Журнал "Юность" № 6 1975 год / Часть II

А впереди у меня еще одно важное дело.

Я еду в районную поликлинику, где лечилась Вера Топилина, и разыскиваю ее участкового врача. Валериан Афанасьевич Дубинин оказывается толстым стариком, со старомодным пенсне на широком, в красных склеротических жилках носу и добрейшими, немного грустными гпазами. Впрочем, сейчас они совсем грустные. Он по-настоящему жалеет Веру.

- Славная девочка,- говорит он с одышкой.- Да, да, она, конечно, болела. Язвенная болезнь. Препротивная штука, доложу вам. Диета. Боли. Весной и осенью обострения.

- Но это все-таки не такая болезнь, чтобы... прийти в отчаяние, правда, Валериан Афанасьевич"- спрашиваю я.

- Господь с вами,- машет он пухлой рукой.

- И никаких других заболеваний не было"

- Ровным счетом. Ну, правда, нервы. Последний год-полтора стал замечать. Она, конечно, не жаловалась. Скрытная девочка, все в себе. Таким натурам, я вам скажу, особенно трудно живется. И еще гордая девочка и справедливая. Словом, редкая душа, уж поверьте. Ах, какое несчастье, какое несчастье...

- Вы давно ее знаете? - спрашиваю я. Валериан Афанасьевич вздыхает.

- Я на этом участке уже двадцать семь лет. И мать, Наталью Максимовну, прекрасно помню. А вот отца, признаться, не запомнил. Как Вера-то, младшая, родилась, так он чуть не через год пятки салом и смазал.

- А Нину, конечно, знаете?

- Ну, как же! Год, как замуж вышла. В Подольск, к мужу, переехала.

- Мы не знаем, как ее отыскать. Надо же ей сообщить о случившемся.

- Да проще простого. Я вам адрес дам. Она меня как раз с минувшим праздником поздравила, открытку прислала. Только вот...- Он нерешительно умолкает и с тревогой смотрит на меня.- Как ей сказать" Это же травма какая... Хотя Нина, скажу вам, отнюдь не сентиментальна. Сугубый прагматик, если угодно. Дитя века, так сказать. Характер, между прочим, прямо противоположный Вериному. Верочка вся была в покойницу мать. Тихая, сердечная, душевно тонкая. Ее исключительно добром и лаской воспитывать надо было. Так покойная Наталья Максимовна только и могла. Так обеих дочек и воспитывала. А Нину между тем надо было строго, требовательно, даже сурово держать. Она, видите ли, не только деловита и расчетлива. Это уж я так вам сказал, чтобы не вдаваться. А Нина хитра, и завистлива, и жадная. Она всюду только выгоду ищет. Я ведь обеих девочек превосходно знаю. Наталья Максимовна не один год у нас в поликлинике процедурной сестрой проработала. Да, так вот Нина... Она и замуж вышла, думается мне, не без расчета. Муж-то ее какой-то немалый пост занимает по торговой части... Ну да ладно,- неожиданно спохватывается он. - Так адресок Нинин запишете?

- Обязательно. Он у вас с собой"

- Именно что. Я его, изволите ли видеть, в книжечку себе переписал. Вдруг, думаю, пригодится И вот как раз...

Он сопя лезет под халат и из кармана пиджака медленно извлекает старую, рассыпающуюся книжечку, стянутую тонким резиновым колечком, как коробочка с лекарством. Валериан Афанасьевич, сняв колечко, раскладывает книжку на столе перед собой. Многие из замусоленных страничек в ней приходится даже не перелистывать, а перекладывать. Видно, что служит эта книжица доктору с незапамятных времен. И еще ' я замечаю, как много фамилий в ней обведено неровной чернильной рамкой. У стариков много потерь.

Но вот Валериан Афанасьевич утыкается толстым пальцем в одну иэ страничек своей книжки и, не торопясь, диктует мне адрес Нины Топилиной. То есть теперь уже не Толилиной, а Сорокиной.

Что ж, надо срочно передать этот адрес в Подольск Пете Шухмину и попросить его привезти Нину в Москву.

Из поликлиники я еду в министерство. Там мне надо повидать Меншутина, Любу и ее подружек, причем с последними надо не просто повидаться, а побеседовать по душам.

В комнате, где сидит Люба, девушки встречают меня как старого знакомого. Когда я вхожу, то ловлю на себе их тревожные и любопытные взгляды.

- Давайте, наконец, познакомимся,- предлагает бойкая Любина соседка.- Вас, кажется, Виталием Семеновичем зовут"

- Просто Виталий.

- А меня Нина. А вот это Наташа, эту девушку зовут Леля, а эту - Таня,- знакомит она меня со всеми присутствующими и под конец говорит: -

Скажите нам, ну что же случилось" Неужели Вера действительно покончила с собой"

- А вы это допускаете?

- Ой, мы уже охрипли спорить. Вот Леля, например,- она указывает на полную темноволосую девушку с большими, задумчивыми глазами,- Леля уверена, что на Веру напали хулиганы. На нее недавно тоже напали, прямо в подъезде, представляете?

- Это ужас,- тихо произносит Леля, опуская глаза.- Это просто звери какие-то...

- Ну, а Наташа думает, что здесь любовная драма,- продолжает Нина.

Наташа высокая, плотная, спортивного вида, с высоко взбитыми рыжеватыми волосами. Она упрямо вскидывает подбородок и, прищурив серые, ярко подкрашенные глаза, говорит:

- Не думаю, а знаю.

- Что же вы знаете? - спрашиваю я.

- Что Вера ему отказала, и он просто ее убил,- убежденно говорит Наташа и двумя руками поправляет свою высокую и довольно замысловатую прическу.- По-моему, этот парень на такое способен. Я их видела вместе.

- Какой парень" И где вы их видели" - нетерпеливо допытываюсь я.- Вспомните, Наташа.

Она усмехается и пожимает плечами.

- Тут и вспоминать не надо. Мы его все знаем. Он с Украины. Главный механик совхоза <Приморский>. Красивый парень. Высокий, белозубый, с чубом. И шрам на лбу.

- Как же его зовут"

- Фоменко,- говорит Наташа и снова поправляет волосы.- А зовут Грицко. Ну Гриша, в общем.

- И он ухаживал за Верой"

- Между прочим не один он за ней ухаживал,- замечает Любина соседка.

Сама Люба, кстати, не проронила еще ни слова. Она как-то пришибленно молчит. По-моему, у нее совсем больной вид.

- Но этот самый нахальный,- между тем возражает Наташа.

- А был он в этот понедельник в Москве"- спрашиваю я.

В ответ Нина безапелляционно замечает:

- Это уж ваше дело - проверить.

- Ну, а кто еще за Верой ухаживал" - продолжаю допытываться я.

- Я еще одного знаю,- вмешивается <сдержанная, серьезная Таня, у нее, кажется, у единственной здесь поблескивает на пальце тонкое обручальное колечко.- Ну, как его".,.- Она досадлизо стукает кулачком по столу.- Из Латвии он...

- Освальд,- тихо подсказывает Люба.

- Ну да! - облегченно соглашается Таня.- Именно. Я их встретила на улице Горького. Он отнимал у Веры сумку. Хотел сам ее нести. Такой чудак неуклюжий. Я теперь и фамилию его вспомнила: Струлис. Мы их колхозу оформляли машины, помните, девочки"

- А я еще одного сейчас вспомнила,- неожиданно говорит Наташа.- Такой рекламный мальчик. В светлом французском костюме, очень модном. А галстук итальянский, белый с синими звездами. Как же его звали".,.

В разгар нашей дискуссии дверь неожиданно открывается, и на пороге возникает массивная фигура Меншутина. Девушки сконфуженно умолкают. Но Меншутин, узнав меня, улыбается и обеими руками делает успокаивающие движения, как бы прижимая всех нас к своим стульям.

- Занимайтесь, занимайтесь,- говорит он покровительственным тоном и несколько свысока, слов

но мы выполняем прямое его задание.- Не буду вас отрывать и попрошу...- он строго оглядывает девушек - ...отнестись к беседе с товарищем со всей серьезностью.- После чего он оборачивается ко мне и уже совсем другим тоном, почти дружески спрашивает: - Вы потом заглянете ко мне, надеюсь"

- Постараюсь вас не обременять,- улыбаюсь я.- Девушки, кажется, мне во всем уже помогли.

- Нет, нет, прошу,- непререкаемым тоном возражает Мсншутин.- Все обсудим. Это вам пригодится. Так что жду,- твердо заключает он и уходит.

Девушки уже так освоились со мной, что не скрывают своего отношения к начальству.

- Душечка Христофорыч,- насмешливо говорит ему вслед Нина.- Он всегда неотразим.

- А экстерьер какой,- добавляет Наташа.- Смерть девкам.

Но амурные дела товарища Меншутина меня сейчас не занимают. Уж, конечно, не из-за несчастной любви к нему покончила с собой Вера Топилина. И я возвращаю моих собеседниц к прерванному разговору. Солидный список <ухаживателей> меня не беспокоит. Беспокоит другое: все они, так сказать, из одного <ряда>, вес <ходоки> из разных концов страны, познакомившиеся с Верой на ее работе. Что ж, у нее не было других знакомых" Этого же не может быть! Просто какая-то существенная сторона Вериной жизни целиком выпадает из моего поля зрения. О ней, видимо, никто из этих девушек ничего не знает, даже Люба.

Уважаемый Станислав Христофорович встречает меня нетерпеливым вопросом:

- Ну-с, каковы наши успехи" - И широким жестом указывает мне на знакомое кресло возле журнального столика.

- Ничего,- говорю я, доставая сигарету из протянутой мне пачки.- Понемногу работаем.

Мой уклончивый ответ ничуть не смущает Меншутина, и он принимается поучать меня. Небрежно, великодушно и солидно, как профессор явившегося на консультацию студента, сам упиваясь и гордясь своей эрудицией.

79

Вскоре, я замечаю, что его интересует еще одна тема: что рассказали его сотрудницы о нем самом. Вопросы на эту тему он задает как бы по пути, мимоходом, но настороженно вслушиваясь в мои ответы. Постепенно, однако, он успокаивается, поняв из моих ответов, что я вовсе не интересовался этой щекотливой темой.

Как и следовало ожидать, разговор с Меншути-ным ничего нового не дал. Тем не менее расстаемся мы с ним вполне дружелюбно, и это, по-моему, нам обоим уже стоит некоторых усилий. Станислав Христофорович, кажется, остается недоволен моей сдержанностью.

Выхожу я из министерства, когда рабочий день заканчивается.

Я уже предупредил Гришу Воловича, что вечером I приеду к нему. Мы хотим пока сами, без начальства, подвести кое-какие предварительные итоги, обменяться информацией, мнениями, поспорить и вообще <повариться> в деле, как выражается наш Кузьмич.

Первый, кого я, к своей радости, застаю в тесном кабинетике Воловича, это Петя Шухмин, уже успевший вернуться из Подольска. Днем ему передали по телефону из Москвы адрес Нины Топилиной, теперь уже Сорокиной, Петя побывал у нее дома и со-эбщил о случившемся несчастье.

- Завтра утренним поездом приедет,- говорит Петя.

Между тем кабинет наполняется людьми. Пришли все сотрудники, участвующие в работе по этому делу.

- Григорий Александрович, а можно мне доложить"- обращается к Воловичу молодой вихрастый паренек, которого я раньше тут не видел,- совсем, наверное, зеленое пополнение.- Мы ведь кое-что нашли как-никак,- азартно добавляет он.

7484

?84862

Гриша Волович улыбается, и по этой улыбке я вижу, что паренек ему нравится и он готов ему многое простить, в том числе и вот такое выскакивание <поперед всех>.

- А почему не Константин Прокофьевич? - все-таки спрашивает Гриша, видимо, из чисто педагогических целей.

- Так он мне поручил!

- Пусть, пусть,- басит кто-то за моей спиной. Впрочем, старого оперативника Сухарева я знаю

давно и уважаю тоже давно. Его уважают все, кто его знает.

- Ну, Володя, давай,- соглашается Волович.

- Значит, так,- с подъемом начинает тот.- Задание у нас было сложное, как вы понимаете. Найти тех двух, которые в тот вечер очутились на стройплощадке одновременно с Верой Топилиной и ее спутником. Мы рассудили так. Вернее...- паренек сбивается и под добродушные смешки товарищей, краснея, поправляется:-В общем... Константин Прокофьевич, конечно, рассудил.

Да, Сухарев рассудил. Откуда эти двое могли прибрести на стройку с бутылкой водки, чтобы там ее, видимо, распить" Скорей всего, они ее только что купили и торопились побыстрее выпить. Только что купили! И Константин Прокофьевич с Володей, вооруженные немногими приметами, направились в обход ближайших магазинов, где торгуют вином. Это, однако, ничего не дало. Во-первых, ни один продавец не мог вспомнить среди последних покупателей в тот день низенького в телогрейке и высокого в шляпе. К тому же и время их появления на стройплощадке - около одиннадцати часов вечера,- указывало, что водка, если она не была куплена заранее, могла быть приобретена в этот час только в единственном по-соседству дежурном магазине, где, однако же, продавщица этих двоих среди покупателей тоже не вспомнила. Оставались, правда, еще в округе две закусочные и кафе, но переплачивать там за водку эти дзое вряд ли стали бы.

Вот тут-то Сухареву и пришла в голосу поистине гениальная мысль: а что если они получ ли ту бутылку как премию или как плату в том :чс самом дежурном магазине? И предположение блестяще подтвердилось. Действительно, около десяти часов вечера в магазин привезли с холодильника рыбу: днем водитель и грузчики не уп-д^ились со всеми ездками, и последний маршрут пришлось делать так поздно. Грузчики получили от обрадованного директора, заждавшегося своей рыбы, королевское вознаграждение и рыбой и водкой. Грузчиков было двое, и по приметам они весьма смахивали на тех, которых видел Сергей.

Установить автобазу, откуда подавалась машина, не составило труда. Водитель ее легко вспомнил грузчиков и назвал их имена: Федор Мухин и Иван Зинченко. И вот вчера Сухарев и Володя выяснили, что оба грузчика исчезли и уже вторую ночь не являются домой. Не удалось их отыскать и сегодня На работе они тоже в эти дни не появились.

- Поиски мы продолжаем, - тем не менее весьма оптимистично заключает свой рассказ Володя.

- Ну, давай ты теперь, Николай Иванович,- обращается Волович к другому сотруднику и поясняет мне: - Он тем соседом занимается, на которого Жилкин указал.

- Разобрался я в их делах. Разобрался...- повторяет Николай Иванович, откашливаясь.- Исходные данные оказались не совсем точные. Надежда Горбачева - верно, проводник. А муженек ее, Петр,- директор вагона-ресторана. Зашибает, небось, будь здоров сколько, и слева и справа. А потому вопрос: зачем ему соседку грабить" Чушь собачья! Тем более что и отношения у них были вполне нормальные. Не один год, между прочим.

- Выходит, врет Жилкин"- спрашиваю я.

- Врет,- убежденно отвечает Николай Иванович.- Что он, разве дорого возьмет, чтобы соврать"

- А он действительно все эти дни был в отъезде"- спрашиваю я. - Тогда с ним вообще нет вопроса.

- Вот тут-то как раз одна закавыка. Дело в том, что вечером в понедельник вагон пришел в Москву, а утром уже ушел. Всю ночь его грузили, ну, и там всякий мелкий ремонт и технический осмотр. В таких случаях, как мне пояснили, директор домой не уезжает.

- Ну, а как было в данном случае"-спрашиваю я и тут же досадливо машу рукой.- Впрочем, у кого это теперь можно выяснить!..

- Совершенно точно. Вагон в рейсе.

- Когда возвращается?

- Завтра. В Двадцать один тридцать.

- И на этот "раз Горбачев, надо думать, будет ночевать дома?

- Видимо, да. Если чего-нибудь не случится.

- Значит, спокойнее все-таки встречать его на вокзале, в момент прибытия поезда,- заключаю я,

- Так и сделаем,- подтверждает Гриша Волович.

- Теперь третье направление поиска,- говорю я Воловичу.- Машина, которая в ту ночь стояла во дворе, под окнами. Кто ею занимается?

- Я сам,- недовольно говорит Гриша.- Получив личное на то указание начальства. Пока удалось только установить, что машина служебная. Во-вторых, на ней противотуманные фары. Никто не видел, как она въехала во двор и как уехала. Но водитель в ней сидел, не уходил, его заметили. Вот, пожалуй... Да, еще - машина черная или темно-синяя. Теперь все. Не густо, как видишь.

- Тем не менее...

- Да, конечно,- подхватывает Гриша.- Вот теперь хлопцы обшаривают все автохозяйства. Ведь без путевки ни одна государственная машина не выйдет на линию, тем более ночью.

- Товарищ Лосев, а как обстоит дело по линии любви"- чуть запнувшись, спрашивает со своего места Володя.

- По этой линии,- усмехаюсь я,- составлен первый список из числа приезжих в Москву. Дано поручение нашим товарищам на местах проверить, выезжали эти люди в указанные дни куда-нибудь или нет, а если выезжали, то куда именно. Вот ждем ответов.

- Маловато это все,- с досадой замечает за моей спиной Сухарев.- Версия-то важная.

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Кажется, понимают это и все остальные, кроме Володи, судя по его настороженному, пытливому взгляду, устремленному на меня. И я, главным образом ради него, подтверждаю:

- Конечно, маловато. Надеюсь, что после разговора с сестрой и со школьной подругой появится еще кое-кто по этой линии.

- А пока что главным остается, думаю, поиск этих прохиндеев-грузчиков,- спокойно произносит Сухарев.

В самом деле, почему Зинченко и Мухин не являются домой ночевать" Грузят ночью какие-нибудь вагоны на железной дороге? Ну, а почему они не являются домой утром? Вот и на работу тоже последние два дня не показываются. Почему?

В конце концов мы решаем, что надо ехать снова к Зинченко и Мухину домой, сейчас ехать, немедленно, и ждать их там хоть до утра. Другого выхода нет.

Я звоню Кузьмичу и докладываю ему наше решение.

- Бесполезное это дело,- сухо отрезает он,- в доме их ждать. Каждую ночь будете дежурить, что ли" А между прочим, и там и там - семьи. На следующий день вся округа будет знать, что милиция у них по ночам дежурит. Тут надо по-другому. Надо, пожалуй, организовать засаду где-то невдалеке.

- Но мы хоть с обстановкой там познакомимся.

- Для этого ночевать там не требуется.

Но меня охватывает раздражение и упрямство. Хуже-то от этого, во всяком случае, не будет. И какой слух" Ведь одну ночь всего мы там пробудем. А вот польза вполне возможна. Так я и говорю Кузьмичу. Но он больше ориентируется, кажется, не на мои слова, а на то, как я их произношу.

- Не лезь в бутылку, Лосев,- сердито говорит он.- И слушай, что тебе говорят. Отправляйтесь-ка по домам.

- Я не согласен, Федор Кузьмич. Как хотите,- с раздражением говорю я.- Дыхнуть самостоятельно не даете.

Это моя первая крупная стычка с Кузьмичем, и я сам удивляюсь, как это меня вдруг повело на нее. Видимо, удивляется и Кузьмич. ' - Дыхнуть, говоришь, не даю? Гм... Ну, ладно. Попробуйте. Учиться надо и на ошибках. Дай-ка мне адреса, куда едете...

Я кончаю разговор. Товарищи мои смотрят на меня с немалым уважением. Вступить в спор с Кузьмичем не каждый решится. Я же очень горд одержанной победой, но стараюсь это не показывать.

Мы условливаемся, что к Зинченко - тому низенькому, в телогрейке, который нес водку,-поедут Сухарев и Володя, а ко второму, Мухину,- Гриша Волович и я.

Пока мы все это обсуждаем и решаем, я как-то не задумываюсь, что меня ждет бессонная, тревожная ночь в чужом и отнюдь не гостеприимном доме, что на улице холод и слякоть, и пронзительно свистит за окном ветер, и живет этот Мухин у черта на куличках, я и не слышал никогда про такую улицу или проезд.

Я проверяю пистолет, которым, слава богу, давно уже не пользовался. Будем надеяться, что и на этот раз воспользоваться им не придется. Тем не менее проверяю я его весьма тщательно.

И вот мы едем с Гришей в дежурной машине по вечерней, залитой огнями Москве. Путь наш далекий, в сторону Южного порта и еще дальше.

За это время Гриша успевает мне кое-что рассказать о Федоре Мухине. В местном отделении милиции его, оказывается, хорошо знают. Это отпетая личность. У него уже есть судимость за кражу, и он около трех лет отбывал наказание в колонии. Прописали его снова в Москве только поверив его клятвенным заверениям, устным и письменным, что он не только сам ничем больше не нарушит общественный порядок, но и бывшим своим дружкам не позволит это делать. Не последнее значение имело и то обстоятельство, что в Москве проживала его семья - старуха мать и жена с двумя детьми. Мыслимое ли дело было им сниматься вслед за ним в чужие края? Да и факты подтверждали, впрочем, и так очевидную истину, что человек, возвращаясь из заключения в родную семью, в знакомый коллектив

5. <Юность> - 6.

на работе, быстрее становится на ноги, чем один-одинешенек в чужом городе.

Однако с Мухиным все получилось неудачно. Вернулся он домой года два назад. На фабрику, где раньше, до ареста, работал слесарем, он поступить не пожелал. Стал перебиваться случайными заработками, пьянствовать, появились и дружки. Силой бог не обидел Мухина, здоровяк он отменный, к тому же задира и наглец, а когда напьется, то, говорят, такая в нем лютая злость просыпается, что страшно к нему подойти - убьет. Семья от него стонет и плачет. Он слушается, оказывается, только мать, в пьяном виде даже больше, чем в трезвом. Мать-старуха молчаливая, злющая и твердая, как кремень. Жена уж сколько раз от Мухина собиралась уходить, но старуха не отпускает, и та ей подчиняется.

Вот какие интересные подробности сообщает мне Гриша, пока наша машина несется по знакомым, а потом уже и мало или совсем не знакомым улицам.

Изрядно проплутав по темным, кривым улочкам, мы, наконец, обнаруживаем нужный нам проезд. В нем всего-то два дома, а по другой стороне тянется длинный, местами покосившийся забор. Один из двух домов тот, который нам нужен, но под этим номером числится целых пять или шесть <строений>.

Мы стучим в один из домиков и после осторожного разговора выясняем, что нам нужно <строение - 3>. Этот ушедший в землю домишко расположен в самой глубине обширного темного двора.

Машину мы вынуждены отпустить, и у нас такое Ощущение, что вместе с ней обрывается последняя связь с внешним миром.

Но и идти прямо в это <строение> и спрашивать Федьку тоже нельзя. Сперва следует хоть бегло осмотреть этот огромный темный двор. Мало ли что может произойти, и предварительное изучение -<места действия> стало у нас законом.

Мы медленно обходим двор, приглядываемся, прислушиваемся, запоминаем. Двор, хотя и большой, но совсем не просторный, и так и эдак расположились в нем большие и малые сараи и сарайчики, то и дело образуя темные закоулки и тупики. Да и сами <строения> разбросаны по двору без всякого порядка. Одно из них оказывается двухэтажным, каменным, а остальные - деревянные, в один этаж. Из некоторых окон струятся в темный двор золотистые полоски света, и слышатся голоса. К каждому домику прилепились еще какие-то пристройки, крылечки с навесом.

Ежась от пронизывающего ветра, мы добираемся наконец до <строения - 3>. Огибаем его, находим крыльцо и, поднявшись по скрипучим ступенькам, с трудом разбираем корявую надпись белыми буквами на железном почтовом ящике: <Мухиным>.

Тут мы ситуацию приблизительно знаем: жена, старуха мать, дети. Больше в этой половине дома никого не должно быть.

На стук нам никто не открывает. И мы стучим снова, уже сильнее и требовательнее. Звонка мы в темноте так и не нашли.

- Ну, чего расстучались-то,- раздается за дверью суровый старушечий голос.- Чай, не в казенку стучитесь, а в дом к людям. Чтоб вам кулаки обломать, ироды. Кого надо, спрашиваю?

- Федора,- громко говорит Гриша.- Откройте, мамаша.

 - Ну, да. Конечно. Каждому открой. Нет его!

- Все равно откройте, мамаша. Нам с вами поговорить надо.

- Это кто же вы такие будете, чтоб со мной разговаривать"

Старуха упорно не желает открывать дверь. Но у Гриши ангельское терпение.

- С работы мы, - говорит он миролюбиво. - Из комитета.

- Какого еще комитета".,. - ворчит старуха.

Но, видимо, эта солидная рекомендация на нее действует. За дверью гремит засов, щелкает один замок, потом второй, и дверь, наконец, приоткрывается.

На пороге стоит низенькая толстая старуха в драной меховой жилетке, из-под темного платка выбиваются пряди седых волос.

- Тише галдите-то,- сердито предупреждает она.- Дитев только-только уложили.

- Ладно, ладно, не разбудим,- успокоительно отвечает Гриша.- Сами вот вы только...

- А ты не указывай. Я, чай, у себя дома,- обрывает его старуха.

Мы оказываемся в маленькой, тесной передней. Я чуть не задеваю головой низкий, потемневший от времени, дощатый потолок. В нос бьет какой-то горько-кислый запах - не то квашеной капусты, не то соленых грибов.

Через маленькую, кособокую дверку в тонкой, словно фанерной, стене мы заходим в полутемную, обшарпанную комнату с грязными обоями.

Старуха идет вслед за нами и останавливается в дверях, исподлобья буравя нас подозрительным, неприязненным взглядом.

- Ну, и чего надо" - спрашивает она.

- Нам Федор нужен,- вступаю в разговор я. Старуха вздергивает вверх розовый, весь в седых

волосинках подбородок и со злостью смотрит на меня.

- А я говорю, нет его. Чай, не глухой"

- Где же он"- не повышая голоса, снова спрашиваю я.

- Почем я знаю,- отрезает старуха.- Не докладывает он мне.

- Тогда позовите, пожалуйста, Анну Сергеевну,- все тем же тоном говорю я.

Мне кажется, старуху больше всего злит этот ровный, спокойный тон, она привыкла к крикам и ругани.

- Да на кой вам Федька-то".,. Что вы человеку дыхнуть не даете".,.- с подвыванием выкрикивает она.- Отцепитесь за ради Христа. Покоя он через вас лишился. Дома родного боится...

У меня не остается сомнений в том, что Федька скрывается и явно чего-то боится. Неужели это он и Зинченко убили Веру Топилину?

В этот момент дверь за спиной старухи приоткрывается, и в комнату робко заглядывает худенькая женщина.

- Вы меня, что ли" - негромко спрашивает она.

Старуха недовольно сторонится, и женщина заходит в комнату, нерешительно и испуганно смотрит на нас, теребя концы платка.

- Где ваш муж, Анна Сергеевна"- спрашиваю я.- Он нам очень нужен.

- Нету его...- тихо отвечает она, опуская глаза. - Уже вот третий день, как нету.

- А за вещами его кто приходил" - неожиданно спрашивает Гриша.

- Да Иван.

- Ну, вот. Значит, он у Ивана.

- Нет, что вы, что вы!..- почему-то пугается Анна Сергеевна.- Нету их там...

- Ты, милая, разболталась чего-то,- сердито обрывает ее старуха.- Ничего-то не варит глупая твоя башка.

- Так они же спрашивают...

- Мало чего они спросят. А у тебя у самой тут 66 что, мякина? - Старуха с силой стукает женщину по лбу, и та в испуге отшатывается от нее.- Они кто" Чужие люди, неведомые. А он тебе муж родной...

- Ну, ладно,- вмешивается Гриша.- Вы, мамаша, не очень-то руки распускайте. И язык, кстати, тоже. Не глупее вас Анна Сергеевна.- И поворачивается к жене Мухина.- Вы нам разрешите Федора обождать" Мы вам не помешаем.

Он разговаривает с ней подчеркнуто уважительно, с оттенком явного сочувствия и даже симпатии. И это, по-моему, особенно злит старуху.

- Пожалуйста,- тихо отвечает Анна Сергеевна.- Ждите, раз надо.

Гриша смотрит на меня, и я киваю в ответ.

- Это докуда же вы ждать будете? - грозно спрашивает старуха, упираясь кулаками в бока.

- Докуда придется. Хоть до утра.

- Да я тут сплю, ирод!

- Так мы на кухне посидим. И условие,- строго предупреждает Гриша.- Кто .ни постучит, открывать будем мы.

- Да ты кто такой, чтоб командовать" - взвизгивает старуха и грозно надвигается всем своим тучным телом на Гришу.

Невысокий, худощавый Гриша кажется рядом с ней мальчишкой, и хохолок на затылке у него торчит тоже совсем по-мальчишечьи.

- Кончайте, мамаша, шуметь,- говорит Гриша.- Уже вот одиннадцать часов. Спать пора вам.

Мы располагаемся на кухне. В доме постепенно все замирает. В одной комнате спит Анна Сергеевна с детьми, в другой - старуха. Злющая эта старуха долго еще что-то яростно бормочет про себя, кряхтит и бранится. Но, наконец, засыпает и она, клокочущий, громкий храп доносится из ее комнаты.

Мы не спим. Курим, пьем воду и вполголоса беседуем.

Чего только в эти тихие, настороженные ночные часы не поведаешь другу, сидящему рядом. Я рассказываю Грише о Светке, о скорой нашей свадьбе и о всяких проблемах, с этим связанных. А Гриша рассказывает, как ушла от него жена в прошлом году. Первый раз поехала на курорт, в Крым, и там влюбилась в какого-то летчика. Так домой и не явилась. Только письмо прислала: прощай, мол, и вышли вещи в Николаев. А кроме вещей, между прочим, остались две девочки - четыре годика и семь, первоклассница. К Грише после этого приехала мать жены, и живут они теперь вместе. А на письма дочери теща не отвечает. Вот какой переплет. А девочки, между прочим, умненькие, и смышленые, и красивые тоже. Гриша с такой нежностью говорит о своих дочках, что совсем по-другому приоткрывается мне вдруг этот человек.

- Нам бы часам к семи утра управиться,- вздыхает Гриша,- я бы Натку в школу успел отвести перед работой. А то Мария Зиновьевна никак не успевает. И Ниночка еще спит.

Я киваю. Да, неплохо бы к утру управиться.

Как ни неприятно в этом признаться, но, кажется, Кузьмич был прав. Мухин скорей всего не появится в доме. И старуха завтра разнесет по всей округе весть о ночных гостях. А если это дойдет до Мухина, то он, чего доброго, вообще из Москвы удерет. Ищи тогда его.

Бесконечно тянется эта проклятая ночь. Тихо в доме. Даже старуха перестала храпеть. Слышно только, как капает в рукомойнике вода.

Мы уже потихоньку клюем носами. Я смотрю на часы. Три. Самое тяжелое время, середина ночи. Надо сделать по кухне хоть несколько осторожных шагов и встряхнуться. Гриша сонно следит за мной.

Вдруг чуть слышно скрипит кухонная дверь, приоткрывается. На пороге стоит Анна Сергеевна. Поверх ночной рубашки она накинула пальто. Лицо у нее совсем бледное, и губы дрожат. Одной рукой она стягивает на груди края пальто.

Анна Сергеевна останавливается в дверях и тихо, еле слышно спрашивает дрожащим голосом:

- Вы правду скажите, вы не из милиции" Гриша серьезно и сочувственно смотрит на нее и

тоже тихо отвечает:

- Да, мы из милиции, Анна Сергеевна. Женщина вдруг прижимает свободную руку ко

рту и молча плачет, еле слышно всхлипывая и втягивая ртом катящиеся по щеке слезы.

- Ну, что вы, Анна Сергеевна... Ну, что вы... Ну, успокойтесь,- наперебой говорим мы, вскочив со своих табуреток.

Гриша подвигает ей свою.

- Да вы садитесь...

Анна Сергеевна неловко опускается на табуретку, стараясь запахнуть полы пальто.

- Вы... забрать его... пришли".,.- давясь слезами, спрашивает она.

Ладонь ее уже не прижата ко рту, она опустилась ниже и обхватила горло, словно пытаясь помешать рвущимся оттуда словам.

- Нет,- отвечает Гриша.- Пока нам надо только поговорить.

Но она в отчаянии трясет головой.

- Что вы| С ним нельзя говорить) Это зверь. Он и слов-то не понимает!.. Простых слов!.. Я же... я в ногах у него валялась. Я умоляла... не пей, не пей! Семья же у тебя, дети... Как он измывается над ними, надо мной... вы бы видели только... Заберите!.. Христом-богом прошу, заберите... сил моих больше нет так жить...

- Успокойтесь, Анна Сергеевна,- волнуясь, говорит Гриша.- Я вас прошу, успокойтесь. Нельзя так.

Я поспешно протягиваю ей стакан воды.

- Выпейте...

Но она ничего не видит, ничего не слышит, она словно в бреду и не может остановиться.

- Я бы уже давно... но как без отца? Два мальчика ведь... И эта ведьма еще... кружит, кружит... А мне он опостылел, ну, совсем... Со страхом его жду каждую ночь, с жутью... Пьяный, грязный лезет в постель... Скотина чище, ласковей... Трясусь вся... Я вас прошу... - Она вдруг соскальзывает с табурета на пол и тянет к нам руки.- Ну, люди вы или нет".,. И дети же...

Гриша кидается ее поднимать.

Но в этот момент дверь кухни с треском распахивается, и вбегает старуха. Она подскакивает к Анне Сергеевне и наотмашь бьет ее по лицу раз, другой...

- А-а, сука!.. На мужа родного!..- вопит она.- Да я тебя... убью!.. Своей рукой убью!.. Морду ис-кровяню!..

Скрутить старуху оказывается не так-то просто, она вырывается, кидается во все стороны, плюется, кусается и изрыгает площадную ругань. По мне так лучше любой пьяный хулиган, чем вот такая фурия.

Анна Сергеевна забилась в угол и оттуда испуганно наблюдает за безобразной сценой.

А когда нам все же удается угомонить старуху, из-за стенки раздается тонкий детский плач, а другой голос, постарше, к тому же хриплый спросонья, недовольно басит:

- Мам, опять эта стерва на тебя гавкает" Зарежу я ее, увидишь...

- Тише, Юрочка, тише,- давясь слезами, отвечает Анна Сергеевна.- Спи, ради бога.

- Этот, что ли, припер"- продолжает допрашивать детский голос.

- Не пришел, не пришел. Спи.

- Ну и ладно...- засыпая, бормочет за стенкой мальчик.- Пусть только придет...

Старуху мы отводим в ее комнату, и она со стоном и руганью валится на тахту.

Потом мы возвращаемся в кухню, и я говорю Анне Сергеевне:

- Но где же он, Федор"Как до него добраться? Без этого ведь ничего нельзя предпринять.

- Он тут... Он недалеко...- еле слышно шепчет она.- В сарае... там...- Анна Сергеевна делает слабый жест рукой.

Я низко склоняюсь, чтобы уловить эти тихие, шелестящие слова. И в этот момент раздается осторожный стук в окно.

Гриша мгновенно гасит свет, и я раздвигаю плотные занавески. За окном непроглядная темень. Но когда привыкают глаза, я начинаю различать возле дома чьи-то неясные тени, двух или даже трех человек.

- Я открою форточку,- говорю я Анне Сергеевне,- а вы спросите, что им надо.

И толкаю форточку.

- Чего надо" - громко, звенящим голосом спрашивает Анна Сергеевна.

- Здесь Лосев" Или Волович"- доносится со двора чей-то знакомый голос.

Свои! Уж не прислал ли кого-нибудь за нами Кузьмич? Так или иначе, но это свои. И я откликаюсь:

- Здесь мы. Это кто"

- Володя! И Константин Прокофьевич тоже здесь. Выходите. Дело есть.

- Сейчас!

Я закрываю форточку и обращаюсь к Анне Сергеевне:

- Так где же этот сарай, вы нам покажете?

- Ой, боюсь!.. Хотя... когда Федор придет домой, она ему все скажет... Он и взаправду убьет... Ну, что за жизнь, господи....

- Так покажите же нам этот сарай. Хотя бы издали.

- Да, да... издали... сейчас оденусь.

- Мы обождем на крыльце,- говорит Гриша.

Во дворе нас ждут Константин Прокофьевич, Володя и с ними какой-то незнакомый паренек.

- Товарищ из штаба дружины,- поясняет мне Володя и, обращаясь к пареньку, солидно, хотя и дружески, говорит: - Все. Спасибо. Вы свободны.

Оказывается, наши товарищи неожиданно получили вполне достоверные данные о том, что Иван Зинченко, которого они ждали у него в доме, находится у Мухина.

- Сейчас нам покажут, где они,- загадочно и чуть торжествующе говорит Гриша.

Вскоре на крыльцо выходит Анна Сергеевна, и мы в кромешной тьме молча следуем за ней, то и дело спотыкаясь и налетая друг на друга. Как слепцы, вытянув вперед руки, мы ощупываем стены и углы бесчисленных ветхих сараев, между которыми мы порой еле протискиваемся. Анна Сергеевна изредка останавливается и поджидает нас. Она легко ориентируется в этом лабиринте.

Пока мы пробираемся вслед за Анной Сергеевной, я пытаюсь составить план дальнейших действий. Прежде всего надо будет неслышно обследовать тот сарай снаружи, а потом уже попытаться проникнуть в него, если...

Но тут я неожиданно в темноте наталкиваюсь на остановившуюся Анну Сергеевну.

- Вон, видите? - волнуясь, шепчет она и, притянув меня за рукав к себе, указывает другой рукой

в сторону неясно темнеющего и. кажется, довольно большого сарая в нескольких шагах от нас.

- А кто там еще, кроме Федора? - тоже шепотом спрашиваю я.- Не знаете?

- Откуда же мне знать" Иван, небось,- торопливо отвечает Анна Сергеевна и добавляет: - Ну, я побежала.

Она мгновенно растворяется в темноте. Да, сами мы в жизни не нашли бы этот сарай, не только ночью, но, наверное, и днем тоже.

Как же надо было оскорбить и обидеть женщину, унизить ее и заставить возненавидеть бессильной и оттого еще более жгучей ненавистью, чтобы она решилась на такой поступок!

Тем временем мы, не сговариваясь, осторожно и неслышно обследуем снаружи сарай. В темноте, когда больше доверяешь рукам, чем глазам, это занимает немало времени. В конце концов мы устанавливаем, что дверь тут одна и она плотно заперта изнутри. Больше никаких выходов иэ сарая обнаружить нам не удается.

У нас с собой фонари, но мы не решаемся пока

?4635120

прибегнуть к их помощи. Поэтому все приходится обшаривать на ощупь, при этом чутко прислушиваясь к тому, что происходит в сарае. Но там стоит глухая, просто мертвая тишина, и на миг у меня даже закрадывается сомнение: да есть ли там вообще кто-нибудь" Вот только дверь... она заперта. А снаружи торчат пустые петли для замка. И в ней нет врезного замка, который можно запереть ключом снаружи. Нам не удалось его нащупать. Значит, дверь заперта изнутри. Мы собираемся в стороне от сарая и шепотом обсуждаем, как поступать дальше. Тихо отпереть дверь не удастся. Это ясно. Взламывать ее бессмысленно. Может быть, постучать и вызвать Федора, в крайнем случае объяснив ему через дверь, что сопротивляться бесполезно и даже вредно" Пожалуй, ничего больше не остается, и это самое разумное.

- Чердак,- шепчет Константин Прокофьевич.- Вон он какой высокий. Наверное, есть перекрытие. Надо бы обследовать. А потом уж стучать.

Верно. Чердак надо непременно обследовать. А вдруг через него можно неслышно проникнуть в сарай" Кроме того, через него можно и скрыться из сарая.

После короткого совещания на чердак вскарабкивается Володя, предварительно встав мне на плечи.

- Только тихо,- шепчу я ему.- Медленно и тихо...

Довольно простая эта процедура занимает, однако, немало времени. Ведь каждое движение - на ощупь, <семь раз отмерив> и приладившись.

Но вот Володины ноги отделяются от моих плеч. Он подтягивается на руках и осторожно протискиэа^ ется в небольшое чердачное оконце, которое он предварительно с трудом открыл, чуть не обломав ногти и знатно намяв мне плечи.

Я прислушиваюсь. В сарае по-прежнему тихо. Зато на чердаке я улавливаю шорох и скрип досок. Наверное, Володя убедился, что там есть перекрытие, и теперь передвигается по нему в темноте, пытаясь отыскать спуск вниз.

Наступает самый трудный и рискованный момент в операции.

Правда, у нас нет никаких оснований предполагать, что люди, находящиеся в сарае, представляют хоть какую-нибудь опасность. Совсем, казалось бы, безобидное дело у нас к ним, и можно было бы вести себя открыто и безбоязненно.

Но люди эти почему-то скрываются и вот уже третьи сутки не ночуют дома. И это уже само по себе в какой-то мере настораживает нас. Но главное даже не в этом. Главное - острое ощущение опасности, которое каждый из нас испытывает и которому мы привыкли доверять. Его лишен, пожалуй, еще только Володя по молодости и неопытности.

Да, я улавливаю его неосторожные движения там, наверху, на чердаке, досадую на его излишнюю торопливость и какую-то небрежность в движениях, которая бьет мне по нервам. Вот опять неосторожное движение, опять излишний шум.

И вдруг... Грохот!

Грохот обрушивается на нас, как обвал. И сразу крики, чьи-то яростные возгласы, возня, удары.

Мы кидаемся к дверям сарая, уже не таясь, не заботясь о шуме, который производим. В наших руках вспыхивают фонари, и мы втроем наваливаемся на дощатую дверь сарая.

- Федор, открой! - кричит Гриша.- Немедленно открой!..

В этот момент из сарая раздается, покрывая на миг крики, ругань и шум борьбы, высокий и отчаянный Володин вскрик:

- А-а!..

И тут же до нас доносится чей-то захлебывающийся, яростный голос:

- Назад, гады!..

Но у нас в ушах стоит еще Володин крик. Больше ничего мы воспринять не можем.

Я, разбежавшись, всем телом кидаюсь на шатающуюся уже дверь и вместе с рухнувшими ее створками вваливаюсь в сарай, падаю, больно ударяюсь грудью о поломанные доски.

А в сарай уже, перепрыгивая через меня, врываются Сухарев и Гришо Волович

И тут же гремит выстрел...

Он раздается, как мне кажется, откуда-то сверху. Одновременно я слышу крик Гриши, ощущаю какой-то толчок, и на меня валится Константин Прокофьевич, потом он вскакивает и не своим голосом кричит:

- Григорий!..

Все это происходит в считанные секунды. И вот уже я, поднявшись но ноги, хватаю какого-то человека, пытавшегося юркнуть мимо меня в дверь. Хватаю заученной, мертвой хваткой, задыхаясь от боли и вдруг нахлынувшего на меня отчаяния. И человек, которого я схватил, вскрикнув, валится на землю.

Я оглядываюсь, вижу, как Володя старается дотянуться до человека, которого я повалил, вижу, как стоит на коленях Сухарев над распростертым Гришей, и уже порываюсь кинуться к нему, но в этот момент до меня доносится шум на чердаке, и я, еще ничего не соображая, все-таки кидаюсь назад, во двор, и там уже слышу, как за углом сарая что-то обрушивается на землю, слышу чье-то прерывистое, тяжелое дыхание и топот ног.

Человек убегает, и я, ие раздумывая, кидаюсь за ним.

Это тот, кто стрелял. Я уверен. Это самый опасный из всех, кто был в сарае. И он выстрелил в Гришу. Его надо поймать во что бы то ни стало. И я его поймаю, поймаю...

У меня бешено колотится сердце и не хватает дыхания. Несмотря на то, что в руке у меня фонарь, я то и дело больно стукаюсь о какие-то выступающие из темноты бревна, углы сараев. У меня нет времени вглядываться, я боюсь отстать, боюсь, что вот-вот перестану вдруг слышать топот ног впереди. Только бы вырваться из этого лабиринта.

Но тут из темноты гремит выстрел, за ним второй.

Я падаю и слышу сверлящий свист пуль над головой. Я невольно плотнее прижимаюсь к земле, гашу фонарь и свободной рукой нащупываю и вытаскиваю пистолет. Ну что ж. Раз так, то что ж... Сейчас я тоже буду стрелять, на любой шорох, на любой звук.

Но тихо кругом. И вдруг... Снова топот ног.

И тут же я вскакиваю и бегу вперед.

Где-то хлопают двери, в окнах вспыхивает свет. Выстрелы разбудили людей в домах, слышны испуганные голоса.

Но все это не задерживается в моем сознании. Я знаю одно: мне надо бежать, быстрее бежать, еще быстрее, надо догнать, схватить того, чей удаляющийся топот ног я все еще слышу.

И только через минуту, выбежав, сам не ожидая того, на какую-то пустынную, полутемную улицу, я вдруг понимаю, что человек, за которым я гнался, исчез, мне его уже не догнать.

(Продолжение следует.)

Тур ХЕЙЕРДЛЛ

Отрывки из книги

ФЙТУХИВЙ

Замечательный норвежский ученый, путешественник, писатель Тур Хейердал стал известен всему миру после легендарного плавания в Тихом океане на плоту <Кон-Тики> в 1947 году. В Советском Союзе его рассказ об этой экспедиции впервые был напечатан в журнале <Юность> в ?? 2-4 1955 года в переводе с норвежского языка Л. Жданова.

Но мало кто знает, что удивительный путь этого выдающегося человека начался еще до войны. Уже в двадцать два года он отправился в интереснейшую экспедицию на Маркизские острова, и год, проведенный в Полинезии, на всю жизнь определил его научные интересы.

В 1974 году на многих языках одновременно вышла книга Тура Хейер-дала <Фатухива>, посвященная этой экспедиции. Собственно, он больше тридцати лет назад рассказал о своем маркизском эксперименте в маленькой книжке <В поисках рая>. Но теперь Тур Хейердал вернулся к этой теме, вооруженный многолетним опытом ученого и мыслителя, и она заиграла новыми, актуальными гранями. Человек и природа, молодежь и завтрашний день - вот основные вопросы, которые волнуют автора.

Книга написана в острополемическом тоне, и, читая ее, надо помнить, в каком обществе она писалась, против каких явлений направлены критические стрелы. Во время своей первой экспедиции Тур Хейердал сперва побывал на Таити, потом прибыл на остров Фатухиву в Маркизском архипелаге, с Фатухивы после разных приключений на время перебрался на Хи-ваоа, но затем вернулся на Фатухиву и довел до конца эксперимент с возвратом к природе.

Мы предлагаем читателям <Юности> несколько отрывков из книги <Фатухива> в переводе Л. Жданова.

прощай, цивилизация

озврат к природе? Прощай, цивилизация? Одно дело - мечтать об этом, совсем другое - осуществить мечту. Я сделал такую попытку вернуться к природе. Разбил часы о камень, перестал стричься и бриться. Лазил за пищей на пальмы. Обрезал все нити, связывающие меня с современным миром. Босиком и с пустыми руками решил обосноваться в дебрях, слиться воедино с природой.

Сегодня меня прозвали бы <хиппи>-волосы ниже плеч, усы видно со спины. Я бежал от бюрократии, технологии, от железной хватки двадцатого столетия. Единственная одежда, когда я вообще был одет,- пестрая набедренная повязка; дом - сплетенная из золотистого бамбука хижина. Жалова-

нья не надо, ведь у меня не было расходов, я возвратился в мир, где звери и босоногие люди могли :ами добыть себе все необходимое, не задумываясь о завтрашнем дне. Чем не мечта хиппи" Путешествие в неведомое... Но путешествие без наркотиков. Реальное, настоящее, тщательно продуманное и подготовленное.

И начал я готовиться к этому отчаянному предприятию еще в школе. Жил я в увитом плющом беленьком доме, в маленьком городке на берегу Осло-фьорда. Ни тебе смога, ни загрязнения. Никакого стресса - ничего такого, что побуждало бы человека к бегству. Никаких хиппи. Самые большие здания в городе - деревянная церковь и принадлежащая отцу кирпичная пивоварня. Воздух чистый, речка прозрачная. В лесу можно спокойно пить из любого ручья.

В гавани тоже вода как стеклышко. Мальчишки с удочками любили сидеть на пристани и смотреть на рыбешек, которые стайками подходили понюхать насадку. Видно камни и водоросли на дне. А поодаль стояли на якоре суда китобойной флотилии. Они привозили домой тысячи тонн жира - далеко на юге в морях еще ходило несметное множество китов-великанов. Китобойный промысел, вывоз леса - маленький Ларвик процветал.

По-прежнему на мощеных улицах Ларвика мерно цокали копыта и рокотали железные ободья. Зато зимой все было бело и тихо, хотя первые автомобильные гудки уже примешивались к перезвону бубенцов. Утром отец с наслаждением шел пешком в контору, после работы наслаждался прогулкой домой, где его ждал мирный обед в кругу семьи и долгий послеобеденный сон. Не было никакой гонки, люди носили большие карманные часы, где цифру от цифры отделяли широкие просветы.

Из двух высоких окон моей спальни на втором этаже открывался великолепный вид на фьорд, на спускающийся уступами город. Белые карнизы и красная черепица просвечивали сквозь деревья, на задних дворах горланили петухи. С другой стороны - невысокие лесистые пригорки, зеленые дали, ель, сосна, дуб, береза и даже единственная в стране обширная буковая роща. От кровати до окон - два шага... Летом оба окна были распахнуты, и, когда взрослые думали, что я давно сплю, на самом деле я сидел и грезил на подоконнике. Услышу далекий звук колокола на отчаливающем пароходе - и стремглав к окну! Мысли уносили меня вслед за пароходом, к выходу из фьорда, дальше, дальше, в сказочные тропические края где-то там за скалами, обозначающими выход в открытое море. Да, там за скалами простирался безграничный, бесконечный мир, еще не до конца изведанный людьми.

Многое еще оставалось неизвестным. Амундсен достиг Южного полюса незадолго до моего появления на свет; теперь он участвовал в соревновании - кто первым достигнет Северного полюса на самолете, ведь плавание Нансена на <Фраме> через Северный Ледовитый океан показало, что макушка нашей планеты покрыта дрейфующими льдами. Другие экспедиции, в более теплых широтах, передвигались пешком, как во времена Кортеса и Писарро, стирая с карты мира <белые пятна>. Спасательные отряды пробивались в таинственные области Бразилии, где исчез полковник Фосетт, где бродили племена охотников за черепами. Африка и Азия были для меня не просто другими континентами, а чужими мирами, там жили странные люди, они вели себя и думали не так, как мы...

Путешественником, исследователем - вот кем я буду. Проникну в неизведанные области нашего неохватного мира пешком, на коне, на верблюде. Планета Земля еще не успела заметно убавиться в объеме. Правда, Америка стала в четыре раза ближе, чем была во времена Колумба, но и то путь немалый. Три дня уходило у нас с родителями на то, чтобы из Ларвика по узкоколейке и на подводе добраться до нашего горного домика за Лиллехамме-ром. И я был совершенно потрясен, когда друзья показали мне какую-то штуку под названием <радио> - квадратный ящик с дырочками, в эти дырочки мы втыкали провод от наушников и долго спорили, кто из нас в самом деле слышал что-то похожее на далекую музыку.

Мир вступал в новую эпоху. Мои родители приветствовали ее с гордостью и радостным предвкушением. Отец уповал на человеческий разум, дарованный нам господом. Мать верила Дарвину и не сомневалась, что человек становится только умнее и сумеет сделать свою планету еще лучше. Мировая война, сопутствовавшая первым годам моей жизни, больше не повторится. Вооруженные наукой и техникой, люди добьются прочного мира, и жизнь станет идеальной.

Я разделял пламенную любовь отца к природе и страстное увлечение матери зоологией и <примитивными> племенами, однако не понимал, почему они так восхищаются стремлением современного человека порвать все узы, связывающие его с природой. От кого бежать" Или люди испугались обезьяньего предка, которого им представил Дарвин"Всякое изменение вчерашнего мира взрослые приветствовали и называли <прогрессом>, в чем бы оно ни заключалось. Отрыв от природы - <прогресс>. Взрослые настолько увлеклись изобретениями и изменениями, что жали на всю катушку, не задумываясь, к чему это может привести. Цель ясна - мир, преобразованный человеком. Но кто главный архитектор"В моей стране я его не видел. Даже король английский и президент американский не подходили к этой роли. Каждый изобретатель, каждый промышленник, кому только хотелось участвовать в строительстве будущего мира, совал кирпич или шестеренку куда и как попало, предоставляя следующему поколению судить о результатах.

В школе нам рассказывали про человеческий мозг. Дескать, к двенадцати годам заканчивается его формирование. А с нами и в шестнадцать лет обращались так, словно у нас только половина мозга. Словно рассчитывали, что мы станем лучше думать после того, как наши свежие мозговые извилины пропустят через образовательную машину и напичкают нас старыми догмами. Но мы должны думать теперь. Должны теперь составить себе представление о том, что происходит кругом, иначе придется слепо подчиниться и занять отведенные нам места в поезде взрослых, поезде без машиниста.

К шестнадцати годам мной овладела тревога. Вера во взрослых начала колебаться. Выходит, они вовсе не умнее нас, детей... Только что отбушевала ужасающая война. А они уже придумывают новое оружие, страшнее прежнего. Политика, мораль, философия, религия - кругом разногласия. Разве можно спокойно следовать за такими проводниками по дорогам жизни" Не лучше ли поискать более надежную тропу?

Начинались тридцатые годы. В то время не было никаких хиппи. Ни один уважающий себя подросток не вздумал бы бунтовать против родителей, против школы. И каждый парень считал предельным унижением для себя в чем-то походить на девочку.

Мой интерес к естествознанию непрерывно рос. Мне открывалась не только красота, но и замечательная мудрость в конструкции мира, унаследованного человеком. Как только представлялся случай, я отправлялся в поход в лес, в горы, вдоль фьорда. И стремление цивилизации оторвать человека от его исконной среды представлялось мне сомнительным. Нет, взрослые определенно затеяли что-то безумное...

В моем классе нашелся парнишка, с которым явно можно было поделиться своими сокровенными мыслями... Рослый, плечистый и такой же любитель побродить по лесу, как и я. И спорт не был для него всем на свете, он много читал, писал стихи, любил погрезить, пофилософствовать. Мало-помалу я открыл ему свою душу. Он слушал с великим вниманием. Я говорил, что хочу вернуться к природе. Поселюсь где-нибудь в тропиках и буду питаться тем, что растет на деревья*. Я не намерен проводить свой взрослые годы в Европе, где за каждым углом нас подстерегает катастрофа. Вавилонская башня двадцатого века либо рухнет, либо родит новую ужасную мировую войну. Лучше убраться отсюда подальше.

Но нужна тщательная подготовка. Прежде всего физическая тренировка и закалка, ведь я был далеко не здоровяком. А впереди - трудные испытания. И я впервые занялся спортом. Мы бегали в лесу, зимой становились на лыжи. В зимние каникулы запрягались в сани с палаткой и продуктами, уходили на лыжах в горы и ночевали там, недели проводили вдалеке от людей. Потом отказались от палаток, брали с собой только теплые спальные мешки из оленьих шкур и либо Зарывались в снег, либо сооружали иглу на эскимосский лад на вершинах и ледниках нагорий Рондане и Ютунхеймен. Сидя на <крыше мира>, мы любовались упоительными видами, когда заходило солнце или всходила луна.

Такое общение с природой вкупе с книгами по естествознанию и истории первобытных культур из обширной библиотеки моей матери давало мне больше, чем школьные учебники. Отметки у меня были средние, но я от этого не страдал. Меня занимало одно - как найти общий язык с природой.

Девушки... Они меня очень интересовали, но знакомиться я стеснялся. Под давлением родителей я учился в школе танцев, однако девочек воспринимал как людей другого вида, не представлял себе, можно ли разговаривать с ними о чем-нибудь серьезном. Тем не менее возврат к природе я представлял себе только в обществе одного из этих заманчивых созданий.

По-настоящему жил я лишь во грг^я каникул, когда забирался куда-нибудь в дебри. Под голубым небосводом выше границы леса я чувствовал себя куда увереннее; здесь-то я и решился преступить рубеж между полами - познакомился с очаровательной загорелой обольстительницей, которая тоже любила лыжные походы. Золотоволосая деревенская девушка, дочь местного пристава. Мы целую ночь проговорили у камина в горной избушке. Она была вовсе не против того, чтобы, окончив школу, вместе со мной возвратиться к природе.

И вот окончена школа, она отправилась в столицу, чтобы учиться дальше. И тотчас пала жертвой нравов большого города: губная помада, магазины, развлечения... Сам виноват, разве можно было делать ставку на деревенскую жительницу! Надо искать среди городских, которым уже надоела цивилизация. Летним вечером на горной тропе я встретил молодую танцовщицу из Национального театра. Общие друзья познакомили нас. Ловля форели... Танцы у костра... Как она смотрит на то, чтобы покинуть город и вместе со мной возвратиться к природе? Согласна! Бурный восторг. Я нашел спутницу! А через несколько недель она начала поторапливать меня - надо скорее покупать билеты, ей не терпится стать королевой на каком-нибудь полинезийском острове! Как по мановению волшебного жезла, она перестала существовать для меня. Нет, девушки решительно не способны меня понять.

И тут на вечере по случаю окончания школы я встретил Лив. Все шутили, веселились. Прощай, школа! Все танцевали. Кроме меня. Я сидел один у открытого окна и глядел на фьорд, где за лодками переливался лунный след. Неожиданно я обнаружил, что рядом стоит мой товарищ и незнакомая девушка из другого города. Густые светлые волосы, улыбчивые голубые глаза. <К сожалению, я не танцую>. Может быть, прогуляемся? Нет" Ну, тогда просто поговорим. Мы разговорились. Начали с анекдотов, перешли к философии. До чего же умные у нее глаза! Стоит рискнуть...

- А как ты смотришь на возврат к природе? - спросил я вдруг.

- Только чтобы по-настоящему,- ответила она твердо, не раздумывая.

Нам удалось увидеться вновь лишь после того, как мы приехали в Осло, чтобы начать занятия в университете. Я выбрал зоологию и географию, за нее выбрал отец, выбрал, к моему ужасу, политическую экономию.

В моем выборе зоологии как главного предмета отразилось детское увлечение природой. А география должна была помочь мне подготовиться к эксперименту, найти место, где будет лучше всего проводить его в жизнь. Мой интерес к первобытным народам и другим культурам не ослабевал. Теперь внимание сосредоточилось на Полинезии. На неолитическом народе, заселившем далекие острова на востоке Тихого океана. Но какой университет ни возьми, на этнологию Полинезии отводилось всего несколько часов. Мне фантастически повезло. Лучшее в мире частное собрание книг и ученых трудов о Полинезии принадлежало одному состоятельному виноторговцу в Осло, Бьярне Крэпелиену. И хотя я формально занимался зоологией, все свободные часы я рылся в книгах удивительной библиотеки Крэ-пелиена, читал про Полинезию и ее обитателей.

Лив годом позже меня приехала в Осло. Она по-прежнему была готова участвовать в моей попытке осуществить возврат к природе. Но перед нами стояли немалые практические трудности. Минул год, минул другой, а мы все ходили каждый по своим университетским лестницам, нагруженные учебниками по совершенно различным темам.

Только отец мог дать мне денег на поездку в тропики. Только мать могла уговорить его сделать это. Только мои профессора могли убедить ее, что это толковая идея. Только продуманная программа исследований могла побудить моих профессоров одобрить план далекого путешествия поездом и пароходом на противоположный конец земного шара.

После семи семестров и после консультаций со специалистами в Берлине я составил проект, который получил поддержку моих профессоров - зоологов Кристины Бонневи и Ялмара Броха. Отправлюсь на изолированный остров в Тихом океане и попытаюсь выяснить происхождение его животного мира. Как развивалась фауна настоящего океанического острова, не связанного ни с какими материками, выросшего, так сказать, из морской пучины в виде стерильных потоков раскаленной лавы. Лишь после того, как лава остыла, на нее могли попасть разные живые твари - кто вплавь, кто по воздуху, кто с помощью ветров и течений, а кто и на лодках вместе с человеком. Преобладающие ветры и течения, несомненно, играли важную роль; здесь очень кстати пришлись мои занятия географией.

Вот как получилось, что на четвертый год занятий мои профессора убедили мою мать, а мать убедила отца ссудить мне денег на долгое путешествие. Расходы на месте в счет не шли, ведь главная идея как раз в том и заключалась, чтобы вести такой же образ жизни, какой вели первобытные племена.

Моя мама только обрадовалась, когда я сказал, что собираюсь взять с собой Лив. В самом деле, со мной будет девушка, которую она хорошо знает, которая ей нравится. Это совсем не то, что отпускать сына одного на другой конец света, на острова, прославившиеся легкомысленными представительницами женского пола.

Самое трудное наступило, когда Лив села писать письмо своим респектабельным родителям. В обертке из тысяч красивых фраз жестокие слова: прощай, политэкономия, прощай, цивилизация. Выхожу замуж и уезжаю на Маркизские острова. Мама Лив с ужасом прочитала письмо вслух. Отец тяжего оторвался от кресла и проследовал к книжной полке. Энциклопедия... <М> - Маркизские острова... Господи! Чуть не в центре Тихого океана. К тому же старая энциклопедия сообщала, что жители Маркизских островов известны людоедством и безнравственным поведением.

Гром и молния. Понадобилось немало времени, понадобились новые письма плюс посредничество моих родителей, прежде чем возмущенный будущий тесть утихомирился и дал согласие на то, чтобы какой-то неизвестный студентишка умыкнул его единственное чадо.

Лив было двадцать лет, мне двадцать два, когда мы вдруг ощутили себя вольными птицами. Прощай, цивилизация. Здравствуй, природа.

Об окончательном выборе места назначения рассказано в книге о наших приключениях, которая вышла два года спустя. Вышла в Норвегии незадолго перед тем, как Европа была ввергнута во вторую мировую воину. Войну, которую мы предвидели, которой мы опасались...

остров дурных предзнаменований

проснулся от звона тяжелой якорной цепи и увидел, что рядом со мной лежит очаровательная полинезийка. Вечером, когда я укладывался спать, ее тут не было. Вдали, совсем низко над горизонтом, покачивалось солнце - в следующую секунду его заслонил мощный гик. Только я собрался сесть, как пришлось живо прижаться к палубе, чтобы гик не снес мне голову. Неизвестная красавица с развеваемыми ветром черными волосами рассмеялась, потом подтянула одеяло к самому носу. Лив спала по другую сторону от меня, всюду на палубе лежали люди, закутанные в пледы и коврики.

Качка усилилась, и я вспомнил, что накануне мы поднялись на борт шхуны <Моана>, которая стояла на якоре под защитой мыса Ат.уона. Очевидно, остальные пассажиры явились ночью или уже на рассвете. Из трюма доносились громкие голоса, но те, кому был не по душе тошнотворный запах машины и копры, подобно нам, устроились на люке, под самым грот-гиком.

Вскоре с левого борта над качающимся горизонтом показался островок Мотане. Шкипер велел смуглому рулевому править прямо на необитаемый остров. Объяснил, что надо запастись провиантом, свежим мясом.

Неясный силуэт сменился трехмерным ландшафтом, и нашим глазам предстало неожиданное зрелище. Мы-то приготовились увидеть густой зеленый лес, как и всюду, где природа отвоевала земли, покинутые человеком. Но тут ничего подобного. И мы вспомнили, что нам говорили на Хиваоа: на Мотане вмешательство человека начисто погубило лес.

Шлюпка подошла к острову с подветренной стороны, насколько позволял прибой, и мы спрыгнули на скалы у подножия отлогого пригорка.

Несколько полинезийцев, одетые в одни пестрые набедренные повязки, вооружились острогами и нырнули в море, чтобы поохотиться на рыб и лангустов. Остальные поднялись на пропеченный солнцем склон - белый, сухой стерильный песок, мелкие камни, голые плиты... И ослепительно-яркий свет, словно на коралловом пляже. Тут и там стояли сухие кустики с толстыми кожистыми листьями. И вся растительность - ни дерева, ни травинки. Солнце без помех жгло не защищенную древесными кронами землю. Кругом простиралась подлинная пустыня. Иногда нам попадались мертвые белые стволы, будто выгоревшие кости, без коры, без листвы. Голые сучья призрачными пальцами тянулись к голубому небу.

И всюду кости, скелеты, кривые рога, черепа животных. На одиноком мертвом дереве сидел и кукарекал одичавший петух, издали ему отзывался другой

Когда-то здесь жили люди. Нам встречались старые полинезийские фундаменты паэпаэ, искусно сложенные из валунов. На Маркизских островах строители всегда заботились о том, чтобы пол дома был поднят достаточно высоко над сырой лесной почвой. Сырой почвой... От нее не осталось и следа на Мотане. Нигде ни капли влаги, сплошной сухой песок. Правда, в ложбинах и ущельях мы увидели следы былых ручьев с глубокими заводями.

У нас не было проводника, да он и не Нужен был, чтобы ориентироваться на этом голом клочке земли и разобраться, что тут произошло. Остров Мотане представлял собой поле битвы, на котором современный человек одолел природу. На других островах архипелага дебри победили. Здесь-нет. Там, где победили дебри, человек вполне мог обосновываться опять. Здесь - нет. На Ф ту иве и на Хиваоа мы видели, как белый человек пытался утвердиться, пытался улучшить условия жизни для себя и своих полинезийских хозяев. Он ввел свой образ жизни, своих домашних животных-и нарушил баланс природной среды И когда потерпели крах его попытки помочь островитянам и тем самым помочь себе, он отступил. И дебри шли за ним по пятам, местами до самого берега, и вернули всю потерянную территорию.

Поднявшись повыше, мы впервые увидели какую-то живность. Две-три овцы с ягнятами, испуганно блея бросились наутек в сухой кустарник. Тощие, маленькие, с жидкой шерстью...

Яркое, ослепительное солнце показалось мне луной, освещающей заброшенное кладбище... Призрачно-белые деревья - словно памятники над разоренными могилами, среди костей и черепов. Полдень сменился полночью.

Самыми живучими оказались овцы. Те самые овцы, которые, по мысли белого человека, должны были стать полезным добавлением к тому, чем сема

После вылазки па Хиваоа надо бы строить заново...

природа облагодетельствовала островок. На материке дикие хищники помогли бы поддерживать естественный баланс, позаботились бы о том, чтобы от каждой одичавшей пары в среднем оставалось не больше двух ягнят. Но на Мотане с исчезновением человека ничто не мешало овцам размножаться сверх всякой меры. Многочисленные стада поедали всю траву, все листья, выгрызали корешки, обгладывали кору, так что деревья зачахли и остров превратился в пустыню. Без деревьев, защищающих землю от палящих лучей солнца, без корней, удерживающих влагу, каждая капля дождя просачивалась в глубь почвы и исчезала. Высохли ручейки и речушки, не осталось никакого намека на влагу. Биологические часы Мотане не просто остановились- они пошли назад, и теперь стрелки показывали случайному гостю, как примерно выглядела наша планета до того, как из моря на сушу пришла жизнь.

Посещение обреченного островка в море между лесистыми нагорьями Хиваоа и Фатухивы надолго врезалось в память, оно послужило сигналом тревоги, который заставил меня энергично защищать окружающие цветущие ландшафты, когда я уже в пятидесятых годах обосновался в маленькой средневековой деревушке среди лесистых пригорков итальянской Ривьеры. Из года в год сражался я на стороне могучих деревьев, отступающих под натиском человека. Ведь из года в год лесные пожары опустошают средиземноморское побережье Франции и Италии. Прежде главными виновниками пожаров были пастухи, птицеловы, неосторожные туристы Теперь пастухов давно нет, зато на смену им пришли строительные подрядчики, которым <зеленые пояса> стоят поперек горла.

Мотане - далеко не единственное место на нашей голубой планете, где одержимый страстью к удучшениям человек крутит биологические часы в обратную сторону.

пещерные люди

ол пещеры был покрыт слоем гладко окатанной гальки, крупной и мелкой. Из камней побольше я соорудил у входа барьер, мелкую гальку тоже убрал, расчищая ложе для сна. Под камнями был чистый белый песок. Продолжая укреплять барьер снаружи, со стороны моря, я взялся за большущий валун и увидел здоровенную злющую мурену, смахивающую на толстую черно-зеленую змею. Она вертелась во все стороны, наконец решилась и проскользнула у меня между ногами в лужицу морской воды.

В тусклом свете звездного неба мы оборудовали свое новое жилье. Лив застелила пол травой, сколько нашлось, мы закутались в одеяла и уснули. День уже был в разгаре, когда яркий отблеск солнца на рифе разбудил нас.

Я сел, озираясь сонными глазами. Камни, вода... Рядом, подперев рукой подбородок, лежала Лив и глядела в море. На лице ее ничего не было написано. О чем она задумалась" Сколько испытаний выпало на ее долю, и ни разу не пожаловалась. Ни разу не упрекнула меня - дескать, ну, и придумал, кому это надо, и так далее. Ни разу не просилась домой. Фатуосива стал ее домом. Где бы мы ни устроили лагерь, она приноравливалась к обстановке.

Сам я не знал уже, что и думать. Эксперимент развивался не совсем так, как мы себе представляли. Мы пробовали жить в гуще леса, в горах, под пальмами на берегу. Некоторое время все шло хорошо, потом непременно возникали препятствия. Теперь вот испытаем жизнь пещерных людей... Зажатые между черной вулканической скалой и облизывающим камни океаном. Вниз по скале струилась пресная вода, в соленых лужах на рифе мы могли добыть достаточно пищи. Но ведь не об этом мы мечтали, когда укладывали чемоданы, собираясь в далекий путь, собираясь осуществить возврат к природе.

Я выбрался из пещеры на солнце.

До чего огромен океан... До чего узка полоска суши, которой мы располагаем. Я поглядел вверх - хоть бы козы и олуши поосторожнее ходили по скале, чтобы камни не летели нам в голову.

Нет, тут до конца жизни не проживешь. Семью не прокормишь. У Лив может появиться ребенок, против природы не пойдешь...

Без лишних слов мы начали устраиваться на новом месте.

Бродя по мелководью. Лив молча собирала в подол набедренной повязки съедобные ракушки.

Я присоединился к ней. Мы заключили, что в жизни не видели такого роскошного природного аквариума, как этот риф.. А вообще-то говорили мало. Я попросил ее остерегаться спрутов и мурен, не настулать на морских ежей. Она ответила - ладно. И все.

Потом мы сидели на камнях, ели моллюсков и пили кокосовое молоко. Я сказал, что не мешало бы поискать яйца морских птиц. Лив согласилась. И опять воцарилось молчание.

Я попытался прочесть ее мысли и пришел к выводу, что мы, наверно, думаем одно и то же. У нас были общие идеалы, одна мечта, когда мы начинали этот эксперимент. А затем мы делили одни и те же впечатления, вместе восхищались чудесами, вместе переживали огорчения. Теперь мы уже не такие зеленые, какими были. Приобрели кое-какую закалку. И оба начали понимать, что на свете есть другие люди, кроме нас. Мы уже не были так уверены в правоте наших мнений и расчетов. Действительность повернулась иначе, чем мы ожидали.

В пещере было сколько угодно времени для размышлений. Пришла пора как следует разобраться, что же вышло из нашего эксперимента <возврат к природе>. Что будет дальше. Как нам поступить. Ведь этот берег - несомненный тупик.

Шли дни, но никто из нас не начинал откровенного разговора.

Большую часть времени мы сидели у входа и жадно всматривались в горизонт. Чувствовали себя, будто жертвы кораблекрушения на необитаемом островке, и все сильнее мечтали увидеть мачту, или струйку дыма, или белый парус там, где тонкая ниточка отделяла голубое небо от голубого океана...

- А что, если мы вдруг увидим шхуну? - спросила Лив однажды, после того, как мы полдня просидели, не отрывая глаз от далекого горизонта.

- Поспешим в Омоа,- ответил я.

- Почему? - спросила Лив, и в голосе ее звучал мягкий вызов.

Почему? Я продолжал глядеть на море, не зная, что ей ответить. До сих пор я упорно гнал от себя мысль о том, что мы зашли в тупик. А Лив пристально глядела на меня, как будто хотела прочитать мои мысли.

- А я знаю, почему,- спокойно произнесла она - Потому что нам не терпится бросить все это. Не за этим мы приехали.

Сказала вслух то, что я думал про себя.

- Да, только время понапрасну убиваем,- согласился я.- Вроде тех островитян, которые сидят подле кокосовой пальмы и ждут, когда свалятся орехи.

Итак, мы сознались друг другу, о чем думали в глубине души с первого дня, как прибыли сюда, в Тахаоа. И сразу будто лед растаял. Мы снова могли в полной мере любоваться яркими бликами солнца на воде, теплыми красками рифа. Мы здесь вовсе не узники. Мы не привязаны навсегда к Тахаоа. Беспокойный мир, в котором мы когда-то жили, который так долго был нами забыт, все еще существует. И наши родители тоже существуют. Впервые с тех пор, как шхуна доставила нас на Маркизские острова, мы мечтали о том, чтобы вновь увидеть своих родных.

Правда, Лив говорила, что ни о чем не жалеет, не променяла бы пережитое здесь, на островах, ни на что другое. Я разделял ее чувства. Я был благодарен судьбе за каждый из проведенных здесь дней.

- Но согласись,- обратился я к Лив.- Даже если бы все. обернулось по-другому, ведь все равно мы уехали бы с фатухивы домой. Допустим, мы убедились бы, что человеку достаточно осуществить возврат к природе, чтобы избавиться от всех современных проблем,- так ведь пришлось бы нам ехать домой и рассказать об этом другим, чтобы нас совесть не замучила...

- Постой,- перебила Лив.- Даже если бы на Фа-тухиве все сложилось так, как мы надеялись, все равно мы не могли бы призвать к массовой эмиграции. Вспомни нашу карту.

Речь шла о карте, на которой мы перед отъездом ставили крестики на одном материке за другим, на острове за островом, пока не обвели кружочком Фатухиву - единственное подходящее место для нашего эксперимента. Даже Таити не отвечал нашим требованиям. И другие острова, виденные нами, не годились. Пища, доступная желудку современного человека, не растет на деревьях на ничьей земле. Окружающий мир изменился еще больше, чем сам человек, с той далекой поры, когда наши предки вступили на путь, уводящий нас от природы. Исходная точка затерялась в тысячелетиях, и к ней не вернешься.

Король Фатухивы - пли перный хиппи'.'

- Да, для современного человека назад пути нет,- неохотно признал я.

Очень неохотно, потому что удивительные дни и месяцы, проведенные нами в диком краю, позволили нам представить себе, с чем расстался человек и от чего он все больше удаляется.

- Мы находимся в пути,- продолжал я.- Назад возвращаться нельзя, но это еще не значит, что любая дорога вперед означает прогресс.

Мы обычно представляем себе прогресс как борьбу современного человека за то, чтобы больше людей получали хорошую пищу, теплую одежду, просторное жилье, чтобы улучшить медицинское обслуживание больных, устранить угрозу войны, сократить преступность и коррупцию, обеспечить молодым и старым более счастливую жизнь. Но прогрессом называют и многое другое... Совершенствуется оружие, так что им можно убить богьше людей на расстоянии,- прогресс. Маленький человечек становится исполином, которому достаточно нажать кнопку, чтобы земной шар разлетелся на куски,- прогресс. Когда приходится изобретать пилюли для излечения болезней, вызванных другими пилюлями,- это тоже прогресс. И когда больницы растут, как грибы, потому что наши головы перегружены, а тела недоразвиты, потому что сердца опустошены, а кишки набиты тем, что нам подсунула реклама. И когда крестьянин бросает тяпку, рыбак - сеть, чтобы встретиться у конвейера, а на поле вырастает предприятие, превращающее рыбную речку в клоаку. И когда города разрастаются, а леса и луга усыхают, так что все больше людей проводят все больше времени в метро и автомашинах, и приходится днем жечь неоновые лампы, потому что дома вздымаются до небес, а мужчины и женщины в тесных каменных ущельях окружены гулом и гарью. И когда ребенку тротуар заменяет луг, когда благоухание цветов и вид на далекие горы заменяются кондиционером и видом на соседние дома. Срубают столетний дуб, чтобы не надо было подметать сухие листья - прогресс...

Мы прибыли на Фатухиву, исполненные презрения к цивилизации двадцатого столетия, убежденные, что человеку надлежит начинать сначала. Прибыли, чтобы со стороны критически взглянуть на современный мир. И вот сидим в пещере, позади скала, впереди безбрежная синь, и ждем возможности осуществить возврат-не к природе, а к цивилизации. Сегодня мы судим мягче, чем судили вчера. Мы убедились, что без сетки от комаров, которой нас снабдил Вилли, в дождевых лесах Фатухивы мы нажили бы слоновую болезнь и потеряли бы рассудок. Без мазей Тераи на Хиваоа остались бы совсем без ног.

Но наше доверие к современной цивилизации не возродилось в полной мере. Мы убедились, что можно жить очень просто, что человек способен испытать полную гармонию и счастье, освободившись от всего того, чем мы так стремимся обзавестись, живя в современном обществе, только бы не отстать от других.

И все же нас тянуло, против воли тянуло обратно к цивилизации. Но с тем, чтобы, возвратившись к ней, не удаляться от природы без крайней надобности. Простая жизнь в дебрях пришлась нам по душе.

Признавшись себе и друг другу, что нам не терпится покинуть пещеру и Фатухиву, мы с Лив сидели дотемна, ели моллюсков и обсуждали свой новый взгляд на цивилизацию, какой она представлялась нам со стороны, со всеми ее достоинствами и недостатками, проклятиями и благами. Солнце ушло за край света, увенчанное золотой короной, осталась только красная дорожка в небе на западе, да и ту быстро скатали звезды, развесив на востоке фиолетовый тюль.

Но ни в этот, ни на следующий день мы не увидели шхуны. Бродя по берегу среди пустых раковин и суетливых раков-отшельников, мы продолжали разговаривать и жадно всматривались в горизонт. Вот волна вдалеке рассыпалась белыми брызгами, вот касатка выпрыгнула из воды, будто подброшенная трамплином, вот белая птица мелькнула у голубого горизонта - все заставляло нас насторожиться. То и дело мы карабкались на огромные глыбы застывшей лавы, чтобы видеть дальше. Только не пропустить шхуну! С нашего берега открывался вид на весь западный горизонт, днем мы просто не могли прозевать судно, направляющееся в Омоа.

Пройдет много лет, и море призовет меня на свои просторы, околдует меня, и я научусь следовать его законам. А пока я жил на суше, жил в пещере и еще боялся моря. Я только-только научился кое-как плавать, и мы остерегались подходить близко к краю рифа, где бушевал неистовый прибой. Рев прибоя казался нам канонадой, когда мы по ночам, прислонясь спиной к скале, созерцали звезды.

Мы строили планы на будущее... Вернемся в Норвегию - поселимся в избушке в горах, вдали от моря. Но мы будем и впредь путешествовать. Вот только эта военная угроза... Я был уверен, что людям не избежать новой мировой войны. Мы уехали на остров в Тихом океане, чтобы избежать ужасов войны, чтобы не видеть полного краха современной цивилизации. И, однако, теперь мы были готовы вернуться- будь что будет; словно война была неизбежной карой, которую мы обязаны понести наряду с другими.

Звезды ничего не могли сказать нам о будущем, ведь их свет отстал на миллионы пет от нашего времени, и когда он начинал свой путь, никакие полинезийцы еще не выходили в океан. Мы мечтали о будущем, не ведая, как оно сложится на самом деле. Не ведая, что через год будем жить среди индейцев белла-кула на тихоокеанском берегу Британской Колумбии. Будем искать следы, которые позволили бы установить маршрут древних мореплавателей, дошедших из Азии в Полинезию.

Плоты из Перу и лодки из Азии, совершившие заход на архипелаги Северо-Запада,- вот ответ на происхождение смешанного полинезийского населения. Но пока я гостил у миролюбивых индейцев, в Европе ревели танки и бомбардировщики, военные корабли захватили Норвегию. Не успел я опубликовать первую версию моей гипотезы, как судьба оторвала меня от Лив и интересующего меня мира. Оторвала от всех родных на четыре года и ввергла в тучи дыма над пожарищами, в полярный сумрак над минными полями между немецкими и русскими окопами в Финнмарке.

Звезды нам ничего не сказали об этом. Мы сидели под обрывом, отделенные мысом от зеленых долин Фатухивы, и ждали шхуны, мечтали, что она доставит нас в мир, который вот-вот рухнет. Кто с кем будет драться? Я мог лишь гадать. У меня не было никаких врагов. Но умные головы в правительстве решат этот вопрос за меня, назовут мне врага.

И как же непохоже нэ то, что рисовалось мне в волнах и небесах, сложилось все на самом деле. Цивилизация не погибла. Миллионы были убиты, а она восстала, невредимая, и продолжала развиваться. Только люди, плоть и кровь, были уязвимы. Кое-кто из уцелевших молодых, вроде меня и Лив, после долгих лет разлуки и жизни в разных мирах оказались духовно навсегда отрезанными друг от друга.

Океан"Разве мог я знать наперед, что безбрежный Тихий океан перестанет казаться мне необъятным, как только кончится война, и я уже не буду смотреть на него с палубы могучих авианосцев и крейсеров, одинаково враждующих с волнами и с людьми"

Разве не удивительно: выйдя в море на древнейшем мореходном судне, каким пользовался человек, я узнвл, как мал на самом деле океан и как велика нависшая над ним по нашей милости угроза. Да, океан неизмеримо меньше, чем нам представляется, он

настолько мал, что несколько миллиардов человек, ежедневно спускающих в него свои сверхсовременные отходы, вполне способны погубить, отравить морское сердце нашей планеты.

Когда папирусная лодка <Ра II> в 1970 году шла через Антлантический океан, мы каждый день видели проплывающие мимо продукты загрязнения. Пятьдесят семь дней длилось наше путешествие, и сорок три из них мы наблюдали комья мазута. В 1947 году на плоту <Кон-Тики> я прошел от Перу до Полинезии в совершенно чистой воде. Тогда не было никакого намека на загрязнения, а ведь мы ежедневно проверяли планктонную сеть, которая тащилась на лине за кормой плота.

...Какая-то точка на горизонте привлекла мое внимание.

- Лив! - закричал я.- Парус!

- Где".,. Да-да! Я тоже вижу!

Мы вскарабкались на утес и уставились на нарядный белый парус, словно приклеенный к горизонту над нескончаемой грядой пенистых волн. Шхуна. Ближе и ближе. Идет из Таити на Фатухиву.

Мы спрыгнули на песок и помчались в пещеру. Схватили камеру и мачете, потом, не теряя времени, побежали по белому пляжу, после пляжа запрыгали по черным глыбам застывшей лавы, спеша вовремя поспеть в Омоа.

Нам вовсе не хотелось уезжать. Не хотелось возвращаться к цивилизации. Но нас подгоняла сила, которой невозможно было противостоять. Зов муравейника... Мы были вынуждены покинуть Фатухиву. Мы чувствовали, и я по сей день чувствую, что первозданную природу можно обрести лишь в одном месте. В своей собственной .душе... Человек сумел изменить среду, изменить одежду. Люди прибегали к татуировке, к деформации черепа, удлинению ушей, перетягивались в поясе, подпиливали зубы, калечили себе ступни, стремясь стать красивее. Мужчины бреются и стригут волосы, женщины красят их и завивают, наносят грим на лицо, наклеивают искусственные ресницы, но под кожей-то все остается по-прежнему. Мы не можем бежать от самих себя. Да и некуда бежать, остается только вместе созидать прочную культуру, гармонирующую с той природой, которая еще сохранилась. Чего уже не найдешь в диком виде, можно выращивать. Природа - будто огонь, что всегда может вновь разгореться, пока есть хоть несколько угольков.

Будущее для молодежи заключается не в бегстве и не в пассивном созерцании того, как другие совершают глупости. Нет, надо бороться, рубить щупальца, которые увлекают нас по ложному пути.

Со всех концов света слышим мы теперь голоса мрачных пророков, со ссылкой на статистику и данные вычислительных машин, они утверждают, что человечество идет к катастрофе. Противники этих пророков, современные Оле Лукойе, не менее энергично стараются убаюкать человечество. Все в порядке, говорят они. Наука все наладит. А мы можем спокойно таращиться дальше в телевизор.

Все больше молодых людей начинают метаться. Они протестуют, пытаются бежать от действительности. Отказываются от комфорта и живут, словно бродяги. Прячутся от роскоши за лохмотьями и длинными волосами. Всячески демонстрируют свое презрение к современному миру, ищут спасения от него в наркотиках. Мы .укоряем их, они укоряют нас. Но мы родители вчерашнего дня, они завтрашние родители. У них свежий взгляд, свежая голова, и они. пытаются что-то втолковать нам, втолковать, что мы усложняем жизнь, которую можно прожить намного проще.

Давайте же прислушаемся к ним, раз мы верим в

Пещерные жители ждут шхуну...

прогресс и в то, что каждое последующее поколение умнее предыдущего. Попробуем понять, попробуем поладить с теми, кто неизбежно сменит нас. С теми, кто желает упростить то, что мы так усложнили. Нам, с нашим опытом, следовало бы согласиться, что подлинное богатство не добудешь с помощью войска, не завоюешь с помощью пращи или бомбы, которая способна пятнадцать раз облететь вокруг света и поразить в затылок нас, а не только наших врагов. Подлинные ценности находятся не на земле врага и не в банке. Их не положишь на весы и не увидишь простым глазом, потому что искать их надо внутри собственной головы.

Того, что хранится в душе, отнять нельзя. Никто не отнимет у меня Фатухиву. Возвратившись домой, я издал книгу и закончил ее словами, которые хочу повторить.

Когда мы заняли места в шлюпке и наши полинезийские друзья налегли на весла, я отыскал в заплесневелом чемодане квитанцию на обратные билеты.

- Знаешь, Лив,- сказал я.- А ведь билеты в рай все равно не купишь...

Валентин КАТАЕВ

ДЕТСТВО

И

ОТРОЧЕСТВО <ЮНОСТИ>

ЛЕТ

юности

Rудущие мои биографы... Впрочем, если таковые окажутся, в чем я сильно сомневаюсь...

Так вот, будущие мои биографы с большим удивлением обнаружат, что в один прекрасный день я стал главным редактором небезызвестного иллюстрированного ежемесячника под названием <Юность>, придуманным мною в часы одинокие ночи во время бессонницы.

Особенно же моих гипотетических биографов поразит тот факт, что в этой беспокойной должности я продержался пять лет, причем ушел со своего высокого поста, ушел совершенно добровольно и без всякого скандала покинул хлопотливую должность, чтобы уже как частное лицо всецело отдаться радостям тихой семейной жизни и свободному литературному творчеству.

Все это было так давно, что в памяти у меня осталось совсем немного из этой тревожной полосы моей жизни.

Буду краток и отрывист:

...Желая сплотить наш молодой и тогда еще не очень разбухший редакционный коллектив и придать ему возможно более семейный характер, я купил самовар, полтора килограмма сахара, четвертку чаю и большую связку баранок.

Самовар было поручено по совместительству ставить одной из наших штатных единиц, редакционной курьерше, которая, изнывая от скуки, целый день сидела в коридоре на табурете, не зная, что делать, так как мы тогда еще не научились посылать официальные бумаги в разные другие учреждения и возвращать забракованные рукописи авторам.

...Чаепитие происходило в моем кабинете, начиналось с утра и довольно успешно продолжалось до конца рабочего дня, когда женский персонал редакции отправлялся к своим домашним очагам, а мужской - в Дом литераторов, где после надоевшего редакционного чая можно было прополоскать горло другими напитками.

Редакционное чаепитие из собственного самовара сделалось традицией и привлекло к журналу общественное внимание, что не могло не отразиться на репутации молодого органа печати.

...Однако тираж не повышался...

Тут нам бог послал поэта Евгения Долматовского. Он только что вернулся из Норвегии и вбежал в мой кабинет, взмыленный от распиравших его заграничных впечатлений.

- Послушайте! - закричал он.- Вы тут сидите, пьете чай и понятия не имеете о том, что делается на свете!

- А что делается на свете? - осторожно спросили мы.

Тогда популярный лирик поведал нам, что некий норвежец Тур Хейердал вместе со своими друзьями... переплыл океан на простом деревянном плоту под простым, примитивным парусом, о чем и написал книгу, которая теперь гремит во всем мире. Плот назывался <Кон-Тики>.

- Торопитесь! - закончил свое повествование Долматовский.- А то конкуренты перехватят!

Мы поторопились, и знаменитое <Путешествие на <Кон-Тики> появилось в ближайших номерах нашего журнала, что сразу же приковало к нам внимание читательских масс...

...И наш скромный тираж подпрыгнул...

Ободренный успехом, я стал разнюхивать, нет ли в мире еще каких-нибудь замечательных книг, и вскоре разнюхал, что Хемингуэй не так давно выпустил >в свет выдающуюся повесть <Старик и море>. Мы, не теряя золотого времени, заказали перевод, 'и я уже было собрался послать шедевр старого Хе-ма в набор, как 'вдруг...

...Ко мне в кабинет, где уже полным ходом кипел самовар, лисьими шагами, с лицемерной улыбкой на губах, в которых дымилась вонючая сигара, согбенно вошел редактор одного из дружественных нам журналов и, отведя меня в сторону, конспиративно прошептал:

- Не делайте этого. Умоляю.

Его очки мягко, но грозно сверкнули.

- Я только что был, так сказать, в сферах... У одного товарища, не буду называть его имени... Вы сами понимаете... Гм... И он - только это строго между нами! - весьма неодобрительно отозвался о творчестве Хемингуэя в целом и о <Старике и море> в частности. Он назвал старого Хема недорезанным декадентом, а <Старика и море> - вредной мелкобуржуазной чепуховиной.

Я побледнел, так как знал, что мой доброжелательный собрат - редактор дружественного журнала - постоянно шьется в сферах и его советами пренебрегать опасно.

Поэтому, будучи от природы мальчиком сообразительным, я с душевной болью отказался от печатания <Старика и моря> и горячо пожал мягкую руку своего собрата, спасшего меня от крупного пога-ра.

Каково же было наше удивление, когда через месяц прелестная повесть <Старик и море> появилась в дружественном журнале, редактируемом, как вы сами понимаете, моим добрым собратом.

Однако я не сложил оружия.

Будучи в Париже, я навел справки у нескольких французских писателей, не появлялась ли во Франции какая-нибудь выдающаяся повесть, годная для юношеского журнала

Все они, не сговариваясь, назвали книгу Сент-Эк-зюпери <Маленький принц>.

Я ринулся в книжный магазин и на свои последние 800 старых франков купил книгу Сент-Экзюпери с дивными иллюстрациями. 'Познакомившись с ней, я пришел в восторг и понял, что это именно то, что нам надо.

- Ты что это, братец, обалдел" - мрачным баритоном спросил меня старый друг, крупный теоретик <а идеологическом фронте.

- А что"

- А то самое! Прослышал я, что ты собираешься тиснуть у себя какую-то французскую декадентщину. Смотри, как бы тебя вместе с твоим самоваром не вытряхнули из журнала!

И он поднес к моему носу указательный палец.

Зная крутой нрав моего друга-теоретика, я забодал <Маленького принца>, который через два месяца появился в одном из наших журналов, имел огромный успех и стал любимой книгой советского читателя всех возрастов.

...И пропали мои 800 старых франков...

- Довольно! - мысленно закричал я, и когда вскоре после этого в редакцию поступили рукописи Анатолия Гладилина, Василия Аксенова и еще нескольких замечательных молодых прозаиков и поэтов, то я твердо решил не сдаваться, несмотря на зловещее гудение самых разнообразных <друзей> нашего молодого журнала.

Хемингуэя прошляпил, Сент-Экзюпери прошляпил, а наших родных, русских гениев не дам в обиду!

Напечатал.

К общему удивлению, обошлось. Засияли новые имена, и тираж <Юности> пополз вверх, как температура у гриппозного больного, однако до воспаления легких дело не дошло и мы отделались легким испугом.

Ломаленьку штаты наши стали раздуваться, и в связи с этим редакционные чаепития постепенно отпали, так как самовар оказался недостаточно вместительным и не мог уже удовлетворить всех работников нашей распухшей редакции.

...Да и времена патриархальной семейщины постепенно прошли...

Итак, самовар исчез, но, как известно, природа не терпит пустоты. И его пришлось заменить чудесной бутылкой французского коньяка <Наполеон> фирмы старухи Курвуазье, двоюродной сестры вдовы Клико.

Когда распространился слух, что у нас наиболее даровитых авторов угощают французским коньяком, то с раннего утра у дверей редакции стала выстраиваться длинная очередь наиболее даровитых.

Однако я предусмотрительно держал бутылку старухи Курвуазье под ключом и крайне редко прибегал к ней как к источнику поощрения, тем более что наиболее даровитых оказалось значительно меньше, чем можно было ожидать после чтения критических панегириков, то и дело появлявшихся в нашей прессе и особенно на писательских форумах, то есть, говоря популярно, с гулькин нос.

Наша популярность среди писателей и читателей бурно росла, а вместе с ней росли и штаты. Кажется, они продолжают расти и по сей день, хотя прошло 20 лет и пора бы и перестать.

Моя дорогая <Юность> -моя первая любовь - продолжает расти и развиваться. Она уже достигла цветущей зрелости, ее тираж - свыше двух с половиной миллионов, и мне лестно сознавать, что я некогда стоял у ее колыбели, лелея ее детство и отрочество.

Удивляюсь мужеству теперешнего главного редактора моей бывшей <Юности> - Бориса Полевого, который умудрился продержаться на своем посту уже в течение 15 лет и не потерял веры в человечество. Но ведь на то он и Герой Социалистического Труда.

Хвала ему и всем его, как говорится, присным за исключением пре ных

Впрочем, я по-стариковски разболтался, как некий Мазай у Некрасова: <Старый Мазай разболтался в сарае...> Помните?

Благодарю за внимание.

4 апреля 1975 г. Переделкино.

Н НАШЕЙ

ВКЛАДКЕ

Юрий

ЦИШЕВСКИЙ

ПЯТЬ КАРТИН

а минувшие два-три года выставочные залы страны прочно заняла молодая поросль изобразительного искусства. Каскад выставок молодых и прокатился по многим нраям и республикам. Весной этого года для показа полотен мосновской художественной молодежи распахнул свои залы Дом художника на Кузнецком мосту. На выставке были представлены работы, различные по жанру, по качеству и уровню мастерства. Выставна вызвала много споров и суждений. Лейтмотив критических замечаний зрителя сводился к тому, что участниии выставни показали мало работ гражданской направленности. С этими замечаниями нельзя не согласиться. Мне кажется, что молодые живописцы еще только приближаются н серьезному воплощению социальной темы.

В этом номере на цветной вкладке мы не ставим перед собой задачу развернуто она ать работы, энспонированные на молодежной выставке. Мы представляем лишь картины пяти авторов и хотим ко-ротно рассказать о наждом художнике.

По стилистике они разные, но всех их объединяет стремление освоить многообразные традиции русского и мирового исиусства, пытливость, желание найти свои пути отображения мира. Каждый нз них не раз бывал в творчесних поездках по нашей стране.

Валерий Грызлов еще не успел вступить в Союз художников, за свои полотна он награжден премией московского комсомола. В декабре прошлого года Валерий ездил на строительство Байкало-Амурской магистрали, останавливался в поселках Тында, Горячий, Звездный, жил с молодыми строителями. Замечательные люди, заснеженная тайга, извилистые речушки, могучие ели произвели большое впечатление на художника. Вот тогда-то и пришла к нему мысль о композиции, показывающей тайгу как бы с птичьего полета, полную кипучей деятельности ее новых обитателей - строителей магистрали. Так родилась иартина <БАМ>.

Владимир Владыкин, еще будучи студентом-сури-ковцем, показывал свои первые работы на стендах

<Юности>. Уже тогда, шесть лет назад, отличали мы его стремление н дальним поездкам на Север, и пограничным заставам. После окончания института он продолжает свои путешествия по стране и за рубежи нашей Родины. Недавно он побывал в республике Шри Ланка (остров Цейлон), познакомился с живописью художников Юго-Восточной Азии, и на него произвели большое впечатление их яриие полотна, отточенный рисунок. Позже, во время своей поездки на Курильские острова, Владыкин пришел к выводу, что колорит дальневосточного пейзажа во многом напоминает ирасочную гамму цейлонсиого ландшафта и очень близок к колориту цейлонсиих художнииов; там таиое же темио-синее небо, тот же фосфорический свет солнца, те же оранжевые заиаты. С тех пор дальневосточные этюды и иартины В. Владыкина стали насыщаться контрастирующими тонами, создающими напряженность и придающими картинам своеобразную таинственную тональность. В такой же манере иаписаи его <Тихий вечер>. На этом холсте - небольшая бухта на острове Шикотан, освещенная необыкновенным светом вечернего заката, а стоящие на переднем плане его друзья - художни-ии, приветствующие белоирылых чаек, делают нас, зрителей, причастными к событию, происшедшему в тот чудесный вечер.

Портрет современника - в центре внимания Владислава Рожнева. Оиружающая среда играет большую роль в портретных композициях художника. Примером этому может служить <Женсиий портрет на фоне пейзажа>. На втором плане картины - окраина северного села, с характерными высокими двухэтажными домами. Пасущиеся на лугу кони как бы подчериивают тишину и споиойствие сельского пейзажа. Этюды, выполненные художником в Архангельской области, помогли ему в создании этой иартины. В. Рожиев родился в маленьиом поселке Кировской области и навсегда полюбил облик наших северных сел и небольших русских городов.

Павел Малиновский в прошлом году оиончил театральную мастерскую Суриковского института. В его работах - пейоративный, плоскостном подход и пластическому решению темы. Он увлечен нолористиче-сиими задачами, и в этом мы можем убедиться, взглянув на его картину <Моя семья>. Композиция согрета любовью и теплотой, а нарочито наивное изображение молодых родителей выполнено художником с добродушной улыбкой.

На четвертой странице вкладки помещена работа Марины Талашенио <Портрет мастера спорта Т. Лариной>. Сюжет иартины возник у художницы не сразу. Она получила задание от Союза художников написать портрет какого-либо знатного спортсмена, но подходящая модель нашлась не скоро. Помог случай. Как-то у телефонного автомата Марина встретилась с незнаиомой девушкой, разговорилась с ней и выяснила, что она является мастером спорта по фехтованию. Марина тогда же решила: это - <то, что надо>; картина-портрет сразу встала в ее воображении. Захотелось показать, что фехтование, очень современный н красивый вид спорта, идет от далекого романтического прошлого. Отсюда поиски аксессуаров, напоминающих времена рыцарей шпаги, отважных мушкетеров. На холсте появилась фигура юноши, напоминающего молодого гаснонца.

Заканчивая нраткое слово о пяти молодых художниках, еще раз хочется отметить их одержимость в поисках своего живописного языка. Пожелаем им удачи на этом трудном и увлекательном поприще.

В. ВЛАДЫКИН. Теплый вечер

М. ТАЛАШЕНКО.

Портрет мастера спорта Т. Лариной.

ДНЕВНИК КРИТИНД

Инна СОЛОВЬЕВА

ВАРИАНТЫ СУДЬБЫ

молодых критиков есть проблемы наследственные, общие со старшими, начиная с вопроса о том, имеется ли материальная возможность быть профессионалом, то есть человеком, живущим своим литературным заработком, и до вопроса творческой среды. Нужна среда спора.

Неинтересно спорить с теми, кто думает совсем иначе, чем ты, и хочет другого. Но очень интересно - с теми, кто близок, думает близко, однако не совсем так же. Мысли рождаются именно в таком обмене.

Без творческой среды нет накопления <культурного слоя>. Без нее все как-то размывается, проседает под ногой почва, на которой стоишь; куда-то девается то, что уж было прочно в общем обладании,- потом опять копить сызнова.

И еще.

Надо, чтобы чье-то <да> тебя поддерживало, чье-то <нет> настораживало, надо, чтобы перед кем-то было стыдно. Стыдно написать левой ногой. Стыдно ошибки вкуса. Стыдно окольных соображений, продиктовавших текст. Стыдно трусости, и стыдно глупости.

Без творческой среды такой стыд не то чтобы пропадает, но абстрагируется. А стыд целителен, только когда стыдишься кого-то близкого, рядом.

В. <Юность> Лг" 6.

Надо также кого-то любить н уважать, в собственных эгоистических интересах хотя бы: какая радость от похвал, если хвалящего не уважаешь"

Но все это, повторяю, вопросы для старших и младших общие, не сегодня вставшие. Сегодня вставший и действительно новый вопрос, связанный с молодыми критиками,- это онн сами. Они - это и есть новая проблема.

Смена типажей, в том числе, конечно, н типажей писателя, типажей критика, как >то ни неловко сказать, в какой-то мере применительно к себе самому, исторична.

Смена поколений бывает прочерчена резко, когда она есть прямое следствие какого-то прямого исторического сдвига или хотя бы локального пнутрили-тературного события большего или меньшего размера. Есть поколение, пришедшее с пойны. Есть поколение пятьдесят шестого. Тут все было обозначено внятно, дата вступления отчеркнута в календаре.

Нерезкость, размытость, растянутость во времени литературной динамики следующих лет сказались в том, что новое поколение литераторов стало заметно не в дни своих дебютов, но много позднее. Скажем, критик Всеволод Сахаров, шумный <критнк-74>, начал печататься лет на десять раньше.

Критика сегодня другая. Даже по звуку другая. Сначала фраза заблестела, зацокала, развернулась, как кавалерия на марше, парадная, готовая погибнуть в битвах с танками. Эти давине статьи сегодня способны раздражать фанфаронадой своих атак, храня меж тем цену храброго поступка. Потому ту <конную> фразу, гарцующую и поблескивающую, в критике сменила фраза вызывающе ясная, называющая и именно в точности названия, искавшая и находнл-шая свою энергию (кстати, и храбрости тут требовалось не меньше, если не больше. Критика вообще профессия рисковая). И вот опять есть необходимость вслушаться в звук - он меняется.

Когда занимаешься историей литературы, историей литературной критики, там удобней: расклад сил задним числом выяснен, мы можем истолковывать им общий ход художественных исканий. Здесь трудней, но н в чем-то интересней: по движению в такой достаточно обособленной области, как критика, получаешь долю возможности угадывать медленную, глухую, никем еще толком не обследованную общественную тектонику последних восьми - десяти лет.

Я скажу дальше про нескольких молодых; хотелось назвать людей одного поколения и разные варианты начинающейся судьбы. Варианты судьбы, обусловливаемые волей, личным выбором, самим существом дарования, всякий раз иного, самим складом личности, всякий раз иной.

Тот программный лиризм, энергия всех видов <личных контактов>, которая была так характерна для критики еще лет десять назад, кажутся неуместными. Слабеет <женская> нота, то есть способ воздействия чувствами на чувства, прямая заразительность темперамента. Уходит слово <я>, отработав свое; слово <мы>, которое еще недавно звучало так конкретно - мы, ты и я, хотим того-то, не хотим того-то,- в статьях обретает вновь свой академический звук: <нам представляется>, <как нам удалось установить>...

Об академизме особый разговор. Он с темой молодых, с их проблемою, впрочем, сейчас очень связан. Академическое, высококабинетное литературоведение сейчас разительно помолодело - это с одной стороны, а с другой стороны, именно оно дало сейчас едва ли не самое постоянное местожительст

во критике-литературе. критике-художеству. Не только прекрасные наши старшие - Д. С. Лихачев или Л. Я Гинзбург, покинувшие нас Н. И. Конрад п М. М. Бахтин,- но и более идя менее молодые тому пример: С. Аверинцев, С. Бочаров, М. ГаспароВ! Б. Зингерман, В. Непомнящий, П. Палневский. Почему их труды - это истинная литература? Крайне интересно думать о художественном потенциале, о художественной энергии мысли как таковой. Ведь не за счет же <образности> возникает художественная сила в <Поэтике Достоевского> или в исследовании <Человек в литературе Древнеи Руси>... Дорога критика в литературу сейчас - не через образность, не через сюжетног оживление; решают художественный пот нциа\ мысли, красота мысли, красота ее самой, ее движения, ге встреч. Мы восклицаем: <Какая прекрасная мысль!..> Вот именно.

Кстати, у тех троих, о ком сегодня речь, у всех а плечами академические штудии, исследования (у Селивановой о Пушкине, у Осповата о Тютчеве, у Сахарова по эстетике русского романтизма).

Итак, о трех новых критиках.

Читать их интересно еще и потому, что очень видно людей,- знакомишься. Об этом, кстати надо помнить, а кто не знает, стоит предупредить: в критике страшно просвечиваешь ты сам, какой ты, что сейчас с тобой. Хороший топ запрещает всякое <чтение Б сердцах>, всякий переход на личности при анализе книг и статей; но скажут ли об этом или не скажут, а тебя все равно видно.

В одной из первых статей молодого критика А. Демидова мы прочли: .<Актер на подмостках - это человек, но человек, которого мы должны воспринимать эстетически>. Если мы, критики, выставляем себя (а наша профессия исходно нескромна, мы как раз это н делаем - выставляем себя), мы должны помнить, что нас видно в наших сугубо личных свойствах. Как видно, какие ноги у актера, видно, трусливы мы нлн храбры, безоглядны или себе на уме, угодливы или независимы. И все так или иначе идет в довесок к тому, что мы имеем сказать, обеспечивая нам доверие или насмешливый отказ нам верить.

Так вот - о прочитанном и о том, как вырисовываются литературные личности авторов, как соотносятся дру! с другом и с остальными.

Мне лично, например, импонирует литературная ичннсть Светланы Селивановой; мне как-то хорошо от того ровного 3RVKd, который слышен во всем, что она делает. Ее статья в <Литературной газете> <Как Блок Незнакомку разлюбил> - насчет глухоты к поэзии в иных ученых работах - стала предметом забавного и нравоучительного скандала, но сама эта статья решительно не скандальна. При всем умении съязвить Светлана Селиванова прежде всего спокойна. Какое-то неотъемлемое спокойствие человека, за которым реальная сила. Можно было бы поговорить насчет того, что это значит - <за ним, за критиком, кто-то стоит>. Но за Селивановой - речь идет ие о степени таланта - стоит, кажется, просто русская культура, не больше и не меньше. Ничем она не защищена, а этим защищена

Вообще-то можно и в отчаяние прийти. Ведь впрямь все так, как герой статьи Селивановой профессор Захаркнн сообщает в своем гневном письме-ответе, тоже опубликованном в <Литгазете>: он печатался IT печатается, преподавал и будет преподавать, и книги у него, и статей видимо-невидимо, и все именно такие, каким юмористически днвится критик, а вышли в свет... Перед глазами, как задумаешься, прямо ионесковские ужасы встают: умножается, плодится вся эта мертвечина, и уже не продохнешь от нее. А у Светланы Селивановой как раз прекрасно твердое ощущение: не настолько же мы отупели, чтобы попасть под эту магию тупости, не потеряли же мы дар различать ее и видеть в ней смешное. Критик не острит, а словно экспонирует нелепое; не издевается, но дает нам достойное издевки - .в его вызывающей смех очевидности. Не упражняет свой юмор, а позволяет сработать нашему. Она спокойна, потому что сама в себе - как человек и литератор - несет вот то самое неистребимое живое, что помогает и другим жить.

Мне нравятся статьи Селивановой и нравится человек, который за ними стоит, нравится способ ее литературного существования.

У Светланы Селивановой, насколько можно судить по прочитанному, есть основательная ровность. Рядом с ней Александр Осповат может показаться живущим разбросанно, движущимся рывками, из стороны в сторону. Способен озадачить список его работ, удивляет н список изданий, где появляется его нмя: <Вопросы литературы> и <Знание -- сила>, <Литературное обозрение> и <Наука и религия>. И одновременно - академический труд комментирования томов Достоевского. Но согрешит тот, кто, не читавши, предположит в молодом авторе всеядную готовность печататься где угодно, лишь бы печататься. Тут иное. Тут энергия внутренней темы, которая ищет своего материала. Мечется? Да, но в метаниях своя логика.

Линию, объединяющую такие вроде бы разбросанные пробы, легче понять, если прочитать статью А. Осповата со странным названием <Необходимый Страбои>. Статья о написанной недавно биографии древнего географа Страбона, о том, чт значат в науке, в культуре, в жизни люди-собиратели; о заслуге сохранения, рачительного, приумножающего собирательства культуры. Она хорошо написана, эта маленькая рецензия на скромную книгу о не столь уж выдающемся муже древности. Слог еле заметно промерен мерою емкой латыни. (Но никакой стилизации! Только уроки вместительности фразы, прекрасной и информативной, в той мере прекрасной, в какой информативной.) Тут приоткрывается тема, страсть литературной работы молодого критика: обе-регание культуры от распыления.

Редко можно увидеть молодого литератора, с подобной настойчивостью берущегося писать о трудах старейшин. Пусть сразу же отпадет мысль о возможном расчете на протекции: Осповат рецензирует п о-смертные издания Жирмунского или Голенище-ва-Кутузова... Иное дело, что он ищет их покровительства, как и покровительства Страбона: покровительства высокого духа служения знанию.

Всякий кинется тебя читать, если ты сегодня напишешь о Шукшине, о Битове или о Театре на Таганке. Ждать того же, если ты пишешь рецензию на труд, посвященный литературе на латинском языке в средневековой Италии, не просто. Даже лучшие статьи Осповата - например, о Сен-Бёве, о природе и достоинстве критики - в общем-то каиули. Можно испытывать боль, вглядываясь в вы-работанность, отточенность вещей, которые вроде бы не нашлн читателя; но надо знать и другое - есть ведь и бесшумный читатель; сделанное хорошо не пропадает, все входит в общий баланс и когда-то отзовется. Иное дело, что не безразлично - когда. И как пока жить.

Светлана Селиванова ясно виднт тех, кому пишет. У Александра Осповата той же уверенности в читателе нет. Отсюда сбои тона - то усиленно популярного, то глуховатого, про себя. Работы его неровны. Иногда прощупывание материала, в котором он ищет своего, находки не дает - статья не зажигается, остается реферативной. Но, не найля, критик не выдумывает, не натягивает.

Вот такие судьбы, такие начала. И совсем иные варианты рядом.

Если бы о ком я не решилась строить предположений, что же он такое, какова эта литературная личность,- это о Всеволоде Сахарове, хотя пишет он больше других и на темы заметнейшие. В одной из его статен есть слова о стиле, дающем опознавать пищущего с той же достоверностью, как его отпечатки пальцев. Если бы мы занялись подобной дактилоскопией стиля, взявши статьи Всеволода Сахарова, мы бы зашли в тупик. Он работает в перчатках. Четок лишь отпечаток общего стиля журнала, куда в данном случае критик пишет.

Выступление и <Вопросах литературы> безупречно укладывается в те каноны пунктуального рецензирования, которым известен именно этот отдел журнала: эрудиция солидна, изложение попунктио, замечания вежливо основательны. Тонкая, с печальной нотой статья о сборнике Ксении Некрасовой, больше портретирующая судьбу, чем разбирающаяся в стихах,- в <Новом мире>. Другой стиль. И третий,- когда он пишет в <Юности> о рассказах Андрея Битова - по тем правилам, которые живут в молодежном журнале, объясняя прежде всего, что извлечет читатель-юноша из рекомендуемой книги, как ее надо читать, зачем это нужно: <Это современная и своевременная проза талантливого писателя, живущего с нами одной жизнью, одними интересами и потому именно интересного всем нам>. О Битове же Сахаров написал в <Литературную газету> на делимую пополам полосу, где по традиции по одну сторону представляется место пессимисту, а по другую - оптимисту. Впрочем, тут удивит уже не только трансформация слога и стиля. О тех же самых произведениях прозаика, которые он, Вс. Сахаров, в нюне называл интересными всем нам, своевременными и современными, он тут, неделями позже, скажет. <Его личная проза пока обслуживает одного только человека - самого Битова. И потому художественный мир его так ограничен, лишен широкого социального фона>. Проза, только что названная современной, тут называется <внешне новаторской, а в сущности, весьма традиционной>. Что за странные игры"

И та же подмигивающая кому-то странная забава продолжается, например, в статье <Фламандской школы пестрый сор> (журнал <Наш современник>). Вс. Сахаров мельком, небрежно, <в придаточном предложении> уличает Юрия Трифонова в плагиате - вроде бы он обокрал Сергея Диковского, писателя, не вернувшегося с войны... И страницы указаны. Если читатель все же страницы раскроет, сверит - то есть, ну, ничего на плагиат хоть отдаленно похожего; даже ошибиться критику тут не на чем было... (Впрочем, Юрнй Трифонов сам ответил Вс. Сахарову в <Литературном обозрении>.)

<Фламандской школы пестрый сор>... Значит, автор насчет фламандцев в курсе дела, насчет их пестроты. Но вот в журнале <Театральная жнзнь> Вс. Сахаров печатает рецензию на постановку молье-ровского <Дон Жуана> в Театре на Бронной. Описывает оформление, его суровую однотонность, потом продолжает: <В чту однотонную фламандскую ткань спектакля режиссер умело вмонтировал забавные пантомимы и буффонады...> Опять теряешьсн: зачем напрашиваться, чтобы поймали на ошибке? И почему тут же еще про декорации сказано, что они умело стилизованы под живопись Брейгеля? (Ну ничего общего, из сахаровских же описаний и видно, что ничего общего!) Все это кажется нарочным, как на рочнои кажется н ошибка, громко открывающая рецензию: сказано, что постановщик <Дон Жуана> А. Эфрос сам играл роль Мольера в телеспектакле по Булгакову, а ои ие играл.

Стилизация под требования журнала с издевкой над штампом журнала? Ей-еи, и гакое приходит в голову, когда читаешь обвинения по типу: <Режиссер... солидаризируется здесь с циником Дон Жуа-иомк | и , пр< И ведь тут же прекрасный, богатый мыслью кусок - будто бы собственное свое прочте1 нне образа, на самом деле раскрывающее именно найденное режиссером толкование...

Издевательскую стилизацию, пародирование типических штампов и ошибок журнала, где печатаешься, можно заподозрить и в статье для <Молодой гвардии> про фильмы <Монолог> н <Гроссмейстер>.

Если позволить себе схематизацию, то в обеих картинах в центр поставлен примерно один и тот же тип: талант, труженик, истинно бескорыстным человек, желающий не успеха, а добра и истины; рядом с ним - женщины, в той нли ннон мере корыстные, либо не видящие в человеке дара, либо злящиеся на его непрактичность. Вот академик Сретенский - непутевые и несчастные женщины с плачем сосут из него соки, бросают ему на руки то своих младенцев, то сами на руки падают - прости, пожалей, пойми, а главное, помоги, дай...- и он жалеет, понимает, дает. Вот такой сюжет. И вдруг читаешь в рецензии чистый выговор по профсоюзной линии с занесением в личное дело за - цитирую - <неспособность наладить здоровые отношения в семье>.

Предполагая в Вс. Сахарове озорника, легко представить себе, как ои для той же <Молодой гвардии> написал бы про Ольгу Ивановну н Осипа Степаны-ча Дымовых, героев одного известного рассказа; как обвинил бы мужа в невнимании к дому, в безразличии к духовным поискам жены, ездившей на Волгу, увлекавшейся народным бытом и т. п.- Оська Дымов, Оська Дымов!. так ведь и умер, имея явно нездоровые отношения в семье...

Или еще о том же <Монологе>: про дом Сретен ских, безалаберное и милое наследственное жилье питерских интеллигентов почему-то сказано, что именно в таких квартирах приживаются <изделия наших идейных противников, заботливо снабженные ярлыками <высокое мастерство>, <подлинная культура> и <последнее достижение мирового искусства>. - Может быть, и стоит разобраться в ярлыках, но при чем тут старик Сретенский: он-то уж наверняка на ночь, если не спится, перечитывает не Кафку, а Чехова - <Скучную историю> нли <Попрыгунью>, на героев которых неуловимо похож...

Читая статьи Вс. Сахарова, можно долго развлекать себя догадками. Радует ли критика эта горячка литературной трансформации <а ля Фреголи> (был в конце прошлого века такой итальянский гастролер, специалист по сценической неузнаваемости)? Веселит ли его по молодости лет разудалый принцип - <с безбожником - безбожник, с святошей - иезунт, меж нами - злой картежник, а с честными людьми - пречестнын человек>? Когда критик пишет то, что думает, а когда то, чего не думает" И к чему этот прямо-такн павлиний хвост развернувшихся возможностей писать не <от себя>?

Мне все же кажется оптимальным вариантом нашей профессии следующее: критик думает интересно, глубоко. Думает <прекрасные мысли>. И пишет, что думает.

КРУГЛЫЙ

стол ю но с Т И"

Стаеие ЛИПСКИС

МОЛОДАЯ ПРОЗА-МОЛОДОЙ ГЕРОЙ

Редакция журнала <Юность> провела встречу молодых прозаиков и критиков Азербайджана и Литвы, чтобы за <круглым столом> поговорить о насущных проблемах молодой прозы и молодого героя. Естественно, что основой этого важного разговора послужили прежде всего недавно вышедшие в свет повести, романы и материалы литературно-критических дискуссий в литературной периодике.

За <круглым столом> журнала у нас собрались Ф. Керим-заде, С. Шалътянис, Р. Шавялис, В. Мартинкус, М. Ракаускас. П. Браженас, М. Баублене, Р. Балтушникас, Г. Мехтиев, М. Зйнуллаева, А, Амиров,

Сулейманов, Э. Агаев, Г. Гулиев, консультанты по литовской и азербайджанской литературам Союза писателей СССР Б. Залесская и А. Мустафа-задс, члены редколлегии и сотрудники <Юности>.

Предлагаем сниманию читателей статью молодого литовского критика С. Липскиса в основе которой - его выступление за <круглым столом>.

Rдин литературный герой, принадлежащий к поколению первой мировой войны, так говорил о себе и своих современниках: <Как несчастно наше поколение... Век крови и горя. Торчащая перед ликом неба бойня. Пляска вокруг трупов... Крушение души...>

Много суровых испытаний выпало и на долю поколения, испытавшего тяготы второй миронои войны. В сравнении с судьбами этих двух поколений жизнь сегодняшних молодых людей может показаться тепличной.

Каково же оно, нынешнее подрастающее поколение?

Заглянуть в душу этого поколения, в его духовный мир и стремятся сегодняшние молодые прозаики - как азербайджанские, так н литовские. Что представляется более удачным на этом сложном пути" Что пока удается менее?

В повести <Круг> Анвара есть такой эпизод. Одна из героинь, Тахмина, рассказывает Неймату притчу: <Жили-были вместе с людьми окна, двери и зеркал Некоторые люди отказались от окон и дверей н заменили их зеркалами: куда ни глянут - всюду вндят себя. Другие так полюбили окна, что день н ночь смотрят, что происходит за окном. А третьи предпочли двери. Входят, выходят, живут>.

В 60-е годы в эпицентр молодой литовской прозы выдвинулась ищущая, зреющая, размышляющая личность, чутко распахнувшая сердце импульсам внешнего мира. Роман Стаугайтис из повести Юст. Мар-цинкявичюса <Сосна, которая смеялась> положил начало целой плеяде героев, пытливо и увлеченно ищущих истину, нетерпимых к каким бы то ни было проявлениям фальши. Молодые прозаики стремились через своих литературных героев выразить самих себя, свой подход к жизни, миру и людям. Поэтому в прозе заметно усилились автобиографичность, субъективное эмоциональное начало. Между молодыми авторами и героями можно было проложить параллели жизненной правды - первые шаги в жизни, первые находки и разочарования. При оценке мира п людей пальма первенства все чаще отдавалась эмоциональному, а не рассудочному подходу. Это заметно укрепило лиризм прозы, развернуло целую радугу новь>1 художественных средств.

Так в литературе сложился интеллектуальный, мыслящий молодой герой. И его появление обусловливалось общими закономерностями развития социалистического общества. Жизнь корректировала литературу и ее героев; литература, следуя за жизнью по горячим следам, интенсивно реагировала на перемены в ней и пыталась прощупать существенные тенденции развития общества.

Нельзя не заметить, что сложившиеся в более продолжительном отрезке времени литературные герои более или менее точно отражают ход и направление общественной жизни, направление, которое в последние десятилетия знаменовалось интенсивной интеллектуализацией нашего общества.

Предоставим слово фактам. С 15,9 миллиона до 99,2 миллиона в 1939-1970 годах выросло в нашей стране число людей с высшим и средним образованием. Количество рабочих со средним образованием за тот же период увеличилось в тридцать раз! За 1960-1970 годы число специалистов в промышленности повысилось почти на два миллиона человек. Прн подобных темпах роста в 1975 году численность интеллигенции в нашей стране возрастет до 31 миллиона и составит 30,1 процента всех трудящихся. Количество людей, занимающихся умственным трудом,

с трех миллионов в 1926 году уже увеличилось до 30 миллионов.

Наконец, к концу текущего пятилетия каждый восьмои(') житель нашей страны будет иметь диплом о высшем нли специальном среднем образовании.

Разумеется, интеллигенция и интеллектуальность далеко не одно и то же. Однако научно-техническая революция, экономическая реформа, социальная интеграция, научная организация труда, совершенствование сфер просвещения и культуры и другие факторы создали реальные предпосылки как для экономического, социально-политического, так и для интеллектуального развития социалистического общества.

Даже поверхностный взгляд на мир цифр позволяет понять, почему именно интеллектуальная литература и интеллектуальный герой в шестидесятые годы стали своеобразным заметным явлением.

Время шло, принося с собой новые проблемы, конфликты. Созревало поколение, не испытавшее ни суровости послевоенных лет, ни трудного процесса духовных исканий 50-х. В то же время молодой герой литературы продолжал плыть по тому же течению неспешных размышлений.

<Теперь - пора раздумий, а выводы придут постепенно>,- эти слова Альфонсаса Малдониса стали своего рода символическим выражением литовской литературы прошлого десятилетня. Действительно, литературному герою, как и его прототипу, надо было остановиться, кое-что продумать, а кое-что и переоценить. <Эпоха раздумий> дала нам целую плеяду интересных героев, исчерпывающе отражавших контрасты настоящего и прошлого, различные перипетии духовной жажды человека.

Нацеленность молодых авторов на внутренний мир героя, тщательный анализ мышления персонажей, без сомнения, дали много хорошего. Преобладала в прозе личность с разнообразными, многогранными элементами ее характеристики. Однако <эгоха раздумий> имела и второй полюс: по мерс концентрации внимания на формировании, созреваний личности герой прозы порой <подымался> над повседневностью; анализ его сложных ощущений бывал и самоцелью; в потоке слов иногда исчезали социальные обстоятельства.

Подобную ситуацию охарактеризовал критик Панах Халилов, который в статье <Традиции и смена> (<Литературный Азербайджан>) подчеркнул, что в правдивых, реальных наблюдениях литературной молодежи нет-нет, да и проявляется импульсивная односторонность восприятия, поэтому хотелось бы, продолжал автор, чтобы молодые прозаики всегда поднимались выше уровня ограниченных взглядов н сведений своих молодых героев. Анализируя ту же молодую азербайджанскую прозу в <Литературной газете>, Эмнль Лгаев также заметил, что, стремясь к предельной жизненной достоверности героя и опираясь прн этом только на собственный, как правило, небольшой жизненный опыт, некоторые писатели искусственно сужают сферу поиска современного героя.

Формирование духовных ценностей, яркие н сложные сдвиги в социальной жизни влияли и влияют на молодую прозу.

В центре внимания сегодняшней прозы - внутренний мир человека, его сложность, его духовная чи <тота, человечность. Проблемы морального порядка доминируют и в прозе молодых. Однако нден морального максимализма еще не предопределяют ценности произведения, если будут решаться в отрыве от конфликтов общественного значения, от насущных социальных проблем. Итак, перед сегодняшней прозой возникает необходимость смелее браться за анализ конфликтов и проблем социального значения.

Поиски нового - это не только раздумья. Это настоящая борьба со старым - с тем, что отжило, стало анахронизмом.

На арену такой борьбы и выходит большинство героев молодой прозы. Борьба против косности, духовного оцепенения человека характерна для героев романа В. Мартинкуса <Камни>, повести Л. Яцинявичю-са <Меняю образ жизнн>. романа В. Гирдзияускаса <Люди были добры ко мне>. К новой жизни пробуждается и Неймат, герой уже упоминавшейся повести Анара <Круг>.

Гражданская активность, искреннее желание лнчно участвовать в событиях жизнн свойственны не только героям молодой прозы, характерны они и для прототипов - молодежи наших дней.

Вот, например, письма молодых читателей из рубрики <Письмо месяца> в журнале <Юность>.

<Как жить" Как оценивать равнодушных людей" Как научить их долгу, отзывчивости"> - спрашивает Светлана Калинова из Ташкента. Против равнодушного взгляда на молодую рабочую смену горячо выступает Лида К. из Волгограда: <Дорогая редакция, посоветуйте, как мне быть с работой, как сделать, чтобы не тянуть лямку, а делать дело полнокровно"> <Как найти свое место в жизни"> - спрашивает Юля Ф. и-* Ленинграда.

Но всегда ли активность молодого человека встречает одобрение? Всегда ли исполняются его надежды" В первом номере <Юности> за прошлый год напечатано письмо из Тюмени от Геннадия Акимова - письмо, касавшееся неполадок в управлении <Тюменстройпуть>. Вместе с тем автор упомянул и бытовые условия: <А вот почему в Тюмени с бытом плохо, не понять. Да и вообще у нас в общежитии беспорядков много. Культработы никакой, спорта нет>.

Самое странное вот в чем. В том же номере опубликован ответ начальника Главжелдорстроя Урала и Снбнрн Н. Казьмина. Он пишет: <Мы примем все необходимые меры, чтобы в ближайшее время управление <Тюменстройпуть> наладило работу по учету и нормальному использованию специалистов>. А по поводу быта - ни слова. Я не виню в этом редакцию, просто хотелось подчеркнуть, что молодые люди порой наталкиваются на равнодушие, отписки, нежелание вникнуть в их потребности.

Выход нз такого положения, можно сказать, уже нашел герой молодой прозы, привлекший в свой арсенал иронию, сатиру, гротеск. Будучи не в состоянии разрешить некоторые житейские проблемы, он иронизирует, высмеивает Еге, что препятствует прогрессу. Таким острым сарказмом, елкой иронией полны повести молодых прозаиков <Меняю образ жизнн> Л. Яцинявичюса, <Ореховый хлеб> С. Шальтя-ниса Ирония немало оживила н ногсут повесть Максуда Ибрагимбекова <Кто поедет к Трускавец> и новую пьесу Рустама Ибрагимбекова <Похожим на льва>.

Оснопной темой прозы молодых стали поиски места в жизни молодым человеком; основной целью - анализ внутреннего ми>а юноши и девушки. Этн мотивы объединяют повести Леонидаса Яциняни-чюса, Ромуальдаса Балтуганикаса, Эдуардаса Таму-олиса, Витаса Жиирдаускаса, Ромуальдаса Жптин-скаса, Йонаса Мачюкнвичюса. Столкнувшись с пошлостью, их герои утверждают светлое духовное начало, чистые <деалы.

Беллетристически!- способности молодых прозаиков чаще всего подкрепляются собственным жнтенскнм опытом. Р. Балтушникас работал на стройках, н, очевидно, не случайно его повесть <Возвращающийся крик> отображает жизнь строителей. Затем он учился в университете, и, видимо, студенческие впечатления продиктовали новую повесть <Потоки>. В. Ж-вирдаускас, несколько лет проплавав с рыбаками, иапнсал маринис скую повесть <Соль океана>. Инженер Э. Тамуолис в своей повести <Пересекающиеся линии> рассказывает о хорошо ему известной жизни технической интеллигенции. Повесть строителя Р. Житинскаса <Пути тревоги нашей> отображает отлично знакомую ему работу на стройках. В. Гирдзияускас в своем первом романе <Люди были ко мне добры> выводит близкую и понятную ему жизнь научно-технической интеллигенции.

Такая достоверность в трактовке жизненных картин стала преобладающей в литературном процессе нашего времени. С другой стороны, молодые прозаики проявляют внимание и к исторической памяти, исторической мудрости.

Прошлое в своих романах изображает Фарман Керим-заде и Римантас Шавялис. В их романах <Снежный перевал> и <Агнец божий> время действия не совпадает, но совпадают тенденции исторического периода: в обоих изображено то нелегкое время, когда в далеких сельских захолустьях создавались колхозы, когда отец шел против сына, брат против брата, время острой классовой борьбы. Шавялис все внимание концентрирует на одной личности - деревенском сапожнике Титасе и через его <призму> оценивает сложные социальные явления. Это большая заслуга молодого прозаика; жаль только, что в третьей части романа автор значительно уменьшил социальный накал и свернул в лабиринты стерильной, чистой психологин главного героя. Ф. Керим-заде в своем романе также обращается к анализу социальных явлений, которые постоянно раскрываются через конфликт двух противоположных лагерей. Самые яркие представители этих группировок - вожак кулацкого мятежа Исманл Керба-бай и коммунист Абасгулубек Шадлинскии. Автор стремится показать свои персонажи как противоречивые, жизненные фигуры. <Абасгулубек, из всего страшного, что я соверши/'1, главное то, что я допустил твое убийство,- раздумывает Кербабай над могилой своего противника.- Бог может простить меня, но сам я никогда не прощу себе этого. Моя могила будет гореть в огне. Умереть на чужбине - страшное дело... Я принимаю эту муку нз-за тебя>. К числу удавшихся персонажей романа следует также отнести Талэбова, <пламенного борца>, который, прикрываясь громкими фразами и мнимой политической бдительностью, по сутн, только вредит партийному делу.

Самое время было бы вспомнить никогда не стареющую проблему отношений родителей и детей. Как таковая она существовала, существует и... наверно, будет существовать. Не случайно древний источник письменности - папирус, созданный тысячи лет тому назад, начинается так: <Увы, мир теперь не таков, каким был прежде... Дети уже не слушаются родителей>.

На этой проблеме не раз уже скрещивались шпа-гн литературных дискуссий. Как же она осмысляется теперь"

Так, например, из поколения в поколение передавался кинжал в семье старого Мухаммеда, героя повести Сабира Суленманова <Незапятнанное имя>. Кинжал этот - знак мужества и чести, и его хранят как зеницу ока. Продолжателем честного рода был сын Мухаммеда - Кадыр. И вдруг произошло неожиданное: сын предал принципы отца. Раздумывая над поведением Кадыра, старый Мухаммед перелистывает перед нами страницы своей жнзнн. Но интересно начатый анализ конфликта к концу несколько тускнеет, ибо автор как пример для Кадыра выдвигает на первый план лишь исторический путь Мухаммеда, формирование его личности.

На стороне отцов - жизненный опыт. Поэтому понятна тревога отцов из-за того, что на предложенные счастье и любовь дети подчас отвечают упреками. Может, упреки не всегда серьезные и веские, но они требуют внимания... Молодежь нередко шокирует преувеличенная отцовская опека, пренебрежение ее самостоятельностью. Отцы не хотят, чтобы их дети повторяли ошибки. Желая избегнуть дуг блирования жизненного пути двух поколений, отцы, того не замечая, невольно предлагают молодежи идти пройденной дорогой.

Литературным героям, представляющим младшее поколение, приходится выслушивать нисколько не меньше упреков. Уже пе первый год среди читателей доминирует безапелляционное осуждение молодых героев. Они бренчат на гитарах" Да. Они хлещут вино стаканами" Да. Это внешне бравурное поведение молодых героев коробит читателей. А в та. ком случае трудно рассчитывать на более объективный взгляд, направленный во внутренний мир детей. Внимательнее присмотревшись, мы заметим, что под стандартной внешностью детей таятся различнейшие микромиры, в которых содержится именно то, чего в них не находят отцы.

Современное молодое поколение часто называют <детьми мирного социализма>. И все же эпоха не баловала молодых. Вряд ли, положа руку на сердце, можно сказать, что дети не выдержали испытаний жизни. Сквозь стандартную и бравурную внешность пробивается порой наивное, очень чуткое, порой прямо добродушное нутро. <Только одно, может, ясно,- говорит главный герой повести Р. Балтушнн-каса <Возвращающийся звон> Вайдас,- коли работать - работай хорошо... все делай хорошо!>. Читателя может шокировать н внешнее поведение Вацн-са (повесть Р. Кашаускаса <Глаза моей матери>), однако таков ли он"<Я бы скорей сумел сделать что-нибудь хорошее,- признается юный герой,- например, утешить обиженного ребенка или помочь нести старушке покупки, чем плохое. Видно, таким родился>. Очень чуток герой повести С. Шальтяннса <Лунный свет>.

Поэтому не скажешь, что дети ко всему равнодушны, что не разумеют они своей ответственности за будущее. <Мы - поколение войны н послевоенных лет,- заявляет один из героев повести Л. Яци-иявичюса <Марафон>.- И вся нагрузка достанется нам. Нагрузка новой жизни, которая надвигается, как буря. Я это ощущаю всеми своими конечностями... Как раз нам и достанется величайшая ответственность>.

Молодые герои начинают понимать свою ответственность за эпоху, за историю, за будущее. Их внешность - одежда, манеры, жесты - со временем обретут новый облик. Самое главное, чтобы внутри них уже сейчас начали созревать передовые идеи, чтобы формировались крупные личности. И если хочешь это понять глубже, точно, перенеся и в литературу, потребуется и желание, и терпение, и такт, и чутье.

О прозе молодых можно было бы, конечно, сказать гораздо больше теплых слов. Она этого вполне заслуживает. Но, с другой стороны, и критические замечания, думается, иногда ценнее сладкого фимиама.

А. ТУРКОВ

ВЕРНИСАЖИ

Rлександр Каменский понимает свою узную специальность иснусствоведа очень ширено, отнюдь не <цехово>. Живопись, скульптура, графина предстают в его новой книге. (Вернисажи. Москва. Советсний художнин, 1974) в их разнообразнейших <сопряжениях> (весьма характерное для автора слово!) с жизнью, историей, смежными искусствами.

Трантовна многих явлений руссного и советского изобразительного иснусства неоднонратно обосновывается при помощи тщательного и вдумчивого сопоставления их с современным им литературным процессом. Имена Константина Коровина и Голубниной, Коненнова и Сарьяна, Кон-чаловеного и Тышлера закономерно соседствуют с именами Блока, Маяковского, Пастернана, Еги-ше Чаренца. Особую рельефность, масштабность приобретает процесс развития нашего иснусства, которое, по выражению автора, в начале вена <очень часто говорило вещим гласом> и в котором сквозило <многообразно выраженное отношение н грядущему переустройству жизни, размышление о нем, его предчувствие и переживание>.

А. КАМЕНСКИЙ

ВЕРНИСАЖИ

НАПРАВЛЕНИЕ ПОИСКОВ НА РУБЕНСЕ ДВУХ ЭПОХ РЕВОЛЮЦИЯ U ИСКУССТВО ВЕРНИСАЖИ К1 < К ПОРТРЕТАМ ПЕРЕКРИСТКН К ГНИ II ВЕТВИ

МОСКВА СОПСТСКЫВ ХУДОЖНИК

107Ь

Говоря о методе одного современного советского художника, Аленсандр Каменский пишет: <Он защищает свободу, богатство, живую многогранность человечесних интересов и характеров, оригинальность их самораскрытия>. И эту же характеристику без всякой иомплиментарности можно применить и и самому критику.

Ничуть не удивительно, что в свое время одна нз глав нниги печаталась в литературном журнале. Это и впрямь литература, глубокий и живой рассказ об иснусстве, художниках, их путях и судьбах, о встающих перед ними трудностях и проблемах. Можно позавидовать точности и легкости стиля Каменского, меткости определений, способности к язвительной полемике и в то же время и проникновенно-лирической интерпретации взволновавших его произведений.

Вот он номментирует нартину И. Андронова <Проводы> о 1941 годе: <Люди живут не этой тяжной минутой, а тем огромным и бездонным, что пережито н что еще предстоит пережить. Это слишком значительно, чтобы выразить себя в каком-то мгновенном жесте или мимолетном душевном движении. Поэтому фигуры таи странно замерли...>

Вот подчеркивает творческую свободу Сарьяна: <Мастер не чувствует себя прикованным к приему, нан наторжннн н тачне>.

Все это написано человеном, знающим цену Точному слову и напряженно ищущим его.

11.11.

Шустафин

Перевел

с татарского

Л. СМИРНОВ.

Гонки

Вон белый платок мелькнул у плетня,

речная сверкнула излука...

Ты жарко пригнулся к гриве коня,

летишь, как стрела из лука.

Справа и слева - грохот копыт,

а впереди - километры.

Крепче держись, молодой джигит,

за шею шального ветра!

Только бы душу ты не растряс

в яростной этой гонке.

Вон он исчезнет сейчас из глаз,

белый ппаток девчонки.

Как бешеный, мчится твой жеребец,

от ветра болят перепонки...

Вот он мелькнул и исчез, наконец,

белый платок девчонки.

Все позади: и степная стезя,

И скорость, и.запах полыни.

Тебя поздравляют с победой друзья...

А девушки нет и в ломине.

Сны

Июньской ночью молнии сторуки,

они по небу шарят до утра...

Но слят в затихших мазанках старухи,

им снится довоенная пора.

В просторном доме их царит достаток,

и за окном шмелиный слышен гуд,

и дочери не служат в медсанбатах,

и сыновья на танки не идут.

Все, как тогда: ни горя, ни печали,

ни привокзальной дикой толкотни...

Старухам снятся мертвые ночами,

как будто живы до сих лор они.

За плечи их старухи обнимают,

все заслонить стараясь от войны...

Но петухи внезапно обрывают

старушечьи немыслимые сны.

И слезы льют старухи... Где их дети!

Кого в их смерти горестной корить!

Но жизнь есть жизнь... И надо на рассвете

печь затопить, скотину накормить.

Оки с утра хлопочут в огороде

или к колодцу с ведрами бредут...

И слава богу, в небе солнце всходит,

земля родит и петухи поют.

...Стою как-то на автобусной остановке, рядом со мной несколько пожилых людей, среди которых одна старушка, невдалеке группа юношей. Подъехал автобус, и вместо того, чтобы помочь старушке, один из ребят бесцеремонно оттолкнул ее, а после, когда она. не удержавшись, упала, все эти молодые люди громко засмеялись. Мы помогли женщине сесть. Я увидела, что она плачет. А когда мы попросили этих молодых людей извиниться перед ней. куда там! Они даже слушать не хотели. Вдруг старушка повернулась и сказала: <У меня нет сейчас защитников, мой сын погиб на фронте, но разве можно так?>

Откуда только они берутся - эти черствые, равнодушные люди" Обида наполняет душу. Как научить их человеческой активной доброте? Как научить чуткости и отзывчивости" Я не знаю.

Надежда КОЖАН

ПРОПОВЕДЬ

НА БАНАЛЬНУЮ

ТЕМУ

Фредставьтр себе: по всему городу н даже по всей стране расклеены объявления: <Разыскивается особо опасный хам. Его отличительные приметы: ...>

Я попробовала провести маленький эксперимент. Предложила людям разного возраста и разного социального положения попытаться описать этого безусловно опасного нарушителя личного спокойствия человека (медики теперь подсчитывают, во что обходится хамство здоровью человека; известно, что инфаркты, стрессы, инсульты часто бывают результатом сильного волнения, вызванного чьим-то примитивным на уровне <Да пошел ты!> хамства).

И молодые, и старые, и средние привели меня в недоумение, нарисовав примерно одинаковый словесный портрет типичного, как им кажется, хама.

Волосы - длинные, грязные, нечесаные. Глаз - прищуренный. Губы -сжатые или растянутые в презрительную ухмылочку. Походка - небрежная, вразвалочку. Брюки - неглаженые, хоть и расклешенные. Из дополнительных примет- все та же гитара илн транзистор, ходят группами, собираются в парках, активизируются на танцплощадках...

Да. есть среди подростков такне наглые (от слабости), крикливые (сказать нечего), задиристые (двое на одного), всякие. Но значит ли это, что ширина брюк и длина волос непременно сопутствуют хамству, более того, как бы делают его обязательным: отпустил волосы, расклешил штанину - ие теряй Бремя, ругайся, толкайся, хами!

Я хорошо помню, как боролась общественность с хамством, заявленным, как тогда считали, брюками дудочкой и вызывающими девичьими <хвостами>. Как боролись с любителями фокстротов, предлагая взамен полонез, как выпроваживали <хамов> с танцплощадок, когда вместо уже дозволенных <фоксов> они старательно виляли всеми частями тела в твистах, а потом прыгали в лихорадочном ознобе шейка. Еще вчера ханжи отворачивались от мини-юбок, а сегодня плюются при виде подметающих тротуары целомудренных <макси>.

Разговор не о танцах и не о капризах моды. Ведь не приверженность к моде - в костюме ли, в походке или танцевальных ритмах - определяет хама. И подчас хамством, то есть убожеством, темнотой, оборачивается как раз отвращение к новому, к непонятному, презрение к непохожему, преследование за индивидуальные пристрастия. И так же, как страдает бабушка от резкого слова юноши, так страдает и юноша от насмешек над его усилиями, как ему кажется, быть современным. Мы бываем нетерпимы, уже нелегко привыкаем к новому, теряя естественную гибкость н пластичность юности. Но...

Это <но> кажется мне очень важным - торопясь отстоять свою независимость (а в начале жизни очень хочется все решать самому), молодой человек часто защищается, так сказать, на всякий случай. Его еще не трогают, но на всякий случай он уже делает заявку на свою личностную неприкосновенность, при этом беспечно н грубо задевая другую личность, ие очень-то утруждая себя размышлениями, что у этой личности тоже есть право на неприкосновенность. И вот тут, сделав такую заявку на свое <я> и, главное, что часто бывает, не получив отпора, молодой человек распускается и может далеко зайти.

Оговариваюсь: нет такого обобщенного образа хама, нет его стандартного на все случаи типа. Нет одинаковых обстоятельств, его порождающих.

Естественно, с хамством надо бороться всеми средствами, в том числе и с помощью уголовного кодекса. Необходимо бороться прежде всего с самим хамом. Но, предположим, накажут всех сегодняшних хамов. Значит ли это, что завтра не появятся новые? Есть следствие - с ним надо бороться. А есть причины - их надо анализировать. И вот об одной из этих причин мне хочется сейчас поговорить.

Хам не падает с неба и не ждет своего появления в капусте. Он сначала рождался, его носили на руках, кормили витаминами, говорили ему <агушень-ки>, умиленно плакали при первых его шагах... И кто бы мог подумать, что нз такого милого мальчика и такой прелестной девочки вырастут хам илн хамка".,. Кто бы мог? Дорогие читатели <Юности> - завтрашние папы и мамы... Простите мне проповедь на банальную тему - речь пойдет о семье. Об атмосфере, часто творящей н стимулирующей хамство.

Мы часто слышим, а иногда и сами повторяем, что, мол, грубая сейчас пошла молодежь.

Бесспорно: мы обязаны воспитывать молодежь на лучших традициях старших поколений. Это основа основ нсего нашего развития, всего поступательного движения нперед. Но никто никогда не утверждал, что молодежь должна слепо копировать образ жизни, привычки, поступки старших. Не было бы прогресса, если бы дети во всем только повторяли своих родителей.

И тем не менее некоторые претензии к известной части сегодняшней молодежи не лишены оснований. Есть немало молодых людей, которые возбуждены стремительными темпами века, экстравагантностью международной моды, возросшими потребностями и возможностями. Они перенасыщены информацией, детективными фильмами, головокружительными успехами их сверстников (<звезды> сильно помолодели). Они хотят поскорее начать жить и в спешке спотыкаются, толкают, пытаются обогнать, растолкать локтями и даже ударить идущего нпереди. Короче, с такими трудно! Старшие нередко упрекают молодых: вся беда, дескать, н том, что им слишком хорошо живется, все им даио, вот они и обнаглели. Но разве достаток и высокий уровень жизии стимулируют хамство" Хамство вырастает в обстановке бескультурья, отсутствия воспитания...

Да, мы стали лучше жить. Мы въехали и новые квартиры и обставили их гарнитурами. Уже появляются статьи о культе вещей, уже встревоженные драматурге заставляют своих героев произносить гневные монологи и адрес сорвавшегося с цепи мещанина, который осатанел от жажды приобретения и обарахления, в адрес вещей, которые, как тараканы, вползают в дома и вытесняют человеческую душу. Но вещи ли виноваты" За что мы их, милых н уютных, так необходимых для нормальной жизни, клеймнм н сжигаем гневным словом? Не их вина, что человек не всегда готов к спокойному с ними сосуществованию, что иной раз подчиняет себя им вместо того, чтобы принять их как иечто само собой разумеющееся. Как деталь жизни, а не суть ее.

В одной, теперь уже давней, пьесе Виктора Розова юный герой решал эту проблему достаточно просто- он разрубал сервант отцовской шашкой. С тех пор многое изменилось. Люди научились уживаться с вещами, а ие подчиняться им. И все-таки, создав жнзиь на достаточно высоком уровне современной культуры быта, некоторые люди и какой-то степени утратили, а точнее, не обогатили, не развили культуру взаимоотношений внутри этого благоустроенного дома.

Атмосфера в доме - вот главное противоядие от нарождающегося хамства. Подумайте об этом вы, будущие родители. Если в доме забывают о вечно волшебных словах <спасибо> и <пожалуйста>, откуда их знать молодым? Если в доме иа кухне, обставленной удобной мебелью, н в комнатах с коврами ругаются н оскорбляют друг друга взрослые, то почему бы детям не повторять услышанное в троллейбусе или магазине? Если в доме отец не помннт, что его жена - женщина, и лишь 8 Марта откупается за весь год лихорадочно купленным подарком, то почему сын должен догадаться уступить место в метро чужой матери, почему другая женщина должна пользоваться его особым уважением, если никогда не видел он этого уважения в родной семье? А если отец вообще <сбежал> из дома, а матери вообще не до дома? Если, если...

Тот, кто с детства жил в атмосфере любви и общности семьи, кто с детства привык к бережному отношению отца и матери друг к другу, кто помнит, что любил дед, из какой чашки предпочитала пить бабушка, тот видит за всем этим важное условие духовного здоровья.

Не будет уважать ваш сын старость, если не было <культа> стариков в семье, если он ничего не знает о своем дедушке, если даже в глаза никогда не видел его портрета, не слышал чудесных о нем историй. Не может человек радоваться чужой радости, если в детстве не научили его совместной радости дома - радости его домашних праздников, юбилеев н именин, радости неизменных семейных традиций.

Уважение!! Да, и к вещам,- ведь они достались его родителям дорогой ценой. И к порядку, который был заведен, чтобы легче и удобнее протекала жизнь, и к формальным вроде бы, но таким необходимым, этим банально-незаурядным словам, г которых начинается и кончается день: <доброе утро>, <спокойной иочи>. И к покою друг друга, и к здоровью друг друга, н к тишиие, когда кто-то работает, и к веселью, когда душа того требует, к ритуалам, заведенным домом, к микроклимату, который в нем установлен.

Техника культуры - это тот <вечный двигатель>, который налаживается и запускается в детстве на всю нашу короткую жизнь. Вы будете раздражены, но сработает техника привычного поведения, и мы никогда не услышим ответа: <Да пошел ты!>

Вы смертельно устали, но механически (и прекрасно! J встанете, когда рядом окажется женщина. Будете во власти глобальных проблем, но вежливо предложите посетителю сесть и выслушаете его рассказ о делах мелких, житейских. Будете слышать не только себя, но и других. В поле вашего зрения будет не только собственное <я>, но п все окружающие. Будете вооружены остротой слуха и быстротой реакции, не грубой, не хамской, а человеческой - на зов людской, на крик людской, на просьбу. Подумайте об этом сейчас, когда семья еще кажется вам принадлежностью взрослых.

Доброжелательность исключает хамство. Человек, привыкший в доме к добру, к желанию всех быть приятными друг другу, пронесет это состояние единства и сообщества через всю жизнь.

Мы, конечно, все разные. Но одно для меня безусловно-хам рождается не на улице. Хам выходит из дома, из обжитых углов, из комнат, где он провел детство, нз семьи, где он прошел первую школу того самого хамского поведения, причину которого мы с такой легкостью объясняем сытостью, модой, достатком. А дело ведь как раз и недостатке - любви, тепла, тишины, разряженноеT атмосферы в которой слишком низкое давление унижения и слишком высокое - потребления.

Итак, атмосфера, в которой <начинается> хам увы, часто его родной дом. Но кот атмосфера, п которой он утверждается, мы сами, его соседи, его ближайшие товарищи, его случайные встречные. Потому что мы прощаем. Мы банально, как i плохом фельетоне, проходим мимо. Мы привыкли и стараемся не замечать. А он думает, что мы его боимся.

Мы не только не <превышаем> (по отношению к хаму) необходимой обороны, а зачастую не используем свое право п обязанность защиты собственного достоинства.

Молчание лишь тогда защита, когда оно не прячется за стеной, а демонстрирует позицию. Но, бывает, <гордое> молчание не обвиняет, а скорее поощряет покушения на границу достоинства. Тогда-то молчать нельзя, а надо... хотя бы не делать вид, что ничего не случилось. Хам \о\;кен чувствовать ежечасно, что ои мешает людям жить и люди не намерены ему этого прощать.

Алла ГЕРБЕР

Марк ГРИГОРЬЕВ

ВСЕ ЧЕТЫРЕ КОЛЕСА

РИСУНКИ И. СУСЛОВА

ПУБЛИ-

цнстяня

cетом прошлого года я впервые попал на Таганрогский комбайновый, реконструкция которого объявлена Всесоюзной ударной комсомольской стройкой. На внутренней площади, сразу за главной проходной, стояли два цветастых комбайна - <Ннва> и <Колос>. Площадь обрамлялась Доской почета, стендом ежесуточного выполнения плана и изрядным количеством лозунгов и призывов. Одно число накрепко засело в памяти: 14 ООО. Такое количество комбайнов обещали дать таганрожцы до конца года. Эти цифры набирали крупным кеглем в каждом номере заводской многотиражки и в <Таганрогской правде>. Встречались они на уличных плакатах, на красных агитационных фанерках городского парка и даже на привокзальной площади.

К своему удивлению, в саду моих знакомых, которые пригласили пожить у них, я тоже обнаружил привычные <14 ООО> на выцветшем транспаранте, который выполнял роль зонта над маленьким двориком. Маленький домик Михайловых в отличие от других одноэтажных коттеджей этой улицы был как бы задвинут в глубину усадьбы. У самого забора сохранялся едва приметный квадрат фундамента из замшелого известняка, где хозяйка тетя Тося высаживала огурцовую рассаду.

Хозяин, которого соседи, несмотря на солидный стаж дедушки, называют дядей Мишей, объяснил мне, как возникла эта фундаментная плантация. Во время оккупации Таганрога какому-то проезжавшему по улице немецкому танкисту дом показался подозрительным. Одного снаряда оказалось достаточно, чтобы превратить красивое строение в груду битого кирпича.

После войны восстановить дом в прежнем варианте у хозяев не хватило силенок - так и появилась белая хатка в глубине двора.

- Старый фундамент,- говорит дядя Миша,- мы трогать не стали. Чего его корчевать, если дочери подрастают. Выросли, замуж повыходили. Думали мы с бабкой, здесь будут жить, зятья построятся. Да где там - ие заманишь. По инженерному делу в Ростове да в Москве работают.

- А разве инженерной работы здесь не найти"

- Самое место у нас. Вон завод комбайновый - двести метров до проходной.

- Отчего ж ие идут"

- Кто их разберет. Правда, на заводе чудные дела последнее время творятся. Мой племянник, к примеру, из инженеров ушел. Теперь токарем на станке. Говорит, четырнадцать тысяч ему печенки проели: за план отвечай, за людей отвечай, в субботу про море забудь - цех ждет. Получается, комбайны для людей робятся, а люди гробятся.

Спать укладывались рано. Я долго не мог заснуть. Уставившись на звезды, размышлял о всякой всячине. Аромат цветов, которых в саду росло великое множество, с наступлением темноты как будто усиливался и шел волнами - по сортам: настурции, табак, розы. Цикады, как телеграфный зуммер, на секунду отключались, потом вновь начинали свое неумолчное жужжание. С танцплощадки, что над обрывом у моря, доносилась музыка... Я даже пытался сочинять в уме какие-то курортно-экзотнче-скне стихи: <Ночь рассыпала звезды из рога, воздух горек - полынь и чабрец. До Москвы протянулась дорога, быстроногий донской жеребец...> Дальше к <рогу> и <дороге> пририфмовывался <Таганрог>, но тут творческий процесс нарушался. Ровно в одиннадцать земля начинала подпрыгивать под раскладушкой: <ух-бах-ух-бах, ух-бах>. Это в кузнечном цехе <поспевали> в печах заготовки, и подоуч ные кузнецов ловко подсовывали их под многотонные кулаки молота.

Я будто видел эту картину: побелевшие, в обхват, заготовки, точно восковые свечи, расплющивают> между матрицей и пуансоном - молотом и наковальней. Красная с черной оторочкой окалина мягко падает на металлические плиты пола. Брезентовые робы кузнецов дымятся, войлочные шляпы с защитными темными очками сдвинуты на затылок. Ух-бах...

Постепенно темп ударов молота убыстрялся, и я замечал, что беззвучно напеваю: <четырнадцать тысяч, ля-ля-ля-ля-ля, четырнадцать тысяч, та-ли-ли-ли-ля, и нет нам покоя...> Мотив был позаимствован из кинофильма о неуловимых. Скоро запас заготовок кончался, молот замолкал, я прекращал свое странное пение и засыпал.

Утром пришел Виктор, хозяйский племянник. Ему чуть-чуть за тридцать, но ранняя седина уже прошлась по вискам. Широк в плечах и в талии, руки и шея побронзовели, и оттого еще заметней, что человеку этому силы не занимать. Вместе с тем Виктор, как говорится, уже <поплыл>.

- Вот и токарь пришел, с высшим образованием,- насмешливо встречает его тетя Тося.- Я помню, до войны еще, на фрезерном стайке работала - институтов не требовалось. А детальки вылизывали - загляденье. Как игрушечки...

- Ты, бабка, уже б не говорила за свои детальки,- вступился за племянника дядя Мнша.- То когда было, а то сейчас. Машины, стайки новые: не каждый инженер разберется.

Виктор не принимает участия в разговоре стариков. Видно, подобные сцены ему не в диковинку, он уже высказывал свое мнение и теперь помалкивает. Между тем разговор перекинулся на собственных детей, которые <не хотят строиться, ишут, сами ие знают чего... а здесь сад н огород пропадают... болезни одолели... завод им ие нравится... Другие работают, и ничего...>.

- Пошли в сборочный,- приглашает меня Виктор,- главный конвейер посмотришь. Не видел еще?

- Вот, моя тетка,- рассказывает Виктор по дороге.- все время меня институтом попрекает. Мол, учился, государство деньги тратило, а теперь токарем... и все такое прочее. Я отбрехиваюсь: станок сложный, специальные знания нужны. А если честно, дело не в этом. Думаешь, на инженерной должности важны мои знания, техническая грамотность" Как бы не так! Требуются моя глотка да кулак, чтоб стукнуть по столу мог. Настолько привыкли, что, например, мастера, просящего что-нибудь ровным, тихим голосом, никто - ни начальство, ни рабочие - всерьез не принимают. И получается, дело не у того инженера лучше идет, который отличник и умница, а у того, кого бог наделил луженой глоткой, нахальством и пробивной способностью. Вот это и противно. Назвали наш завод Всесоюзной ударной стройкой. Так ведь не Комсомольск строим, не то время. Думать надо ударно, а делать спокойно, по науке...

Мы стоим в сорок первом цехе и смотрим, как ползет пластинчатый транспортер. У истоков главного конвейера была только рама, одинокая н неприкаянная, а здесь, на финише,- готовый комбайн. <Хоть завтра в поле>,- говорю я, обернувшись к Виктору. В комитете комсомола мне рассказывали, что председатели колхозов приезжают из дальних районов на завод. Ходят по цехам, просят-умоляют дать побыстрей самый высокопроизводительный из отечественных комбайнов - <Колос>. Сейчас, глядя за сползающим с конвейера красавцем, я воображаю, как за воротами цеха его поджидает пытпно-усый председатель колхоза. Похлопает, как коня, по железным бокам: <Поехали домой хлеб убирать>.

Виктор, видимо, не разделяет моего оптимизма. Он тянет меня за рукав, и мы выходим за ворота цеха. Впечатляющая картина: огромную площадь заполнили яркие кубики-комбайны. Такие композиции очень любят фотографы. Особенно эффектный снимок может получиться с высокой точки, например, с крыши цеха: готовые к отправке машины выстроились рядами, как иа параде.

- Брак,- говорит Виктор, кося глазом в мою сторону; как буду реагировать"

Я действительно сбит с толку. Такая красота, и вдруг - брак.

- Конечно, не подумай, что машины полностью неисправны. Типичные записи в актах приемки касаются как будто мелочей: <не работает вариатор хода>, <ие закреплены плотно сигнализаторы>, <не затянут крепеж отдельных узлов>. Короче говоря, за полгода треть комбайнов, представленных к проверке представителю <Сельхозтехники>, была возвращена на доработку. А пока они тут <дорабатываются>, рабочие снимают детали и ставят нх на идущие по конвейеру. Да вон, смотри.

К одному из комбайнов приблизился рабочий в темно-синем комбинезоне и кургузой кепочке. Спокойно и деловито достал из кармана гаечный ключ и наклонился к ступице переднего колеса.

- На заводе сотни участков, десятки цехов,-заговорил Виктор, глядя на уверенную спину рабочего.- Попробуй притереть одни к другому в условиях перестройки. Честное слово, в толк не возьму: идет реконструкция, меняется оборудование, новую модель комбайна выпускаем. Уйма сложностей и проблем. А план растет. Еше и повышенные обязательства принимаем. Ну, за счет чего мы можем выпустить эти четырнадцать тысяч? За счет брака? И разве два плохих комбайна заменят один хороший"

Слесарь тем временем кончил откручивать гайки с колеса, сложил их аккуратненько в кепочку и преспокойно отправился в цех.

- Это еще что. Хорошо, что колесо не забрал И такое случается. А комбайн на трех колесах, сам понимаешь... Машина она только тогда н машина, когда все четыре колеса... Ну, я пошел, надо к смене подготовиться. А ты идн по этой дороге, прямо к заводоуправлению выведет.

С заместителем директора завода Михаилом Кузь-мичом Захаровым мы уже несколько раз уславливались о встрече, да все как-то не складывалось: то в командировку экстренно выедет, то народу столько осаждает, что он только руками разводит.

Михаил Кузьмич разговаривал по телефону. Сосредоточенное круглое лицо, чуть удлиненное небольшими залысинами, черная густая без серебра шевелюра. Он прижимал трубку плечом к уху, доставая прн этом левой рукой листки из папкн <На подпись>. Пробежав текст бумаги, подписывал ее н ставил еще какие-то значки - возможно, индекс исполнителя и дату.

- Задержи машину, если еще не выехала,- говорил он в трубку, ког я вошел.- Да-да, <Колхиду>: нужно срочно везти ь Ростов полосовое железо. А они нам катанку, заимообразно. Да. Я тебе говорю: срочно. Катанки совсем нет на складе, а получим бог знает когда. Хорошо, сейчас скажу снабженцам.

В кабинете у окна стоял секретарь комитета комсомола завода Леонид Репишевский. Видно, зашел по какому-то делу, да никак не вклинится между теле-фом"Ыми звонками.

Закончив разговор, Михаил Кузьмич показал нам на стулья.

- Видали, как работаем? - спросил он вместо приветствия.- Мы - вам, вы - нам. Научная организация труда.

Он посмотрел на нас, как бы ожидая улыбок, и, когда мы засмеялись, тоже расхохотался, отчего его лицо сделалось добродушно-домашним.

В это время в кабинет заглянул невысокий мужчина.

- Я на минуточку, Михаил Кузьмич. Что с лесом делать" Вагоны второй день не разгружаются... Тут он увидел Репншевского.

- Леонид, выручай. Давай комсомольцев лес разгружать, а то пилорама простаивает.

- Сколько" - Репишевский достал блокнот и авторучку.

- Человек пятьсот...

- Попробую.

На смену невысокому в кабинете появилась женщина в черном, несмотря на летнюю жару, платье.

- Леонид, давай людей на склад...

- Сколько"

- Сто человек.

- Попробую.- Репишевский сделал еще одну пометку в блокноте.

Не успела женщина в черном выйти, как влетел энергичный толстяк.

- Леонид, ждем твоих добровольцев в сборочном цехе.

- Сколько"

- Чем больше, тем лучше.

Леонид еще не успел сделать пометку в блокноте, как шустрый толстяк уже переключился на замдиректора и начал осаждать его какими-то просьбами.

Я понял, что и на этот раз обстоятельный разговор с Захаровым не получится. Кивнул Леониду на дверь, н мы вышли.

- Слушай, а где ты возьмешь столько людей: на разгрузку, на склад, в сборочный" У тебя что. резерв главного командования существует"

- Никакого резерва нет. Попросим комсомольцев заводоуправления пожертвовать субботой. В отряде <Энтузиаст> проведем собрание, объясним ребятам: завод просит помощи.

Дом, где одну из комнат занимает комсомольский штаб, смотрит окнами на море. Точнее, под самыми окнами, в бывшем глиняном карьере, взрослеет приморский парк, а уже за верхушками тополей и акации белеет море. По этому морю не плывут корабли в дальние страны. Разве что промелькнет на горизонте размытый расстоянием силуэт грузового тепло-ходика <Ейск - Жданов>. И снова море опустело. Тихо. Лишь низовка, азовский ветер, гонит белые - ребешки невысоких волн к берегу.

Я толкнул дверь, на которой было написано <Штаб отряда <Энтузиаст>. Первые шестьсот восемнадцать добровольцев приехали на ударную комсомольскую в августе 73-го года. Они-то и придумали название своему отряду.

Высокая девушка сидела за столом и перебирала какие-то листки, по виду напоминающие анкеты. На энтузиаста она совсем не походила. Напротив, чувствовалось, что она едва сдерживается, чтоб ие расплакаться.

- Бегут люди, Володя,- грустно говорила она парню, сидевшему напротив.- Если несколько месяцев назад бежали те, кто не хотел работать, то теперь бегут те, кто работать любит. А работы нет. Слоняются полдня по цеху без дела, бегают за мистерами - работу выпрашивают. А в других цехах рабочих ие хватает. Но переводить из цеха в цех запрещено. Вот и скуксились энтузиасты из нашего <Энтузиаста>. И вообще какие-то недружные ребята...

- Значит, в таком месте работали, где дружбой, коллективом и не пахло,- напористо возразил Володя, оказавшийся командиром отряда.- Не родились же они такими одиночками. Ничего, я уже сколотил ядро из <армейцев>, демобилизованных парней. Все расставим на места. А насчет загрузки работой поговорим на общем собрании. Там и администрация будет... Ну, я пошел в комитет, извините.- Володя повернулся в мою сторону.- В четырнадцать ноль-ноль обещал Леониду быть.- И он зашагал, твердо ставя ногу с оттянутым носком.

- Вы не подумайте, что я всегда такая ворчливая.- Лида улыбнулась.- Просто раскисла от вчерашних увольнений. Хорошие люди бегут - жалко. А тут еще этн анкеты...

Я взял наугад из пачки несколько листков. И вправду, ответы, мягко говоря, не веселили. <Что вам нравится в городе?> - на этот вопрос большая часть опрошенных давала ответы типа: <Море, архитектура, парки>. Зато не понравились приезжим грязь в цехах, теснота, износившееся оборудование. А на вопрос <Удовлетворяет ли вас работа?> многие ответили отрицательно, пояснив: <...так как ее (работы) нет из-за частой поломки станков>. Илн <...заработок мал, отсутствует спецодежда, на участке не работает вентиляция>.

Анкета распространялась среди бойцов отряда <Энтузиаст>. Комиссар Лнда Крайнева суммирует ответы, предложения ребят, хочет <докопаться до причины причин, чтобы все было хорошо>. А первопричина - скользкая, как азовский бычок, все время уходит между пальцами.

- Понимаете,- говорит Лнда.- не могу я разделить Володин оптимизм. Он демобилизованный офицер, думает, что все дело в дисциплине. <Гайки подтянуть, налево - кругом> - н порядок. Но здесь стройка. И даже не совсем стройка - реконструкция. А это потрудней...

Причины материальные, пожалуй, устранимы легче всего. Можно выдать спецодежду, будет на участках вентиляция, я уверен, командир с комиссаром добьются правильной загрузки работой своих бойцов, более устойчивой и высокой оплаты труда. Но вот довольно многочисленные замечания, внесенные ребятами в анкеты, нравственного, что ли, порядка, настораживают. Восемнадцатилетняя девушка, контролер механического участка цеха - 16 (командир цехового отряда <Энтузиаст>), написала, что ей не нравятся <отношения между людьми>. А ее ровесник, токарь, изложил свою точку зрения более обстоятельно: <Унижают рабочего... Ничего ие скажи, а подхалимы получают больше, чем положено по нх работе. Мне не нравятся здесь обман, ложь и клевета>. А на вопрос <Ваши предложения?> этот токарь напнсал: <Мои предложения как об стенку горох>.

Если бы это были случайные голоса нытнков в общем бодром хоре, то нечего бы и голову особенно ломать. Но в том-то и дело, что настроение неудовлетворенности, обойдеиности, несостоявшегося трудового дебюта характерно для многих ребят и деву-

шек. Они чувствуют себя неуверенно, возможно, и оттого, что пребывают на вторых ролях. Ведь вот какая получается закавыка. В новых районах освоения, скажем, в Сибири, и романтик, едущий <за туманом>, и прагматик, отправившийся за деньгами,- оба чувствуют себя людьми главными, первыми. Потому что до этого никого здесь ие было. Не было и завода, электростанции, плотины. Все это строится с нуля; строятся при этом и характеры. Правда, уже не с нулевой отметки: каждый принес что-то в общий котел. А когда такая складчина, неудобно выкладывать иа общий стол всякую гадость.

Здесь же, в Таганроге, приехавший за тридевять земель парень рассматривается как единица вспомогательная. Городу скоро триста лет, на заводе сложившийся коллектив, а тут приехали какне-то и <права качают>. Пришлые, ие свои! Конечно, потребность в кадрах велика, ио ие заткнуть ли приезжими дыры! Дать специальности попроще и - в цех. И побольше субботников - пусть старается отряд <Энтузиаст>. Все равно долго не продержатся, уедут восвояси...

Кстати сказать, большинство приехавших - работники сферы обслуживания, легкой промышленности, строители. Только в Таганроге они узнали, что здесь не стройка, а реконструкция - нужны квалифицированные кадры. Почему у себя дома, в райкоме, получая комсомольскую путевку, оии не знали и не ведали, с чем столкнутся на Таганрогском комбайновом? Видимо, при комплектовании отрядов должна учитываться специфика каждого ударного комсомольского объекта...

К Михайловым в тот деиь я пришел затемио. Дядя Миша уже расставил раскладушки, постелил, а сам сидел в летней кухне и, далеко отставив книгу, читал свои любимые <Охотничьи просторы>.

- Бабка спит уже, а я тебя дожидаю. Достань в погребе соус, подогрей себе. Вой малосольные огурцы в ведре. А я пойду ворота закрою да ложиться буду.

Он заложил книгу очками и, накинув на плечи стеганку, вышел. Лезть в погреб не хотелось, хотя я знал, что <соус> - нечто вроде жаркого, только пожиже - тетя Тося готовит мастерски. Достал из ведра пару крючковатых огурцов и похрустел немного. Я заглянул в книжку в том месте, где она была заложена. Юмористическая картинка изображала эпизод из рыбацкой жизии: пока незадачливый ловец насаживает червяка на крючок, остальные расползаются во все стороны. Мне показалось, что мои вопросы - а их накопилось немало,- как червяки у рыбака в жестянке, никак не хотели укладываться ровненько, выстраиваться в систему. Они все извивались, норовили вывалиться, пока я занимался одним, а если я брался за этот, то извивался и лез из банки другой.

Во-первых, <план, 14 тыс. качество>. Реальность выпуска четырнадцати тысяч комбайнов явно вызывала сомнения. Ежесуточный, подекадный и месячный объемы выпуска продукции срывалнсь с завидным постоянством. Мосты ведущих колес, которыми таганрожцы обеспечивают почти все комбайновые заводы страны, недодавались нзи дня в день. Долг рос, а оплатить его никто пока не собирался. Что же касается качества машин, то лишь за полгода получены сотни жалоб и шесть десятков рекламаций.

Правомерно ли в этих конкретных условиях не снижать объемов производства, брать повышенные обязательства".,. <А как же, план - закон производства>,- возразят хозяйственники. Но позвольте, что понимать под словом <план>? Только ли выпуск чего-то в штуках, тоннах нли рублях к такому-то сроку? Но ведь план - это еще н ритмичная работа всех участков, и качество продукции, и четкая загрузка, запланированная и выполненная в плановые сроки модернизация, жесткое соблюдение рабочего времени, определенного законодательством. <Но ведь реконструкция! Реконструкция - особая статья!> - негодует мой воображаемый оппонент.

А ущерб, наносимый людям? Комбайны еще можно отправить на доработку. А куда отправить <на доработку> привыкшего к штурмовщине рабочего" Что делать со слесарем, спокойно заимствующим детали с готового комбайна".,.

Теперь посмотрим, как образовался <дефицит кадров>. Почему пристают к комсомольскому секретарю: дай пятьсот, дай сто, дай людей, сколько сможешь" Я вспомнил, как Репшпевский сказал мне после одного нз таких субботников: <Просили сто человек на склад. Комсорги бегали, уговаривали ребят морем пожертвовать. Пришли все сто, никто не подвел. А работы нашлось только на двадцать. Оказывается, просили <с запасцем>.

Вот этот <запасец> взят иа вооружение начальниками цехов. <Людей не хватает>,- хорошая отговорка на все случаи производственной жизни. Не беда, что коэффициент использования оборудования низок, что каждый день несколько человек ие выходит на работу без уважительной причины, что станки выключаются за двадцать минут до конца смены. Все эти потерн рабочего времени восполняются спасительным <людей не хватает>.

В то же вргмя отряд <Энтузиаст> призванный компенсировать кадровый дефицит, не выполняет своей задачи. Или просто используется нерационально- бросается на прорыв, на малоинтересную, неквалифицированную работу, и приезжие ребята вместо того, чтоб самим <остепениться>, заражают местную молодежь духом непостоянства, небрежности, сиюминутства.

Наконец, в-трегьнх,- Виктор, инженер, работающий на станке. Что это" Феномен нлн тоже побочное явление штурмреконструкции"

На участке старшего мастера Марии Андреевны Гаврнловой делают ступнцы. На ступицу насаживается шкив - получается узел, без которого комбайну <ни туды, ни сюды>, как говорит Мария Андреевна. Шестьдесят токарей, сверловщиков, шлифовщиков, наладчиков, работающих на участке, изготавливают более шестнадцати тысяч ступиц ежемесячно.

Мария Андреевна - женщина того возраста, когда дети вот-вот закончат школу нлн уже поступают в институт. И хоть не все у нее складывается ладно, она улыбается, стоит только с ней кому-либо заговорить: с одной стороны, это, видимо, от укоренившегося желания ободрить собеседника, поднять его настроение, а с другой - от природного оптимизма н жизнелюбия. Гаврилова возглавляет не первый участок на заводе, и всегда приходится начинать <с нуля>, потому что участки ей достаются самые отстающие. Не то чтобы достаются, а, как обнаружится слабое место в производственной цепочке, приходят начальники, а то и сам директор завода, и говорят: <Надо, Маша!>

На участке ступнц Мария Андреевна работает всего ничего. До этого был отстающий участок шестерен, который под водительством Гаврнловой преобразился: стал называться <коммунистического труда>, <высокого качества работы>. Но сразу же после вручения почетных грамот Гаврилову вызвал директор: <Надо, Маша!> - вот н весь разговор. Поплакала и согласилась.

- Пришла, за голову схватилась. Грязь, стружку гловно сто лет ие убирали. Сегодня в первую смену одни выходят, назавтра - половина <новеньких>. Я сначала понять не могла, откуда онн берутся. Потом уловила: каждый выходит, когда ему удобней. То утром, то вечером, а мастеру и словечка не скажет, вроде так и надо. Спросишь, почему не в свою смену вышел,- огрызаются. <Я бабушку провожал, ие мог утром прийти. Roi н вышел в вечер. Какая разница, когда работать...> Допытываюсь, почему не предупредил, в ответ неизменное: <А если мне надо">

- Был на участке свой передовик Пилнпенко,- вспоминает Гаврилова.- Смотрю, что-то неладно: показатели у него высокие, а рабочие о нем слова доброго не скажут. Однажды оставила вечерней смене протяжку, инструмент для обработки классных отверстий, а утром узнаю, что онн не смогли ни одного отверстия обработать. Куда девалась протяжка? Я заподозрила неладное. К Пнлнпеико: открой тумбочку. Смотрю, у него восемь уникальных протяжек, а инструментальный склад ни одной в запасе не имеет. Сдала я их па склад, так Пнлнпеико грозил, что не ходить мне долго в мастерах. Оказывается, мои предшественники поощряли его, чтобы был на нх участке <надежный> передовик. Почти штатный. Другие рабочие привыкли к этому, считали, что так и положено...

- Вот гравннвают работу мастера с работой учителя,- продолжала Мария Андреевна.- Верно это, только, не преувеличивая, скажу, что нам намного трудней: учитель может вызвать маму, а я кого вызову? Приходится толочься здесь два-три часа после смены, приходится и плакать и недосыпать. Зато как приятно, когда увидишь результат своих усилий.- Не так давно пришел к нам на участок Николай. Не хочу называть его фамилии - многое понял человек, переменился к лучшему, так что тот случай можно бы и забыть, да вот не могу... Приходит он в первый день на работу пьяным. Люда, ком-сомолочка, точнт деталь, стружка вьется. А он схватил девушку да чуть носом в стружку не ткнул. Я была наслышана, что Николай из заключения, особенно ни с кем не церемонится. И прибить и пырнуть может. Но размышлять некогда, кинулась - откуда только силы взялись, оттащила его от девчонки. Он на меня с кулаками. И тут все мои рабочие, что называется,- стеной стали. Напугалась я порядком - это уЖе потом,- но главное поняла: не зря недосыпала... К нам подошел широкоплечий коренастый парень.

- Марь Андревна, поговорите хоть вы с Валентиной. Десять раз уже сказал ей, чтоб не нарушала технику безопасности - косынку надела, а она хн-ханьками отделывается. Надо бы ие допускать к станку, но двое больны. Кто работать станет"

Гаврилова познакомила меня с парнем, который оказался, несмотря на свои двадцать семь, уже отцом троих детей.

- Мой мастер Валера Чернышев. И он и Саша Воробьев перешли со мной сюда с участка шестерен. Прекрасные ребята, да вот что порой выходит. Мало прав у мастера все-таки. Мне, например, видней, кому повышать квалификационный разряд. Но комиссия отдела труда со мной не советуется. Вот и в смысле наказания то же. Как я могу Валентину наказать" Ну, напишу докладную начальнику цеха. И что" Распишусь в своей слабости. Пойду-ка поговорю с ней, а вам оставлю Валеру. Попытайте его.

Я показал Чернышеву выписку, сделанную в отделе труда и заработной платы. Общая потребность Завода в старших мастерах определялась числом 135, в мастерах - 459. Имелось же на первое июля 127 старших и 386 мастеров. Причем с высшим образованием на заводе насчитали всего тринадцать старших и девятнадцать мастеров. Зато так называемые практики составили соответственно 40 и 151 человек.

- Не хотят люди идти в мастера,- прокомментировал Валерий.- Я и без этих цифр знаю. Да возьмите хоть меня: то, что стал мастером, дело чистого случая, а точнее, агитаторских способностей Марин Андреевны. Она н меня н Сашу Воробьева, что называется, уговорила. Вот,- сказал он, протягивая мне листок,- шесть ипостасей мастера. А на днях приятеля встретил - вместе в техникуме учились,^ так он еще точнее сказал: <Волка, балерину н мастера ноги кормят. Но волк чем больше бегает, тем больше пищи добудет. А мастер все при том же ни тересе...>

Я посмотрел листок, протянутый мне Чернышевым. Там было написано: <Мастер: 1) подсобный рабочий; 2) наладчик; 3) толкач; 4) нянька; 5) слесарь;, 6) рвач>.

- Странное все-таки к мастеру отношение,- продолжал между тем Валерий.- Вот был я токарем, потом все профессии на участке освоил, стал наладчиком, техникум окончил. Меньше двухсот - двухсот пятидесяти не зарабатывал. А тут Мария Андреевна с уговорами: иди да иди ко мне мастером. Уговаривала не потому, что я такой гордый. Сами посудите, трое детей, а оклад - сто сорок. Премия - то ли будет, то ли нет. Ответственность. Хлопоты... В конце концов Мария Андреевна настояла на своем. Правда, с оплатой пошли на хитрость: среднесдельный заработок сохранили как бывшему рабочему. Черт возьми! Неужели надо идти в обход законов, если в мастерах такая иужда".,.

Вечером я опять засел в летней кухие над своей <жестянкой> с вопросами-червяками. Вопрос <Виктор> теперь назывался <Мастер, ИТР: престиж, авторитет, заработок?>. Замечательный человек Мария Андреевна: недюжинные администраторские способности, педагогический дар, влюбленность в свое дело - качества эти удачно сочетаются. Но где набраться таких людей" И справедливо ли перебрасывать человека с места на место" Ну, три участка вытянет из прорыва, но на заводе-то их почти полторы сотни! А как быть с мастерами, которых ие хватает, как комбайнов хлебному полю? Уговаривать, за-ставлить, заманивать хитростью? Выходит, зря тетя Тося посмеивалась над Виктором: таких, как он, немало по заводу наберется...

Я вспомнил свою работу в бригаде слесарей-сборщиков на машиностроительном заводе. <Такой слесарь толковый был,- сокрушался бригадир, завидев мастера нашего участка,- а ушел придурком работать>. Называл он мастера по имени, Анатолий, тот же, в свою очередь, величал бригадира Павлом Семеновичем. Когда шли наиболее ответственные заказы, поджимали сроки, на сборочном стеиде появлялся директор. Первым делом искал бригадира, и, пожав ему руку, обязательно добавлял: <Здравствуй, Павел>. Стоявшему тут же мастеру директор чуть заметно кивал и начинал с бригадиром подробный разговор о том, <что надо, чем помочь, какие неувязки и трудности">

Меня, совсем еще молодого рабочего, такой демократизм подкупал. Потом я стал задумываться: прав ли директор, унижая своим невниманием мастера? Прав ли он, когда, вызывая смех бригады, говорит: <На картошку ии одного рабочего не пущу, а инженерного корпуса - пусть хоть половину забирают>. Как и когда сложилось подобное отношение к инженерным кадрам? И кто в данном случае называется рабочим: полноправный, так сказать, представитель рабочего класса с опытом и стажем - или подмастерье, новичок? Не смешиваются ли порой эти существенно отличные категории"

Не проработавший и года молодой парень куражится над мастером, тыча ему в глаза своей принадлежностью к рабочему классу: я, мол, рабочий, создатель материальных ценностей, вот, видишь мои руки с въевшейся в поры грязью. А ты интеллигент, белый воротничок. Так что сиди и помалкивай. Если надо сверхурочно работать - приходи кланяйся, если прогуляю - покроешь, приду под хмельком - не заметишь.

Конечно, настоящий рабочий никогда так не поступит и даже не скажет такого. Но в том-то и дело, что воспитать настоящего рабочего - обязанность этого самого мастера. А иной мастер и впрямь чувствует себя зависимым, стыдливо прячет белый воротничок и галстук под спецовку, подтаскивает детали иа участок, чтобы руки были почерней, чтоб не упрекали. Словно сам он мастер - <белая кость>, а не вчерашний рабочий.

Неужели слова <научно-техническая революция> стали такими затертыми, что не останавливают наше внимание, не заставляют понять наконец, что устойчивая н ритмичная работа участка, цеха, завода зависит в первую очередь не от списочного состава, а от доли рабочих высокой квалификации" И, конечно, от мастера, который одновременно является техническим экспертом и консультантом, организатором работ и воспитателем коллектива.

Следовательно, как говорил Валерий Черныш мастеру надо дать больше прав, большую зарплату и окружить его большим уважением. Чтобы такие участки, как гавриловский из пятнадцатого цеха, стали иа заводе ординарным явлением, а не приятным исключением.

<Ух-бах, ух-бах, ух-бах...> Пол в кухне задрожал, и тихонько начала позванивать на полках посуда. Одиннадцать. В кузнице <поспели> заготовки. Я пошел спать: утро вечера мудренее.

Михаил Кузьмич Захаров, как обычно, работал по Цезарю: плечом прижимал трубку, левой рукой доставал из папки бумагу и, прочитывая ее, ставил подпись, число и индекс исполнителя

Глазами он еще сумел пригласить меня сесть.

- Утро делового человека? - полувопросом-полуобъяснением встретил он меня и сделал паузу, ожидая реакции. Я уже понял, что подтруниванием над самим собой он помогает собеседнику расковаться.

- Что ж, в основном правильно,- сказал ои, выслушав мои объяснения.- Согласен, что естественное уважение к рабочему человеку не следует пре вращать в культ каждого рабочего вне зависимости от его мастерства, дисциплинированности, квалификации. В то же время мы любим говорить: среднее управленческое звено - движущая и организующая сила производства. Но говорить - одно, а сделать эту армию мастеров по-настоящему эффективной составляющей производственного процесса - другое. Я не технократ, но хочу, чтобы мастеру, инженеру воздали должное. Много инженеров - перевести на другие участки. Но с остальных требовать полной мерой. Ну, и платить, конечно, тоже полной мерой.

Только за дело, а не за отбывание на работе. Есть два пути увеличения выпуска продукции: <давай, давай!> и <думай, думай!> Уговариваем, грознм, призываем, доплачиваем, вызываем в выходные. Это, безусловно, дает эффект. И результаты сказываются быстрей. Но, по-моему, надежней точный инженерный расчет, механизация производства, техническое перевооружение.

- Знаете, как-то так получаетси,- продолжал Захаров,- что организация производства сама по себе, а текучка сама по себе. Я наблюдал такое на многих заводах: созданы солидные отделы научной организации труда, лаборатории, но они рассматриваются как одно из производственных подразделений. Понимаете, как центральная нервная система у человека управляет всей его деятельностью, а нога или там рука суть подразделения этой биологической системы. Так вот, отделы научной организации труда ие могут, не должны быть ни ногой, ни рукой-только головой. Хотя процесс это сложный, сидит в нас еще привычка делать то, что левая нога захочет. Преодолевать эту привычку какими-то инструкциями, административными мерами довольно трудно. Идет реконструкция, устанавливаются сотни единиц нового оборудования. А вот психологическое обновление отстает, да еще как! Например, многие связи между подразделениями морально устарели...

- Непонятно, Михаил Кузьмич. Раз новая техника, значит, и квалификация работников меняется, связи между звеньями заводского механизма становятся ИНЫМ!!...

- В том-то и дело, что не так просто решить эти задачи в комплексе. Это, например, как если бы в новейший тепловоз горючее заливали ведрами. Все хорошо: машина сверкает, радует обтекаемой формой, подмигивает лампочками контрольных приборов, а машинист с помощником - чумазые, обливаясь потом, заливают дизеля мазутом с помощью цыба-рок. Вот гак пока и мастера, на положении этих железнодорожников...

Солнце, снег, лужи - незаметно время бежит. Я вновь еду в таганрогском трамвае. Конец зимы, а здесь льет дождь, и, когда, открыв калитку, я иду вымощенной камнями дорожкой к знакомой белой мазанке, ботинки становятся с каждым шагом тяжелей на добрые полкило. Тент из транспаранта снят, и небо над двориком расчерчено проволокой на крупные квадраты. Изабелла - черный виноград,- оплетающий летом эти протянутые для него направляющие, сейчас имеет какой-то жалкий, совсем не растительный, а производственный внд. Плети его свернуты в бухты наподобие электрического провода. Даже блестящая от дождя светло-коричневая кожура виноградных лоз напоминает изоляцию.

Тетя Тося толчет в летней кухне пшеницу-гарнов-ку в большой бронзовой ступе: готовится традиционная здесь кутья.

После завтрака бегу на завод. Многодверчатой проходной как не бывало. Площадка огорожена, за забором вертит шеей кубовый экскаватор, нагружая самосвалы. Леонид Репишевский посвящает меня в заводские новости.

Четырнадцать тысяч комбайнов выпустить не удалось. Более того, на 75-й год планируемые объемы, если говорить о количестве машин, даже несколько сократились. Впрочем, хотя количество машин предполагается выпустить меньшее, трудоемкость плана даже возросла. Возросли и темпы перестройки за-, вода. Если минувшим летом строители осваивали 300-350 тысяч рублен капитальных вложений в месяц, то Б этом году ежемесячно осваивается почти полтора миллиона рублей. К концу года должны войти в эксплуатацию термический, гальванический, окрасочный н обрубной цехи. Начато строительство цеха холодной штамповки. С его пуском будет полностью решен вопрос с производством деталей методом холодной штамповки.

- Знаешь,- говорит Леонид,- количество количеством, но и добротность наших комбайнов - вот проблема, которой занимаются на заводе все службы. И мы в том числе. Создан комсомольский штаб качества. Его забота не только борьба с бракоделами. Штаб контролирует техническую учебу, трудовую дисциплину, воспитательную работу, бытовые условия в общежитиях - все это составляющие качества...

На участке Гавриловой тоже изменения. Там, где раньше стоял протяжной станок, теперь помещался аккуратный желтенький столик, обнесенный металлическим ограждением.

- Раньше,- объяснил Валерий Чернышев,- протяжной стоял не на месте: нарушалась технологическая последовательность операций. Теперь цепочка не прерывается - намного удобней...

Михаил Кузьмич, как обычно, прижимал телефонную трубку плечом:

- Кариаушенко, ты почему вагоны ие подал ва погрузку? Три платформы подал, говоришь" А что такое три платформы" Где еще четыре".,. Что на месте проходных будет" - прищурился он на меня.- Инженерный корпус, заводоуправление и вычислительный центр. Одиннадцатиэтажный домина. Неплохо, а? Почему, говоришь, мастера повеселели" Может, оттого, что ввели пятидесятирублевые талоны культуры производства и качества продукции. Каждый день инспектора проверяют эти показатели. Все в порядке - пробивают талон треугольным компостером, неудовлетворительно - квадратным. Если квадратов за месяц нет, получай полсотни премиальных. Ну, а если треугольники перемежаются квадратами, то получишь соответствующий процент поощрения. Нет треугольников - вообще ничего не получишь. Хорошее дело и для поддержки мастеров и для повышения качества, культуры производства.

- Значит, уже не заливаете в тепловоз горючее ведрами"

Михаил Кузьмич вопросительно посмотрел на

.меня.

- Ну, помните, вы сравнивали завод с тепловозом последней модели, который обслуживают чумазые железнодорожники.

- Да, да, помню. Пока еще заливаем частенько из той же самой цыбарки. Только машиниста и помощника уже отмыли и приодели.

УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК

<

@

то мы" Откуда пришли' Куда идем?>

Есть вечные темы истории, волнующие загадки бытия. Почти две с половиной тысячи лет длится спор Платона с Аристотелем. И не видно ему конца. Лишь изредка приоткрывается завеса тайны, случай подкидывает новые, подчас совершенно ошеломительные аргументы. Именно они, эти новые факты, ставшие подлинной сенсацией сегодняшнего дня, и подвигнули меня возвратиться к далеким истокам, когда впервые упомянуто было самое название Атлантида.

Великие реки рождаются из скромных, незаметных подчас родников. За двадцать пять веков ожесточенной полемики <атланто-манов> с <атлантофобами> было обнародовано около трех миллиардов страниц. Это в сто миллионов раз больше того, что написал сам автор пленительного мифа Платон о стране, погибшей <в один страшный день и одну роковую ночь>.

Где только не искали следы потонувшего континента: в Южной Америке, Египте, Греции, на острове Пасхи и даже на Северном полюсе. Гипотезы наслаивались на гипотезы, на зыбкой почве домыслов вырастали эфемерные, не лишенные порой очарования карточные домики. Лишь последнее десятилетие привнесло в атлантологию существенно новые черты. Вместо сомнительных аналогий в древних культурах, вместо необъяснимых совпадений, вместо мифов и превратно истолкованных текстов священных книг все чаще стали привлекаться данные из области океанологии, климатологии, астрономии, археологии, геологии, вулканологии и прочих наук.

В этом очерке я хочу проанализировать и сопоставить две особо сенсационные гипотезы последних лет. Одна из них, более i радиционная, связывает цивилизацию атлантов со средиземноморским островом Санторин, другая, опубликованная несколько месяцев назад и породившая новую волну яростной полемики, гнгылает нас во льды Антарктиды

Таковы крайности атлантоло-I'lin таковы ее метания, такова, как принято говорить в науке, с if>пень изученности.

Поскольку танцевать принято обычно SOT печки>, обрагтимся к основному источнику.

7. .-Юность> - С.

Еремей ПАРНОВ

ГРЕЗЫ ОБ

Рисунки И. ОФФЕНГЕНДЕНА.

НАУКА II

ТЕХНИКА

< Выслушай же, Сократ, сказание, хоть и очень странное, но совершенно достоверное, как заявил некогда мудрейший из семи мудрых Солон>. Так начинает свое предание об Атлантиде Платон в Диалоге <Тнмэй>.

<Остров Атлантида... Когда-то был больше Ливии и Азии (Малой), теперь осел от землетрясений п оставил по себе непроходимый пл>, говорит он в Диалоге <Крит ни>.

Принято было считать, что других документов, кроме упомянутых <Диалогов>, нет. В принципе это почти верно, если не считать свидетельства грека Крантора из Солы, который через сто лет после смерти Платона подтвердил рассказ Солона, <мудрейшего из семи мудрых>. Но об этом несколько позднее. Тем более, чти мнение на сей счет великого Аристотеля представляется куда более весомым. Только на каких весах" Разве не оставил нам творец науки логики крылатую пословицу: <Платоп мне друг, но истина мне дороже>? Кто знает, возможно, это было сказано как раз по интересующему нас поводу. Во всяком случае, Аристотель без тени сомнения заявил, что всю историю о потонувшем острове Платон выдумал от начала и до конца, чтобы, говоря по-современно-му, продемонстрировать на вымышленной модели свои политические и философские взгляды Фантасты, как мы знаем, пользуются подобным приемом и по сен день.

О том, как дальше развивалась полемика между престарелым философом и его семнадцатилетним учеником, история умалчивает. Отношения между ними бы ли далеко не гладкими, и всю свою жизнь Аристотель испытывал ревность к славе учителя. Да п чисто политически македонянин Аристотель не мог разделять похвал, которые так щедро раздавал Афинам Платон. В цишруе-мых ниже отрывках <панафнн-ская> позиция его выражена до-с гаточно ярко.

О том, где находился погибший континент, и о тех, кто хранил о нем память, пусть скажет сам Платою.

<В Египте,-начал он (речь идет о родственнике и друге Платона Критии, от лица которого ведется рассказ.- Е. п.),- на Дельте, уг лом которой разрезывается течение Нила, есть область, называемая Саисскон, а главный город эюй области - Саис, откуда был родом и царь Амазис. Жители

97

37

этого города имеют свою покровительницу богиню, которая ло-египетскц называется Нейт, а по-эллински, как говорят они. Афина. Они выдают себя за истинных друзей афинян н за родственный им до некоторой степени народ (разрядка моя.- Е. П.). Прибыв туда, Солон, по его словам, пользовался у жителей большим почетом. Однажды, желая вызвать нх на беседу о древних событиях, Солон принялся рассказывать про греческую старину... Но на это один очень старый жрец сказал: <О Солон, Солон! Вы, эллины, всегда дети, и старца эллина нет...> <Все вы юны душой,- промолвил он,-потому что не имеете вы в душе ни одного старого мнения, которое опиралось бы на древнее предание, и ни одного знания, поседевшего от времени. А причиной этому вот что. Многим различным катастрофам подвергались и будут подвергаться люди; величайшие из них случаются от огня и воды, а другие, более скоротечные,- от множества иных причин. Ведь и у вас передается сказание, будто некогда Фаэтон, сын Солнца, пустив колесницу своего отца, но не имея силы направить ее по пути, которого держался отец, пожег все на земле, да и погиб сам. пораженный молниями. Это рассказывается, конечно, в виде мифа, но под ним скрывается та истина, что светила, движущиеся в небе и кругом Земли, уклоняются с пути, и через долгие промежутки времени истребляется все находящееся на Земле посредством сильного огня>.

Обратите особое внимание на последнюю фразу. Какая поразительная глубина мысли, опыта и предвидения, какое ясное понимание связей между мифом и знанием! Кстати сказать, многие позднейшие аглантологические гипотезы возьмут на вооружение именно эту идею о светилах, которые уклоняются со своего пути.

<У вас же,- продолжает свой рассказ жрец,- и у других каждый раз, едва лишь упрочится письменность и другие средства, нужные городам, как опять через известное число лет, будто болезнь, низвергся на вас небесный потоп и оставил из вас в живых только неграмотных и неученых; так что вы снова как будто молодеете, не сохраняя в памяти ничего, чго происходило в древние времена... вы помните только об одном земном потопе, тогда как их было несколько...>

И вновь удивительное откровение, которому не было воздано должное! Оно превосходно объясняет тот твердо установленный, но противоречиво толкуемый факт, что легенды о потопе существуют у многих народов, разделенных веками и океанами,

Попробуем сопоставить некоторые из этих, надо признать, весьма разнородных легенд.

О КЛЮЧАХ И ОТМЫЧКЕ

Rлился на землю дождь сорок дней и сорок ночей>,- сказано в библии. Но, согласно глиняным табличкам, на которых был записан <Эпос о Гильгамеше>, бедствие было не столь продолжительным: <При наступлении дня седьмого буря с потопом войну прекратила>. Современник Аристотеля вавилонский историк и маг Берос (330- 260 гг. до и. э.) в своей <Истории Халдеи> пишет уже не о <всемирном потопе>, а всего лишь о наводнении, хотя и очень сильном. Зато в древнемекси-канском кодексе <Чнмалпопока> буквально сказано следующее: <Небо приблизилось к земле, и в один день все погибло. Даже горы скрылись под водой>. Это находится в лолном согласии со свидетельством другого кодекса доколумбовон Америки, <Пополь-Вух>: <Был устроен великий потоп... Лик земли потемнел, и начал падать черный дождь; ливень днем и ливень ночью>. <По всей земле вода стояла на высоте человеческого роста>,- упомянуто в древне-персидской <Зенд-Авесте>. Судя по всему, наиболее благополучно обстояло дело .в Греции, где люди могли спастись на холмах, которые <повыше>.

Отсюда можно сделать по крайней мере два независимых заключения: во-первых, если потоп был действительно всемирным, то его масштабы ослабевали по мере удаления от эпицентра катастрофы; во-жторых, речь, по cсей видимости, идет не об одном каком-то бедствии, а о разных, случившихся в разное время. Последнее мнение абсолютно господствует в современной науке. Саис-ский жрец, очевидно, тоже рассказал о разных событиях.

Далее его речь шла уже о местонахождении народа атлантов и доблести противостоящих им сынов Афин.

<Тогда ведь море это (Атлантика.- Е. П.) было судоходно, потому что перед устьем его, которое вы по-своему называете Геракловыми Столпами, находился остров. Остров тот был больше Ливии и Азии, взятых вместе... На этом Атлантидском острове сложилась великая и грозная держава царей, власть которых простиралась на весь остров, на, многие иные острова и на некоторые части материка... Они владели Ливией до Египта и Европой до Тир-рении>

Итак, есть конкретный адрес метрополии и точные указания колоний, которыми она владела на известных нам материках. Но в Атлантике за Геркулесовыми Столпами явных следов потонувшей земли не обнаружено, а многочисленные раскопки в Греции, Египте, Ливии, Тунисе, Алжире, Испании и на Ближнем Востоке не дали в руки археологов ни одного предмета с клеймом:

Впрочем, есть находки, которые вызывают рой вопросов, и надписи, которые ученые не могут пока прочитать. <Атлантофобы> видят в этом самое веское доказательство правоты Аристотеля. <Атланто-маны> же утверждают, что в музеях мира находится много предметов, сделанных руками атлантов, только никто не может с уверенностью на них указать. Тут есть известный резон, поскольку сакраментальное было не в обычае древнего мира, а загадочные надписи вроде Фестского диска действительно существуют и никем шока не дешифрованы. Тем не менее было бы несомненной ошибкой приписывать атлантам все то, что нам пока неизвестно. Это почти столь же наивно, как и попытка объяснить все тайны древней истории вмешательством неких всемогущих пришельцев, прилетавших на Землю с далеких звезд.

Загадки истории пока можно разрешить не только без инопланетчиков, но и без атлантов.

Мы не можем со всей достоверностью объяснить, например, откуда в Вавилоне, за сотни лет до нашей эры, знали, как делать сухие электрические батареи. Это твердо установленный факт, который нуждается лишь в истолковании. Последовательно соединенные батареи, извлеченные из выгребных ям древнего Багдада, давным-давно лежат под стеклом музея. Кстати сказать, их долгое время принимали - излюбленная отговорка археологов!- за... неизвестные ритуальные атрибуты. Только случайно зашедший в музей инженер обнаружил истинную сущность этих керамических сосудов с металлическими стержнями в середине. Я не вижу ничего удивительного в том, что восточные алхимики буквально наткнулись на электричество за- тысячу лет до его <открытия>, подобно тому как был <изобретен> компас не ведавшими о магнитном поле Земли мореходами. И теперь хоть как-то можно объяснить, почему некоторые египетские храмы были соединены медной проволокой- Но сколько еще загадочных случаев не получило Никакого объяснения! Ларчик, возможно; отпирается и не так просто, как этого бы хотелось, но зато без инопланетной отмычки.

Возвратимся, однако, к проблемам атлантологии, точнее, к тому единственному из письменных источников, которые подтверждают рассказ Платона. Крантор свидетельствует о том, что видел в храме Нейт, где за триста лет до него побывал Солон, запись об Атлантиде. Вся беда в том, однако, что упоминает о том не он сам, а неоплатоник Прокл (410-485) через восемьсот лет после смерти Платона. Впрочем, свидетельство есть свидетельство. Тем более единственное свидетельство. Египетские папирусы, содержащие саисский пересказ об Атлантиде, сгорели вместе с Александрийской библиотекой. Иосиф Флавий (37-95) и Евсевий Цесарийский (268-338), вспоминая о далеком былом, называют египетского жреца Манефона, якобы видевшего на <Сириатских колоннах> надпись, относящуюся ко временам Атлантиды.

Евсевий рассказывает: <...Те отрывки, как сам Ма-нефон об этом заявил, он взял из надписей, установленных Тотом (бог мудрости, он же Гермес Трисме-гист.- Е. П.) в стране Сириат до потопа>. Характеризуя допотопных мудрецов, точный и темпераментный Флавий пишет, что они <...большое внимание обращали на науку о небесных телах и их взаимных расположениях. Опасаясь, чтобы в будущем люди не забыли об этом и их достижения не пропали даром, они воздвигли две колонны, одну из кирпича, а другую каменную, и записали на них свои открытия. Стоят они по сей день в стране Сириат>.

Это было бы прекрасно, если бы мы только знали, где находится сия таинственная страна. Последний, кто якобы видел легендарные колонны, был уже знакомый нам Крантор (IV - начало III в. до н. э.). Трудясь над комментариями к Платону, он посетил Египет, чтобы лично убедиться в правдивости <Диалогов>. Но его сочинения до нас не дошли. Известно лишь, что их читал Цицерон.

Так легенда цепляется за легенду. Если хочешь найти Атлантиду, разыщи сперва страну Сириат. Как в сказке: в утке яйцо, а в яйце иголка.

Возможно, знаменитые столбы лежат где-нибудь под песками. Возможно, не все книги египетских жрецов были уничтожены по приказу Диоклетиана и переписанные с колонн иероглифические надписи когда-нибудь попадут в руки исследователей. Только пока это все домыслы.

Теперь, когда мы в общих чертах обсудили <про> и <контра> Платоновой версии, можно приступить к рассмотрению современных данных атлантологии.

ВЗРЫВ В ЭГЕЙСКОМ МОРЕ

cсе энциклопедические словари стареют>. Эта истина подтвердилась на примере последнего издания <Лярусс>. В его исторической части легендарная Атлантида определяется как <остров, который, возможно, существовал в Атлантическом океане и который, начиная со времен Платона, породил множество легенд>. Так вот, сегодня более или менее точно известно, что Атлантида существовала в действительности. Это был архипелаг в центре Эгейского моря - то есть на три тысячи километров в стороне от района, где ее расположил <Лярусс>, и что ее <столицей> был остров Тнра>.

Так бельгийский еженедельник <Пуркуа па?> поведал своим читателям об очередном - в который раз!- <открытии> затонувшего мира.

Как тут не вспомнить меткие слова одного историка: <Каталог высказываний об Атлантиде мог бы послужить довольно хорошим пособием для изучения человеческого безумия>.

Однако на сей раз ситуация оказалась не столь простой. На острове Тира, или Санторине, действительно удалось сделать поразительные открытия, хотя, по-видимому, как это часто бывает, нашли совсем не то, что искали.

Ландшафт Санторина, расположенного в центре треугольника Греция - Малая Азия - Крит, производит глубокое впечатление. Остров напоминает рваный осколок какого-то иного мира, разлетевшегося на куски в результате чудовищного взрыва. Его грозная необузданная красота словно бросает вызов лазурному спокойствию здешнего туристского рая. В центре большой лагуны окружностью в добрых 60 километров сурово чернеют две острые скалы. Такие же неприступные голые скалы нависают над морем и в восточной части Санторина. Они представляют собой циклопическую подкову, которая метров на 300 вздымается над урезом воды. Глубина лагуны в этом месте тоже примерно 300 метров. Невольно возникает мысль об исполинском жерле подводного вулкана. И действительно, геологи считают, что остров образовался сто тысяч лет назад в результате вулканического извержения. Его довольно быстро заселили, потому что земледельцев во все времена привлекали <удобренные> плодородным пеплом горные склоны.

Однако Санторин - вулкан, образовавший Тиру,- не умер, а лишь временно заснул, подобно Везувию. Застывшая лава закупорила бушующий кратер. Кто мог предсказать: надолго ли" Человеческий век короток, и санторннцы, не думая о беде, спокойно жили себе над клокочущим котлом с запаянной крышкой.

Есть основания полагать, что трагедия разразилась приблизительно в 1400 году до нашей эры. Именно в эту эпоху внезапно исчезла удивительная цивилизация критского царя Миноса. Долгое время причину гибели минойской культуры видели в истребительных войнах, которые афиняне вели против властителей морей - атлантов.

В те далекие времена деиствительно существовал обычай сравнивать с землей покоренные города. Война вообще не обходится без убийств и разрушений. Но трудно допустить и мысль, что афиняне могли целиком истребить близкую по духу цивилизацию Тиры.

Исследовав дно Эгейского моря и взяв многочисленные пробы осадков, бельгийские геологи сумели подтвердить, что в этом районе произошло вулканическое извержение необыкновенной силы. Разрушительная волна высотой в 250 метров прошла по островам, смывая на своем пути города и веси. Она обрушилась и на столицу царя Миноса, в 125 километрах от Тиры, а затем откатилась к африканским берегам.

Возникает вопрос: при чем тут Атлантида? Не будем спешить с ответом. Отметим \ишь, справедливости ради, что бельгийцы отнюдь не явились пионерами в исследовании <тирской> Атлантиды, как о том поторопились сообщить в <Пуркуа па?>. Еще в 1909 году <Тайме> опубликовала анонимную заметку, озаглавленную <Погибший маторик>, в которой платоновская Атлантида отождествлялась с крнто-микенским миром. Это было вполне в духе времени, ибо один из отцов археологии, сэр Артур Эванс, как раз явил изумленному свету сенсационные плоды своих критских раскопок. Несколько лет спустя автор заметки в <Таймсе> разнил гипотезу в статье, которая была напечатана и серьезном археологическом вестнике. На сей раз он счел возможным поставить под ней свое имя: профессор Дж. Фрост. Он полагал, что крушение минопскрй цивилизации могло послужить реальной основой для Платоновой легенды. Некий автор обширного труда <Морские владыки Крита> пошел еще дальше, считая, что описанная в <Диалогах> столица Посейдония на самом деле является не чем иным, как кносскнм дворцом и кносской гаванью. То обстоятельство, что Платон указывал совсем иной адрес, его не смущало. Разница в датах гибели - почти в восемь тысяч лет - тоже. Страсти понемногу остыли, и смелая идея стала забываться. Атлантиду продолжали искать повсюду.

Однако в 1960 году греческий сейсмолог Ангелос Галанопулос вновь оживил крито-микенскую гипотезу. Он же высказал мысль о том, что силой, которая смела кносский дворец, могла быть исполинская волна, порожденная извержением вулкана Санторин. Это было сказано за восемь лет до начала работ бельгийской экспедиции. В конце 1966 года этот исследователь представил первые доказательства своей правоты. Он обнаружил большой ров, который правильным кольцом окружал некогда процветающий город, и следы вулканической катастрофы

Попробуем реконструировать события почти че-тырехтысячелетней давности

Санторин представлял собой однородный гористый массив правильной овальной формы. Раскопки, проведенные на острове, с полной очевидностью показали, что здесь существовала высокоразвитая цивилизация. Санторинцы знали даже секреты строительства антисейсмических, как это принято сейчас говорить, сооружений. В углы каменных стен они закладывали деревянные балки, что придавало домам особую устойчивость. Несомненна и тесная связь Тиры с кригской цивилизацией Найденные керамические сосуды обладают теми же формами и орнаментами, что и кносские. Оно п не удивительно, поскольку остров отстоит от Крига на расстоянии всего !25 километров.

Совершенно поразительны тнрские фрески. По красоте а мастерству исполнения они, несомненно, превосходят любые другие росписи, которые когда-либо были найдены по берегам Средиземного моря. Именно они, эти несравненные картины на стенной штукатурке, заставляют поверить, что впервые в истории открылось перед нами окно в неведомый мир. Страшно даже подумать, что где-нибудь рядом, на морском дне, могут находиться творения еще более завораживающие, созданные гением мастеров <настоящей>, Платоновой Атлантиды. Но фрески Тиры добыты но со дна морского. Они откопаны из-под тридцатиметрового слоя пемзы н пепла в южной части острова, на мысе Акротири. Люди, так щедро расписавшие степы антисеисмических домов, называли 'Свой кран Каллисти-<Прекраснейший>.

Из глубины веков нестареющей голубизной минеральных красок светит нам небо Каллисти. Цветут фиолетовые миргы, серебристой волной пробегает дуновение эфира по лавровым кущам, пробиваются весенние крокусы, п чулеспый цветок лилии раскрывает свои геральдические лепестки. Странное очарование, сон наяву, фантастическая греза. Вот чуткие антилопы пугливо принюхиваются по ветру. Они очерчены резко и смело, как-то удивительно по-современному обобщены. Совершенно живой кажется готовая прыгнуть к вам в руки пушистая обезьянка. Ныряльщик уходит, вытянувшись стрелой, в зеленоватые таинственные глубины. Два голых худеньких подростка самозабвенно боксируют в кожаных перчатках. Девушка в почти современной юбке <колоколом>. Пленительные тела полуобнаженных красавиц выплывают из сумрака

Как трудно избавиться от ощущения, что кто-то лишь за минуту до нас остановил здесь вселенский маятник и вот-вот пустит его опять Археологи, как положено, залили одну из обнаруженных в пепле пустот гипсом. Когда раствор застыл, возникло оставленное ложе. Слепок воспроизвел даже ворсинки мехового покрывала. Ложе, к счастью, было пусто. Те, кто здесь спал, любил и умирал, успели покинуть свой дом. Трагедия Геркуланума и Помпеи не повторилась. Вернее, в Помпее и Геркулануме через тысячи лет все окажется куда страшнее. Как легко перепутать здесь времена... Как трудно не поддаться иллюзии, что длится давно остановленный миг.

Ведь даже кухни в раскопанных домах почти не отличимы от тех наверху в поселке, где жены рыбаков жарят в оливковом масле золотую макрель. Все та же утварь мангал с прорезями для шампуров, посудные полки, бочонки, холодильный ларь; та же глянцевая полива на горшках и почти такой же узор Казалось, что хозяева ненадолго отлучились и через минуту-другую вернутся к прерванным занятиям. Мельник засыплет в жернова ячменное зерно, кузнец бросит на наковальню медный брус, продавец масла откупорит гигантский сосуд, наполненный зеленоватой кровью оливы.

Но никто не вернется в свой дом. Время необратимо Да и жители успели вовремя покинуть отмеченный роком остров. Они взяли с собой только самое необходимое. Недаром же археологи не обнаружили ни трупов, ни драгоценностей.

Извержение на Санторине было взрывообразным. Вся центральная часть острова взлетела на воздух, и море тотчас же хлынуло в клокочущий провал. Взрыв, изменивший судьбу острова, можно сравнить лишь с извержением в Индонезии вулкана Кракатау в 1883 году. Ударная волна уничтожила тогда все в радиусе двухсот километров и, трижды обогнув земной шар, возвратилась довершить опустошение. Слой плавающей пемзы покрыл море ноздреватым, как микропорка, ковром. Кратер, образовавшийся на Санторине, пятикратно превосходит Кракатау, а толщина пепла достигает пятидесяти метров, то есть раз в сто больше, чем в Индонезии. Все указывает на то, что сила взрыва в Эгейском море в несколько раз превосходила все известные извержения на Земле. Считается, что за какие-то секунды выделилась энергия, эквивалентная термоядерному взрыву в 400 мегатонн. Огненная лава должна была пожрать все живое в радиусе 150 километров и, следовательно, накрыть центральную часть Крита. Лишь море, залившее впадину, остановило продвижение расплавленной стихии. Это должно было вызвать чудовищный отлив по всему Средиземноморью. Исполинская волна, круша все и вся на своем пути, несомненно, вызвала наводнения на прилегающем побережье. Как знать, не это ли событие запечатлели священные тексты средиземноморских народов" Одно, во всяком случае, почти несомненно: вслед за Тирой погибла великая морская держава минойского Крита.

Посмотрим теперь, достоин ли Санторин зваться гордым именем Атлантиды. Расхождения с Платоном (размеры, дата гибели и местоположение острова), разумеется, налицо. Но ряд других признаков хорошо согласуется с описанным в <Диалогах> материком.

У Платона, например, говорится о важной роли, которую играл в местном культе бык. На золотых минойских <бычьих чашах> из афинского музея изображены юноши, охотящиеся на быков. Платон опи-

сывает именно такую ритуальную охоту. Еще он упоминает о том, что Посейдония была выстроена из красного, черного и белого камня. Именно такое сочетание цветов характерно и для тирских скал.

Однако Платон утверждал, что Золотой остров исчез <за день и ночь>. Санторин тоже погрузился в море, хотя и не столь стремительно. Зато с Критом ничего подобного не случилось, хотя катастрофа привела к гибели минойской цивилизации.

Каков же окончательный вывод? Его пока нет. Но, видимо, все же прав был Н. Ф. Жиров, протестовавший против того, что некоторые исследователи отбрасывают точные указания Платона о былом расположении Атлантиды в Атлантическом океане и, увлеченные красочным описанием легендарной По-сейдонии, помещают свои <псевдо-Атлантиды> там, куда уводит фантазия.

А фантазия порой уводит очень далеко от Геркулесовых Столпов, совсем на другой край земли.

ЦИВИЛИЗАЦИЯ ПОДО ЛЬДОМ

cянваре этого года миланский еженедельник <Панорама> опубликовал очередную сенсацию: <Атлантида, самая могучая морская империя всех времен, могла возникнуть только там, где сейчас находится Антарктида>.

Автор гипотезы, тридцатидвухлетнии итальянец Флавио Барбьеро. полностью уверен в своей правоте. Подобная уверенность, конечно, необходима исследователю, но ведь и немного сомнения, особенно в столь щекотливом вопросе, наверное, было бы на пользу. Но это благородное творческое сомнение, увы. отсутствует, что сводит на нет саму возможность плодотворных дискуссий.

Обратимся непосредственно к труду Барбьеро с далеким от академического названием <Цивилизация подо льдом>. Наличие льда впрочем, в Атлантиде Барбьеро не предполагается. Совсем напротив. Он считает, что в описанное Платоном время оба полюса отстояли примерно на две с половиной тысячи километров от нынешних точек и вообще климат был намного мягче В принципе это не противоречит научным представлениям об эволюции климата. В наши дни геологи и палеогеографы находят окаменевшие остатки хлебного дерева в Гренландии и коралловые рифы возле Северного полярного круга, а на Шпицбергене в тяжелых условиях вечной мерзлоты добывают уголь, бывший некогда живой п \отью древесных гигантов Тропический климат господствовал и в Европе. Тигры, антилопы, слоны и носороги были единственными хозяевами мест, на которых впоследствии выросли Париж, Берлин, Киев.

Мысль о том, что н в Антарктиде можно было, как говорят о том <Диалоги>, собирать по два урожая в год, не должна казаться нам еретичной. В ее пользу свидетельствуют и такие спорные доказательства, как географические карты XV-XVI веков Так, на картах, составленных Оронсо Финеем и адмиралом Великой Порты Пири Рейсом, якобы изображена береговая линия свободной от льдов Антарктиды. Это в лучшем случае отголоски древнейших сведений, поскольку шестой материк был открыт только в прошлом веке русскими моряками.

Теплый климат мог существовать в доледниковую эпоху и в районе нынешнего Южного полюса. Та же часть материка, которая сегодня выходит к Атлантическому океану, была доступна жарким ветрам экватора. По мнению Барбьеро, именно здесь, на севере Антарктиды, находилась Посейдония.

Но все переменилось, когда 8 10 тысяч лет назад произошла катастрофа: недалеко от современной Флориды с огромной скоростью врезался астероид или комета. Здесь Барбьеро не оригинален. Подобная мысль неоднократно высказывалась и ранее. Считается, что Карибское море представляет собой именно тот самый кратер, который образовался в месте падения гигантского метеорита. Флорида и Антильские острова образуют как бы внешний его вал. В преданиях 130 индейских племен есть упоминание об упавшей на Землю звезде, после чего начались огненные дожди и наводнения

<В результате столкновения этого небесного тела с нашей планетой,- говорит Барбьеро,- ось Земли сдвинулась. В морях и океанах значительно поднялся уровень воды, по всей планете начались сильнейшие землетрясения п проливные дожди>.

Далее итальянец обращается к легендам, преданиям, ищет и находит аналогии в книге <Апокалипсиса>. Поскольку это выходит за рамки строгой пауки, не подлежит однозначному истолкованию и во многом повторяет уже приведенные здесь сведения, мы смело можем поставить точку. Будем разбирать лишь гипотезы, оперирующие фактами, а не предположения, основанные на еще более сомнительных предположениях. 13 доказательствах, приводимых Барбьеро, заслуживает внимания ссылка на Платона, упоминавшего, что атланты контролировали берега континентов, которые омывались водами трех океанов - Атлантического, Тихого и Индийского Отсюда следует, что Золотой остров должен был находиться где-то между этими океанами. <А единственное место на наш-й планет", удовлетворяющее этому условию, - Антарктида>, - утверждает Барбьеро.

И он как будто бы прав. Но даже формальная логика подсказывает совершенно естественное возражение: контролировать и пребывать - понятия не однозначные. Наверное, действительно, омываемая водами трех океанов Антарктида не самое удобное место для контроля над побережьями. Даже на далекий от Геркулесовых Столпов Тихий океан проще было влиять из Атлантиды Платона, а не Барбье-ро. Тем паче вести войны в Европе и Азии. И тут, мне кажется, идеи <Цивилизации подо льдом> не выдерживают серьезной критики. Атлантида Барбье-ро - это классический пример <псевдо-Атлантид>. Даже то, что при бурении антарктического ледяного щита был обнаружен на глубине 2 ООО метров вулканический пепел, ничего не меняет. Тектоническая активность свободного от льдов континента отнюдь не доказывает существования на нем цивилизации. Тем более эллинского типа. К тому же пепел могли принести издалека ветры, как принесли они в современную Антарктиду ядовитый порошок ДДТ.

Не становясь в споре между последователями Платона и Аристотеля ни на ту, ни на другую сторону, можно провести своеобразную демаркационную линию, сформулировать, как говорят математики, <граничные условия>. Не следуя за Платоном, позволительно называть Атлантидой любую затонувшую страну в любой точке земного шара. Но, руководствуясь указаниями <Диалогов>, необходимо искать именно Атлантиду Платона. Третьего не дано, потому что оно, это пресловутое <третье>, оборачивается немыслимой путаницей, дилетантской эклектикой. Именно так произошло и с Барбьеро.

Чтобы объяснить связь атлантов с цивилизациями Южной Америки, островом Пасхи, Полинезией и т. п. совсем не обязательно рисовать воображаемые берега иа карте Тихого океана. В наш век не нужно доказывать, что древние были искусными мореходами. Это с блеском продемонстрировал Тур Хейердал на <Кон-Тики> и на <Ра>. Об этом же свидетельствуют следы кнора викинга Лейва Счастливого, обнаруженные на побережье Северной Америки, японская керамика, римские монеты и печати с финикийски ми профилями, найденные в Америке Южной.

Мы все еще недооцениваем истинных масштабов -юго оживленнейшего общения, которое происходило в древности. Мы все еще не решаемся поверить в гордое и мужественное могущество наших предков. О юм, что международные контакты в прошлом простирались значительно шире, чем это следует нз схоластической географии средневековой Европы, свидетельствует поразительное открытие, сделанное в Барселоне Самое удивительное в этой истории то, что случилась она в музее Это лишний раз подтверждает остроумный парадокс: <Новое-всего лишь крепко забытое старое>. Среди экспонатов, датированных первым пятым веками до нашей эры, была найдена статуэтка, которая является точной копией каменных исполинов острова Пасхи. В музей эта фигурка высотой в 10 сантиметров попала прямо из пещеры, расположенной близ деревеньки Кастильярде Сантестебан. Как она могла там очу-ттпься? Какие могли быть связи между Иберийским полуостровом и затерянным в океане клочком суши"

Чувствуете, как закачались невидимые весы между двумя крайностями" С одной стороны, аборигены загадочного острова пышно именовали его <те-Пито-но-те-Хенуа>, что означает <Пуп Земли>, а с другой, эта скала была открыта лишь 6 апреля 1772 года капитаном Роггевеном в пасхальное воскресенье Как примирить эти крайности" Только с помощью фантазии. Но фантазия на то и фантазия, что привыкла оперировать всяческими <возможно>. Возможностей же, как известно, бессчетное число, а реальность всегда единственна, уникальна. Будем надеяться, что испанские археологи, которые этой весной начали работы на острове Пасхи, сумеют раскрыть жгучую тайну статуэтки из Кастильярде Сантестебан. Но главной их целью являются подводные исследования, которые должны доказать или опровергнуть генеральную идею <атлантоманов> о том, что остров Пасхи представляет собой вершину горы исчезнувшего континента

Так замыкается круг знания. Открытия, которые делаются в пыльной тиши музеев, значат порой для науки не меньше, чем самые сенсационные раскопки в толщах пемзы и на морском дне. Атлантология поистине безгранична, и многое, естественно, осталось за гранью нашего повествования.

Еще в прошлом веке атлантолог Донелли писал: <Если бы удалось найти хотя бы одно здание, одну статую, одну-единственную табличку с атлантскими письменами, она поразила бы человечество и была бы ценнее для науки, чем все золото Перу, все памятники Египта, все глиняные книги великих библиотек Двуречья>.

Пока мы не располагаем ни единой находкой из этого списка. Вполне возможно, что не будем располагать никогда Но сами поиски Атлантиды, если только они предприняты с научной, далекой от спекуляций целью, способны во многом обогатить сокровищницу человеческой культуры.

И, наконец, последнее, без чего просто немыслим разговор об Атлантиде: предполагаемая дата гибели Для серьезных ученых она всегда была камнем преткновения. По Платону ее легко вычислить <Что же касается твоих сограждан, живших за девять тысяч лет.. > - сказал саисский жрец Солону, и это дает нам 9000. Прибавив к этому 600 (округленная дата посещения Солоном Египта), мы получим 9600 лет до нашей эры Чтобы <заполнить> разверзшуюся бездну времен, в 1радиниях атлантологии стало обращаться к древним календарным системам Еще Донелли обратил внимание на точку <пересечения> древнеегипетского и ассирийского календарей, одна из дат начала солнечного цикла в Египте отвечает 139 г. н э. один из ассирийских лунных циклов начинался в 712 г до и. э Зная длительность циклов (1460 лет для солнечного и 1805 лет для лунного), легко произвести расчет в полных циклах, который был известен еще в Вавилоне

По египетскому календарю: (1460-138) -f- (7 X X 1460) = 11542

По ассирийскому календарю: 712 4- (6 X 1805 = = 11542.

Другая пара цифр получается из сравнения календарной системы народа майя и древней Индии Точка отсчета по индуистскому календарю приходится на 3102 год до и. э. а счет времени ведется по солнечно-лунному циклу, состоящему из 2850 лет. У майя точка отсчета попадает на 3373 год до н. э. а время исчисляется периодами до 2760 лет

Сравнивая обе системы, получаем:

3102+ (3 X 2850) = 11652; 3373 + (3 X 2760) = 11653.

Какое событие запечатлели древние народы начальной точкой своих летосчислении" Если верить, что близость полученных цифр не случайна, и если опять же верить Платону, то позволительно предположить, что гибель Атлантиды была лишь заключительным аккордом в долгой цепи катаклизмов, прокатившихся по нашей планете. Но верить надлежит только твердо установленной истине Аристотель тут целиком прав <Платон мне друг. но.. >.

Спор продолжается...

Ригунок О КОКИНА.

Rрошлое футбола - это не ломкие, тронутые желтизной страницы справочника. Прошлое футбола - память о некогда пробушевавших матчах, о ярко сиявших игроках - живет в нас неистребимо. И живет - таков уж нрав футбола - не как сладостные картинки из невозвратимых времен, а как вызов, рождая вопросы.

Кто оказался бы сильнее: ЦДКА 1948 года или киевское <Динамо> 1974 года, сборная Бразилии 1958 года или она же в 1970 году, московское <Динамо> 1945 года илн ее сегодняшний состав" Г. Федотов или Стрельцов" Башашкин илн Шестернев" Трофимов или Метревели" Жмельков или Яшин"С. Ильин или Мес-хи" Воинов или Колотов".,.

Все эти с виду досужие, странноватые, словно бы нарочно сочиненные задачки не просто занятны, они таят в себе некий смысл, чрезвычайно важный для всех, кто имеет привычку размышлять о футболе.

Из старых арифметических выкладок мы можем извлечь разве лишь то, что тридцать лет назад забивали несколько больше голов. И все. Но облик игры проверяется не подсчетом голов. Так называемый крупный счет всегда имеет скандальный оттенок, он шокирует знатоков. При крупном счете игра выбивается из-под власти внутренней логики: мы обязаны предполагать, что либо одна из сторон была на голову выше другой, либо на поле отсутствовала борьба и кто-то прежде срока сложил оружие. В том и другом случае победа способна вызвать телячий восторг у наиболее заядлых поклонников выигравших, но и у них она не задержится в памяти, ее быстро затмят и вытеснят другие победы, взятые с бою, с минимальным счетом.

Как же все-таки сопоставить <век нынешний и век минувший>? Футбольные поколения сменяются быстро, болельщик средних лет видел на пале и Федотова-отца и Федотова-сына, глядишь, дождется и Федотова-внука... Примерно каждые пять лет на наших глазах каждая, даже удачливая команда испытывает потребность в обновлении, на смену тридцатилетним футболистам являются двадцатилетние. Эта быстрота замен приводит к тому, что в памяти болельщика хранятся сотни виденных им игроков и он их невольно перебирает и сравнивает. А тут еще сосед по трибуне, постарше, начинает изрекать, как магические заклинания, имена Бутусова, Бабкина, Махнни, Шпа-ковского, Щегодского, Степанова, Павлова, Леуты, Корчебокова, Бердзенишвили, и слушатели почтительно умолкают, доверяя всем его превосходным степеням. Будучи не в силах соотнести и взвесить даже то, что видели сами, не говоря о слышанном и читанном, любители футбола то и дело возвращаются к этим вопросам.

Существуют команды ветеранов. Они собирают приличную аудиторию, играя между собой и с футболистами городов, где незнакомы с высшей лигой. Не дают ли они разгадку?

Боюсь быть несправедливым, ио у меня эти матчн вызывали грустное чувство, и я зарекся их посещать. Те самые люди, которых хранишь и лелеешь Б памяти красавцами, в расцвете физических сил, вдруг возникают перед тобой потучневшие, с животиками, облысевшие, неповоротливые, быстро устающие, и приятно единственно то, насколько уверенно управляют они мячом, да и то ведь лишь потому, что у их игры нет скорости. Зачем же марать портреты с избранной галерее, которая с тобой навсегда?! Футбол-зрелище лишен права стареть. Человек в футболе - всесильно, победно молод.

Я не настаиваю на своем отношении к футболу ветеранов. Не исключено, что оно подсказано мне профессией, тем, что пишущим о большом футболе нельзя не хранить в душе, так сказать, его идеальный облнк. Понимаю, что и самих ветеранов тянет тряхнуть стариной, н болельщикам, никогда ранее не видевшим <звезд>, любопытно на них взглянуть, хотя бы и с опозданием. Но уж что не вызывает сомнении, так это невозможность сделать интересующее нас сопоставление с помощью матчей ветеранов. Матчи эти не спортивные, да и грешно было бы подходить к ним со строгой меркой, они познавательные, рекламные, агитационные, рассчитанные на любознательных и снисходительных зрителей.

Нельзя серьезно предположить, что прогресс обошел стороной любимый наш футбол. С какой стати, за какую провинность" Но, с другой стороны, как унизить, предать те могучие сцены, которые изваяны в нашей памяти, в которых действовали, само собой разумеется, <богатыри - не вы>?! Разумные доводы вступают в противоречие с голосом сердца.

Признаюсь, что всегда держал сторону тех, кто включает футбол в общий ноток прогресса. Готов поручиться, что футбол послевоенных лет (классическая пора!) был несравненно медленнее нынешнего. Готов утверждать, что знаменитым форвардам прошлого было много легче; они, как правило, имели перед собой одного защитника, и им было достаточно его обыграть, чтобы сразу же получить голевой момент. Готов доказывать, что футболисты проявляли себя на сравнительно ограниченных участках поля, что игра была расписана <по системе>, как по нотам;

неожиданностей в ней возникало маловато, импровизация была доступна лишь выдающимся - Федотову, Боброву, Пайчадзе, Симоняну, тогда как в наши дни затеять что-либо необычное способен едва ли не любой игрок, вовсе не лидер, не знаменитость, просто потому, что нынешняя игра раскрепостила футболистов и любезно предложила им вычерчивать свободные виражи на зеленом ватмане. Твердо стою на том, что представителям старого футбола пришлось бы туго, окажись они на поле лицом к лицу с мастерами наших дней. Они бы только заносили ногу для своего легендарного удара, а мяч у них уже увели бы проворные, прыткие противники...

А как возросла эрудиция нынешних мастеров! Прежде не проводили конференций для тренеров, на которые бы приглашались читать лекции иностранцы Гербергер, Шён, Эррера, Валькареджи, не было еще научных изысканий, посвященных футболу, и кандидатов наук, выросших на этой тематике, не знали, что тренировку переименуют в <учебно-тренировочный процесс>, не было регулярных контактов с профессиональным футболом, не было, наконец, до 1960 года и специального периодического издания <Футбол>, где бы постепенно, неделя за неделей, год за годом систематизировались всевозможные сведения, соображения, новости. Знаю, упорный спорщик как раз тут и воскликнет: <Ну ясно, превратили футбол в науку, а играть разучились; прекрасно обходились раньше без подобных премудростей...> Ему легко так восклицать все из-за той же несопоставимости даже очень близких пограничных футбольных эпох.

И тем не менее, будучи убежден в поступательном движении футбола, я вздыхаю, перелистывая альбом памяти, вижу, как будто это было вчера, броски в углы ворот Жмелькова и Трусевича, танковые атаки Сергея Соловьева, немыслимые выстрелы сухонького Карцева, Боброва, продирающегося сквозь защитников, как лось в лесу, молодого Федотова, игра которого лилась, как удалая русская песня, и колеблюсь: <А что если и верно те были посильнее".,.> Не скрою, сомнения мелькают. И снова и снова спрашиваешь себя: <Неужто так и не рассудить сей спор, длящийся на твоей памяти всю жизнь">

И вот случай. Журналист Николай Петрович Фетн-нов, который в <Советском спорте> ведет раздел ужения рыбы, подарил мне книжку, выуженную им у букиниста. <Наверное, она вас позабавит>,- сказал ои, вручая подарок.

На обложке я прочитал: ФУТБОЛ . Правила, история, тренировка, тактика, игра. Под редакцией М. Ромм. Перевод с английского. Составлено по книгам: Сивелл <Книга о футболе>, Ол-кок <Футбольная ассоциация>, Спелдинг <Футбольный закон>. И внизу - <Издание спортивного и оружейного магазина А. А. Биткова в Москве. 1912 год>.

Таким образом, у меня в руках оказался сборник статей английских авторов, статей, написанных в начале века (пока перевели и издали!), в ту футбольную пору, которую принято считать доисторической В самом заглавии хранится отзвук тогда еще сравнительно свежего в памяти события - обособления футбола, начавшего свою историю, как известно, в 1863 году с образования в Англии футбольной ассоциации, отдельно от регби.

Я начал листать книгу, предполагая, что она в самом деле способна лишь позабавить. Многое в ней отдавало той стариной, над которой принято снисходительно посмеиваться. Авторы то и дело прибегали к сравнениям футбола с регби, разбирали тогдашнюю систему игры с двумя беками, тремя хавбеками и пятью форвардами, истолковывали обстоятельства игры применительно к правилу офсайда, фиксировавшегося не по двум игрокам, как сейчас, а по трем. Да и многие термины выглядели потешно: ворота - голь, 11-метровый - пенальти-кнк, гол - очко, сильный завершающий удар - шут, линия нападения - передовая и т. д.

Но вдруг бросились в глаза строки, заставившие сделать пометку на полнх.

<При образовании современной команды надо стремиться к тому, чтобы силы нападения и защиты были равны>.

И на той же странице:

<Принцип игры всей командой, как целым, развил необыкновенно тонкие теории, придал игре <научный> характер; атаки стали менее действительными по результатам>.

Под этим наблюдением можно подписаться н сегодня. Так же, как н под вот этим:

<Научная тактика современной команды - результат продолжительной практики. Лучшими командами теперь всегда оказываются те, которые играют по наиболее продуманной системе>.

Оказывается, деды и прадеды судилн о футболе не менее тонко, чем мы!

И я окунулся в эту книгу, читал, не пропуская ни строки, и карандашные черточки на полях, которыми помечал достойные внимания отрывки, на иных страницах сливались в сплошную линию сверху донизу. Мы каждодневно обсуждаем, как в игре должны совмещаться индивидуальное н коллективное начала, и не всегда умеем примирить крайние точки зрения. Прадеды по этому поводу завещали нам следующие наставления:

<Кокой бы блестящей ни была индивидуальная игра всех игроков команды, между ними должно быть полное согласие и взаимное понимание, только таким образом на всю команду переходят выдающиеся достоинства ее участников. Без этого команда из одиннадцати <звезд> футбола всегда будет разбита командой хороших игроков, играющих <комбинированную> игру. Только иногда индивидуальное умение приносит пользу, но оно бесполезно, когда противники играют толково и когда каждое их действие целесообразно. Поэтому каждый игрок должен сообразовываться со своими силами, делать только то, в чем он может успеть, и не пытаться совершать футбольных подвигов, к которым он неспособен. Для них самое подходящее время - тренировки. Прекрасное правило, которое чаще нарушается, чем исполняется...>

Запомним, что н прадеды грешили в этом пункте.

Хорошие форварды - украшение, изюминка футбольного представления. Они герои-любовннкн, теноры, матадоры, супермены, шерлоки Холмсы, рыцари (увы, без стальных лат), верблюды, лезущие в игольное ушко,- что угодно, что кому ближе, но одно несомненно: они редкость, как редок талант. Это мы проверили н знаем твердо. Но каким должен быть этот человек, бесстрашно рвущийся вперед н забивающий голы" Мне не кажется, что в этом вопросе у нас существует кристальная ясность. Послушаем, что по этому поводу сказано в старой книге.

<Всякий сильный и смелый человек может научиться играть беком или хавбеком, но нечто большее, чем сила и храбрость, нужно для передовой. Несколько неуклюжий может со временем стать хорошим хавбеком или беком, но он никогда не будет первоклассным форвардом. Передовой должен быть ловким и изящным, вообще обладать многими качествами, которые считаются монополией женщин, вместе с присутствием духа и храбростью. Грубая сила для него совершенно не нужна, он прекрасно может обойтись без нее. Многие из самых лучших передовых очень легки, изящны, и кажутся хрупкими, но прекрасно справляются с самыми грубыми беками и хавбеками. Те, кто видит футбол впервые, могут подумать, что они просто будут выбиты из строя и никогда не получат мяч. Ничего подобного. Они так умны и ловки, что защита не может приблизиться к ним>.

Если перебрать выдающихся форвардов, нельзя ие согласиться с этой рекомендацией хотя бы в принципе. Но всегда ли этому золотому правилу следуют нынешние тренеры прн отборе игроков в линию нападения? Разве не внднм мы подчас в ней избыток людей, хоть и крепких н сильных, но которым не хватает ловкости, изящества, быстроты мышления?

Конструкция атаки и защиты собственных ворот с участием всех наличных снл в наше время считается модерном, последним криком тактической моды, ее исследуют вдоль н поперек, как только что сделанное открытие. Предоставим слово прадедам.

<Совершенно неправильно вбивать себе в голову, что ваше дело только проводить голы. Достаточно, чтобы это было вашей главной целью. Много матчей проиграно только оттого, что форварды не возвращались к защите. Часто слышишь, как болтливый бек, которому приходится туго, зовет свою передовую назад. Этого, конечно, не должно быть. Форварды должны помогать защите по собственной инициативе, а не ждать приглашения В упорной борьбе, когда обе стороны равны по силам, та команда одержит победу, в которой форварды возвращаются назад и помогают защите>.

В футболе подвизаются не пронумерованные фигурки, а жнвые люди, и игра требует от ннх специального умения, помноженного на ряд обязательных человеческих качеств. Это было прекрасно известно много лет назад. Нового, быть может, в старых моральных сентенциях мы ие обнаружим. Но отметим: предки выражали свои наставления не шаблонно, что нам не всегда удается.

<Самопожертвование всегда лучше, чем эгоизм. Честолюбие и жажда личной славы не должны оказывать влияния на действия форварда. Он не должен думать о славе, о том, кто именно сделает гол, п только о том, как вообще можно провести мяч. Если вы вздумаете играть для галерки и сами захотите во что бы то ни стало сделать очко, то помните, что, если вам это не удастся, та же галерка первая освищет вас>.

<Ни у кого так легко не выбивают мяч, как у эгоистичного игрока, так как противники всегда знают, что он не передаст его, и им пе приходится опасаться других>.

<За умением владеть мячом следует умение владеть собой. Никто никогда не выделялся в каком-либо спорте, если не умел владеть собой. Гнсв есть враг рассудка и сообразительности, и лучшая тренировка для всякого футболиста, па каком бы месте он ни играл, та, которая уравновешивает характер>.

<Если вы считаете себя очень умным и очень одаренным, то постарайтесь на время игры забыть об этом. Самоуверенность - грубая ошибка во всяком игроке>.

<Ведите себя на поле так, чтобы не дискредитировать игру. Ее враги готовы придраться к первому удобному случаю, чтобы поднять шум. Берите пример с лучших игроков, которые играют чисто>.

И, наконец, словно ПОДВОДЯ ИТОГИ, сказано просто и прямо:

<Заметим, что, по нашему мнению, мужчины должны играть только в такие игры, которые приучают к опасности и боли,- к счастью, футбол именно такая игра>.

Нн ОДНИ нз дедовских заветов себя не нзжнл, н сейчас нх внушают, быть может, в других выражеииях, начинающим. Иногда без успеха, и тогда вокруг какого-либо <несомненно одаренного> возникает свистопляска, неминуемо оборачивающаяся пустыми хлопотами. Все-таки удивительно строго и последовательно соблюдается соответствие человека этой игре!

Рост скоростей и атлетизма выдвинул на первый план подготовку футболистов к игре, у нас названную учебно-треннровочным процессом. Прадедам подобная терминология была неведома, ио от этого их наставления ничего не проигрывают.

<Умение бить в гол требует бесконечной практики. (Обратите внимание - бесконечной.) Положения, из которых может быть сделано очко, настолько разнообразны, что нужно тренироваться на удары под всяким углом. Кто хочет выработать действительно хороший шут, должен тренироваться, тренироваться и тренироваться, пока он не научится посылать мяч на такой высоте и с такой силой, чтобы он летел, как ядро из пушки. Этого можно достигнуть, и поэтому пусть будущий центр-форвард тренируется до тех пор, пока не достигнет этого>.

<Точная плассировка мяча - необходимое кочесгво хавбека, но приобрести его можно только путем долгой работы. Нечего и думать научиться этому во время матчей. Вы должны упражняться и упражняться, постепенно увеличивая длину паса. Вы всегда должны помнить, что только практика дает совершенство>.

<Бесконечная практика>, долгая работа - никакие не новейшие требования, онн с первого удара по мячу положены в подножие футбола.

Наконец, приведу несколько советов игрокам разных позиций, илн, как любят выражаться ныиче некоторые авторы, <разных амплуа>. Советы эти, на мой взгляд, мало того, что обоснованны и практичны, они еще и высказаны с подкупающей энергией, простотой и образностью. Обычно люди так выражают свои умозаключения, дойдя до них своим умом, проверив их иа себе, в деле.

<Выдающиеся центр-форварды так тонко скрывают свои намерения относительно передачи мяча, что даже самые опытные беки не всегда их угадывают. Умный центр открывает свои карты в последний момент>.

<Бейте шут при всяком удобном случае. Лучше пробить и промахнуться, чем упустить возможность сделать гол из страха смарать>.

<Хавбек может уметь хорошо выбивать мяч, может уметь снимать мяч с ноги противника, может быть в состоянии угадывать пасы последнего и перехватывать их, но если он не знает, что делать с мячом, когда он получит его, то во всех его способностях мало толку>.

<Если по вашему расчету вы должны нападать на человека, то не раздумывайте долго и нападайте смело. Игрок, который атакует нерешительно, получает самые неприятные толчки. Если ваш противник обведет вас, то не оставайтесь сзади, обдумывая происшедшее. Увяжитесь за ним, как терьер за крысой, что бы ваш противник ни делал>.

<Руки голкипера должны очень быстро реагировать на прикосновение мяча. Эта чувствительность ведет к тому, что руки голкипера так же быстро схватывают мяч, как рука сторожа зажимает монету, которую он получает <на чай>. Из всех качеств для голкипера самое важное именно эта чувствительность и уверенность рук>.

Надеюсь, читателю было любопытно пробежать эти отрывки, которые, не будучи столь загадочны, как ассирийская клинопись, явственно доносят до иас голос отдаленной эпохи футбола. Читая эту книгу, в какой-то мере я чувствовал себя археологом. Не зиаю, что испытывают люди этой профессии, когда вдруг обнаруживают, что давным-давно исчезнувшей цивилизации было известно то, над чем бьется нынешнее поколение строителей, ваятелей, ювелиров. Мне же, когда я закрыл эту книгу, стало в чуть конфузно и чуть грустно.

Мы, журналисты, чей долг наравне и вместе с действующими лицами футбола отыскивать и словесно оформлять закономерности развития игры, ратовать за столбовую дорогу против сворачивания на тряские проселки, испытываем профессиональное удовлетворение, когда иам удается проникнуть в потаенную суть события, когда нащупаем болевую точку и указываем способ излечения, когда, наконец, воюем за светлые истины против косности и примитива. И, признаться, всегда радостно ивйти слова, которые бы попадали и точку, а точку поставить в том месте, где слова уже были бы лишними. Без радости словес, иых открытий иам скучновато.

А в этой старой книге я встретил немало мыслей, превосходно выраженных, иад чем и мои коллеги и я немало бились, ие подозревая, что прадеды уже преуспели. Правда, до трагедии изобретателя велосипеда далеко: вместе с футболом, вместе с журналистским словом в мы, иынешиие, продвинулись вперед. Но предостережение получено, и оно кстати: грешно самонадеянно полагать, что все открытия принадлежат иам.

Но <раскопки> дают материал и для общих выводов.

По сути дела, перед нами недвусмысленный ответ иа вопрос, почему вообще возникает сравнение футбола прошлых десятилетий с иыиешиим. Да потому, что достаточно давно, быть может, с самого начала в футболе действовали нерушимые законы, которым иет износа. И в начале века и сейчас, ближе к его концу, игра подчинена этим, как техническим, так в нравственным установлениям, она невозможна, если нх игнорируют, оиа страдает и скособочнвается, если ими пренебрегают, от них отклоняются.

Не мудрено, что футболисты, подвизавшиеся 30- 40 лет назад, если они были верны главным заповедям, получают преимущество в воображении очевидцев перед теми молодымв игроками, которые при всей своей щеголеватости и футбольной образованности заповедей этих строго не соблюдают. Ну хотя бы в пропорции игры индивидуальной и коллективной, в боязни принять ответственность за удар по воротам <из страха смарать>, в нежелании следовать правилу о <бесконечной практике> и т. д. Слов иет, все за модерн, за новые веяния, за изобретательство, за иаращиваиие скоростей. Но любая позолота бессмысленна и напрасна, если скрывает ржавчину и окалину.

Так что, как видно, сопоставляется то, что можно и следует сопоставлять. В этом смысле футбол неделим иа старый и новый, в этом смысле ои ие может выглядеть допотопным и архаичным, как это кажется: бойким молодчикам, желающим вести летосчисление со дни своего выхода на поле.

И тогда мы получаем право, ие колеблясь, ие боясь упреков а старомодности, с легким сердцем заявлять, что образцами остаются интуиция и пластичность Боброва, опасное затаенное изящество Симо-ияна, умная щедрость Нетто, пушечная сила Пономарева, красивые блуждания Пайчадзе, хитрости безмерно отважного Трофимова. Точно так же, как и образцовыми по складности, соразмерности игры, по подбору футболистов, по ярко выраженному сильному характеру, по верности спортивным клубным стягам остаются команды: <Спартак> 1038-1039, московское <Динамо> 1040 и 1045, ЦДКА 1046-1048,

<Спартак> 1056, <Торпедо> 1060, киевское <Динамо> 1966-1068 годов. Да, образцовыми, ибо они отвечали всем запросам своего времени, свято соблюдали все основные законы футбольной игры. В этом смысле все они равны между совой, и изучать их опыт, знакомиться с их внутренней духовной жизнью, с тем, как они преодолевали свои трудности, все равно что изучать футбол как таковой. Разница в опыте каждой из упомянутых команд, естественно, обнаружится. Но мы не возвеличим эту разницу в ранг решающих обстоятельств. Решающими будут те обстоятельства, которые совпадут.

Потому и ие имеет право с пренебрежением, свысока поглядывать на футболистов далеких прошлых лет сегодняшний 20-летиий молодой человек иа том основании, что у него трусы короче, а волосы длиннее, что у него ие фибровый чемоданчик, а мягкая адидасовская сумка и бутсы той же фирмы, и что побывал ои уже на <Маракаие> и играл против <Реал Мадрида>, что и ие снилось Хомичам и Грииииым, что успел обменяться майками с Амаисио и Эйсебио, что запросто сыплет такими терминами, как <катте-начио>, <стоппер>, <свободный флаиг>, <волнорез>, <импресарио>, <австралийский фуит и австрийский

ШИЛЛИНГ>.

Уж если сверять силы, равняться, так по увлеченности, по мужеству, по отношению к труду, по уважению к партнерам, по игровой страстности, по душевному благородству. И тогда прошлые поколения ие уступят сегодняшним. Новое в футбольной жизнн будет прибывать, будут добавляться оттенки, но не основные цвета. Рад га игры давно вырисовалась, оиа навсегда.

Убежден, сегодняшние скоростные форварды Бло-хии, Оиищенко, Еврюжихин внесли бы сумятицу в ряды обороны ЦДКА 1046 года, а Ловчев и Д од у ашвили, играя на опережение, оставили бы без мяча Грииииа и Демииа. В это нетрудно поверить. Но если бы тем одиннадцати армейцам сейчас было по 25 и обучались они нынешнему футболу, то, пожалуй, за свою сборную мы меньше волновались бы. Те были по-человечески основательны, коллективны, по-спортивиому дружны, самолюбивы, тверды. И в это поверить легко.

Каждому времени своя игра. Оттого и в начале века существовало выражение <современный футбол>, оттого и тогда сравнивали существующую игру с игрой прежних сезонов. Болельщик всегда человек горячий, пусть и с седой головой. Простим ему, если ои в запальчивости высказывается чрезмерно пренебрежительно о тех, кто сейчас на поле, и, как гусляр, распевает о чудесных подвигах былинных форвардов. Постараемся нз его преувеличений выудить те факты, поступки и сцены, которые достоверно свидетельствуют о непреходящих ценностях футбола. Думаю, что превыше всего следует ценить ие различия, приобретенные со временем, а те черты футбола, иа которых он от века стоит.

С МИРОМ

УСТАНАВЛИВАЯ

СВЯЗЬ

К рисункам

на 2-й и 3-й страницах обложки

родился в дагестанском ауле Хуты. Испокон вена в нем живут лакцы - народ златокуз-нецов, гончаров, лудильщиков. С древних времен наши мужчины, занимаясь ремеслами, добывали нусок хлеба насущного. Их пути лежали во все стороны света, доходили не только до далеких казачьих станнц, русских городов, но и до Абиссинии, до еще более неведомых прежде стран.

Лакцы славились своим мастерством и умели воспитывать в детях жажду познания мира и чувство прекрасного. Балхарская керамика - дело рук наших горянок. Это не просто посуда, а отражение старых мифов в пластике, хорошо понимавшихся теми, для кого изготовлялись сосуды, понрытые узором.

С детских лет, живя в семье простого лудильщика, я слышал рассказы о дальних землях, легенды предков. А когда отец раскрывал старинную книгу, я видел неповторимые орнаменты и любовался восточными миниатюрами.

Воспоминания детства - память о суровой военной поре. Все, чем жил народ, близкие люди, становилось близким и мне.

А потом мне довелось бывать в разных уголках кашей страны, жнть в Сибири, учиться в Иванове, ездить с выставкой своих работ во Львов. Но я всегда возвращался к родительскому очагу, в родные горы, привозя с собой новые впечатления.

Моими героями всегда были и будут труженики - молодые и старые, помнящие о прошлом и созидающие будущее. Мог ли я не поехать на Чиркей, когда узнал, что там начинается грандиозная стройка!

И вот возникли цветные линогравюры: <Старый Чнркей>, <Мирный взрыв>, <Над горами, над орлами>, <Пастораль>, листы, запечатлевшие монтажников и современную технику.

В этих произведениях, как и в самой жизни, встретилксь и сошлись две истории.

Одна из них древняя. Ведь века прошли мимо аула Чиркей, прошумели с водой горной рени, проплыли облаками по небу.

Вторая история - молодая, но не маленькая. Это Чиркейск ГЭС.

Две истории встретились и стали единым целым. Теперь мудрость тысячелетий н разум наших диен вместе устремляются в будущее.

Мир стал старше, но одновременно в нем прибавилось сил, стало больше света, радости, человеческого счастья.

Чиркенскую ГЭС строил весь Дагестан и вся Советская страна. Здесь в рабочем коллективе рука об руку трудились люди разных национальностей, проявляя наш общий советский характер.

В своих гравюрах я старался передать размах строительства, напряжение трудовых будней и красоту, человечность нашей жизни. Ведь в движении могучих самосвалов, как и в динамике турбин, так ощутимо тепло человеческого сердца, ритм человеческой мысли.

Я рад, что первыми зрителями этих эстампов были строители Чирнейской ГЭС.

Порой приходится слышать: каковы, дескать, границы <рабочей темы>, что нужно рисовать, чтобы воплотить ее?

Я думаю, что рабочего, как и меня, интересует весь современный мир, история и будущее. К познанию этого всеобъемлющего мира нужно стремиться, но следует ли подменять это позн н скоропалительным перечислением внешних примет, тем, сюжетов" Пусть художник изображает то, что навсегда поселилось в его сердце, что взволновало его так, нак мог взволноваться только он. художник.

И если эти чувства оказываются близкими зрителю, то значит, художник был сыном своих дней, своей земли, своего народа.

Муртуз МАГОМЕДОВ

Виктор СЛАВКИН

ЖИЗНЬ

Рисунок И МАКАРОВА.

Rиколай пришел с работы ие в себе. К салату не притронулся, повозил ложкой в борще, ковырнул котлету н принялся вылавливать сливы нз компота.

- Что с тобой" - ахнула жена Знна.

- Все ты...- буркнул Николай.

- Я?! - Зина аж задохнулась.

- <Соглашайся на бригадирство, соглашайся...> Вот согласился - тьфу!.. Вызывает меня сегодня начальник цеха. <Ты вот что, Николай,- говорит,- скажи своим ребятам, чтобы треугольные накладки старались вытачивать... это... с двумя углами. Понял"> <Не понял>,- отвечаю. А он: <План,- говорит.- больше дадим. Я тут прикинул, на 33,3 процента получается превышение. Смекаешь"> Но ты-то знаешь меня! <Браку,- говорю,- от меня не дождетесь!> А он: <Ах ты!..> - орет...

- Ты главное, Колюня, косточки аккуратней сплевывай, а то подавишься. Даван-ка лучше телевизор посмотрим.- И Зина, чтобы отвлечь мужа от прошедшего трудового дня, щелкнула клавишей старенького <Рекорда>.

Шла восемнадцатая серия многосерийного телефильма <Час от часу не легче>.

<- ...Ах ты анархия - мать порядка!> - орал на экране начальник цеха.

<- Не смен материться на рабочего человека! - поставил его на место бригадир накладочни-ков.- Мне на твои 33,3 процента наплевать. Ты мие чертеж представь, где треугольные накладки с двумя углами утверждены будут,- тогда мы, пожалуйста, с дорогой душой, нам что... А пока документа нет, браку от меня не дождетесь!>

На этом самом интересном месте оборвалась восемнадцатая серия. Николай выключил телевизор.

- Стели, Зина,- сказал он жене.- Завтра у меня тяжелый день.

Наутро Николай со своими ребятами продолжал точить накладки с тремя углами. План по цеху горел синим огнем. Перед самым обедом в цех влетел начальник.

- Станочннкн! - заорал он с порога.- В этом квартале прогрессивки вам не вндать! Бригадира своего благодарите.- И он хрястнул об пол своей знаменитой кепочкой.

Кольцо вокруг Николая стало сжиматься. В последний момент бригадир сорвал с головы свой видавший виды кепарь и швырнул его супротив начальннкова.

- Врет он все, ребя! Сам даст премию, а потом сам ее за брак и вычтет!

- Ну, бригадир, завтра ты у меня увидишь!..- подобрал начальник с землн обе кепочкн - свою и Николая - и вышел из цеха.

Николай решил не ждать до завтра, а придя домой, сразу включил телевизор.

...Начальник цеха сидел перед заводским художником в двух кепках сразу.

<- Срисуй-ка с меня карикатуру на этого карася и подпись поставь: <Не по Кольке шапки>. Мол, превысил полномочия>.

- Ха-ха-ха! - захохотал Николай.- Тоже мне Кукрыникс нашелся! - И выключил телевизор.

- Стелн, Зина,-сказал он.- Завтра у меня интересный день.

...Весь цех надрывал животики над красочной <молнией>, вывешенной на самом видном месте.

- И-эх, братки! - мощным басом перекрыл хохот Николай.- Где же ваша, можно сказать, рабочая совесть"

И сразу сделалось тнхо.

- Чтой-то звук пропал,- сказала Зина.- Подкрути ручку.

- Дура! - толкнул ее в бок Николай.- Это их проняло.

...Бригадир прошел сквозь примолкшую толпу и сорвал со стены карикатуру. Начальник цеха позеленел.

Однако никакой зеленн иа экране Николай не увидел - на цветной телевизор оин с Знной еще не накопили, н всю эту многосерийную историю нм приходилось смотреть в черно-белом варианте.

79545157

Александр ИВАНОВ

огашию

Вот и сейчас черно-белые члены завкома собрались в черно-белом кабинете, чтобы обсудить хулиганский поступок бригадира иакладочников.

- Пусть прощения просит,- потребовал пачальник.

- А ни в жисть!- по рабочему рубанул Николай н рассказал все, как было - и про треугольные накладки с двумя углами, и про 33,3, и про то, как отказался участвовать в этой авантюре...

Разоблачение начальника цеха длилось четыре с половиной серии.

Закрывая заседание, председатель завкома обратился к бригадиру.

- А тебя, Николай, за твою кристальную честность мы хотим наградить ценным подарком. Деньги отпущены, проси, что хочешь.

- Цветной телевизор!-ие задумываясь, выпалил Николай.

И сразу мир вокруг него насытился привычным разноцветьем красок. Все на экране теперь стало, как в жизни, а в жизни - как на экране. Телевизор Николаю попался очень качественный.

Одна за другой проносились бесчисленные сернн многосерийной эпопеи <Час от часу ие легче>. Девяносто вторая, сто тридцать первая, пятьсот шестьдесят восьмая...

Вот Николай сам становится начальником цеха, вот ои уже командует сменой, а вот его, убеленного сединами ветерана, с почетом провожают иа пенсию. Руки его, принимающие макет Останкинской башни, дрожат, глаза застилают слезы, все вокруг расплывается н становится нерезким... Впрочем, может быть, это просто телевизионные помехи, а подкрутить ручку настройки сил у Николая уже не хватает...

- Зина,- шепчет ои,- отрегулируй.

Но кресло, в котором рядом совсем недавно сидела верная Зина, уже пусто, и последние серии Николаю приходится досматривать прн очень иекачествеииом изображении. Да и звук стал заметно слабеть. Очевидно, сели лампы. Или что-то случилось со слуховым аппаратом...

И вот конец.

Последнее, что слышал Николай, был голос дикторши: <Идя навстречу пожеланиям телезрителей, в ближайшее воскресенье с самой первой серии мы начнем повтор многосерийного фильма <Час от часу не легче>.

И Николаю полегчало...

Rсе началось с того, что проездом из Олепина в Париж был я на приеме у видного священнослужителя.

Услышав мою фамилию, он благосклонно сказал: <Христос с тобою!> - кивнул, пригубил рюмочку коньяка и откушал ложечку икорки.

Но в этот незабываемый для меня момент я вдруг почувствовал легкую ущемленную боль. Придя домой, я поднял ногу и спустил трусы (вернее, сначала спустил трусы, а потом поднял ногу). Сантиметрах в пяти ниже... и сантиметрах в трех правее... я увидел крохотный бугорочек.

Естественно, я тотчас (месяца через два) сел в машину, включил зажигание (опять кольнуло), отжал сцепление (слегка заныло) и дал газ (боль отдалась в пояснице).

...Светило было старое. Оно долго прилаживало слуховой аппарат, потом слушало мои сбивчивые объяснения, затем минут сорок искало очки и бинокль, потом вяло мяло пергаментными пальцами мой бугорок и наконец сказало: - Э-гм.

Итак, приговор вынесен! Значит, я обречен! Меня не будет! Конечно, я предполагал, что рано или поздно это произойдет. Но почему именно я и так рано" Беру наугад знаменитые имена. Франс - 80, Гете - 83, Чуковский - ВЗ, Тагор - 80, Толстой (Лев)-82, Шоу-94, Джамбул- 99.

Главное, что меня угнетало,- это огромное количество незавершенных дел.

Надо начать и кончить два романа, повесть и три рассказа (стихи не в счет). Посадить и вырастить хотя бы корней 500 яблонь и груш. Взять со сберкнижки немножко денег (они как раз у меня кончились) и посмотреть у какой-то бабки икону якобы XIV века. Надо свести счеты с врачами нашей ведомственной поликлиники, которые ничего не понимают ни в литературе, ни в медицине и лечат всех писателей только от геморроя (но ведь не все писатели сидят; некоторые пишут стоя и даже лежа). И, наконец, заказать в Литфонде путевки в Коктебель на август и, огорчив старую семью, осчастливить мою молодую и прекрасную Еву, к которой раньше все относились плохо, зло, жестоко, потребительски (а я превыше всего ставлю духовное начало).

Интеллигентные кавказцы на <Волгах>, взглянув на нее, превращались в баранов за баранкой. Но Ева, будучи белой женщиной, предпочитала волосатым грудям и цитрусам интеллект и антоновку...

...В конце концов выяснилось, что светило потухло, совершив последнюю в своей жизни ошибку (я был здоров, как молодой конь).

Если бы я был верующим, а не членом СП СССР, то, подложив домотканый коврик (чтобы не портить брюки), встал бы на колени перед иконой XIV века (10 000 на международном рынке коллекционеров) и сказал бы:

- Благодарю, господи!

PVHKII

ОФФЕНГЕНДЕНА.

КАКОВ ВОПРОС

А П К-н а, г. Свердловск.

Уважаемая редакция!

...Все 20 лет я читала <Юность>. За итп время у меня выросла дочь, и она сейчас тоже читает Ваш журнал. Но я обеспокоена тем, что мы с ней часто спорим по поводу того или иного произведения. Нельзя ли печатать такие произведения, чтобы и дети и родители воспринимали их одинаково'.'

ОТВЕТ:

Уважаемая А. П.!

Подождите еще 20 лет, и тогда ваша дочь будет воспринимать произведения <Юности> так же. как н вы.

П. В. Т-в а, г. Барнаул

Милая Галочка!

В самом первом номере <Юности>, еще в 1955 году, я прочла ciuxu молодого поэта Валентина Берестова. Мне еще тогда захотелось с ним познакомиться. С годами это желание не остыло. Можно ли его осуществить сейчас/

ОТВЕТ:

Милая И. В.!

Конечно, можно. Надо только узнать, не остыл ли Берестов.

Федор С-и н. г. Курс к. Дорогая Галя!

Мне один сказал, что главный редактор обязан читать каждый номер журнала от корки до корки. Я не верю. Скажи, это правда?

ОТВЕТ:

Дорогой Федя!

Это правда. Непонятно только - завидуешь гы главному редактору или соболезнуешь 

Владислав О-е в, г. Моск-в а. Галка'

Я не читаю журнал <Юность>, потому что я вообще читаю только в общественном транспорте, а <Юность> не лезет в кирман. Нельзя ли выпускать журнал так, чюбы он помещался в кармане?

ОТВЕТ-

Славка!

Держи карман шире

Семен Ф-а н, г. Кишинев.

Уважаемые товарищи!

Я читаю <Юность> с самого начала. Прошло почти 20 лет, а Г алка Галкина как была молоденькой, так и осталась Меня настораживает этот факт. В чем дело"

ТАКОВ ОТВЕТ

ОТВЕТ:

Уважаемый товарищ!

Если вас этот факт настораживает, значит, вы постарели почти на двадцать лет.

Людмила Л-ва. г. Ташкент.

Галочка, милая!

В июне этого года мне тоже, как и вашему журналу, исполняется 20 лет. 11ельзя ли как-нибудь отметить этот факт в <Юности>?

ОТВЕТ:

Людочка, милая! В журнале <Юность> нельзя. Лучше в кафе <Юность>.



Лариса С-к а я, г. Ленинград

Милая Галочка!

Однажды после урока литературы на переменке ко мне подошел мой одноклассник и поцеловал меня. Как ты думаешь, любовь это или дружба?

ОТВЕТ:

Милая Ларочка!

Все зависит от того, что вы проходили перед этим на уроке литературы. Если <Муму>- то дружба, если не <Муму> - то любовь...

Андрей Л- и ч, г. Чернов-ц ы.

Дорогая Галка Галкина!

Я очень люблю покушать, целый день чего-нибудь жую. Чтобы не растолстеть, бегаю трусцой, но вес не сбавляется. Что посоветуешь"

ОТВЕТ:

Дорогой Андрей! Постарайся не есть на бегу.

Владимир Н-к о,

г. Москва.

Галка Галкина!

Вот уже несколько лет я шлю тебе свои рукописи, а ты отсылаешь мне их обратно. Если так будет продолжаться, я соберу подшивки <Юности>, сдам их в макулатуру и получу <Королеву Марго>. Вот вам!

ОТВЕТ:

Володя!

А если ты к тому же сдашь и то, что мы тебе отсылали обратно, ты сможешь получить еще и дефицитного Симе-нона.

Сергей П-к о, г. Жито м и р.

Дорогая Г алка Г алкина!

В первом номере <Юности> за этот год я приписал новую концовку к одному юмористическому рассказу, помещенному в <Зеленом портфеле>. Получилось лучше. Как сделать, чтобы мою концовку узнали все читатели"

ОТВЕТ:

Дорогой Сергей П-ко! У себя в журнале ты уже приписал. Теперь тебе остается ра-

зыскать остальные 2 S90 пап ,к_ земпляров нашего журнала п приписать в них.

В НОМЕРЕ

Нам 20 лет ..............

Валерий АЛЕКСЕЕВ. Чуждый разум. Почти ф а н т а с-т и ч е с к а н повесть .

Фазиль ИСКАНДЕР. Чаепитие и любовь к морю

Р а с с к а .1 ...........

Владимир АМЛИНСКИЙ. <Все нормально, капитан...> I' < с с к а 5.........

Борис ВАСИЛЬЕВ. Старая <Олимпия>. Р а с-

г к a :j...............

Аркадий АДАМОВ. Петля. Роман. Продол-ж с- II II I-..............

Тур ХЕЙЕРДАЛ. Фатухивг!........

Валентин КАТАЕВ. Детство и отрочество

<Юности>.....; ....

Роберт РОЖДЕСТВЕНСКИЙ. Тыловой госпиталь. <А сколько ж ей" А сколько ей" А сколько".,.> Самое начало .........

Дмитрий СУХАРЕВ. Четыре стихотворения о военном детстве ...........

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Памятник. Очищение. Молитва спринтера. Гекзаметры другу. Гость из тысячелетий. Север. Зачем... <Прости мне>. Цыганская песня. Надпись на <Избранном> ............

Евгений ЕВТУШЕНКО. Чужие несчастья. <Если люди в меня входят...>. Начинающим. Марьина Роща. Но прежде, чем... Звон земли. Воспоминания о Пушкине. <Помню, помню - бог тому свидетель!..>. Слеза.......

Виталий БЕРЕЗИНСКИЙ. Аист. Бастион. Перевел с украинского О. Дмитриев

Евгений ВИНОКУРОВ. Мысль. Фраза. <Вот стою я на Тверском бульваре...>. Космогония. <Со-бытья прошлого итожа...>. <Да, вы. друзья, конечно, правы...>. Бабка Анастасия. Гений. Счастье ..............

Римма КАЗАКОВА. <Как пройдено много, как видено много...>. <Не с молодой категоричностью...>. <Музыка неведомых частот...>. Из стихов, написанных в самолете Москва - Нью-Йорк. <Столько я зналч обид...>. Декабрь

Камиль МУСТАФИН. Гонки. Сны. Перевел с татарского Л Смирнов......

Юрий ЦИШЕВСКИЙ. Пять картин. (К пашей и к л а д к с ) . . .........

Инна СОЛОВЬЕВА. Варианты судьбы. (Дневник о р и т и к а|.........

Стлсис ЛИПСКИС Молодая проза - молодой герой ...............

А. ТУРКОВ. Вернисажи.........

Муртуз МАГОМЕДОВ. С миром устанавливая связь ...............

Надежда КОЖАН. Откуда онн б>рутсл" Алла ГЕРЬЕР. Проповедь на банальную тему .

Марк ГРИГОРЬЕВ. Все четыре колеса .... Еремей ПАРНОВ. Грезы об Атлантиде ....

Лев ФИЛАТОВ. Прошлое как вызов.....

Виктор СЛАВКИН. Многосерийная жизнь . . . Александр ИВАНОВ* Обжалованию подлежит Каков вопрос - таков ответ ........

2 6

24 г

Ордена Ленина и ордена ОктпПрь'мгой Революции

типография газеты <Правда >

109 имени В И Ленина 125865. Москва. А-47. ГСП.

110 ул. <Правды>. 24.

Сварщики.

Из серии

линогравюр

М. МАГОМЕДОВА

<Чиркейская ГЭС>

1Я!!!

ПИШИ

Старый Чиркей.

Комментарии:

Добавить комментарий