так и не понял, чем, собственно, он вызван.

- Эх, Святослав Владимирович, вы все на свете забыли! - вытирая кулаком слезы на худощавом аскетическом лице, заметил Володя Саенко.- Разве не помните, как он слопал на спор вашу зубную пасту, когда мы были в шлюпочном походе и во время шторма отсиживались там, на косе? Тогда ведь мы подъели все подчистую...

Потом был стол с невероятным количеством совершенно экзотических китайских блюд и вполне русских горячительных напитков. Помянули друзей, которые не дошли до этого дня. Были среди них один геолог, летчик и просто инженер парфюмерной фабрики.

И были тосты. Вера Алексеевна, человек крепкий, закаленный жизнью, все же не выдержала. Она откровенно заплакала от благодарности к этим ребятам и от гордости за мужа.

- Дайте слово Вадиму Покровскому! -кричал Козлов. - Он всегда любил говорить красиво.

- От слова я he отказываюсь и, кстати, хочу напомнить кое-кому, что говорить красиво - это все-таки лучше, чем не уметь говорить совсем. Я действительно приготовил тут маленький тост, если хотите, обращение.- И Вадим поправил привычным движением очки в толстой оправе.- Дорогой Святослав Владимирович, мы собрались здесь еще и для того, чтобы отчитаться перед вами за те годы, что прожили без школы, без учителей, без вас. Один из ваших учеников бурит самую глубокую скважину в мире, двое причастны к тому, что в небо уходят космические корабли, мы охраняем покой Родины, испытываем самолеты и лечим людей. Мы кое-чего достигли, конечно. Но клянусь вам, что это не только наша заслуга. Не отмахивайтесь и не хмурьте брови. Вы воспитали нас романтиками, и мы гордимся этим. Вашу окрыленность и страсть к движению мы принесли с собой в науку, в работу и в жизнь. Это и объясняет, наверное, почему мы именно такие, как есть и почему мы не можем расстаться друг с другом.

- Послушайте, я протестую! - возвысил голос Святослав Владимирович.- Сегодня не мой юбилей и тем более не мои похороны. К чему все эти высокие слова? И потом я совсем не уверен, что был приличным учителем.

- Не мешайте говорить, вам дадут слово!

- Чудаки, я просто зарабатывал на хлеб. У меня были другие цели.

- Пусть все зарабатывают его так же, как зарабатывали вы. И на земле будет полный порядок. Такие, как вы, не коротают время, не проходят через жизнь, а проносятся через нее хвостатой кометой, стремительным болидом, оставляющим за собой огненный шлейф, рассыпающим вокруг себя мириады искр. И пусть он не долетит до земли, сгорит дотла, по пути разметав частицы небесной материи. Подумайте, скольких людей вы осыпали золотыми искрами добра и разума, тех непреходящих ценностей, к которым так склонна душа человеческая.

В конце вечера, когда ресторан уже закрывался, к Святославу Владимировичу подошли четверо ребят: Миша Башкирцев, Сергей Трофимов, приехавший из Ленинграда, где после окончания кораблестроительного института трудился на Балтийском заводе, Виктор Дементьев - штурман гражданской авиации, и Володя Саенко, работавший в Центральном комитете ДОСААФ.

- Тут мальчики стесняются признаться вам кое в чем,- сказал Миша. Он был неотразим в морской форме капитана второго ранга, невысокий, атлетически сложенный, с аккуратной русой бородкой и удивительно теплыми голубыми глазами.- Дельце уж больно деликатное.

- Ну что ж, выкладывайте,- согласился Святослав Владимирович.

" - Если разрешите, мы на минутку зайдем к вам в номер, когда все закончится,- сказал Сережа.- Вопрос, как говорится, сугубо конфиденциальный.

- Отчего же, милости просим! Можно было бы и без такого пространного вступления.

Прощались в вестибюле долго и шумно. С Романом договорились созвониться на следующий вечер.

С тяжелым сердцем наблюдали ребята, как их бывший учитель уходил от них, опираясь на новенькие костыли, ссутулившись больше обычного, в своем строгом, темном костюме, сшитом не по последней моде. Когда дверь лифта закрылась за ним и теми, кто шел провожать его, все, не сговариваясь, перевели вопрошающий взгляд на Романа Анохина...

По дороге Вера Алексеевна попросила:

- Через пять дней мне уезжать. Меня ведь отпустили только на весенние каникулы. Поселок - не город, заменить меня некем. Так что вы уж тут не забывайте Святослава Владимировича, когда его положат в больницу.

- О чем вы, Вера Алексеевна"-улыбнулся Саенко.- Вы же знаете, с нами не соскучишься.

Стараясь не шуметь, они прошли по длинному коридору. Ковровая дорожка заглушала стук костылей.

- Вы догадыватесь, наверное,- начал Сергей, когда они вошли в номер,- что ваша голубая мечта о плавании в одиночку через океан никогда не была для нас секретом, хотя вы и прикладывали к этому немалые усилия.

Святослав Владимирович сделал рукой неопределенный жест, который мог означать и смущение и растерянность, и шумно сел на жесткий плюшевый диван с прямой спинкой.

- Если быть до конца точным,- заговорил он медленно, с трудом подбирая слова,- то никакой тайны из этого я не делал, хотя и не спешил с рекламой- боялся показаться смешным. И плыть через океан никогда и не думал. Я ставил перед собой более скромную цель. Она ограничивалась Маврикием в группе Мэскаренских островов.

- Действительно, скромно, но со вкусом,- не удержался от ехидного замечания Володька Саенко, задним числом задетый за живое скрытностью своего учителя.

- Меня это устраивало,- серьезно ответил Святослав Владимирович.- Но поскольку я знаю вас как облупленных, то превосходно вижу, что начали вы совсем не с того, и все это, так сказать, преамбула. Поэтому не крутитесь, как караси на сковородке, и выкладывайте нам с Верой Алексеевной все начистоту.

Миша засмеялся, а Саенко потупил взгляд в притворном смущении. Продолжать пришлось Виктору Дементьеву.

- Святослав Владимирович, только честно, как в прежние годы.- Он и раньше не терялся, разговаривая с учителями, а теперь, когда за плечами были годы работы в полярной авиации, и посадки на льдины, и многое другое, продолжать разговор ему было проще.- Вы наш учитель, вы создали нас по своему образу и подобию, поэтому пусть разговор этот не покажется вам странным или неожиданным.

- Короче,- нетерпеливо бросил Трофимов.

- Мы тут тоже затеяли нечто подобное...

- Что именно" -встрепенулся Святослав Владимирович.

- Мы решили совершить переход, правда, не в одиночку, а втроем, на своей яхте, маленьком тендере, из Новороссийска во Владивосток.

- Кстати, с заходом на Маскарены,- как-то неестественно заторопился Саенко.- Вы понимаете, почему мы не идем прямо в Коломбо" Такой маршрут длиннее, зато у нас есть возможность использовать узкую полоску экваториального противотечения...

- Что же, это серьезно.- Святослав Владимирович застучал по столу длинным согнутым пальцем. В наступившей тишине этот стук звучал прерывисто и однообразно, как радиосигнал о бедствии.- Это действительно очень серьезно,- повторил он и потянулся за сигаретой.

- Но мы не хотели бы, мы не имели в виду составлять вам конкуренцию.

- Ну и дураки вы все-таки,- покачал головой Святослав Владимирович.- Какие же вы дураки! О какой конкуренции может идти речь" Никто не помышлял о рекордах, тем более, что они уже давно поставлены. Я даже не знаю, что это у меня. Мо-же* быть, желание выполнить долг перед самим собой, а может быть, что-то еще... Но при чем же тут конкуренция? Я просто рад за вас, вот и все. Чертовски рад!

- Странные вы, мальчики, честное слово! - печально улыбнулась Вера Алексеевна.- Значит, вы так до сих пор и не знали по-настоящему своего учителя?

- Нам нужна ваша помощь,- признался Трофимов.

- Им действительно нужна помощь,- подтвердил Миша Башкирцев.- Это я заявляю, так сказать, официально, как профессиональный моряк. Именно ваша помощь, Святослав Владимирович.

- Ну что же, раскрывайте карты до конца. Морщинки на лбу учителя разгладились, и глаза

молодо сверкнули, как прежде на уроках физической географии, когда он рассказывал о тропических муссонах и коралловых атоллах южных морей.

- Экипаж - три человека,- сказал Володя Саенко, для чего-то вытаскивая из внутреннего кармана пиджака авторучку.- Сергей - капитан, Витька - штурман, в конце концов это его профессия, ну а я все остальное.

Вера Алексеевна рассмеялась.

- Нас поддерживают в ЦК комсомола и в ДОСААФе. Вопрос с формальностями не отнимет много времени. Мы пойдем под флагом молодежной газеты, а это говорит само за себя. Сережкин завод пообещал шефскую помощь во время строительства.

- А средства? - сухо, по-деловому спросил Святослав Владимирович.

2. <Юность>. М° 7.

- Самый богатый из нас Виктор, он ведь восемь лет летал в Арктике. Сережка тоже сумел за эти годы сбить капиталец. Один я наг и бос, зато у меня есть машина - правда, не первой свежести,- которую я бросаю на жертвенный камень. Так что денег мы наскребем.

- Где будете строить" В Ленинграде у Сергея?

- В Новороссийске,- ответил Саенко.- Сейчас там мои старики. Мы надеемся построить яхту за шесть месяцев.

- Полгода".,. Времени маловато, даже если учесть ваши обширные связи и возможности.

- У нас у всех неиспользованные отпуска за прошлый год и, кроме того, нас обещают отпустить без содержания по такому серьезному поводу. Летом ребята приедут, помогут. Вот и Миша обещает в отпуск. Мы ведь почти все прошли через вашу школу, особенно Сережка. Но, видимо, придется еще и рабочих нанимать со шлюпочной верфи.

- Сейчас все упирается в проект и в смету,- вставил Сергей.- Хоть я сам и кораблестроитель, но помощь ваша, совет нам просто необходимы. У вас опыт, так сказать, в поиске оптимального варианта.

- Ну, хорошо,- усмехнулся Святослав Владимирович,- а почему все-таки тендер"Почему не шлюп?

- Нужна площадь парусности, нужен ход,- возразил Трофимов.

- Сложная оснастка не прибавит и узла в скорости. Зато у вас получаются два лишних паруса. Зачем это вам" Чтобы создать себе лишнюю работу, когда времени и без того в обрез, или чтобы усложнить управление яхтой"

- Вот об этом мы и хотели поговорить.

- Я строю шлюп,- сказал Святослав Владимирович.- Там все просто. Вооружение гафельное, удобное и в управлении и в ремонте. За основу я взял оснастку яхты <Курун> француза Жака-Ива ле Ту-мелена. Только вместо тридцати восьми метров площади грота я оставил тридцать четыре, укоротив мачту. Это должно улучшить остойчивость и помочь точнее выдерживать курс при закрепленном руле. Кливер большой, около пятнадцати метров, и почти такой же стаксель. Без малого шестьдесят пять квадратов при одной мачте и трех парусах - это не так_ уж плохо.

- А поплавок? - спросил Сергей.

- Из толстой водостойкой фанеры. Длина десять с хвостиком. В фальшкиле три тонны свинца. Конструкцию я вымучил сам, хотя что-то в ней есть и от знаменитого <Спрея> и что-то от <Грейт Вестерна>. Только те, разумеется, поменьше. Яхту я назвал <Надеждой>, теперь, к сожалению, неосуществившейся...

- Напрасно вы так,- серьезно сказал Миша.- Вспомните беспалого моряка Блекберна. Ни одного пальца на обеих руках и фактически без одной ступни. А человек дважды пересек Атлантику. Если же говорить о возрасте, то до Уильяма Уиллиса вам надо еще пыхтеть двадцать три года, а до сэра Френсиса Чичестера - восемнадцать. Как видите, мы тоже кое-что смыслим в статистике. Вот наладится со здоровьем, и вы еще скажете свое слово.

- Спасибо за доверие,- поднял на него повеселевшие и чуточку насмешливые глаза Святослав Владимирович.- А может быть, ребята, вы возьмете мой готовый набор"Это сократит вам уйму времени.

- Прошу прощения, за кого вы нас принимаете"- сказал Сергей.- Это ваша <Надежда>, и в море на ней можете выйти только вы. Мы, конечно, могли бы вас взять с собой на любых условиях, на любую должность, но Роман сказал, что в ближайшие год-полтора вам это категорически противопоказано.

- Он так и сказал - год-полтора? - поднял брови учитель.

- Он сказал: все покажет обследование.

- А я нашел новый способ крепления стрингеров на малых судах,- вздохнул Святослав Владимирович.- Простой, дешевый и надежный способ.

- Мы будем работать так близко от вас, что наверняка успеем надоесть.

- Надоесть" Я надеюсь, вы это не серьезно,-г сказала Вера Алексеевна.- Бывает так славно, когда кто-нибудь навещает нас.

- Об этом мы предоставим судить вам, дорогая Вера Алексеевна, не сейчас, а в конце срока.

- Ну, хорошо, а как обстоят дела с лоциями" - спросил Святослав Владимирович, аккуратно стряхивая пепел с сигареты в пустой спичечный коробок.

- Это еще предстоит,- ответил Сергей.

- А что лоции" - ложал плечами Виктор.- У нас карты, приборы...

- Это несерьезно,- покачал головой учитель,- тем более, когда слышишь такие слова от профессионального штурмана. Море не небо, дорогой Витя, и корабли не ходят одновременно в нескольких эшелонах. Моряки живут только в двух измерениях. В этом их основное отличие от авиаторов. Ну, что вам известно, например, о Босфоре?

- Ну, ширина, ну, длина, ну, пропускная способность... Есть специальные справочники. Как есть таблицы магнитного и солнечного склонения, чтобы не держать это все в памяти.

- А вам известно, что в этом проливе существуют особые правила судоходства, что там, говоря сухопутным языком, принято левостороннее движение?

К словам Святослава Владимировича Виктор проявил заметный интерес:

- Это почему же?

- Все просто: суда, идущие из Черного моря в Средиземное, должны прижиматься к азиатскому берегу, чтобы попасть в струю мощного попутного течения, а встречные, <наоборот, вынуждены искать защиты от него у крутых мысов Европы. Как видите, все очень логично.

- Это шутки, конечно,- махнул рукой Трофимов.- Лоции мы изучать будем. От них никуда не денешься.

- То-то. Иначе я и копейки на вас не поставлю. Ведь даже тут, рядом, на подходе к Босфору можно влипнуть в историю. Там самая настоящая ловушка. Северо-западнее входа в пролив существует другой, ложный, который нередко сбивает с толку таких вот самоуверенных штурманов. А зто уже приводило к кораблекрушениям. Так что читайте лоции. В этих книгах много суровой поэзии. И все в них правда.

Когда ребята ушли, договорившись о следующей встрече, Святослав Владимирович сказал:

- Грустная картина. Вот так, оказывается, из практиков люди становятся теоретиками. Экспертами, так сказать...

9

cклинике у Романа Святослав Владимирович пролежал полторы недели. Ему вводили ка'-кое-то контрастное вещество в кровь, чтобы сделать рентгеновский снимок сосудов, измеряли температуру, пульс, артериальное давление в ноге. Его замучили всевозможными <скопиями> и <гра-фиями>. В конце концов, отпуская его из больницы, Роман сказал:

- Подведем итоги. Ничего особо угрожающего пока нет. Это не только мое мнение, это мнение наших ведущих специалистов. Во всем этом деле меня как врача не устраивает только одно слово - пока. Нужна гарантия, которую сейчас, к сожалению, мы дать не можем.

- Что же делать" - осторожно спросил Святослав Владимирович.

- Мы договоримся так: лето вы отдыхаете, набираетесь сил, а осенью мы обследуем вас повторно. Посмотрим динамику. Если наметится хоть малейшее ухудшение, будем принимать чрезвычайные меры.

- Операция?

- Тогда решим. Судя по обстановке. Сейчас у нас разрабатывают одну новую методику. Необходимо какое-то время, чтобы видеть отдаленные результаты. Относительно хотя бы. Пока полученные данные обнадеживают, а это уже кое-что. Я дам вам самые подробные рекомендации, которых вам придется придерживаться неукоснительно. Докажите, что не только ученики могут быть дисциплинированными, но и учителя тоже. Держите меня в курсе событий. При малейших изменениях пишите сразу же.

Вернувшись домой, Святослав Владимирович подготовил все нужные чертежи, используя опыт многих энтузиастов-мореплавателей, включая Вито Дюма, Робина Нокс-Джонстона и Стенли Яблонского. Однако отправной точкой был его собственный шлюл, детище долгого сравнительного анализа и врожденной интуиции. Ребята согласились, что гафельный шлюп, спроектированный их учителем, идеален для подобного рода предприятия. Тем более, что это давало им возможность сэкономить не менее полутора месяцев. Менялась в основном компоновка жилого отсека. Но и здесь Святослав Владимирович проявил такую конструкторскую смекалку и изобретательность, что ребятам оставалось только разводить руками. Использовался каждый квадратный сантиметр площади. Любой проем, любая ниша находили свое применение, причем, как оказывалось позже, единственно возможное и наиболее целесообразное.

Между Святославом Владимировичем и будущим экипажем наладилась оживленная переписка. Он знал о каждом контейнере с материалами и деталями, который отправлялся в Новороссийск из Ленинграда или Москвы. Он давал советы и консультаций, щедро делясь тем, что наживалось годами раздумий, ценой бессонных ночей и напряженной работы ума.

Однажды он не выдержал, поехал сам в Новороссийск, на автобусе, кружным путем, без предупреждения. Он долго искал место, где строится шлюп, отмерив на костылях добрый десяток километров. Даже мозоли набил на руках с непривычки.

Когда же Святослав Владимирович нашел, наконец, стапель, никого из его ребят там не оказалось. Видимо, ушли на обед. Было там только двое старичков. Они крепили обшивку к шпангоутам. Один сверлил дрелью отверстия в толстой фанере, другой закручивал длинные шурупы. Сначала он загонял их молотком больше чем на две трети и только тогда брался за отвертку.

- Э-э, так не пойдет! - сказал Святослав Владимирович.- Шурупы не гвозди, их от начала до конца заворачивать нужно. Слегка припосадить молоточком - это другое дело.

Рабочий посмотрел на него с недоумением. Он даже не успел разозлиться.

- И потом сверло... Его надо взять хотя бы на полмиллиметра тоньше. Так ведь слабину даст.

- Слушай, чего ты нас учишь"-пришел наконец в себя плотник.- Не первую клепаем, ясно" Слава

41

оогу, скоро тридцать лет, как на верфи... И вообще кто ты такой"

- Пойми, голова,- продолжал Святослав Владимирович, и не подумав обидеться,- яхта пойдет в океан, это, брат, не Черное море. Там болтанет - будь здоров! Прочность нужна, сверхнадежность. Ты же мастер! Дай-ка сюда инструмент.

Он отобрал отвертку и, прислонив костыли к поперечине стапеля, привалился плечом к нагретой солнцем обшивке.

- Замени сверло,- тоном, не терпящим возражения, обратился он ко второму рабочему.- А теперь подай дрель.

- Ладно, я сам,- мрачновато ответил тот.

Когда отверстие было просверлено, Святослав Владимирович поплевал на шуруп, вставил его на место и чуть пристукнул молоточком. Потом вынул из кармана отвертку и ввинтил шуруп, ни разу не покривив, с такой быстротой, словно отвертка была с электрическим приводом. Затягивая головку впотай, он только весело крякнул. И бережно провел ладонью по гладенькой фанере.

- Класс! - покачал головой плотник - Только если на каждый шуруп плевать, слюны не хватит.

- Ничего, меньше потеть будешь.

Сзади кто-то смеялся. Святослав Владимирович обернулся и увидел своих ребят. Они стояли в тени старого грецкого ореха и все еще продолжали улыбаться.

- Мы так и знали, что вы не утерпите,- сказал Сергей, направляясь к учителю.- Иначе это были бы просто не вы.

- Много разговоров и мало дела,- проворчал он.- И с каких это пор вы заделались наблюдателями, а сами не работаете?

Святослав Владимирович проработал до позднего вечера и большую часть следующего дня. Он остался бы еще, если бы не боялся, что дома будут беспокоиться...

Вера Алексеевна видела, как он загорелся, вспыхнул фейерверком энергии, начисто забыв о болезни, и это не могло не радовать ее. Но где-то в глубине души ей становилось обидно, что все это он делает не для себя, а для других. Она подсознательно ревновала его к чужому судну, которому от рождения уготована счастливая судьба, так же, как это бывает у людей. Она вспоминала то многое, от чего ей приходилось отказываться в жизни, чтобы помочь мужу в осуществлении его заветных замыслов. Тогда она считала такое положение вещей естественным и не воспринимала это как жертву, но теперь, когда его идеи, его мысли ускользают от него в чужие руки, когда свое время и силы он тратит на других, на счастливчиков - молодых, здоровых и сильных,- ей становилось обидно до слез.

Здесь в первую очередь в ней говорила женщина, самоотверженная любящая подруга, и только потом педагог, которому предстояло все проанализировать, трезво оценить и понять. А понять для нее уже означало смириться и принять к сердцу.

На самом деле у Святослава Владимировича все обстояло гораздо сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Новость, которую он услышал от ребят, поначалу привела его в смятение, в замешательство. Что-то похожее на нездоровую зависть шевельнулось в его душе. Но только на мгновение. <Разве это не естественно,- убеждал он себя,- разве не я заложил в них эту любовь к познанию? И если им повезло больше, чем мне, не должен ли я радоваться за них больше, чем за самого себя? Ведь в каждом из этих ребят есть и частица меня. Это я знаю твердо. А кто же тогда я? Обыкновенный неудачник, каких было достаточно всюду и во все времена? Не-е-ет! Пусть я не достиг цели, к которой стремился всю жизнь, и пусть я не достигну ее никогда, но шел-то я к ней честно. И совсем не случайно в последних числах октября или в начале ноября спроектированный мною шлюп с моими ребятами на борту уйдет в великое плавание через семь морей и два океана>.

И все-таки иногда его начинала одолевать тоска, хотя времени на нее оставалось у него все меньше. Деревянный набор на самодельном стапеле в глубине огорода, к которому он не подходил уже много месяцев, в эти редкие минуты не вселял в него былой надежды, несмотря на то, что он наконец сумел раздобыть самое главное, на что ушли годы,- тридцать восемь листов семислойной водоупорной фанеры, клеенной на карбамидной смоле. Острые ребра шпангоутов, прикрепленные к килевой балке, делали набор похожим на скелет давно вымершего животного и являли собой безрадостную картину, навевая мысли о бренности и смерти.

Шло время, но ему не становилось лучше, болезнь оставалась с ним, и порой мерзкий страх коварно подкрадывался к нему. Святослав Владимирович старался смотреть на вещи философски. Он не боялся естественной смерти. И что такое смерть" Небытие? Он просто не будет существовать, как не существовал когда-то, до рождения, и только. Он просто вернется туда, откуда пришел. Но ведь он мог и не родиться. Стало быть, повезло" Он мог, наконец, погибнуть на фронте, когда ему не было и двадцати лет, как гибли миллионы его сверстников. Так разве эти без малого тридцать лет, которые он прожил после войны, не следует рассматривать как щедрый дар, как благодеяние судьбы" Ведь он жил!

Но не естественный конец, не смерть сама по себе вселяли в него беспокойство и страх. Больше смерти он боялся, что ему могут отхватить вторую ногу. Что будет тогда? Каким тяжким бременем повиснет он на шее у Веры! Теперь он все чаще вглядывался в ее знакомое, милое лицо и замечал, как переживания последних лет отпечатываются на нем новыми морщинками, седыми волосками, которых становится все больше и больше. Как он будет жить и что делать" А может быть, строить модели, которые знатоки всегда называли произведением искусства? Ведь и это не каждому дано. У него останутся руки, которыми он втайне всегда гордился. Может быть, и тогда сохранится нечто, ради чего стоило бы жить",

Но от таких мыслей хотелось скорее избавиться. Это было слишком. Тогда он встряхивал головой и просил жену:

- Послушай, дай-ка мне номенклатурный лист по бегучему такелажу. Поглядим, чего там еще недостает нашей <Надежде>.

Так, в постоянной переписке с друзьями, в частых встречах с ними, в заботах об их предстоящем плавании прошло сухое, жаркое лето. В конце лета пришло наконец письмо из Москвы от Романа Анохина. Он писал, что Святославу Владимировичу нужна серьезная операция на бедренной артерии, советовал не волноваться и обещал благоприятный исход. ! <...Здесь есть хорошие протезисты-ортопеды, ведь вам уже пора подумать о протезе. Костыли надо бросать, чтобы в следующую встречу в <Пекине> или <Праге> вы могли танцевать по очереди со всеми нашими женами>.

В последних числах августа закрылся пионерский лагерь, расположенный в поселке неподалеку от дома Святослава Владимировича. Летом, особенно когда было много работы, ребятня порой досаждала "ему своим шумом, от которого он успел отвыкнуть.

за зиму: горнами, барабанами и бесконечными песнями, извергаемыми мощным динамиком. Закрылась общепитовская столовая для <дикарей>, и сразу в Якорном стало как-то сиротливо и пусто.

Святослав Владимирович, наблюдая за хлопотами жены, готовившейся к новой встрече с поселковыми ребятишками, теперь уже второклассниками, не мог не вспоминать и свою школу, которой отдал столько лучших лет жизни. И странно, прежде, живя в городе, он как-то совсем не думал о ней. Так, во всяком случае, казалось ему. Сейчас же он явственно представлял себе этот день первого сентября, который всякий раз волновал его по-новому. Неназойливое осеннее солнце, шорох накрахмаленных передников у малышек, ломкий басок старшеклассников, похлопывающих друг друга по плечам после долгой разлуки, еще не выветрившийся после ремонта запах масляной краски - само олицетворение свежести и новизны,- и цветы, цветы. Море цветов. Потом торжественная линейка. Ко всему привыкший и все же чуточку взволнованный директор, оживление учителей...

- А знаешь, милый, все-таки самое большое удовлетворение учитель получает, работая с малышней,- говорила Вера Алексеевна, перебирая картинки наглядных пособий,- особенно с первоклашками. Надо видеть эти глаза, чувствовать на себе их внимание, когда они боятся пропустить каждый звук. И тогда хочется, чтобы слово твое имело и вес и значение. Перед тобой чистая доска в полном смысле этого слова. Вот я убеждена: какими дети выйдут из первого класса, во многом определит и характер их и наклонности, если не на всю жизнь, то на много лет вперед. Тут уж все во власти учителя. И как славно вместе с ними открывать законы, учиться познавать жизнь, суть добра и зла...

<Школа, школа,- размышлял Святослав Владимирович.- Неужели она навсегда ушла из моей жизни" Нет, такого просто не может быть...>

10

Rезадолго до этого Сергей, Виктор и Володя пригласили их с Верой Алексеевной на торжественный спуск судна. Оно покоилось на двух тележках, для удобства буксировки грузовым автомобилем, и теперь стояло у шлюпочного эллинга возле каботажной пристани. Нос его и палубная надстройка были зачехлены, а вокруг толпилось немало зевак, среди которых были и посторонние, и заинтересованные яхтсмены, и люди, причастные к постройке шлюпа. А сработан он был в невероятно короткий срок - за пять месяцев.

Спуск проходил по высокому классу. К основанию бушприта были прикреплены разноцветные ленты, а к самой яркой, красной, привязана за серебряное горлышко бутылка шампанского с огромным бантом. Приехали и официальные представители: из горкома комсомола, из ДОСААФа и местной газеты. Фотолюбители и корреспонденты поглядывали на яркое утреннее солнце, на сверкающую гладь Цемесской бухты и с разных позиций целились объективами на шлюп.

А народ все подходил и подходил. Шли местные портовики, освободившиеся после смены, шли школьники и просто жители города, прочитавшие в газете сообщение о предстоящем спуске яхты. В сторонке, у парапета, поблескивая раструбами своих корнетов, альтов и геликонов, покуривали музыканты.

Секретарь горкома комсомола открыл короткий митинг. Выступающие, как водится, желали шлюпу попутного ветра и семи футов воды под килем, по-доброму пошучивали. Короче говоря, было хотя и торжественно, но не скучно. Секретарь горкома подошел к высокому носу парусника и вдруг через мегафон пригласил к себе Веру Алексеевну. Ни она сама, ни Святослав Владимирович не успели ничего сообразить.

- Экипаж шлюпа единодушно просил,- сказал он громко,- чтобы имя новому кораблю присвоили вы.

- Я? Но почему я, смутилась она.

- Вам нужно только сказать: имя этому шлюпу нарекаю такое-то, счастливого ему плавания! И разбить о нос яхты вот эту бутылку шампанского.- И добавил уже тихо, для нее одной: - Штевень окован железом, так что разбить бутылку нетрудно. Возьмете ее за горлышко. А чтобы случайно не порезать руку, вот вам салфетка.

Он уже начал отходить, но тут Вера Алексеевна, окончательно смущенная и растерянная, вспомнила, что не знает названия судна. Ведь об этом при ней ребята ни разу не говорили. Хороша крестная мать! Она сделала несколько шагов в сторону секретаря и спросила, краснея:

- Но я не знаю, как назвать яхту.

- Название вы прочтете, когда с носовой части упадет брезент,- уже на ходу ответил он.

- Ну и славно,- для себя, едва слышно проговорила она.

Дальше у нее все спуталось и перемешалось. Духовой оркестр грянул марш. Тяжелый брезент упал к ногам Веры Алексеевны. Она взяла рукой бутылку, но тут же поняла, что лента помешает ей отойти назад, чтобы прочитать вверху название. Приклепанные к бортам буквы из начищенной бронзы нестерпимо блестели в лучах солнца, а по белой обшивке бегали, отражаясь от воды, веселые зайчики. Поэтому ей пришлось оставить бутылку и отступить на добрый десяток шагов. Она прочитала название и по-русски и по-английски - только более мелкими литерами - и почувствовала, как спазм сдавил ей горло и слезы стали застилать глаза. Она поняла, что при всем желании не сможет сейчас произнести даже те несколько слов, которых от нее так ждали.

Она беспомощно оглянулась и, как сквозь запотевшее стекло, увидела массу людей и множество глаз, устремленных на нее, увидела нацеленные кинокамеры и объективы фотоаппаратов. Но она была хорошим учителем и поэтому сумела заставить себя подойти к судну взять за холодное, обернутое фольгой горлышко бутылку шампанского и повернуться к людям.

- Имя этой яхте,- крикнула она неестественно звонким, срывающимся голосом,- я нарекаю <Надежда Вторая>,- и для чего-то тихо добавила по-английски то, что было написано более мелкими буквами: -

Она размахнулась и, наверное, сильнее, чем нужно, ударила бутылкой об острый форштевень. Она видела, как пена от шампанского вместе с мелкими осколками стекла омыла белую краску на носу шлюпа и струйками потекла вниз к ватерлинии, где начиналось кроваво-красное днище, и почувствовала, что лицо ее мокро то ли от слез, то ли от брызг шампанского. Она слышала, как кто-то рубил символический трос, и яхта, чуть поскрипывая, поползла по слипу к воде, в море...

И вот теперь в последнем письме ребята писали, что заехать уже не смогут, так как оставшееся время целиком уйдет на ходовые испытания, связанные с ними доделки и всякие формальности. И, главное, они хотят уйти без помпы, без провожающих, потому что долгие проводы-лишние слезы, да и всякая торжественность в таком деле ничего, кроме вреда, причинить не может. Они и газетчиков просили сообщить об отплытии уже после того, как <На-дежда-И> выйдет в открытое море.

В конце сентября боль в ноге у Святослава Владимировича усилилась снова. Стало очевидно, что через месяц-другой поездки в Москву не избежать, Он просил только об одном: чтобы Вера отпустила его одного. Неудобно бросать ребятишек в самом начале учебного года, а позаботиться о нем, там, к счастью, есть кому.

Однажды после обеда, во время очередного приступа боли, он лежал на своей открытой веранде, закутанный в старенький плед, потому что погода заметно испортилась. Временами дул холодный порывистый ветер, а небо над морем стало аспидно-се-рым, почти черным от громоздившихся туч. Святослава Владимировича слегка познабливало, у него как-то неприятно поламывало в висках и заметно слезились глаза.

В это время на веранду вышла Вера Алексеевна.

- Знаешь, милый, пора в комнату. По-моему, вдобавок ко всему ты еще и простыл.

- Чепуха, это пройдет,- небрежно махнул он рукой.

- Там я. принесла газету. Она тебя наверняка заинтересует. Понимаешь, в статье говорится о причине таинственной гибели многих моряков, целых экипажей. Мы же читали об этом, помнишь" Конечно, причина предполагаемая. Но уж больно все убедительно. Речь идет об инфразвуковых волнах. Они рождаются иногда перед штормом и могут беспрепятственно проходить огромные расстояния..

- Это <голос моря>,- сказал он,- я давно знаю об этом...

- Они пишут, что инфразвук может поселять страх в человеке, -безотчетный ужас, даже может вызывать психические расстройства. Люди способны на все, что угодно, лишь бы укрыться от него.

- Он вступает в резонанс с колебательными движениями в организме, с током крови, с сокращением сердечной мышцы. Достаточна частота в шесть-семь герц.

- Ты понимаешь, люди могут ослепнуть и даже погибнуть от разрыва аорты, от остановки сердца. Я боюсь за тебя, милый...

- Это уже совсем хорошо,- улыбнулся он.- Значит, ты веришь, что я не совсем пропащий.

- Ты все шутишь...

Но в это мгновение она замолчала, и он увидел, как взгляд ее впился во что-то очень далекое, там, у самого горизонта.

- Опять смерч? - спросил он.

- Нет, милый, там какой-то парусник, далеко-далеко. Как одинокий белый голубь на фоне штормового неба. Очень красиво!

- Бинокль! - крикнул он.- Скорее!

- Не успеем, он сейчас скроется за мысом.

- Все равно!

Вера бросилась в комнату, вернулась с биноклем, на ходу доставая его из жесткого кожаного футляра. Святослав Владимирович схватил его и жадно припал к окулярам. Но, сидя на раскладушке и одной рукой опираясь о ее трубчатую раму, ему трудно было настроить оптику. А тут еще глаза слезились, как на грех...

- Смотри сама,-бросил он, передавая Вере бинокль.- Смотри и рассказывай. Что ты там видишь"

- Сейчас, сейчас... Я вижу большую яхту Четко. Парус такой... В форме трапеции.

- Гафельный,- поправил он.

- И два треугольных впереди.

- А мачта с небольшим наклоном назад?

- Не видно. Хотя... одну минутку. Наклон, кажется, действительно есть.

- Вера! - крикнул он, рванувшись с кровати.- Дай я посмотрю сам. Ведь это же шлюп, это наша <Надежда> уходит в море!

- Все! Уже не видно,- ответила она, опуская бинокль.- Парусник скрылся за мысом...

Святослав Владимирович медленно опустился на скрипнувшую раскладушку.

- Они все-таки пошли,- бормотал он,- они все-таки пошли. Ах, молодцы, какие же они у меня молодцы!

Он лежал, натянув на себя потертый плед, и слышал, как часто и сильно бьется его сердце. Сомнений быть не могло: его второй шлюп уходил в свое далекое плавание. А может быть, Вера ошиблась, ведь еще слишком рано" По его расчетам, яхта должна была выйти из Новороссийска дней через двадцать, а то и больше.

Или, может быть, Вера сказала неправду? Нет, такого сделать она не могла.

Скорее всего ребята спешат захватить период попутных ветров в Красном море. Таков уж там метеорежим, что с мая по октябрь они дуют с северо-запада, а остальное время года в обратном направлении. Достаточно опоздать на какие-нибудь полмесяца, и жди встречного <мордотыка> на добрую тысячу миль, А тогда попробуй походи переменными галсами, полавируй среди острых коралловых банок.

Однако почему же они не прислали телеграмму? А, впрочем, она могла и не дойти еще. В этот глухой угол телеграммы всегда приходят с опозданием. Он наверняка получит ее завтра-Святослав Владимирович понемногу успокоился, и ему даже показалось, будто жгучая боль в ноге стала проходить.

Что ж, если так, скоро ребята будут далеко. Он, возможно, еще не успеет собраться в Москву, а <Надежда-!!> выйдет к Сейшельским островам, а то и бросит якорь на самом Маврикии. До него шестьдесят расчетных суток пути. Какая же бездна пространства будет разделять их! Пять тысяч морских миль! Это действительно очень много...

г. Краснодар.

Щавид

Кугультивов

Перевела

с калмыцкого Ю. НЕЙМАН.

ИЗ ЦИКЛА

<ЖИЗНЬ И РАЗМЫШЛЕНИЯ>

О

Когда, о степь! - и впрямь морской

стихией

Была ты встарь и в синеве твоей, Блестя, сновали рыбки золотые - Веселые солдатики морей. Скажи мне, степь, в траве твоей густой Где весточка о рыбке золотой!

И, если это повторится въяве, Когда пройдет веков круговорот,- И зелень радостную разнотравья Накроет синева слоистых вод. Скажи мне, степь, как вопреки судьбе Хоть весточку оставить о себе!

О

Если вдруг возникнет сила злая

На неровном жизненном пути

И она надвинется, желая

Придавить меня и прочь сместн,-

Пощади меня, судьба, помилуй -

Дай мне справиться с враждебной силой!

Если ж - волей случая шального - В стороне возникнет где-нибудь Сила, что опасна для другого, И внезапно мне наполнит грудь,- Сердце мне пронзи, чтоб не теснила, Вытекла бы с кровью злая сила.

О

За то, что втайне ты принес краюху

Голодному, гонимому людьми.

Но вдруг раздумал, став перед дверьми

|Должно быть, просто не хватило духу!],

Ты благодарности не жди потом.

Порыв бесплодный не зови добром.

Есть у деянья доброго свой срок. Не то оно, как дождевой поток, Которого земля ждала в жару. Чтоб стала степь зеленой и пахучей, А дождь пошел зимой из черной тучи И ледяную оросил кору.

Слово

Когда Отчизна далека,

Ты вскоре постигаешь, мучась.

Какая тягостная участь -

Не знать чужого языка!

<Зачем я в школе пренебрег

Немецким и английским вместе,-

Ты говоришь себе в упрек,-

Вот - видишь! - грянуло возмездье!>

За рубежом, между чужими, Нет-нет, с тобой столкнется тот. Кому твое знакомо имя. Стихов известен перевод, И, встрече радуясь нежданной, Он что-то говорит пространно И от тебя ответа ждет.

А ты вздыхаешь виновато. Краснеешь (<Вот она - расплата!>], Ты тщетно напрягаешь слух. Увы! Ты так же слеп и глух, Каких ни прилагай усилий. И, уподобясь обезьяне. Прибегнешь ты (в который раз!] К подмоге жестов и гримас.

Ты в сущности бессильней всех,

И дети сдерживают смех.

На жалкие потуги глядя,

И про себя решают так:

<Как непонятлив этот дядя!

Не знает даже слов - бедняк!>

В глазах у взрослых грусть и жалость,

Душа твоя в молчанье сжалась.

Ты потускнел и как-то сник... А твой язык, родной язык, Тот, что тебе всего дороже. На время обесценен - схожий С монетою - из тех монет. Каким в стране хожденья нет. Хоть погибай от жажды лютой. Не купишь на нее в стране Глотка воды...

И лишь во сне Она становится валютой. Лишь ночью, втайне ты богат...

О слово!.. Драгоценный клад! Отличье племени людского. Созданье человека - слово!

Теперь ты познаешь сполна. Как велика его цена!

О

Когда душе не хватит сил

Достичь того, что счастьем мнилось,-

Не проклинай судьбы немилость!

Пусть белый свет тебе постыл

И не найти ни в чем отрады,-

Впадать в отчаянье не надо!

Пойми - в тебе самом довольно Пустейших свойств, никчемных пут. Таких, что вольно иль невольно Все огорченья создают. Попробуй, сбрось их в одночасье, И ощутишь почти что счастье.

Друг, душой мне преданный вполне. Захотел мне оказать услугу, Но не смог - не по своей вине... И - как будто подменили друга: Встретится - обходит стороной. Словно бы должник он предо мной.

Да и я смущенно прячу взгляд. Точно сам я в чем-то виноват.

Так, помимо воли и сознанья.

Все меж нами вкривь и вкось пошло...

Неужели доброе желанье

Может дружбе послужить во зло!!

О

Как бы ни было тягостно горе, Как бы душу оно ни душило. Человек соберет свои силы И над ним, наступая и споря. Верх одержит позднее иль ранее: Ведь страдалец - сильнее страдания.

Но сильнее его и смелее

Тот, кто страждет, другого жалея:

Силе зла он наносит удар .

Из созданий, живущих под небом,

Только нам, только людям он ведом -

Состраданья божественный дар.

Юрий Пашков

В ногах шумит сыпучая роса, С покоса тянет вялою душицей. Наклонный луч перехватив, коса Блеснет устало и опять затмится. За стогом стог сработан на лугах. В них на ночь облака залягут скоро. Без топора - одной косой в руках Построен легкий и зеленый город. Сгорел до угольков июльский день - В холодных тучах солнце остывает. От косарей растет, как в сказке, тень,

До дальних перелесков доставая, Как будто солнце, отправляясь спать И помня о людских трудах и поте, Богатырей решило рисовать - Какими люди были на работе.

О

Синий бор стоит вдали,' Словно синий сон земли. Поутру, поутру Бродят люди в том бору. Синий сон Растрясен - Рассыпается он: На чернику. Голубику,

Белобокую дурнику.

По лесной округе - синь.

Сини губы, сини руки,

Боковины у корзин.

Синий сон

Разнесен

Туесами, кузовками

И звенящими бадьями,

Разнесен по всем путям -

По окрестным деревням.

Ветерок пахнул с низины

Духом ягодным, густым.

Погляжу:

А лес-то синий

Стал зелено-золотым.

О

Путь сенокосный - путь сезонный. Страда сошла - и он забыт. Отавою зашит зеленой След колеса и след копыт. Пойдешь неторною дорогой. Что тает, глохнет пред тобой, И где-нибудь за бурым стогом Дорога сменится тропой. Порой даешь такого крюку. Что ты не прочь бы упрекнуть Хозяев - жителей округи - За медленный, окольный путь. Но просто ты не понял что-то И мерил меркою своей, А у крестьян - свои расчеты. Где быть тропинке - им видней. И потому слова упрека Попридержи. Возьми в расчет, Какая мысль вела дорогу И что влекло ее вперед.

О

Воздух трезвый и пресный. Прошло опьяненье весны. Где ж ручейные песни! Только русла от песен видны. И до донышка высох Молодой и напористый звон, И цветами пока не расписан Корявый и глинистый склон. Наступило затишье. Весна передышку взяла: Песни старые вышли. А ноаым пора не пришла.

Виктория ТОКАРЕВА

ДВА

РЫМ

? D

т

л л

ПРОЗА

СКАЖИ МНЕ ЧТО-НИБУДЬ НА ТВОЕМ ЯЗЫКЕ

Рисунок В. ШУЛЬЖЕНКО.

никакая.

Меня никогда не заметишь в толпе, а заметишь, не оглянешься. Меня можно не заме-

тить, даже когда я одна.

В пионерском лагере я всегда была рядовой пионеркой, меня не выбирали даже в санитарки.

В хоре я всегда стояла в последнем ряду, и мой голос лежал на самом дне многоголосья. На танцах я всегда забивалась в угол и смотрела оттуда, как лучшие мальчики танцуют с лучшими девочками.

Моя мачеха мечтает, чтобы я вышла замуж за первого встречного. А мой папа именно этого и боится.

Мы с мачехой почти ровесницы. Она обожает моего отца, его недостатки, его прошлое и меня, так как я вхожу в это прошлое. Она говорит: <Лучше выйти замуж и развестись, чем жить без страстей>. Она не понимает, как это можно жить без любви.

В данную секунду своего существования я стою возле окна и выбираю первого встречного.

Вот идет сантехник жэка дядя Коля, тащит за собой трос. Жизнь этого человека делится на пятидневки. Пять дней подряд дядя Коля пьет водку, и тогда в нем распечатывается яркая, незаурядная личность. Он философствует, тоскует, радуется, протестует, легко перемещаясь из состояния умиления в состояние озлобления. Следующие пять дней дядя Коля лежит безмолвный, носом в потолок. Ничего не ест: организм не принимает. На его лице взрастает бурая щетина и проступают приметы начинающего старика.

Следующую, третью пятидневку дядя Коля ходит тихий и виноватый. Берется за любую работу, и любая работа горит в его золотых руках. И в эти дни трудно себе представить, что дядя Коля может быть другим.

Проходит еще пять дней, и дядя Коля вдруг становится ко всему безразличен, в его глазах томится мечта, и он снова совершенно нечаянно напивается, и все начинается сначала, в той же последовательности, без вариантов.

Сейчас дядя Коля пребывает в третьей пятидневке, тащит за собой трос и, гонимый комплексом вины, готов отремонтировать весь микрорайон.

Дядя Коля скрылся за углом. Некоторое время на улице пусто. Вот из третьего подъезда выходит с портфелем мой сосед и современник. Мы не представлены друг другу, я не знаю, как его зовут. Про себя я называю его <функционер>, потому что он выполняет в жизни общества какую-то функцию. У него светлая нарядная <Волга> и провинциально значительное выражение лица.

Этот подходит в женихи больше, чем дядя Коля. За него можно было бы выйти замуж и развестись, но у него уже есть жена Рая. Они иногда выходят во двор и садятся на лавочку подышать свежим воздухом. Он смотрит вправо, Рая - влево, вдвоем они напоминают эмблему двуглавого орла с головами, повернутыми в разные стороны. И нет такой силы в природе, которая бы заставила их посмотреть друг на друга или хотя бы в одну сторону. От них веет такой убедительной скукой, что эта скука достигает седьмого этажа, проникает через стекло и касается моего лица.

Все-таки дядя Коля лучше. С ним не соскучишься.

Моя мачеха любит говорить: <Это не та лошадь, на которую можно ставить>.

Если, следуя поговорке, представить: моя жизнь - ипподром, я игрок, а лошадь - госпожа удача, то получается, что сегодня по кругу бегают только чужие и бракованные лошади.

Однажды мы с мачехой бежали по улице, торопились в кино, а посреди дороги полулежал районный алкоголик, но не дядя Коля, а другой. Он пытался подняться, но валился на бок. Снова пытался и снова падал и сквозь мрак своего сознания не мог понять, что ему мешает. Люди шли мимо и обходили этого человека, как предмет.

Я посмотрела на мачеху и сказала:

- Если бы мы не торопились, мы бы отвели егр домой. Правда?

- Ну, конечно,- сказала мачеха.

Мы оглянулись, и угрызения совести коснулись нашей души.

- Вот,- сказала мачеха.- Никогда не попадай под ситуацию.

- Чего" - не поняла я.

- Бывает, что человек выше ситуации, а бывает ситуация выше человека. Никогда не позволяй ситуации стать выше себя.

...На мой подоконник сел белый голубь. Это голубь-детеныш, похожий на сильно переросшего воробья.

Я медленно приоткрываю окно, обжигаюсь зимним воздухом, жду, что голубь испугается и улетит, но он сидит и не шелохнется. Потом повернул голову и смотрит мне в самые зрачки.

К дому подкатил синий <Москвич>, и оттуда вылез брат Софки Медведевой Александр Медведев в синей дубленке и в лисьей шапке. Он живет на Арбате, а его родители в нашем доме, поэтому я его иногда вижу.

Александр - эстрадный певец. Он постоянно выступает по телевизору, скачет с микрофоном в своих умопомрачительных сюртучках, и все девушки страны млеют перед экраном.

Бывают дни, когда он поет по радио, по телевизору, выступает в печатной дискуссии насчет современной эстрадной песни, и тогда кажется, что весь мир занят только одним человеком.

Александр, должно быть, устает от такой нагрузки и время от времени приезжает к родителям, чтобы припасть к своим корням и зарядиться для дальнейшей жизни.

Однажды, полгода назад, я зашла к Софке что-то взять у нее или, наоборот, что-то отдать. Дверь отворил Александр. Он посмотрел на меня и сказал: <Простите, я не могу подать вам руку, она у меня в водке, я ставлю компресс собаке>.

Я ушла тогда, спустилась пешком до третьего этажа, остановилась возле лестничного окна и долго не могла двинуться с места. Мне показалось, что мимо меня, как бригантина в парусах, прошла неведомая мне прекрасная жизнь, а я осталась стоять одна на необитаемом острове.

На другой день я пришла в ателье и сказала, что видала Александра Медведева.

- Ну как? - спросили девчонки.

- У него руки в водке были,- безразлично сказала я.

- А он что, водку руками черпает" - спросил Игорь Корнеев.

Это была ревность.

...Голубь прошелся по карнизу,' а Александр Медведев присел на корточки и рассматривает в колесе какую-то гаечку.

Сейчас Александр выпрямится и уйдет.

Я выдергиваю из шкафа шубу моей мачехи и ныряю в нежный мех. Это не шуба, а манто. В нем нет застежки, оно просто запахивается и придерживается рукой. Рука должна быть в высокой перчатке, потому что рукав чуть ниже локтя.

Мачеха говорит, что это манто нужно ей исключительно для самоутверждения, потому что для тепла и удобства у нее есть старое драповое пальто.

Мех обнимает меня, я хорошею в ту же самую секунду и чувствую себя не портнихой детского ателье, а женой местного миллионера.

Я небрежно запахиваю манто и бегу вниз. Сначала по лестнице. Потом по улице.

Я бегу мимо Александра и смотрю перед собой.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. Он на меня, а я перед собой.

- Привет! Ты чего не здороваешься?

Он говорит мне <ты>, потому что я подруга и ровесница его сестры, представитель какой-то второстепенной для него жизни.

Я останавливаюсь и медленным движением поворачиваю голову в его сторону, смотрю с усталым недоумением: дескать, много тут вас ходит, эстрадных певцов. Со всеми здоровайся, больше ни на что времени не останется.

Он поднялся, подошел ко мне - элегантный, иноземный.

Александр и Софка - полукровки. Отец у них русский, а мать испанка. Росита. Ее вывезли из Испании в тридцать шестом году, и она тут жила и росла, чтобы однажды встретить русского парня и в звездный час зачать сына.

Александр и Софка очень похожи между собой, одни и те же черты. Но в женском лице эти черты сложились неинтересно, а Александр - красавец: лицо нежно-смуглое, глаза будто нарисованы, каждая ресничка читается.

Он смотрит на меня, будто что-то вычисляет, потом вдруг говорит:

- У меня к тебе .просьба. Пообещай, что выполнишь.

- А какая просьба?

- Ну вот.... Уже торгуешься.

- Мало пи чего ты попросишь!

Я набиваю себе цену, хотя Готова на все. Если бы Александр попросил меня украсть или убить, я согласилась бы в ту же секунду, хотя на другой день, возможно, и раскаялась.

- Ты не можешь сегодня пойти со мной в ресторан"

- А что я там должна делать"

- Ничего. Сидеть, слушать музыку.

- Ты приглашаешь меня ужинать"

- Понимаешь...- неуверенно сказал Александр.- Мне очень нравится одна женщина. Она будет с мужем.

- Ясно,- поняла я.

- Что тебе ясно" - насторожился Александр.

- Этот муж должен думать, что я твоя девушка.

- Тебе не обидно"

- Пусть думает,- сказала я.

В косметике самое главное - тщательность. Наш мастер по детскому платью говорит: есть три степени мастерства. Первая: когда платье сши-

то очень просто от бедности фантазии и плохого исполнения.

Вторая степень: все очень сложно, потому что портной многое может и ему охота себя показать.

И третья степень, когда все просто от ясности рисунка и совершенства мастерства.

Я сижу перед зеркалом и работаю над собой по третьей степени мастерства. Косметика у меня французская. Вкус у меня безупречный. Самое слабое звено - лицо.

У меня нет своего лица. Вообще лицо есть, но черты не связаны одной темой и как бы взяты с нескольких лиц. Глаза - от одного лица, нос - от другого, рот - от третьего.

Я тяжело вздыхаю и, не веря в успех, принимаюсь за дело. Сначала я полчаса наращиваю ресницы, потом беру иголку и начинаю отделять их одну от другой, и на это тоже уходит полчаса. Мое лицо похоже на квартиру во время ремонта, когда все разорено и кажется, что теперь всегда будет так.

Далее я беру норковую кисточку, прорисовываю контур и мало-помалу глаз начинает прорастать на лице, меняет форму и даже выражение, и я предчувствую, что такой глаз может составить честь любому лицу.

Когда девушка не старается нравиться, она и не нравится. Когда она старается и делает это заметно - тоже не нравится. Остается, стало быть, третье: надо стараться <не стараться>.

Все девчонки из нашего ателье делятся на душистое и хорошистов. Я не помню, кто родоначальник этой классификации. Но мы подхватили это движение, обогатили его терминологией, хорошистов называем <мордоманами>.

Мордоманы - это те, для которых главное в человеке внешность. Его внешнее выражение. А <душисты> предпочитают в человеке глубокую душу.

Я ни то, ни другое. Мне нравятся те, кому нравлюсь я. Если я когда-нибудь кому-нибудь понравлюсь, то такой человек покажется мне и умным и красивым.

Каждый человек в конечном счете любит себя. Себя в себе и себя в другом. И в этом нет ничего предосудительного. Чем лучше человек относится к себе, тем лучше он относится к другим.

Помимо <душистов> и <мордоманов>, мы делимся на <софистов> и <игоревистов>.

Основоположник игоревизма - Игорь Корнеев.

Игорь специализируется на детской верхней одежде, но больше всего на свете он любит ходить в походы, спать в палатках, варить уху в закопченном котелке. Ничего плохого в этом нет. Но в походы Игорь надевает истлевшие ковбойки, палатка у него в паутине и в ящерицах, а котелок и железные кружки имеют такой вид, будто кто-то, балуясь, вил из них веревки.

Игоревизм - это внешнее упрощенчество ради внутреннего раскрепощения. Вариант хиппи. Но хиппи неряшливы специально, а Игорь - нечаянно. Он просто не замечает, на чем он ест и спит. Как кошка или собака. Как, должно быть, не обращал внимания неандерталец. А все достижения человечества за тысячи лет оставили его глубоко равнодушным.

Софизм берет начало от Софки Медведевой.

Однажды у Софки случился приступ аппендицита. Она легла на диван и стала слушать в себе боль. Боль час от часу становилась сильней, в какой-то момент сделалась невыносимой, а потом стала тупой, и сама Софка тоже сделалась тупой и поплыла в полубред-полубеспамятство. Оказывается, у нее лопнул аппендикс. От этого бывает перитонит.

Когда я пришла к ней в больницу, я спросила:

- А почему ты сразу не вызвала врача?

- А он бы прямо в ботинках прошел.

Софка представила себе, что врач, не снимая ботинок, а, может, даже не вытерев ноги, двинется прямо в комнату. Потом он пойдет в ванную мыть руки, и на мыле останутся подтеки. Далее, врач понесет мокрые руки к полотенцу и капнет на кафельный пол. Подтирать сразу же при нем будет неудобно, капли засохнут на полу кружками, потом их придется отскребать. Врач вытрет руки о полотенце и сдвинет полотенце со своего места. Да лучше Софка умрет, чем потерпит такое наплевательство к Его Величеству Чистоте.

И, действительно, чуть не умерла.

В квартире у Софки - стерильная чистота, как в операционной. Каждого человека, пришедшего к ней, она воспринимает не как личность, индивидуальный экземпляр в природе, а как источник грязи.

Когда Софка подшивает платье, то похоже, будто полоска подшитой материи не прикреплена нитками, а держится сама собой, силой собственного притяжения.

Наш мастер ставит Софку в пример и говорит, чтобы мы у нее учились. Но <софизм> - это черта характера, с которой человек должен родиться, и научиться этому невозможно...

Может быть, в роду у Софки со стороны матери были испанские цыгане, которые кочевали веками, как игоревисты, и софизм сформировался как протест против игоревизма. Этот софизм формировался долго, из поколения в поколение, а полностью выразился в Софке.

А еще, может быть, сочетание русской и испанской крови дает такой неожиданный результат. Либо это своеобразное проявление таланта. Александр - певец, а Софка - гений эстетического комфорта.

Что касается меня, то я занимаю центристскую позицию между софизмом и игоревизмом. Для меня важно не где я, а с кем. Только человек может наполнить человека. Только об человека можно поджечь свою кровь.

Мое лицо тем временем готово. Я выгляжу так, будто вчера вернулась с побережья Крыма и Кавказа. Мои ресницы царапают противоположную стену. Волосы лежат сплошным полотном и блестят.

Я смотрю на себя и медленно говорю:

- Пенелопа... Мельпомена...

Кто такие эти тетки, я точно не знаю. Кажется, Мельпомена - покровительница муз, а Пенелопа - верная жена странствующего Одиссея. Дело не в том, когда они жили и были ли они вообще. Дело в их именах - длинных, странных, диковатых, как мое лицо, не объединенное общей темой, как мое настроение.

- Пенелопа... Мельпомене... Потом я вздыхаю и думаю попроще.

<Господи! - думаю я.- Ну нельзя же быть такой хорошей. Надо же быть хоть немножко плохой>.

Ресторан считался китайским, но музыка в нем была европейская.

На помосте собрались шесть патлатых музыкантов. Впечатление, что они не работают, а веселятся в собственное удовольствие и сообщают это удовольствие всем вокруг.

- Лови кайф,- сказал Александр.

- Что" - Мне показалось, что он говорит по-испански.

- Слушай,- перевел он,- и старайся получить удовольствие.

Я не умею <стараться получать удовольствие>, но на всякий случай согласно киваю головой.

Возле меня локоть Александра и его профиль с аккуратным ушком. Я смотрю на него, как на предмет обожания Софки, и от этого чувства мне нежно и грустно.

- Как тебя зовут"

Он наклоняется ко мне. У него такое выражение, будто я сломала ногу и что-то у него прошу. А он наклонился с величайшим состраданием к моему несчастью, вниманием к просьбе и готовностью тут же ее исполнить. Видимо, ему неловко, что он позвал меня в соучастницы, отсюда этот взгляд.

- Как тебя зовут по-испански"

- Алехандро.

- А сокращенно"

- Сача. В испанском языке нет буквы <ш>.

В самом деле, а почему он меня позвал" Я достаточно знакома, чтобы ко мне можно было обратиться за подобным одолжением. И достаточно незнакома, чтобы это стояло между нами в дальнейшем.

- Скажи мне что-нибудь на твоем языке.

Он призадумался, что бы такое сказать. Потом заговорил. В его речи действительно не было ни одной буквы <ш>. Слова сыпались, отскакивали от зубов. Казалось, что они формируются не в глубине гортани, а где-то между губами и зубами.

Я посмотрела в его лицо и увидела, что его речь похожа на его щеки и глаза.

- Что ты сказал" Переведи. Подошел официант.

Александр заказал почти все меню сверху донизу. Я поняла - он широкий человек. А в широких людях много умещается. И хорошего и плохого.

Наконец появились он и она.

Она-высокая блондинка, вьющаяся и улыбчивая, вся в летящем шелке волос. Уголки губ и глаз приподняты кверху и будто бы готовы взлететь.

Он славный, но немножко задрипанный. Из иго-ревистов.

Она кивнула мне со счастливым выражением, а потом точно с таким же выражением уставилась на Александра.

- Познакомьтесь.- Она представила своего мужа.

Александр представил меня. Все сунули друг другу ладошки и перечислили имена: Лиля, Славик, Александр, Вероника.

- Имя Вероника произносится с ударением на <о>,- поправил меня Славик.- От города Верона.

- А ты откуда знаешь" - Лиля с удивлением уставилась на мужа, он на нее, и они некоторое время рассматривали друг друга. Чувствовалось, что процесс взаимного узнавания у них еще не завершился.

Когда Лиля произносила слова, то ее губы смыкались на согласных с наивным и трогательным выражением. А глаза были раскрыты только для добра и удивления. В ней было что-то завораживающее, я смотрела на нее, как змея на дудку заклинателя.

- Вы учитесь" - спросило Лиля.

- Я портниха,- ответила я.

Далее я должна была поинтересоваться родом ее деятельности, но я не стала спрашивать.

- А меня вызывали на конкурс <Алло, мы ищем таланты'>.

Я должна была спросить насчет талантов, но воздержалась. А вдруг не нашли...

- У меня был неудачный репертуар,- сказала Лиля.

- Просто ты не умеешь петь,- сказал муж.

- Конечно. Ты никогда не находишь во мне никаких достоинств. Тебе любая лучше, чем я.

- Ну почему же? - возразил Александр, хотя это должен был сказать муж.

- Эта, из Казани, и вовсе петь не умеет. Истеричка, да и все,- обиженно сказала Лиля.- Просто у нее был подходящий репертуар.

- Она понравилась всему жюри,- дипломатично сказал Александр.

Подошел официант, заставил весь стол яствами. Александр положил мне на тарелку китайскую закуску: зеленые яйца, стухшие каким-то особенным, китайским образом, и к ним водяных червей.

- Сплошные калории,- объяснил он.

Славик разлил водку по рюмкам. Все подняли рюмки и сдвинули взгляды: летящие глаза Лили, испанские глаза Алехандро, неприкаянные мои глаза и равнодушные - Славика, под пеплом вежливой скуки.

- За знакомство,- определила Лиля. Все молча выпили.

На вкус тухлое яйцо оказалось именно тухлым яйцом и ничем иным. А черви и в соевом соусе пахли сыростью.

Александр стал рассказывать Славику о жюри, о конкурсе, о талантах и о взаимосвязи этих трех категорий. Он говорил увлеченно, слегка подобострастно, как бы оправдываясь за неуспех Лили. Славик слушал, его лицо было внимательным и деликатным. Он, казалось, отодвигал подобострастие Александра и даже суть вопроса э конкурсе. Оставлял только суть самого Александра и был вежливо снисходителен к этой сути.

Лиля смотрела по сторонам с наивным и рассеянным выражением.

Я сидела и честно выполняла свою роль крыши.

Человек, которого берут для вида, называется <крыша>...

Я крыша Александра. Славик - крыша Лили. Вернее, не крыша, а зонтик. Она держит его при себе на случай дождя или жары. А когда хорошая погода, то складывает и прячет в сумку. Лиля бегает по жизни с зонтиком и ищет себе дом.

Подошел какой-то хмырь и позвал ее танцевать.

Она поднялась из-за стола, но не сразу, а сначала потянулась, задвигала талией, как бы вывинчивая ее из бедер. Потом отделилась от стула и пошла.

Все мужчины в зале перестали жевать, смотрели на Лилю и посылали ей вослед и навстречу мощные флюиды. Воздух был плотный от флюидов, и Лиля шла медленно, разводя флюиды руками, плечами, коленями. Ее движения были замедленные и гибкие, как у кошки.

Славик безучастно смотрел ей вслед, а Александр положил руку на спинку моего стула, как бы говоря Славику: у тебя твое, а у меня мое, и твоего мне не надо.

Музыканты сильно обрадовались и застучали, как бешеные. Все запрыгали, и хмырь запрыгал, а Лиля стояла неподвижно, с опущенными глазами, как бы вбирая в себя ритм.

Потом ритм вошел в нее и стал главнее, чем она сама. Лиля вскинула руки над головой во всю длину, как бы показывая все свое божье тело и одновременно извиняясь: ну простите, что я так хороша, уж так вышло. Она некоторое время вздрагивала на своих длинных ногах, потом перечеркнула в себе какую-то грань и пошла, гонимая вдохновением.

Если рассматривать танец как самовыражение, то танец Лили можно было прочитать так: я все беру у тебя, жизнь. Я все у тебя беру и все отдаю. Ничего не придерживаю. Я все прощаю и за все мщу. Я пойду по лежачим и сама согласна стать жертвой и ощутить ботинок на своем лице...

- Ну, завелась,- сказал Славик обычным тоном, без восхищения и без раздражения. Видно, ему это божье тело и божье вдохновение успели десять раз надоесть.

- Она очень красивая,- сказала я.

- Да? - удивился Славик.- Там, где мы живем, другая эстетика.

- А где вы живете?

- В Мурманской области.

- Действительно" - не поверила я.

- Ну, конечно.- Славик улыбнулся. Улыбка у него была какая-то неокончательная.

- А кем вы работате?

- Врач,- сказал Славик.- А Лилька лаборантка. Я был для нее большое начальство.

- А что делает лаборантка? - спросила я.

- Анализы.

- Какие?

- Кровь. Моча. И прочее.

- Лиля имеет дело с мочой" - искренне удивилась я.

- На это надо смотреть как на материал,- сказал Славик.

Подошла Лиля, сопровождаемая хмырем. Из нее били фонтанчики счастья, а уголки глаз и губ норовили взлететь с лица.

- Душно,- радостно пожаловалась Лиля.

- Ничего. Положительные эмоции - это тот же кислород, они ускоряют окислительные процессы.

Я посмотрела на Александра и догадалась: все радости жизни и явления природы не существуют для него самостоятельно, сами по себе, а выполняют служебную роль и служат непосредственно ему, Александру.

Музыка - кайф. Еда - калории. Радость - положительные эмоции. И мне вдруг захотелось в палатку к Игорю Корнееву. Сидеть себе, возведя глаза к звездам, и гладить на коленях нежную малахитовую ящерицу.

Александр разлил водку по рюмкам.

- Отсюда ты начнешь завоевывать Москву,- объявил он Липе.

- А зачем ее завоевывать" - спросил Славик.

- А что еще делать" - поинтересовался Александр.

- Мало ли дел"

- Ты рассуждаешь, как старик,- определила Лиля.

- Старики мудрее молодых,- сказал Славик.

- Старики старше молодых,- сказал Александр.- Я буду старым тогда, когда я буду старым. А сейчас мне тридцать лет, и я никогда не умру.

- Как это" - спросила я.

- Не захочу.

- Все равно умрешь.

- Нет. Я вызову все резервные силы организма и останусь.

Я с мистическим любопытством посмотрела на Александра.

- Выпьем! - напомнил Александр.

Все выпили прозрачную пронзительную водку и сосредоточились на еде.

- Когда Леонардо да Винчи нанимался на рвбо-ту к какому-то вельможе, то написал ему: <Я умею строить самолеты и рисовать лучше всех>,- поведал Александр.

- Тогда не было самолетов.- уточнил Славик.

- Все равно. Летательные аппараты. Не в этом суть. Леонардо трезво понимал свое место. И каждый человек должен трезво понимать свое место, и это не имеет отношения ни к скромности, ни к хвастовству.

Лиля спушала, впитывала в себя Александра синими, тревожными глазами.

- Я пою лучше многих, но буду петь лучше всех.- С Леонардо Александр перешел на себя.- А если явится тот, кто будет петь лучше меня, я оставлю эстраду и стану делать что-то другое.

- Летательные аппараты,- сказала я.

- Да. Летательные аппараты. Я изобрету самолет, который не будет разбиваться. Он, правда, не сможет сесть, но и не упадет. И мне человечество поставит памятник.

- А зачем вам памятник? - спросил Славик.

- А вам не хочется?

- Памятник? Нет, не хочется. Я исповедую маленькие радости каждого дня.

- Потому что тебе недоступно большее,- отозвалась Лиля.

-- Может быть,- не обиделся Славик.

- Я однвжды был за границей. Там ныряльщики деньги зарабатывали, ныряли со скалы в залив. Надо было не просто прыгнуть и лететь, а в полете обогнуть выступ. Понимаешь" - Александр обернул ко мне оживленное лицо.- Не просто лететь вниз, а управлять телом, чтобы не ахнуться об выступ. Так что вы думаете? Я тоже залез и прыгнул. И обогнул. Меня, правда, в тот же день посадили в самолет и отправили обратно.

Я посмотрела на Александра и по его лицу поняла, что он сейчас там, на вершине скалы.

- А знаете, почему я прыгнул"

- Любопытство к своим возможностям,- сказала я.

- Потому что вокруг было много народу,- сказал Славик.

- Верно,- подтвердил Александр.- Я очень завишу от чужого мнения. Я мог бы даже умереть на народе. Пусть меня поставят на лобное место и отсекут голову, только чтобы была полная площадь народу.

Подошел официант и стал убирать со стола пустые тарелки. Александр задержался на нем глазами, и я догадалась: он не хотел, чтобы официант отходил. Ему хотелось, чтобы он остался и послушал. Мы были для него не только Лиля, Славик и я. Мы были аудитория. И чем она шире, тем лучше.

Александра было так много, что ему хотелось поделиться собой с другими.

А я никакая. Мне и делиться нечем. Я, правда, могу собрать изношенные вещи и поставить на них заплатки в форме листика или сердечка.

Лиля и Славик отправились танцевать.

Славик и сидел и танцевал потому, что он попал под ситуацию.

Крыша - соучастие в предательстве. Славик оказался соучастником собственного предательства.

- А ты действительно можешь изобрести летательный аппарат" - спросила я.

- Могу,- просто сказал Александр.- Я все могу, за что ни возьмусь. Я даже штопаю лучше, чем Софка. У меня незаметно - где штопка, а где здоровая ткань.

- А почему ты такой"

- Потому что мне интересно жить.

Лиля и Славик вернулись посреди танца. Выяснилось, что Славик не взял у квартирной хозяйки ключи, и теперь та не сможет лечь спать. Либо уже легла, и ей придется вставать и отпирать двери.

Лиля молча глядела перед собой. В ее глазах остановилась затравленность.

Есть люди - кошки, а есть люди - собаки. Кошки привыкают к дому, собаки - к людям. Лиля быпа не кошка и не собака, какой-то другой зверек, неведомый мне.

- Я никогда ни перед кем не унижалась,- проговорила Лиля, глядя на меня.- Я даже не знаю, что это такое.- Лиля внезапно замолчала, будто выключили звук.- Я очень гордый человек.- Лиля снова замолчала.- Но квартирная хозяйка для меня- священная корова, которой позволено все. Ей можно все, а мне ничего. Я ему сразу сказала: возьми ключи!

Лиля резко замолчала, и я увидела, что она плачет. Плачет яростно и трудно, скрываясь за словами и неподвижным лицом.

Она плакала потому, что провалилась на конкурсе и теперь должна будет вернуться в орбиту маленьких радостей. Рассматривать под микроскопом мочу и считать, что это материал. А ей бы нырять со скалы вниз головой у всех на виду.

Мне захотелось ей сказать: <Не разобьешься, так устанешь. А когда человек устает, ему плевать: смотрят на него или нет>.

Принесли горячее, трепанг в соусе. Это блюдо не имело вкуса, напоминало неподсоленный рисовый отвар.

Должно быть, трепанг был неправильно приготовлен, либо переморожен, либо то и другое.

- Не переживайте,- сказала я Лиле.- И не бойтесь квартирных хозяек. Самое главное - это не зависеть от чужого мнения.

Музыканты на помосте красиво сходили с ума.

Певец, длинноволосый и изящный, как женщина, вздрагивал и выкрикивал песню, будто давал сигналы из какой-то своей страны.

- Пойдем! - Александр позвал меня танцевать. Я глядела на темную колышущуюся массу, где

все были заражены микробом веселья. Веселье казалось мне неестественным, воспаленным, как перед общим несчастьем.

Пока мы продвигались между столиками, певец замолчал, а потом запел медленную песню. Музыканты притихли и стали томные.

Александр обнял меня, закрыл глаза, прижался щекой к моей щеке.

Я глаз не закрывала. Наоборот, я раскрыла их пошире и увидела, что он не меня обнял.

И мне вдруг показалось, что все танцуют не с теми. Все разъединены и только притворяются веселыми.

Я сделала шаг назад и вывела свои плечи из-под ладоней Александра. Он очнулся и посмотрел на меня.

- Я сейчас,- сказала я и пошла.

- Тебя проводить" - спросил Александр.

- Нет. Я сама.

Я вышла в гардероб и спохватилась, что мой номерок остался у Александра.

Если я сейчас вернусь и попрошу номерок, то он удивится и спросит:

<А почему ты уходишь">

<Вы мне надоели>, - скажу я.

<Но почему?>

<Я не крыша. Я Пенелопа>. <Ничего не понимаю>,- скажет Александр. <Потому что мы говорим на разных языках>. Гардеробщик смотрел на меня и ждал.

- До свидания,- попрощалась я и пошла к дверям.

Я вышла на улицу.

Вокруг меня была красивая зима, которая существовала сама по себе, независимо от Александра и от лоуих, очень талантливых людей. Снег не падал, а как бы стоял и чуть покачивался в воздухе.

Моя кружевная кофточка перестала сохранять тепло, и температура моего тела сравнялась с температурой воздуха-

Я вдохнула поглубже и побежала по улице, прорезая собой холод, чувствуя радостную силу в ногах.

Редкие прохожие останавливались и смотрели на меня с недоумением - наверное, думали, что я от кого-то спасаюсь или за кем-то гонюсь.

Я действительно и убегала и гналась.

Приду завтра в ателье, скажу девчонкам:

<Я была в ресторане с Александром Медведевым и ела трепанга>.

Александр Медведев был не со мной.

Я скажу:

<Вчера ужинала в китайском ресторане и ела трепанга>.

Трепанг был не трепанг.

Тогда что я делала в китайском ресторане?

СТЕЧЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Рисунок И. ХОХЛОВА.

аботник четыреста восемьдесят третьего почтового отделения Клавдия Ивановна Прохоренко, а среди знакомых-тетя Клава-почтовичка, дождалась конца рабочего дня и, закончив дела, направилась в <Гастроном>.

<Гастроном> был в том же доме, что и почта, только с другой стороны, а с третьей и четвертой сторон размещались химчистка, комбинат бытового обслуживания, столовая и парикмахерская с косметическим кабинетом.

Говорили, что такие удобства воздвигли рядом с общежитием для студентов-иностранцев, чтобы они не бегали туда-сюда по всему городу, а все у них было под рукой: и почта, и парикмахерская, и магазин.

Тетя Клава вошла в <Гастроном>. Студенты в пестрых одеждах бродили, как озябшие заморские птицы, и, глядя на дымно-курчавые головы африканцев, тетя Клава думала: <На что им парикмахерская? Их хоть причесывай, хоть не причесывай...>

Мясной отдел был беден в конце дня. Импортные куры в красивых целлофановых пакетах выглядели такими каменно промерзшими, будто их забили до нашей эры и хранили до сегодняшнего дня в районе вечной мерзлоты.

Тетя Клава обвела прилавок скучным взором и поехала на базар.

Базар всегда волновал ее, как когда-то в молодости волновала танцплощадка: возможностью выбора и ожиданием удачи, счастливого случая. И сейчас, входя под своды Черемушкинского рынка, тетя Клава испытала забытое теснение в груди.

Базар встретил ее щедрой осенью, хотя за порогом стояла грязная авитаминозная весна.

Сразу при входе начинались цветы. Они сущест

в в ли в ведрах с водой, совершенно обособленные от своих заземленных хозяев.

Поговаривали, что цветы эти поморожены, что лукавые хозяева смачивают их в специальном растворе и цветы вянут в ту же секунду, как только их приносишь домой. Может, это было и правдой. Но глядя на гвоздики и розы, на их хрупкую живую нежность, трудно было себе представить, что эта красота кончится, иссякнет когда-нибудь.

Мяса на базаре не было. Видимо, колхозники все продали с утра, сдали весы и уехали к себе в деревню. Тетя Клава долго бродила среди прилавков без дела, потом купила кулек тыквенных семечек и направилась к выходу.

У самых дверей ей повстречалась высокая худая баба в расстегнутом ватнике. Из-под ватника, вытянув шею, выглядывал цыпленок. Он был грязный, облезлый, походил на маленького спившегося орла.

- Сколько стоит этот гусь" - спросила тетя Клава и сняла с губ шелуху от тыквенных семечек.

Баба внимательно оглядела тетю Клаву от шапки, украшенной лисьим хвостом, до туфель на микропоре и сказала:

- Сами вы, гражданка, гусь...

В автобусе все места оказались заняты. Тетя Клава строго оглядела пассажиров, ожидая поймать чей-нибудь виновато бегающий взгляд. Но пассажиры сосредоточенно читали газеты или, глядя в запыленные окна, просматривали в уме свою жизнь.

Тетя Клава встала поустойчивее и тоже стала смотреть перед собой с независимым видом. В ее напряженных глазах отчетливо читалась гордость, настоянная на обиде.

Обида была не в том, что все сидят, а тетя Клава стоит. Это мелочь. Обидно было, что тетя Клава стоит единственная во всем автобусе. Только ей и не хватило места. И так было всегда.

Наверное, господь-бог задумал тетю Клаву как неудачницу и все пятьдесят лет, которые она жила на свете, не позволял ей отвлекаться от его первоначального замысла.

Если тетя Клава влюблялась, обязательно не в того, хотя <тот> мог стоять рядом. Если болела - обязательно с осложнениями. Если стояла за чем-нибудь в очереди, то это <что-то> кончалось прямо перед ней.

В автобус вбежали парень и девушка и стали подле тети Клавы. Этим было все равно, есть места или нет. Парень тут же взгромоздил руку на плечо девушки, и его острый локоть нацелился прямо в ухо тети Клавы. Такая бесцеремонность неприятно волновала. Было напряженное ожидание, как перед анализом крови, когда тебе должны ткнуть иголкой в палец.

Автобус свернул и чуть накренился, и молодой человек тоже накренился вместе с автобусом, и его локоть плавно лег на голову тети Клавы.

- Нельзя ли поосторожнее? - с готовностью, будто только этого и ждала, спросила' тетя Клава.

Парень мельком посмотрел на нее, сказал <извините> и отодвинулся. Девушка тоже мельком посмотрела на тетю Клаву, и в ее быстром доброжелательном взгляде можно было уловить: <Неужели не скучно быть такой толстой и носить такую шляпу?>

Тетя Клава пришла домой, вытащила цыпленка из сумки. Его лапы были перевязаны красной сатиновой тряпочкой.

Она развязала узел, размотала тряпку и поставила цыпленка на ноги. Он свалился на бок. Тетя Клава снова поставила его, но он снова лег, безучастно глядя над собой круглым оранжевым глазом.

Тетя Клава постояла над цыпленком и пошла звонить подруге Зинаиде, тоже почтовичке.

У той в жизни были две противоположные страсти: любовь и ненависть. Любовь к дочери и ненависть к зятю. Когда зять ходил по квартире, Зинаида тихо плакала от безысходной, изнуряющей ее ненависти, Это чувство постоянно жило в ней и кричало живыми голосами. Они пытались было разъехаться и даже разменяли свою квартиру на две комнаты в разных районах. Но, потеряв возможность ненавидеть зятя, Зинаида ощутила опустошение, дыру, как след от прошедшей навылет пули. Жить с этой дырой она не могла и снова переехала к дочери и продолжала любить и ненавидеть уже на меньшей площади.

- Зин, ты" - спросила тетя Клава, заслышав знакомый голос.

- Сыр без хлеба жрет! - заорала Зинаида.- Я ему говорю: <Вы чего ж хлеб-то не берете?> А он: <Не хочу поправляться>. Это, знаешь, и дурак будет все хорошее без хлеба жрать!

- Да...- формально посочувствовала тетя Клава.- Слушай, я на базаре куренка купила, а он больной...

- Почем брала?

- Рубль.

- Конечно, больной! - сказала Зинаида. Видимо, ход ее мыслей был таков: цыпленок -

это маленькая курица, которая скоро вырастет и будет стоить много дороже, и человеку нет смысла отдавать за рубль то, что стоит пять. Больной же цыпленок не стоит ничего, и вполне резонно получить рубль за то, что вообще не имеет цены.

- Они, небось, дуру по всему базару искали,- добавила Зинаида.

Тетя Клава вспомнила хмурую бабу в ватнике. Она, возможно, простояла с утра целый день, пока дождалась единственную во всем городе дуру, и в тети-Клавину чашу терпения упала еще одна тугая капля.

- А разве куры болеют" - на всякий случай усомнилась тетя Клава.

- А как же? У них и печень бывает увеличена.

- А лекарства им дают"

- Какие курам лекарства? Под нож и в суп. Ты только не вздумай варить,- предупредила Зинаида.- Черт с ним, с рублем...

- А куда я его дену?

- Выкинь, да и все.

- Так он же живой.

Женщины замолчали, потом Зинаида сказала:

- Вчера вышел из ванной, сел в кресло, начал ногти на ногах стричь. Так ногти, веришь, по всей комнате летят и в ковре застревают. А кто будет выковыривать" Я ему говорю: <Вы бы газетку подстелили...>

- Я пойду,- задумчиво сказала тетя Клава.- Меня ждут...

Цыпленок лежал, покорный судьбе, полуприкрыв глаза прозрачной пленкой.

Тетя Клава достала с полки трехлитровую банку с рисом, отсыпала немножко в горсть, приподняла голову цыпленка и осторожно утопила ее в своей ладошке. Ощутила острый клюв, легкую тяжесть головы, услышала чуть проступающее тепло длинной вялой шеи.

Цыпленок оставался безучастным, даже не открыл глаз.

<Не жрет>,- констатировала тетя Клава, и на ее душу опустилась печаль, ей самой, как цыпленку, захотелось прилечь и прикрыть глаза.

Тетя Клава посмотрела за окно. Там гуляли ста-

рухи с детьми. Погода была промозглая. Старухи стояли спиной к ветру, втянув головы в плечи, неподвижные, как пингвины, а дети носились и вопили, распираемые радостью жизни, и было похоже, что у старух одна погода, а у детей другая. Дети расположены ближе к земле, и там другой климат.

Тетя Клава перевела глаза на скорбный профиль цыпленка и вспомнила, что куры любят дождевых червей.

Она взяла с плиты пустую консервную банку, в которую бросала обгоревшие спички, нашла ложку, надела куртку и пошла на улицу.

На улице тетя Клава немножко постояла с бабками, деля их беседу, потом, как бы между прочим, отделилась от общества, завернула за угол дома и, оглядевшись по сторонам, достала из-под куртки ложку и банку.

Тетя Клава для устойчивости поставила ноги на ширину плеч, наклонилась, крякнув, и стала энергично скрести ложкой землю. Земля была жесткая, спрессованная холодом, корнями не пробудившейся еще травы.

Через минуту у тети Клавы перед глазами поплыли геометрические фигуры, она была не приспособлена стоять долго вниз головой.

Тетя Клава распрямилась и сквозь мерцающие фигуры увидела реальную восьмилетнюю Ленку Зво-нареву.

- Субботник? - спросила Ленка, кивнув на свежевырытую лунку в земле.

- Червей копаю,- оробело созналась тетя Клава.

- Рыб кормить"

Тетя Клава помолчала, не хотела приоткрывать Ленке свою душу.

- А мы рыбам готовый корм покупаем,- похвасталась Ленка.- В зоомагазине.

До закрытия зоомагазина оставалось меньше часа, поэтому тетя Клава ринулась туда на такси.

Что-то заклинило в системе постоянного невезения, отказал какой-то клапан, и тете Клаве беспрерывно счастливо везло в этот вечер: и магазин оказался открыт, и корм не кончился перед самым носом, и машина летела над асфальтом, как самолет, и шофер сидел не отчужденный усталостью от малых тети-Клавиных забот, а был мудрый и доброжелательный, как сообщник.

Правда, вся эта экскурсия в оба конца обошлась тете Клаве почти столько же, сколько стоит здоровая взрослая курица. Но тетя Клава не вспомнила об этом Она летела над асфальтом, заботливо придерживая на коленях два пакета: в одном копошились мелкие розовые гады, а в другом лежал какой-то прах, похожий на сухих расчлененных мух.

Прошла неделя. Цыпленок выздоровел и бегал по квартире, царапая паркет своими -загнутыми когтями.

Тетя Клава вымыла его в ванной с польским шампунем без слез со смешным детским названием <Миракулюм>.

Зинаида предупредила запоздало, что кур купать нельзя, они от этого дохнут.

Тетя Клава не спала всю ночь, то и дело поднимая с подушки голову, вглядываясь в угол, где комочком сгустившейся темноты дремал цыпленок. Он сидел, уткнув голову в грудку, цепко обкогтив спинку стула. Это был насест.

Утром стало очевидно, что цыпленок от купания не сдох, а стал очень красивый. Его перья сверкали белизной, лапы были нежно-желтые, а красный гребень пламенел над оранжевым глазом, у которого было какое-то неблагодарное, склочное выражение.

3. < Юность> Л!> 7.

У петуха появились свои привычки, продиктоввк-ные, - видимо, куриным инстинктом, потому что научить этому тетя Клава его никак не могла. В четыре часа утра он кукарекал, возвещая новый день. Кукарекал не браво, а ржавым скрипучим сигналом, но и этого было достаточно, чтобы тетя Клава просыпалась, а потом лежала в бессоннице, глядя, как на полу вытягивается тень от рамы.

Она боялась, как бы петух не побеспокоил соседей за стеной, и стала надевать ему на клюв резиночку от аптечного пузырька, и снимала только во время еды.

Форточку тетя Клава не открывала, боялась, что цыпленок улетит, как журавль, в небо либо выберется на балкон и там его поймает соседская кошка Люся. Люся свободно разгуливала по балкону, а иногда вставала на задние лапы и, уткнувшись мордой в балконную дверь, разглядывала мебель своими прекрасными грешными глазами.

По вечерам тетя Клава с петухом усаживались перед телевизором и смотрели все передачи подряд с таким вниманием, будто им надо было отзыв в газету писать.

Тетя Клава сидела в кресле, а петух лежал у нее на коленях и, вытянув шею, смотрел на экран. Наверное, его гипнотизировали движущиеся серо-белые пятна.

Больше всего они любили смотреть фигурное ка тание на первенство Европы. Иногда телевизионный оператор переводил свою камеру на зрителей, и тогда были видны болельщики: веселые старики в значках, тщательно причесанные старухи, изысканно-патлатые красавицы...

Как всегда, звонила Зинаида, выводила пасти свою тоску.

- А мой вчера, знаешь, когда домой явился? - зловеще спросила Зинаида.

- Пока маленький, ничего...- обеспокоенно ответила тетя Клава.- А вырастет, боюсь, затоскует.

- Кто" - не поняла Зинаида

- Петух.

- Да пошла ты к черту со своим петухом!

- А ты со своим зятем,- ответила тетя Клава и положила трубку.

Жизнь текла размеренно, уютно-скучно. Случались плохие настроения, которые чередовались с хорошими без видимых причин, а просто для баланса.

На работе, в четыреста восемьдесят третьем отделении, тетя Клава вдруг отказалась распространять лотерейные билеты.

Заведующий отделением Корягин воспринял новое поведение тети Клавы как признак усталости. Он вызвал ее в кабинет и предложил бесплатную путевку в санаторий в Ялту.

Хорошо было бы окунуться в лето, постоять у самого синего моря, поглядеть на белые корабли, на волосатые пальмы. Хорошо было бы отгулять весной, чтобы дать возможность товарищам пойти в отпуск летом.

- Я не могу,- отказалась тетя Клава, глядя в надежные глаза Корягина.

- Почему?

- У меня дома некормленный...- тетя Клава хотела сказать <цыпленок>, но не сказала: Корягин мог подумать, что она занялась натуральным хозяйством и из жадности разводит кур.

- Кто некормленный" - обидно удивился Корягин.

- Петя..

- А он что, сам не может разогреть" Тетя Клава промолчала.

33

- Он моложе вас? - догадался Корягин.

Тетя Клава задумалась: у кур другой век, а значит, и другой расчет возраста.

- Не знаю,- сказала она.- Может, моложе, а может, ровесники.

Тетя Клава вернулась в отдел.

Зинаида сидела на телефоне, игнорируя очередь, скопившуюся у ее окошка. Ее зятя увезли в больницу с язвой желудка. Врачи утверждают, что язза образуется исключительно на нервной почве. Зинаида подозревала, что эту почву она вспахала собственными руками, и теперь ее мучили угрызения совести. Она каждые полчаса звонила домой и спрашивала: <Ну, как наш папочка?>

Мимо окна пестрым табором прошли студенты-японцы в красивых курточках, похожие на елочные игрушки из вечного детства. Прошли светловолосые девушки, похожие на русских. А возможно, и русские...

Как-то вечером раздался телефонный звонок. Тетя Клава была уверена, что это Зинаида со своим зятем, Но звонил друг молодости по имени Эдик. Вообще-то он был Индустрии, но это имя оказалось очень громоздким, непрактичным для каждого дня.

В трубке шуршало и потрескивало, голос доносился откуда-то издалека, и тете Клаве казалось, что Эдик звонит с того света, его голос пробивается сквозь миры.

- Ты что делаешь"- кричал Эдик так, будто они расстались только вчерз, о не тридцать лет тому назад.

- Я? - удивилась тетя Клава.- Телевизор смотрю.

- Приезжай ко мне в гостиницу <Юность>,- пригласил- Эдик.

Тетя Клава представила себе, как пойдет по гостинице в своем немодном бостоновом пальто, а дежурная по этажу спросит: <Вы к кому?>.

- Лучше приезжайте ко мне,- пригласила тетя Клава.

Первый раз она узидела Эдика перед войной, на физкультурном параде. Эдик бегал с рупором и командовал физкультурниками, а они его слушались. Он был одет в белую рубашку, белые брюки и белую кепку - весь белый, вездесущий, овеянный обаянием власти.

Тетя Клаза увидела его, обомлела и уже не могла разомлеть обратно. Она целый год бегала за Эдиком, а он от нее с той же скоростью, и расстояние между ними не сокращалось ни на сантиметр. И даже когда он обнимал се и каждая клеточка пела от близости, тетя Клава вес равно ощущала эту дистанцию.

А в один прекрасный день Эдик сильно вырвался вперед и исчез. Тетя Клава осталась без него с таким чувством, будто у нее холодная пуля в животе: ни дыхнуть, ни согнуться, ни разогнуться. Потом пуля как-то рассосалась, можно было жить дальше.

Тотя Клава вздохнула и поставила на огонь картошку. Хотело было переодеться, но посмотрела на себя в зеркало и передумала, только сильно напудрилась пудрой <Лебедь>, так что нос стал меловым, а стекла очков пыльными.

В дверь позвонили.

Тетя Клава отворила. На пороге стоял человек с портфелем, в перекошенном пальто, должно быть, пуговицы были пришиты неправильно. На голове была зеленая велюровая шляпа, поля ее шли волнами, как на молодых портретах Максима Горького.

Тетя Клава не узнала Эдика, но поняла, что это он, потому что больше некому. Они довольно долго молча смотрели друг на друга, потом Эдик прогудел разочарованно-

- У-у-у, какая ты стала!

Тетя Клава смутилась и немножко расстроилась. Ей в глубине души казалось, что она меняется мало. Меньше, чем другие. Эдик прошел, снял пальто и шляпу. Он оказался лысым, в модной водолазке из синтетики.

- А еще говорила, что ты в Москве живешь,>- упрекнул Эдик.

- Очень хороший район,- заступилась тетя Клава.- Здесь даже иностранцы живут, из Африки.

- В Африке и не к тому привыкли. Там у них вообще пустыня Сахара.

Прошли в комнату.

На подоконнике на своих высоких нежно-желтых ногах стоял петух и смотрел в окно. На вошедших он не оглянулся,, видимо, его что-то сильно заинтересовало во дворе.

- А у вас что, готовых кур не продают" - удивился Эдик.

- Продают,- сказала тетя Клава. Прошли в кухню. Там было теснее, уютнее. Эдик расстегнул портфель, достал оттуда водку

и миноги. Миног было ровно две штуки, одна для Эдика, другая для тети Клавы.

Тетя Клава поставила на стол все, что случилось у нее в доме: соленья с базара, холодную баранину с чесноком, рыбные котлеты, которые при некотором воображении можно было принять за куриные. Картошку она слила, потом подсушила на огне, бросила туда большой, кусок масла, толченый -чеснок и потрясла сверху молотыми сухарями.

Выпили по рюмке

- У-у-у! Какая ты стала! - снова сказал Эдик, отфыркиваясь. Может, он решил, что тетя Клава-не расслышала первый раз.

Ей хотелось сказать: <На себя посмотри!>,- но смолчала, положила ему на тарелку кусок мяса в красновато-золотистом желе.

- А ты хорошо живешь! - похвалил Эдик.

- А вы как?

- Публицистом стал. Я ро издательским делам в Москву приехал.

Эдик поставил портфель на колени, вытащил оттуда брошюру с черной бумажной обложкой. На обложке белыми буквами было написано: <Участок добрых воспоминаний>.

- А что это за участок? - спросила тетя Клава.

- Кладбище,- сказал Эдик и стал есть.

Тетя Клава из вежливости подержала брошюру в руках.

- Всо на ярмарку,- проговорил Эдик.- А я с ярмарки.

- С какой ярмарки" - не поняла тетя Клава. Ей почему-то представился Черемушкинский базар.

- Жизнь прошла,- сказал Эдик.- И ничего хорошего не было...

- Все-таки что-то было.

- А помнишь, как ты меня любила? - неожиданно спросил Эдик.

- Нет,- отреклась тетя Клава.- Не помню.

- А я помню. Меня больше никто так не любил.

- А жена у вас есть" - спросила тетя Клава. Эдик рассказал, что похоронил жену, и заплакал.

Тетя Клава посмотрела на его рот, сложенный горькой подковкой, как у ребенка, и заплакала сама. И в кухню на цыпочках пробралась тихая уютная печаль.

- Хочешь поженимся? - вдруг предложил Эдик.

- А зачем"-наивно удивилась тетя Клава.

- Стариться будем вместе.

- Но я уже не люблю тебя,- извинилась тетя Клава.

- Так я же не любить зову, а стариться,- объяснил Эдик.- Тоже мне, невеста...

- Я вас смолоду звала стариться,- обиделась тетя Клава.

Б кухню вошел петух. Видимо, ему надоело стоять на подоконнике.

Петух затрепетал крыльями и взлетел, рассчитывая сесть на спинку стула, на свой привычный насест. Но стул оказался занят гостем. Петух взлетел чуть повыше и сел на плечо Эдика. Эдик дернул плечом, петух свалился на тарелки. Эдик брезгливо взял его за крыло двумя пальцами и швырнул в угол кухни.

А дальше все развивалось очень быстро и одновременно очень медленно.

Петух полежал в углу кухни какое-то время, секунды три или четыре, потом подхватился и, вытянув шею, очень быстро перебирая ногами, устремился к Эдику и клюнул его в ногу, под колено.

Эдик брыкнул ногой, петух отлетел на прежнее место, и у него снова появилась необходимая дистанция для разбега.

- У меня тромбофлебит! Он проклюнет мне вену! - воскликнул Эдик и, продолжая сидеть, затанцевал ногами, чтобы уменьшить вероятность попадания.

Тетя Клава метнулась в прихожую, сорвала с вешалки свое пальто, чтобы накинуть на петуха или на Эдика в зависимости от расстановки сил.

Когда тетя Клава вернулась на кухню, то застала следующее зрелище: петух взлетал до уровня лица, а Эдик болтал перед собой руками, будто учился плавать по-собачьи. Они дрались, как два врага, и белые перья, элегантно планируя, летали по кухне.

Тетя Клава ринулась в эпицентр борьбы и выскочила обратно, прижимая к себе петуха. Он гортанно клокотал в недрах пальто и порывался обратно в бой.

Эдик без сил опустился на стул.

- Невоспитанная тварь,- простонал он.

- Вы сами первый начали,- заступилась тетя Клава.

Эдик обиделся, встал и вышел с прихожую. Он натянул пальто, затолкал пуговицы в большие расхлябанные петли, накрыл голову шляпой и ушел.

- Жених! - с пренебрежением сказала тетя Клава в закрытую дверь.- Писатель!

Она выпустила петуха на пол. Потом подошла к окну и раскрыла форточку, чтобы проветрить дом. За окном было черно. Ветер давил на стекла. Был такой ветродуй, как в шторм в открытом море. Говорили, что в Юго-Западном районе встречаются два ветра - южный и западный, и роза ветров проходит как раз над их кварталом.

Тетя Клава представила себе, как Эдик идет, придерживая шляпу, рассекая лбом ветер. Вспомни-

05

ла его серьезные намерения по отношению к ней, и ей стало его немножко жалко.

На краешке стола лежали забытые им очки в простой темной оправе. Тетя Клава схватила их и побежала из дома.

Догнала Эдика на остановке, когда он уже влезал в автобус, сунула ему в карман очки.

- Когда мы с тобой встретимся? - крикнул Эдик.- Где?

Тетя Клава внимательно посмотрела на шляпу, которая венчала голову Эдика вместо белой кепки его молодости.

- На участке добрых воспоминаний,- крикнула тетя Клава и побежала обратно, подгоняемая попутным ветром, получая от бега забытое удовольствие.

Когда тетя Клава вернулась домой, петух ее не встретил.

Форточка покачивалась и скрипела. На подоконнике, белое на белом, лежало легкое перышко.

Тетя Клава почувствовала, как все замерло, остановилось в ней, все органы как бы прекратили свою привычную работу.

Она отомкнула шпингалеты, рванула на себя балконную дверь. Посыпалась труха, обнажилась серая пыльная вата.

Тетя Клава вышла на балкон, посмотрела сначала вверх, потом вниз. Петуха не было нигде.

Был виден пустырь под куполом неба и четыре дома, четыре одинаковые высокие башни. Последний дом выстроили за зиму, пока балкон был закрыт.

Тетя Клава перебралась на соседний балкон и постучала в окно.

Долго ничего не было видно, потом шторы разомкнулись, как кулисы, и за стеклом возникли соседи тети Клавы, студенты-молодожены. Они стояли голова к голове, как перед фотообъективом, и смотрели на выступающую'из мрака фигуру тети Клавы со вздыбленными от ветра волосами.

- Что случилось" - спросил молодой человек и отворил балкон. Одной рукой он придерживал балконную дверь, а другой прикрывал ноги тюлевой занавеской, и это одеяние делало его похожим на индуса.

- У вас кошка дома? - спросила тетя Клава.

- Она спит,- сказала девушка.- А что случилось"

- У меня цыпленок пропал,- сказала тетя Клава. Молодые люди с удивлением смотрели на свою

соседку. Сквозь беспечность и эгоизм молодости они каким-то образом расслышали, что у тети Клавы все остановилось внутри.

- Украли! - посочувствовала девушка.

- Нет. Сам ушел. Вырос и улетел.

- А где вы его взяли" - спросил сосед.

- На базаре купила.

- Так вы подите на базар и купите себе другого цыпленка,- предложила девушка.

- Но ведь это будет уже другой цыпленок.

- Ну и что" Он заменит вам прежнего.

- Никого никем нельзя заменить,- сказала тетя Клава.- Даже одного петуха другим...

Дул тугой сильный ветер. Над головой тети Клавы медленно и мощно кружила роза ветров.

Четыре дома, как пилигримы, шли один за другим по краю пустыря.

Юрий

Никонычев

В горах

Историю поведал друг, Как в грозный год войны недавней Здесь, где цветет притихший пуг. Погибли молодые парни:

Грузин и русский... Минул срок... Гора беседует с горою, И здесь, где воздух так высок, Дыханье слышится порою.

Как верить хочется, что вы Живете тем, в недзвездной выси... И вам видны огни Москвы, Огни вечернего Тбилиси.

О

Голубая бездна океана В дапи необъятные зовет... Разрывая пелену тумана, Звездный камень в бездну упадет.

Мы плывем в мерцанье этой шири. Нас качает черная волна. Две стихии породнились в мире На виду у звездного огня.

Океаном дышим в тусклом свете Дальних звезд в тумане, голубом. Черный воздух и холодный ветер В этом мире, страшном и пустом.

Океаны... Бездна дышит бездной. Еле слышны наши голоса... Но сверкнет подковою железной Берега живого полоса.

О

Как Демон, самолет летел Над остывающей землею И с высоты ночной гпядеп На все, что было под луною. Он видел россыпи огней Столицы, полоненной светом.

Где ночь любого дня светлей И где закаты - как рассветы. Он видел звезд горящий след, Огней мерцанье в темном поле, Как будто бы на черный хлеб Просыпали крупинки сопи...

Юнна Мориц

Точильщик ножей

Точильщик, огня грамотей. Житейских наук академик. Вселенский любимчик детей,- На ветер, на ветер, без денег, За так, за любовь раскрути Точильного камня шарманку. Не дай нам пропасть взаперти И выверни дух наизнанку!

Прошаркай, наждак, по ножам, Как шаркает призрак шотландца К себе в кабинет, к стеллажам, К архивам румянца и глянца,- Наглец, уходя сквозь чердак, 3 развязной манере скелета. Он шаркает, словно наждак. По лезвию этого света.

Кудрявый точильщик, сатир. Раздуй искрометную джигу! Истошно визжащий пунктир В два счета изъявит интригу И, окись привычки содрав. Так выставит чувства истертость. Что даже качатели прав Почуют в коленках нетвердость.

Живее, корундовый диск! Под КУПОЛ! И В стороны - руки! Смертельного номера риск - Ничуть не смертельнее скуки! Точильщик искусно свистит Нездешнее, сладкое скерцо. Как весело искра летит В гранатовых сумерках сердца!

Тебе - на плечо поднимать Точильню придется, двужильный, А мне - горячо обнимать Вертящийся камень точильный! А мне - обнимать горячо: Так свежи чернила из крови, А свежесть так ценится в слове. Что просят и просят - ещё!

Пчела

Пылает роза над кустом И пахнет веселящим газом. Теряя под наркозом разум. На ней пчела лежит пластом.

В пчелином брюхе золотом Жужжит струна о жизни сладкой, Где водонос грохочет кадкой И Дафнис нежен со скотом,-

Там голубь свеж, как вербный прут. Там правда прет из каждой почки, С кинжалом бродит мальчик Брут, И на богине нет сорочки.

Пчепа в беспамятстве своем Стремится в жуткое изгнанье - С невинной вечностью вдвоем Она сосет из розы знанье.

Вздыхает сытая душа,

И. хоботок из бездны вынув,

Она, по воздуху шурша.

Идет, как сфинкс, на лапах львиных.

Потом, выплевывая мед, Во мраке сладком, в круговерти, Она, как сфинкс, подруге врет: - Как мало знаем мы о смерти!

На щемящей ноте

Что-то вьюга воет - Как больной младенчик. То-то сердце ноет - Ледяной бубенчик,

Ледяной бубенчик, Заморозок мяты. Петушок-леденчик, В кулачок зажатый,

Петушок-рубинчик, Всех детей защитник, Кровяной графинчик, Всех страстей лафитник!

Вот как дерну пробку, Да наполню стопку. Да плесну в растопку На бумажек стопку,-

Запоет, как пташка, Каждая бумажка, Раскаляясь тяжко. Как в крови рубашка,

И поляжет телом С огнестрельной дыркой. Там, где вечность в белом С голубой пробиркой.

Там, где вечность в белом Так дрожит над целым. Что кладет былинки Спинками в простынки!

Ведь и там. где густо, Без былинок - пусто. Потому и нянчим Колыбель искусства.

Где орет несыто Сущая былинка, А нужна ей только Последняя кровинка,

Да еще соседняя. То есть предпоследняя. То есть все включительно, Что весьма мучительно!

Ай-да, ай-да зрелое. Ты не часть, а целое.

Эстонская песня

Влюбиться - пара пустяков: Осенний свет из облаков. Жар-птице двадцать тысяч лет, И за углом - кофейня. Четыре или пять шагов - И нет врагов, и нет долгов. И молод в сорок тысяч лет, И за углом - кофейня.

Вдоль улиц Длинная Нога Ипи Короткая Нога Шатайся двадцать тысяч лет,- И за углом - кофейня. А в Хепьсинках - сухой закон, И финн приплыл за коньяком. Он сбросип сорок тысяч пет,- И за углом - кофейня!

Свежо ли. милый, век вдвоем! |Что в имени тебе моем!) Вопрос - на двадцать тысяч пет, А за углом - кофейня. Навгтрс.чу - ппут. весьма поэт. Он лихо врет: - Какой дуэт! Ищу вас сорок тысяч лет,- Тут за углом - кофейня!

А в зазеркальной глубине - Часы, весы точны вполне (Плюс-минус двадцать тысяч лет], И за углом - кофейня. Мы в ней садимся у скна - Лицом к пуне, и времена Шапят на сорок тысяч лет,- Ведь за углом - кофейня!

О чем поет, переведи. Эстонка с хрипотцой о груди,- Ужель сошелся клином свет И за углом - кофейня! Ты наклоняешься вперед, И твой подстрочник, нет, не врет, В нем - этот свет, а также тот, И там и тут - кофейня.

Как сочен точный перевод! Он кормит нас не первый год, Прокормит двадцать тысяч лет,- Ведь за углом - кофейня. Где можно дешево поесть. Присесть и песню перевесть, И через сорок тысяч лет Ее споет кофейня:

Влюбиться - пара пустяков, Разбиться - пара пустяков:

Нырнул на сорок тысяч лет,- И за углом - кофейня. Да в небесах - альпийский пуг. Да золотой воздушный ппуг. Да сносу нет, да спросу нет, Да за углом - кофейня!

Камень

Камень молчаливый, Братец терпеливый! Даже в день туманный. Даже в день дождливый Под лежачий камень Не течет водица. Нележачий камень Для пращи годится, А лежачий камень - Образ неудачи, Неходячей славы,- Так или иначе.

Братец мой любимый. Вечностью хранимый. Образ ненаглядный И такой родимый! Каменным терпеньем Каменного сердца Ты снимаешь камень С пламенного сердца. В нынешней вселенной Ты - мой брат утробный. Мой советник тайный. Памятник надгробный.

Зимнее солнце

Сквозь яблоню зимнее солнце глядит, В засаде заоблачной солнце сидит, И глазом голубки за нами следит, И классику вьюги бормочет. А сердце сжимается, словно топпа. Которой слышна духовая труба, А дует в трубу духовую судьба И свежего мужества хочет!

О свежести мужества свищет метель, Сверпя на свирель кислородную ель, И тема врывается в каждую щель. На миг задыхаясь до смертного храпа - Уже умерла бы, насмешке служа. Когда не могла бы, как тело ужа, Извилиной мудрой достичь рубежа, Испопнив свой замысел храбро!

В щипцах, леденящих, как молчный успех. Сочельник трещит, словно грецкий орех, И встап на дыбы электрический мех. Кремируя снега скорлупки. Тут самое время - язык проглотить. На землю спуститься и ель нарядить. Но трубная медь, но бумажные трубки Преследуют грудь, и грозят пригвоздить, И требуют мужеством свежим платить За место в летящей голубке!

Аркадий АДАМОВ

ПЕТЛЯ

Глава IV

люди ИЗ ДВУХ РАЗНЫХ ВЕРСИЙ

асов в пять утра дежурная машина привозит меня домой, измокшего, перепачканного, в ссадинах и царапинах, предельно усталого и издерганного. Мои старики, конечно, давно спят, и я, раздевшись и кое-как умывшись, валюсь на постель, не забыв, однако, поставить будильник на восемь утра. На работе я должен быть вовремя, слишком много дел предстоит переделать завтра, то есть уже не завтра, а сегодня... В голове все путается, и я засыпаю каменным сном без сновидений.

Впрочем, сновидения, может быть, и были, потому что утром за завтраком мама мне говорит, будто я так стонал во сне, что она хотела даже меня разбудить. Наверное, мне снился Гриша и его нелепая гибель.

Да, Гриша Волович погиб этой ночью. В последний момент он загородил собой Константина Прокофьевича, вернее, он просто отбросил его в сторону и на миг оказался на его месте. А стрелял Федор Мухин. И скрылся.

Если бы только мы послушались Кузьмича, Гриша был бы жив. Подумать только: жив! Но разве можно было такое предвидеть" А в остальном прав был все-таки я. Мы нашли Мухина и Зинченко. Последний нами задержан. Я его здорово зажал тогда. Потом его схватил уже Володя. И все-таки... Все-таки послушайся мы тогда Кузьмича, и Гриша остался бы жив. А я сказал: <Дыхнуть не даете>. Это особенно задело Кузьмича.

И еще я думаю о том, кто поедет к Грише домой, к его девочкам, к этой теще, которая пожелала жить с ним, а не с родной дочерью. Кто сообщит им о смерти Гриши, и что с ними будет в этот момент, и что будет потом. Я чувствую, что у меня не хватит душевных сил поехать туда, увидеть этих людей. Впрочем, это должен сделать кто-то близкий, кто-то давно и хорошо им знакомый. И я догадываюсь, что это скорэй всего сделает Константин Прокофьевич, если он только в силах будет, конечно. Он столько уже похоронил боевых друзей на своем веку, неужели у него не хватит сил еще на одного друга".,.

Продолжение. Начало см. в ?? 4 и 6 ;:а 1075 год.

В отдел я приезжаю ровно в девять. Все уже знают от дежурного о случившемся.

Иногда за гибелью товарища стоит ошибка, просчет, невнимательность или неопытность. Но вчера... Ну, кто мог предположить, что у этого Федьки Мухина окажется пистолет" Ведь обыкновенный пьянчуга и <суточный> хулиган. Вот какой сюрприз может подкинуть случай.

- Ошибки тут не было,- сухо говорит Кузьмич, выслушав меня и Константина Прокофьевича.

Володя, третий участник операции, лежит дома с вывихнутой ногой и сильными ушибами: не очень-то удачно свалился с чердака. <Грохнулся, как последний идиот>,- огорченно заключил он, когда я утром позвонил ему.

Но в ответ на успокоительный вывод Кузьмича Константин Прокофьевич страдальчески кривится и мотает головой, как при сильной зубной боли.

- Нет, нет,- говорит он.- Не согласен. Ошибка была. На чердак надо было забраться мне, Лосеву, Воловичу, кому угодно, только не Володе. У него ведь нет опыта, и он поторопился, черт возьми. Это же понятно.

- Просто старое, сгнившее перекрытие,- возражаю я только для того, чтобы его успокоить.- Свалиться мог любой из нас. Там же проломилась доска.

Но на самом деле я согласен с Константином Прокофьевичем. Я прекрасно помню торопливые, неосторожные Володины шаги по темному чердаку.

- Нет, нет,- повторяет Константин Прокофьевич.- Ошибка была.

Кузьмич упорно не смотрит в мою сторону. Неужели он считает, что была совершена совсем другая ошибка, в которой виноват я?

Петя Шухмин напоминает:

- К двенадцати, Федор Кузьмич, приедет эта Нина Топилина из Подольска. То есть Сорокина. Может, мне с ней побэсэдовать"

- Беседовать будет Лосев,- резко отвечает Кузьмич.- А теперь давайте-ка проверим еще разок план мероприятий по розыску и задержанию Мухина.

Кузьмич надевает очки и медленно, даже задумчиво, читает пункт за пунктом.

Что ж, пока что мы вроде бы предусмотрели все возможное. Город уже закрыт. Оповещены все посты ГАИ, все милицейские посты и патрули на всех вокзалах, шоссе, в аэропортах, на каждой станции, во всех населгнных пунктах вокруг Москвы. Всюду ждут Мухина, всюду известны его приметы. Это сделано было еще ночью, через час после выстрела, и одновременно повсюду.

Но этого мало. Мухина ждут и в самой Москве, по всем известным нам адресам, и, конечно, дома, и в окрестностях дома тоже. Правда, адресов тех, где возможно появление Мухина, нам пока известно немного. Все остальные или большую часть их Кузьмич, вероятно, надеется получить в ходе допроса задержанного ночью парня. Но и это еще не все. Мухина ждут и на работе, на автобазе, на железнодорожных путях и вокзальных службах, ждут в магазинах, где он привык не только разгружать товар, но и клянчить, вымогать водку. Тут тоже еще не все адреса известны, и допрос Зинчен-ко поможет сделать нашу сеть покрепче и пона-дежней.

Да, сеть наброшена на город, неприметная для постороннего глаза, но достаточно густая и крепкая. И убийца не уйдет. Он известен и неминуемо будет схвачен. Это тот случай, когда он не может уйти. Вопрос га-шь во времени: через сутки

или через неделю. Это и беспокоит Кузьмича, беспокоит всех нас. Преступник вооружен, крайне озлоблен, возбужден и потому чрезвычайно опасен. Невозможно укрыть, спасти всех от него, надо схватить и изолировать его от всех. И тут дорог каждый час, ибо каждый час может произойти трагедия, каждый час может оказаться для кого-то последним, пока вооруженный преступник оста-зтся на свободе. Вот сжатая до предела суть нашей работы.

Нина должна приехать прямо на квартиру, где жила Вера. И первое, что я отмечаю, это ее пунктуальность. Нина приезжает точно, как обещала, к двенадцати. Движения ее порывисты и решительны, видно, что она привыкла командовать, по праву всех хорошеньких женщин. Ярко подведенные глаза ее сейчас смотрят грустно и строго, но вообще-то лицо у нее улыбчивое, лукавое, хотя и несколько грубоватое.

Я помогаю Нине снять пальто, и она остается в красивом темно-зеленом платье. На груди у нее большой, замысловатый янтарный кулон на тонкой цепочке. На пальцах я замечаю несколько довольно дорогих, по-моему, колец, с крупными камнями.

Нина машинально поправляет перед зеркалом в передней вьющиеся каштановые волосы и нерешительно направляется в комнату Веры.

Остановившись на пороге, она с испугом оглядывается и всплескивает руками:

- Господи, что же это"!

Не замечая меня, Нина кидается к шкафу, распахивает его створки и гневно оглядывает сиротливые, пустые вешалки. Потом она торопливо, один за другим, выдвигает ящики, заглядывает в них. Губа у нее закушена, глаза сухие и сердитые.

- Все забрали! Ну, все совершенно!.. Я показываю ей список.

- Да тут половина! - горестно восклицает Нина.- И той нет. Вы пишите, пишите! Я же ее, как куколку, одевала. Мне ничего для родной сестренки не жалко было. А соседка ее умирала от зависти.

И Нина принимается диктовать мне, что украдено из комнаты Веры. Список получается солидный. Нина очень подробно описывает каждую вещь. Как это все у нее в голове умещается, я не понимаю.

- Ну, вот. Теперь, кажется, все,- наконец объявляет Нина, последний раз обходя комнату.

Мы садимся на тахту, закуриваем, и я спрашиваю:

- Что же, Вера была такая непрактичная?

- Еще какая! Вы себе просто представить не можете. Мучение с ней было. И в смысле вещей ничего ей, видите ли, не надо! И в смысле личной жизни. Все витала где-то в облаках и принца ждала. Нет, нет! Вы только не подумайте,- горестно восклицает Нина.- Я Верочку не осуждаю. Папка наш ее очень напугал, когда нас бросил. Представляете, в артистку влюбился? Разве это любовь" Она же каждый день в театре страсть к кому-то из мужчин переживает. А это бесследно не проходит. Вот у них и мужья, как перчатки. Ну, и нашего папку эта артисточка бросила.

- Отец ваш сейчас жив"

- Не знаю.- Нина хмурится.- Он давно уже не отец нам.

- Ну, а Вера так принца и не встретила? - спрашиваю я.

- Теперь, знаете, другие принцы,- рассудительно говорит Нина.- Верочка никак не хотела этого понять. Вот мой Витя - это принц! Он же сделает все, что я захочу. И достанет все. Как у

ОТенри я недавно читала. Помните? Она среди зимы захотела персик. И ее возлюбленный - он гангстер был - достал. Даже стрелял в кого-то. Вот это любовь. А она говорит: <Я же просила апельсин>. Представляете?

- Почему вы думаете, что Вера ждала принца? - интересуюсь я.

- Как <почему>? Она же говорила. И вообще... Она очень чувствительная была. Знаете, над книжкой даже иногда плакала. Это уж совсем смешно. В наш век. Сейчас книжки пишут, чтобы горизонт расширять, а не плакать над ними. Вы со мной согласны" Витя говорит, что нервные клетки надо беречь. Нервные клетки не восстанавливаются. Вы про это когда-нибудь слышали"

- Да, слыхал.

- Вот, вот. Я, например, люблю книги, где большая любовь, благородная, чистая, чтобы хоть на минуту забыться, унестись, философия, она для пожилых. А Верочка вот по-другому смотрела. Она говорила про интеллигентность. А хорошо одеться, красиво квартиру обставить - это что, не интеллигентность разве? В человеке все должно быть красиво, и тело, и душа, и одежда. Это же Горький сказал. Или Чехов, я точно не помню. Но разве теперь я Верочке что-нибудь докажу? - Нина глотает слезы.- Разве она меня услышит"

Ох, что-то много было недосказано и недоспо-рено между сестрами! И это даже сейчас гложет Нину, не дает ей покоя.

Вот ушла из жизни тихая, скромная, мечтательная, совсем непрактичная девушка, а с каким волнением и беспокойством вспоминают ее самые разные люди, словно растревожила она их чем-то.

- Скажите,- снова спрашиваю я,- кто за Верой ухаживал, вы не знаете?

- Нет,- грустно качает головой Нина и, вздохнув, снова достает сигареты.

Прикурив, она глубоко и жадно затягивается. Глаза ее по-прежнему полны слез. Она все-таки любила сестру и тяжело переживает случившееся.

- Верочка была ужасно скрытной,- вздохнув, говорит Нина.- Она все в себе переживала, словечка из нее не вытянешь. Мамочка наша ей всегда говорила, когда еще детьми были: <Не молчи, расскажи, самой легче будет>. А Верочка сожмет губки, насупится так и уходит. Она еще, знаете, очень гордая была,- добавляет Нина таким тоном, словно сообщает о каком-то пороке или физическом недостатке.

И тон этот напоминает мне совсем о другом.

- Кажется, Вера больна была? И путевку ей трудно было достать в этом году, летом?

- Кто это вам сказал" - оскорбляется Нина.- Да Витя любую путевку ей мог достать. Куда хотите.

- Почему же она не поехала летом?

- Не хотела.

- Может быть, начальник не отпустил"

- Да вы что" Он ее просто упрашивал. Господи, мне бы такого начальника.

- Но почему же все-таки Вера не хотела ехать лечиться летом? - спрашиваю я.

- Я же сказала, не знаю. Но я ей почему-то не верю.

- Нина,- серьезно говорю я,- это не простое любопытство. Ведь мы до сих пор не знаем, что случилось с Верой.

Нина отворачивается. Я чувствую, что ее душат слезы.

Вдруг она выкрикивает:

- Потому что не хотела встречаться с одним человеком, ясно вам?

- Не совсем. Кто этот человек?

- Не знаю. Ну, честное слово, не знаю,- она прижимает руки к груди.- Это я уж сама догадалась. Верочка мне ничего про него не говорила. Ну, ничегошеньки! Словно я чужая ей была. Она не верила, что я ее пойму. Вот почему. А кто же ее понял бы, как не я, ее сестра? Ведь у нас больше никого на свете нет. Ой, господи!.. Ведь это у меня теперь на свете никого нет!..

Она закрывает руками лицо и горько, навзрыд плачет впервые за все время нашего разговора. Мне кажется, что она только сейчас по-настоящему поняла, какое горе ее постигло.

Я курю и жду, когда она успокоится. Я не могу, да и не хочу ее утешать. Наконец-то она поняла. Так уж пусть и переживет это по-настоящему.

Постепенно Нина успокаивается, вытирает слезы и глубоко вздыхает.

А меня вдруг осеняет одна мысль.

- Нина,- говорю я.- Покажите мне Верин альт бом с фотографиями. Есть у нее такой альбоме

- Конечно, есть,- отвечает Нина.- Она там совсем маленькой снята, с .мамочкой. И со мной тоже. А потом школьницей. Такая хорошенькая. Сейчас я вам покажу.

Ей самой захотелось взглянуть на этот альбом. Она торопливо роется в ящиках туалетного столика и, наконец, извлекает небольшой альбом для фотографий в пухлом цветном переплете. Часть фотографий вставлена в прорези плотных страниц, а часть просто вложена между страницами, это, вероятно, последние.

Мы с Ниной медленно, осторожно перелистываем страницы. Маленькая девочка, просто пузырь вначале, постепенно превращается в неуклюжего голенастого подростка и, наконец, в стройную, очень красивую девушку с большими, задумчивыми глазами.

Нина что-то рассказывает мне, что-то, волнуясь, вспоминает из событий тех, детских лет. Я не очень вникаю в ее слова. Я жду, когда она возьмет в руки и начнет перебирать последние Верины фотографии.

Вот они!.. А вот и то, что мне нужно!

Вскоре я прощаюсь. Нина провожает меня до двери. Она еще остается. Ей хочется побыть одной. Одной. При этом в глазах у Нины такое отчаяние, что я прощаю ей все, что она наговорила мне лишнего за эти два часа. Мне сейчас кажется, что так сильно, как она, Веру никто не любил.

Я приезжаю к себе в отдел, и Петя Шухмин сообщает, что Кузьмич и Виктор Анатольевич Исаев, наш следователь, куда-то выехали. Я понимаю, они заняты Мухиным, только Мухиным, это сейчас главное. Вооруженный бандит на свободе!

- Сами занялись,- многозначительно заключает Петя.- А тебе Виктор Анатольевич поручил допросить Зинченко.

Итак, мне предстоит нелегкий допрос. Следует постараться установить с Зинченко тот невидимый, но всегда явственно ощутимый психологический контакт, без которого нужного результата добиться бывает трудно. А мне нужно, чтобы Зинченко совершил своеобразный <подвиг> и все честно рассказал бы мне о том, что произошло неделю назад, поздно вечером, на полутемной, безлюдной стройплощадке возле глубокого котлована.

При этом еще я надеюсь, что Зинченко сегодня ночью не очень-то разобрался, кто именно его так жестко прихватил в дверях сарая, когда он пы

тался улизнуть от нас. По словам Пети, Зинченко до сих пор еле ворочает шеей и вскрикивает при каждом резком движении.

Итак, я звоню и прошу привести Зинченко.

Это оказывается невысокий, плотный парень с треугольным веснушчатым лицом, бегающими рыжими глазами и крупным ртом с толстыми губами. Длинные, сальные волосы неопределенного желто-серого цвета сосульками падают ему на плечи. Вот такой он, оказывается, модник вдобавок ко всему. На нем темное, перепачканное в чем-то пальто и рыжая бобриковая шапка.

Смотрит на меня Зинченко исподлобья, настороженно и враждебно.

- Будем, Иван, говорить" - спрашиваю я довольно миролюбиво.- Давай сразу договариваться.

- Чего это еще я буду договариваться? - презрительно усмехается Зинченко.- Что знаю, то и скажу. Ой!..

Он стремительно хватается руками за шею, словно прихлопывает там комара, и на лице мелькает гримаса боли.

После первых <анкетных> вопросов о нем самом, на которые Зинченко отвечает без особой охоты, но и не упираясь, мы постепенно переходим уже к более сущестз'Знным делам.

- Всегда вместе с Мухиным работали" - спрашиваю я.

- Ага...

- Не обманывал он тебя?

- Чего"! - изумляется Зинченко.- Больно ему надо.

- А почему вы с ним дома не ночевали, это ты понял"

- Чего ж тут понимать-то" Работали...

- Где?

- Где, где? На железной дороге, вот где.

- Каждую ночь"

- Ну... почти. Ой!..

Зинченко опять неудачно повернул голову. Морщась, он трет себе шею и заодно хитровато стреляет в меня рыжими глазами.

- А зачем надо было в сарае ночевать" - продолжаю я бить все в ту же точку.- Почему не дома?

- Федька позвал, я и пошел,- прикидывается простачком Зинченко.- Выпивка его была.

- А про пистолет у него ты знал"

- Да откуда".,.- пугается Зинченко.

- И что ищем мы вас, тоже, значит, не знал"

- Да откуда мне знать-то"

- А ведь мы вас искали, Зинченко. Вы скрывались, а мы вас искали. И ты это знал, иначе чего бы тебе столько дней дома не ночевать и вообще носа туда не казать" Зачем в сарае по ночам прятаться? Зачем просить, чтобы вещички тебе сестренка принесла? Выходит, боялся ты. Знал, что ищут тебя. А вот почему вас ищут, ты знал"

- Да не знал я! - орет выведенный из себя Зинченко.- Тебе говорят!.. О-ой!..

Он с воплем хватается за шею. От боли у него даже слезы выступают на глазах. Отдышавшись, он добавляет:

- Ну, говорю же, монету гнали. Подрабатывали на железной дороге. Ну, а потом,- он криво усмехается, не рискуя шевельнуть головой,- выпить охота была, с девками повозиться.

- А заодно и пистолетом побаловаться, да? - в тон ему добавляю я.- Пальнуть в кого...

- Да разве я знал, что у него...- резко начинает было Зинченко.

Но я перебиваю его:

- Вот тут ты верно говоришь. Этого ты мог и не знать. И тут мы с тобой возвращаемся к началу. Выходит, все-таки обманывал тебя Федор"Ты и не знал, зачем он по ночам с пистолетом скрывается. Для выпивки да для девок пистолет не требуется. Так ведь"

- Ну, так...- неохотно соглашается Зинченко.

- И не такой гы дурак, Иван, чтобы не понимать: пистолет - дело серьезное, это может кому-то жизни стоить. Согласен ты"

- Ясное дело.

- Зачем же этот пистолет ему понадобился, как ты думаешь" Может, он бандитский налет какой задумал" Но один он на это не пошел бы. А ты его лучший друг, с тобой он...

- Ни, ни! Какой там налет! - вполне искренне пугается Зинченко.- И в мыслях не было, что ты!

- Что ж он его так, для обороны таскал" Да не таскал, а прятал, вот ведь что. В сарае прятал. Так ведь"

- Выходит, так,- соглашается Зинченко и, спохватившись, добавляет: - Только выстрелил он спьяну. Ей-богу, спьяну.

- Допустим. И пока это оставим. Давай теперь, Иван, вспоминать,- вздохнув, предлагаю я,- чего такое вы с Федькой неделю назад сотворили" Или чего увидели однажды вечером, а?

- Ничего не увидели и ничего не сотворили,- угрюмо отвечает Зинченко, упершись взглядом в пол.

- Не помнишь, значит. Ну, давай вместе вспоминать. Первый раз вы не пришли ночевать в ночь с понедельника на вторник.

- Мы и раньше...

- Про раньше оставь,- обрываю я его.- Раньше вы с пистолетом в сарае не ночевали. Так вот, в ту самую ночь... Последний рейс у вас тогда получился поздно, часов в десять вечера вы приеха

1

ли в продмаг по адресу...- Я называю адрес того магазина.- Это все водитель нам показал, и завмаг тоже. Было это"

- Ну, было...-через силу соглашается Зинченко, не отрывая глаз от пола.

- Сверх всего получили вы от завмага бутылку и кое-какую закуску. Это тоже было"

- Ну...

- Куда же вы потом пошли"

- На вокзал.

- Бутылку-то вы сначала выпили, так?

- Ясное дело.

- Ну, вот. Забрели вы на какую-то темную улочку. Да?

- Ага...

- Верно, Иван, верно. Вижу, ты меня не обманываешь. Потому что на этой улочке вагончик рабочий стоит, около стройки. Не заметил" И оттуда, из этого вагончика, один парень вас видел, тебя и Федьку.

- Ну, и я его видел,- неожиданно объявляет Зинченко.- Длинный такой, в ушанке.

- Точно. Значит, выпили вы там эту бутылку. Что потом?

- Потом".,.

Напряженная работа мысли отражается в рыжих его глазках, глубоко запрятанных в глазницах, под бровями, отчего временами и не уследишь за его быстрым взглядом. Но сейчас они сосредоточенны и неподвижны. Словно Зинченко чувствует, как затягивается вокруг него петля, и пытается отыскать, разглядеть выход, лазейку, щелочку какую-нибудь.

- Потом".,.- повторяет Зинченко, и я улавливаю чуть заметное облегчение в его голосе.- Потом, значит, и поехали.

- А где вы ее выпили" - осторожно и многозначительно спрашиваю я.- Где именно"

Зинченко рывком поднимает голову и впивается в меня взглядом. В нем откровенный страх, один только страх и больше ничего. Он все понял.

- Точно".,.- хрипло переспрашивает он и осторожно откашливается, боясь неловко дернуться головой.- Я тебе вот что скажу, начальник. Точно будет, когда Федьку поймаете. А пока можешь мертвым меня отсюда вынести, я тебе все равно ничего не скажу. Так и знай.

И я чувствую, что он действительно больше не скажет ни слова. Поэтому, помолчав, я спокойно говорю, хотя это спокойствие дается мне совсем не просто:

- Хорошо, Иван. Федька скоро будет тут. Тогда мы с тобой снова встретимся. И я тебе тзои слова напомню.

Сегодня вечером в Москву возвращается Петр Горбачев. Мы знаем, в каком поезде находится его вагон-ресторан, и внимательно, вот уже вторые сутки следим за его продвижением к столице из Средней Азии. Следим мы, конечно, не столько за движением самого поезда, а главным образом за поведением директора вагона-ресторана. По нашэй просьбе работники уголовного розыска железнодорожной милиции, а когда требуется, то и крупных городов, мимо которых проходит поезд, внимательно наблюдают за Горбачевым и людьми, с которыми он в дороге общается. Нам уже известны кое-какие небезынтересные результаты этих наблюдений.

Сообщили нам и о случившемся вчера вечером в вагоне-ресторане <чл>: с признаками отравления снята с поезда и отправлена в больницу официантка, и вместо нес Горбачев поспешно принял другую. Эта другая была ому там рекомендована директором местного вокзального ресторана по просьбе наших товарищей. Еще до болезни официантки Горбачев был замечен - кроме систематических <недовложений> продуктов в ресторанные блюда - б спекуляции этими продуктами, а также прихваченными, видимо, из Москвы промтоварами. Кроме того, обнаружена его связь с местными спекулянтами и тайный - при этом, естественно, не безвозмездный - провоз их товаров в различные города по пути следования поезда, а позможно, и в Москву, в чем мы постараемся убедиться сегодня вечером.

Итак, Горбачев - личность достаточно грязная. Его предстоит арестовать за выявленные нами преступления. Но эте уже но наша задача, и мы все материалы передадим в железнодорожную милицию, если, конечно, Горбачев не представит особого интереса для нас в связи с долом Веры То-пилиной.

Вот в этом последнем я, признаться, пока что сильно сомневаюсь. Каким бы прохвостом и жуликом ни был Горбачев, но грабить соседку, с которой столько лет живешь бок о бок, а тем более выследить, подкараулить и убить ее - в это поверить невозможно. Да к тому же и поезд, в составе которого находился вагон-ресторан Горбачева, пришел в тот вечер б Москву, как мы установили, по крайней мерс час спустя после смерти Веры. Значит, не только принять участие в убийстве, но и узнать о нем Горбачев никак не мог. Ну, а заскочив среди ночи часа на два-три домой, чтобы, допустим, убедиться, что вес там в порядке, помыться, взять чистое белье или какие-то другие вещи, Горбачев не мог даже предположить, что Веры нет дома, что она не спит у себя в комнате и тем более что ее уже нет в живых.

И, однако, Жилкин указал на Горбачева.

Конечно, этого мало, чтобы обвинить Горбачева, и тем не менее над этим стоит поразмышлять.

Допустим, Горбачев каким-то образом узнал, что Вера убита, и ночью проник с целью грабежа в ее комнату. Допустим Он взял там много вещей, нам известен длинный их список. Но только один костюм он дал для продажи Жилкину. Что это означает" Во-первых, его намерение немедленно избавиться от краденого. И это вполне логично. Во-вторых, что он не решился нести вещи в комиссионный магазин или в скупку. И это тоже логично. Наконец, в-третьих, и самое главное - все другие вещи остались у него. Вряд ли Горбачев каждому знакомому дал по одной вещи на продажу, кроме всего прочего, потребовалось бы иметь больше тридцати таких знакомых, как Жилкин. В то же время у него, видимо, нет в Москве какого-либо скупщика краденого, которому можно было выгодно и безопасно сбыть сразу все вещи. Иначе Горбачев не отдал бы дорогой костюм Жилкину. Итак, все остальные вещи должны были остаться на руках у Горбачева, если допустить, что он совершил эту нелепую и рискованную кражу. Что же он будет в этом случае делать с оставшимися вещами" Жене он их тоже, конечно, не осмелится подарить, хотя та, по словам Нины, и умирала от зависти при виде их. Что же остается предположить" По всей вероятности, только одно: он должен был взять их с собой в поездку и попытаться сбыть по дороге. Он же связан со многими спекулянтами в других городах.

Да, все получается очень стройно и убедительно. Остается сущий пустяк: доказать, что Горбачев эту кражу совершил. Точнее, задача выглядит так: надо узнать, кто эту кражу совершил. И если Горбачев, то... Вот я и вернулся к исходной точке.

Итак, кто же совершил эту кражу? Первая версия- Горбачев - весьма сомнительная. Вторая - те, кто убил Веру. При этом они почему-то не взяли ключи от ее квартиры. Это тоже слабая версия. Наконец, третья - убийство Веры, или, точнее, ее смерть и ограбление сс комнаты - случайное соз-падение. Преступники, совершившие ограбление, могли приехать на той самой темной <Волге> и действовать, допустим, <:на стук>, путем подбора ключей, а проникнув в квартиру, они убедились, что комната Горбачева закрыта на замок, и даже не на один, в комнате Полины Ивановны кто-то спит, и только комната Веры открыта и в ней никого нет. Это версия самая простая, сомнений пока не вызывающая, но в случае ошибки уводящая далеко в сторону от истинных событий.

Все эти соображения я и выкладываю в конце дня Кузьмичу вместе с отчетом о безрезультатном допросе Зинченко.

Кстати, личность Горбачева нам уже довольно хорошо известна благодаря энергичным поискам моих товарищей.

После окончания семи классов во время войны Горбачев поступает на завод, но вскоре самовольно бросает работу и на несколько лет исчезает из Москвы. Вновь появляется он здесь уже вполне взрослым человеком. Попав на работу в один из научно-исследовательских институтов, он предъявляет, как потом выяснилось, фальшивый диплом инженера-экономиста и совсем уже <липовую> орденскую книжку, а также и трудовую книжку с записями о якобы занимаемых им в прошлом инженерных должностях в весьма солидных учреждениях. Вызывает удивление даже не то, что все эти <документы> были доверчиво приняты и их обладатель зачислен на работу, а тот факт, что он сумел на этой работе продержаться около трех лет! Карьера его прервалась лишь внезапным арестом за кражу вещей у своих сослуживцев. Одновременно разоблачается афера с документами, орденами и воинской службой.

Выйдя через некоторое время из заключения, он принимается снова судорожно и упрямо прокладывать себе неправедный путь в жизни, вынеся при этом кое-какие уроки из своих прежних неудач. Через некоторое время у него появляется диплом пищевого техникума и трудовая книжка с фальшивыми записями о работе по новой специальности и, естественно, с полным отсутствием следов судимости. От воинской славы Горбачев на этот раз сам предусмотрительно отказывается.

В последующие годы он работает заведующим столовыми, закусочными, кафе и даже ресторанами, а также занимает весьма ответственные должности в пищеторгах различных городов. Затем новая судимость, уже за хищения, и довольно длительная отсидка.

А вслед за тем у неутомимого Горбачева вновь появляются <чистые> документы. На этот раз сн выбирает кочевую жизнь на железных дорогах, в вечных разъездах и ловком заметании следов. Женитьба, однако, возвращает его к оседлой жизни в столице, благо у молодой жены есть жилплощадь.

Но вот сегодняшние связи Горбачева нами изучены слабо. На это просто-напросто не хватило времени.

И все-таки хуже всего обстоит у нас с уликами против него по делу Веры Топилиной. Тут, кроме показаний Жилкина, мы больше пока ничем не обладаем, А если учесть все остальные соображения, то и вообще причастность Горбачева к этому делу кажется весьма сомнительной.

- Да, один Жилкин ничего не стоит,- сухо подтверждает Кузьмич.- Что-то надо еще.

Все эти дни мне кажется, что Кузьмич не может мне простить гибель Гриши Воловича. Но вчера я случайно узнал совсем другое. Кто-то напомнил ему о нешей телефонной стычке, и Кузьмич якобы сказал: <Ехать надо было. Зря я тогда артачился. Стар, видно, стал>. Однако слова эти могли и придумать и исказить. Поэтому я наедине с Кузьмичом до сих пор чувствую себя как-то неуютно.

Я смотрю на часы и с облегчением говорю:

- Мне пора, Федор Кузьмич. На вокзале надо еще осмотреться и поговорить с товарищами.

- Давай,- устало соглашается Кузьмич. ...Пока я добираюсь до вокзала, я не перестаю

думать о том, что мы, возможно, идем по ложному пути. Все произошло иначе и проще. Случай... Вмешался Его превосходительство Случай. Вот и все. И это может спутать все карты, как известно.

На вокзале я прежде всего разыскиваю комнату милиции, где меня уже ждут наши ребята.

Один из них в форме. Он должен открыто зайти в вагон-ресторан, спросить у Горбачева, все ли у него в порядке, и незаметно передать новой официантке, что ее ждут в одной из комнат для транзитных пассажиров, где, кстати, она и переночует, чтобы завтра уехать назад, в свой город. Остальные сотрудники должны будут взять под наблюдение Горбачева и убедиться, что он придет ночевать домой. В случае, если он попытается скрыться, им предстоит его задержать. Ну, а я лишь издали буду наблюдать за вагоном-рестораном, постараюсь увидеть Горбачева, это поможет мне в завтрашнем разговоре с ним, да и вообще я понаблюдаю за всем, что будет происходить вокруг вагона-ресторана за зремя его стоянки у перрона. Мало ли какие встречи произойдут у Горбачева и какие люди неожиданно появятся здесь.

Я уже знаю, где приблизительно должен остановиться вагон-ресторан, и иду к тому месту, лавируя среди встречающих и сбходя тележки носильщиков.

Добравшись до нужного места, нахожу небольшой выступ в стене вокзального здания, который хоть отчасти может спасти меня от свирепых порывов ветра, и прячусь за него. Кстати, отсюда оказывается удобно наблюдать и за людьми на перроне.

И вот через некоторое время мне начинает казаться, что вовсе не я один ожидаю прибытия вагона-ресторана. Не поезда вообще, а именно вагона-ресторана. Ожидающие его люди - двое мужчин и три или четыре женщины - тихо и беспокойно переговариваются между собой, стараясь, однако, делать это незаметно для окружающих и притворяясь, что не знают друг друга. В руках у женщин большие кожаные сумки на <молниях>, а у одного из мужчин даже объемистый чемодан.

Физиономии и повадки этих людей мне не нравятся. Если Горбачев участвует в каких-то спекулятивных махинациях, то его можно задержать немедленно, с поличным, то есть с <товаром>, который он этим людям, очевидно, везет, а заодно и самих этих спекулянтов. И тогда Горбачеву некуда деться. Это не только облегчит задачу товарищам, которые будут вести следствие по его делу, но и поможет нам, ибо отвлечет внимание Горбачева.

Что же делать" Взять Горбачева немедленно, тут же? Но что на это скажет Кузьмич? Ведь я нарушу его приказ. А у меня, к сожалению, и так уже испорчены с ним отношения.

Но сейчас ситуация сложилась совсем иначе, чем мы предполагали. В руки идут прямые доказатель-

тва изобличающие Горбачева. Что же касается нашего дела, то главное, что заботило здесь Кузьмича,- элемент внезапности - остается, ибо арестованный Горбачев будет ждать завтра совсем не те вопросы, которые я ему задам.

В это время вдали, из темноты, уже доносится нарастающий гул приближающегося состава, слышатся свистки электровоза. Суета на перроне усиливается, людей становится еще больше. Все напряженно смотрят в одну сторону, откуда вот-вот должны возникнуть огни прибывающего поезда.

Так брать Горбачева или не брать" А вдруг я ошибаюсь, вдруг не удастся взять его с поличным? Тогда придется отпустить, да еще извиниться. И лучший для него сигнал об опасности трудно придумать. И больший провал операции тоже. Вот уж когда элемент внезапности исчезнет начисто. И Кузьмич спросит с меня <на всю катушку>. Что же делать" К тому же никого из товарищей я не вижу, зрительная связь нарушена, мы не ожидали такого количества людей на перроне. А я один не смогу задержать всю группу.

Из темноты вырываются сначала яркие снопы света, а затем надвигается грохочущая, темная масса электровоза.

Один за другим проплывают мимо меня вагоны. Еще издали я угадываю приближающийся вагон-ресторан - по его темным окнам.

Все медленнее, медленнее плывут вагоны. Ресторан уже совсем недалеко. Еще ближе, еще... Слышится легкий лязг. Поезд останавливается.

Я вижу, как дверь вагона-ресторана открывается и по ступенькам спускается высокий, дородный мужчина в меховых сапогах, в красивой меховой безрукавке поверх пиджака и в пушистой шапке-ушанке. Улыбаясь, он здоровается с одним из мужчин. В это время за его спиной в вагон проскальзывают две или три женщины. Через минуту они появляются снова, у них в руках тяжелые свертки и сумки. Мужчина в безрукавке и шапке всего этого как будто не замечает. Сумки и свертки тут же принимают из вагона оставшиеся на перроне женщины и один из мужчин. Рядом уже появляется носильщик со своей тележкой.

Ну, нет! Этого я не допущу. Будь что будет, но я нарушу приказ. За Горбачевым следят мои товарищи. Если я к нему подойду, они поймут, в чем дело, и помогут задержать всю группу. Этих жуликов нельзя упустить. А то, что они жулики, можно дать голову на отсечение.

Я делаю порывистое движение...

Но в этот миг происходит непредвиденное. Я вижу, как к вагону-ресторану сразу с нескольких сторон подходит группа людей. В ту же минуту человек, который только что принял сверток, бросает его и пытается бежать, одна из женщин пронзительно визжит и тоже пробует скрыться, а другая бьет сумкой кого-то из удерживающих ее людей, потом падает на перрон и начинает отбиваться ногами. Женщину быстро подхватывают и уводят, остальные не сопротивляются. Вместе с другими уводят и негодующего, красного Горбачева

Вот так история! Я не знаю людей, которые провели эту операцию. Я только не сомневаюсь, что это работники милиции, и скорее всего их привела сюда на перрон, к поезду группа спекулянтов, за которой они следили. Тогда они с другого конца цепочки, и Горбачев им не был известен.

В этот момент появляются двое наших работников в форме и берут под охрану вагон-ресторан. Один из них мне знаком, это он по нашему плану должен был зайти открыто в вагон-ресторан.

Я подхожу к нему, и он мне шепчет:

- Товарищи появились в последний момент. Мы решили, что вашим планам они не помешают.

- Будем надеяться,- не слишком уверенно отвечаю я и добавляю: - Зайдите и предупредите официантку, я ее буду ждать, где договорились.

Молодой лейтенант ловко вспрыгивает на площадку вагона и исчезает за дверью.

А я спрашиваю второго сотрудника:

- Откуда товарищи, которые провели операцию? Он называет мне номер городского отделения милиции.

Спустя несколько минут в комнату на вокзале, где я нахожусь, заглядывает невысокая полная девушка и настороженно спрашивает:

- Можно"

- Если вы Галя,- улыбаясь, отвечаю я и встаю ей навстречу.- А вы Галя?

- Ага,- ответно улыбается она.- А еще я лейтенант Боронцова.

И хотя эта белозубая улыбка очень ее украшает, в глазах девушки настороженность не исчезает.

Я протягиваю ей свое удостоверение. Галя довольно придирчиво его изучает, после чего взгляд ее смягчается, и в нем светится уже явное дружелюбие.

Она, между прочим, оказывается весьма наблюдательным, памятливым и находчивым человеком.

Галя не только подтверждает уже известные нам факты хищений продуктов, спекуляции и при этом называет мне фамилии людей из числа поездной бригады, которые все это знают и могут подтвердить. Галя сообщает и два чрезвычайно важных для меня факта. Оказывается, Горбачев продавал по пути вещи, причем вещи женские. Об этом Гале рассказали женщины из поездной бригады.

А две последние вещи Горбачев продал уже при Гале. Одну из них он сразу предложил ей. Она была чрезвычайно удобным для него покупателем: ведь на следующий день ее уже не будет в Москве. Галя покупать эту кофточку, естественно, не собиралась, но, как бы сомневаясь, показала ее еще двум женщинам-проводницам, и одна из них все-таки решилась купить ее для дочки.

Вторую вещь, платье, Горбачев при Гале продал другой проводнице. Та долго и истово торговалась с ним, прозрачно намекая, что знает о нечистом пути, каким это платье попало к Горбачеву. И тот, наконец, испугавшись, продал ей это платье чуть не вдвое дешевле, чем собирался. А проводница потом смеялась и хвасталась, как она ловко припугнула Горбачева, хорошо зная его повадки.

Галя называет мне фамилии обеих проводниц. Первую, я вижу, ей жалко, а вторую нисколько. Дело в том, что, если обе вещи окажутся крадеными, их придется конфисковать.

А Галя неожиданно заключает:

- Обе вещи из вашей ориентировки. У меня глаз точный. Можете даже не сомневаться.

- Это мы сейчас проверим,- скрывая волнение, говорю я и вынимаю копию нашей ориентировки.

Галя, придвинувшись ко мне и пробежав список глазами, не колеблясь, указывает толстеньким, ярко наманикюренным пальцем на две строки в длинном перечне украденных вещей.

- Вот, точно! - восклицает она и победно смотрит на меня.- Не сойти мне с этого места!

- Ну, Галочка, если это так, то и не знаю, как вас наградить,- говорю я.

Да, если это так, то Горбачеву некуда деться. Это именно то, чего не хватало мне для его допроса, для победы в этом допросе.

Я смотрю на часы. Почти двенадцать ночи. И тем не менее надо действовать. Галя предупредила: вторая из проводниц, кажется, намерена продать то платье. Тогда исчезнет важнейшая улика против Горбачева. Так ч с время терять нельзя. Поезд пришел в Москву всего сорок пять минут назад. Значит, проводницы еще не убрали вагоны, не сдали белье, они еще в поезде, который стоит где-то недалеко на запасных путях. Надо успеть застать их там.

- Ничего не знаю! - резко заявляет мне Горбачев на следующее утро, когда я вместе со следователем вызываю его на допрос.- Ничего не знаю и знать не желаю! Провокация! Я буду жаловаться!

- Ну-у, что это за позиция,- усмехается следователь.- Другой на вашем месте досконально бы выяснил не только в чем обвиняют, но и чем обвинение доказывают. А потом бы уж решал, жаловаться ему или, может быть, защищаться.

Горбачев тяжело разваливается на стуле, огромный, рыхлый, у него бритая до глянца, крупная голова, оплывшее бабье лицо и живые, очень сметливые глаза.

- Ну, ладно,- снисходительно соглашается он.- Выкладывайте, что у вас там есть.

Прищурившись, он в упор смотрит на меня.

- Следователь,- говорю я,- предъявит вам обвинение в хищении продуктов, в спекуляции, в подделке документов и в сокрытии прошлых судимостей.

- Так это следователь,- насмешливо говорит Горбачев.- Ну, а вам что от меня надо"

- Чтобы вы ответили, откуда у вас вещи Веры Топилиной, вашей соседки по квартире.

- Какие еще вещи" - враждебно спрашивает Горбачев.- Чего вы мне клеите? У меня грехов и так хватает.

Я терпеливо перечисляю: костюм, кофточка, платье - и называю людей, у которых эти вещи обнаружены.

- Врут они! - хладнокровно заявляет Горбачев.

- Что врут"

- Все! И вы на меня это дело лучше не вешайте! Не пройдет! Я и дома-то в ту ночь не был.

- Это кто-нибудь может подтвердить"

- Э-э, уважаемый, на такой крючок меня не подденешь. Я воробей стреляный. Это вы доказывайте. А я погляжу, что у вас получится. Кто меня дома видел" Кто видел, что я эти тряпки у Верки брал" Никто не видел. Нет таких людей, понятно" Значит, и улик у вас нзт. Сто раз суд будет возвращать на доследование. Мартышкин труд. А я вам ничего не скажу. Пэложь мне железные улики, тогда поговорим. Вот так.

Глава V

НАШИ НЕОБЫЧНЫЕ ПОХОРОНЫ

сижу в кабинете Кузьмича и от досады прошу разрешения закурить, совершенно забыв на миг наше неписаное правило не курить в его кабинете.

- Перебьешься,- говорит Петя Шухмин.

- Пусть потянет,- сухо и безразлично разрешает Кузьмич.- Ишь, какой расстроенный! Как будто он ожидал, что этот Горбачев упадет перед ним на колени и все расскажет. А он, милый ты мой, всю юриспруденцию знает не хуже нас с вами. Имел возможность изучить. На собственном опыте. И он прав, конечно: выкладывай доказательства. А у нас...

- Но вещи же! Вещи же с кражи! - не выдерживаю я.

- Ну и что" - сердито спрашивает Кузьмич.- А как они к нему попали, ты знаешь" Да он скажет, что купил по дешевке у какого-то бродяги на вокзале. Или под забором нашел. И все. Ты ничего не докажешь.

Да, с задержанием Горбачева и обнаружением у него краденых вещей дело Нисколько не продвинулось вперед. Ведь мы и раньше, от Жилкина, знали, что у Горбачева каким-то образом появились вещи Веры Топилиной. Кстати, сегодня утром и Нина и Полина Ивановна опознали обе вещи, платье и кофточку. Но откуда они взялись у Горбачева, остается неясным.

- Горбачев Горбачевым, но ты и о другом не забывай,- ворчливо добавляет Кузьмич.- Ты мне того человека найди, который был вечером с Верой на стройке. Чтобы из-под земли мне его нашел, понял" Это важнейший свидетель, если... если не хуже, конечно.

- Гвоздем он у меня в голове сидит, этот тип,- говорю я сердито.- Сегодня мне должны дать сведения о тех, кто за Верой ухаживал, их человек семь набралось.- И, усмехнувшись, добавляю:- Все по линии ее работы, так сказать.

- Про фотографию смотри не забудь. Может, кто из них снят там. Чем черт не шутит.

- Проверю. Будьте спокойны.- Я вздыхаю:- К сожалению, Нина никого там не знает. И Полина Ивановна тоже. И Люба. Теперь только на школьную Верину подругу надеюсь, очень близкую подругу. Но ее еще найти надо. Ни фамилии, ни адреса.

- Вот и ищи.

Нет, Кузьмич ничего мне не простил. Хотя я по-прежнему не понимаю, в чем моя вина перед ним. В том, что я был прав" Или в том, что он действительно стареет и кое-чего уже не улавливает"

Я решительно поднимаюсь, гашу сигарету и натягиваю пальто.

Дежурная машина за считанные минуты подбрасывает меня к дому, где жила Вера. Оттуда я и начинаю свой поиск.

Первый мой визит-в школу, где училась Вера. Школа эта совсем недалеко от ее дома.

- Верочку я помню,- улыбается пожилая женщина, бывшая учительница Веры Топилиной.- Ах, какая прелестная девочка была! На выпускной вечер к нам приехал тогда маршал. И Верочка преподнесла ему цветы от класса. А он ее поцеловал и цветы отдал ей. И Верочкину сестру помню. И маму. Я ведь здесь уже почти двадцать пять лет. Всех детей помню. А как Верочка живет, не знаете?

У меня не поворачивается язык сказать ей правду. Я чувствую, какую боль я ей этим причиню. Но и утаивать случившееся тоже ведь глупо. И все же я довольно невнятно бормочу:

- Не знаю. Мне вот Катю надо отыскать, она дружила с Верой.

- Катя Стрелецкая... тоже очень славная девочка,- говорит женщина и улыбается каким-то своим Воспоминаниям.- Заводилой была и баловницей немыслимой.

Я записываю адрес Кати Стрелецкой.

Это совсем недалеко, в переулке, в котором я уже побывал, разыскивая школу.

Дом, где живет Катя Стрелецкая, оказывается стареньким, двухэтажным, вросшим в землю в самой

56?773

68654056

63

глубине большого двора, и деревья упираются в серое небо высоко над его крышей. Катина квартира но втором этаже, туда ведет скрипучая, полутемная лестница с расшатанными перилами.

Я звоню, согласно указанию на табличке, четыре раза и терпеливо жду. С каждой секундой надежда, что Катя дома, тает. В самом деле, сейчас как раз середина дня. Прождав минуты две, я звоню опять, уже только для очистки совести. Я решаю про себя, что если не откроют и сейчас, то я позвоню к соседям, последовательно по всему списку вплоть до семи звонков семейству со странной фамилией Холобабовы. Кто-нибудь из соседей должен ведь знать, когда Катя будет дома.

Внезапно я слышу за дверью быстрый топот каблучков, щелкает замок, дверь порывисто распахивается, и на пороге появляется высокая, тоненькая девушка в потертых джинсах, с накрученным на голове полотенцем.

Увидев меня, девушка восклицает:

- Ой, извините! Голову мыла и ваши звонки сразу не услышала! Вы ко мне?

- Наверное,- улыбаюсь я.- Вы Катя Стрелецкая" Мне необходимо с вами побеседовать.

- Ага. Проходите. Вон, третья дверь налево. Я сейчас.

Она, повернувшись, стремительно исчезает в глубине коридора, а я еще секунду стою, оглядываясь и соображая, какая именно дверь мне указана.

Темный и длинный коридор заставлен вещами. Какие-то столы, коляски, чемоданы, корзины громоздятся вдоль стен чуть не до потолка. И все же в конце концов я добираюсь до Катиной комнаты. Она оказывается неожиданно большой, светлой и просторной.

Я осторожно опускаюсь на диван, расстегиваю пальто, снимаю шапку и, оглядываясь по сторонам, поджидаю хозяйку.

Через минуту она появляется все с тем же белым тюрбаном из полотенца на голове, но уже в какой-то другой, как мне кажется, кофточке, энергичная, оживленная и слегка сконфуженная.

- За вид мой прошу извинить,- объявляет она с некоторым даже вызовом.- Гостей не ждала. Утром только из командировки вернулась. Итак, какое у вас ко мне дело, выкладывайте. И не забудьте сказать, откуда вы сами.

Она устраивается в уголке дивана. Ужасно она какая-то длинная, с прямыми плечами, тонкой шеей, нескладная и в то же время по-своему изящная.

- Чтобы не забыть, сразу скажу, что я из милиции.

- Ого! - восклицает Катя.- Это уже интересно.

- Вы, кажется, подруга Веры Топилиной.

- Не <кажется>, а точно.- Она резко поворачивается ко мне, и в чуть раскосых темных глазах ее вспыхивает тревога.- Что случилось"

- Вера погибла,- говорю я тихо.

Ох, до чего же мне тягостно который раз сообщать о гибели Веры. Прямо как вестник несчастья появляюсь я в домах.

- Да?! Ну вот!..- с отчаянием восклицает Катя и бьет себя кулачком по колену.- Что она с собой сделала?

- Скорей всего с ней сделали.

- Ой!..- Катя кусает губы. Она отворачивается от меня и глухо спрашивает: - Ну, а все-таки, как это случилось"

Я ей в общих чертах рассказываю, где и когда нашли Веру и что мы по этому поводу предполагаем.

- Но она пришла туда с каким-то человеком,- говорю я.

- Конечно, не одна! - раздраженно восклицает Катя.

- Мы просим вас помочь нам разобраться в од-Ном вопросе,- продолжаю я, стараясь не замечать ее вызывающего тона, ведь каждый переживает горе по-своему.- Так вот. Был у Веры человек, который мог ее ревновать, преследовать, в общем, который любил ее?

- Был,- по-прежнему глядя в сторону, отрывисто произносит Катя.- Что из этого"

- Кто он такой"

- Не знаю...

- А Вера его любила.

- Да.

- Ну и почему же они...

- Не знаю,- все так же раздраженно Цедит сквозь зубы Катя.- Не хотела выходить за него - и все. Бред какой-то!

- Но вы можете что-нибудь предположить"

- Интересно, что это я могу, по-вашему, предположить" Ну, болела она. Может быть, не хотела его связывать. Верка была до невозможности благородна.

Я качаю головой.

- Отпадает. Проверял. У нее была язва желудка. Не такая уж страшная болезнь.

- Ну, тогда не знаю! Надо же!..- Она снова со злостью стукает кулачком по колену.- В голове не укладывается. Только звонить ей собралась.

- Это с ним Вера не хотела встретиться летом в Тепловодске?

- Вполне возможно.

- А где они познакомились"

- Там и познакомились. Впрочем, не уверена. Ведь у этой дурехи все надо было клещами вытягивать. Ну, что я теперь без нее делать буду?

- Вы никогда не видели этого человека?

- Представьте себе, один раз видела. Столкнулись. Он не москвич. Я от нее уходила, а он явился. Приехал. Верка жутко смутилась, и я поспешила ретироваться.

- А если вы его встретите, то сможете узнать"

- Конечно. Зрительная память у меня отличная. Только теперь мне встречаться с ним уже без надобности.

- Как знать... Вот, взгляните.

Я вынимаю из пиджака взятую у Нины фотографию и, признаться, не без волнения протягиваю ее Кате.

Фотография сделана где-то недалеко от Тэпло-водска. Снята группа отдыхающих, среди них и Вера. Обычная экскурсия, человек двадцать. Весьма живописно расположились среди скал. Возле Веры, которая выглядит как-то смущенно, словно ей неловко фотографироваться здесь, стоит молодая женщина, она обняла Веру. А рядом - трое мужчин, молодые, темноволосые, в белых рубашках, у одного ворот расстегнут, двое других в галстуках. Вся эта группа держится как-то особняком от других экскурсантов.

Катя внимательно смотрит на фотографию, потом решительно указывает на одного из мужчин.

- Вот он...- И неожиданно уронив фотографию на колени, прикладывает обе ладони к вискам.- Боже мой, боже мой, что же с ней случилось, с моей Веркой".,.

- Катя, вспомните,- прошу я.- Может быть, Вера называла вам его имя?

- Нет, нет, не называла...

- Тогда что-то еше об этом человеке. Постарайтесь вспомнить. Нам надо найти его. Ведь скорей всего это он был с Верой в тот вечер. Ну, с кем бы еще она могла пойти поздно вечером в такое глухое место, правда?

- Да,- грустно кивает Катя.- Только с ним. Но я... ну, убейте, ничего о нем больше не помню.

Я возвращаюсь к себе в отдел и по пути стараюсь систематизировать и обдумать все, что удалось узнать от Кати. Итак, получено первое достоверное свидетельство, что у Веры был любимый человек. Но отношения странные. Почему Вера не хотела выйти за него замуж? Нет, тут дело, конечно, не в ее болезни. Скорей всего, дело в этом человеке. Может быть, он женат, у него семья и Вера не хотела ее разбивать" Я уже достаточно знаю Веру, знаю ее благородство, ее совестливость, ее обостренную, прямо-таки болезненную честность и бескомпромиссность. Да, скорей всего, так оно и было. А тот человек настаивал, уговаривал, требовал, преследовал ее. И сердце рвалось к нему, вот что главное. Бедная девочка! В такой трудной, даже как могпо ей показаться, безвыходной ситуации недолго и покончить с собой. Да, наличие этого человека и всего запутанного узла вокруг него сильно подкрепляет версию о самоубийстве.

Но кто же этот человек? Он не москвич, это все-таки Катя вспомнила. Следовательно, становится вполне вероятным, что это кто-то из тех людей, кого назвали мне девушки в министерстве. Правда, Катя сказала, что Вера будто бы познакомилась с ним на курорте, но потом сама же усомнилась в этом.

Ну и ситуация, черт возьми! Одновременно подкрепляются фактами две прямо противоположные версии, и обе становятся все более вероятными. И что же все-таки произошло в тот вечер, так и остается непонятным.

Я приезжаю к себе в отдел и первым делом направляюсь к нашему секретарю Галочке. Она мне уже издали улыбается, кивает, и я догадываюсь, что меня ждут какие-то новости.

Действительно, Галя выкладывает передо мной шесть листов бумаги со стандартной <шапкой> и грифом <секретно>, шесть сообщений на мое имя от товарищей из Латвии, Херсонской области, Краснодарского края, Белоруссии, Калининской области, Горьковской, шесть ответов на мой запрос.

Я торопливо забираю бумаги и мчусь к себе, сгорая от нетерпения поскорее прочесть их. Тем не менее я сразу же отмечаю, что ответов шесть вместо семи. Значит, об одном человеке я ничего пока не узнаю. Это всегда неприятно, всегда кажется, что именно этот-то человек и может оказаться тем, кого ты ищешь, а все подозрения в отношении остальных на самом деле ничего не стоят.

Но ничего не поделаешь, придется пока заняться этими шестерыми.

Первый из них отпадает сразу же, ибо оказывается, что он уже третий месяц находится безотлучно в своем совхозе, хороший семьянин, получил недавно премию и спешит закончить постройку нового дома к зиме. Второй человек тоже не представляет для меня интереса, ибо только недавно сыграл свадьбу и никуда не уезжал, а за Верой он, видимо, всерьез и не думал ухаживать. Третий человек уже какой месяц мается, бедняга, в больнице и, таким образом, тоже отпадает. Четвертый...

Эге, четвертый, это уже что-то интересное! Молод, холост, бойкий парень и ловкач, часто ездит в Москву и сейчас здесь находится. Это Фоменко Григорий Маркович. Я вспоминаю, что рассказывали мне о нем девушки в министерстве. Прямо-таки неистово ухаживал за Верой. Парень вспыльчивый,

4. <Щность> - 7.

горячий и отчаянный. Между прочим, на лбу у него шрам, который он прикрывает роскошным чубом, для того, мол, и отпустил. Так, так. Этого Фоменко надо взять на заметку.

Пятый... О-о, этот тоже отпадает. Но тут совсем другой случай. Пятый арестован месяц назад. Бухгалтерские махинации по линии ОБХСС. Ну, ну, пусть разбираются. Я, во ЕСЯКОМ случае, от него теперь избавлен.

Последний, шестой, человек из списка, тоже представляет для меня прямой интерес. Во-первых, тоже молод, и хотя женат, имеет ребенка, но в доме часты ссоры и размолвки, в этих случаях жена надолго уезжает к родителям. В делах он не очень-то чистоплотен, были всякие неприятности на этой почве, имеет взыскания. Жаден и неуживчив. А главное, сейчас находится в Москве, в командировке от своего колхоза. По профессии механик. Зовут Освальд Струлис, он из Латвии.

Итак, по крайней мере двое из моего списка, бесспорно, заслуживают пристального внимания. К сожалению, в своем запросе о них я не упомянул о болезни желудка и лечении в связи с этим в Тепловодске. Но это и сейчас нетрудно выяснить.

Итак, двое из шести. О седьмом человеке, инженере большого крымского колхоза Владимире Ла-пушкине, пока сведений нет. Но меня гложет нетерпение и тревога. А вдруг это тот единственный, кто мне нужен"

Я отправляюсь в нашу дежурную часть и по спецсвязи вызываю Крымское управление.* Начальник уголовного розыска оказывается где-то в районе, на происшествии, но дежурный, узнав, по какому вопросу я звоню, немедленно дает мне справку:

- Ответ вам направлен сегодня утром. Человек в Москве. По собранным данным представляет для вас интерес.

- Он в командировке?

- Нет. Выехал по личным делам. Остановился у родственников. Запишите их адрес и телефон.

Как жаль, что я не могу сейчас же побеседовать с этим типом, надо дождаться прибытия высланных материалов и посмотреть, чем это он представляет для нас интерес.

- Что передать начальнику"- спрашивает меня дежурный из Крымского управления.

- Привет, благодарность,- весело отвечаю я, в самом деле преисполненный признательности.- И всем товарищам тоже.

Я возвращаюсь к себе, смотрю на часы. Нет, рабочий день еще не кончился и можно успеть переделать уйму дел, если не терять времени. И я звоню в министерство.

- Любочка? Привет. Это Виталий. Вы меня еще не забыли"

- Ой, тут захочешь, так не забудешь,- отвечает Люба.- Все девочки только о вас и говорят. Об этом деле, конечно. И даже...- Я чувствую, как она прикрывает ладонью трубку.- Даже начальство волнуется. И вообще...

- Любочка,- перебиваю я ее,- прежде всего скажите мне, у вас не появлялся Фоменко из Херсона?

- Фоменко" Сейчас я спрошу у девочек. Я не помню... Вот, говорят, появлялся. Говорят, он и сейчас где-то в министерстве.

- Вы можете его отыскать" - прошу я.- Он мне очень нужен. Не трудно вам?

- Позвать к телефону?

- Нет, нет. Под каким-нибудь предлогом задержите его. Я сейчас приеду. Только вы ему не говорите, что из милиции приедут. Можете что-нибудь другое придумать, чтобы человека заранее не волновать"

- Ой, конечно же! Да что угодно! Приезжайте.- Люба вешает трубку, но я успеваю ухватить ее полные ажиотажа слова: - Ой, девочки, что надо...

Это просто здорово, что я обзавелся такими неоценимыми помощницами. К тому же и одна красивей другой. Если бы не Светка, я, наверное, в кого-нибудь из них уже давно влюбился. Просто редкие девушки, честное слово.

Я поспешно натягиваю пальто и почти бегом спускаюсь по лестнице. Только бы перехватить дежурную машину...

Когда я появляюсь в комнате у девушек, то прежде всего спрашиваю все у той же Любы:

- Я забыл вот еще что узнать. А Струлис у вас на этих днях не появлялся случайно"

- Освальд? - переспрашивает Люба.- Он давно здесь. Больше недепи наверное. Правда, девочки"

Высокая рыжеволосая Маташа насмешливым тоном объявляет:

- А сейчас появится неотразимый Фоменко. Приготовьтесь. Будет улыбаться. Ослепительно. Так что берегите глаза.

- Где бы мне поговорить с ним наедине, подскажите, девушки,- прошу я.- Есть тут какое-нибудь укромное место"

- Сейчас! - Нина выскакивает из-за своего стола и устремляется к двери.- Я возьму ключ от кабинета Свирчевского. Он болен. А вам разрешат.

Кто такой Свирчевский, мне не объясняют, и значения это никакого не имеет.

- С Нинкой не пропадешь,- убежденно говорит Наташа.- Вес помнит, все знает, все может. Клад, а не жена будет.

А спустя некоторое время в комнате действительно появляется Фоменко.

Это высокий, грузный человек лет тридцати, с одутловатым лицом и гпубоко посаженными черными лукавыми глазами. Белозубая улыбка у него и в самом деле ослепительная. Чувствуется в нем говорун, хохотун и дамский угодник. На лбу у него, под лихим казацким чубом, заметен небольшой розовый шрам.

- Ну, девчата! Ну, баловницы! Чего вы меня сюда заманили, а? Ось я сейчас откуплюсь от вас!

Он широким жестом вынимает из кармана пиджака большую плитку шоколада и, откинув рукой чуб, церемонно преподносит ее Наташе.

- Комплекция не позволяет стать на колени,- улыбаясь, говорит он.- Примите и прочее.

Но тут Фоменко неожиданно видит меня, полное лицо заметно тускнеет, и, обращаясь уже ко мне, он суховато и не очень доброжелательно спрашивает:

- Чую, у вас до меня дило, товарищ, а?

- Совершенно верно,- отвечаю я.- Хотелось бы вас ненадолго вырвать из этого цветника. Не возражаете?

И вот мы с Фоменко оказываемся в пустом и просторном кабинете.

- Давно ли вы с столице, Григорий Маркович?

- Погодите,- останавливает меня Фоменко.- Сперва треба взаимно познакомиться. А то вы меня знаете, а я вас нет.

Улыбки уже и в помине нет на его одутловатом лице; глубоко запавшие черные глазки, как зверьки из норок, настороженно и колюче ощупывают меня, толстые губы поджаты, их почти не видно. Девуш-. ки просто не узнали бы этого весельчака и балагура.

- Это верно,- соглашаюсь я.- Знакомство должно быть взаимным. Прошу, почитайте.- И протягиваю ему свое удостоверение.

Фоменко внимательно изучает его, прежде чем вернуть.

Я замечаю, что настроение у него еще больше портится.

- Слушаю вас,- хмуро говорит Фоменко, возвращая удостоверение.

Я повторяю вопрос.

- В Москве я одиннадцать дней. Вот командировка.- И он пытается достать из внутреннего кармана пиджака бумажник.

Но я его останавливаю.

- Она мне пока не нужна. С каким заданием вы прибыли"

- Мне надлежит...- Шоменко откашливается.- Надлежит получить для моего совхоза два токарно-винторезных станка, пилораму и автобус.

- Получили"

- Да, да. Зараз уезжать собираюсь,- как-то слишком уж поспешно отвечает Фоменко.

- Вы не в первый раз приезжаете в Москву?

- Не в первый.

- И уже многих тут в министерстве знаете?

- Многих.

Он отвечает скупо, отрывисто.

Другой бы, между прочим, давно уже спросил, что мне, собственно говоря, надо выяснить. А этот почему-то не спрашивает. Робеет" Ведь о том, что случилось с Верой, знает уже все министерство. И он, конечно, понимает, что милиция должна этим заниматься. И от этого ему так неуютно сейчас, так тревожно. Черт возьми, неужели именно в него влюбилась Вера? Нет, нет, он не похож на того человека с фотографии. Но, может быть, именно с ним гуляла Вера в тот вечер"Какое у него напряженное лицо!

- Вы знали Веру Топилину?

- Ох, так вы о Вере? - с непонятным мне облегчением восклицает Фоменко.

- Так вы ее знали"

- А як же! Знал, знал.

- Встречались" Проводили вместе время? Фоменко, набычившись, хмуро смотрит на меня

исподлобья и наконец-то спрашивает:

- Вы, собственно, почему у меня об этом вызнаете?

Он снова враждебен и готов к отпору. Ну, сейчас это как раз понятно.

- Если вы встречались с ней незадолго до ее гибели или даже в тот самый день, то, может быть, чем-то поможете нам.

- Не встречался,- вздыхает Фоменко.- Признаюсь, хотел. Сильно хотел. Но... она не хотела.

Со следующим вопросом я медлю. Но задать его все-таки придется. Хотя бы для очистки совести.

Фоменко тоже молча курит, грузно откинувшись на спинку кресла и устремив взгляд в пространство.

- Вспомните, Григорий Маркович,- наконец говорю я,- что вы делали в прошлый понедельник?

Взгляд Фоменко из рассеянного становится вновь настороженным и неприязненным. Словно он ждет от меня какого-то подвоха, ловушки, удара из-зэ угла.

- Вам весь день надо знать" - сипло спрашивает он.

- Что ж, опишите весь день.

- Да разве его запомнишь" Москва же! Крутит, вертит, голова пухнет, ноги гудят. Не, не помню я. Вот, ей-богу, не помню. Подписывал бумаги, ждал приемов, щи где-то в столовой хлебал...

Фоменко вдруг становится разговорчив.

- Ну, а вечером? - спрашиваю я.

- Вечером? - Он словно с разбегу упирается в стенку.- Що вечером?

- С кем вы были в тот вечер?

- А-а! - почти обрадованно восклицает он.- Так вам що, алиби треба, а? Словам, значит, веры нет"

- Не забывайте, Григорий Маркович, ведь мы официальное расследование ведем.

- Бачу, бачу. Зараз припомню. Так... вечером, значит".,. Ну, так...- Он усиленно трет лоб под чубом.- Ну, да... в кино пошли, значит...- с усилием припоминает, наконец, Шоменко.- С Миколой и его супругой... Ну, да... На последний, значит, сеанс... А до того чаи, значит, гоняли... Ну, да...

Микола оказывается его земляком, недавно переехавшим в Москву, у которого Фоменко в этот раз и остановился.

Что ж, хоть и не очень нравится мне наш разговор, особенно кое-какие отдельные моменты в нем, хоть и сам Фоменко симпатии у меня не вызывает, однако он, видимо, не причастен к трагедии, разыгравшейся в прошлый понедельник вечером на стройплбщадке.

Мы прощаемся без особой теплоты, а Фоменко, кроме того, с явным облегчением и даже заметно повеселевший. Определенно он ждал каких-то неприятностей от нашего разговора. Непонятно только, каких.

...А утром у меня новая встреча.

На этот раз с долговязым, широкоплечим латышом Освальдом Струлисом. Прямые светлые волосы чуть не до плеч ему к лицу. Тяжелый, выдвинутый вперед подбородок, глаза то серые, то голубые, по-моему, в зависимости от настроения. Сейчас у Освальда настроение угрюмо-спокойное, и глаза совсем серые. <Как и его море>,- неожиданно думаю я.

Мы сидим в том же кабинете, где вчера я беседовал с Фоменко.

Памятуя вчерашнюю встречу с Фоменко, я с самого начала представляюсь Струлису и показываю свое удостоверение. После этого он становится еще угрюмее.

Надо сказать, что вчера вечером, после разговора с Фоменко, я все-таки не выдержал и заехал на работу. И позвонил в Ригу своему дружку Арнольду Риманису. Он работает в республиканском уголовном розыске. <Завтра звоню тебе в девять тридцать>,- обещал он мне. И действительно, позвонил сегодня утром, в это самое время, и кое-что сообщил дополнительно об Освальде Струлисе. Оказывается, при всех своих отрицательных качествах, за которые его выгоняли с работы из двух колхозов, и несмотря на его бесконечные ссоры с женой, он обожает ее и сына, а ссоры происходят только на почве его слепой и неугомонной ревности, которая тоже может любую женщину свести с ума. Хотя в определенных дозах это каждой приятно, лукаво добавляет Арнольд. Однако молоденькие сотрудницы министерства заметили, что Струлис ухаживал за Верой.

Может быть, это было, так сказать, деловое ухаживание? Какая-то помощь требовалась Струлису от Веры" Он же отменный хитрец, ловкач и доставала. И его угрюмая внешность весьма обманчива. Да, вот это и надо проверить в первую очередь. Ну, и, конечно, тот злосчастный понедельник, особенно вечер того дня.

- Когда вы приехали в Москву? - спрашиваю я.

- В воскресенье,- хмуро цедит Струлис.- Не в это, а то.

- Вы приехали в командировку?

- Да. Командировка.

- С какой целью?

- Получить два автомобиля, один автобус.

- Вам это легко удалось"

Струлис бросает на меня исподлобья быстрый, подозрительный взгляд.

- Да. Законный порядок.

В разговоре с таким сдержанным, немногослор-ным человеком надо быть особенно внимательным, чтобы суметь уловить еле заметные оттенки настроений и интонаций. Сейчас я чувствую, что Струлис нервничает. Ему явно не нравятся мои вопросы, относящиеся к его служебным делам здесь, в Москве. Небось, что-то крутит, ловчит и мухлюет. Но Вера вряд ли помогала ему тут, несмотря на все круги, которые он вокруг нее делал. Не таким человеком была Вера.

- Вспомните, Освальд Янович,- прошу я,- что вы делали, как провели следующий по приезде в Москву день - понедельник. Где были, с кем встречались.

- О, весь день... вспоминать"

Точно так же ответил мне вчера и Фоменко. Приезжему действительно очень трудно вспомнить во всех подробностях, от начала и до конца один из суматошных дней, проведенных в Москве. Особенно командировочному, да еще если он приехал с таким хлопотным заданием.

- Ну, вспомните хотя бы вечер,- соглашаюсь я. Я помню, эта моя уступка принесла Фоменко

явное облегчение. Но тут я этого не чувствую.

- Зачем? - резко спрашивает Струлис, полоснув меня враждебным взглядом.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не ответить резкостью. Нельзя. Вредно и недостойно. И все-таки в голосе моем звучит неприязнь, тут уж я ничего не могу поделать.

- Я могу вам и не отвечать на ваш вопрос. И все равно вы обязаны ответить на мой. Обязаны, Струлис. Но я вам все-таки кое-что объясню. Вы знаете, что погибла сотрудница министерства Вера Топи-лина?

- Знаю. Только это не объяснение.

- Вы были с ней знакомы"

- Да, был. Ну, и что"

- Вы встречались с ней вне министерства?

- Это никого не касается.

- Извольте ответить на мой вопрос. Мы ведем официальное расследование по делу Топилиной.

- Встречался,- стиснув зубы, цедит Струлис.

- С какой целью?

- Личной. Красивая девушка.

- Не стройте из себя ловеласа! - строго говорю я.- Ваша Велта, по-моему, этого не заслужила.

Щеки Струлиса неожиданно розовеют, и в сузившихся глазах мелькает растерянность. Он молчит.

- Будете отвечать"

- Нет.

- Ладно. И так ясно. Теперь вспомните, что вы делали вечером в прошлый понедельник.

- Был в гостинице. Смотрел телевизор. Хоккейный матч. Рижане с московским <Динамо>. Потом звонил домой.

- В котором часу звонили"

- Около десяти. Можете проверить.

- Обязательно.

Мы действительно все проверим. Но я уже и так чувствую, что Струлис говорит правду. В тот вечер он не был с Верой. И я могу кончить этот неприятный разговор.

Мы сухо прощаемся.

Струлис, не оглядываясь, уходит, аккуратно и неслышно прикрыв за собой дверь.

Некоторое время я еще сижу в кресле, курю и перебираю в памяти наш разговор, сравниваю его со вчерашним. Чем-то они похожи. Да, да. И Фоменко и Струлис явно чего-то опасаются, когда речь заходит об их служебных делах. Видимо, что-то там нечисто. Оба приехали получать какие-то машины. И не все, видимо, ими тут законно делается, где-то они хитрят, кого-то умасливают, кого-то обводят вокруг пальца и, естественно, при этом все время чего-нибудь опасаются. Вот куда бы ЕЭМ смотреть, уважаемый Станислав Христофорович, а не учить других!

Я смотрю на часы. Ого! Через час ко мне в отдел приедет крымчанин Владимир Лапушкин. Может быть, это он изображен на тепловодской фотографии"

Материал, присланный из Крымского управления о Владимире Лапушкине, действительно представляет некоторый интерес. Правда, ничего порочащего Лапушкина тут нет. Разве только, что он выплачивает алименты сразу двум своим бывшим женам на двоих детей. Но выплачивает он аккуратно, и потому с нашей стороны никаких претензий по этой части к Лапушкину нет. Правлением же колхоза он характеризуется наилучшим образом. Честен, исполнителен, инициативен, образован, опытен, чуток к людям, хороший товарищ... Сколько достоинств у одного человека! Кроме того, он еще активный общественник и <непрерывно работает над собой>, как сказано в одной характеристике, он даже редактирует сатирическую стенгазету.

Ко всему этому блестящему перечню нашими товарищами из управления добавлено, что Лапушкин общителен, имеет многочисленных знакомых, часто бывает в командировках, не очень-то ограничивает себя в расходах, несмотря на солидные алименты, любит одеться, кутнуть, неравнодушен к женщинам, которые, в свою очередь, тоже оказывают .ему внимание, ибо Лапушкин, ко всему прочему, еще и хорош собой.

Вот это-то средоточие добродетелей и обаяния вскоре и предстает передо мной в лице весьма элегантного худощавого молодого человека, улыбчивого и полного дружелюбия. Лапушкин тщательно выбрит, весьма модно подстрижен. На Лапушкине модный, светло-серый в полоску французский костюм-тройка, широкий и необычайно пестрый галстук. Словом, как точно сказала о нем одна из девушек в министерстве,- <рекламный мальчик>.

Мы здороваемся, разглядывая друг друга, я приглашаю Лапушкина расположиться в кресле и закурить, после чего приступаю к уже приевшимся мне вопросам:

- Давно в Москве, Владимир Карпович?

- Ровно две недели,- охотно отвечает он.- Отпуск использую. Круглый год, знаете, живу на курорте, утомительно.- Он позволяет себе пошутить.- Надо когда-нибудь и в рабочей обстановке пожить. Спуску, знаете, себе не даю. Каждый день культурные мероприятия. Сегодня, допустим, МХАТ. Комедия. Я стараюсь только на комедии ходить. В крайнем случае - сатира.- И туманно поясняет: - Как жанр, конечно. Сам, знаете, причас-тен. Газету редактирую. <Штрихом и словом о нездоровом>. Как название? Звучит, по-моему. Ну, еще цирк уважаю. Не скрою. Новое здание особенно волнительно.

- Но и дел не чураетесь" - усмехаюсь я.- Слышал, вы в министерство заглядывали"

- Да разве от этих дел куда убежишь" - подхватывает Лапушкин.- Услышали, что я в Москву собрался, ну и подкинули. А я, знаете, от работы бегать не привык. Интересы дела и интересы коллектива- это первое. Остальное бульон, я вам скажу. Всякие там сюжетики, они для отдыха. Верно я говорю?

- А у кого же вы в министерстве бывали"

- У кого" - Он задумывается, а в глазах мелькает неуверенность, даже почему-то испуг.- Я был... Даже не помню, честное слово... Столько, знаете, людей, контактов...- бормочет он.- И знаю их всех мало...

Лапушкин просто на глазах тускнеет. Даже его роскошный галстук кажется уже не таким ярким, и улыбка не такой ослепительной, и глаза не блестят, а губы начинают почему-то мелко дрожать. Чего это он так испугался, интересно"

- Вы товарища Меншутина там знаете? - спрашиваю я.

- М-меншутина".,.. Н-нет. Не знаю... То есть слышал!- спохватывается Лапушкин.- Слышал. Н-но... Не видел. Лично. Не пришлось, знаете...

- А секретаря его" Топилину?

- Нет, нет! - з испуге восклицает Лапушкин.- Вообще... не знаю!

- Не знаете его секретаря? -- удивленно переспрашиваю я, и в душе у меня возникает какое-то беспокойное ощущение надвигающейся неприятности, может быть, даже беды.

- С-секретаря знаю. Но что Топилина... откуда же".,..- все так же сбивчиво лепечет Лапушкин.- Ну, сидела... и никаких... этих самых...

- Бросьте, Владимир Карпович,- не выдержав, говорю я.- Ведь вы за ней ухаживать пытались.

- Я? Никогда! - с необычайной горячностью восклицает Лапушкин.- Злые языки! Бабьи! Из зависти!... Из... из ревности! Сплетни разводят! Конечно... одинокий мужчина... Молодой...

- Ну, хорошо,- обрываю я его.- Тогда постарайтесь вспомнить, как вы провели прошлый понедельник, двенадцатого" Ну, хотя бы только вечер. Это вы в состоянии сделать"

- Вечер. Двенадцатого. Понедельник,- как ученик перед доской, повторяет Лапушкин.- Одну минуту. Только сосредоточусь.

Он заметно успокаивается.

А у меня вдруг возникает досадное ощущение новой неудачи. В первый момент мне показалось даже, что Лапушкин и внешне похож на того человека с фотографии. Но сейчас я убеждаюсь, что ошибся. А уж внутренне... Вера никогда бы в жизни не смогла влюбиться в этого жалкого человечка!

Между тем Лапушкин торжествующе объявляет:

- Вспомнил! Что было, то было. Театр Сатиры. <Клопа> смотрел. Четырнадцатый ряд партера. Мест не помню, заранее говорю. Был с кузиной. Вот ее телефончик. Может подойти тетя.

Он начинает торопливо рыться во внутреннем кармане пиджака. Но я раздраженно машу рукой.

- Не надо, Лапушкин. Верю. И можете идти. Я вас больше не задерживаю. До свидания.

Мне противно смотреть на этого человека.

Сегодня мы хороним Гришу Воловича. Хороним почему-то не как обычно. Траурный митинг в нашем клубе будет позже. А пока что гроб с телом Гриши стоит в маленьком зальце при больничном морге.

Возле гроба несколько женщин. Высокая полная старуха с суровым лицом держит за руку девочку лет семи, уже школьницу, под расстегнутым пальтишком видны коричневое форменное платьице, черный фартук и белоснежная каемка воротничка на тоненькой нежной шейке. Девочка испуганно жмется к старухе и оглядывает каждого входящего быстрым и жалобным взглядом. Это старшая дочка Гриши, младшую, конечно, не привели, а старуха - это, наверное, его теща. По другую сторону гроба стоит еще одна старушка, маленькая, худенькая, сморщенная, в темном платке на голове. Это мать Гриши.

А рядом с ней молодая женщина, удивительно похожая на Гришу, и всем ясно, что это его сестра. Вот и вся Гришина родня. Одни женщины.

Подальше от гроба, уже возле стен, стоим мы, Гришины сослуживцы и друзья. Мы все в штатском. Другой одежды нам сейчас не положено. Мы все из уголовного розыска, самого боевого и оперативного подразделения милиции, в этом каждый из нас твердо уверен. Мы особое братство, боевое товарищество, и смерть каждого из нас еще больше сплачивает остальных.

А во дворе собралась уже немалая толпа. Откуда они" Мужчины, женщины, пожилые и средних лет, а рядом совсем молодые ребята и девчата, скромно одетые, рабочего вида люди, судя по всему- жители этого района, где был убит Гриша.

Рядом с собой я обнаруживаю Николая Ивановича. Длинное лицо его с тяжелым, оттянутым вниз подбородком и ввалившимися щеками, на которых пролегли борозды и складки морщин, кажется сейчас совсем старым.

- Откуда столько народа? - тихо спрашиваю я его, не поворачивая головы.

- Объявление о похоронах всюду повесили,- тоже еле слышно отвечает он.- <При задержании опасного преступника погиб работник московской милиции майор Г. А. Волович,- цитирует мне на память Николай Иванович.- Траурный митинг состоится в морге районной больницы...>

Со двора заходит начальник отделения милиции, где работал Гриша. Это невысокий, плотный, седоватый подполковник с красным, обветренным лицом и совсем белыми усами. Единственный здесь чело-сек в форме.

Он снимает фуражку и, держа ее на согнутой руке, на минуту замирает возле гроба, сумрачно глядя на восковое Гришино лицо. Потом он делает шаг в сторону и гудит простуженным басом:

- Пора начинать митинг, товарищи.

Затем, держа фуражку все так же на согнутой руке, он почтительно подходит к Гришиной матери и спрашивает:

- Вы разрешите, Мария Трифоновна?

Вместо ответа старушка вдруг утыкается лицом в его шинель и горько, в голос плачет.

Подполковник смущенно гладит ее плечо и еще больше мрачнеет, а стоящая рядом Гришина сестра прерывающимся голосом просит:

- Мама, не надо.. Ну, перестань, мама...

Она наконец отрызает старушку от подполковника, и та плачет уже у нее на груди. Подполковник делает нам знак.

Мы подходим к гробу, легко, совсем легко поднимаем его на плечи и медленно направляемся к выходу.

Большой двор полон людей. Вся округа собралась тут. Еще бы! Текое событие. Ведь многие слышали выстрелы в ту ночь, и все уже о них знают. Все знают, что милиция задерживала опасных преступников. Ведь это необычайное дело, чтоб стреляли. И вот убит человек. Не в газете об этом читают, не в книге, а вот сами видят, своими глазами. Как же случилась такая беда, как все там, ночью, произошло" И кто такой убитый человек? Это, конечно, заинтересовало каждого и каждого взволновало. Потому так много народа собралось здесь.

Возле дверей морга, на ступенях установлена высокая подставка для гроба, а в стороне на длинном металлическом штативе укреплен микрофон.

Мы бережно опускаем гроб и отходим, сливаемся с толпой. Около него остаются только близкие - три женщины и маленькая девочка. Они сейчас никого не видят и ничего не слышат. Они не спускают глаз с утопающего в цветах тонкого, желто-окостеневшего профиля. Они прощаются..

К микрофону подходит подполковник, откашливается, расправляет рукой усы и начинает говорить, волнуясь, чуть сбиваясь и тут же сам себя поправляя.

- Граждане,- говорит он.- Сегодня мы хороним нашего боевого друга, доброго товарища, смелого, честного человека Григория Александровича Воловича, павшего от бандитской пули на своем боевом посту. Даже не на посту. Пост - это что-то такое, я бы сказал, неподвижное и вроде бы на него нападают. А тут все было не так... Сначала я скажу вам, кто такой был Григорий Александрович и как жил. Он совсем молодой человек еще был, ему исполнился только тридцать один год, он тысяча девятьсот сорок четвертого, военного года рождения, одиннадцатого февраля. Родился в рабочей ткацкой семье в славном городе Калинине. Вот оттуда и приехали сегодня его матушка Мария Трифоновна и сестра Ольга Александровна.- Подполковник делает короткий и почтительный жест в сторону стоящих у гроба женщин, и вслед за движением его руки сотни голов поворачиваются в их сторону.

Тишина стоит во дворе. Слышатся только тяжкие мужские вздохи да всхлипывания женщин.

Откуда-то издалека доносятся звуки большого города.

За моей спиной женский голос произносит:

- А девочка-то... дочка, небось... школьница.

- Дочка... дочка...- жалостливо подтверждают вокруг.

Шелестят тихие, скорбные слова у меня за спиной. Люди вполголоса переговариваются, вздыхают.

- ...Окончил он школу, как все,- продолжает между тем подполковник своим хриплым, настуженным басом.- Ну, а потом, ясное дело, служба в армии, священный долг. Отслужив срок, идет Григорий Александрович по зову совести и сердца снова в строй, в солдатский строй. Снова идет защищать мир и покой народа, ваш покой, уважаемые граждане. И вот Григорий Александрович работает у нас и учится, постигает правовые науки, кончает высшую нашу школу и вскоре назначается сюда, в наше краснознаменное отделение милиции на должность начальника уголовного розыска. Это что значило" А то, что заслужил он этот высокий пост. Сколько преступлений раскрыто Григорием Александровичем, вы бы только знали, а еще больше не позволил он совершить. Сколько преступников задержано им для справедливого и законного наказания через суд, сколько краденых вещей возвращено владельцам, сколько жизней им спасено, если хотите знать!

Подполковник говорит с таким напряжением и подъемом, так искренне и складно, что я ловлю себя на том, что сам с волнением слушаю его. Мне кажется, я бы в жизни так не выступил, да еще в такой момент и перед столькими людьми... И меня переполняет гордость и благодарность к этому незнакомому мне раньше человеку.

- ...Ну, а что произошло в ту ночь,-заканчивает подполковник,- вам расскажут товарищи, которые сами участвовали в той операции. И первое слово предоставляю самому молодому нашему сотруднику, только начавшему под руководством Григория Александровича свой боевой, нелегкий путь,- Владимиру Аверкиеву.

И Володя, чуть прихрамывая, подходит к микрофону. Звонкий его голос, срывающийся от волнения, разносится по двору.

- Это но только мой начальник! Это мой старший друг и учитель лежит здесь!.. И перед его гробом я клянусь... на всю жизнь...

Как все-таки правильно сделали, что организовали этот митинг! Сколько людей поймут, что если за них кто-то отдал свою жизнь, а еще кто-то готов ее отдать- и не на войне, когда воюют все, весь народ, а сейчас, в мирные дни.- если кто-то готов отдать за других жизнь, то как же должны жить эти другие, как должны относиться друг к другу! Перед лицом такой смерти люди могут многое решить для себя, для своей жизни дальше, для своих взглядов на эту жизнь.

Сейчас мне хочется верить, что смерть Гриши оставит след в судьбах и мыслях многих людей. Мне необходимо так думать. Уж я-то не забуду Гришу Воловича. Но пусть и другие его не забудут. Все эти люди, которые пришли сюда сейчас и слышат то, что рассказывает Володя.

А Володе разрешили рассказать почти всю операцию, вернее, весь ее конец, но так, что невозможно догадаться, кто же был тот бандит и кто был с ним. Тут Володя вполне сознательно кое-что искажает.

- ...После этого бандит выскочил из сарая и кинулся бежать,- рассказывает Володя замершим от напряженного внимания людям во дворе.- За ним бросился один из наших товарищей. Бандит заметил погоню и начзп отстреливаться. Многие из вас слышали эти выстрелы. Но свист пуль слышал только наш товарищ. И все-таки он продолжал преследование.

В этот момент кто-то осторожно берет меня за локоть и шепчет:

- 'Быстро в машину. За воротами налево.

Я оборачиваюсь и вижу исчезающего в толпе Петю Шухмина и, конечно, тут же устремляюсь за ним. На нас никто не обращает внимания.

Петю я настигаю уже у самых ворот.

- Что случилось"

- Случилось, что Кузьмич пять минут назад взял Федьку.

- Да ну?! Сам".,.

- Сэм. Ну, я потом маленько помог. Пришел, понимаешь, сволочь, посмотреть, кого это он уложил. Не утерпел, понимаешь. Такой психологический расчет у Кузьмича был.

Глава VI

БОЛЕВАЯ ТОЧКА ДУШИ

не понимаю, почему Кузьмич не привлек меня к задержанию Федьки. Все-таки это я гнался за ним тогда ночью, на моих глазах он убил Гришу Воловича и в меня он стрелял. А Кузьмич вспомнил обо мне, только когда надо Федьку допрашивать.

При моем появлении Кузьмич поворачивается ко мне, смотрит с довольной усмешкой, чуточку даже, я бы сказал, победно, и говорит:

- Вот, милый, какие дела. Кое-что, оказывается, мы еще можем.

- А все-таки почему без меня?

- Нельзя было,- качает головой Кузьмич и направляется к столу.- Тут ведь требовалась сверхосторожность, вот что. Тебя видели в том дзоре. Тебя и Федька мог заметить, когда вы в сарай заскочили. Ты у нас вообще,- он коротко усмехается,- заметная личность. Даже издали... Так вот,- вновь хмурится Кузьмич.- Лучше дав*ай-ка, милый, берись за Федьку. Следователь выехал куда-то, а нам с первым разговором надо торопиться. Мухина сейчас приведут к тебе. Давай решим, по каким пунктам ты поведешь допрос.

- Во-первых, пистолет.

- Это - в-третьих. Сначала ты его разговори. Помни, пистолета мы сейчас при нем не обнаружили. В сарае, как ты знаешь, его- тоже нет. Выходит, где-то он его прячет. Или выбросил. Или отдал кому-то. Словом, нет его, пистолета. И по какому случаю его взяли, он точно не знает. У него пока полный ералаш в голове. Поэтому о пистолете потом. Разговори на мелочах. И разведай. К примеру вот, Зинченко он назовет" -Кого еще назовет" Как опишет тот вечер на стройплощадке, ту ночь" Ты понимаешь"

- Понимаю.

- Учти, он сильно взволнован, сильно напуган. У него убийство на совести. Он этой темы сейчас больше огня боится.

- Значит, охотно ухватится за разговор на другую тему.

- Вот, вот. Нерв ты нащупал,- сдержанно киза-ет Кузьмич.

Федька неуравновешен, вспыльчив, подозрителен, до предела эгоистичен и бессовестен, никаких нравственных запретов и границ у него нет. От такого человека можно ждать что угодно и толкнуть его можно тоже на что угодно, если это покажется ему выгодным. Ну, а если проанализировать ситуацию, в которой сейчас оказался Федька, то нетрудно определить, чтб именно может показаться ему выгодным. Загнанный в угол преступник в поисках выхода, естественно, идет на все. Способы, к которым он при этом прибегает, выявляют его характер. Один сдается и все чистосердечно рассказывает. Второй стремится все свалить на других. Третий же пытается за счет других откупиться, готов выдать, <продать>, потопить всех вокруг, но выкарабкаться самому. В этом случае он выдает себя за горячего нашего помощника и готов поделиться всеми известными ему тайнами. Этот последний случай порой выглядит весьма соблазнительно. Посудите сами. Выгодней, кажется, сделать снисхождение, поблажку одному, чтобы поймать пятерых других, не менее опасных, не раскрыть одного преступления, зато быстро и эффектно раскрыть пять других. Ну, как тут, казалось бы, не соблазниться, не поддаться такому элементарному, очевидному расчету?

Однако - и это Кузьмич нам втолковывал не раз - в последнем случае неисчислимы нравственные потери. Мало того, что <спасенный> убедится, что за счет доноса, по довольно-таки циничному и не очень совестливому <раскладу> власть может <списать> твое собственное преступление. Так можно ли уважать такую власть" Может ли она иметь авторитет" Может ли требовать нравственных поступков от людей, если она сама безнравственна? А ведь от <спасенного> многие узнают об этой его сделке. Далеко пойдут круги от каждого такого случая.

Но мало этого, утверждает Кузьмич. Такая <выгодная> сделка, а за ней и другая и третья в конце концов расшатает и сметет нравственные принципы у тех людей, кто уполномочен вести борьбу с преступностью. И это во сто крат опаснее всего остального. Поэтому никогда ни один из нас не должен

даже помыслить о таком пути. Узнай Кузьмич, что нечто подобное пришло кому-нибудь из нас в голову, о последствиях этого страшно даже подумать.

Вор, бандит, хулиган или насильник всегда где-то внутри, а часто на поверхности - эгоист и трус, жалкий трус. И вечный страх сидит в нем, временами подавляемый вспышками других чувств. Ибо хотя и подсознательно, но он все же чувствует, что, решившись на преступление, он замахивается не на одного человека, свою жертву, которого он, может быть, и не боится, а на нечто неизмеримо большее, на государство, на общество, где он живет, на все законы его, замахивается на силу, которая в любой момент может обрушиться на него. Отсюда и вечный страх.

Кроме того, преступник, как правило, человек ограниченный, примитивный; у него инстинкт, низменный инстинкт, всегда выше, активнее совести, чести, достоинства и других нравственных категорий. Но где-то, иной раз в самой зачаточной форме, эти категории даже у такого человека все же заложены, чуть-чуть да проклевываются в каком-то, порой лишь в одном, самом болезненном и потаенном закоулке души.

Так вот, первый путь, на который нам Кузьмич всегда указывает,- это найти, нащупать впотьмах ту болевую точку в душе. Именно в случае такой удачи возникают поразительные перемены в человеке. И мы тогда говорим: <переродился>.

Но это самый тонкий и трудный путь, хотя и самый лучший и полезный как для человека, преступившего закон, так и для общества в целом.

Есть пути проще. Можно, например, использовать выявленные в преступнике черты характера, чтобы создать у него некоторые новые для него представления об окружающей жизни, чтобы заманить его в логические ловушки и тупики. Пользуясь его же рассуждениями, наконец, можно убедить его, тоже вполне логически, в бесполезности, а то и вредности занятой им позиции для него самого, для него лично.

К этому обычно можно присоединить и простое объяснение, растолкование элементарных, и не только элементарных, норм уголовного и уголовно-процессуального кодексов и наших законов, о которых эти люди, как правило, знают недостаточно, а то и в сознательно кем-то искаженном виде. Между тем многие из этих норм, доходчиво и четко объясненные, сами толкают, поощряют человека, совершившего преступление, к ясно и твердо осознанному поступку - признанию своей вины, как наилучшему выходу.

Эти последние пути требуют, по мнению Кузьмича, меньше труда и таланта, но они вполне нравственны, законны и безусловно достойны.

В мою дверь раздается негромкий стук. Я откликаюсь, и милиционер вводит Федьку. Это здоровенный, неуклюжий парень в грязном, местами порванном ватнике, сапогах и мятой кепке. Круглое лицо его высечено грубо и коряво, расплющенный нос, толстые, чуть не до ушей губы, одутловатые, заросшие золотистой щетиной щеки, кожа в угрях и мелких ссадинах. Громадные ручищи, как старые лопаты, в засохшей глине, кривые и грязные до черноты. Где он только не валялся эти дни, где только не ночевал!

Я указываю Федьке на стул, и тот жалобно скрипит под тяжестью этого слоновьего тела.

- Кепочку снимите,- вежливо говорю я.

И Федька, сопя, молча сгребает кепку с жирных, свалявшихся волос.

- Мухин Федор"- спрашиваю я.

- Он самый,- хрипит Федька простуженно.- Чего хватаете-то"

- Да вот, узнать у вас кое-что надо.

Я чувствую, как миролюбивый мой тон несколько озадачивает и настораживает Федьку.

- Чего узнать-то" - грубовато, но беззлобно спрашивает он.

- Да вот хотел об этом узнать у Ивана, дружка вашего,- отвечаю я,- так он неточно все помнит. Говорит, у Федьки спросите, может, он запомнил.

- Иван скажет!..- сердито ворчит Федька на всякий случай, хотя о чем пойдет речь, понять он никак не может.

Да и трудновато, в самом деле, это сообразить. Ведь у него в голове гвоздем сидит только одно: убийство. Да еще работника милиции. Эта мысль все другое от него отгораживает, все другое ему уже сущей ерундой кажется. Это убийство наполняет его душу страхом и паникой. А если на совести у него два убийства? Если это он с дружком ограбил и столкнул Веру в котлован, на кирпичи, на бетон"Впрочем, это убийство сомнительно. Так и Кузьмич полагает и следователь Исаев тоже. Не стал бы в этом случае Зинченко так спокойно вспоминать тот вечер, бутылку водки, которую они с Федькой распили, и стройплощадку на пустынной улице, а тем более единственного свидетеля - паренька-рабочего возле вагрнчика у ворот стройки.

- Иван-то сказал,- говорю я.- Что помнил, то и сказал. Теперь ваш черед вспоминать.

Моя подчеркнутая вежливость, необычное обращение к нему на <вы> стесняют Федьку, жмут, как непривычные парадные ботинки, и тоже лишают возможности ориентироваться.

- В прошлый понедельник,- продолжаю я,- не вчера, а в прошлый, вы с Иваном разгрузили машину с рыбой у одного продмага и получили за это дело бутылку. Часов в десять это было. Последняя в тот день ездка. Ну, и пошли вы эту бутылку распивать. Помните?

- Ну".,.- недоверчиво спрашивает Федька.- И что дальше?

- Так было это или нет"

- А я почем знаю?

- Вот тебе раз! Вы же разгружали, и вы же не знаете?

- Ну, разгружать я, допустим, разгружал, чего тут такого" - неохотно соглашается Федька, уразумев все-таки, что отказываться от этого факта глупо. И еще глупее из-за такого пустяка ссориться со мной.

- Именно, что разгр/жал,- киваю я.- И дальше, значит, тоже все так было, как Иван рассказывал, да? И не один Иван, кстати.

Я чувствую, что мысли Федьки далеки сейчас от всех этих событий, как от Луны, что он делает усилие над собой, чтобы вспомнить их. И вопросы мои кажутся ему назойливыми и совершенно несущественными.

- А чего дальше-то" - тупо смотрит на меня Федька.- Чего он вам там... нес?

- Например, куда вы потом поехали, когда распили бутылку, вы это помните?

Я нарочно пропускаю пока эпизод на стройплощадке. Потом я вернусь к нему. А сейчас этот эпизод может его сковать, как в тот раз Ивана. Мне же важно, чтобы Федор разговорился. И дальше ничего опасного для него ведь не произошло. Дальше, я полагаю, он может рассказывать спокойно.

- Куда поехали" - рассеянно переспрашивает Федька.- Шут его знаег, куда мы поехали. Помню я, что ли!

- Ну, ну. Надо вспомнить, Федор,- говорю я и со значением добавляю: - Чем быстрее вы вспомните, тем быстрее мы окончим этот неприятный разговор.

Я жду от Федьки ответной реакции на эти слова. У него вот-вот должна мелькнуть в голове сумасшедшая мысль, что его взяли не за убийство, что его взяли случайно или по другому, явно пустяковому поводу, а скорей всего просто как свидетеля, и отпустят, как только он удовлетворит любопытство этого долговязого оперативника.

Но Федька медлит Ох, как тяжело ворочаются ржавые шестеренки у него в мозгу! Он морщит лоб, трет его грязными до черноты пальцами и, кажется, вполне искренне стремится вспомнить тот злополучный вечер. Но такая напряженная мыслительная работа, да еще в момент, когда он ошарашен внезапным арестом, дается ему ох как трудно.

- Вышли, значит...- бормочет он, устремив взгляд в пространство.- И поехали... Куда же мы поехали".,. Домой, что ли".,. Хм...

- Нет. Не домой,- строго поправляю я его.

- Ну да...- продолжает бормотать Федька.- Ну да... не домой... Чего я там потерял".,. К Ивану... Не-ет... Ему домой дорога заказана...

- Это почему же?

- А! - пренебрежительно машет рукой Федька.- Жинка от него, знаешь, как гуляет" Ого! Я б не знаю, чего ей сделал. А он, малохольный, только доченьку свою ненаглядную,- тон у Федьки становится до невозможности язвительным,- в деревню, видишь, отвез, к бабке. А та - ха-ха-ха! - слепая. Понял" И так из милости у колхоза живет.

- Пока сынок в Москве пьянствует,- не выдерживаю я.

- А он, может, и пьянствует оттого, что переживает,- хмыкает Федька.- Ты почем знаешь"

- Слепой матери от этого не легче.

- А он ей деньгу шлет. Сам видел.

- Ну, ладно.- Я решаю вернуть его к прерванному разговору.- Значит, домой к Ивану вы в тот вечер не поехали, так?

- Так...

- Куда же вы поехали"

- Куда поехали".,. На железку, что ли" - задумчиво произносит Федька и с силой скребет затылок.- Чего подкинуть...

- Вот это уже вероятнее,- киваю я.

- Ну, факт. Туда и махнули,- с облегчением констатирует Федька.- Куда же еще...

И вдруг останавливает на мне какой-то странно задумчивый взгляд. Словно вид мой ему вдруг что-то напомнил или на что-то натолкнул и он сейчас пытается уловить это <что-то>.

Новый поворот Федькиных мыслей меня слегка озадачивает. Я его пока что не могу понять.

- На железную дорогу? - переспрашиваю я.- Вагоны, что ли, там грузить собирались"

- Ага,- охотно подтверждает Федька.- Чего придется.

Он заметно оживляется. Тяжкая работа мысли начинает, видимо, давать кое-какие плоды. Взгляд его уже осмыслен и даже хитроват. Если это связано с новым поворотом в его мыслях, то плохо, ибо я все еще не могу этот поворот понять. Впрочем, возможно, что и нет никакого поворота, а формируется, складывается та самая сумасшедшая мысль, которую я жду? Это вполне возможно, это даже скорей всего именно так, успокаиваю я себя.

Что ж, теперь можно отступить чуточку назад и попробовать вернуть Федьку к другим воспоминаниям.

- Все точно, Федор,- удовлетворенно констатирую я.- Все так и было.

- А чего мне врать-то" - басит он в ответ, тоже довольный таким оборотом разговора.

- Ив самом деле,- соглашаюсь я.- Теперь нам надо еще только один момент вспомнить. Иван вот говорит, что когда вы в тот вечер после продмага ту, первую, бутылку тяпнули, то для этого дела на какую-то стройку зашли. Так?

И опять я вдруг ловлю на себе этот напряженный и непонятный Федькин взгляд. Только сейчас в нем, мне кажется, уже не колебания, не раздумья, а какое-то решение, причем рискованное, даже отчаянное решение. Так мне кажется, во всяком случае.

- На стройку зашли. Точно,- медленно произносит Федька, не сводя с меня настороженного взгляда.

- Иван даже запомнил там вагончик у ворот, зеленый такой.

- Вагончик".,.. Для рабочих, что ли".,.- Федька на минуту задумывается.- Был такой... из него еще па> рень вышел, глядел на нас.

- Правильно,- киваю я.- И он вас видел. А вы, значит, на стройку зашли. На улице пить не стали. Так ведь"

Федька как-то обреченно кивает головой.

- Ну, точно. Зашли.

- А дальше вы уж сами рассказывайте, Федор,- предлагаю я.- Это лучше всего, пожалуй, будет.

Если бы кто-нибудь знал, как трудно мне дается этот спокойный, невозмутимый, порой даже сочувственный тон в разговоре с этим человеком, с убийцей Гриши Воловича, с подонком и негодяем, который в душе сейчас смеется надо мной и уверен, что завоевал мое доверие, что благополучно выскочит отсюда, ибо я интересуюсь сущими пустяками по сравнению с тем, что лежит у нетто на совести. Животный страх так же быстро сменился в нем тупой, животной уверенностью в спасении.

- Рассказывать".,.- медленно, словно колеблясь, переспрашивает Федька и вдруг с силой швыряет свою кепку на пол, а стул под ним жалобно крякает и, кажется, готов вот-вот рассыпаться.- Эх, мать честная! Рассказывать, да?! - азартно восклицает Федька и смотрит на меня отчаянными глазами.- А сколько мне отломится за такое дело, а, начальник?

- Ты давай рассказывай,- еле сдерживая волнение, говорю я, незаметно для самого себя переходя на <ты>, как, впрочем, давно уже сделал сам Федька.

- Чистосердечное признание зачтется? - деловито осведомляется он.- Свистеть не буду.

- Зачтется.

- Ну, тогда пиши, начальник.- Тон у Федьки торжественный и великодушный.- На признанку иду. Понял" - Он на секунду умолкает, сосредоточивается.- Зашли мы, значит, в те ворота. Темень там, хоть глаз выколи. Ванька говорит: <Не пойдем дальше. Давай здесь>. Ну, мы к заборчику, значит, и прислонились. V меня в кармане, как сейчас помню, огурчики и полбатона. Достаю, значит. Иван по бутылке шибанул, пробка - фьють! Ну, хлебнули. Закусили. О том о сем толкуем. И тут, понимаешь, вдруг крик: <А-а!>. Короткий такой. Бабий. Я аж вздрогнул. <Слыхал">-спрашиваю. А Иван говорит: <Слыхал>. Я говорю: <Оттеда орала>. Со двора, значит. Из темноты. Куда мы идти не захотели. <А чего там?> - это, значит, Иван спрашивает. А я говорю" <Сейчас поглядим. Может, кто бабу там придавил"> А Иван говорит:<Тебе-то что" Свидетелем стать хочешь"> Я говорю: <Еще чего! Интересно знать. Вот и все>. <Давай подождем,- говорит Иван,- он все одно через ворота назад пойдет, мужик-то>. Ну, мы еще, значит, по разику хлебнули и ждем. Никого нету. Еще ждем. Обратно никого. Уж мы и выпили до донышка. <Пошли,- говорю,- посмотрим>. А Иван говорит: <Иди, если охота. А я,- говорит,- покойников не люблю>. Ну, а мне все же взглянуть охота. И пошел. Вроде уж и видеть в темноте стал. Взобрался, значит. Гляжу, яма. Глубины страшной, аж дна не видно. Приладился так и сяк. Опять гляжу. Внизу вроде что-то лежит на камнях. Позвал Ивана. А сам давай вниз спускаться...

- Зачем"-резко спрашиваю я.

- Ну, как так" Человек же! Разбимшись, небось... Мало чего при нем!.. То есть вообще...- сбивчиво и смущенно бормочет Федька.- Вот и полез. А уж потом и Иван за мной.

- Дальше рассказывайте, что было,- через силу говорю я.

- Долго лезли-то,- охотно продолжает Федька, не замечая моего состояния.- Глубоко там. Ну, а потом спички жгли. В общем, баба там молодая лежала. Помершая. Разбилась, конечное дело. С такой верхотуры-то навернулась. Тут хоть кто. Ну, а у ей сумочка оказалась Вот мы эту сумочку... Словом...- Впервые в голосе Федьки появляется неуверенность.- Деньги там были... Двести целковых... Забрали мы их с Иваном.- Он вздыхает и с наигранным сокрушением добавляет: - Ей-то они уже ни к чему были. Раз померла. Такое, значит, мы преступное действие совершили. Как на духу, признаюсь.

- Что в сумке еще было"

- Еще? Да книжечки были. Документы, значит. Паспорт был. Профсоюзный билет. Еще чего, уж не помню.

- А как женщину звали, поинтересовались" Где живет...

- А как же! Мы спервоначалу заявить решили. Ну, а потом Иван мне и говорит: <Тебе в свидетели охота идти"> Я говорю: <А кому охота?> <Ну, тогда,- говорит,- и без нас завтра найдут>. Это уж когда мы на железку приехали, он говорил. Ну, так, значит, и нэ заявили. По его, Ивана, вине. А вот теперь, гражданин начальник, сознание ко мне пришло, и я официально и добровольно делаю признание. Прошу так и записать.

- Как ту женщину звали"

- Верой ее звапи. Верой Игнатьевной. А фамилия Топилина. Иван даже год рождения запомнил.

- А проживала где?

- Ну, этого, гражданин начальник, знать не могу. Мы и так весь коробок извели. А адрес-то в штампе нешто разберешь"

Федька отвечает на вопросы охотно, не задумываясь, и, кажется, вполне откровенно.

Новая тактика Федьки заключается в том, чтобы чистосердечно признаться в меньшем преступлении, получить минимальный срок, уйти на отсидку в колонию и таким образом исчезнуть из Москвы, скрыться от тех, кто ищет его по другому, куда более опасному поводу. Что ж, прием известный. И в данном случае, если бы у Федьки было время подумать, 0Н( возможно, заподозрил бы что-то неладное в своем внезапном аресте и ни на какие признания не пошел бы. Но времени не было. И Федька ухватился за этот прием, который ничем ему, конечно, не поможет. Федька получит сполна за Гришу Воловича, столько, сколько и должен получить злодей и убийца.

Но если Федька все же прибегнул к такой тактике, то это означает, что о преступлении, в котором он уже решил сознаться, он рассказал вес, как есть. Туг уж ему путать и врать и тем затягивать следствие никак не следует, тут надо все рассказывать начистоту. Так Федька сейчас, видимо, и поступил. Выходит, Веру никто не убивал" И никого с ней не было" И произошло самоубийство" Нет, рано еще делать такой вывод. Рано. Слишком много еще остается неясного R ЭТОЙ истории. И, в частности, кто побывал в ту ночь в комнате Веры, кто ограбил ее? Вряд ли это совершили Федька с Иваном. Непохоже. И дело, конечно, не в том, что Федька не помнит адреса - он, может быть, его и помнит,- и даже не в том, что они оставили в сумочке ключи. Главное заключается в том, что это на них непохоже, такое преступление им несвойственно, они на него никогда не решатся. Ну, а последнюю точку поставит алиби. Если Мухин и Зинченко сразу приехали на железную дорогу, то они могли появиться там около двенадцати. Если же они сначала побывали на квартире у Веры, то на железной дороге они оказались никак не раньше двух-трех часов ночи. Да еще с вещами. В этом случае там они их могли за бесценок продать. В том числе и Горбачеву, между прочим.

- Вы там, на дороге, такого Горбачева Петра Ивановича не знеете? - на всякий случай спраши-вею я.- Директор вагона-ресторана.

- Не,- крутит головой Федька.- Нешто всех узнаешь. Их там навалом.

На этом я и кончаю первый допрос. Он дал много, даже сверх ожидания много. Кто мог предположить, что растерявшийся Федька пойдет на такие признания?

Утром я еду допрашивать Ивана Зинченко, по поручению следователя, конечно.

- У вас с ним, кажется, возник неплохой контакт,- говорит Виктор Анатольевич.- Это я уже почувствовал. Надо воспользоваться.

- Тем более,- добавляет Кузьмич,- что его условие ты выполнил. Не забудь.

И вот Зинченко снова сидит передо мной. Щурит рыжие глаза на бледном, треугольном лице. Длинные спутанные волосы на плечах разбегаются сальными змейками. Странно, что его еще не постригли.

- Ну, здравствуй, Иван,- говорю я.- Помнишь, на чем мы с тобой кончили в прошлый раз?

- Мне за это не платят,- угрюмо отвечает Зинченко и подчеркнуто равнодушно смотрит куда-то в сторону.

- Ну что ж. Тогда я тебе напомню. Ты сказал: <Когда Федька будет тут, у вас, тогда я и расскажу, что было в тот вечер на стройплощадке, когда мы с Федькой бутылку собрались там распить>. Так, что ли, ты сказал тогда?

- Не помню...- еще больше мрачнея, цедит сквозь зубы Зинченко, по-прежнему не глядя в мою сторону.

Я понимаю его состояние. За ним нет другого, более тяжкого преступления, как за Федькой, ему нет расчета признаваться и получать наказание за то, что он совершил тогда в котловане. Его достаточно страшит и это наказание, которое- ему по справедливости следует. И потому добиться от него признания в этом преступлении будет куда труднее, чем от Федьки. Если только... Ага! Что ж, если Зинченко не захочет ничего рассказывать, я прибегну к другому способу. Мне сейчас пришла в голову, кажется, неплохая мысль.

- Ты так сказал,- говорю я.- Точно так. Ну, и вот Федор у нас. Если потребуете".,, дадим тебе очную ставку с ним. И он нам все рассказал, как было в тот вечер. И как крик вы услышали. И как ты идти не хотел. И как вы труп женщины на дне котлована обнаружили...

Я нарочно не договариваю. И нарочно не все точно передаю. Я жду реакции Зинченко на это сообщение. И сразу замечаю, как при первых же моих словах он напрягается и дальше уже ловит каждое мое слово. Но взгляд его по-прежнему ускользает от меня.

Однако при последних моих словах у него со злостью вырывается:

- Вот он и лазил. А я ничего не знаю!

- Куда он лазил"

- Куда говорит, туда и лазил.

- В котлован, значит"

- Значит, туда...

- А ты сам-то это видел"

Такая постановка вопроса его, кажется, устраивает. Роль стороннего наблюдателя представляется ему вполне безопасной, и дальше Зинченко отвечает на мои вопросы уже охотнее.

- Ну, видел.

- А еще что ты тогда видел"

- Ну... как вылез.

- Что ты еще своими глазами видел тогда?

- Не помню... ей-богу...

Он уловил что-то в моем тоне особенное, он уже догадался, что я действительно многое знаю и сейчас, именно сейчас скажу что-то такое, отчего полетят всо его защитные бастионы, все рогатки, за которыми он прячется. Ох, какой страх сидит в нем! Как только можно жить с таким страхом, не понимаю.

И я тихо спрашиваю:

- Как звали ту женщину, Иван"Ты ведь помнишь.

- Не помню.

- Забыл"

Он со злостью смотрит на меня.

- Ты не лови, начальник. Сказал, не знаю, и все. Понял"

- Я другое понял, Иван. Только учти, это тебе не поможет. Ты знаешь имя той женщины. Федор говорит, что ты даже год ее рождения помнишь. И что деньги ты тоже взял.

Зинченко вздрагивает так явственно, что даже сам пугается. И смотрит на меня своими рыжими, злющими глазами. Да, теперь у него сомнений нет, что Федьку мы взяпи и что он все нам рассказал. Сомнений-то у него, может быть, и нет, но на что это открытие его толкнет, угадать пока невозможно. И сам Зинченко это тоже пока не решил. Он только опускает голову и молчит. Он не знает, на что решиться.

Я тоже молчу.

Наконец, не поднимая головы, Зинченко цедит сквозь зубы:

- Денег не брал... В котлован не лазил... А как звать, помню. Федька сказал.

- Как же ее звалч?

- Вера. Фамилия Тспилина...

- Верно. И поехали вы оттуда на железную дорогу. Это тоже верно"

- Тоже...

- Грузили вы там... Что вы там грузили, Иван"

- Вагон-ресторан один.

- А директор там кто" - спрашиваю я, пожалуй, слишком поспешно.

- Зинаида Герасимовна... Зверева фамилия.

Я вызываю конвойного и прошу его срочно передать записку дежурному. Потом сноза поворачиваюсь к Зинченко:

- А кому-нибудь вы в ту ночь рассказывали про смерть Веры Топилиной" Вот выпивали вы, небось, там, у Зинаиды Герасимовны...

- Ей и рассказали.

- Так. Ей, значит. А еще кто-нибудь там с вами выпивал"

- Не помню уж. Вроде никого больше не было. Эх... Да разве вы поверите?

Иван поднимает гопову, раздраженно отбрасывает рукой волосы за спину и смотрит на меня. И я вдруг подмечаю в рыжих его глазах уже не злость, а тоску и усталость. И этот раздраженный жест почему-то нравится мне. Кажется, ненавистны ему эти кудри по последней мужской моде.

- Зачем отпустил-то"-спрашиваю я, кивком указывая на его шевелюру.

Иван хмурится.

- А-а!.. Все Надька.

И неожиданно мне становится его жалко. Это он хотел понравиться собственной жене. Пытался вернуть ее. Угодить хотел, дуралей. Сильно же он, наверное, любил ее. Ну, а когда ничего не помогло и все пошло под откос, он отвез дочку в деревню, к слепой матери. Да, все это надо было ему пережить. Все это нелегко человеку дается, каждому чепоЕеку, всякому...

- А знаешь, Иван,- говорю я,- теперь я тебе верю. Все больше верю. Потому что сейчас ты о человеческой совести подумал. О том, например, что у Нади-то ее нет, совести. Верно говорю?

- Ну...- передергивает плечами Иван.

- Что она и жена плохая и мать никудышная. О дочке-то она скучает, не знаешь"

- Некогда ей скучать.

- Ну вот. А от ее совести, может, к своей перейдешь" У тебя она есть" Ну, дочку ты у Нади отнял. Допустим, поделом, правильно. А дальше? К слепой матери в деревню отправил" А та сама из милости в колхозе живет, говорят. Так есть у тебя-то совесть, Иван"

Лицо у Зинченко становится соЕсем белым, губы нервно подергиваются, и глаза суживаются от злости. Он цедит сквозь зубы, готовый, кажется, броситься на меня:

- Да кто тебе все это сказал" <Из милости>... Да она у младшего моего братени в доме живет. В семье. И Ленка моя там. Сыта, ухожена, не то что при метери. А братень там человек уважаемый, бригадир. Да и я, если захочу... А! - самого себя обрывает Зинченко и взмахивает кулаком.- Чего уж теперь говорить! По Федькиной милости теперь вот горю, как швед.

- Уж лучше бы ты, Иван, в деревню уехал, что пи,- досадливо говорю я, невольно заражаясь его тоской и злостью.- Жалкая у тебя тут получается жизнь, понимаешь" Недостойная человека жизнь. И не Федька тут виноват. Чего уж на Федьку все валить. Ты ведь сам его в друзья выбрал.

- Это точно,- глядя в пол, соглашается Зинченко.

Некоторое время мы молчим, словно приходя в себя после этой для нас обоих неожиданной схватки. Потом я спрашиваю:

- Скажи, Иван, честно, разве ты в котлован не спускался?

- Не...- трясет он своей гривой, не поднимая головы.- Я покойников боюсь.

Вздохнув, он выпрямляется на стуле и смотрит в сторону.

- А деньги"-снова спрашиваю я.- Как их поделили"

- Да никак. Федька дал мне две красненьких. Ну и...

- И сказал,- усмехнувшись, заканчиваю я,- что вы с ним теперь одной веревочкой связаны. Если его посадят, то и тебе сидеть. Так, что ли"

- Так...

- А ты ему поверил. А как же! Он, небось, уже под судом был. Уже все прошел. Ты и поверил, да?

- Поверил...- И в рыжих его глазах светится сейчас такая тоска, что лучше в них не заглядывать.

- Федьку ждет страшный суд, последний,- жестко говорю я.- Федька застрелил человека. И стрелял в другого,- я чуть не добавляю <в меня>, но вовремя удерживаюсь.- Это бандит и убийца. У него ничего уже святого в жизни не осталось. Зверем живет.- Я невольно вспоминаю Анну Сергеевну, детский голос ночью из-за стенки, говоривший страшные, совсем не детские слова.- И дома он зверем был,- добавляю я.

- Федьку боятся,- соглашается Зинченко и вздыхает.- Сильно все боятся. Чего уж говорить. Пропащий он, видать.

- А вот ты не пропащий,- говорю я.- Ты еще можешь с четверенек подняться, на двух ногах стоять. Эх, Иван... Тебе настоящая любовь нужна. Не Надькина. Такая любовь только злость в душе копит. А тебе нужна любовь, которая добро приносит. К примеру, ты дочку любишь. Или мать. Это же добрая, светлая любовь, ты же сам чувствуешь. Ты еще встретишь женщину, которая тоже тебя так полюбит. Ты только встань на ноги, оглядись, себя покажи, чтоб тебя тоже за зверя не приняли. И тогда тебя тоже так полюбят. Дочка уж точно. И мать, конечно. Для них лучше тебя на свете и сейчас, небось, никого нет. Думай, Иван, думай. Ты ведь неглупый мужик. Совсем даже неглупый. И молодой. И сильный. Чего тебе еще? Ты же все можешь...

Я чувствую, как сам волнуюсь, как мне больно за этого запутавшегося человека, за его несуразную, изломанную судьбу. Как мне хочется, чтобы он мне поверил! Почему, черт возьми, он поверил Федьке, почему он не может поверить мне? Какие слова для этого найти" Нет, он поверит! Он должен поверить! И послушаться тоже должен.

-...Послушай меня, Иван,- прошу я его.-Тебе недолго быть у нас. За тобой ничего нет, кроме этих краденых двух десяток, которые ты у Федьки взял. С тобой быстро разберутся. И как выйдешь на свободу, уезжай. Немедленно, понял" В деревню уезжай, к своим. Там тебя помнят другим. Хорошим парнем помнят. Таким ты том опять и станешь. Вот увидишь. Дочка с тобой за руку по деревне пойдет. Люди с уважением здороваться будут. Ты же работать начнешь. У всех на глазах. А дальше будет видно. Ни в один город тебо дорога не заказана. Ты понял меня:'

- Понял. Не пень...

- Ну, вот. А мне, Иван, надо разбираться дальше. Мне надо выяснить, что же случилось с этой Верой Топилиной. Ты тоже слышал ее крик?

- Слышал...

- И никто потом не вышел к воротам?

Комментарии:

Добавить комментарий