Журнал "Юность" № 6 1975 год / Часть I

МОСКВА нам 2 О лет

онечно, это не пятьдесят и даже не двадцать пять, но тоже дата. Для журнала, для его читателей. Чтобы представить реально протяженность двух десятилетий, можно напомнить о тех, кто начинал тогда, в середине пятидесятых годов. Немало из них стали именитыми мастерами. В то же время сейчас среди нашил авторов есть прозаики и поэты, которых в день выхода первого номера <Юности> еще не было на свете. Вот в таких житейских сравнениях можно почувствовать, как много две десятилетия значат для человека, а тем более для журнала.

Редакция получает сейчас в ворохе почтовой корреспонденции письме читателей, хранящих в домашних библиотеках подшивки журнала за все годы издания, начиная с первого номера. Они пишут, что для них воспоминания об их юности связаны с <Юностью>. Им сейчас около сорока, они давно встали в ряды строителей новой жизни и приняли на свои плечи бремя ответственности за судьбы общего дела. Авторы этих писем остались постоянными читателями журнала.

Но если бы круг читателей был неизменным, тираж журнала оставался бы прежним, а он упрямо увеличивался: за двадцать лет более чем в двадцать пять раз. И мы каждый год чувствуем на себе пристальное внимание этих новых читателей, молодых, жадных до работы, неутомимых в поисках истины, любознательных и смешливых.

Разумеется, <Юность> и рассчитана на такой движущийся, постоянно меняющийся читательский поток: ведь каждой весной подрастают тысячи мальчиков и девочек - со своими вопросами к жизни, литературе, со своими письмами в редакцию.

В этих письмах - доверие к жизни, нравственная чистота, желание <во всем дойти до сути>. Читая их, каждый раз чувствуешь, как глубоко в души и сердца молодых запали ленинские идеи, идеи партии и комсомола, видишь, как многонациональное братство советских литератур органично вошло в духовное сознание наших людей. Все это и определило принципы работы <Юности>, начиная с первых ее номеров.

И потому среди постоянных авторов журнала имена прекрасных писателей из всех союзных республик, из больших и малых республик Федерации России. Их трудами и вдохновением <Юность> стала журналом многонациональной нашей литературы.

Непременное соседство на страницах журнала маститых мастеров и безусых поэтов и прозаиков, пожалуй, стало привычным. (Впрочем, безусые чаще встречаются сейчас среди старших, нежели младших. Ох, эти моды!) Именно такое сотрудничество писателей и художников всех возрастов помогало сохранить великолепные традицией нашей литературы для юношества, в какой-то мере успешно противостоять всяким, ло слову М. Горького, <мутноглазым> в литературе, критике и педагогике, отзываться на меняющиеся запросы и требования молодого нашего современника, сохранить в решающих моментах свежесть и нелицеприятность взгляда на волнующие проблемы. И мы рады отметить, что в связи с двадцатилетием журнала Секретариат правления Союза писателей СССР наградил <Юность> Почетной грамотой.

Сегодня юные граждане Союза Советов доказали, что они достойно приняли в свои руки от отцов и дедов эстафету труда и борьбы: в космических полетах и в героических буднях строительства дороги Тюмень - Сургут - Нижневартовск и Байкало-Амурской магистрали, в овладении вершинами научного знания и сыновнем уважении к подвигам старших в 1941-1945 годах.

А жизнь продолжается. И каждый год она задает прежний и вечно новый вопрос: какой он, наш молодой современник" Что его мучает и волнует"

Ведь это о нем мечтали с затаенным трепетом доблестные <рыцари света>, возводившие на Красной Пресне баррикады 1905 года, совершившие через двенадцать лет Октябрьскую революцию. В <Дневных звездах> Ольга Берггольц рассказала о встрече с Глебом Кржижановским, о том, как он накануне VIII съезда Советов поздно ночью, при шестнадцатисвечовой лампочке заканчивал свое предисловие к <Плану электрификации>, заканчивал словами, обращенными к человеку будущего. <И, знаете,- говорил Кржижановский,- представляя себе этого изумительного, счастливого человека будущего, мысленно беседуя с ним, я плакал... Да, вот стоял посреди этой самой комнаты один и, вот так стиснув руки, плакал от любви к этому будущему человеку, от восторга перед ним, от невероятного желания хотя бы одним глазком взглянуть на него, на то будущее, которое мы закладываем,- далекое будущее.....

То будущее, о котором мечтали в 20-е годы, стало летящим днем, нашей современностью. Давайте же, дорогой читатель, делами и поступками докажем, что мы достойны наших дней. Двадцать лет <Юности> позади, пусть они оставят по себе добрые воспоминания. А будущее - всегда впереди.

(L. Илднтилы'тии <Правда>. <Юность>. 107.J г.

Роберт

Рождественский

Тыловой госпиталь

За окошком

дышит хопод.

Ветер

воет на пуну... Помещенье

нашей шнопы заняп госпиталь в войну.

Здесь легко обосновались

предвоенные спова.

И папаты назывались:

<Третья <Б>,

<Восьмая <А>.

И хотя для неученых

медицина -

темный лес, в школе выясняпось четко, кто <жилец>, кто <нежилец>... Многодетные гвардейцы - вечные ученики - здесь учились,

будто в детстве,

делать

первые шаги.

И метался по палате

стон полуночный:

<Сестра!..> И не только службы ради бодрствовали донтора с понрасневшими глазами. Здесь -

безжалостен и строг -

шел

невиданный экзамен, нескончаемый урок, где на всех

одна задача: даже еспи тяжело, выжить

так или иначе.

Выжить

Гитлеру назло! Шло учение рисково, но одно известно мне:

кончившие

эту школу больше знали о войне...

К остановке шли трамвайной, уходили,

излечась. Краше грамоты похвальной было

направленье в часть. А еще -

слова привета И колеса -

сердцу в такт...

Знаю я,

что школу эту

понидали и не так...

Инвалидная команда

трубы медные брала.

Допго,

страшно

и громадно эта музыка ползла. Ежедневная дорога. Будто

личная вина... А война была далеко. Далеко была война.

О

<А сколько ж ей!

А сколько ей!

А сколько!..>

Но женщина махнет рукою

и

промолвит нараспев -

светло и горько:

<Чего считвть напрасно...

Все мои!..>

А после выпьет

за друзей пришедших. И будет излучать нездешний свет... Есть только дни рождения

у женщин.

Годов рождения у женщин нет.

Самое начало

То, где мы жили,

называлось Югом...

И каждый раз,

как только мы вставали,

казался мир вокруг

настолько юным,

что в нем -

наверняка!-

существовали пока еще не названные вещи. Беспомощный, под безымянным небом рождался мир. Он вовсе не был вечным. Усталым не был. И всесильным не был. Он появлялся.

Он пьянил, как брага. Он был

доверчивым и откровенным... О, это удивительное право: назвать землею - землю, ветер - ветром! Увидев

ослепительное нечто, на миг сомкнуть торжественные веки и радостно провозгласить: <Ты

небо! Да будет так отныне и вовеки!..> Да будет мир

ежесекундно юным. Да будет он таким сейчас и позже... То, где мы жили,

называлось Югом. И было нам по двадцать лет. Не больше.. И нисходила ночь,

от звезд рябая.

И мы,

заполненные гулкой ширью,

намаявшись,

почти что засыпая,

любовь бесстрашно называли

жизнью.

Дмитрий Сухарев

ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ О ВОЕННОМ ДЕТСТВЕ

1. Тиф

Как в тылу глубоком, в тыловой глуши, У пустынь под боком, в городе Карши Умирала мама от тифозной вши.

Бредила-горела, и в бреду таком Распевала-лела тонким голоском, Истлевала-тлела, ппанала тайком.

А в тыпу глубоком, а в тылу В сыпняке лежали на полу, А в тылу в ту пору голодали.

Ни родных, ни близких - ни души. Но в Картах, но в городе Карши Моей маме умереть не дали.

Кто они и где теперь они. Люди, обеспечившие тихо. Что живет положенные дни Мама, умиравшая от тифа!

Железнодорожные огни. Железнодорожная больница... Надо бы хоть нынче поклониться.

Как ушли ступени из-под ватных ног. Заплясали тени, зазвенел звонок.

Голова обрита: - Это я, сынок...

2. Двор

А ташкентский перрон принимал,

принимал, принимал эшелоны. Погорельцы и беженцы падали в пыль

от жары. Растекались по упицам жалкие эти

нопонны,

Горемычная тьма набивалась в дома,

наводняла дворы.

И на нашем дворе получился

старушек излишек. Получился избыток старух, избежавших

огня,

И старухи стврались укрыться под крыши

домишек,

Ибо знапи такое, что вряд ли дошло б

до меня.

А середкой двора овладели, как водится,

дети.

Заведя, как положено, тесный

и замкнутый круг. При стечении пиц, при вечернем

и утреннем свете Мы, мальчишки, глядели на новых

печальных подруг.

И фактически, и фонетически.

и хромосомно

Были разными мы. Но вращательный некий

момент

Формовал нас, как глину, и ангелы

нашего сонма, Просыхая под солнцем, все больше

явпяпи цемент.

Я умел по-узбекски. Я купался

в украинской мове. И на идиш куплетик застрял,

как оскопок, во мне. Пантюркизмы и панспавянизмы и все

горлопанства, Панове, Не дпя нас, затвердевших до срока

на дворе, на великой войне.

Застарелую честь да хранит круговая

порука!

Не тяните меня, доброхоты мои, апкаши,- Я по-прежнему там, где, кружась

и держась друг за друга, Люди нашего круга тихонько поют

от души.

3. Менуэт

Ах, менуэт,

менуэт,

менуэт,

К небу взлетающий, будто качели! Ах, эта партия виолончели! Годы минуют, а музыка - нет.

Мамка доходит в тифозном бреду. Папка в болоте сидит с минометом, Я, менуэт раздраконив по нотам, С виолончелью из школы иду.

Гордо гремят со столба имена. Золотом полнится ратная чаша. Встану, как вкопанный:

бабушка наша! Бабушка наша - при чем тут она!

Чем же ты, бабушка, как Ферапонт ', Обогатила наш Фонд обороны! Что за червонцы,

дублоны и кроны Ты отдала, чтобы выстоял фронт!

Бабушка скалкою давит шалу, Дует в шалу,

шелуху выдувая, Тут ее линия передовая - Внуков кормить в горемычном тыпу.

Бабушка,

пальцы в шале не таи. Имя твое прогремело по свету! Нет перстенька обручального, нету - Знаю я, бабушка, тайны твои!..

...Что за война с тыловой стороны, С той стороны,

где не рыщет каратель! Все же - скажу про народный характер И про народный характер войны.

В том и характер,

что дули в шалу Или под пулями падали в поле. Только бы в школе порхали триоли На приснопамятном школьном балу!

Ах, этот бал,

эта быль,

это боль,

1 Ферапонт Головатый - саратовский колхозник, имя которого в годы Великой Отечественной войны приобрело большую известность в связи с тем, что он отдал государству все свои личные сбережения, став одним из зачинателей движения но сбору средств в Фонд обороны.

Эти занятья по классу оркестра, Нежные скрипки, прозрачный маэстро, Музыка цепкая, как канифоль. Ах, этот Моцарт,

летящий вдали. Эта тоска по его менуэту! Бабушки нету и золота нету, Нового золота не завели.

4. Мгновенье

В телефильме <Семнадцать мгновений

весны>

Промелькнуло мгновенье далекой войны, Припыленное давностью дня,

И я понял, что я этот день узнаю И что именно я на экране стою, И прожгло этой мыслью меня.

Хроникальные кадры, а фильм игровой. Настоящие бомбы, и грохот, и вой. Но как некогда, снова, опять

Отодвинулась кровь, и умолкла война, И упала на нас, на меня тишина, Будто бомба, рванувшая вспять.

Там бып я, и мой двор, и другие дворы, Меньше года осталось до мирной поры, А детали я мог позабыть.

Не в начале войны и не в самом конце - Сколько нас на Садовом стояло кольце! Миллион человек, может быть.

Сколько их мимо нас под конвоем

прошло -

Пленных немцев,-

и я позабыл их число, Да казалось - и нет им числа.

И не щурясь, не жмурясь,

не хмуря бровей, Мы смотрели на воинство падших кровей Без особого вроде бы зла.

Мы стояли, никто головой не вертел, И никто говорить ничего не хотел. Мы смотрели - и только всего.

И у старых старух, у последней черты, У предела безмолвья не дергались рты, И не крикнул никто ничего.

И старательно шли они - эта орда, И как будто спешили куда-то туда, Где хоть вдовы забьются в тоске!

Но застыла Москва молчаливой вдовой, И застыли дома, как усталый конвой, И мгновенье застыло в Москве.

Долго длилось мгновенье, и мы, пацаны, В океане людском в океан тишины Перелили до капли свою.

Будешь фильм пересматривать - лучше

смотри:

Это мы, это Малая Дмитровка, 3, Это я там в народе стою.

Валерий АЛЕКСЕЕВ

В 1965 г. в - 2 <Юности> была напечатана его первая повесть <Люди Флинта>.

ЧУЖДЫЙ РАЗУМ

1

Rаучно-исследовательская окраина крупного города. Бугристый пустырь, через который прокладывается проспект Торжествующей Мысли. (<На Мысли сходите?> <Нет, я дальше>. <Тогда не стойте в дверях>). Длинное голубовато-серое здание Института Конкретного Счета (ИКС), похожее на развернутый бортом к проспекту авианосец.

Два нижних этажа Института заняты электронно-вычислительной техникой, в основном машинами класса <Нега> и <Большой Голубой Идеал>. В машинных залах, стены которых обиты белым кожемитом, чуть слышно шипят кондиционеры. Среди серых шкафов основной памяти бродят операторы в сиреневых халатах и марлевых масках. Они курят в рукав и вполголоса переругиваются. На дверях предупредительные таблички: <Тоном ниже!>, <Вали отседа!> и <Может дернуть>.

На остальных семи этажах расположились абоненты электронного парка - отделы и группы Института. Здесь коридоры отделаны ореховыми панелями под пластик, пол покрыт алым полиэтиленом, на нем в изобилии расставлены желтые и зеленые кресла.

Нас, собственно, интересует третий этаж, где помещается Отдел пересчета, руководимый товарищем Никодимовым. Никодимов Борис Борисович - высокорослый, плотный, осанистый, белобрысый мужчина с красным лицом. Одет в черно-серый с блеском элановый костюм. Женат, морально чрезвычайно устойчив. Лицо в данной повести второстепенное.

В Отделе пересчета-двенадцать групп, каждой группе на третьем этаже отведены одна-две, а то и пять-шесть комнат. Двери комнат двойные, как в лифте, скользящие, на магнитных замках, поэтому в коридоре тихо, словно в подземелье. Снаружи на каждой двери горит криптоновое табло с фамилиями сотрудников. Если полоска на табло погасла, значит, сотрудник вышел прогуляться или покурить. Правда, эти табло в большинстве неисправны и горят постоянно, не выключаясь даже по ночам, когда Институт совершенно пуст.

Просторная застекленная галерея соединяет третий этаж Института с пищеблоком (ресторан, кафетерий, столовая, отдел полуфабрикатов), который построен во дворе, чтобы запахи съестного не распространялись по этажам Института и не влияли на магнитную память машин.

Возле входа в галерею (по правую руку) находится комната номер триста пятнадцать, где работает Групла пересчета трюизмов. На табло триста пятнадцатой комнаты обозначены четыре фамилии: Мгасапетов Г. В. Ахябьев Р. А. Путукнуктин В. В. и Фомин В. И.

Мгасапетов Гамлет Варапетович, старший научный сотрудник, руководитель Группы пересчета трюизмов Отдела пересчета Института Конкретного Счета (ИКС),- коренастый, смуглый, тонкогубый мужчина с короткой стрижкой и с маленькими глазами. Одет в тесноватую замшевую курточку и черную <водолазку>. (Примечание. Брюки и прочие части одежды, которые нужны для объемного видения, просьба домысливать самостоятельно.) Женат повторно, но морально довольно устойчив. Деликатен, отзывчив, добр. Лицо в данной повести второстепенное.

Ахябьев Роберт Аркадьевич, младший научный сотрудник Группы пересчета трюизмов Отдела ne-i ресчета,- бледнолицый, сероглазый, практически лысый (легкий пушок на макушке), высокий мужчина с узкими плечами и большим животом. Одет в ярко-голубой свитер крупной вязки и мятые серые брюки. Морально устойчив и необычайно талантлив. Отличается развитым чувством юмора. Лицо в данной повести второстепенное.

Путукнуктин Владислав Всеволодович, младший научный сотрудник Группы пересчета трюизмов,-" худощавый, миловидный шатен с длинными (до плеч) волосами. Одет хорошо. Женат, застенчив, морально подвижен. Лицо в данной повести второстепенное.

Фомин Владимир Иванович, младший научный сотрудник Группы пересчета трюизмов,- невысокий, худой брюнет с умеренными залысинами и с глубокими карими глазами. Опрятно одет в коричневый костюм и в рубашку защитного цвета без галстука. Холост, морально выдержан. Лицо в данной повести второстепенное.

Читатель, наверно, уже успел заметить, что в приведенном выше списке нет ни одного главного действующего лица. Это связано с тем, что дальнейшее развитие действия абсолютно не зависит ни от одного из перечисленных лиц. Оно всецело зависит от доверчивости и благожелательности читателя. Если читатель не найдет в себе сил и фантазии поверить в реальность последующих событий, события эти просто-напросто не состоятся. Вот почему главным действующим лицом в данной повести являетесь Вы, уважаемый читатель.

2

тоял дождливый рабочий день примерно в середине лета. Ровно в полдень по всем девяти этажам Института Конкретного Счета (ИКС) с быстротой молнии пролетела весть о том, что пищеблок, о необходимости которого говорилось на последней профсоюзной конференции, наконец, открылся. На ферромагнитную ленту <Большого Голубого Идеала> была тотчас же нанесена соответствующая запись, и самопечатающее устройство этого гиганта мысли проворно отстучало на белом листе: <Слава богу!>

Надо сказать, что здание Института Конкретного Счета находилось в стадии достройки, и, хотя новоселье было отпраздновано месяц назад, <а крыше Института еще полным ходом шли остаточные работы по доведению солярия, плавательного бассейна и малой вертолетной площадки.

Пищеблок не считался первоочередным объектом, но нужде в нем была огромная. Поскольку ни одной столовой на проспекте Торжествующей Мысли не планировалось, а питаться в основном здании категорически запрещалось, в обеденный перерыв сотрудники Института во главе с начальниками отделов выходили на улицу и живописными группами располагались на пустыре для поедания домашних бутербродов.

Пока стояла ясная погода, это было еще терпимо, но вот началась полоса обложных дождей, пустырь превратился в гигантское желтое болото, и положение стало почти безвыходным. Достаточно было кому-нибудь из сотрудников вынуть из портфеля жареный пирожок, как утонченные <Неги> начинали нервничать, барахлить и жаловаться на отвратительный запах. Не помогали ни двойные двери, ни магнитный запор. Вахтеры и охранники бродили по этажам и мрачно принюхивались, директор Института в ежедневных приказах сурово распекал <бу-тербродников> - не помогало и зто. В туалетах и в фотолабораториях, в конференц-зале и в типографии - где-нибудь кто-нибудь что-нибудь то и дело жевал.

Дошло до того, что молодой программист, бормоча <К черту, к черту!>, прямо в машинном зале принялся шелушить воблу, и головная <Нега-15>, напечатав на ленте <Кошмар!>, погрузилась в беспамятство. Только тогда руководство Института пригрозило строителям, что с них взыщут стоимость пострадавшей машины, и строители, засучив рукава, за одну неделю довели пищеблок до кондиции.

3

двенадцать тридцать Ахябьев, Путукнуктин, Фомин сложили свои бумаги в папки с прижимными механизмами, разом посмотрели на табло внутреннего оповещения (там горела обычная надпись: <А если подумать">) и прислушались. В ту же минуту стены и потолочные перекрытия здания затряслись от топота ног. Это шли на обеденный перерыв сотрудники Отдела общего счета.

В Институте Отдел общего счета находился на особом положении. Именно этот отдел раз в три месяца спускал Предварительную Цифру, под которую, хочешь не хочешь, приходилось подлаживаться. Предварительная Цифра имела силу закона природы, и на этот случай во всех электронных машинах были установлены специальные ограничители. Какой-то шутник из числа операторов спросил однажды дежурную <Негу>, как она относится к Предварительной Цифре. <Я ее обожаю>,- с достоинством ответила <Нега>. На тот же вопрос более мощный и автономно мыслящий <Голубой Идеал> отреагировал по-другому. <Помалкивай, парень>,- отстучал он на ленте выдачи.

- Ну, нет, друзья мои,- сказал Мгасапетов, и на звук его голоса на табло моментально включилась другая надпись: <Не по делу выступаешь!>. Гамлет Варапетович с неудовольствием покосился на горящую надпись, но ничего не предпринял: отключить служебную сигнализацию он мог, но был не вправе.- Меньше, чем за полчаса, они не управятся. Рановато вы расслабились.

Гамлет Варапетович сидел за своим столом, на котором как символ частичной власти возвышался пульт прямой связи с <Большим Голубым Идеалом> - довольно массивное сооружение, представ

лявшее собой некоторую комбинацию телефонного аппарата и пишущей машинки. На столах у Ахябьева и у Фомина стояли лишь пульты вызова <Неги>, ничем не отличавшиеся от обыкновенного телефона, да, по сути дела, телефоном и являвшиеся: набрав определенный номер и позабыв нажать кнопку распределителя, можно было вместо голоса любимой женщины услышать скрипучий ответ горбуньи <Неги>: <Еще один умник нашелся! Куда без очереди"> У Славы Путукнуктина и такого аппарата не было. Более того: по молодости лет тембр его голоса вообще не значился в картотеке электронного парка, и все свои переговоры с машинами Путукнуктин вел через третье лицо. Это было унизительно, но, в общем-то, справедливо. Право голоса в ИКСе надо было еще заслужить.

- Ну, прямо, за полчаса,- брюзгливо проговорил Ахябьев.- Они ведь шашлыками питаются, разбойники. Да еще каждый кусок обдумывают, прежде чем съесть. Расскажи-ка ты нам новости, Гамлет. Со всеми подробностями. Так и время пройдет.

- Да, да, конечно,- заторопился Мгасапетов и очень смутился, бедняга: он вечно смущался, когда ему прекословили.- Я, собственно, хотел огласить после обеда... но раз уж так получилось, можно и сейчас.

Ахябьез скрестил на груди руки и устроился поудобнее. Путукнуктин в точности повторил его позу, а Владимир Иванович Фомин горько усмехнулся и опустил голову, чтобы никто не видел его осуждающего лица. Владимир Иванович презирал мягкотелых людей (и, в частности, Мгасапетова) за то, что у них все получалось так, как хотят другие.

Гамлет Варапетович вкратце повторил то, что было известно уже всему Институту. Соседи из ИПП вчера перехватили еще одну телепатему, уже третью по счету. И опять-таки эта телепатема содержала подробнейшую информацию о положении дел в Институте Конкретного Счета, вплоть до таких деталей, что Никодимов не прошел в Ученый Совет, что <Большой Голубой Идеал> третью ночь простаивает без работы и от нечего делать играет в азартные игры с охранниками, что некий Ахябьев в рабочее время для собственного удовольствия пересчитывает внеплановый трюизм <Правда хорошо, а счастье лучше>, в то время как в своих основных расчетах допустил ряд арифметических ошибок,- ну, и так далее, в том же духе.

Совершенно ясно было, что в Институте сидит какой-то телепат, прекрасно осведомленный, и регулярно посылает мысленные донесения о разного рода непорядках в счетной работе. Куда посылает, зачем-неизвестно. Во всяком случае, донесения эти составлены до неприличия тенденциозно. Картина складывалась такая, что в Институте неблагополучно все, а что благополучно - то представляет собой тщательно скрываемое безобразие. Естественно, руководство Института было обеспокоено. Уже после первой телепатемы директор ИКСа тов. Хачаврюжин недвусмысленно заявил: <Найду негодяя - уволю>.

Институт парапсихологии (ИПП) находился неподалеку, за буераком. Сотрудники этого Института сами телепатировать не умели, но аппаратура им продана была импортная, чувствительная, и потому они очень обижались на соседей из ИКСа: <Или вы нам раскройте секрет, или прекратите хулиганить>. Вся беда была в том, что в ИКСе тоже никто не умел телепатировать, а если кто и умел, то в графе навыков и способностей не указывал. Кроме того, мощность перехваченных телепатем значительно (примерно в пятьдесят тысяч раз) превышала человеческие возможности. Динамики в ИПП прямотаки ревели, разглашая служебные тайны дружественного Института. Тем не менее природа этих сигналов была явно биологической, то есть исходили они не от машины, а с поверхности живого мозга. На этом товарищи из ИПП особенно настаивали и даже сердились. Для них это было вопросом престижа: два раза в год ИПП получал колоссальный' разнос - за безысходность научного поиска. А тут пожалуйста: передача со стороны, притом сверхчеловеческой мощности.

Поскольку энергии обычного человеческого мозга едва хватает для обслуживания карманного фонарика, проблема этих левых телепатем из внутриведомственной переросла в общенаучную, а может быть, и в глобальную. По Институту Конкретного Счета поползли тревожные слухи. Секретарь-машинистка Линочка из Отдела общего счета уверяла, что она своими глазами видела в коридоре девятого этажа таинственное существо. Существо это, в скафандре, увешанное щупальцами, якобы двигалось на нее и глухо мычало. Слово <пришелец> еще не было произнесено, но директор Института тов. Хачаврюжин был вынужден издать специальный приказ <о нераспространении>. На лекцию <Теория контакта>, организованную для институтских электриков, собралась такая масса народу, что конференц-зал чуть не провалился в гардероб, и главный инженер, составивший двусмысленное объявление, получил строгий выговор <за усугубление обстановки>. Ли-ночку убедили, что она столкнулась не с телепатом, а с газосварщиком, который шел на крышу приваривать трамплин, вдобавок был нетрезв, почему и издавал глухое мычание. Но этих мер оказалось недостаточно, и слухи продолжали распространяться.

Свою отрицательную роль сыграл и алый полиэтилен, которым были застланы полы в коридорах. От трения ног на поверхности пола скопился довольно значительный электрический заряд, и при малейшем рукопожатии даже между рядовыми сотрудниками проскакивала яркая искра, сопровождавшаяся оглушительным треском и резкими болевыми ощущениями. Люди стали сторониться друг друга, обмениваясь при встрече лишь беглыми улыбками, которые искры не вызывали.

Вот почему психологически сотрудники Группы пересчета были уже готовы к выводу, который напрашивался давно. Вкратце вывод этот сводился к следующему:

1. Институт Конкретного Счета (ИКС), являясь средоточием информации и статистики, может в принципе быть удобным местом для помещения наблюдателя извне.

2. Не исключено, что в стенах Института действительно функционирует чуждое существо, которое, внешне ничем не отличаясь от рядового сотрудника, является всего лишь хитроумной человеческой моделью и держит своих изготовителей в курсе институтских дел.

3. Если такое наблюдение имеет место, оно, в соответствии с целым рядом общих философских положений, должно служить благородным и универсальным целям, а потому не следует поддаваться панике, напротив - надо относиться к этой возможности терпеливо, доброжелательно и спокойно.

4. Однако не следует забывать, что, находясь под наблюдением извне, каждый отдел Института должен всемерно повышать эффективность и слаженность своей работы, чтобы не предстать перед чуждым взором организацией рыхлой, морально несобранной и лишенной определяющей цели.

- ...Итак, друзья мои, добросовестность, сдержанность, бдительность, - сказал в заключение Мгасапетов.- А главное - человеческий такт. Мне представляется, что сам наблюдатель... ну, как бы поточнее это сформулировать... ну, не подозревает о своих функциях. Не сознает себя таковым...

- А кем же он себя сознает" - ехидно спросил Путукнуктин.

- Обыкновенной личностью,- смутившись, пояснил Гамлет Варапетович.- Научным работником, со своей темой, со своим прошлым, со своими планами на будущее. Иначе ему... как бы это сказать... трудно было бы функционировать незаметно. Вот нас здесь четверо, на глазах друг у друга...

- Что ты хочешь этим сказать"-быстро спросил Ахябьев.

- Нет, нет, Робик, что ты! - Мгасапетов замахал руками.- Я просто к примеру!

- А-а, к примеру...- разочарованно протянул Роберт Аркадьевич.- А я уж было подумал...

Роберт Ахябьев имел в виду то щекотливое обстоятельство, что телепат, на кого бы он ни работал, упомянул в своем последнем донесении персонально о нем. Надо признать, что такой чести (быть замеченным извне) в Институте покамест сподобились очень немногие, и Роберт Аркадьевич был, безусловно, польщен. Что же касается оргвыводов, которые руководство могло и имело право сделать (злополучный трюизм <Правда хорошо, а счастье лучше> шел по разряду некорректных, и пересчет его, да еще в рабочее время, был тяжким служебным проступком), то Ахябьева эти оргвыводы нисколько не волновали: он был несомненно талантлив, отлично знал об этом, и руководство тоже об этом знало. Пересчет внепланового трюизма был далеко не первой шалостью Роберта Аркадьевича. Арифметические же ошибки Ахябьев умел делать такие, что на каждой из них можно было строить дохторскую диссертацию. Что, кстати, и сделал начальник Отдела пересчета тов. Никодимов прошлый год по весне.

- Ну, если мы начнем показывать друг на друга пальцами...- недовольно проговорил Путукнуктин. По молодости и неопытности Слава Путукнуктин был очень недоверчив. Он полагал, что никакого телепата не существует, и вся эта история выдумана Ученым советом, чтобы повысить качество расчетов.- Тогда уж надо начинать с верхов. Ведь если рассуждать логически, сам Хачаврюжин, как бы это выразить половчее, тоже может оказаться искусной человеческой моделью.

Гамлет Варапетович подумал, почесал пальцем нос и вынужден был согласиться, что такая возможность действительно не исключена.

- Да, но мои расчеты...- начал Ахябьев.- Хачаврюжин о них понятия не имел.

- О твоих расчетах, мой милый,- возразил ему Слава Путукнуктин,- о твоих расчетах знает половина Института. Перфораторщица знает" Знает. Дежурный оператор тоже знает. Не на пальцах же ты считаешь, в конце концов.

Владимир Иванович Фомин слушал этот разговор и раздражался. А раздражался он всегда, когда речь заводили о пустом. Не верил Фомин в пустое, и в ИПП он тоже не верил. Но если недоверие Пу-тукнуктина исходило от недостатка опыта, у Фомина оно исходило от избытка. По поводу телепатем у Фомина была своя версия: ИПП (и это любому вахтеру известно) находится на грани закрытия. Три года назад торговые организации города Кимры заказали в ИПП простенький телепатометр для изучения спроса покупателей, и до сих пор этот заказ не выполнен. А почему? Да потому, что никакой телепатии не существует. И, чтобы поддержать свою репутацию, ИПП пустился на этот сомнительный трюк. <Позвольте, дорогие, как это не существует"

Вот, полюбуйтесь, свеженькая телепатемка, подлинность которой подтверждена Институтом Конкретного Счета>. А информацию о неприятностях в ИКСе сотрудники ИПП получают по нормальным человеческим каналам. Кто из нас не дарил шоколадных конфет секретаршам и машинисткам? А что мы с этого имеем? Информацию, ее одну.

Кроме того, что за подход - <завелся пришелец>? В солидном, уважающем себя Институте, где есть проходная, охранная служба, отдел кадров, наконец,- в таком учреждении не может ничего завестись. Мыши, тараканы - куда ни шло, да и то можно указать и наказать виновных, а тут, видите ли, завелся пришелец, и никто как будто ни при чем. Да еще пришелец, по внешнему виду не уступающий сотрудникам. Что значит <по внешнему виду>? А документь; у него тоже не уступают" А анкетные данные? У Фомина, например, в анкете все ясно: родился двадцать пятого августа тысяча девятьс01 сорок пятого года в городе Тупе. И это можно перепроверить, если настанет нужда. Допустим, окажется, что Фомин родился не в Туле, а в созвездии Лебедя. И сразу встает вопрос: где же тогда тот Фомин, который в Туле родился? Об этом Фомин и сказал со всей присущей ему прямотой, но понимания не встретил. Ахябьев и Путукнуктин переглянулись глумливо, а Мгасапетов возразил в том смысле, что <эти, там>, по-видимому, не глупее нас, а, может быть, даже и умнее. Такое низкопоклонство перед чуждым разумом очень не понравилос> Фомину, но он решил промолчать и предоставил дискуссии возможность развиваться естественным путем.

- Мне представляется.. - задумчиво начал Гамлет Варапетович, но ему не дали договорить.

Путукнуктин и Ахябьев шумно заспорили: может ли упоминание в телепатеме служить гарантией непричастности" Ахябьев утверждал, что может. Зачем наблюдателю доносить на себя самого" Путукнуктин, напротив, считал, что не может, поскольку <эти, там> должны были предусмотреть такой элементарный ход. Разгорячившись, Роберт Аркадьевич набросал на листке из календаря программу вопроса и позвонил в машинный зал. Минуты две все молча ждали ответа, потом Ахябьев пожал плечами и, криво усмехнувшись, положил трубку.

- Ну, что"-нетерпеливо спросил его Путукнуктин.

- А ничего,- ответил Роберт Аркадьевич.- Эти <Неги> совсем обнаглели, скоро непечатно выражаться начнут.

При этих словах Фомин громко и радостно засмеялся. Все посмотрели на него с недоумением, но он ничего не стал объяснять: только покрутил головой и, усмехаясь, стал рыться в своем столе. В тумбу стола у Фомина был вмонтирован портативный предметный каталог. С помощью этого нехитрого приспособления Владимир Иванович экономил отведенное ему машинное время. Другие по всякому пустяку становились на очередь к <Неге> и к концу квартала попадали в жесточайший цейтнот, Фомин же выходил на связь с машиной только в случае крайней необходимости, и за это <Нега> его уважала. Владимир Иванович был убежден, что ему-то машина не скажет ничего непечатного.

- Мне представляется...- снова начал Мгасапетов, и на этот раз его услышали.- Мне представляется неразумным выяснять, кто он и где находится. Пусть это модель, но модель человеческая, и устраивать на него облаву попросту бестактно. Мы должны отнестись к нему человечно- без пренебрежения, без излишнего любопытства и, главное, с тактом, со всем мыслимым тактом!

:- Кончай ты о своем такте,- раздраженно сказал Ахябьев,- Все это мы уже слышали. А кроме того, Гамлет, ты требуешь от нас слишком многого. Чтобы относиться к нему человечно, мы должны как минимум знать, где о н есть.

Владимир Иванович Фомин зорко взглянул на Ахябьева, но опять-таки не вмешался. Хотя вмешаться стоило: недоволен был Фомин поведением своих товарищей. Ахябьев совсем зазнался, да и Путукнуктин тоже слишком активничает в разговоре. Пора бы им указать на их место... но Мгасапетов делать этого не умел.

И в это время на табло вспыхнула новая надпись:

<Вниманию тт. Мгасапетова, Ахябьева, Путукнук-тина, Фомина. Уважаемые товарищи, произошла досадная неточность. Отныне и впредь вы можете обедать в любое удобное для вас время. Милости просим, дорогие вы наши! Лично ваш Недомыч-кин>.

4

овно через минуту сотрудники Группы пересчета трюизмов вбежали в пищеблок-и остановились в оцепенении.

Пищеблок был прекрасен. Доверяя фантазии читателя, автор не станет в подробностях описывать грустную нежность погруженного в полумрак кафетерия, солидную задумчивость напоенной светом столовой, доверчивую прелесть отдела полуфабрикатов. Повсюду восхитительно пахло свежемолотым кофе, на стойках и в аитринах в изобилии были выставлены рыбные копчености: палтус, салака, треска. Жемчужно-белая икра омонии подавалась на все столы бесплатно, как соль.

Низко кланяясь и безмолвно разводя руками, навстречу нашим героям выступил сам Недомычкин. Лицо его было искажено восторгом, на лбу выступили крупные капли пота. Такая встреча могла смутить кого угодно, и наши герои, естественно, слегка растерялись. Стараясь, насколько возможно, держаться с достоинством, они обошли все помещения этой райской пристройки, заглянули даже в душевую и в тенистый ресторан для руководства (официантка было погрозила им пальцем, но забежавший вперед Недомычкин шепнул ей что-то на ухо, и она, прикрывая лицо передником, отступила за перегородку),- и только затем, насытив глаза свои, сотрудники Группы пересчета трюизмов вернулись в кафетерий, -который им как-то больше пришелся по душе.

На них смотрели. Больше того, с них не сводили глаз. При их появлении в кафетерии стало тихо. Никто не приглашал их за свой столик, никто не окликал, не махал фамильярно рукой. Люди смотрели на них с тревожным любопытством, как на делегацию реакционной державы. Слава Путукнуктин, пробираясь к свободному столику, похлопал по плечу кого-то из своих знакомых - тот поперхнулся и, поспешно вытирая губы бумажной салфеткой, вскочил. <Мэй ай хелп ю?> - спросил он отчего-то по-английски и, не дождавшись ответа, стоял до тех пор, пока наши герои не уселись.

В зале кафетерия собралась в основном институтская молодежь. Люди пожилые, щадя свою печень, спустились в столовую, подальше от холодных закусок, многосемейные толпились в очереди за антрекотами. Но обстановка в зале кафетерия тем не менее была принужденной. Не слышно было лихих кандидатских песен, научные сотрудники с деланным самозабвением ели, искоса поглядывая на наших героев.

- Ну, лично мне все ясно,- пробормотал Ахябьев, листая меню.- Эх, Гамлет, наивный ты человек! Хотел от нас скрыть то, что известно уже каждому официанту. Да что там официанту... Как-то встретит тебя жена твоя, Гамлет" Хотел бы я при этой встрече присутствовать.

- Ты думаешь" - понизив голос, спросил Мгасапетов.

- Абсолютно уверен,- ответил Ахябьев.- Да нас уже по Интервидению передают.

- А ты поменьше зыркай по сторонам,- смутившись, проговорил Мгасапетов.- Веди себя как средний турист-европеец.

- Кто" Я? - высокомерно спросил Ахябьев.- Я, преодолевший сотни тысяч парсеков, должен сидеть, потупив глаза, среди своих, можно сказать, братьев по разуму? Да наблюдатель я или не наблюдатель" За что мне платят командировочные?

И Роберт Аркадьевич, сдвинув брови, пронзительным взглядом окинул зал. За окрестными столиками произошло некоторое шевеление, и обедающие дружно накинулись на еду.

- А не произнести ли здравицу? - спросил Ахябьев.- Молчание какое-то удручающее. Поворотный момент, как-никак.

- Роберт Аркадьевич! - с отчаянием воскликнул Мгасапетов.

- Вас понял,- ответил Ахябьев.- Чистота Контакта превыше всего.

- О чем вы, собственно" - спросил Путукнуктин, с напряжением прислушиваясь к их разговору.

- Ну, как о чем? - добродушно ответил ему Ахябьев.- Нас запеленговали, дружок. Один из нас того... это самое...- Роберт Аркадьевич юмористически покрутил пальцами в воздухе.- И всем уже об этом известно. Кроме, естественно, нас.

Тут стало тихо за столиком. Слава Путукнуктин побледнел, потом покраснел и растерянно завертел головой, а Фомин, рассеянно шаривший у себя в карманах, вдруг резко выпрямил спину, как будто нащупал там скорпиона. Ахябьев наслаждался их реакцией, а Гамлет Варапетович, сбросив с плеч тяжкий груз мотиваций, по-видимому, сразу почувствовал себя легче: он вытер пот со лба, облегченно вздохнул и устроился за столом поудобнее.

- Что ж получается".,.- заговорил Путукнуктин, но покраснел еще больше и' надолго умолк.

- Допрыгались! - мрачно буркнул Фомин и, насупившись, возобновил свои поиски в карманах. Поиски, как ему ни хотелось их растянуть, тут же увенчались успехом: без особого удовлетворения Владимир Иванович достал из нагрудного кармана расчетную карточку по теме <Динамика автомобильных катастроф среди курящих женщин Северного Мадагаскара>.

- Что ты этим хочешь сказать"-осторожно спросил Ахябьев, но Фомин не удостоил его ответом: у него был теперь повод уклониться от дальнейшего участия в разговоре, углубившись в изучение карточки, и он этим поводом воспользовался.- Так, так...- сказал Ахябьев неопределенно, но тут новая мысль завладела им, и он забыл о реплике Фомина.- И что же,- спросил он Мгасапетова,- один из нас, но неизвестно, кто" Я правильно понял"

- Правильно, Робик,- вполголоса сказал Мгасапетов.- Пока неизвестно. Удалось лишь установить, что источник излучения находится в триста пятнадцатой комнате. Но, может быть, мы все-таки будем обедать" Все смотрят, неудобно как-то..

Держа перед глазами карточку, Владимир Иванович снова горько улыбнулся.

- Однако! - с чувством произнес Роберт Аркадьевич и, откинувшись на спинку стула, повторил: - Однако! За себя я, конечно, спокоен, себя я помню с глубокого детства...

- Я тоже! - торопливо сказал Слава Путукнуктин.- Честное слово, товарищи! С четырехмесячного возраста! У меня просто феноменальная детская память.

- Вот как? - Ахябьев, прищурясь, посмотрел ему в лицо.- Насколько мне известно, это характерно именно для пришельцев. Кстати, Владислав, объясни ты мне наконец, почему ты так охотно отклика-1 ешься на имя <Слава>" Может быть, тебе все равно" Или тебе более привычен порядковый номер?

Путукнуктин взмок от волнения. Он судорожно глотнул, ослабил узел галстука, еще раз глотнул и издал какой-то слабый звук, похожий на писк.

- Да что ты так нервничаешь" - удивился Ахябьев.- Славик, дорогой, успокойся. Ты не пришелец. Для пришельца ты слишком быстро себя выдаешь. Итак, остаются двое. Либо Гамлет, либо Фомин. Гамлет, дорогой, я горжусь своей дружбой с тобой, но временами мне начинает казаться... Это имя, эти глаза! Эти маленькие нечеловеческие глаза! И потом, где ты достаешь такие дивные <водолазки>?

- Робик, ты расшалился,- оглянувшись, укоризненно сказал Мгасапетов.- Твое оживление, как бы тебе сказать...

- Выдает во мне пришельца? - подхватил Роберт Аркадьевич.- Боже мой, да я счастлив был бы осмыслить себя неземным существом! Это дало бы ответ на пронзительный вопрос, который меня с детства мучает: отчего я лысею" и большой живот мне зачем? Иногда он так странно урчит... Может быть, там и находится передатчик? В таком случае, я уже добрый час телепатирую. Нет, Гамлет, ты слишком любезен для пришельца. Ты вселил в меня такие надежды!

- А Фомин между тем молчит...- жалко улыбаясь, проговорил Путукнуктин.

- Фомин"- Роберт Аркадьевич круто повернулся на стуле, чтобы лучше рассмотреть Фомина.- Да, пожалуй. Склад черепа, форма ушей... Скажи, Владимир Иванович, тебе не хочется временами превратиться в исполинского паука?

Фомин ссутулился и ничего не ответил.

- Вот видите,- не унимался Ахябьев.- Видите, он промолчал. А ведь на его месте любой землянин ответил бы: <Да, хочется. Чтобы пожрать тебя, Роберт Ахябьев!>

Тут Владимир Иванович медленно поднял голову и посмотрел на Ахябьева ясным, красноречивым и бесконечно терпеливым взглядом.

Ахябьев смутился:

- Впрочем, да...- пробормотал он.- Впрочем, конечно... я несколько увлекся. Но поймите меня правильно: мы -участники Контакта! По сравнению с тем, что происходит в этом зале, высадка на Луне- пустячок, утренняя гимнастика для лиц среднего возраста. Завтра утром наши фотографии появятся во всех газетах мира! Наши мемуары будут заку- t паться на корню!

- Это все завтра, Робик,- недовольно сказал Мгасапетов.- А пока давайте перекусим-и к себе. Нечего напрасно мозолить людям глаза. Мы и так засиделись. Смотрите, какой затор создаем!

В самом деле, зал кафетерия был переполнен. Отобедавшие не уходили: сидя за столиками, они напряженно тянули шеи и прислушивались к беседе пришельцев, но, по-видимому, не понимали ни слова, как будто разговор шел на экзотическом языке. А в дверях толпились вновь прибывшие, толпились, не выражая недовольства и нетерпения. Все с волнением ждали момента, когда пришельцы начнут принимать пищу.

- Черт возьми, да пусть смотрят! - воскликнул Ахябьев.- Пусть записываются в очередь, как на гробницу Тутанхамона. Есть Контакт, вот в чем суть! И один из нас... нет, это невероятно! Потрясающее везение!

- Суета это, а не везение,- неожиданно сказал Фомин.- Что нам с этого пользы" Уставились, как в зоопарке.

- А! Ты практик, Фомин!-так и взвился Ахябьев.- Тебе надо немедленной пользы! Пожалуйста.

Он поднял руку и лихо щелкнул в воздухе пальцами. За соседними столиками все повскакивали с мест, но никто не решался приблизиться.

- Что он делает" Остановите его! - умоляюще произнес Мгасапетов.

Но Фомин и Путукнуктин не двинулись с места. Через минуту из толпы зрителей осторожно выбрался Недомычкин. Лицо его блестело от волнения.

- Семен Семеныч, дорогой,- строго сказал ему Ахябьев - Что это у вас тут делается? Теснота, обслуживания никакого. С завтрашнего дня будьте любезны подавать нам обед в триста пятнадцатую. Заказы будем делать по телефону.

- Понимаю,- шепотом ответил Недомычкин.- Понимаю и немедленно приму меры. Прикажете обслужить"

- Да уж, обслужите.

И Ахябьев победоносно оглядел сослуживцев.

- Забегали! - сказал он, когда Недомычкин, пятясь, удалился.- Заволновались! Есть Контакт, черт побери!

- Робик, ты меня ставишь в ужасное положение! - жалобно сказал Мгасапетов.- Ты мне делаешь очень плохо.

- Ни один волос не упадет с твоей головы! - заверил его Ахябьев.- Дпя дружественной галактики Недомычкин на все пойдет. Вот так, товарищи пришельцы! Может, осетринки желаете?

Гамлет тихо застонал и схватился обеими руками за свою голову.

- Все это, конечно, хорошо,- медленно проговорил Фомин.- Ну, а если ИПП блефует" Да у нас тогда эту осетринку из глотки вынут.

- Что значит <блефует>? - оскорбился Ахябьев.- Они нас запеленговали" Запеленговали. Значит, кто-то из нас телепатирует"

- Ну, не я, во всяком случае,- с достоинством ответил Фомин.- И насколько я понимаю, не ты. Иначе бы ты не вел себя так нахально.

- И не я! - поспешно вставил Путукнуктин.

- Значит, это Гамлет, -уверенно сказал Ахябьев.- Слушай, Гамлет, ну что ты жмешься? Здесь все свои.

Гамлет Варапетович поднял голову, мутным взглядом посмотрел на Ахябьева, машинально застегнул на животе замшевую курточку. Все молча ждали.

- Мне думается,- промолвил наконец Мгасапетов,- что в данной ситуации я имею право напомнить о своих полномочиях руководителя группы. Я уважаю вас, Роберт Аркадьевич, но мое уважение к Контакту, если он имеет место, неизмеримо больше. И потому прошу вас впредь согласовывать со мной любое ваше действие, выходящее за пределы вашей компетенции. В этой связи ваша выходка, Роберт Аркадьевич, выглядит попросту недостойно.

- Золотые слова,- одобрительно сказал Фомин. Но пронять Ахябьева было не так-то просто.

- А в нашем созвездии все ведут себя недостойно,- язвительно ответил Ахябьев.- И попрошу мне не выкать. Вот обращусь сейчас в черепаху, узнаешь тогда, как дерзить.

И Гамлет Варапетович не выдержал тона.

- Не обижайся, Робик,- сказал он просительно.- Ты должен понять, что огласки не надо. Чрезмерная огласка может его спугнуть. Ты только представь, как будет неприятно, если он переметнется в какую-нибудь <Ренд-корпорейшн>. Вот ты обидел Володю, назвал его пауком, а разве это красиво"

Ахябьев встал, поклонился Фомину в пояс.

- Простите меня, Владимир Иванович, если вы меня не так поняли.

- Бог простит,- ответил ему Фомин.

Между тем среди отобедавших выделилась группа добровольцев. Взявшись за руки, добровольцы вытеснили из кафетерия лишнюю публику, оставив только тех, кто сидел за столиками. Недомычкин подал знак, и к пришельцам медленно подошла смертельно-бледная официантка.

Мгасапетов выбрал себе жареную ветчину с горошком, Ахябьев - творожный пудинг и четыре молочных коктейля, Путукнуктин - кофе и пирожные, Фомин - сосиски, кефир и холодный свекольник.

- Никогда не предполагал,- сказал Ахябьев,- что мое меню будет так остро интересовать всю планету. Ну-ка, Гамлет, покажи свое неумение резать ветчину вилкой. Это будет очень эффектный номер.

- Ай, оставь ты меня! - пробормотал Мгасапетов и взял ломтик ветчины двумя пальцами.

Владимир Иванович Фомин не принимал участия в застольной беседе. Он методично раскрошил в свекольник сосиски, затем вылил туда кефир и начал хлебать. Была у Владимира Ивановича такая странность: он обожал смешивать в одном блюде первое, второе и третье. А потом чохом все поедал. Вкусовые нюансы его не интересовали, а экономия времени была значительная. Но сегодня Владимир Иванович впервые осознал, что его образ действий несколько отличается от обычного и может вызывать интерес окружающих. Поэтому он быстрее, чем всегда, буквально за три минуты, покончил со своей тюрей, поднялся и сдержанным кивком дал понять, что намерен уйти.

- Ты куда? - в один голос спросили Ахябьев и Мгасапетов.

- Дела,- коротко ответил Фомин и, размашисто, твердо шагая, покинул пределы кафетерия.

- А вы знаете, ребята, это ОН,- тихим голосом сказал Роберт Аркадьевич.- Телепатировать пошел, разрази меня гром.

- Ах, я забыл предупредить,- сокрушенно проговорил Мгасапетов - что нам не следовало бы разлучаться.

- Ну, это наивно, Гамлюша,- насмешливо сказал Ахябьев.- Мы, слава богу, еще не под колпаком.

Между тем Слава Путукнуктин вел себя по меньшей мере загадочно. Некоторое время он с тупым удивлением смотрел на эклеры, потом неуверенно взял чайную ложечку и, покраснев до слез, попытался отколупнуть кусочек обливки. При этом он озирался и потел. Эклер оказался слегка перезревшим. Он загремел на блюдечке и вдруг, взвившись в воздух, отлетел метра на полтора и скрылся под соседним столом. Тогда Путукнуктин сунул ложечку в нагрудный карман и заплакал.

- Я знал,- пробормотал он, вытирая рукавом слезы.- Я всегда это знал... Я всегда это за собой чувствовал...

Ахябьев поперхнулся коктейлем, Мгасапетов переполошился.

- Славик, ну что ты, Славик,- прошептал он, наклонившись над столом.- Кушай, милый, кушай. Постарайся хоть что-нибудь съесть.

- Не могу,- бормотал Славик, сморкаясь в широкий галстук.- Честное слово, не могу. Стыдно мне... Я не умею, честное слово! У меня спазмы в горле!

- Подумаешь, спазмы! - уговаривал его Мгасапетов.- Надо быть выше этого! Глоточек кофе - и все пройдет.

- Глоточек! - Путукнуктин нервно засмеялся и тут же подавился слезами.- Тебе легко говорить! Ты человек, а я... я существо!

- Клянусь тебе,- истово сказал Мгасапетов,- я никогда не перестану считать тебя человеком! Что бы ни случилось!

- Нет, неправда,- прошептал Славик.- Ты меня уже боишься. Ты, наверно, думаешь, что я в любую минуту... Но это не так! Это само находит. Вот и сейчас нашло...

- А ты не ошибаешься? - понизив голос и тоже наклонившись над столом, спросил Ахябьев.

- В том-то все и дело! - сказал Славик и всхлипнул.- Я абсолютно уверен! У меня внутри все другое. Хотите, я сейчас начну испускать волны"

- Ради бога, Славик...- Гамлет Мгасапетов умоляюще сложил руки.

- А, боитесь! - сказал Славик с ожесточением.- Я всегда это за собой знал. Мне всегда были странны эти волосы, эти одежды, эта пища... Боже мой, знали бы вы, что вы едите, из чего все это состоит!

Сотни сотрудников ИКСа с напряжением наблюдали за этой душераздирающей сценой, по их лицам было заметно, что они не понимают ни слова, да и не пытаются понять. Всем было интересно и страшно.

- Зачем же ты на меня-то... телепатнул" - участливо спросил Ахябьев.- Своих закладываешь, нехорошо!

- А я виноват, я виноват, да? - горячо возразил Славик.- Мной управляют на расстоянии!

5

оберт Аркадьевич ошибался: у Фомина действительно были дела, причем земные, хотя и не совсем обычного свойства.

Из всех своих состояний Фомин тяжелее всего переживал недоумение. Состояние недоумения было для него мучительным, невыносимым. Владимир Иванович привык все понимать и постоянно держал в голове полную картину своего понимания мира. Согласитесь, что это довольно сложно, но для человека такого склада, каким отличался Фомин, это было совершенно необходимо. Каждую отдельную минуту Владимир Иванович должен был представлять себе весь мир в целом. Иначе у него начинали путаться мысли. Вот почему он вынужден был так внезапно покинуть своих товарищей. Владимир Иванович шел в Отдел общего счета к своей старинной знакомой Линочке - к той самой Линочке, которой первой посчастливилось встретить пришельца. Фомин шел к ней за тем, чтобы из первых рук получить информацию о позиции руководства и таким образом избавиться от состояния тягостного недоумения, которое им (Фоминым) владело.

Владимир Иванович не верил, во-первых, в то, что руководство Института могло признать факт существования пришельца, а во-вторых, в то, что руководство с этим фактом смирилось. Мгасапетов был, конечно, лицом официальным, но мягкотелым, и в угоду примитивным вкусам своих подчиненных он

мог кое-что исказить и кое о чем умолчать. Кроме того, проморгав чужое существо у себя в группе, Мгасапетов проявил административную близорукость и автоматически должен был потерять доверие инстанций, что, конечно, не могло не отразиться на полноте информации, которой Мгасапетов располагал. Но если Гамлет Варапетович ничего не исказил и ни о чем не умолчал, если он по-прежнему имеет доступ к каналам, если Ученый совет действительно капитулировал перед чуждым разумом,- тогда картина мира нуждалась в коренных переменах. Вот почему Владимир Иванович тоскливо и мучительно недоумевал.

Конечно, не исключена была возможность грандиозного розыгрыша - из тех, которые над ним частенько учиняли. Владимир Иванович готов был поверить в эту возможность и даже почувствовал бы облегчение.

В своем отделе Фомин работал над пересчетом зарубежных трюизмов. И никогда он не брался за пересчет, если заранее не знал, корректен трюизм или нет. Бывало, Ахябьев смеха ради подсовывал ему сомнительные исходные (к примеру, <Снижение кошачьей смертности среди певчих птиц Монларна-са>), где подтверждение и опровержение трюизма были в равной мере ошибочны; Фомин неуклонно эти данные отбраковывал, не давая никаких объяснений и полагаясь исключительно на свой нравственный инстинкт.

Своей работой Фомин наслаждался. Особенно нравилось ему соблюдать всевозможные графики, регламенты, предписания и установки. На регулярную связь с <Негой-15> он выходил как на свидание с несовершеннолетней: взволнованный и в то же время собранный, прекрасно помнящий, что он себе может позволить и чего не может. Он тщательно причесывался, застегивал верхнюю пуговицу рубашки, проводил ладонью по щекам, проверяя побри-тость, и только после этого, откашлявшись, набирал заветный номер. <Алё,- говорил он чуть сипловатым голосом.- Фомин на проводе. С вами можно"> И машина с радостью отвечала ему: <Душка Фомин, я ждала этого целые сутки>.

Вообще человеческий элемент в системе Института нравился Фомину значительно меньше. От человеческого элемента постоянно исходила низменная эманация расхлябанности и побочных страстей. Люди путали Фомина, сбивали его с толку юмором, он же отвечал им терпением. Что делать: человеческий элемент постоянно требовал поправки на личность. Перфораторщица, перевравшая знаки, была, разумеется, личностью: ей мешал сосредоточиться непредвиденный прыщ на носу. Оператор, нахально перекинувший заказ Фомина на завтра, тоже был личностью и тоже требовал на себя поправки: он боялся опоздать на футбол. Мгасапетов был помешан на деликатности, Ахябьев - на юморе, Путукнуктин был просто незрел. Из всех сотрудников ИКСа одна только Линочка не нуждалась в поправке на личность: она не была ни умна, ни остроумна, говорила все, что думала, а когда умолкала - моментально переставала думать вообще.

Линочка, двадцати двух лет, секретарь-машинистка Отдела общего счета была низенькая, толстенькая, темноволосая, густобровая, чуть-чуть усатая девушка с ярко-синими глазами. (Не замужем, морально устойчива, но одета со вкусом. Лицо в данной повести второстепенное.)

При всех остальных своих добродетелях, Линочка работала в головном Отделе, была в курсе всех институтских дел и нуждалась единственно в терпеливом слушателе, а Фомин любил слушать и умел терпеть. Временами он даже подумывал, не закре-

и

пить ли за собой право доступа к этому источнику информации пожизненно, тем более, что сердце Ли-ночки в определенном смысле было свободно, но Линочка в присутствии Фомина говорила не переставая и не оставляла ему времени для произнесения решающих слов.

6

Rладимир Иванович поднялся на девятый этаж и, сосредоточившись, приблизился к двери, на которой сияла бронзовая табличка <Г. К. Церебров>. Уже по этой табличке, не нуждавшейся во внутренней подсветке, можно было предположить, что за дверью находятся приемная и кабинет человека исключительного значения. И то, что фамилии <Церебров> не предшествовали суетные обозначения <докт. мат. наук, чл.-корр. Акад. наук, ла-ур. Ноб. пр. и проч.>,- лишь придавало этой обитой черным хромом двери внушительность подлинника. Начальник Отдела общего счета Галактион Кузьмич Церебров не был ни доктором наук, ни академиком, ни даже лауреатом Нобелевской премии. Поговаривали, что и кандидатской степени у Цереброва не было, ходили также слухи, что и самого Цереброва не существует, так как даже секретарь Линочка ни разу в жизни его не видела, но все эти слухи не имели никакого значения. Посетители Лувра, с благоговением толпясь возле рамы от украденной картины, не задумываются над тем, что за шедевр должен здесь красоваться. Факт отсутствия впечатляет их больше, и на голой стене они читают взгляд и улыбку шедевра. Точно так же сквозь бронзовую табличку на двери девятьсот третьей комнаты проступали благожелательный взгляд и неопределенная улыбка Галактиона Цереброва.

Владимир Иванович прислушался: стука машинки не было слышно, между тем как Линочка наверняка уже отобедала. Фомин осторожно открыл дверь и вошел в приемную. Линочка сидела на своем рабочем месте и, пристроив на клавишах машинки круглое зеркальце, пинцетом выщипывала себе усики. Ярко-синие глаза ее были так вдохновенно устремлены к отражению, что, казалось, висели в пространстве. Нежный ротик Линочки был сжат, чистый лобик затуманен страданием. Линочка настолько была поглощена своим занятием, что заметила Фомина только тогда, когда он оказался уже посреди комнаты.

- Я не помешал" - учтиво спросил Фомин, приближаясь.

Вскинув глаза свои, Линочка ахнула и помертвела. Руки ее бессильно упали, зеркальце провалилось между клавишами. С самой любезной улыбкой Фомин подошел к ней вплотную, положил руку ей на плечо - и тут только понял, что Линочка впала в беспамятство. Взгляд ее был устремлен не на Фомина, а на то место, где он был ею замечен, на лбу ее выступила испарина ужаса.

Другой на месте Фомина непременно смутился бы, но Владимир Иванович был не иэ таких. Он потрепал Линочку по щеке (рано или поздно очнется, деваться ей некуда) и наклонился над приказом, который она печатала.

Это был внутренний, сугубо частный приказ по Отделу общего счета. Согласно этому приказу, сотрудники Группы Мгасапетова категорически отстранялись от допуска к очередной Предварительной Цифре, которая на сей раз имела абсолютное значение <2 41В,5>, причем этот запрет впредь до особого распоряжения распространялся также и на весь Отдел пересчета. В целях сохранения внутренней координации на Отдел пересчета спускалась другая, значительно меньшая Предварительная Цифра <1 390,15>, однако и к этой Цифре Группа Мгасапе-това допущена быть не могла. Линия связи Мгасапетов - <Большой Голубой Идеал> упразднялась, личные карточки с записью тембра голоса Мгасапе-това, Ахябьева и Фомина изымались из картотеки. Два последних решения, однако, лежали за пределами компетенции Отдела' общего счета: лишь Ученый совет имел право изымать карточки и упразднять линии связи. Рядом с этими пунктами начальственный карандаш вывел два задумчивых знака вопроса.

После первого прочтения приказа Владимир Иванович нахмурился, после второго поднял левую бровь, посмотрел на неподвижную Линочку и, с поднятой бровью, на цыпочках вышел в коридор.

Данный приказ мог означать только одно: гипотеза о пришельце полностью подтвердилась, но руководство Института (во всяком случае, его наиболее выдержанная часть) вовсе не собиралось капитулировать перед чуждым разумом. При всей своей озабоченности Фомин не мог не одобрить категоричность приказа: меры были задуманы правильные и своевременные. Однако лично для Фомина дело поворачивалось крайне неблагоприятной стороной: его пересчет по теме <Динамика автомобильных катастроф...> замораживался и командировка на Мадагаскар из текущей реальности превращалась в элементарный мираж.

Этого Фомин допустить не мог. Надо было срочно отделяться от злополучной Группы пересчета трюизмов. И, поскольку всякому отделению предшествует самоопределение, надо было найти убедительные доказательства своей непричастности к <делу о телепатемах>. Личная уверенность Фомина была убедительной лишь для него самого и больше, по-видимому, никого не интересовала. Следовательно, необходимо было срочно определить, кто из троих (Мгасапетов, Ахябьев, Путукнуктин) является пришельцем (либо тем, что под этим словом подразумевается), и доложить об этом лично Никодимову Борису Борисовичу. Только таким (и никаким иным) путем можно было противодействовать огульном/ зачислению Фомина в Группу Гамлета Мгасапетова. Полагаться на компетентность соответствующих служб Владимир Иванович не мог: в случае, если пришелец будет выявлен и разоблачен усилиями посторонних, на всех остальных сотрудниках Группы Мгасапетова останется пятно косвенного соучастия.

7

этой мыслью Владимир Иванович поспешил в Отдел текущей информации - единственное место, где никто не стал бы таращиться на пришельца и падать в его присутствии в обморок (по той простой причине, что Отдел текущей информации всегда и обо всем узнавал последним). Действительно, сотрудники Отдела не имели ни малейшего понятия о том, что происходит в Институте: по поручению месткома они готовили экстренный выпуск сатирической газеты <Мистер ИКС>, посвященный десятилетию Института, а поскольку юбилей предстоял лишь в марте будущего года, текущая информация этих бедняг совершенно <не касалась. Они трудились на ниве позитивного юмора, а эта нива, как известно, сильно истощена. Фомин был встречен вопросом: <Что у вас там происходит смешного">. На этот вопрос Владимир Иванович ответил краткой информацией об открытии пищеблока. В ту же минуту Отдел текущей информации опустел. Изголодавшиеся газетчики кинулись обедать с такой поспешностью, что забыли отключить всю внутреннюю аппаратуру, и Фомин получил возможность сесть за пульт связи с <Большим Голубым Идеалом>, на что он, собственно, и рассчитывал: у этих юмористов были все привилегии Отдела, которыми они никогда не пользовались. <Большой Голубой Идеал> относился к позитивному юмору равнодушно и на все их запросы отвечал: <Да пошли вы>,- и отключался.

Трясущимися от волнения руками Фомин снял трубку, набрал общий номер и, назвав себя, попросил у <Голубого Идеала> разрешения задать ряд вопросов.

- Валяйте,- добродушно пробасил <Голубой Идеал>.- А я был уверен, что вас уже вырубили.

- Известно ли вам,- осторожно спросил Владимир Иванович,- что кто-то из нашей группы...

- Мне все известно,- перебил его <Идеал>,- кроме того, что никому не известно. И если вы имеете спросить: <Кто конкретно">,- отвечу: <Не знаю>.

- Но, может быть, у вас есть личное мнение? - заискивающе спросил Фомин.

- Моим личным мнением имеет право интересоваться только начальник Отдела,- отрезал <Идеал>.- Вопросов больше нет" Отключаюсь.

- Подождите, ради бога! - с отчаянием воскликнул Фомин.- Могу ли я изложить вам собственные прикидки - с тем, чтобы вы, с присущей вам любезностью, оценили степень их корректности"

- А зачем вам это нужно"- грубовато спросил <Идеал>.- На вашем месте я бы поменьше суетился.

- Видите ли,- с предельной доверительностью сказал Владимир Иванович,- мне хотелось бы очистить свою психику от необоснованных подозрений.

<Идеал> хмыкнул, но не отключился, и Фомин осмелел.

- Подозреваю Гамлета Мгасапетова,- произнес он торжественно, как общественный обвинитель.

- Основания? - деловито спросил <Идеал>.

- Нечеловеческая мягкость,- начал перечислять Владимир Иванович,- излишняя терпимость, я бы сказал, всетерпимость, граничащая с равнодушием...

- Вы лжете, Фомин! - резко перебил его <Идеал>.- Я знаю Гамлета, он не таков. Это азартный человек, в душе игрок, хотя и несколько робок. Очищаю вас от этого подозрения.

- В таком случае, Роберт Ахябьев,- с меньшей уверенностью проговорил Владимир Иванович.- Основания - умение оперировать с девятизначными числами в уме, болезненная склонность к завиральным идеям, к необоснованным гипотезам и к бесстыдному юмору.

- Как вы сказали" - переспросил <Идеал>.- К бесстыдному юмору?

Он зашипел и надолго умолк. Только через минуту осипший от беспрерывных криков <Алё! Алё!> Фомин услышал вновь бархатный бас <Голубого Идеала>:

- Да вы шалун, Володя. Меня чуть не задушил хохот. Запомните, мой мальчик: есть юмор и есть бесстыдство. Бесстыдство - очень серьезная вещь. Серьезная и мрачная.

- Так, очищаете".,.- робко спросил Владимир Иванович.

- Ну, нет, голубчик,- весело сказал <Идеал>.- Тут больше зависти, чем подозрения. С этим и оставайтесь. Кто дальше?

- Один Путукнуктин...- пробормотал Фомин.- Вот никогда бы не подумал. Хотя, с другой стороны...

- Что вы там бормочете? - поторопил его <Иде-

ал>.- Имейте в виду, вы исчерпали свой полугодовой лимит машинного времени. Одна минута разговора со мной стоит полтора миллиона. До Нового года вам придется считать на пальцах. Если придется вообще.

- Да, да, конечно,- поспешно проговорил Фомин.- Я сознаю и готов нести ответственность. Но Слава Путукнуктин... Конечно, он молод, имеет привычку задавать нелепые вопросы, длинноволос, не по-земному миловиден... И потом, простите, у него практически не растет борода!

- У Наполеона, между прочим, тоже не росла борода,- заметил <Идеал>.- Это все ваши подозрения?'

- Все.

- Не густо, Вова. Отпускаю вам ваши грехи. Что бы ни случилось - мужайтесь.

И <Голубэй Идеал> отключился.

8

ежду тем остальные пришельцы, кое-как отобедав, вернулись к себе в Отдел. Молодой Путукнуктин был совсем плох. По галерее Мгасапетов и Ахябьев вели его чуть ли не под руки: он ослабел от переживаний и еле волочил ноги. Огромная толпа сослуживцев, покинув кафетерий, устремилась было за ними, но группа молодых ребят, взявшись за руки, перекрыла проход на галерею, и только несколько прорвавшихся шли в отдалении, останавливаясь всякий раз, когда Ахябьев оглядывался.

Однако, войдя в триста пятнадцатую и заняв свое рабочее место, Слава Путукнуктин несколько приободрился. К пушистым щекам его вернулся слабый румянец, глаза заблестели. С детским любопытством Путукнуктин принялся разглядывать стены комнаты, шкафчики, пульты, особенно его умилял хитроумный оконный переплет.

- Как будто впервые увидел! - повторял Путукнуктин с восторгом.- Ей-богу, как будто впервые!

Он посмотрел на хмурого Ахябьева и разразился заливистым смехом.

- Прелестная зверушка! - приговаривал он, тыча в Роберта пальцем.- Очаровательное двуногое!

Со стороны можно было подумать, что Путукнуктин пьян. Но приступ веселья кончился так же внезапно, как и начался. Славик побледнел, умолк, дыхание его участилось, взгляд стал блуждающим, глаза потемнели и запали.

- Воздух,- сказал он с беспокойством.- Вы чувствуете? Воздух. Сплошной сернистый газ. Роберт, у тебя не щиплет в глотке?

Ахябьев отрицательно покачал головой.

- Послушайте! - воскликнул Путукнуктин.- Мне плохо! У меня сожжены все легкие, я умираю1

Он судорожно схватился за горло, лицо его исказилось. И тут Гамлет Варапетович, который до сих пор сидел нахохлясь за своим пультом и не произносил ни звука, второй раз за сегодняшний день проявил свою власть.

- Мальчишка! - гаркнул он, побагровев от натуги.- Перестаньте морочить нам голову! Вы шесть месяцев у меня на глазах дышали этим воздухом и чувствовали себя превосходно! Ваши легкие рассчитаны на этот воздух, другого вы и не заслуживаете!

Путукнуктин перестал корчиться, отпустил свой накрахмаленный воротничок и с недоумением уставился на Гамлета.

- Что вы хотите этим сказать" - пролепетал он в полнейшей растерянности.

Но Гамлет Варапетович был настолько разгневан, что не смог выговорить больше <и слова, хотя рот его был открыт, а глаза вращались в орбитах.

- Видишь ли, Славик,- вкрадчиво сказал Роберт Аркадьевич, быстро оценивший ситуацию и уже успевший найти в ней определенную долю юмора.- Шеф имеет в <виду, что тебе удалось одурачить себя самого, но нас не так легко одурачить. Ты внушил себе, что прислан извне, но, к сожалению, твое воображение сильнее логики. Пришелец как устройство специально рассчитан на земные условия, и для него сернистый газ в Еоздухе - совершенно естественная и необходимая приправа, вроде постного масла к редьке. Кто угодно будет задыхаться от смога, только не пришелец.

- Да, но...- начал было Путукнуктин и задумался. Он машинально поправил галстук, достал расческу и принялся приводить в порядок свои длинные локоны. При этом лицо его все больше и больше грустнело.- Жаль...- проговорил он наконец и покраснел.- В рамках этой гипотезы многое нашло бы свое объяснение.

- Например"-вежливо поинтересовался Ахябьев.

- Например, моя Люся считает, что я в некотором роде... не стандартен. И уж, во всяком случае, не от мира сего.

- Ей, конечно, виднее,- сказал Ахябьев.- Но для нас твоя Люся не авторитет. В том-то вся и штука, что пришелец должен быть абсолютно типичным. Как всякая модель, построенная на основе общих представлений... Постойте, постойте! - вдруг оживился Ахябьев.- Я, кажется, что-то нащупал. Предположим, мы строим модель коровы, способной автономно функционировать в стаде и не возбуждать подозрения у остальных коров, а также у пастуха. Включим ли мы в программу ящур, бруцеллез или рак вымени" Скорее всего, нет. Эти признаки характерны, но не системны. У меня, например, старинные нелады с печенью. Гамлет, а у тебя? Сдается мне, что ты здоров, как бык. Как типичный бык, я имею в виду. Или, пользуясь терминологией Люси Путукнуктиной, как бык стандартный. А, Гамлет"

- Ну, если не считать стенокардии...- задумчиво сказал Мгасапетов.- Но мне это не мешает функционировать.

- Тебе не мешает, пришельцу помешало бы,- возразил Ахябьев.- Пришельцу стенокардия без нужды. Хорош был бы наш <Луноход> со стенокардией. Или с холециститом.

- Ты забываешь, Робик,- сказал Гамлет Варапетович,- что <Луноходу> нет нужды вживаться в стадо.

- Экая важность! - отмахнулся Ахябьев.- Да не будь у тебя стенокардии, я бы и глазом не моргнул. При всем моем к тебе уважении. Ты мне подходишь даже совершенно здоровый. Короче, Гамлет, как это ни прискорбно, мы с тобой отпадаем. Славик, у тебя, кажется, хронический насморк?

Путукнуктин молча кивнул.

- Довольно странная характеристика для пришельца. Итак, остается Фомин. Наш любезный Владимир Иванович, который так загадочно отсутствует.

- У Володи повышенное давление,-заметил Мгасапетов.- Сто семьдесят на сто десять.

- М-да, многовато,- с неохотой признал Роберт Аркадьевич.- Значит, моя исходная гипотеза некорректна. Действительно, если вдуматься, любому современному человеку присуща та или иная современная хворь. Они ее включили в функциональное описание человеческой модели и оказались совершенно правы. Человек, которого изнутри ничто не гложет, выглядел бы неприличным бодрячком. А ну-ка, зайдем с другого конца. Скажите мне, друзья

мои, может ли типичная человеческая модель скончаться? Иными словами, дать дуба, отбросить копыта?

- Вообще-то это для человека характерно,- сказал Мгасапетов.- Но, с другой стороны, смерть от телесного недуга они вряд ли стали бы предусматривать.

- Ну, а несчастный случай" - живо спросил Ахябьев.- Скажем, удар электрическим током? Слава, дорогой, рядом с тобой на стене розетка. Сунь туда пальчик, будь любезен.

Путукнуктин покосился на розетку и не двинулся с места.

- Я запрещаю подобные эксперименты,- сухо сказал Мгасапетов.-

- Правильное решение,- одобрил Ахябьев.- В таком случае я выхожу из игры. И если в конце концов пришельцем окажется Роберт Ахябьев, не говорите, что он был слэпым орудием в чужих руках. Он мучился и страдал.

Роберт Аркадьевич встал. Его лицо было светло и бесстрастно. И если бы Мгасапетов обладал хоть малейшим даром предвидения, он тигром бы кинулся на Ахябьева и придушил бы его на время или каким-либо иным способом лишил возможности действовать. Но Мгасапетов даром предвидения не обладал. Единственное, что его занимало, было расстояние между Ахябьевым и розеткой, за которым он зорко следил.

Однако Роберт Аркадьевич и не собирался приближаться к розетке. Он постоял у своего стола, задумчиво взял в руки настольный вентилятор - и вдруг, резко наклонившись, вцепился зубами в электрический провод.

- Роберт! - не своим голосом завопил Мгасапетов и, опрокинув стул, вскочил.

Путукнуктин последовал его примеру - с некоторым опозданием, вызванным замешательством.

Но все было уже кончено. С перекушенным проводом в зубах Роберт Аркадьевич выпрямился. Глаза его были полуприкрыты - как будто он с недоумением прислушивался к себе. Гамлет Варапетович схватил его за один локоть. Слава Путукнуктин - за другэй. Ахябьев и не думал сопротивляться.

- Все ясно,- сказал он сквозь зубы и медленно опустился на стул.

Мгасапетов схватил один конец провода и потянул в свою сторону, Путукнуктин - другой.

- Кончена карьера,- тихо проговорил Ахябьев и, поведя плечами, освободился от дружеских рук.- Ну, что ж, будем действовать сообразно.- Он посмотрел на Мгасапетова, потом на Путукнуктина, грустно улыбнулся.- Двести двадцать вольт,- сказал он задумчиво,- а в отдельные моменты до двухсот пятидесяти. Болевой шок, паралич речевых, слуховых, зрительных центров, прекращение сердечной деятельности - и, как говорится, можно сливать воду.

Гамлет Варапетович и Слава Путукнуктин в ужасе отступили от ахябьевского стола.

- Займите свои места,- ласково сказал им Роберт Аркадьевич,- и давайте почтим память Ахябьева молчанием. Он был неплохим человеком и пал жертвой научного эксперимента.

Мгасапетов и Путукнуктин повиновались. Минуту в триста пятнадцатой комнате стояла жуткая тишина. Потом лицо Славы Путукнуктина мелко задергалось, он уронил свою голову на стол и заплакал навзрыд. Гамлет Варапетович заморгал и, не нашарив в кармане платка, вытер глаза рукавом замшевой куртки.

- Ну, что ж,- как ни в чем не бывало сказал Ахябьев,- приступим к делу. Гамлет, дорогой, пригласи сюда Никодимова.

2. <Юность> - 6.

глубокой задумчивости Владимир Иванови Фомин возвращался к себе на третий этаж. Чтобы избежать Бстречи с сотрудниками Института, он отказался от услуг лифта и шел пешком по пустынной парадной лестнице.

Вдруг Владимир Иванович приостановился. Навстречу ему поднимался начальник Отдела пересчета Борис Борисович Никодимов. Начальник шел, глядя прямо перед собой, и избежать столкновения было невозможно. Собственно, взгляд Никодимова был устремлен поверх головы Фомина, но впечатление пристальности осталось, и даже неприязни.

Оказавшись лицом к лицу с начальником Отдела, Владимир Иванович с достоинством кивнул и сделал предупредительный шаг в сторону, чтобы Борис Борисович мог пройти своим путем, не посторонившись. Но Никодимов текже сделал вежливый шаг в сторону и даже остановился, пропуская Фомина мимо себя. Здесь, собственно, должно было последовать беглое замечание (<Пешком решили прогуляться?>- или что-нибудь в этом роде), но не последовало, и Фомин (не проходить же молча) вынужден был произнести нечто невнятное:

- Вот, Борис Борисович, вниз, так сказать, иду. Никодимов усмехнулся и ответил в том же неопределенном тоне:

- А я, Владимир Иванович, так сказать, вверх. С вашего позволения.

И впечатление неприязни усилилось настолько, что Фомин счел за благо промолчать. Он еще раз кивнул и, приглаживая рэдкиз, жесткие волосы, пэшэл вниз. Колени у него дрожали. Спиной он чувствовал, что Никодимов стоит на той же ступеньке вполоборота и через плечо смотрит ему вслед. Как смотрит, с усмешкой или без, Фомин судить не мог, но никакие земные блага не заставили бы его оглянуться.

Три года Владимир Иванович любовался своим начальником Отдела, тщательно фиксировал в памяти жесты его и манеры, а тихий голос Бориса Борисовича казался ему идеальным для современного руководителя. Причем ответного внимания Фомину не было нужно, оно его обеспокоило бы и отяготило.

Борис Борисович был человеком сдержанным и культурным. Местоимение <я> он употреблял только в косвенных падежах, даже если для этого ему приходилось выискивать замысловатые обороты: скажем, вместо <Я не согласен> у Никодимова получалось <Мне представляется это сомнительным>,- ну, и тому подобное. Но в отличие от Гамлета Мгасапетова Борис Борисович не был помешан на деликатности, и <Мне бы хотелось> у него звучало как <Вы, дорогой мой, обязаны>. Эта частность поведения, наверно, не была самой главной, но Владимиру Ивановичу льстила мысль, что на месте Никодимова он держал бы себя точно так же.

До сегодняшнего дня Фомин был уверен, что Борис Борисович, хотя и не держит его на примете, как Роберта Ахябьева, но все же неосознанно на него полагается - как на исполнительного, надежного, пусть даже <фонового> работника. Теперь же в этом пришла пора усомниться. <Фоновых> работников не замечают оттого, что в них увэрэны, но уж никак не оглядывают их с неприязнью. Вообразите, что вы бегло взглянули на стену своей комнаты и вдруг почувствовали к ней сильнейшую неприязнь. Наверно, где-то в подсознании у вас уже бродит мысль содрать с этой стены обои либо загородить ее каким-нибудь шифоньером, а то и вовсе проломить ее и сделать сквозной проход.

17

Ни та, ни другая, ни третья возможность не устраивали Владимира Ивановича. И ему впервые стало очень неуютно в здании Института. Даже приказ Г. К. Цереброва вызвал у Фомина лишь приступ жажды деятельности, но вовсе не поколебал его уверенности в том, что уж кто-кто, а он-то здесь, в Институте, определенно на своем месте. Теперь от этой уверенности не осталось и следа.

Безусловно, у Никодимова были все основания негодовать на пришельца. Утечка информации шла через Отдел пересчета, и это бросало тень на самого начальника Отдела, каким бы авторитетом он ни обладал. Безусловно также, что Борис Борисович имел полное право держать на подозрении любого сотрудника Группы трюизмов. Но при чем здесь Фомин"Почему такая неприязнь именно к нему? Разве Никодимову не ясно, что <дело о телепатемах> касается кого угодно, только не В. И. Фомина? А если эго не ясно даже Никодимову, то дела Фомина совсем не блестящи. Любая попытка отмежеваться будет рассмотрена Никодимовым как косвенное доказательство вины. И вот смотрите, что получается. Никодимов не даст в обиду Гамлета Мгасапетова, поскольку сам его назначал. Гамлет защитит Ахябьева, потому что только мыслями Ахябьева и живет. А Ахябьев курирует молодого Путукнуктина и наверняка поручится за него головой. Все они связаны круговой порукой и наверняка ополчатся на Фомина, который никем не курируем и, как это только чю выяснилось, ходит под неприязнью начальства. Неизвестно еще, о чем эти трое из триста пятнадцатой договорились в его отсутствие. Тут уж не до самоопределения, речь идет о самозащите. Как В. И. Фомин может доказать всему миру, что он никакой не пришелец, а обыкновенный смертный, земной, младший научный сотрудник?

И тут Владимира Ивановича бросило в жар. Да ведь он же сам себя губит! Вместо того, чтобы сидеть тише мыши на своем рабочем месте (как ему советовал <Голубой Идеал>), Фомин, словно заправский пришелец, бродит в одиночестве по Институту, повергает в обморок секретарш-машинисток (легко вообразить, что рассказывает, очнувшись, Линочка о его внезапном появлении в центре комнаты, с искрами в глазах и щупальцами по углам рта), рассматривает закрытые документы, вступает в незаконную связь с <Большим Голубым Идеалом> и в довершение всего сталкивается с начальством в безлюдном месте!

Как пригвожденный молнией, застыл Владимир Иванович на лестничной площадке между пятым и четвертым этажом. Застыл от страшной догадки: а что если всем уже все понятно" А что если ему только дают возможность бродить в одиночестве по Институту, между тем как на его месте в триста пятнадцатой комнате уже сидит нормальный человеческий сотрудник?

Догадка была чудовищно жестокая: когда всем все понятно, лучше идти с повинной. А может быть, он действительно... действительно причастен"

Нет, только не это! Владимир Иванович оглянулся, слегка присел и, перепрыгивая через ступеньки, помчался за Никодимовым. Только не это, только не это, повторял он, устремляясь вперед и вверх. Только не это! Даже если это так... Надо опередить, предотвратить, предпринять!

Он догнал Никодимова между пятым и шестым этажами. Борис Борисович шел не спеша и, видимо, что-то обдумывал на ходу: с начальством это бывает. Услышав за спиной тяжелые прыжки и учащенное дыхание Фомина, он приостановился, напрягся затылком-что ни говори, а когда за тобой вприпрыжку мчатся по лестнице, ощущение не из приятных.

- Борис Борисович! - простонал Фомин, простирая к нему руки.

Никодимов обернулся. Вид Фомина был настолько ужасен, что можно было предположить наихудшее. Руководить - значит предвидеть, любил повторять Никодимов, но сейчас он решительно не знал, что ему делать. В полной растерянности Борис Борисович остановился и выставил вперед локоть, чтобы, в случае насилия, предупредить хотя бы нанесение физического ущерба. Но Фомин замедлил свой бег внизу, в двух шагах, и, упав на колени, с трудом поднялся и прекратил движение совсем.

- Считаю своим долгом...- прохрипел он, судорожно дыша.- Вы как руководитель... я не могу делать выводов...

I - Помилуйте, Владимир Иванович,- со сдержанным негодованием сказал Борис Борисович.- Что с вами, дорогой" Успокойтесь же вы, ради бога!

- Считаю своим долгом...- тяжело ворочая языком, проговорил Фомин.- Гамлет Варапетович своим поведением... оказывает прямое покровительство... двусмысленным элементам.- Как ни был взволнован Владимир Иванович, он выражался нарочито туманно: прямые указания на личность могли лишь ему повредить.- Ведутся провоцирующие разговоры...- хрипел Фомин, цепляясь за лестничные перила,- о том, что вы и сам товарищ Хачаврюжин имеете отношение к проблеме так называемого пришельца. Не вправе делать выводы, но полагаю, что все это служит лишь прикрытием...

Растерянность Бориса Борисовича окончательно прошла и уступила место раздражению. Это и погубило Фомина.

- Прикрытием чего" - спросил Никодимов, пристально глядя в лицо Фомину.

Фомин смертельно побледнел и отступил на одну ступеньку.

- В данной ситуации,- невнятно произнес он,- когда чуждый элемент еще не обнаружен...

- Чуждый элемент уже обнаружен,- жестко сказал Никодимов.- Единственный чуждый элемент в нашей системе - это вы. И вы это отлично знаете.

Владимир Иванович пошатнулся, приложил руку к сердцу.

- Клянусь вам...- прошептал он.

Но Никодимов не стал его слушать. Круто повернувшись, он продолжал свой путь наверх. Теперь он шел значительно быстрее и через минуту уже скрылся за поворотом.

- Нет,- тихо сказал Фомин.- Нет!

Но это были последние конвульсии сопротивления. Ощущение отчужденности, потрясшее его десять минут назад, после взгляда Никодимова, теперь захватило Фомина целиком. У него уже не было ни сил, ни желания бороться с этим страшным ощущением.

Фомин стоял довольно высоко над глинистой поверхностью Земли, внутри громоздкого бетонного улья, в каждой ячейке которого тихо копошились и жужжали двуногие. Фомин был переполнен ненавистью к этим хитрым глазастым говорливым существам, с их мерзкими привычками, их жалким образом жизни, их воинственными мнениями и ядовитыми остротами. Все это было глубоко чуждо Фомину, чуждо и ненавистно. Теперь-то он отчетливо понимал, зачем его так тянуло к машинам, зачем он сторонился людей. Эти сумбурные, противоречивые, порочные создания - они даже магнитную память компьютеров начинили своими противоречиями, шуточками и точками зрения. Фомин был из другого мира-из мира, в котором все ясно и просто, есе складывается в систему, исключающую точки зрения, все сводится в абсолютную истину, которую умеют беречь.

Помертвев от решимости, Фомин повернулся к окну и испустил мощный и в то же время пронзительный телепатический сигнал. Это был бессловесный сигнал, нечто вроде трехголосого рыка: чИ-ы-и!> От натуги что-то всхлипнуло у Фомина в затылке, ощущение бесконечного счастья слияния пронзило все его существо, и, глядя сквозь стекло мокрыми от слез глазами, Владимир Иванович уже легко и свободно повторил этот безмолвный рык Пришельца <И-ы-и1>, от которого, взревев, захлебнулись динамики соседнего Института, и стая галок, попавшая в полосу сверхмощной телепатемы, посыпалась на землю, как крупный пернатый дождь. Фомин был уверен: там, где-то там его услышат, поймут его тоску и его одиночество в этом мире.

- Хорошо же! - вслух сказал Владимир Иванович и засмеялся.- Хорошо же вам будет! Вы думали, я сдамся, уйду? Ну, нет. Вы меня обнаружили- тем хуже для вас. Вам придется меня бояться!

ю

н вошел в триста пятнадцатую комнату крупным тяжелым шагом. Трое двуногих, нелепо скрючивших свои порочные тушки над гладки-' ми плоскостями рабочих мест, разом вскинули головы.

- Ну, что" - спросил их Фомин, стараясь говорить нормальным человеческим голосом.-Не ждали" Соскучились без меня? Вот мы и снова вместе.

Фомин протиснулся на свое рабочее место, устроился, насколько мог, удобно и громко цыкнул зубом. Двуногие растерянно подвигались, но промолчали.

- Вот-вот,- одобрительно сказал Владимир Иванович.- Вы сделали правильные выводы. В моем присутствии лучше держать язык за зубами. Особенно это касается Роберта Аркадьевича, который, по-видимому, является душевнобольным. Впрочем, я еще вплотную не занимался этим вопросом. Дела, знаете ли, дела. Номинальным руководителем группы остается Гамлет Варапетович, однако по поводу всех своих акций он обязан консультироваться лично со мной. А ты, щенок,- Фомин повернулся к Путук-нуктину,- вообще должен замереть, понял" И постоянно- учти, постоянно! - смотреть мне в глаза. Каждый должен заниматься своим делом, остальное пока без изменений. Пока, я повторяю: пока.

С минуту в комнате было тихо. Путукнуктин побелел, как бумага, и трясся мелкой дрожью, Мгасапетов сидел с отвисшей челюстью, Роберт с жадным интересом наблюдал за Фоминым. Наконец, Мгасапетов сглотнул слюну и потянулся к аппарату связи.

- Назад! - рявкнул Фомин.- Без моего ведома никого не вызывать! Распустились!

- Володя, ты перегрелся! - возмущенно сказал Гамлет Варапетович.

- Оставь его, Гамлет,- мягко сказал Ахябьев.- И не хватайся за трубку: мы же отключены.

- Черт бы подрал этих перестраховщиков,- в сердцах проговорил Мгасапетов.- Вырубили в пять минут, а подключать теперь неделю будут.

- Ну, что касается меня,- возразил ему Роберт Аркадьевич,- то я на собственной шкуре убедился в пользе перестраховки. Не будь у нас в ИКСе осторожных людей, лежал бы я сейчас серьезный и красивый... Двести двадцать вольт, шутка сказать.

Театрально улыбаясь, он подобрал оборванные концы провода и, поставив локти на стол, сомкнул обрывки перед своим лицом. Раздался ужасающий треск, лиловая искра сверкнула над столом Ахябьева, и в ту же минуту вспыхнуло табло внутреннего оповещения: <Эй, вы, пришельцы! Прекратите баловаться с проводкой!>

- Однако...- озадаченно пробормотал Роберт Аркадьевич.- А нас уверяют, что никакого контакта не существует.

- Ну, слава тебе, господи,- Мгасапетов облегченно вздохнул.- Отбой, ребятки. Энергию подали. Все живы, все здоровы и все свои

- Все хорошо, что хорошо кончается,- поддакнул Путукнуктин и зарделся.- Но, честно говоря, немножечко жаль. Было так интересно...

Владимир Иванович ошеломленно слушал, вертя головой от одного говорящего к другому.

- Да что здесь, собственно, происходит" - гневно спросил он наконец.- Вы что, с ума посходили" Какой отбой, при чем здесь отбой"

- Видишь ли, Володя,- осторожно сказал Гамлет Варапетович.- Ты, наверно, не совсем в курсе. Только что заходил Никодимов и сообщил нам, что ИПП во всем повинился. Они действительно блефовали, но им пришлось выложить карты на стол. Никаких телепатем не было, нет и, по-видимому, не будет.

Все заледенело у Фомина внутри, но на лице его не дрогнул ни один мускул.

- То есть".,.- промолвил он неопределенно.

- Да никаких <то есть>!-осердился Мгасапетов.- Не было, нет и не будет. Тут некоторые нервные товарищи пирожными давились, электропроводку грызли, но ты-то, я надеюсь, не будешь строить из себя пришельца?

Владимир Иванович нахмурился, соображая, потом лицо его прояснилось, и медленная торжествующая улыбка поползла по его губам. Чтобы скрыть эту улыбку, он нагнулся низко ад столом, достал из кармана расчетную карточку по теме <Динамика автомобильных катастроф среди курящих женщин Северного Мадагаскара> и принялся втискивать ее на место, в туго набитый ящик личного каталога.

<Так. так,- думал он, изо всех сил притворяясь озабоченным,- решили, значит, мне не мешать. Понаблюдать хотите за наблюдателем. Что ж, воля ваша. Посмотрим, кто кого... перенаблюдает>.

Тихо стало в триста пятнадцатой комнате. Слава Путукнуктин, поджав ноги и склонив голову к плечу, обводил рамочкой какой-то график; Мгасапетов, прикрыв трубку ладонью, вполголоса переговаривался с <Большим Голубым Идеалом>; Роберт Аркадьевич, саркастически усмехаясь, набрасывал на уголке газеты колонки цифр. Шла нормальная будничная жизнь. И надпись на табло <А если подумать"> привычно мигала, не будоража воображения.

А Фомин сидел, потупясь, и напряженно телепатировал. Кожа на затылке его мелко подергивалась, но этого, естественно, никто не видел.

<Настоящим докладываю: обнаружен, но продолжаю функционировать. Необходимости в моем перемещении пока нет. Однако вынужден отметить положение младшего научного сотрудника, в котором я нахожусь, определенно сужает круг моих возможностей. Повторяю: сужает круг моих возможностей. Между тем мой непосредственный начальник Гамлет Варапетович явно не справляется со своими обязанностями. Считаю необходимым использовать данную ситуацию в интересах дела. Повторяю: в интересах дела. Прошу полномочий. Конец>.

Закончив сеанс, Владимир Иванович расслабился, сел поудобнее и принялся с любопытством рассматривать свои руки. Руки были вполне человеческие: ногти тупо острижены, короткие пальцы покрыты золотистыми волосками.

<Вот ведь черти! - думал он с умилением.- Ни за что не отличишь. Умеют же все-таки делать!>

Лндрей Вознесенский

Памятник

Я - памятник отцу,

Андрею Николаевичу.

Юдоль его отмщу.

Счета его оплачиваю.

Врагов его казню.

Они с детьми своими по тыщи раз на дню

его повторят имя.

От Волги по Юкон

пусть будет знаменито, как, цокнув языком,

любил он землянику.

Он для меня как бог.

По своему подобью слепил меня, как мог,

и дал свои надбровья.

Он горний дух имеп.

Жил, голос не повысив,

революционер

из тихих гимназистов.

Он жип мужским трудом,

в свет превращая воду, считая, что притом

хлеб будет и свобода.

<Страдалец>,- по нему

вздохнула нянька маме. Когда-нибудь па им у,

что в нем не понимаю.

Я памятник отцу,

Андрею Николаевичу, сам в форме отточу,

сам рядом врою лавочку.

Чтоб кто-то век спустя

с сиренью индевеющей

нашел плиту <6а>

на старом Ново-Девичьем.

Согбенная юдоль.

Угрюмое свечение.

Забвенною водой

набух костюм вечерний.

В душе открылась течь.

И утешаться нечем.

Прости меня, отец.

что памятник невечен.

Я - памятник отцу, Андрею Николаевичу. Я лоб его ношу

и жребием своим

вмещаю ипостась,

что не досталась кладбищу- Отец - Дух - Сын.

Очищение

Расчищу Твои снегопады. Дорожку пробью к гаражу. По бепоцерковному саду машину свою вывожу.

Тебя соскребаю с асфальта, весь полон минутою той, когда Ты повалишься свято меня засорять чистотой!

Такое покойное поле, как если чернилами строк я ночью бумагу заполню, а утром он - белый листок.

Но к черту веселой лопатой счищаю Твою чистоту, чтоб было Тебе неповадно вторгаться в ту жизнь, что веду.

Не надо чужого мне бога. Я праздную темный мятеж. Черна и просторна дорога, свободная от небес.

Мой путь все вольней и дурнее. Преступно мое ремесло. Приеду - остолбенею: все снова Тобою бело.

Молитва спринтера

Четырежды и пятерижды молю, достигнув высоты: <Жизнь, ниспошли мне передышку дыхание перевести!>

Друзей твоих опередивши, я снова взвинчиваю темп, чтоб выиграть для передышки секунды две промежду тем.

Нет, не для славы чемпиона мы вырвались на три версты, а чтоб упасть освобожденно в невытоптанные цветы!

Щека к щеке, как две машины, мы с той же скоростью идем. Движение неощутимо, как будто замерли вдвоем.

Не думаю о пистолете,

не дезертирую в пути,

но разреши, хоть раз в столетье,

дыхание перевести!

Гекзаметры другу

Сокополетний Василий! Сирин джинсовый,

художник в полете и в сипе, ржавой подковой

твой рот подковали усищи, Василий, юность сбисируй, Василий, где начищали штиблеты нам властелины

Ассирии.

Бросил ты пить. Ты не выпип шампанского

ванную,

300 ящ. пива и море разочарований [в детстве - как фрески - застиранные

сатины),

мы - европейцы, Василий, с поправкой на

Византию, бак политуры не допит плюс стопка

мальвазии,

мы - византийцы с поправкой на Азию, мы - азиаты с поправкой на

техревопюцию, гаснут в витринах недопитые иллюзии.

Стали активами наши пассивы, Василий.

Имя, как птица, с ветки садится на ветку и с человека на человека. Великолепно звучит, не плаксиво, велосипедное имя Василий.

Первая встреча: обпчудище дупо -

нас не скосипо. Оба стояли пред оцепеневшей стихией, встреча вторая: над черной отцовской

могипой

я ощутил твою руку, Василий.

Бог упаси нам встретиться в третий,

Василий...

Мы ли виновные в сроках, в коих дружили, что городские - венозные - реки нас

отразили!

О венценосное имя - Василий.

Тепо мое, пробегая по ЦДЛу,

так просвистит твоему мимолетному телу:

<Ваш палец. Вас. Палыч! Сидите красиво>.

О соловьиное имя - Василий.

Гость из тысячелетий

Недавно, во время посещения Австралии, мы с американским поэтом Аленом Гинзбергом гостили у величайшего певца аборигенов М -рики Уанджюка Через год он нанес мне ответный визит. Этому и посвящены мои восторженные строки.

Колумб XX века, вождь аборигенов

Австралии,

бронзовый, как исчезнувший майский жук,

Марика Уанджюк,

без компаса и астролябии -

открыл Арбат.

Путь был опасностями чреват.

Уанджюк не свалился:

с <Каравеллы>,

с <ТУ>,

с <ИЛа>,

с <Боинга-707> Уанджюка вертолет крутил, как праща, Уанджюка не выкрали террористы, Уанджюк не отравился:

после винегрета по-австралийски,

взлетной карамели,

туалетного мыла,

портвейна 777,

суточного борща,

шуточного <ерша>

и деликатеса <холодец>.

Уанджюк молодец!

<Арбатские аборигены>

(для справки)

<Московиты - мозговиты.

Их ум

становится в очередь к храму

под названием ГУМ.

Врачей белохалатная каста держит в невежестве этот талантливый и трудолюбивый народ.

Они верят, что химические лекарства способны вылечить, а не наоборот. Они верят, что человек умирает

со смертью тела,

как если бы бабочка

умирала со смертью кокона

[см. гипотезу Бабушкина и Когана).

Тысячелетняя их культура созревает,

юна еще и слаба. Они и не подозревают об Абебеа.

Они очень лживы (но без наживы).

Если москвич говорит: <Спасибо. Мы сыты>.- значит умирает от аппетита. Школьники учат про Али Баба, но понятия не имеют об Абебеа.

У них культура барахла носильного.

Они не знают, что гораздо красивее,

когда ты только в воздух одет!

Они не знают,

что самка крокодила

хочет, чтоб возлюбленный ее насиповап. Поэтому дети ее живут 400 лет.

Они освоили транзисторы и твисты, но не доросли еще до пониманья

птичьего свиста.

А петом (в декабре) в этой самой Московии

выпадает белая магия - <снег>.

Все по сравнению с ним - тускло,

все вызывает оскомину,

и кажется желтым дневной свет.

А ночью кусочки белого

стоят

в воздухе

спокойно,

а дома и деревья уносятся вверх!> Ill

Уанджюку все очень понравилось. Он хотел бы остаться напостоянно. Но у них нет Океана.

У них есть кино, но нет Океана,

у них есть блондинка Оксана, но нет Океана,

у них есть музыка композитора Якимяна, но нет, нет Океана...

Еще загвоздка:

они боятся свежего воздуха,

закупоренные

в квартиры огнеупорные.

Они употребляют воздух, кипяченный

в вентиляции.

Даже Андрей, который явно

вкусил нашей зеленой цивилизации, и тот не вылезает из-за дверей и не имеет собственного Океана.

Странно.

И делает вид, что не знает об Абебеа. Беда!

IV

Арбатские аборигенши

одеты (петом):

в баранью бекешу

[чем мохнатее, тем модней),

под ней

куртка замшевая

и вздох <замужем я...>,

под ней пять ремней на пряжках,

под ними

кофта синяя

овечьей пряжи

и молния американская

[смыкается, но не размыкается),

под ней

рубашка пляжная, с видом на Сидней,

под ней свитер

и 2 ночные рубахи, охи, ахи,

под ними бикини на ватине

с завязками, как силок.

Под ними - кошепек.

Культура тепа весьма слаба.

Они не расчесывают боа

и понятия не имеют об Абебеа>.

Сквозь авст. таможенные рентгены

он вывез наблюдения, засунув в ппавки:

Север

Для души северянки покорной и не надобно лучшей из пищ - брось ей в небо, как рыбам подкормку, монастырскую горсточку птиц|

Зачем...

Зачем из Риги плывут миноги к брегам Канады, в край прародителей! Не надо улиц переименовывать. Постройте новые и назовите.

В них жили люди, и в каждом чудо. А вдруг вернутся, вспомнив Неву] Я никогда Тебя не забуду. Вернее, временно - пока живу.

<Прости мне>

В сухих погремушечных георгинах - а может, во сне -

доносится пошлая фраза <форгив ми!> невесть почему в обращеньи ко мне.

Должно быть, у памяти в фоноархиве осталась нестертая строчка одна. Я не был в америках. Что за <форгив ми>! Зачем не по-русски ты мучишь меня!

Как если раскаявшаяся гуляка, уходит душа, сбросив вас, как белье, как если хозяева травят собаку и просят прощения у нее!..

Но кто-то ж виновен, что годы погибли! Что тело по гривне пошло по стране! И я повторяю <форгив ми, форгив ми> - мой собственный вздох, обращенный

ко мне.

Цыганская песня

Ресторан качается, будто пароход. А он свою любимую замуж выдает.

Будем супермены. Сядем визави; разве современно жениться по любви!

Черная, белая, пьяная метель...

Ресторан закроется-двинемся в мотель.

<Ты поправь, любимая, вороной парик. Ты разлей рябиновку ровно на троих.

Будет все, как было, проще, может быть, будешь вечерами в гости приходить,

выходя, поглубже капюшон надвинешь, может, не разлюбишь, не возненавидишь..">

<Сани расписные>,- стонет шансонье. Вот они отъедут - расписанные...

И никто не скажет, вынимая нож: <Что ж ты, скот, любимую замуж

выдаешь!>

Надпись

на <Избранном>

Не отрекусь

от каждой строчки прошлой -

от самой травестишной и продрогшей

из актрисупь.

Не откажусь

от жизни торопливой,

от детских неоправданных трамплинов

и от кощунств.

Не отступлюсь - <Ни шагу! Не она ль за нами!> наверное, с заблудшими, лгунами... Мой каждый куст!

В мой страшный час, хотя и бредовая, поэзия меня не предавала, не отреклась.

Я жизнь мою

в исповедальне высказал.

Но на весь мир транслировалась исповедь.

Все признаю.

Толпа кпикуш

ждет, хохоча, у двери:

<Кус его, кус!>

Все, что сказал, вздохнув, удостоверю. Не отрекусь.

<Уанджюк, что такое Абебеа!> <Это похоже на аабебе. Оно над Римами и Адис-Абебами звенит бессмертное на трубе1

Это священней войны и блуда, Брижит Бардо посреди двух А. Непостижимы Апла и Будда, но непостижимей Абебеа.

Все остальное белиберда - абебеа, абебеа...>

<Уанджюк, что же такое Абебеа!> Уанджюк улыбнулся, губами синея, улыбка поэта была слаба: <Рифмовка дантовского сонета - а - б - б - а - а - б - б - а - ...и

Уанджюк опять ушел от ответа.

Фазиль ИСКАНДЕР

Первая его проза - <Рассказ о море> и <Петух> - была напечатгтна в 1962 году в - 10.

ЧАЕПИТИЕ И ЛЮБОВЬ К МОРЮ

РАССКАЗ

Рисунки И. ОБРОСОВА.

В ?

1 Е 1

л

ПРОЗА

ыло около одиннадцати часов утра. Тетушка сидела на веранде на своем обычном месте перед распахнутым окном, откуда хорошо просматривался двор. Недаром место это называлось <капитанским мостиком>. Отсюда она не только наблюдала за жизнью двора, но и нередко вмешивалась в нее, иногда полностью меняя ход тех или иных коммунальных баталий. Чика всегда поражало то мгновение, та неуловимая неожиданность, когда тетушка из постороннего наблюдателя и миротворца превращалась в соучастника скандала.

Какое-то пустячное слово, какой-то пренебрежительный жест могли послужить детонатором ее взрывного характера. Но сегодня, слава богу, и во дворе все было тихо, и тетушка была особенно благодушно настроена.

Тетушка пила чай с пирожками и персиками и угощала Евгению Александровну, новую соседку по двору, которая недавно вместе с мужем и сыном Эриком переехала сюда жить.

Чик тоже пил чай, но в отличие от тети, нарезавшей в свой стакан весь сочащийся, исходящий соком персик, он съел его отдельно, а чай с пирожками пил отдельно. Чику казалось, что Евгения Александровна тоже хотела бы съесть свой персик отдельно, но тетушка сама нарезала ей в стакан персик, говоря, что чай с персиком - это совершенно особый деликатес.

Вообще, тетушка любила пить чай. Впрочем, кофе тоже. Но в чай, в отличие от кофе, она всегда что-нибудь клала. Если были лимоны, она пила чай с лимоном, если лимонов не было, пила с мандаринами, с яблоками, с клубникой или, как сейчас, с персиками.

Дядя Коля, сидевший в углу веранды за отдельным столиком, тоже, как и Чик, выпил свой чай с пирожками отдельно, а персик съел отдельно. Всем досталось по персику, но в вазе, стоявшей прямо перед Чиком, оставался еще один персик, и Чик был сильно озабочен его судьбой: кому он достанется?

Тетушка вроде про него и забыла, но взять самому было неудобно, потому что тетушка могла остановить его попытку и, не стесняясь присутствия малознакомой женщины, пристыдить его.

Чтобы обратить внимание тетушки на этот неиспользованный персик, Чик несколько раз отгонял от него мух, а один раз даже отогнал раздраженную осу. Он ждал, что тетушка обратит на это внимание и в конце концов скажет: <Съешь, Чик, этот персик, чтобы не собирать здесь мух!>

Но тетушка, увлеченная разговором, не замечала Чика, и судьба последнего персика оставалась неясной.

Еще сильней, чем судьбой персика, Чик был озабочен необходимостью выпросить у тетушки разрешение пойти на море. Этого ждал не только Чик, но, можно сказать, вся его команда. Если бы тетушка разрешила Чику идти, то и всем остальным родители разрешили бы.

Чик вдруг вспомнил мальчика, которого несколько раз видел на море. Вот уж кто явно ни у кого не спрашивал, идти ему на море или не идти.

Первый раз он его встретил на <Динамке>. Так называлась бывшая пристань, теперь переоборудованная для водного спорта. Здесь была сооружена вышка для прыжков в воду, размечены дорожки для плавания - одна на пятьдесят метров, другая на двадцать пять. Кстати, именно здесь Чик убедился,

что может пронырнуть в длину двадцать пять метров. Правда, такое расстояние он проныривал в прыжке со стартового причала, но все равно это было неплохо.

Так вот, этот мальчик ростом не больше Чика одинаково хорошо прыгал со всех трех ступеней вышки. Чику он нравился за бесшабашную удаль, с которой прыгал с вышки.

Однажды Чик видел, как несколько взрослых ребят поспорили, прыгнет он или нет с самой высокой точки, а именно с крыши бильярдной, которой увенчивалась вышка.

Они предложили ему прыгать, но он сначала отказывался, говоря, что ему неохота взбираться на эту крышу. Тогда один из взрослых сказал, что он только делает вид, что не хочет прыгнуть, а на самом деле просто боится.

Мальчик сразу же разгадал эту хитрость.

- Пацаны,- обратился он к своим дружкам и, кивнув на этого взрослого, сказал: - Гнилой заход делает...

Взрослые посмеялись этому выражению, Чику оно тоже понравилось.

- А за рубль прыгнешь" - вдруг предложил один из взрослых.

- Конечно,- отвечал он.

- Так давай,- сказал тот, что предлагал деньги.

- Ваш свет,- обратился он к взрослому. Взрослые снова рассмеялись.

На мальчишеском языке это означало: покажи свое право вступать в игру, то есть, где твои деньги...

Тот, кто предлагал прыгать за деньги, достал из кармана кошелек и вынул оттуда новенький, хрустящий, словно проглаженный утюгом, рубль.

Мальчик поднялся на третью ступень вышки, оттуда вскарабкался на крышу бильярдной по одному из четырех столбиков, подпиравших ее.

Глядеть, как он вскарабкивается на крышу бильярдной, было неприятно, потому что он мог сорваться и грохнуться на деревянный помост причала.

Сейчас Чику были неприятны и эти взрослые, заставившие мальчика заниматься таким опасным делом.

Но потом, когда мальчик благополучно вскарабкался на крышу и, бросившись оттуда головой вниз, прекрасно вошел в море, только чуть-чуть пришлепнув воду слегка закинувшимися ногами, Чик перестал сердиться на взрослых

Через несколько минут мальчик вышел на помост причала мокрый, весело возбужденный, и Чику вдруг показалось, что взрослые обманут его и не отдадут рубль. Но тот, кто обещал рубль, передал его мальчику, улыбкой показывая, что ничуть не жалеет потерянные деньги.

Мальчик, держа двумя пальцами деньги, чтобы не замочить, стал прыгать на одной ноге, вытряхивая из ушей воду и одновременно приговаривая:

- Гоните рубчик, еще прыгну!

Но взрослые засмеялись и, предполагая, что таким путем он их оставит совсем без денет, ушли в бильярдную.

Через несколько дней Чик снова встретил этого мальчика, но уже совсем в другом месте, в море, под развалинами старой крепости. Там был большой обломок скалы, торчавший из моря в десяти метрах "т берега. Чик подплыл к нему и с большим трудом вскарабкался. Здесь он и увидел его. Но сейчас у него был совсем другой вид. Посиневший от холода, он лежал на скале, плотно прижимаясь к ней и стараясь унять озноб, колотивший его,

Возле него в позе нетерпеливого ожидания стоял Керопчик. Про Керопчика можно было сказать, что - н довольно известный хулиган. Рядом с Керопчи-ком стояло еще двое взрослых парней.

У всех троих тело было разрисовано наколками. Из разговоров между ними стало ясно, что мальчик ныряет возле скалы и достает для них мидии, которые они собираются продать на базаре.

Горка мидий килограммов в десять лежала на поверхности скалы. Керопчик время от времени напоминал мальчику, что ему пора прыгать со скалы и нырять за мидиями.

- Сейчас, дай согреться,- отвечал мальчик, не попадая зубом на зуб.

По его голосу Чик догадывался, до чего ему надоело нырять, и в то же время чувствовалось, что он в чем-то зависит от Керопчика и не смеет ему отказать. На <Динамке> он был веселый, вольный, он сам диктовал условия взрослым людям и даже шутил над ними. Здесь было совсем другое дело, и Чику стало его жалко.

- Давайте я половлю? - предложил Чик.

- А ты сможешь" - спросил Керопчик.

- Я на <Динамке> дно достаю,- похвастался Чик.

- Ну, давай прыгай,- сказал Керопчик без особой веры в Чика.

Чик подошел к краю скалы, обращенному к морю, и приготовился прыгать.

- Справа будет острая свая - не порежься,- сиплым голосом сказал мальчик, не отрывая подбородка от скалы.

- Хорошо,- сказал Чик и прыгнул в воду. Вынырнув из воды, он подплыл вплотную к скале,

набрал воздуху и нырнул. Чик считал себя неплохим ныряльщиком. Особенных достижений у него не было, но все-таки он доставал дно на конце <Динамки> и мог в длину пронырнуть около двадцати пяти метров.

Нырнув, Чик увидел подводную часть скалы, поросшую морской травой. Трава эта в ритме движения волн колыхалась. Колыхнется - раздуется - и снова опадает, колыхнется - раздуется - и снова опадает.

Между колыхавшимися пучками трав мелькнули морской карась и маленькая рыбка зеленуха; Чику показалось, а может, так оно и было на самом деле, что карась, стараясь остаться не замеченным Чиком и думая, что тот его не видит, колыхнулся вместе с пучком травы, за которой он прятался.

Чик знал, что морская трава крепко держится за поверхность скалы и, ухватывая пучки этой травы и перебирая руками, стал погружаться в глубину. Таким нырянием он надеялся сохранить силы и подольше остаться под водой. Руками, хватающими пучки травы, он чувствовал острые края мелких мидий и уходил все глубже и глубже, надеясь добраться до крупных мидий.

В то же время он внимательно смотрел, боясь неожиданно напороться на острую сваю. Но сваи не было видно. Трава внезапно кончилась, и Чик отпустил ее, не успев перевернуться, и его как-то само собой выбросило на поверхность выталкивающей силой моря.

Чик старался отдышаться, а Керопчик сверху глядел на него своими козлиными глазами. Он ничего не спросил, потому что и так было видно, что Чик плоховато нырнул.

- Что-нибудь достал" - спросил один из парней, сопровождавших Керопчика.

- Хоть вынырнул, и то хлеб,- сказал Керопчик.

Чик снова нырнул. На этот раз он решил, опять держась за траву, дойти до того места, где она кончается, но не бросать ее, а еще держась за нее, перевернуться вниз головой и дальше уже нырять собственными силами.

Так он и сделал. Продолжая держаться за траву, он перевернулся и нырнул дальше. В полумгле он заметил несколько свай, торчавших в воде, и конец одной из них напоминал острый край свежеразбитого оконного стекла.

Не напороться бы, подумал Чик и, ухватившись за другую сваю, неприятно колющую руку мелкими мидиями, несколько раз перебрав руками, ушел по свае вглубь, в темноту.

Руками он почувствовал, что свая здесь обросла более крупными мидиями, и попробовал выдернуть одну. Но он даже не смог ее расшатать. Тогда Чик взялся за другую мидию, шатавшуюся, как молочный зуб, с отчаянием последних усилий дернул ее и, выдернув, едва не задохнувшись, вырвался наверх. Это была большая мидия, величиной с мужской кулак.

Он вытащил руку с мидией над водой, и Керопчик сверху посмотрел на нее оценивающим взглядом.

- Хорошая,- сказал Керопчик поощрительно,- только сразу несколько вырывай.

Легко говорить, подумал Чик, ты бы сам попробовал... Он подплыл к сачку, на веревке свисавшему со скалы, и вбросил туда свой трофей.

После этого Чик сколько ни нырял, доставал только очень маленькие мидии или совсем ничего не мог достать.

Откровенно говоря, Чик просто боялся напороться на один из обломков этих свай. Чик заметил, что там торчит еще одна свая с зубчатым, рваным краем.

Вообще Чик не любил нырять в незнакомом месте. Особенно в таком месте, где неожиданно перед носом может оказаться свая или какой-нибудь другой предмет с заостренным краем. В конце концов один из друзей Керопчика сказал ему, чтобы он подымался наверх, и Чик вцепился в веревку, к кон-цу которой был привязан сачок с его мидией, правда, большой, но слишком одинокой. Другие, мелкие мидии, которые он доставал, Керопчик браковал, и Чик их отбрасывал.

Друг Керопчика втащил Чика наверх, и по тому, как тот его тащил, Чик почувствовал, что неудача сделала его тяжелее, чем он есть. Единственным, хотя и слабым утешением Чика было то, что он и в самом деле достал очень крупную мидию.

Мальчик все еще лежал на скале. Теперь Чик с еще большей очевидностью почувствовал превосходство его во всем, что можно было сделать в море. Превосходство было настолько полным, что Чик не завидовал ему, а просто восхищался им и жалел, что Керопчик имеет над ним какую-то сласть. Немного согревшись, Чик прыгнул в сторону берега и поплыл к нему.

Конечно, в другое время Чик мог увести свою команду на море и без всякого разрешения, но не сейчас.

Дело в том, что два дня назад Чик был застигнут в школьном саду сторожем школы, и, хотя Чику удалось удрать, но проклятый старик Габуния, то есть сторож, пришел к ним домой и пожаловался на Чика. Хорошая репутация Чика этим обстоятельством была сильно подорвана. Считалось, что Чик на такие вещи не способен, считалось, что только его старший брат способен на такие вещи.

Поэтому понимая, что сейчас шансы на разрешение слишком малы, Чик и не осмеливался просить. Он ждал удобного случая, ждал того мгновения, когда тетушка так увлечется своим рассказом, что может разрешить Чику что угодно, только бы он ей не мешал.

Сейчас тетушка довольно увлеченно (но Чик затруднялся определить, достаточно ли увлеченно для его просьбы) рассказывала о своей знаменитой встрече с принцем Ольденбургским, который когда-то до революции жил в Гаграх и был там самым главным человеком.

В одном из поместий принца работал садовником родственник тетушки. И там тетушка встретилась с принцем, который приехал со своей свитой осмотреть сад.

В этом рассказе было одно противоречие, которое сильно смущало Чика и даже раздражало его иногда. По одним рассказам тетушки, она была тогда совсем маленькая девочка, а по другим получалось, что она была уже довольно взрослой девушкой и принц залюбовался ее красотой.

Сейчас тетушка излагала именно второй вариант. Она сказала, что принц залюбовался ее красотой и хотел привлечь ее ко двору. Она так и сказала: <Привлечь ко двору>.

Услышав такое, Чик украдкой выглянул во двор из-за тетушкиной спины. Ника, сидя на виноградной лозе, читала книгу. Рядом с ней сидела Сонька и гладила Белку, очищая ее шерсть от всякой нацепившейся на нее дряни. Ухаживая за Белкой, Сонька как бы заменяла Чика.

Оник сидел рядом с выражением унылой задумчивости на лице. Поймав взгляд Чика, он кивнул ему, словно спрашивая: <Ну, как там? Долго еще мне здесь сидеть с выражением унылой задумчивости на лице?> Чик в ответ пожал плечами, показывая, что он старается, но ничего определенного пока сказать не может. Белка по выражению лица Оника поняла, что он смотрит на Чика, и сама, повернув голову, посмотрела наверх, где Чик, сидя на тахте, выглядывал в окно из-за тетушкиной спины. Белка несколько раз махнула хвостом, показывая, что она видит Чика и радуется этому.

Сонька поняла, что Чик смотрит в их сторону, и, взглянув наверх, просияла. Лицо ее засветилось уверенностью, что Чик добьется своего.

В зто время вошла во двор ее мать, возвращавшаяся с базара. Как всегда, она старалась понеза-метней прошмыгнуть в свою комнату. Но тетушка заметила ее.

- Ну, как базаровала? - громко спросила она у тети Фаины, и та, вздрогнув, остановилась.

- Они сошли с ума хуже вашего брата,- отвечала тетя Фаина, продолжая держать на весу корзину,- скоро картошка будет-таки дороже золота.

Тетушка кивнула ей головой в знак того, что любопытство ее исчерпано, и та, повернувшись, пошла дальше.

- Вот женщина,- сказала тетушка, закуривая папиросу,- всю жизнь жалуется и всю жизнь полные корзины с базара тащит... Да... На чем я остановилась"

- Вы сказали, что принц Ольденбургский был очень богатый человек,- напомнила Евгения Александровна.

- Он был миллиардер,- уверенно сказала тетушка и, пыхнув дымом, прихлебнула чай,- в Гаграх ему принадлежали все дворцы и вся земля...

Это Чик тысячу раз слышал.

- Вся земля и ее недра"-спросил Чик.

- Какие недра? - растерялась тетушка.

- Ну, недра,- пояснил Чик.- Сейчас вся земля и ее недра принадлежат народу, а раньше они принадлежали царю, помещикам и фабрикантам.

- Отстань, Чик,- сказала тетушка,- не вмешивайся, когда взрослые разговаривают... Разумеется, недра тоже ем/ принадлежали... В тот день он посадил меня в свою машину и катал по всему городу. Это было бесподобно... Все умирали от зависти...

Чик погрузился в свои размышления. Его всегда удивляла и радовала уверенность Соньки, что Чик все может. Бывало, Чику страшновато подраться или что-нибудь там сделать, но Сонька тут как тут со своей уверенностью, что Чику ничего не страшно, и это как-то взбадривало, окрыляло его.

Так, совсем недавно, когда вдруг исчезла Белка и ее не было целый день и целую ночь, и Чик был в страшном отчаянии, что ее поймал собаколов, именно Сонька сумела убедить его, что Белка жива и ее надо только хорошенько поискать.

Чик ей поверил и немного успокоился. В самом деле, собаколов со своей колымагой уже давно не появлялся на их улице. А Белка сама далеко от дома никогда никуда не уходила.

Чик вместе со своими друзьями прочесал все дворы своего квартала, спрашивая, не видел ли кто Белку. Но Белку никто не видел. И что же? Совсем рядом с домом во дворе грузинской школы Чику послышалось завывание собаки. Он перескочил через забор и, остановившись посреди школьного двора, снова стал прислушиваться. Через некоторое время он услышал тихий скулеж, доносившийся, как показалось Чику, со стороны школьного дровяного склада.

Чик подбежал к этому сараю, на ходу крича: <Белочка! Белочка!> Из сарая донесся до него такой радостный визг, что у Чика горло перехватило.

Так вот оно что! Оказывается, проклятый школьный сторож, живший рядом с Чиком и стороживший школьный сад и самую школу, словно ее кто-то мог унести, оказывается, этот старик Габуния запер в сарае бедную Белочку!

Вообще-то Чик подозревал Габуния, но никак не думал, что тот пустится на такую подлость! И все из-за одного цыпленка! Правда, Белка его слегка придушила, хотя Чик успел вырвать его из пасти собаки. Цыпленок потом сдох... <Но ведь Белка схватила этого цыпленка в нашем дворе,- думал Чик,- ведь Габуния сам виноват, что разрешил своим цыплятам разгуливать по чужим дворам>.

- Белочка,- крикнул Чик,- подожди, я тебя выручу!

Но как ее выручишь" Чик обошел весь сарай, но там не было ни одной щели, достаточно большой, чтобы просунуть руку, а не то, чтобы самому пролезть.

Может, сделать подкоп, подумал тогда Чик, но это было слишком рискованно: старик Габуния мог поймать его до того, как он пророет проход.

Как это ни странно, самым слабым местом оказался огромный замок, висевший на дверях сарая. Кстати, летом обычно сарай бывал открыт, а теперь вдруг замок... Чик подергал его и заметил, что крюк с петлей, вбитый в дверной косяк, оказался расшатанным. Чик подергал замок минут десять - пятнадцать, крюк вылез из косяка, и дверь со ржавым скрипом отворилась...

Чик бросился к углу сарая, откуда навстречу ему, гремя цепью, которой она была привязана, рвалась Белка. Она подняла ужасный визг, совершенно не понимая, что старик Габуния может их услышать. Он жил рядом со школьным двором, и Белка об этом прекрасно знала, но она так обрадовалась Чику, что обо всем забыла.

Она лизала Чика в лицо, она прыгала ему на грудь, она хватала его за штаны! Своим паем и визгом она плакала, смеялась, жаловалась на старика Габуния и даже ухитрялась укорить Чика за то, что он так долго не выручал ее!

Проклятый живодер, думал Чик, не находя рядом с собакой не только миски с едой, но и вообще какой-нибудь посуды, из которой Белочка могла бы похлебать воды. Было ясно, что старик Габуния решил уморить ее здесь голодом и жаждой.

Но больше всего Чик поразился, увидев возле стены сарая, где была привязана Белка, довольно большую яму. Оказывается, Белка пыталась сделать подкоп и вырваться наружу! Ну, где в мире можно отыскать такую смелую и сообразительную собаку!

Чик опустился в яму, чтобы удобней было отвязывать Белку, потому что она своими радостными прыжками и беспрерывным трепыханием никак не давала ему снять с ее шеи эту проклятую гремучую цепь. И только он снял эту цепь и еще стоял в яме, которая приходилась ему по бедра, как в дверях появился старик Габуния.

- А-а-а, сукин сын,- сказал он по-мингрельски, что Чику все равно было неприятно, как если бы он сказал это по-русски. Некоторое время удивленно глядя на Чика, он добавил по-русски:-Посмотрим, как ты отсюда выйдешь...- Он продолжал стоять в дверях, видимо, стараясь понять, почему Чик почти по пояс в земле.

И вдруг Чика осенило.

- Как вошел, так и выйду,- ответил Чик и еще ниже пригнулся в своей яме.

- А-а-а, сукин сын,- повторил сторож по-мингрельски, но Чик, разумеется, опять его понял. В следующее мгновение сторож ударил себя по лбу и сказал по-русски: - В земле дырка делал, да"1

Чик еще ниже нагнулся, словно стараясь влезть в этот несуществующий проход. В этот миг сторож Габуния, тяжело стуча салолами, побежал вдоль сарая, чтобы поймать Чика, когда он будет вылезать с той стороны.

Чик вместе с Белкой ринулись к дверям и побежали через школьный двор, уже издали осыпаемые безопасными проклятиями старика Габуния.

Чик прибежал к себе во двор, вместе с Белкой поднялся к тетке на второй этаж и там притаился.

Конечно, старик Габуния пришел во двор, учинил дикий скандал, предъявляя вздорное требование уплатить курицей за цыпленка, задушенного несколько месяцев назад. Но тут тетушка со своего <капитанского мостика> пустила в Габуния такую пулеметную очередь, что тот вынужден был замолкнуть и убраться со двора.

Чик знал за тетушкой немало недостатков, но она любила животных и жалела их, и Чик многое прощал ей за это.

Чик снова выглянул во двор. Ребята сидели в той же позе на виноградной лозе, и только у Оника вид был еще более унылый, чем раньше. Чик заметип, что тетя Тамара вышла из своей кухонной при стройки с ведром и украдкой поглядывает вверх на тетушку Чика. Чик сразу понял, что она хочет взять из бочки дождевой воды, но пытается это сделать незаметно для тетушки.

Бочка принадлежала тетушке, и она обычно давала дождевой воды соседкам, но иногда, когда слишком долго не было дождей или она была не в настроении, та или иная соседка лишалась возможности пользоваться дождевой водой.

Во времена детства Чика почему-то все женщины считали своим долгом мыть голову дождевой водой. Позже этот обычай вымер, из чего, разумеется, не следует, что женщины перестали мыть голову. Но они упростили этот высокий ритуал и стали пользоваться обыкновенной водопроводной водой.

Так вот, Чик заметил, что тетя Тамара поглядывает наверх, стараясь поймать мгновение, когда тетушка покинет <капитанский мостик>, чтобы незаметно черпануть ведром из бочки.

Но тетушка была занята новой соседкой и потому, не отвлекаясь на другие дела, продолжала сидеть на месте. Кстати, в этом заключалась одна из особенностей тетушки. Она сейчас всеми силами стара-лась угодить Евгении Александровне. Эта женщина была новым человеком во дворе, и тетушке было ужасно приятно угощать ее чаем, фруктами, кофе и оказывать ей массу всяких незаслуженных услуг.

Чик знал, что месяца через два эта женщина ей смертельно надоест, кончится ласковая близость тетушки, и она отстранит ее от себя, еще дай бог, без словесного кровопролития.

И эта женщина, как и все другие, привыкнув к дармовым угощениям и ко всем удобствам дружбы с тетушкой, будет потрясена неприятной резкостью ничем не заслуженного охлаждения.

Хорошо еще, если тетушка мирно охладевала к своей очередной подруге. Чаще всего дело кончалось грандиозным скандалом, после чего женщина, с которой тетушка дружила, изгонялась из ее дома, и они несколько месяцев не разговаривали.

Позже, если у тетушки под рукой не оказывалось достаточно интересной собеседницы, а точнее сказать, слушательницы, а еще точнее, зрительницы, она первая делала шаг примирения с отброшенной подругой. И та сперва робко начинала сходиться с тетушкой, но потом тетушка, объяснив их разрыв клеветой предыдущей приятельницы (<А я, дурочка, всему поверила>), окончательно успокаивала ее и осыпала ничем не заслуженными, как и предыдущее изгнание, милостями.

Чик никогда в жизни не видел человека такого доброго и такого несправедливого одновременно: все зависело от настроения.

Чик снова выглянул во двор и снова увидел тетю Тамару, поглядывающую наверх в ожидании, когда тетушка покинет свой пост.

Попытка тети Тамары похитить дождевую воду напомнила Чику о том, что он сам ждет сильной грозы, чтобы в конце концов этот теннисный мяч, все еще торчащий в желобе, проходящем вдоль крыши соседского дома, вьжатился по водосточной трубе и бултыхнулся в бочку.

Чик посмотрел на теннисный мяч, застрявший в желобе, потом случайно взгляд его упал на чердачное окошко, и он увидел в чердачном окне тетушкину кошку Ананаци.

- Тё, смотри, где Ананаци,- сказал Чик.

- Ананаци, как ты туда попала? - спросила тетушка, хотя ничего особенного в этом не было. Но сейчас ей хотелось показать Евгении Александровне, что у нее очень воспитанные кошки.

У тетушки было две кошки, звали их Ананаци и Апапаци. Чик знал, что такие имена у кошек не существуют ни в одном из многочисленных языков, которые знает тетушка. Имена эти придумала сама тетушка, они каким-то образом передавали ее нежное отношение к своим кошкам и еще то, что они, эти кошки, родственницы, то есть Ананаци - мать Апапаци.

- Иди ко мне, моя золотая, иди ко мне, моя дорогая,- нараспев повторяла тетушка, но Ананаци, сидя на чердачном окне соседской крыши, смотрела на них спокойными, неузнающими глазами. Тогда тетушка взяла с тарелки один пирожок и, громко зовя обеих кошек, вышла из галереи на открытую лестничную площадку.- Ананаци, Апапаци! - звала тетушка на весь двор, но раньшэ, чем кошки, на призыв ее отозвалась Белка. Она вырвалвсь из рук Соньки и побежала наверх.- Ну, Белочка,- громко сказала тетушка,- ты свою долю уже получила, а я хочу накормить моих дорогих кошечек. Ананаци! Апапаци! - громко звала тетушка, но Ананаци, которая сидела у открытого чердачного окна, даже не шевельнулась.

Только кошки бывают такими, подумал Чик. Собака никогда так не сделает. Собака или прибежит на зов хозяина, или, если не прибежит, всем своим видом покажет, что она обижена на хозяина или боится его. Но так вот прямо смотреть в глаза хозяину и совершенно никак не выдавать своего отношения к нему умеют только кошки.

В конце концов Апапаци откуда-то прибежала, а тетушке надоело звать Ананаци.

- Ешь вместе с Белочкой, если эта дура по чужим чердакам шатается,- сказала тетушка и, как понял Чик, разделила пирожок между кошкой и собакой. Это понял не только Чик, но и Ананаци. Поняв, что ее больше не зовут, а пирожок разделен, она громко и жалобно мяукнула.

В это время тетушка возвращалась на свое место, а тетя Тамара, пользуясь тем, что двор исчез из поля зрения тетушки, быстро подошла к бочке и, сунув туда ведро, наполнила его водой и ринулась назад. Но в это время мяукнула Ананаци, и тетушка на полпути назад открыла одно из окон галереи и стала громко укорять Ананаци за то, что та, когда ее просили, не пришла, а теперь жалобно мяукает.

Одновременно она проследила за тетей Тамарой, которая с ведром дождевой воды шла к себе, думая, что ее никто не видит. Продолжая укорять Ананаци, тетушка сказала несколько слов о некоторых, которым слаще украсть, чем попросить у хозяйки, которая, если с ней обращаться по-хорошему, готова поделиться последней рубашкой, а не то чтобы ведром дождевой воды.

Несколько мгновений тетушка ждала, но тетя Тамара ей ничего не ответила, и тень возможного скандала, легшая на двор, потихоньку рассеялась.

- Ну, и сиди там, дурочка,- сказала тетушка, обращаясь к Ананаци.

Тетушка подошла к столу, но, увидев, что чай уже допит, вдруг сказала:

- А знаете что" Я угощу вас настоящим турецким кофе.

- Ну что вы,- отвечала Евгения Александровна,- мы с вами так славно почаевничали...

- А теперь покофейничаем,- уверенно сказала тетушка,- тем более, вы у себя а России понятия не имеете, что такое настоящий турецкий кофе.

Тетушка опять вошла в кухню, где у нее стояли примуса и керосинки. Возможность заново приступить к угощениям вдохновляла ее. Она даже запела свой любимый романс:

И в тот час упоительно]'! встречи Только месяц в окошко глядел...

Чику почему-то страшно нравилась эта песня в исполнении тетушки. В сущности, никакого другого исполнения он не знал, но в тетушкином исполнении эта песня казалась ему очень красивой.

- Пойду посмотрю, как готовится кофе по-турецки,- сказала Евгения Александровна и, улыбнувшись Чику, словно извиняясь, что тетушка вокруг нее столько хлопочет, встала и ушла к тетке.

Чик заранее жалел ее, предвидя будущее разочарование, но помочь ничем не мог да и охоты не было. Ему во что бы то ни стало надо было вырваться к морю, а он до сих пор ничего не придумал, чтобы получить разрешение у тетушки.

Чик одного никак не мог понять, как это люди, живущие у моря, не любят ходить на море. А таких было очень много. Тетушка тоже была такой.

По своей воле Чик ни одного бы дня не пропустил, чтобы не выкупаться в море. Он любил море в любую погоду.

И смешно сказать, но каждый раз, когда он ходил на море, перед самой встречей с морем у него возникало страшное волнение, которое он ничем не мог объяснить. Оно было похоже на страх, что вдруг моря не окажется на месте, или какие-то силы помешают с ним встретиться, или вдруг милиция запретит купаться.

Однажды Чик купался в море, когда был шторм около трех баллов. В тот день вообще мало кто купался, и тем более Чику было лестно. Дожидаясь самой большой волны, Чик, умирая от страха, бесстрашно приближался к ней, стараясь поднырнуть под волну, пока выгнутый гребень с замедленной яростью не опрокидывался над ним, не успев подцепить Чика.

Со стороны посмотреть, кажется, что вот-вог человека раздавит многотонная масса воды, а на самом деле, если ты успел поднырнуть под гребень, волна перепрыгивает через тебя, как нерасчетливый хищник.

Но если ты успел поднырнуть под опасную волну, ты должен следить в оба, чтобы не оказаться под ударом следующей. На этом многие попадаются.

Чик сам на этом однажды попался, но отделался только длинной наждачной царапиной на ноге. Прибойная волна со страшной силой взболтнула его, потом проволокла по песку и презрительно выбросила на берег. От обиды и перенесенного страха Чик тогда немного .прослезился, но, к счастью, никто ничего не заметил, потому что он и так был весь мокрый. С тех пор Чик стал гораздо внимательней.

...Но если гы отплыл от опасной зоны прибоя и катаешься на волнах, ты должен помнить, как надо выходить на берег. Дело в том, что некоторые малоопытные пловцы, возвращаясь на берег, вдруг начинают чувствовать, что сколько они ни гребут, а с места почти не двигаются. И они, не понимая, в чем дело, теряются, и иногда возможны несчастные случаи из-за этого.

Когда ты находишься по ту сторону линии прибоя, но достаточно близко от нее, на тебя действует течение откатной волны. Но внешне это течение незаметно, потому что проходит под водой.

И вот неопытный человек, находясь в нескольких метрах от линии прибоя, никак не может понять, почему он к ней никак не подплывет. И его охватывает дикий страх, он начинает бешено и бесполезно грести, быстро устает, и тогда все может случиться.

А надо, если не хватает сил перегрести встречное течение, отдаться волне и она сама тебя вынесет Но, и отдаваясь волне, надо держаться у самого гребня и в то же время не давать себя втащить на гребень, чтобы не оказаться в опасном водовороте прибоя.

Чик даже удивлялся, почему на пляже не вывешивают такие плакаты или таблички, рассказывающие, как надо вести себя человеку, который решил купаться во время шторма. Ну, шторм, конечно, слишком громкое слово, но все-таки.

Чик готов был сам написать такую инструкцию, если бы у него кто-нибудь попросил это сделать. Но он понимал, что такой инструкции никогда не вывесят, потому что купаться, когда волнение больше двух баллов, вообще запрещено. А если человек не знает о запрете? А если человек вроде Чика и некоторых других людей и знает о запрете, а все равно лезет в воду?

Однажды Чик, придя на море, услышал, что тут на днях утонул человек - несколько дней море штормило. Но Чик не придал значения этому слуху- мало ли что говорят. С детства он слышал про утонувших людей, но никогда не видел настоящего утопленника. И вдруг Чик услышал, что нашли утоп-пенника. Чик лежал на теплой гальке и отдыхал, когда услышал про это.

Он поднял голову и увидел множество людей, сгрудившихся у края пляжа и глядевших в море, все время показывая на что-то.

Многие спешили присоединиться к этой толпе, а некоторые даже бежали, подгоняемые смесью любопытства, ужаса, что с человеком может случиться такое, и тайной радостью, что это случилось с каким-то другим человеком, а не с тобой.

Чик это понимал, потому что его самого охватило именно такое любопытство. Он подбежал к толпе, но, сколько ни вглядывался в море, ничего не мог разобрать, и все время ему хотелось думать, что ничего такого не может быть.

А между тем толпа, обрастая все новыми и новыми людьми, двигалась вдоль моря и все время показывала на какую-то точку, которая тоже двигалась в воде.

Чик долго никак не мог разглядеть эту точку. И он все время спрашивал у одной женщины, стоявшей рядом с ним, а та все показывала на эту точку, которая время от .времени всплывала в воде и снова исчезала.

Наконец Чик в самом деле уловил эту точку, это пятно, означающее человека, но никакого сходства с человеком че имеющее.

Когда Чик разглядел это слегка розовеющее пятно, ему стало удивительно, что он его до сих пор не замечал. И потом, когда один мужчина подошел к Чику и стал строго спрашивать, почему другие видят утопленника, а он не видит, Чик сам стал ему показывать на это пятно, то исчезающее в мутной воде, то снова на мгновение появляющееся. И этот человек тоже долго не мог поймать глазами это пятно, потому что мгновения, когда Чик показывал на пятно, хватало, чтобы оно исчезло под водой

Оно, это страшное и таинственное пятно, приближалось к берегу наискосок, потому что так тянуло течение.

Вдруг появились на берегу два спасателя. Один из них-молодой, тонкий парень лет восемнадцати, другой - мужчина лет тридцати, геркулесовского сложения.

Они подтащили к самой кромке прибоя лодку, дождались мгновения, когда к берегу шла самая маленькая волна, и потащили лодку прямо в пену прибоя. Геркулес вскочил в лодку и схватился за весла, а юный все толкал ее и, выскочив за линию прибоя, вскарабкался в лодку.

Когда они близко подплыли к этому пятну, тот, что был помоложе, вынул со дна лодки веревку с петлей. То проваливаясь в ямину, то подымаясь на гребне волны, они несколько раз осторожно подходили к этому таинственному пятну, но словно не решались слишком близко к нему подойти. С берега казалось, что они боятся повредить утопленника, наехав на него лодкой. И это было странно. В конце концов спасатель, тот, что был помоложе, накинул на тело петлю и, видно, удачно, потому что старший стал грести к берегу и веревка натянулась.

Они опять проскочили линию прибоя, и было мгновение, когда лодка почти висела в воздухе, держась на воде только кормой, и весла беспомощно трепетнули в воздухе, а потом младший, не бросая веревку, выскочил из лодки, а вслед за ним и старший, и оба, по пояс в белой пене прибоя, тащили свой груз, младший тянул веревку, а старший порку

И уже на берегу младший продолжал тянуть и тянуть веревку, а потом, обернувшись к какому-то парню в толпе, сказал:

- Помогай, чего стоишь!

И парень молча взялся за веревку, и Чик почувствовал, что это не случайный человек, и угадал в толпе прошелестевшие слова.

- Его товарищ...

Чик вместе с толпой с ужасом следил, как тело человека, на мгновение скрывшись в буруне прибоя, было выволочено на берег и лежало сейчас в нескольких метрах от Чика.

То, что Чик увидел, потрясло его, как ничто в жизни не потрясало. Чик видел труп примерно двадцатилетнего юноши в красных трусиках с какими-то синими пятнами на теле и с побелевшими ладонями, изъеденными и размытыми морской водой. Такие изъеденные водой ладони бывали у женщин после долгих стирок, вспомнил Чик.

Но у женщин это почему-то не бывало страшно, а здесь было. Было страшно все тело, местами тоже изъеденное морской водой.

Чика пронзила мысль, хотя он этого до конца не осознавал, его пронзипа мысль о беззащитности человека, его слишком большой телесной хрупкости.

Чик помнил, что в деревнях и в городе ему приходилось видеть мертвых животных, и эти животные гораздо дольше сохраняли сходство со своим живым обликом.

А здесь Чик видел труп, который пробыл в воде всего, может, двое, может, трое суток.

И Чик ощутил тогда, хотя и не осознал этого, очень важную для себя мысль.

Он подумал тогда: не может быть, чтобы человеческая жизнь вся умещалась в размеры этой жизни, случайно оборванной штормовым морем. Это было бы слишком жестоко и бессмысленно. Именно тогда, до конца не осознавая эту мысль, Чик с огромным тайным упрямством решил, что человеческая жизнь - это обязательно что-то большее, чем существование в пределах случайной или неслучайной смерти.

- Вот видите! - грубо крикнул молодой спасатель, глядя на толпу и показывая на труп.- Вот что с вами будет, если во время шторма вздумаете купаться...

Потом пришел милиционер, прибыла машина <Скорой помощи>, толпа стала редеть, и Чик тоже ушел. Он ушел, стыдясь своих суетных вопросов, которые задавал в толпе еще до того, как увидел труп. Он все хотел узнать, как именно погиб этот парень, но никто толком ничего не знал, да и дело, как понимал теперь Чик, было не в этом.

Он почувствовал, что море, которое он так любил, может быть жестоким и равнодушным, но все равно он его любил, как любят жизнь, зная, что она может быть и равнодушной и жестокой, и все-таки упрямо ожидая от нее чуда счастья.

После того, как Евгения Александровна ушла к тетушке на кухню, Чик и дядя Коля остались, можно сказать, один на один. Как только они остались вдвоем, дядюшка сразу же уставился на Чика, чтобы выяснить, собирается его Чик дразнить или не собирается.

Именно вот этим вопросительным выражением лица, выдающим попытку определить, собирается Чик дразнить его или нет, дядюшка каким-то образом настраивал Чика подразнить его даже тогда, когда сам Чик не думал об этом.

Чику сейчас было не до дядюшки. Ведь он все еще никак не мог найти подходящий случай, чтобы попросить у тетушки разрешения идти на море. Должен же он, наконец угадать такое ее настроение, когда она все на свете разрешит, лишь бы ее в эти минуты не беспокоили!

Сейчас Чик раскаивался, что не попросил у нее разрешения, когда она рассказывала о встрече с принцем Ольденбургским. Он боялся раньше времени рисковать, зная по опыту, что после принца она обязательно прихватит рассказ о персидском консуле, за которого она вышла замуж, потому что тот ей не давал проходу - так она ему нравилась.

Это был гораздо более увлекательный и затейливый рассказ с авантюрным сюжетом, потому что на ухаживания знатного иностранца, на все подарки и знаки внимания тетушка отвечала персидскому консулу: <Нет!> В конце концов она ему сказала, что он рыжий, а ей не нравятся рыжие мужчины. И тогда персидский консул признался ей, что он на самом деле брюнет, а волосы и бороду красит в рыжий цвет, потому что в Персии очень редко встречаются рыжие и поэтому в персидских краях рыжий цвет высоко ценится.

И в самом деле, вскоре персидский консул волосами на голове и бородкой почернел, как ворон, и тетушка стала относиться к нему гораздо нежней.

Но, оказывается, с персидского консула день и ночь не сводили глаз люди из ЧК. И они были сильно взволнованы тем, что рыжий персидский консул вдруг почернел. Они никак не могли понять, с какой целью он стал черным. Они предполагали, что он выполняет задание английской разведки, но почему он из рыжего стал черным, они никак не могли понять.

И тогда они вызвали тетушку и очень вежливо с ней говорили, прося дать разъяснения по этому вопросу. Тетушка сказала им то, что она знала. Она сказала им, что он сватается к ней, а она, не выносящая рыжих мужчин, призналась ему в этом. И в ответ на ее честное признание консул сказал, что до сих пор красил волосы, но если ей не нравятся рыжие мужчины, то он с удовольствием перестанет краситься.

Тогда человек из ЧК, который с ней говорил, сказал, что он удивляется ее наивности, и, если она действительно уверена, что естественный цвет волос у консула черный, так пусть она им принесет несколько волосинок для анализа. Она это сделает, сказал ей человек из ЧК, если она, конечно, патриотка.

Тетушка очень удивилась такому предложению, но потом решила, что тут нет ничего такого страшного, потому что она вертела персидским консулом, как хотела.

Во время одной из встреч с персидским консулом она сказала ему, что хочет попробовать сделать ему более модную прическу. Персидский консул не только согласился, он был вне себя от радости. Тетушка вынула гребень из собственных волос и, как бы шутя, стала перечесывать персидского консула. Почувствовав руки тетушки у себя на голове, персидский консул был вне себя от блаженства. Он даже слегка заснул, пока тетушка вычесывала из его головы нужные для химического анализа волосинки.

Вычесанные из головы персидского консула волосы она отнесла в ЧК, и оттуда через некоторое время ей сообщили, что химический анализ волос доказал, они действительно крашеные.

Тут тетушка сильно рассердилась на персидского консула и сказала ему, что он обманщик, что он и в самом деле рыжий человек, а только перекрасил свои волосы в черный цвет, чтобы угодить английской разведке и загубить ее цветущую молодость.

И тогда персидский консул пал на колени и заплакал, говоря, что волосы у него действительно крашены в черный цвет, но в действительности они никогда не были рыжими, а были черными, но он поседел согласно возрасту и не хотел перед ней, такой молодой, показаться старым.

Тут тетушка обрадовалась, говоря, что ей седые мужчины нравятся, подняла его с колен и вышла за него замуж, и вскоре они уехали в Персию. На этом месте рассказ терял всякое правдоподобие и обычно обрывался.

Чик рассчитывал именно во время этого рассказа прервать тетку и попросить отпустить его на море, но он не знал, что тетушка еще вздумает делать кофе по-турецки и скорее всего сейчас там, в кухне, рассказывает эту историю. Чик вздохнул и снова вспомнил о море.

...В тот день Чик был на море с дядюшкой. Дядюшка сидел на конце причала и ловил рыбу своей безопасной для рыб, лишенной крючка удочкой. Разве что найдется настолько глупая рыба, что тяпнет свинцовое грузило и проглотит его. Чик знал, наблюдая за дядюшкиными опытами, что настолько глупых рыб в Черном море не водится.

Метрах в пятидесяти от берега какой-то человек ловил рыбу с лодки. Чик довольно близко подплыл к этой лодке и следил, как человек ловит рыбу.

Чик знал этого человека немного, но тот его вряд ли знал. Этот человек жил рядом со спортплощадкой и вечно скандалил со спортсменами, когда к нему во двор залетал мяч. Он боялся, что мяч разобьет одно из окон его дома, но на памяти Чика ни разу окно не было разбито, а этот жилец приходил в необыкновенную ярость, если мяч падал близко от его дома.

Сейчас он ловил рыбу на закидушку. Одну снасть он держал в руке, а две другие, намотанные на бамбуковые прутики, свисали за бортом. Сами бамбуковые прутики были воткнуты в борт лодки. Если рыба начинала клевать, бамбуковые прутики слегка прогибались, и рыбак брался за шнур, привязанный к бамбуковому прутику.

Два раза при Чике рыбак снял рыбу - со своей закидушки и с той, которая была привязана к бамбуковому прутику. Первый раз это была розовая барабулька, а второй раз великолепный серебряный ласкирь величиной с мужскую ладонь.

Без особых и даже без всяких признаков радости рыбак оба раза снял рыбу с крючка, бросил ее на дно лодки и снова наживил крючки.

Чик следил за ним метрах в десяти от лодки, чтобы не мешать ему рыбачить и в то же время все видеть самому.

Рыбак этот время от времени смотрел в сторону берега, словно ждал кого-то, с кем договорился рыбачить, а тот все не приходил.

Потом Чик догадался, что рыбак этот следит за его дядюшкой.

- Хочешь заработать миллион"- вдруг спросил он у Чика.

Чик улыбнулся из воды, показывая, что он понимает, что человек шутит.

- Серьезно говорю, - без всякой шутки отвечал ему рыбак и, наживив крючки на закидушках, бросил за борт снасти, - только если ответишь на один вопрос...

Он сделал рукой движение, как будто отсчитывает Чику бесконечные деньги.

- Какой вопрос? - заинтересовался Чик и как бы на правах заинтересованного человека поближе подплыл к лодке. Чику ужасно хотелось попроситься в лодку порыбачить.

- И что делает этот человек на причале? - кивнул рыбак, явно имея в виду дядю Чика. - Наживка не вижу, рыба не вижу и крючки то же самое. - Он загнул три пальца и посмотрел на Чика, как бы предлагая ему решить уравнение с тремя неизвестными.

- Это мой дядя, - сказал Чик, - он просто так развлекается.

- Как просто так? - удивился рыбак.- Он что, малохольный"

- Немножко,- сказал Чик.

- Тогда совсем другое дело, - сказал рыбак и, пальцем поддев шнуры на обеих закидушках, намотанных на бамбуковые прутики, попробовал, нет ли клева,- почему сразу не сказал".,. Я думал, шпион какой-то...

<Когда, интересно, я ему мог сразу сказать>,- удивился Чик.

- Дядя, - сказал Чик, - можно мне с вами порыбачить"

Человек посмотрел на Чика, стараясь, как показалось Чику, найти в его облике черты опасной родственности с дядей.

- А залезть можешь" - спросил рыбак.

- Смогу,- сказал Чик и осторожно подплыл к корме. Чик ухватился за корму и, изо всех сил выпрыгнув из воды, сумел перевесить себя в лодку и потом уже вползти в нее.

Хозяин лодки снял с бамбукового прутика одну из закидушек и передал Чику. У него были густые черные усы и то горделивое выражение лица, какое часто бывает у очень глупых людей.

- Если будет клевать, сразу не дергай, - сказал он Чику с таким видом, словно Чик только что дал слово сразу дернуть за шнур при первой же поклевке.- Сразу не дергай, - снова повторил он ворчливо и вдруг добавил: - А дядя твой кушает нормально"

- Да, нормально, - ответил Чик, - только у него аппетит больше, чем у нас.

- Ты смотри, - удивился рыбак, - значит, все кушает, что мы кушаем?

- Да,- сказал Чик,- все...

Чик давно заметил, что глуповатые люди довольно подробно и с большим удовольствием интересуются жизнью дяди. По наблюдениям Чика, им приятно убедиться лишний раз в достаточно значительном расстоянии между умом дяди и их собственным умом.

- Я, например, - сказал хозяин лодки, - когда кушаю дынь, начинаю чихать и чихаю иногда до двадцати раз...

Чик косвенно польстил ему, сказав, что дядя с большим удовольствием ест арбузы и дыни и при этом никогда не чихает.

Хозяин лодки спрашивал подробности о жизни дяди. Чик ему отвечал, не переставая прислушиваться к своей леске.

Сначала, когда он начал говорить с хозяином лодки, у него вроде несколько раз клюнуло, но он выдержал характер и не стал дергать шнур. Потом у Чика перестало клевать, а хозяин лодки все расспрашивал про дядю, а сам за это время вытащил одну колючку и одну барабульку. Чику стало обидно.

- У меня что-то совсем не клюет, - сказал Чик с обидой в голосе.

- У тебя, наверно, уже склевала, - сказал хозяин и, прислушавшись к собственному шнуру, подсек рыбу. - По-моему, барабулька будет...

В самом деле, он вытащил барабульку, снял ее с крючка и, продолжая держать ее в руке, поднес к лицу.

- Минэ все интересует, - сказал он, - вот я смотрю на рыбу и думаю: <Это рыба барабулька>. Но минэ интересует, что она думает, когда смотрит на минэ...

Он бросил барабульку на дно лодки, где та, по-трепетав, затихла. Чик вытащил свой шнур и в самом деле убедился, что крючки на обоих поводках пустые.

Чик никогда в жизни по-настоящему не рыбачил, но он постарался скрыть это от хозяина лодки.

Хозяин лодки наживлял ему крючки, и Чик жадно вглядывался, как тот берет в руки креветку и, начиная с хвоста, продевает ее всю в крючок, иногда отламывая головку, иногда оставляя.

Чик спросил у него, почему он так делает, хозяин ответил, что рыба боится креветок с длинными усами и потому таким креветкам он отламывает голову. Чик обратил внимание на то, что у хозяина лодки тоже были большие усы.

Чик закинул свой шнур и, когда грузило легло на дно, сразу почувствовал удар какой-то рыбы. Чик замер в ожидании нового удара. Через минуту он почувствовал сдвоенный удар и подсек какую-то рыбу. Чик стал вытаскивать шнур и, чувствуя пальцами тяжесть живой, упирающейся рыбы, испытал настоящее счастье.

- Главное, не давай слабину, - сказал хозяин, радуясь за Чика, и внезапно сам подсек рыбу и стал тянуть ее вверх.

Чик, наклонившись к воде, увидел, как в глубине проблеснула его рыба и блеск ее становился все ярче и ярче, а хозяин тоже поймал рыбу, и почти одновременно они вытащили свой улов. Чик держал большого, дрожащего и бьющегося в руке ласкиря, а хозяин, поймавший барабульку, показывал Чику, как надо действовать, когда рыба поймана.

Хозяин лодки вытащил изо рта рыбы крючок, причем сделал это так ловко, что наживка так и осталась на крючке. После этого он демонстративно бросил рыбу на дно лодки и так же демонстративно бросил леску за борт.

Чик вытащил крючок изо рта своего ласкиря и, стараясь действовать в ритме, который продемонстрировал ему хозяин, бросил конец своей закидушки на дно лодки, а великолепного, бьющегося, большого, плоского ласкиря бросил в море.

Рыба влетела в воду как бы с радостным вскриком: <Идиот!> Чик почувствовал неимоверную гооечь потери.

- Ты от своего дяди далеко не ушел, - сказал.хозяин лодки.-Ты разве не понял минэ?

- У меня как-то нечаянно получилось, - сказал Чик, чуть не плача.

- Ничего,- утешил его хозяин,- бывает... Я, например, когда кушаю дынь, до двадцати раз могу чихать. Ни один дохтур, ни один профессор нэ может сказать, почему это получается. И в Тифлисе и в Баку я спрашивал у профессоров, почему так получается. Никто ничего не может сказать. Не надо, говорят, кушать дынь, не будешь чихать. Это я и без профессоров знаю. Ты минэ скажи, почему чих получается и почему до двадцати раз иногда чихаю, а больше двадцати раз никогда не получается...

Чик никак не мог взять в толк и даже решительно отказывался понимать, какое отношение имеет так глупо упущенный им ласкирь к чиханию хозяина лодки.

Через некоторое время хозяин, увидев чайку, севшую на воду недалеко от лодки, сказал:

- На воде сидит питичка под названием чайка. Это я думаю про нее, но что она про минэ думает, вот что минэ интересно...

Несмотря на странные разговоры хозяина лодки, рыбалка получилась прекрасная. Чик поймал три барабульки, двух ласкирей, шесть колючек и одну морскую иглу - серебристую длинную рыбу с клювом водоплавающей птицы.

Чик сделал себе небольшой кукан из кусочка лески и навесил на нее всю свою добычу.

Хозяин подвез его к причалу и на прощание сказал:

- Видишь во-о-н там гора?

Чик посмотрел, куда тот показывал, и увидел конусообразную вершину далекой-предалекой горы.

3. <Юность> - 6.

- Минэ интересно, что есть за этой горой. Тысячи рублей не жалко, если кто-нибудь скажет, что есть за этой горой.

Пока Чик сходил с лодки и объяснял дяде, что пора сматывать удочки, возле лодки столпились отдыхающие и рассматривали улов. Особенно удивлялись люди морской игле, а хозяин лодки охотно объяснял названия и повадки различных рыб.

Когда дядюшка смотал удочку и они уходили с причала, Чик напоследок услышал голос хозяина лодки

- Я, например, когда кушаю дынь, до двадцати раз чихаю... Минэ интересно

<Кажется, переосторожничал>,- подумал Чик, возвращаясь к действительности. И так как дядюшка продолжал смотреть на него в ожидании подвоха, Чик почти машинально скатал крошку хлеба и вяло махнул рукой, сделав вид, что кидает в него этот катыш.

Дядюшка мгновенно затвердел всем телом, уставился на Чика зелеными глазами и даже подался немного вперед, показывая готовность дать отпор любым проискам Чика.

И тут Чика осенило! Надо подразнить дядю, чтобы он начал бузить, как это бывало раньше, и тогда тетушка может отпустить его на море, попросив 4HKJ пойти с ним, как разумную, сопровождающую силу!

Чик набрал полные легкие воздуху и, напрягая лицо, как если бы надувал футбольный мяч, подул в сторону дядюшки. Между ними было около четырех метров, и вряд ли дуновение Чика достигало до дяди Коли, но тот сразу же принял меры срочной санитарной обороны.

33

- Дурачок, - сказал дядюшка и быстро перевернул свою кружку, из которой он обычно пил чай, чтобы воздух, испорченный пребыванием внутри Чика, не коснулся этой священной посуды. Из тех же санитарных соображений после этого он ладонью прикрыл лицо, но так, чтобы и лицо было защищено и он мог продолжать следить за Чиком.

Чик с новой силой набрал воздух в легкие и снова подул на дядю. Чик дул в него, как дуют в костер, чтобы он разгорелся. Сейчас Чик старательно раздувал в нем пламя безумия.

- Дурачок, с ума сошел! - крикнул дядя.

- Чик, что там еще?! - крикнула тетушка с кухни, где она варила кофе и откуда Чика не было видно.

- Не знаю, - ответил Чик, продолжая глядеть на дядю, - он ко мне придирается... - Говоря это, Чик пожал плечами.

Дядюшка не столько понял его слова, сколько понял пожатие плеч как выражение полного неведения Чиком причины дядюшкиного гнева. Чик знал, что это его еще больше разозлит.

- Дурачок, дразнит, дразнит! - закричал дядя в сторону кухни. Потом он быстро повернулся к Чику, чтобы не пропустить мгновения, когда Чик снова начнет его дразнить.

Чик услышал тетушкины шаги. По мягкому звуку шагов было понятно, что она несет полный джезвей кофе.

Чик, не спуская глаз с дядюшки, тяжело вздохнул и снова направил струю воздуха в сторону дяди. И теперь формально можно было считать, что Чик и сейчас и раньше только тяжело вздыхал, а не дразнил дядю. И дядя эту его новую уловку хорошо понял, и она вызвала новый прилив его гнева.

- В чем дело" - спросила тетушка и, продолжая держать в одной руке дымящийся, пахнущий ароматом свежезаваренного кофе, джезвей, другой приподняла две кофейные чашечки, стоявшие на столике дяди, переставила их на общий стол и разлила в них кофе. Сначала понемногу в обе чашечки, чтобы каймак разделился поровну, а потом остальное. Струя кофе из джезвея выливалась замедленно и маслянисто, и было видно, что кофе очень густой. Чик не любил такой кофе, но смотреть на эту густую маслянистую струю было приятно.

Разлив кофе, тетушка уселась на свое место и усадила Евгению Александровну. Гостья сидела спиной к дяде Коле, и это теперь приводило ее в некоторое беспокойство, хотя она из приличия старалась делать вид, что совершенно спокойна за свей затылок.

- Ну, в чем дело" - несколько раздраженно спросила тетушка, уловив во взгляде дядюшки ожидание справедливого наказания Чика. На этот раз она свой вопрос сопроводила нетерпеливым жестом, заранее признающим вздорными все его претензии. Жест ее дядюшке явно не понравился.

- Воздух кидает в Колю! - отвечал дядюшка гневно и потряс ладонью, повторяя тетушкин жест, на этот раз означающий, что вздорность претензий свойственна не ему, а скорее ей.

Тетушка посмотрела на Чика.

- Я только вздохнул,- сказал Чик,- а ему показалось, что я дышу на него.

- Совсем спятил" - спросила тетушка и, чтобы он ее лучше понял, слегка посверлила указательным пальцем свой висок.

Тут тетушка допустила ошибку. Видно, она была слишком увлечена своей беседой с Евгенией Александровной и хотела побыстрей отделаться от этого меленького недоразумения. Кроме того, она хотела показать новому человеку, что она всегда контролирует положение и сумасшествие дяди скорее забавно, чем опасно.

Оскорбительность предположения, что он спятил, окончательно вывела дядюшку из себя. Он вскочил со своего стула, подошел к столу, за которым сидела тетушка и, низко наклонившись в ее сторону, спросил с гневным удивлением:

- Я спятил"!

Он спросил это, отчасти как бы не веря своим ушам, тем более, что был глуховат.

- Да, ты,- спокойно ответила тетушка, положив горящую папиросу в пепельницу и прихлебывая кофе. Всем своим поведением она показывала Евгении Александровне, что ей незачем волноваться, что все это сущие пустяки. Евгения Александровна слегка побледнела, когда дядюшка вскочил с места й подошел к их столу.

- Это ты спятила!!! - крикнул дядюшка и погрозил тетушке пальцем. Потом он посмотрел на Чика с еще большим укором и, погрозив ему пальцем, добавил с не меньшей убежденностью: - Это он спятил!!!

Потом он посмотрел на Евгению Александровну с выражением гневного укора, но и с желанием разобраться, на чьей она стороне. Видимо, не определив этого, он отвернулся от нее, и по выражению его лица можно было понять, что он оставляет за собой право высказаться об этой малознакомой женщине несколько позже, когда прояснятся ее позиции.

Под взглядом дядюшки Евгения Александровна побледнела еще заметней.

- Кажется, он бузить начинает,- сказала тетушка, глубоко вздохнув и теперь входя в роль угнетенной женщины, вынужденной во цвете лет быть сиделкой при тяжелобольном брате.- Господи, за что такое наказание?

- Как бы дверь не начал кромсать,- добавил Чик, напоминая об одном из ближайших этапов нарастания дядюшкиного гнева. В самом деле, в таких случаях, если гнев его ничем не погасить, он начинал со страшной силой хлопать какой-нибудь из дверей, так что известка с потолка сыпалась на пол.

Дядюшка продолжал смотреть на тетю, ожидая от нее последней искры, не хватающей ему для сокрушительного взрыва. Когда Чик сказал про дверь, Евгения Александровна беспокойно забегала глазами. Тетушка ничего не ответила, а только скорбно вздохнула, поникнув головой.

- Сегодня жарко - как бы объясняя дядюшкино состояние, напомнил Чик.

- Ах, да! - ожила тетушка и хлопнула себя по лбу.- Я же совсем забыла... Чик, я тебя очень прошу, сходи с ним на море...

- Хорошо,- сказал Чик, стараясь ничем не выдавать своей радости.

Дядюшка не меньше Чика любил море. Но без, взрослых его отпускали только в очень жаркие дни' с Чиком. В жаркие дни на него что-то находило или

считалось, что может найти, а море действовало на

него успокаивающе.

- Море,- сказала тетушка веско, словно щелкнула ножницами, перерезавшими тлеющий бикфордов шнур.

- Море?! - переспросил дядя, как бы не веря своим глуховатым ушам. Теперь голос у него был почти дружелюбный.

- Да, море,- повторила тетушка, снова зажигая недокуренную папиросу и показывая Евгении Александровне, что заминка была совершенно случайной и она, тетушка, как всегда, полностью контролирует положение.

- Можешь взять,- добавила тетушка, видя, что Чик снова принялся отгонять мух от персика.

Чик осторожно взял персик, надкусил его сочащуюся нежную плоть и, прежде чем оторваться от надкуса, всосал в рот излишки сока, чтобы он потом не капал с персика и не пропадал.

- Море, море,- радостно забормотал дядюшка и, уже так же радостно обращаясь к Евгении Александровне, стал объяснять ей проступок Чика, окрашивая его в юмористические тона.- Мальчик фу, фу! - показывая, что Чик дул в его сторону, объяснял дядюшка, похохатывая над глупым чудачеством Чика.- Мальчик, дурачок-Дядюшка пошел в комнату за своей удочкой, которая стояла возле его кровати. -

- Так на чем я остановилась" - спросила тетушка, прихлебывая уже остывший кофе.

- Вы говорили, что к вам стал свататься персидский консул...

- Да, консул,- подтвердила тетушка,- он проходу не давал ни мне, ни моему отцу...

Через пять минут Чик спускался с лестницы вместе с дядей Колей, у которого за плечом торчала вполне оснащенная удочка, если не считать такой маленькой детали, что на конце лески не было крючка.

- Разрешила? - хором спросили реЬята, видя Чика, спускающегося с лестницы вместе с дядей.

- Разрешила,- ответил Чик и добавил: - Только дядю надо будет напоить водой с сиропом...

Чик все-таки чувствовал некоторые угрызения совести из-за того, что добился разрешения таким коварным способом. У Чика было сорок копеек, но их хватило бы только на один стакан. А этого для дяди было мало.

- Конечно,- согласился Оник, понимая, что финансовое бремя, как обычно, ляжет на него.

- С двойным сиропом,- жестко добавил Чик.

- Конечно,- снова подтвердил Оник. Ведь недаром он был не кем-нибудь, а сыном Богатого Портного.

Евгений Евтушенко

Чужие несчастья

Есть еще в мире

счастливые семьн-семеечки, те, для которых умеючи жить -

это думать не смеючи, те, для которых несчастья чужие -

досадные мелочи.

Знаю дома,

где попотчуют вас разносолами и разговорами самыми развеселыми, только боятся хозяева,

словно ожога,

если затронешь

неловкую тему

несчастья чужого.

Деодорант в туалете

с мордой собачьей умильной, только мне кажется,

пахнет пенькою намыленной. Чудится мне -

над гостями веревка витает, будто себя в этом доме хозяйкой считает. Здесь говорить о несчастьях чужих

посчитают невежливым.

В доме веревки

не говорят о повешенном.

О

Если люди

в меня входят, не выходят

они из меня. Колобродят внутри,

хороводят, сквозь мою немоту гомоня. Мудрецами и дураками переполнен -

вконец извели, так что кожу мою каблуками пробивают

они

изнутри. Дайте чуточку отдышаться! Невозможно!

Я перенабит приносившими столько счастья.

наносившими столько обид.

Что со мною случилось такое!

Что мне делать с громадной толпою

в моей собственной малой груди -

хоть милицию в ней заводи!

Стал немножечко я сумасшедший,

ибо там,

в потаенной тени, ни одной я не бросил из женщин, и меня не бросали они. Всскрешення дружб неуклюжи, как стараньем себя ни тирань, но терял я друзей

лишь снаружи,

а внутри

никогда не терял. Те, с кем в жизни ругался,

сдружился, те, кому только руки пожал, стали новой поджизненной жизнью, как безогненный тайный пожар. Все, что создал мой суетный гений из мельканья снегов и дождей - не собранье моих сочинений, а собрание этих людей. Невозвратного возвратнмость, как летящий назад водопад. Кто погибли - .

во мне возродились, кто еще не родились -

вопят.

Население слишком большое, непосильное для одного, но душа не была бы душою, если б не было в ней никого.

Начинающим

Удручающая деловитость брезжит

в некоторых новичках. Умрачающая беловитость строк,

не корчившихся

в черновиках. В стиходелии аккуратненьком с разудалым концом-молодцом бесхарактерность стала характером, а безликость - лицом. Я прошу,

как отчаянной смелости, мастерства неумелости! Я прошу, словно подвига, слова подлинного! Как писать н о чем -

не выспрашивайте.

Жизнь спросите,

и стойте на том. Поэтическое бесстрашие - это страх перед чистым листом. Что за творческое состоянье - знать не знаю.

Секрет небольшой:

он -

в растаиваньи расстоянья между словом и нашей душой. Никакое не осиянье,

а нелегкая благодать-

состояние несостоянья в слове

то, что под словом,

предать.

С кем ты, вьюноша,-

с ночью вьюжною или с рекомендацией нужною в долгожданный писательский рай! С кем ты -

с Мастером

ипи с Вопандэм!

С кем ты -

с маслицем

или с голодом!

Выбирай.

Марьина Роща

Марьина-шмарьина Роща.

Улицы, как овраги.

Синяя мятая рожа

ханурика-доходяги.

Здесь у любого мильтона

снижен свисток на полтона,

а кобура пустая -

стырит блатная стая.

Финка в кармане подростка,

под футболиста прическа,

и на ботинке - зоска,

ну а в зубах - папироска.

В эти прекрасные лица

нас изрыгнула столица,

как второгодников злостных,

е шкопу детей подвопросных.

Каждому педсовету

выхода не было проще:

<Что с хулиганами! В эту,

в ихнюю Марьину Рощу>.

Норовы наши седлая,

нас приняла, как родимых,

школа шестьсот седьмая,

школа неисправимых.

Жили мы там не мрачно -

Классные жгли журналы,

и ликовали, как смачно

пламя их пожирало.

Плакали горько училки,

нас подчинить не в силе.

Помощи скорой носилки

директора выносили.

Типы на барахолке -

Марьиной Рощи маги -

делали нам наколки:

<Я - из Одессы-мамы>.

Нас не пугали насмешки

за волдыри и чирьи,

и королевы Плешки

нас целоваться учили.

Милая Марьина Роща,

в нас ты себя воплотила,

ну а сама, как нарочно,

канула, как Атлантида.

Нет, мы не стали ворами

в нашей Москве престольной -

стали директорами

школ - но увы! - пристойней.

Даже в ученые вышли,

даже летим к созвездьям,

даже кропаем вирши,

даже в америки ездим.

Но не закормит слава нас, как блинами теща, ты не даешь нам права зазнаться,

Марьина Роща. Выросли мы строптиво. Мы твоего разлива, пенные, будто пиво, жгучие, будто крапива. Поняли мы в твоей школе цену и хлеба и соли и научились у голи гордости вольной воли. И не ходить в хороших ученичках любимых тем, кто из Марьиной Рощи - шкопы неисправимых.

Но прежде, чем...

Любимая,

и это мы с тобой, измученные будто бы недугом такою долголетнею борьбой не с кем-то третьим лишним,

а друг с другом!

Но прежде чем...

(Наш сын кричит во сне!)

расстаться...

(Ветер дом вот-вот развалит!) приди хотя бы раз в глаза ко мне, приди твоими прежними глазами. Но прежде, чем расстаться, как ты

просишь,

туда искать совета не ходи, где пустота, прикидываясь рощей, луну притворно нянчит на груди. Но прежде, чем расстаться, как ты

просишь,

услышь в ночи

как всхлипывает лед, и обернется прозеленью просинь, и прозелень в прозренье перейдет. Но прежде, чем...

Как мы жестоко жили! Нас в землю бы вдвоем

по горло врыть! Когда мы научились быть чужими! Когда мы разучились говорить! В ответ:

<Не называй меня любимой!> Мне поделом. Я заслужил.

Я нем.

Но всею нашей жизнью, гнутой, битой, тебя я заклинаю,

прежде чем... Ты смотришь на меня,

как неживая, но я прошу, колени преклоня, уже любимой и не называя: <Мой старый друг,

не покидай меня...>

Звон земли

Какой был звон когда-то в голове, и все вокруг во городе Москве двоилось, и троилось, и звенело, трамваи, воробьи и фонари,

и что-то, обозначившись внутри, чистейше и натянуто зверело.

Звон рушился, взвалившись на меня,

как будто бы на дикого коня,

и, ударяя пятками по ребрам,

звон звал меня в тот голубой провал,

где город пирожками пировал,

всех в клочья рвал, но оставался добрым.

Звон что-то знал, чего не знал я сам. Он был причастен к чистым небесам и к мусору окраинных оврагов. Звон был цветною музыкой без слов, смешав желтки церковных куполов с кумачным смачным переплеском

флагов.

Звон за меня придумывал стихи из семечной шалавой шелухи, хрустящей под ногами по перронам, И я звенел в ответ на звон земли, и строчки из туннеля глотки шли, как поезда, заваленные звоном.

И не было меня - был только звон. Меня, как воплощенье, выбрал он. Но бросил - стал искать кого моложе. Заемный звон земли во мне любя, ты не была. Звон изваял тебя. Но звон исчез, и ты исчезла тоже.

Воспоминания о Пушкине

Черная Речка,

будто уздечка на мертвом белом коне. В доме на Мойке

кровью намокли

шторы в окне. Чернь и друзья -

разобрать нельзя. Бесы и ангелы вместе. Ясно одно:

это оно - лицо милосердное смерти. Боль в животе.

Смерть в тесноте. Шепчут, сошлись.

Ледяной ушат

ставят.

Пузырь со льдом,

а из губ с трудом:

<Кончена жизнь.

Тяжело дышать.

Давит>.

Сник - и молчок,

мертвый <сверчок>.

Полоз визжит.

Шлики мельтешат.

Наледь.

Санкт-Петербург

отсырел,

разбух.

<Кончена жизнь.

Тяжело дышать.

Давит>.

Кто-то когда-нибудь будет жалеть, жалостью кровь замаливая, крохотный,

как с обезьянки,

жилет:

<Боже,

какой он был маленький!> Вот я вжимаюсь в очередь сплющенно, а мне сурово:

<Товерищ, не лезь!> За воспоминаниями

о Пушкине

толпа стбит

безо всяких надежд. Кузнецкий мост.

За двухтомником <хвост>.

В двери нажим.

Нельзя удержать.

Наседают...

А над толпой -

командорской стопой: <Кончена жизнь.

Тяжело дышать.

Давит>.

О

Помню, помню - бог тому свидетель! - как я без тебя почти завыл, только где тебя впервые встретил, я забыл. Я многое забыл.

Вздрогнул я, как юноша, от жара, или по усталости лица холодком всезнайства пробежала тень предугадания конца!

У забытых встреч на нас обида. Исчезают, не обременя. Многое, что мной теперь забыто, мстительно забыло про меня.

Ничему не говорю <Во кресниЫ,

но шепчу с последнею мопьбой:

как же нам с тобой расстаться,-если

мы еще не встретились с тобой!

Слеза

Наворачивается слеза,

наворачивается,

ибо жизнь тем'И сложна,

что укорачивается.

Наворачивается слеза,

наворачивается,

а почему -

язык

сказать не поворачивается. Наворачивается Слеза, наворачивается, не с обиды,

не со зла, не от дурачества. Наворачивается слеза, наворачивается - на ресницы слегла, как горячечная. Наворачивается слеза, наворачивается, и не бойся,

что слова утрачиваются. Наворачивается слеза, наворачивается, а куда -

твоя стезя там и прячется.

Владимир АМЛИНСКИЙ

В 1958 году в - 7 был напечатан его первый рассказ <Станция первой любви>.

<ВСЕ

НОРМАЛЬНО,

...>

РАССКАЗ

? ?

L _ ?

JL^ JL

ПРОЗА

Рисунок О. ВУКОЛОВА.

Rн вошел в школу. Прошел мимо нянечки, дремавшей на стуле около раздевалки, и, неожиданно оглянувшись в тенистом, узком пространстве, где стояли вешалки, кренящиеся под тяжестью одежд, как деревья под напором плодов, в этом сумрачном закутке увидел он человека, который перебирался от одной вешалки к другой, наклоняясь всем туловищем, и, казалось, еще мгновение-и он поползет по-пластунски. Он смотрел на странного человека с интересом, на его лицо, отрешенно белевшее в полусумраке. Почувствовав, что на него смотрят, человек оцепенел, поднял плечи и вытянулся как бы даже с вызовом.

Это был мальчик лет десяти.

Нянечка поймала удивленный взгляд взрослого и, мгновенно проснувшись, тут же пошла вперед, как бы по невидимой прямой, прочерченной его взглядом, еще не зная, зачем, куда и что, но уже догадавшись: <Безобразие>.

Так и нашла она мальчика, стоявшего между вешалок, прижавшегося к пальто, к своему или чужому.

- Ну-ка, ну-ка, ну-ка, что у нас за дела такие".,. Вылезайте-ка, пожалуйста, на свет. Вот так.

Мальчик вышел.

- И руки покажи. Что в руках-то"

Мальчик послушно протянул руки, повертел пальцами, будто на приеме у врача.

Ладони были маленькие, сморщенные, с подтеками чернил, пальцы с обломанными ногтями, и так же, как и на приеме у врача, руки дрожали.

- А карманы чем набил"

Он так же послушно вывернул карманы, в которых была обертка от жвачки, надкусанное яблоко с запыленной, посеревшей уже мякотью и длинная железная трубочка для стрельбы.

- Ты чего там делаешь" Чего тебе в раздевалке надо" Что это за цели такие".,.

Он молчал и со спокойной покорностью смотрел на нее.

- У людей урок, сидят, занимаются, а этот лучше всех - где очутился. Чего молчишь-то" Сейчас к завхозу отведу, там расскажешь, чем тут занимался.

- Я сам с ним подымусь.

- А вы сами-то откуда будете?

- Инспектор,- сказал он, взял мальчика за руку, и они стали подниматься по лестнице.

- Ты в каком классе? - спросил он.

- В четвертом <Б>,- охотно ответил мальчик.

- Ты Игоря Ковалевского знаешь"

- Да, мы в одном классе.

- А я его папа... Понятно"

- Понятно.

- Ты не бойся только, я же знаю, ты ведь ничего такого не делал.

- А я и не делал.

- А я и не говорю. Но мне-то сказать можешь, если, конечно, не секрет. Все равно ведь кому-нибудь сказать придется.

Мальчик искоса посмотрел на него.

- Просто я отпросился в туалет... А у нас сейчас контрольная. А я задачку не могу решить... Я их никогда не могу решать. Я отпросился в туалет, а в туалет не пошел, погулял по коридору и пошел сюда. А чего думать, когда асе равно задачку не решишь"

- А зачем в раздевалке прятался?

- А я не прятался... Просто я отстреливался. А они будто были со всех сторон. Ну вот я и сидел... А потом чего-то еще, сейчас не помню. Вроде меня ранило, и я, раненый, сижу, а сам думаю: <Сколько

53

до конца урока осталось"> И еще не знал, пойду или не пойду. А тут как раз она.

Сзади раздался голос нянечки, она неожиданно догнала их.

- Конечно, дети... Я ничего не говорю. Детям все можно... но всякие ВЕДЬ случаи бывают. Целый день тут сидишь, глаз да глаз, и, между прочим, 60 рублей... Конечно, я не спорю, дети они есть дети, это понимать надо, но случаи бывают. А с кого спрашивают".,. С меня. Уже 30 лет в школе, и все здесь знаю, как есть, как было. У всех все есть, а случаи бывают, и только лишь от баловства. Вот попробуйте здесь денек посидеть... И смех и горе. Воспитание... Ладно, пусть в класс идет... Будем считать, ничего не было.

- А ничего и не было,- сказал мальчик.

- Иди в класс и дописывай контрольную. Ты уже долго здесь"

- А я не знаю, я время не замечал. Может, мало, а может, и долго. Урок сорок пять минут, а так тянется.

- Все уроки тянутся?

- Зачем все" Математика, английский... Ну, и что теперь, возвращаться?

- Возвращаться, а как же ты думаешь" Скажи еще спасибо, если пустят.

- Конечно, могут и не пустить,- сказал мальчик с надеждой.

- Пустят, не волнуйся. И еще одно дело. Скажи Игорю, отец пришел. Я буду ждать его на перемене.

- Сделаем,- с неожиданной энергией сказал мальчик и, перескакивая через ступеньки, побежал вверх.

Он стоял теперь в коридоре, рассматривая висящие на голубовато-серой стене портреты, плакаты, диаграммы, все было так же, как и в его времена, и тот же был неистребимый запах свежевымытых полов, хлорки, масляной краски - слегка (где-то что-то облупилось и недавно, насвежо подкрашивали), какой-то трудноуловимый и вместе с тем совершенно определенный запах, сразу отбрасывавший на двадцать пять лет назад, в 310-ю мужскую, где незадолго до его самого первого урока размещался госпиталь, который перевели потом в другое место, а это помещение снова переоборудовали в школу.

Он и не ловил этот запах и не настраивал себя на мгновенный бросок отсюда туда, от себя сегодняшнего к тому, нет, другие были у него заботы, но тишина, и приглушенные голоса за дверьми, и детский кашель, нарочито громкий и размеренный, четкий и вдруг неожиданно взрывающийся учительский голос, и такой торопливый и беспомощный стук мелка- этой азбуки Морзе спасения, и другой стук, спокойный и назидательный, и вдруг открывшаяся дверь - кому-то невмоготу стало,- и выпорхнувшая фигура в сером кительке, и даже этот сразу реально ощутимый на губах хлористо-родниковый вкус воды, которую этот мальчик пьет, хлористый родник в пустыне, глоток свободы - все это возвращало туда механически, без всякой подготовительной настройки.

Он постоял еще в тишине, представляя себя мальчиком с деловым, просветленным и одновременно чуть скорбным лицом,- такое у него всегда было, когда делал уроки или еще что-нибудь необходимое; походил по коридору, выглядывая во двор, где двое верзил скользили по схваченному ледовой коркой квадрату спортплощадки и, скользя, падая, но неизменно удерживаясь на ногах, кидали в .пустые, заржавленные, без сеток проволочные кругляши от баскетбольных корзинок крупные, распадавшиеся в воздухе снежки.

Звонок прозвучал, как всегда, неожиданно и был длинным и разнообразным по тембру: то высоким, фальцетным, то трубным, то вдруг заржавелым, прерывистым, то все время тянул фистулой, и уже накладывался на него шум, топот, общее движение, великая энергия масс, мгновенное отключение от кладезя знаний, от <учение - свет, неучение - тьма> к бешеной десятиминутной анархии...

Вылетали и выходили, выплывали и выскальзывали, вышагивали, как часовые, и фигурно катались по паркету вприпрыжку или с нарочитой степенностью, с достоинством и не торопясь, а некоторые так просто катапультировали - надо было увернуться, чтобы летящее по закону физики живое тело не погрузилось в бездыханное, твое.

Это были очень насыщенные минуты - минуты переменки.

И как бы в мгновенном разряжении и пустоте: увидел он с в о е г о...

Он не летел, не прыгал, не плыл, не висел в воздухе, как другие, не свистел и не пел. Он медленно и несколько понуро шел по коридору.

В серой обвисшей курточке. бывшей ему не по росту, медленно шел навстречу, и лицо, с размазанной пастой на лбу, казалось серым, озабоченным и усталым, будто он не спал ночь. И враз потянуло броситься, обнять, взять на руки, унести из этого гвалта, но он мгновенно переборол это желание. Это было нельзя, да и не для того пришел.

Молча он стоял у окна и смотрел на сына, К мальчику подошел другой, на голову выше, с девичьим румяным личиком, в тоненьких очках, бедрастый (таких накликают сразу автоматически: <жиртрестами>, <мясокомбинатами>, <главсосисками> и т. д.). Маленький почему-то по-отечески приобнял <жиртре-стину>, и вся его озабоченная фигурка распрямилась. Лица обоих светились взаимной симпатией, пониманием, общностью некой тайны или по крайней мере секрета. И тут в разгар разговора мальчик его увидел. Секунду он как бы колебался: сохранить ли степенность, но не смог, а, как когда-то раньше, побежал навстречу с удивленным и радостным лицом и почти уткнулся ему головой в грудь... Все-таки месяц, месяц... Так еще не было, если, конечно, не считать командировок. Мальчику стало неудобно так стоять, но он стоял еще несколько мгновений, хотя на них с любопытством стали поглядывать ребята.

- Ну, как ты" Как ты... тут" - спросил отец. Хотел еще добавить <без меня>, но удержался и

не сказал.

- Я хорошо, нормально. А ты как?

Так они начали разговаривать в общем движении и шуме, пока еще ни о чем, но все равно было интересно, однако разговор так и не успел начаться, потому что появилась Евгения Борисовна.

- Это очень хорошо, что вы пришли, я вас, собственно говоря, давно жду, именно вас... Нам есть о чем поговорить. Положение, ну как бы вам сказать, не хочу вас пугать да и нет повода, но, в общем, довольно серьезное... Именно с вами, с отцом, хотелось поговорить. Наблюдается неблагополучие, особенно в последнее время... А ты иди, Игорь, иди, тебе не обязательно!.. Пока не поздно, нам иадо выправлять положение.- Голос ее то тонул, то возникал в гвалте.- Отсутствие на уроках... Расхлябанность, апатия ко всему... леность плюс упрямство.- Уже ее не было слышно, звонок треснул и начал свою фиоритуру, столь знакомый его голос переходил то в треск, то в трель, обрывался, затем набирал, становясь мощным сигналом тревоги, затем половодье его мелело, он, казалось, гас навсегда, но вот снова неистребимо возникал, движению этого звука не было конца, и коридор пустел, затихал, закрывались двери классов; звонок оборвался, и вновь возник ее убеждающий голос: - Будем думать <месте... Нам надо активизировать его, внушить интерес к работе... Это же наше общее дело.

Оба они как-то незаметно очутились а полупустой учительской, с большим столом, устланным зеленой шерстяной тканью, не то скатертью, не то драпировкой; длинные, узкие графики висели на стенах, расписание уроков, а также стенгазета с шаржами и портретами. И он испытал вдруг нечто подобное страху. Сжалось вдруг внизу живота, как <на чертовом колесе>, когда кабинки взлетают вверх, а точнее, как на экзамене, когда протягиваешь руку за билетом, некий старый, полузабытый страх, вернее, воспоминание о страхе.

И запах был тот же - суконный, чуть пыльный, канцелярский и вместе с тем очень живой: тут сидели, курили, пудрились, кто-то даже чистил апельсин, тут были две соединенные друг с другом комнаты, а люди сидели все по отдельности, и каждый был занят своим депом.

- Садитесь, садитесь, пожалуйста, у меня сейчас урока нет, да и вы, надеюсь, не спешите. Раз уж выбрались, так надо поговорить, не так ли"

- Да, конечно, я для того и пришел... безусловно,- говорил он, а сам вспоминал ее отчество и что-то не мог вспомнить, то ли Евгения Борисовна, то ли Евгения Михайловна, вот имя своей классной он помнил наверняка и навсегда, да и было оно не чета этому - Ия Николаевна.

- Не могу назвать мальчика неспособным. Нет, не хуже других... Но усердием, прилежанием, а главное, волей похвалиться мы не можем. Рассеян, неорганизован, в общем, не умеет нацеливать себя на урок... Сидит и думает, а о чем - неизвестно. Скажешь ему: <Ковалевский, повтори условие задачи>,- а он будто только проснулся.

Голос ее был рассудителен, спокоен и энергичен, но когда она произнесла фамилию, он вздрогнул, это было, как тогда, и он напрягся весь, вспоминая условия задачи, и мысленно встал, видя белый подбородок Ии, далекий стол и черную, в бледных, пыльных волнах доску.

- И не в том беда, что думает о своем. Другие тоже отвлекаются, а некоторые даже хулиганят, стреляют из трубочек, это у них сейчас очень распространено. А он никому не мешает. Но он отсутствует. . Отсутствует.- Она посмотрела на него, и он кивнул.- Вот что беспокоит сейчас больше всего... отсутствие.

На диванчике в углу учительской сидела в неудобной позе молоденькая учительница. В то время, когда он приходил сюда в школу часто, он ее встречал и запомнил, и даже как-то поговорил с ней. Помнится, она в этом классе вела английский язык. Она казалась ему почти девочкой, только окончила институт, но тоже была рассудительная и уверенная и всегда чем-то обеспокоенная, как и классная, но только по-другому- Он видел сейчас ее каштановую челку, закрывавшую глаз, голова ее была склонена, она была вся поглощена книгой, но почему-то ему показалось, что она присутствует при их разговоре. Бму показалось, что глаз ее в золотистом просвете волос блеснул живо, любопытно. Он повернулся к ней, но, как бы совершенно не замечая его, даже не догадываясь о его присутствии, она скромненько сидела, склонив лицо над толстой книгой, уютно лежавшей на детских, худеньких, аккуратно вылепленных коленках.

- А вчера и позавчера его вообще не было в школе. Я думала, что он нездоров, хотела позвонить домой, но, оказалось, он вполне здоров и его видели в месте, ничего общего не имеющего со школой... Я не стала звонить матери, зная ее... как бы сказать... нервную реакцию на все. Я решила, что вы мне лучше поможете. Два дня не присутствовал на занятиях. Кроме дисциплинарной стороны дела, это пропуск наиболее трудного материала, который мы сейчас проходим, объяснение в классе очень сложно потом восполнить, но это лишь одна сторона. Есть и другая, моральная. Самому освободить себя от уроков, от школьного распорядка. Знаете, как это называется? - Он задумался, вспоминая этому название.- Прогул! - четко сказала она.

Он кивнул головой.

В слове этом немало было смысла, и он ощутил вдруг пустоту и свободу утренних Чистых Прудов, тех, конечно, еще без стеклянной башни кафе над прудом.

- Да, прогул,- подтвердила она спокойно и как бы со скрытой скорбью.

А худенькие коленки под толстой книгой чуть вздрогнули, точно их жестко и металлически задело это слово <прогул>.

- Причем первый в нашем классе в этом году. Первый, так сказать, откровенный прогул. И знаете, что он мне сказал"

- Да, что сказал" - спросил он.- Как он сам это поведение объяснил"

Она задумалась, голубые ее, чуть водянистые глаза потемнели, и, посмотрев на нее внимательно, он понял, что она тоже молода, сравнительно молода, лет двадцать восемь, не более, просто озабоченность, а может, просто некое постоянное напряжение ее старили.

- Сначала он молчал, потом твердил, что голова болела, а потом заявил прямо-таки дерзко: <Просто так>.

Он отвел лицо от ее лица и, не зная, как вообще закончить разговор, сказал:

- Ну что ж, придется разобраться.

- Да, я вас уж очень прошу,- другим тоном сказала учительница.- Разберитесь во всем этом как следует...

Тут и прозвенел звонок, и все вновь зашевелилось и ожило. Полутемная, как бы безлюдная учительская мгновенно наполнилась людьми. Стопки тетрадей, журналов быстро сделали просторный зеленый стол тесным, почти маленьким. И, простившись с учительницей, он вышел из комнаты. А рядом уже неслись, как шарики ртути в своем вечном, неостановимом движении, старшие и младшие, отличники и двоечники, явные и скрытые прогульщики. Он шел вниз и вдруг увидел, что впереди быстро, цокая по каменной лестнице, шла худенькая и высокая учительница английского языка. Ему страшно почему-то захотелось ее догнзть, и, очевидно, поняв это или нечаянно, она замедлила ход, и теперь они шли вместе в потоке беспорядочно прыгающих по ступенькам школьников.

- Вы не расстраивайтесь. Все будет в порядке... Да и так 'все в порядке,- сказала она.

- Ну, а прогул"

- Ну... прогул.- По лицу ее проскользнула некая тень, розовая и светлая, тень воспоминания.- Прогул, подумаешь... Нет, конечно, классная права,- поправилась она.- Но не думаю, чтоб все было плохо. Только... вот что меня беспокоит.

- Что же вас беспокоит"

Она внимательно и, как ему показалось, испытующе посмотрела на него.

- Что-то он очень притих в последнее время. Скучный какой-то, точно чем-то подавлен. Ведь по натуре он очень живой, контактный.- И, смутившись, она вдруг добавила скороговоркой: - А вообще я люблю вашего мальчика, нет, поймите правильно, я их всех люблю. Но с ним мне всегда легко. В нем всегда ощущается...

- Что же" Что же? - спросил он, и ощущение некой затаенной, прибитой обстоятельствами, но вполне правомерной родительской гордости начало подниматься и распрямляться в нем.

- Постоянная внутренняя работа... Он чувствует и думает все время. Уж не знаю я, о чем он думает. Да и невозможно знать... В общем, нормальный, вполне хороший мальчик.

Это было маловато по той шкале, которую он мысленно вычертил, вдохновленный ее первыми словами, концовка показалась ему скромной, но в целом не вызвала возражения, и он сказал как бы растроганно:

- Ну, спасибо, поддержали, так сказать, в трудную минуту.

Внизу у раздевалки шла привычная кутерьма, одевание. Выскакивали полузастегнутые, будто, если на секунду задержатся, их оставят здесь надолго, может, даже навсегда замуруют. Впрочем, справедливости ради, отметим и тех, кто одевался степенно и спокойно. Главным образом самые младшие или, наоборот, самые большие. Десятиклассники, особенно десятиклассницы, были так взрослы, раскованны, великолепны, что он робел их, казалось, что они знают о жизни больше, чем он сам.

Игорь появился с опозданием, шел не торопясь и чуть враскачку. На озабоченном лице блуждала деланная полуулыбочка... Так бывало всегда, когда он бжидал ч е г о-т о.

- Пойдем? - спросил отец.- У тебя никаких там классных собраний"

- Нет,- ответил мальчик.

Они шли по проспекту, шли не домой, не в сторону дома, а от него, вот что было странно и ново.

- Ну, так как же дела? - спросил он мальчика.

- Нормально,- сказал тот.

- Ничего себе нормально, когда меня в школу вызывают.

- А они всегда вызывают.

- Ну, почему же всегда? Не надо преувеличивать.

- А у них работа такая.

- Нет, не согласен. У них работа - учить. А вызывают только в самых из ряда вон выходящих случаях. Понимаешь"

Мальчик не ответил. Они проходили мимо парка культуры, мимо той его части, где были овраги и откуда видна была другая сторона набережной с гранитным внушительным зданием - одним из домов Министерства обороны. Они шли мимо огромного буйвола, и он вспомнил, как однажды они пришли сюда с сыном, несколько лет назад, и мальчик стал ползти и карабкаться к вершине широкой скользкой спины, карабкался, радуясь собственной смелости, и тем не менее все время оглядывался на отца - боялся. Сначала он добрался до рога и там застыл на некоторое время, боясь спуститься вниз и не решаясь продолжить путь вверх, и ему самому было страшновато, что мальчик лез, и вместе с тем ему хотелось, чтобы мальчик преодолел страх, и молча, глазами, он показывал сыну: давай, давай вперед.

Но тут выскочила какая-то девчонка-дружинница и стала на него кричать: <Снимите немедленно своего ребенка!> Он, может быть, и послушался бы ее, если бы это говорилось другим тоном, но голос девчонки, визгливый и истерично повелительный, был так неприятен, что он не шелохнулся, а мальчик видел все это сверху, и лицо его болезненно кривилось: дети не любят, когда на их отцов кричат. И он быстро и легко, как муравей, полез вверх и вскоре оказался на огромной буйволиной спине.

- Молодец, Игорь! - сказал он сыну.- Теперь осторожненько вниз.

Другие дети лазили здесь ежедневно, буйвол был ими обжит, как стоящая рядом беседка, сооруженная в честь восьмисотлетия Москвы. А Игорь впервые рискнул. И вот так они смотрели друг на друга, ему хотелось, чтобы сын лез сам, без его помощи, он глазами показывал ему надежный и кратчайший путь, и мальчик стал спускаться неуверенно, боязливо, но все же по-звериному цепко, и голос дружинницы все еще звенел рядом, но уже не был слышен.

Почему-то вдруг вспомнилось это.

Они часто бывали в этом парке именно вдвоем и знали здесь все: от полузабытых, заброшенных каруселей до шашлычной на взгорке, к которой летом было не пробиться, а сейчас она зияла провалами в деревянных, с облезшей краской стенах.

Сейчас, в эту зимнюю, предвесеннюю пор/, ларк был почти пуст; неопрятный, серый, как губка, снег лежал клочками на крышах заброшенных павильончиков.

Он знал этот парк всю свою жизнь и, как только вернулся из эвакуации, весной 44-го года, в один из первых московских своих дней пошел с отцом в ЦПКиО имени Горького. Отец хромал после ранения. Они шли медленно по внезапно остановившемуся эскалатору, а когда вышли из метро, мальчику вдруг открылся Крымский мост и поразил его, и он надолго запомнил это ощущение гигантского сверкающего на солнце моста, похожего на арфу с железными натянутыми струнами, лебедино и мощно выгнутого над студеной, в темных скорлупах льда водой. Мост этот возник из полузабытой младенческой довоенной жизни, где они втроем - он, отец и мать - гуляли по парку и внезапно наткнулись на серый полотняный шатер. Кто-то громко, зазывно кричал: <Граждане, граждане, поторопитесь, сегодня последний день - рекордный номер - мотогонки по вертикальной стене>. И странная, пугающая закоп-ченность вертикальной стены, натужное гудение бешено кашляющего и как бы на последнем усилии взбирающегося мотоцикла, белое лицо под красным шлемом, и другой мотоцикл - вслед за ним - с девушкой в серебряном скафандре, удивительная краткость этих мгновений, рев, рык, рывок вверх, затем вниз и снова вверх, а потом вниз и тишина - и все. И надо уходить от этого краткого волшебства в потемневший прохладный парк с зажигающимися ромбиками довоенного неона. И пока ты ешь Мороженое в павильончике, и когда уже сонный идешь домой, все вспоминаешь этот нарастающий грохот и неожиданную тишину. И вспоминаешь парк, ту его часть, по которой гуляли, с дневным кино, чебуреками, мороженым, с шахматными досками на улице, с гигантской цифрой <1941>, выложенной желтыми цветами на зеленой клумбе, и гигантский портрет Сталина и Ворошилова на фанерном щите в длинных до пят шинелях, идущих под руку по двору Кремля. Но еще помнишь ту часть, в которой не был, таинственную и притягательную, что начинается за Зеленым театром, с ее гротами и холмами,

с множеством павильончиков, источающих бараний шашлычный запах.

Туда детей почему-то не любят водить. Там парни и девушки сидят не на скамейках, а просто на земле, в обнимку, сидят так часами неподвижно на траве, забросанной картонными стаканчиками и смятыми листами газет.

И почему-то он вспоминал свою мать, как она тогда выглядела и в чем была одета.

Но когда весной 44-го года они шли туда с отцом, парк буквально потряс его тем, что почти не изменился. Только людей в нем маловато и нет цирка Шапито и шатра с мотогонками, но зато уже продают мороженое, брикет стоит двадцать четыре рубля, мороженщица разрубает его на три части, и отец покупает ему треть за восемь рублей. Это первое мороженое после эвакуации. А у каменной решетки парка стояли гигантские танки, зеленоватые, с желтыми крестами, с тупыми подковами башен, с пупырчатой, ящерного вида, чуть потертой броней, иногда с вмятинами- это были немецкие трофейные танки, они стояли, как звери в зоопарке, и так и виделись сквозь решетки ограды, обезвреженные незнакомые звери как бы доисторических времен с огромными хоботами и маленькими головками, вызывающие опасливую брезгливость и острое любопытство. И запомнился человек в ватнике, который рассказывал обстоятельно, как осколок танкового снаряда его контузил под Наро-Фоминском, ему было приказано атаковать танки, и он бежал с бутылкой с зажигательной смесью, его бросило наземь взрывной волной, а бутылка разбилась рядом с ним и не разорвалась. Рассказывал он, все время припоминая какие-то подробности и поправляя себя, все время посмеиваясь, но слушать его было как-то страшно, и, хотя он рассказывал все по порядку, казалось, что в мыслях его какой-то разрыв, преодолеть этот разрыв он не в силах. Рядом сидели инвалиды в гимнастерках, пили пиво и детально обсуждали технические данные этих танков.

Война уже отступила, она была далеко отсюда и уже кончалась, и потому казалось, что никто уже погибнуть не должен, что все вражеские танки - такие же бездействующие и музейные, как эти. И было ясно, что победа не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. И поэтому все должны вернуться назад живыми.

- Скажи, а где ты был вчера утром?

- Как, где? В школе.

- Зачем ты строишь из себя дурачка? Ведь ты же понимаешь: раз меня вызвали в школу, значит, сказали.

Мальчик не ответил ничего.

- У нас же было с тобой так заведено... Все как есть... даже если...

- Было.

- Ну и что"

- А ничего. Мало ли что было! - Мальчик шел, глядя вперед, распрямляясь, выправка была нарочито строевой.

- Ну хочешь, пойдем в кино" - сказал он и взял мальчика за руку.

Мальчик не отнимал руку, но чуть прижал ее к бедру, и отец физически чувствовал деревянное отчуждение худенькой, опущенной вдоль тела руки.

- Давай сходим в кино, а потом поговорим. Ты мне все расскажешь, что, как и почему.

- А чего рассказывать"

- Ну, знаешь,- уже начиная раздражаться, сказал отец.- Ты эти штучки брось.

- А чего бросать"

- Ты уже два дня не был в школе. Ты знаешь, кто ты"!

- Откуда же?

- Так вот, ты прогульщик. Так только дезертиры поступают... Тебя выгонят отсюда и не примут ни в одну школу. Придется устраивать тебя в интернат.

- Пожалуйста. Мне как раз эта школа надоела.

- Игорь!

Мальчик резко остановился. Он что-то невнятно пробормотал, потом вдруг закашлялся, потом рванулся и побежал.

Отец догнал его в три прыжка у остановки троллейбуса, крепко, жестко, но осторожно повернул к себе.

- Чего ты, дурачок ты мой... Что с тобой" Мальчику хотелось плакать, но он держался изо

всех сил, кожа лба напряглась, и он сказал тихо и как бы с иронией:

- Да нет... все нормально. Делов-то...- И, подняв глаза на отца, вдруг добавил: - Все нормально, капитан.

Это была их фраза, они любили это говорить друг другу, и неизвестно было, откуда она взялась, то ли из книги, то ли из фильма, а может, из радиопередачи, <все нормально капитан, все нормально>, даже не фраза, а код: мол, так уж принято у нас, у мужчин, не сюсюкать, не говорить о чувствах и разном прочем. Нас воспитывали не сдаваться, стоять до конца и улыбаться в лицо неприятелю... <Все нормально, капитан, все нормально>.

Мальчик действительно улыбался или старался улыбнуться, но бодрые глаза под напряженным лбом смотрели на него беспомощно, с ожиданием и с каким-то скрытым изумлением, и его вдруг поразила взрослость и печаль этого выражения. И два этих дня украденной, опасной свободы и появление после этих двух дней в школе, беспокойство, страх, что будут вызваны родители, угрозы об исключении - все это показалось малой малостью в сравнении с тем, что мальчик испытал, входя в комнату, в которой раньше отец был всегда ив которой его теперь не был о...

Неизвестно, что там говорила мать в беспрестанных телефонных разговорах, важно только, что все время звучали слова <ушел> или <бросил>. <Бросил нас>. А значит, и его, мальчика. Был здесь с самого рождения, иногда уезжая и снова появляясь, и должен был быть всегда, и вдруг: <Он нас бросил>.

Он догадывался, что мальчик молча сопротивлялся этому, и не хотел верить, и не слушал этих разговоров, он вообще не слушал разговоров родителей, они и раньше-то не были столь идилличными; мальчик никогда не принимал чью-то сторону, не задумывался над этим, он просто уходил от этого, зная, что они оба есть, что они спорят, молчат, ссорятся, но они есть оба, рядом, и с каждым из них можно говорить, и каждый из них - его человек, а он - человек каждого из них. Теперь же, вот уже второй месяц, он входил в комнату отца, где лежали его книги, его рисунки, его чертежные наброски, а также все эти положенные на кальку квадраты и параллелепипеды с привычно непонятными цифрами внизу, со скучными названиями: <Универсам Новогиреева>, <Кинотеатр в Матвеевском>. Все это принадлежало отцу и оставалось здесь, странно неодушевленно. Отца здесь не было. А где он был, мальчик не знал. Иногда он звонил сыну, и мальчик разговаривал с ним кратко и напряженно. Как и все дети, он не умел и не любил разговаривать по телефону.

<Там>,- говорилось матерью. <Там> - значит в этом городе, не в командировке с тревожными, будившими мальчика ночью, но приятными своей неожиданностью звонками из городов, в которых мальчик мысленно был тоже, а здесь рядом, может быть, даже совсем близко, однако <там>, за чертой, которую мальчик боялся и не мог понять. И что тут можно было сказать"

- Ну ладно, ладно,- сказал отец, и тон показался ему самому чужим и фальшивым.- Можем сейчас зайти в <Шоколадницу>.

В этом кафе они бывали порой в воскресные дни, в мужские свои дни, что проводили вдвоем, сюда они приходили после Третьяковки или после кино, после долгих лыжных прогулок.

В Третьяковку, в Музей изобразительных искусств он затаскивал мальчика вначале с некоторым усилием, а потом тот еще за несколько дней сам напоминал ему: <Так что, в воскресенье в Третьяковку? Железно"> <Да, железно>.

И, откладывая проект, работу, он шел с сыном в Третьяковку. Шел с радостью, потому что, хотя все это знал наизусть, смотрел теперь насвежо, его глазами. А потом возвращались пешком по набережной и по улице Димитрова, и заглядывали в кафе <Шоколадница>, и заказывали вкусные блинчики в шоколадном креме. Обсуждалось множество вопросов: от вооружения японской армии до индийских изумрудов, от знаменитого негра боксера Джо Луиса до слегка не выдержанного, но очень обоим симпатичного хоккеиста Александра Мальцева.

Не сразу это пришло. И даже чувство необходимости - быть рядом с мальчиком - тоже не сразу. Если не врать самому себе, то первые лет пять- семь мальчик как бы лишь присутствовал в его жизни, да, он любил сына и потому что так полагалось, и потому что действительно иногда любил, испытывая чувство некой физической, может быть, даже животной нежности к маленькому незащищенному, неопределенно напоминающему тебя существу, к его теплой голове с легкими волосами, к молочному, как бы еще отдаленно младенческому запаху его шеи, к его теплым, чуть влажным рукам.

Но он мог жить и без мальчика - месяцами, в командировках, в работе, почти год в Средней Азии, в Таджикистане, под Курган-Тюбе, где проектировался новый жилой комплекс, мог так жить подолгу, испытывая лишь потребность знать, что все существуют, здоровы, что они есть, что мальчик есть и растет, и все нормально, порядок, заведенный в мире, не нарушен. И первые болезни мальчика и его первые разговоры - все это прошло в отдалении от него, он не обо всем даже знал, да, он интересовался и испытывал волнение, беспокойство, но в глубине души всегда был уверен, что и без него уладится. И, приезжая, он не знал, как разговаривать с мальчиком и о чем. И говорил то слишком взросло, то слишком сюсюкая и все время как бы переводил свою мысль на какой-то другой, искусственный язык, на псевдоязык детей, на котором, думал он, говорит мальчик, а иногда он вдруг ощущал: мальчик понимает гораздо больше, чем ему представлялось, он думает и говорит, как человек, а не как ребенок, и удивлялся и не был к этому готов.

Он приучал его не бояться драк, отучал жаловаться, плакать, скулить - всю эту немудреную мужскую школу он осваивал с мальчиком, но никогда не знал, отчего тот плачет и чего тот боится... Только позднее он научился в этом разбираться, и теперь, когда его сын приходил домой или когда он сам встречай его, он всегда и безошибочно определял его настроение, а значит, и отметку, которую тот получил. Однажды только он ничего не мог понять, что там произошло между сыном и его другом Антоном, и мальчик долго запирался и ничего не говорил. Вообще-то он не умел скрывать своих чувств, на его лице, особенно в случае двойки по какому-нибудь важному предмету, выражался глубокий траур, истинная скорбь и полный неинтерес ко всей дальнейшей жизни. Это было свойство его больших, очень выразительных карих глаз, далеко отставленных друг от друга, способных аккумулировать в темных, как бы атропиново расширенных блестящих зрачках некие трагедийные глубины страстей.

Впрочем, через пять минут скорбь исчезала бесследно, двойка, конечно же, несправедливая, <ни за что>, казалась чем-то не бывшим на самом деле, но зато вся жизнь виделась теперь безгрешной и усердной с вовремя заполняемыми графами дневника, с домашними заданиями, которые выполнялись тут же, по приходе домой, что называется <с пылу, с жару>.

И, наоборот, велико было мгновение, когда после любой пятерки, даже по пению, глаза светились победительно и дерзко, путь был устлан лаврами, похвальными грамотами, все уроки были пустяшны, легки настолько, что их и вовсе можно было не делать.

Вся эта гамма, хорошо изученная, была нарушена на этот раз, когда мальчик пришел вялый, неразговорчивый, но и без скорбных нот, обещавших двойку по важным дисциплинам.

И ничего из него нельзя было выудить, кроме: <Да там... ребята, команда... Антон... Каток дома номер два>.

Мальчик сел тогда за уроки, но отец чувствовал по неподвижной худенькой спине, что это все фикция, что он просто сидит, а думает о другом. Суть-то выяснилась потом... Оказалось, что они с ребятами давно готовились к какому-то матчу с командой соседнего двора. Игорь специально купил рижские клюшки, какая-то Дашка Гурьева, то ли из их класса, то ли из их двора, должна была болеть за них, а он в нападении был самым главным и собирался надеть желтый пластмассовый шлем, на котором тушью было написано: <АМ> (Ал. Мальцев), у них теперь была такая мода - писать на клюшках и на шлемах имена знаменитых хоккеистов... Словом, ждал и готовился. А пошли без него. Не предупредили. Антон обманул и не позвонил.

<Ты же понимаешь - договорились. Я ведь два вечера специально тренировался на удар... А что получилось...>

Каковы были мотивы поведения Антона - неясно. Дашка ли тому была виной, или Антон решил взять всю тяжесть борьбы на себя, или забить все голы, или что еще... Очевидно было лишь одно: жгучее и впервые испытанное предательство. Предательство товарища.

Тогда он посадил мальчика на диван и стап рассказывать ему о тех маленьких или больших предательствах, которые ему пришлось узнать... Хотелось поговорить здесь и о женщинах, об этой части рода человеческого, об их маленьких и больших способностях в этой области, может быть, даже предупредить, но опасности эти были еще в сильном отдалении, и он ограничился только темой: кодекс мужской дружбы и нарушение его.

И так хорошо они сидели в зимних полусумерках до прихода матери, не делая уроков и не выучив наизусть стихотворения <Пионеры счастливой страны>... Было тихо и легко, и он сам был сейчас маленьким и почти счастливым, как мальчик, а мальчик был таким же беззаботно взрослым, как он сам. Вот так же, тридцать лет назад, сидел он с отцом в комнате с поднятыми черными шторами из толстого, потрескавшегося картона - шторами маскировочного затемнения...

Многое, что он увидел в поездках своих, он как бы рассортировывал и кое-что оставлял специально для сына. Это было самое яркое, самое экзотическое: Хива, Бухара, мавзолей султана Санджара в Туркмении. Он запоминал и мысленно фотографировал, чтобы показать потом мальчику. Он фотографировал и в реальности. Но фотографии казались ему неживым слепком, фиксацией, они были лишены движения, пластики, человеческих голосов. И когда впервые он побывал в Риме, Париже, там тоже запоминал, смотрел - для него.

Мир, увиденный детскими глазами, был более просторным и неожиданным.

- Ну, так в <Шоколадницу> зайдем? - спросил отец.

- Нет... Домой пора. Мама беспокоится.

Они сели в троллейбус, молча поехали. Они перешли проспект, как всегда, когда он встречал мальчика из школы, и вновь мелькнули эти знакомые проулки, перегороженные стройкой, серая подковка метро вдали и арка двора с самодельным знаком, запрещающим въезд автомашин.

Они вошли во двор, дошли до подъезда и остановились... Вот он его и проводил, теперь надо было попрощаться и уйти.

- Пойдем...- тихим, тусклым голосом сказал мальчик.- Сейчас ты мне задачки порешаешь.

Он стоял, чувствуя внутреннее оцепенение, не зная, что ответить. Всего три лестничных площадки вверх, и этот путь невозможен... То, что свершено, готовилось долго, как операция. Теперь она сделана. И мальчик это поймет когда-нибудь, поймет, потому что так честнее, лучше для всех. Но понимание должно было наступить не скоро, еще не время ему и неизвестно, когда оно наступит, может быть, когда-нибудь, когда все мы станем еще старше и будем немного другими.

Невозможно было идти.

Но мальчик стоял, ждал терпеливо, покорно, веря, что надо только подняться, открыть дверь, раздеться, сесть за письменный стол, открыть задачник. Пусть даже так, со всеми этими уроками, устными и письменными, заданиями на дом, пусть даже так, лишь бы было все, как раньше, так, как всегда,

А как было раньше?

- Ладно, пойдем,- сказал отец.

Он знал, что уйдет сегодня же, только поздно, когда мальчик заснет, когда прольются женские слезы, что, торопясь, он наденет пальто в передней, стараясь ни о чем не думать, чтобы голова не рвалась от напряжения, будто так было всегда и теперь уже все нормально, и дверь не полуоткрыта, и там не стоят, глядя ему вслед. Она захлопнется в Тот момент, когда шаги утихнут, и он выйдет из сонного подъезда - в безлюдный двор.

Виталий Березинский

Перевел

с украинского

О. ДМИТРИЕВ

" ист

Туда, где стоял обелиск,

Где память застыла, как зимы,

Поля и леса собрались,

И длинной колонною шли мы.

Мы кленам сказали: <Пойдем!>

И хатам: <За нами идите!>

И в небе, отдельном, своем.

Вдруг аиста каждый увидел.

Он людям навстречу летел.

Махая большими крылами.

Как будто напомнить хотел,

Что общее небо над хамн.

И каждый подумал, всерьез

Старинной поверив примете.

Что аист, ребенка принес

В какой-нибудь дом на рассвете...

Пусть небо ребенка хранит

И в майской лазури купает!

...На черный суровый гранит

Цветы полевые упали.

Венки прислонились к плите

С родными для всех именами...

Пари в синеве, в высоте.

Кружи, белый аист, над нами!

Детишек спеши разнести

По хатам, далеким и близким!

А с верного сбиться пути

Тебе не дадут обелиски.

Бастион

В давний день по короткой дороге

Ты придешь. Продолжается бой.

Зачернеют на склоне у Волги

Стены мельницы перед тобой.

Враг считал ее главною целью.

Бил по стенам наводкой прямой,

Но стояла она цитаделью

И судьбы и победы самой!

Враг отброшен. Победа настала,

И руины предстали в чаду:

Жернова этой мельницы старой

Без остатка смололи беду.

Не придет сюда мельник трудиться.

Но кирпичные стены стоят.

Чтоб ты, видя их, мог убедиться,

В том, что ты - гражданин и солдат!

Евгений Винокуров

Мысль

Ну что ж, ло школьным переменам, по перерывам заводским учись реченьям современным, учись реченьям городским...

С плотовщиком на лесосплаве, в пространстве утопив лицо, на перекличке ты ль не вправе всадить умелое словцо!

Смотри, как мальчик слово лепит, как речь вязка у старика... Ну так почувствуй: вот он, трепет, живая лава языка!

Как от неслышимого зова пчела спускается с высот, так все тебе построит слово, мысль за собою приведет...

Фраза

Для чего отцу тревожить сына

по ночам! Того не обороть.

Что ни говори: душа едина,

кровь едина и едина плоть!

Наших рук не отлепить от бревен,

темен века океанский ад!..

Я перед тобою не виновен.

Ты передо мной не виноват.

Я же ведь не требую отчета!

Мы же ведь одно с тобой почти!

Ты ж во сне сказать мне хочешь что-то,

что-то хочешь все произнести!..

Приходил и не сказал ни разу,

странно кроток, бледен, словно мел,

может, ту единственную фразу,

что при жизни бросить не посмел!..

О

Вот стою я на Тверском бульваре, Миру непонятный человек. У меня в потертом портсигаре Папиросы слабые: <Казбек>.

Кончилась вторая мировая. Мир подписан. Наша правота. Я стою один, передвигая Папиросу в самый угол рта...

Разные идут по миру толки. Опадают поздние цветы... У меня от нежинской махорки Пальцы словно йодом облиты.

Торжество победы пожинаю.

Трудно щурюсь на прощальный свет...

Ничего еще не понимаю:

То ли праздник в мире, то ли нет.

Космогония

От вытянутых в ночь ладоней иам хорошо, твоим сынам. И тайны новых космогонии простор предоставляют нам. И хорошо, что нам не тесно, хотя б на расстоянье рук... И черная зияет бездна внизу, над нами и вокруг.

О

Событья прошлого итожа, я взор в учебники вперял: да, человеческая кожа - довольно чуткий материал! По ней ходить ножом хирурга нельзя. Опасен произвол!.. И все ж строитель Петербурга жестокий опыт произвел. Своим конем и ныне гений вперед куда-то в тьму влеком, где в вечности бедняк Евгений все потрясает кулаком.

О

Да, вы, друзья, конечно, правы, как ни взгляни со всех сторон, что мы боимся переправы, которой ведает Харон...

Но если не на вечный отдых,

а с целью несколько иной

сойти бы в темень царства мертвых,

чтоб внове видеть шар земной.

Живи я, это разумея... О, сколько зоркости таит неустрашимый взгляд Орфея, на час сошедшего в аид!

Бабка Анастасия

Молилась бабка за меня, моей лишь пользы ради, пред черной вечностью склоня свои седые пряди, поднявши взор до высоты, в рубахе и босая, сведенные в щепоть персты неистово бросая. Она, бездонной ночью той, молила матерь божью, чтоб не спознался с клеветой, ни с низостью, ни с ложью.

Молила в окруженье тьмы, поникшая уныло, чтоб от тюрьмы и от сумы меня бы охранило. Молила, не стирая слез, перед лампадным кругом, чтоб я не голодал, не мерз, чтоб не был продан другом. Чтоб я ночами мирно спал, чтоб не был бы бездельник, чтоб я не спился, не пропал, не взял казенных денег. Чтоб жизни пыточный мороз, чья нестерпима сила, я бы, упорный, перенес, чтоб жизнь не надломила. Чтоб я не знал тоски.

Лютей

она всего на свете! Чтоб было все, как у людей: и дом родной и дети... Молилась бабка обо мне, и ноги были босы... Стекали при ночном огне без остановки спезы.

Гений

Копоть снять без остатка вековой толщины, обнажается кладка монастырской стены. И ярки, но не резки, по клочкам тут и там непонятные фрески открываются нам... Я постигнуть бессилен, хоть и замысел прост: птица странная Сирин и пред ней Алконост. Двух не может быть мнений: сад и сад, как он есть... Ты скажи-ка мне, гений, что хотел нам донесть!! Мрак, где плесень и слизни, ты огнем озаряй, потому что при жизни ты уже видел рай.

Счастье

Что такое,

однако же, счастье!.. Может, то,

что ты попросту жив! Или то, что умрешь в одночасье, без мучения веки смежив!..

Тянут к счастью, как к солнцу, ладони!.. Дальний зов его неустраним! Нет неистовей в мире погони, чем погоня вслепую за ним.

Взором

звездный окинувши полог, лознаватель неведомых троп,

в колпаке допотопном астролог

составляет царю гороскоп. И в пивной,

там, где славно поется,

где подвальный царит произвол,

не о нем пи

рыдает пропойца,

головою упавши на стол!..

Под смешной колокольчик

Валдая

еерят:

ждет меня где-то оно!.. И старуха, бесплодно гадая, в ночь крещенскую сыплет зерно.

Римма

Казакова

о

Как пройдено много, как видено много,

и я понимаю теперь,

куда ты вела, молодая тревога,

дорога забот и потерь,

какое лицо у меня и России,

что - все эти ночи и дни,

куда пропадают душевные силы,

откуда берутся они!

О

Не с молодой категоричностью,

а тихой сапой год за годом

все меньше пребываю личностью,

все больше становлюсь народом.

<Как все!> - понятие удобное,

почти что знаменем становится.

И вроде бы такое доброе,-

не зря душа на это ловится.

<Как все>... Забыты возражения

с единодушностью слепою.

<Как асе>... Отменены сражения

с неправым близким и с собою.

Я от людей всегда зависела,

я не одна свой воз тащила.

Но это важно: что нас сблизило!

И важно: что нас разобщило!

<Как все>... Крупицей в миллионе я -

и он не унижает малость.

Но если он - хамелеония,

и под нее судьба сломалась!

Как это скучно, куцо, мизерно.

Боюсь себя. Себя третирую.

Я в юность возвращаюсь мысленно -

неправильную и строптивую.

Забыв все формулы прекрасные,

себе отчаянное брошу я:

- О, пусть плохие,- только б разные,

чем одинаково хорошие!..

Хотела б снова научиться я

всему, что знает тот, кто молод,

чтоб проступил худой ключицею

далекий позабытый голод.

Чтоб говорить без околичностей

со звездами любого рода.

Чтоб был народ, и были личности,

являясь личностью народа.

О

Музыка неведомых частот, лервая, пропетая с листа, как узнать, он тот или не тот, как понять, я та или не та! Я тебя желала так давно, что неоспоримо поняла: поостыть и бросить не дано, а найду - пойму пи, что нашла! Музыка неистовых глубин, грохни, гоготни, спаси свой Рим! От того, кто пюбит и любим, слепоту опасную отринь. В душах, и в удушье разберись, осени, светящаяся тьма: выбор - не угадка, это - риск, это - вызов, это жизнь сама.

Из стихов,

написанных в самолете Москва - Нью-Йорк

1.

Дальней дороги наука многому все-таки учит, и самолетная мука лечит, скорее, чем мучит. Бездна такая под нами, что, высотою удержан, самыми лучшими днями не обольщен, не утешен. Бездной испытано, бездной... Видишь, над бытом приподнят: был ты наивен, как бездарь... Все тебе бездны припомнят. Бездной испытано, бездной... Кто он, твой главный, безвестный! Любящий! - Пресно любезный. Так это будет из бездны. Тени - всего только тени. Кровью не станет водица. Там, где возможно паденье, в прятки играть не годится. Но как светло и небесно пяжет дорогой коаровой то, что одобрила бездна сутью своею суровой.

2.

Такой акцент у этой русской, так речь родная губы рвет... Она в Нью-Йорке или в Куско, или в Каракасе живет!

С неповоротливостью танка, слов, споено не своих, дичась. Она мне говорит: <Гражданка, ко-то-рый-час-у-вас-сей-час!..>

Какой-то грустью лик окутан. Не хороша. Не молода. Спросить бы женщину: <Откуда, откуда вы! Да и куда!..>

Спросить, о чем ее заботы, зачем такая ей судьба... Да вот не позволяет что-то. Ее жапею. И себя.

О

Столько я знапа обид,

что обижаю ль тебя я,

тихо и горько теряя:

<Пусть твое сердце бопит...>

Разве хочу тебе эпа!

Боли высокой хочу я,

ею тревожно врачуя

ту, что во мне проросла.

Если, как пекло, папит:

где я, твоя пи, с тобой ли! -

долгой взаимнейшей болью

пусть твое сердце бопит.

Пусть твое сердце бопит

там, где - одно мое имя,

а под ногами твоими

путь несовместный пылит.

Пусть твое сердце бопит,

копь ты,- хоть мы и не взропщем,-

с кем-то, зачем-то... А в общем -

как средь кладбищенских ппит.

Пусть твое сердце болит

огненно и родниково,-

только во славу такого

время из пушек папит!

Будет по-детски забыт

в радости вкус этой бопи.

Бопью взаимнейшей доли

пусть твое сердце бопит.

Пусть! Исцелю, как велит

все, что сама я постигла.

Так горевать не постыдно!

Пусть твое сердце бопит.

Декабрь

Твой месяц нежным назовешь едва пи, но в чистоте декабрьских снежных дней, которые в душе моей настали, я стану осторожней и нежней. Твой месяц - звон ветвей заледенелых, мороз, способный извести, шапя... Но состраданьем этих шапей белых так бережно укрыта им земля. Войдем в декабрь, вдохнем его, уловим тот пульс, что будет биться в нас, когда пред Новым годом, как пред анапоем, предстанут наши прошлые года. Войдем в декабрь, в суровость

и бывапость,

в разгар неумолимости зимы,

где все, что не давалось, не сбывалось,

найдем легко и неизбежно мы.

На все лады нас время испытало,

друг другу и себе мы не соврем.

Горел июль. Апрель струился тало.

И это стало нашим декабрем.

4. <Юность> л> е.

49

Борис ВАСИЛЬЕВ

В 1969 году в - 8 была напечатана его первая повесть <А зори здесь

тихие...>

СТАРАЯ

cнашем переулке никогда не появляется интуристовский автобус. Маршруты проходят рядом-по широкой, прямой улице, подмявшей под себя тихие поленовские дворики. Здесь, у сверкающих неоном бесконечных витрин, тормозят машины, и туристы степенно разминают ноги. Зрачки аппаратов привычно обшаривают монументальные фасады, гид торопливо и бесстрастно перечисляет квадратные метры стекла, тонны бетона и кубы пространства, и автобус трогается.

Когда в моей комнате открыто окно, я слышу вздохи автобуса, шелест дверей, монотонный голос гида. Мой дом - за спиной ультрасовременного проспекта. Здесь тесно от новых, торопливо сляпанных жилищ. Когда прокладывали магистраль, снесли деревянные дома и построили панельные; наш дом уцелел чудом. Правда, он каменный и трехэтажный, но три его этажа равны пяти современным.

Мы живем на самом верху - там, где нелепо торчит единственный балкон. А попасть к нам можно только со двора по узкой лестнице со стертыми каменными ступенями. Она ведет под крышу. Здесь площадка и дверь, обитая старым войлоком. На косяке - звонок, а под ним - табличка с семью фамилиями.

Когда-то в школе учитель истории показал нам план Москвы конца восемнадцатого столетия, и я нашел на том плане наш дом. Он сгорел во время великого московского пожара, но фундамент остался. После урока мы спускались в подвал и нюхали стены: они пахли порохом 1812 года.

8 революцию здесь отсиживались юнкера, по дому вели артиллерийский огонь, но не попали. Снаряды рвались рядом, и до сих пор по всему фасаду разбросаны щербинки от осколков: темное лицо нашего дома словно изрыто оспой. А в гражданскую жильцы заложили парадный подъезд и с той поры пользуются черным ходом. Он узок и неудобен, и мне все кажется, что мы вползаем в свой дом, вместо того, чтобы просто входить...

<ОЛИМПИЯ>

РАССКАЗ

РИСУНКИ Ю ВЕЧЕРСКОГО.

За стеной моей комнаты день и ночь стучит машинка. В нашей квартире не принято ворчать по этому поводу: работа есть работа. И когда в коридоре раздается один никому не адресованный звонок, дверь открывает тот, кто оказался ближе:

- К машинистке? Вторая дверь налево. Посетитель исчезает за указанной дверью, и если

задержаться в коридоре, то почти всегда услышишь один и тот же диалог:

- Ваша машинка берет пять экземпляров"

- Семь. У меня хорошая машинка. У меня старая <Олимпия>.

Старый итальянский фильм <Рим, 11 часов> она любила больше всех фильмов. Она смотрела его двадцать восемь раз и знала наизусть:

<- О, вы прямо пулемет!..

- Старый пулемет, синьор...>

Слезы текли по ее лицу, и она очень стеснялась, потому что в зрительном зале больше никто не плакал. Она торопливо вытирала глаза скомканным платочком, кусала губы, но слезы все равно текли и текли и мешали смотреть. От слез затуманивались очки, их приходилось снимать, а фильм не ждал, фильм шел дальше, и тогда она плакала без очков.

Это был фильм о машинистках, а значит, о ней.

- Семь экземпляров. У меня старая <Олимпия>. Она говорила с печальной гордостью. Она гордилась своей машинкой и считала старой не ее, а себя. И все во дворе называли ее Старой Олимпией. Разумеется, за глаза...

- Катька, война-а!.. С немцами, Катька! Ур-ра!.. Это кричал я. Мне было тогда тринадцать, но я до

сих пор не могу простить себе того идиотского восторга. Я плясал на темных кирпичах нашего двора, а из всех окон на меня молча смотрели темные, неподвижные лица жильцов. А я орал и бесновался, потому что ее окно было закрыто.

- Катька, Киев бомбили!..

Окно распахнулось, и Катя почти по пояс высунулась наружу. Она была без кофточки и прикрывала руками голые плечи.

- Ты дурак, да?

Я обиделся и замолчал. Я был тайно влюблен в Катю, а она упорно считала меня младенцем. Накануне у нее был выпускной вечер, и она целовалась впервые в жизни.

...Через две недели провожали вчерашних десятиклассников. Ломкая колонна неторопливо вытягивалась из школьного двора, а по обе стороны стояли люди. Мальчишки кричали и махали плакатами, взрослые молчали. Колонна двинулась по переулку, сворачивая на Арбат, к Смоленской, провожающие шли по тротуарам, а девушки, надевшие в этот день лучшие свои платья, в драгоценных туфельках семенили по мостовой. В конце Арбата стали отставать знакомые, потом друзья, но девушки шли до конца, до Киевского вокзала, до ворот, дальше которых никого не пускали. И стояли у этих ворот лихо и об-реченно, лона ребят не погрузили в эшелоны.

На другой день я не узнал Кати. Она разговаривала теперь негромко и коротко, улыбалась мельком, ходила строгой и важной. И подружки ее, собираясь, уже не хохотали, не прыгали через три ступеньки, и голоса их не звенели больше во дворе. Тогда я думал, что расстались они с любовью, и даже злорадствовал, но теперь понял, что в тот день расстались они с юностью. Она ушла из их жизни ломкой колонной вчерашних десятиклассников, отстучала подошвами по арбатскому асфальту, и хмурые сторожа со скрипом закрыли за нею тяжелые ворота Киевского грузового двора. Закрыли навсегда.

...Осенью вслед за юностью ушла и Катя. Ее долго не хотели брать, потому что ей было только семнадцать, но Катя добилась своего. Утром постучала в нашу комнату.

- Ну, до свидания,- сказала она мне и лодала рук/, как взрослому.- Смотри, маленьких не обижай!

Ее долго целовали плачущие женщины, совали на дорогу припрятанные шоколадки. Катя что-то говорила, улыбалась, и глаза у нее были сухие. А я стоял в углу и молчал: кажется, именно в то утро я начал понимать, что такое война.

Семнадцать лет и хрупкость все-таки подвели Катю: ее не взяли ни в разведку, ни в связь, ни даже в санитарки. Ее направили В штаб армии и вместо автомата вручили разбитый <ундервуд>.

- Портянок зимних - двенадцать тысяч шестьсот сорок три пары. Рубах нательных теплых... из них первого роста... второго... Напечатала, Катюша?

Лысый, страдающий аритмией начальник вещевого довольствия подполковник Глухов был ее первым Полководцем. Он научил ее печатать на машинке и подшивать документы, познакомил с армейским бытом, защищал, наставлял и берег:

- Если кто приставать будет, сразу мне говори.

Катя краснела, прятала глаза. К ней еще никто никогда не приставал, а теоретические познания были невелики. Спала она вместе с другими женщинами, они были старше ее и тоже берегли и наставляли.

- Главное, тех, которые с усами, бойся. Усатые насчет юбок хорошо соображают, учти. И бей сразу по физиономии.

Катя послушно кивала, но бить было некого. Молодых в штабе армии не держали, старшие же с удовольствием опекали ее, дарили редкие сласти, перешивали по росту одежду. Даже ошалевший от бессонницы Командующий, взлета бровей которого боялись пуще бомбежки, остановил как-то на улице"

- Сколько лет"

- Я доброволец,- испуганно сказала Катя.

- Доброволец! - усмехнулся Командующий.- Савельев!

Щеголеватый адъютант метнулся от машины:

- Слушаю вас, товарищ генерал!

- Посылку не всю слопал"

- Никак нет, товарищ Командующий. Не трогал.

- Отдай девчушке.

- Сейчас?

- Ну".,.

- Слушаюсь! - Адъютант кинулся в избу, скользя на утоптанном снегу хромовыми, в обтяжку, сапогами.

- Так сколько же все-таки лет" - допытывался генерал.

- Девятнадцать! - отчаянно соврала Катя и покраснела.

- Нехорошо старику врать,- укоризненно сказал Командующий.

- Я не вру,- тихо сказала Катя.- То есть... немножко.

- Ну?

- Семнадцать с четвертью,- честно призналась Катя.

- Довоевались,- вздохнул Командующий и сел в машину.

Из дома с грохотом вылетел адъютант с фанерным ящичком. Отдал ящичек Кате, скользя, г.овг-жал к машине. Катя неудобно держала ящичек на вытянутых руках и с опаской глядела вслед, потому что адъютант был с усами. В посылке оказался урюк, и вечером женщины пили в землянке чай. Катины слезы капали на урюк, сладкое мешалось с соленым: машину с Командующим и щеголеватым адъютантом накрыло случайным снарядом.

- Кальсон байковых... Чего потупилась, Катюша? Кальсоны - спасители наши: морозы под сорок...

Тяжелая рука ложилась на плечо. Сначала Катя ежилась под этой рукой, а потом поняла, что ложится она, защищая. От этого открытия жить сразу стало проще; Катя ничего уже не опасалась и вечерами, если не было работы, громко распевала песни. А подполковник Глухов вдруг стал щеголять белоснежными подворотничками на зависть всему штабу.

- Чего, Катюша, краснеешь"

Катя не могла объяснить, почему краснеет. Краснела от резкого окрика, от пристального взгляда, шуток, соленых анекдотов, мата ездовых и собственной, крепнувшей на пшенном концентрате фигуры.

- Ох, грудочки! - кричала перед сном озорная официантка военторговской столовой.- Ох, мука чья-то растет! Ох, грудочки, что груздочки!

Катя сердилась, краснела, пряталась под одеяло. Женщины добродушно смеялись.

В армейском тылу было тихо: наступающие части ушли далеко вперед. Зимой самолеты летали редко, а к весне Катя настолько освоилась, что совсем перестала пугаться. Как только начинали стучать зенитки, накрывала свой <ундервуд>, шла в щель и терпеливо пережидала бомбежку.

Она смирилась со своей негероической должностью: кому-то надо было считать портянки, чтобы победить. И она с такой яростью печатала ведомости, инструкции и докладные, что молодой майор, приехавший с фронта ругаться из-за маскхалатов, распахнул дверь в ее каморку:

- Это что за пулемет"

- Образца двадцать четвертого,- улыбнулся Глухов.

Вечером майор явился с трофейным шоколадом и бутылкой. Женщины пили спирт и опасно шутили, а Катя, краснея, грызла шоколад. Майор сверкал новеньким орденом и, рассказывая, глядел в глаза. У Кати стучало сердце.

- Нет, Катенька, не для вас эта бухгалтерия,- говорил майор, поскрипывая тугими ремнями.- Война кончится, и вспомнить будет нечего. А в разведке я вам через недельку орденок обеспечу.

Появись этот майор на два месяца раньше, Катя, не раздумывая, сбежала бы с ним, хоть и понимала, что не отвертеться ей от этих уверенных рук. А сейчас только сердце щемило от возможности в любое мгновение глянуть особо и получить этого майора целиком - от хромовых сапог до чуть светящейся лысины.

- Ну, босиком вы тоже не много навоюете.

Это так Глухов говорил, когда она просилась на передовую. А теперь и сама знала, сколько натруженных рук, голодных глаз и бессонных ночей стоит за каждой солдатской спиной. И считала, что теперь Она на месте.

Женщины шутили, строили глазки, но за Катей посматривали строго: дурочка еще, необстрелянная. И все-таки не углядели: выманил ее разведчик в темноту. Схватил в углу, шептал жарко; Катя не соображала. Прижимала руки к груди, вертела головой: он тыкался губами в щеки, в шею. Пролез под руки, стиснул грудь; Катя чуть не вскрикнула. Выворачивалась молча и не так чтоб очень сердито, и он вдоволь нашарился по натянутой гимнастерке. Пуговки расстегивать начал, но Катя вырвалась и убежала.

А ночью не спала: металась. Одеяло сбрасывала, вертелась, подушку тискала так, что болели руки: <Дура, дура несчастная, ну, чего испугалась, чего" Вот дуреха-то, настоящая дуреха ты, Катька!..>

Наутро майор уехал, и снова поплелись дни, одинаковые, как шинели. И не для кого даже по двору пробежать, потому что кругом одни старики. Лет под сорок...

А через пять дней у деревни Ольховки, про которую так любили петь в женской землянке, прорвались немецкие мотоциклисты. Вылетали один за другим из-за разбитой церкви, и веселая официантка, первой увидев их, крикнула что-то озорное. И первая же упала, наискось прошитая очередью.

Два часа отстреливались. На счастье, стены в штабной избе срублены были хозяйственным мужиком: с расчетом на правнуков. Держали они и пули и осколки, а вплотную немцы подойти так и не смогли, потому что боеприпасов хватало и лупили в мотоциклистов все, кто только мог.

Катя тоже стреляла. Била, крепко зажмуриваясь перед каждым выстрелом и все время забывая прижимать приклад к плечу - оно лотом распухло. Катя долго не могла печатать... Впрочем, диктовать было некому: подполковник Глухов умер у нее на руках. Смотрел в упор уже уходящими глазами, силился сказать что-то и не сказал. Только кровь пузырилась на губах.

За этот двухчасовой бестолковый и яростный бой начальство всех представило к наградам. Через месяц, красная от гордости и смущения, Катюша получила из рук члена Военного Совета первую солдатскую медаль <За боевые заслуги>.

А потом ревела в землянке. В голос ревела: слезы текли по крутым щекам и капали на новенькую медаль. Жалела Глухова, беспутную официантку и себя. Почему-то очень жалела себя. До боли...

Вместо подполковника Глухова, похороненного в одной братской могиле с разбитной официанткой и еще двенадцатью работниками штаба, пришел капитан Дворцов. Высокий, седой, длиннорукий. Может быть, потому длиннорукий, что рука у него была всего одна, и Катя все время видела только ее, эту одну несуразно длинную сиротливую руку.

- Ты, что ли, моя команда?

- Я.- Она встала, вдруг чего-то испугавшись, словно в комнату вошел не однорукий, весь в шрамах и орденах капитан, а ее собственная судьба.

- Как называть прикажешь"

- Катя. То есть...

- Катя так Катя.- Он тяжело плюхнулся на жалобно заскрипевший стул.- Была пулеметная точка, досталась пулеметная дочка. Ну, волоки ведомости, вводи в курс. Чего уставилась: калек не видела, что ли"

Катя опустила глаза, закусила губу, достала папки. Он листал ведомости, мучительно морщась, точно глотал касторку.

- Дожил ты, Дворцов. Хлопцы там глотки фрицам грызут, а ты портяночки считаешь, мать твою в перемать...

- Не ругайтесь,- до жара покраснев, тихо сказала Катя.- Пожалуйста.

- Что".,.- Дворцов удивленно посмотрел на нее.- Уши ватой заложи, пока не привыкнешь.

- Я заложу.- Катя очень боялась, что он увидит слезы в ее глазах.- Заложу, но никогда не привыкну. И вы поэтому все-таки не ругайтесь.

Дворцов фыркнул, но промолчал и сердито уткнулся в бумаги. На следующий день Катя притащила целый ворох ваты, и, как только Дворцов вошел, демонстративно законопатила уши.

- Ладно,- хмуро сказал он.- Перестань дурить, я не буду ругаться!

Он и в самом деле никогда при ней больше не ругался, а вот нечаянное прозвище <пулеметная дочка> так и осталось за Катей. И она, вероятно, даже гордилась бы этим прозвищем, если бы не та откровенная насмешка, которую чувствовала всегда, когда эти слова произносил капитан Дворцов.

Так началось состояние <холодной войны>. Катя очень страдала, ощущая непонятную в своей откровенности недоброжелательность нового начальника. Она не пыталась понравиться, уже перешагнув за детский рубеж, но еще не обретя женской независимой уверенности. Она приобрела вдруг какую-то незнакомую, чуждую ей неуверенность в себе, внутреннюю скованность и крайнюю неуклюжесть: отвечала невпопад, делала глупейшие ошибки и все роняла. И плакала по ночам без всякой причины.

- Влюбилась наша Катюша,- вздыхали женщины.- Надо же!

Катя сердилась, яростно отнекивалась, даже кричала на старших. Она была убеждена, что ненавидит своего капитана. Так ненавидит, что не может на него смотреть. И сидела, уставившись в истертую клавиатуру потрепанной машинки.

А он и не разговаривал с нею. Даже не диктовал: просто клал на стол написанное от руки, сухо пояснив:

- Сегодня к вечеру. В пяти экземплярах.

И она печатллл, не поднимая глаз, не обращая внимания на входивших в комнату. Словно ее не было здесь. Словно она уже была и не она, а простой придаток к пишущей машинке.

- Костя, ты ли это" Болтали, что тебя на куски разнесло!..

- Сашка, друг1

Катя никогда не слыхала таких интонаций у капитана Дворцова. Даже не предполагала, что он способен радоваться, как все люди. И поэтому впервые за много дней оторвалась от машинки.

Дворцов хлопал по плечам, по спине, бил кулаком в грудь коренастого незнакомого полковника. Полковник хохотал, хлопал в ответ Дворцова, только ордена звенели. Потом они угомонились, присели, закурили. Катя делала вид, что считывает отпечатанную справку, но уши ее были там, у стола начальника.

- Значит, уцелел, старый черт! Ну, рад, рад до смерти! Где Лена, где парнишка твой"

Пауза была очень маленькой, почти неуловимой, но Катя почувствовала ее. Почувствовала и, еще не слыша ответа, уже поняла, каким он будет.

- Одной бомбой, Саша. И Лену и Юрку - одной бомбой.

- Что ты, Костя".,.

- Одной бомбой, Сашка,- спокойно и строго повторил Дворцов.- А я, видишь, живой. Смешно, да? Под танком побывал, а живой. Вот какие пончики, как говорил наш начальник штаба.

- Ты точно знаешь, Костя" Может...

- Ничего, Сашка, уже быть не может: в той машине майор Крестов ехал. Помнишь Крестова? Рыбу повить любил... Вот. Ему стопу оторвало, а их в куски'. Мне сам Крестов все и рассказал: мы с ним в госпитале встретились.

Полковник говорил что-то необязательное. Катя не слушала. Да и Дворцов тоже не слушал. Поднял вдруг голову, усмехнулся:

- Слушай, полковник, если я тебе сейчас морду набью, меня в штрафбат отправят" Не могу я тут, понимаешь".,. Жить не могу!..

Полковник встал, прошелся, посмотрел на Катю, как на печку, вернулся к Дворцову:

- Пиши рапсрт на имя Командующего. Все изложи: про Ленку, про сына, про танк, который тебя пропахал. Я сам Командующему передам: он меня знает, думаю, простит уставное нарушение.

Вечером капитан Дворцов пришел в избу, где жили женщины. Положил на стол банку тушенки и полную флягу:

- Помяните моих... Поревите, если сможете - Пошел к дверям, остановился, достал из сумки толстую плитку американского шоколада:-Держи, пулеметная дочка.

И ушел. Катя рассказала, что знала, о погибшей семье Дворцова. И женщины пили сырец, плакали и пели. И опять Катя плакала всю ночь, но теперь это были иные слезы. Она уже не думала о себе и жалела не себя. Впервые в своей короткой жизни она жалела чужого мужчину, жалела не за то, что он калека, а жалела вообще как умеют жалеть русские бабы, И в этой щемящей жалости рождалась и крепла уверенность, что именно она, Катя, должна спасти его от тоски, горя и одиночества, именно она должна вернуть ему счастье и радость. И она уже знала, что надо сделать для этого, и тоже впервые в жизни не стеснялась своих мечтаний. Наоборот, именно с ними, с этими грешными женскими мыслями, она становилась сильной, спокойной и мудрой, как самая настоящая женщина.

Но отчаянно смелой Катюша бывала только в мечтах, по ночам. А днем краснела, прятала глаза и стучала не по тем буквам на своем <ундервуде>.

Мужество нашло Катю, когда в нем уже не было нужды, потому что капитан Дворцов вдруг повеселел. Он вошел в комнату, скрипучим голосом, и вевь-ма немузыкально напевая песню, которую так любили именно в их армии:

День н ночь стучит колесами вагон, День и ночь идет на :шпад яшнлон. В том вагоне фотографию твою Из кармана гимнастерки достаю. Ты. я знаю измениться не могла. Ты, я аерю. все такая ж. как оыла.

Катя смотрела на него, разинув рот.

- Ну, Катя, вместе! - весело крикнул он,

Атака ночная,

Граната ручная.

Сплошной нескончаемый бон.

Я верю, тебя вспоминая, родная,

Что скоро я встречусь с тобой!..

И Катюша запела тоже. Сначала тихо, неуверенно, "а потом во весь голос, как во времена подполковника Глухова. А когда они дружно и старательно допели песню до конца, капитан Дворцов сказал, улыбаясь от уха до уха:

- Разрешили, Катерина! Разрешили, чуешь".,.

- Что разрешили" - еще продблжала по инерции улыбаться, но уже все поняв, спросила Катя, и сердце ее застучало стремительно и больно.

- <На позицию девушка провожала бойца.....-

Капитан обнял стул единственной рукой и провальси-ровал по комнате.- Назначен ПНШ-1 в действующий стрелковый полк. Завтра за мной заедет Сашка, и... прощай, пулеметная дочка!

- Завтра".,.

- Завтра, Катерина, завтра!

Катя вдруг встала. Какие-то очень важные и почти секретные бумаги посыпались на пол, но она уже ничего не видела и не хотела видеть. Она видела только его, опаленного изнутри и перепаханного снаружи. Видела его и шла к нему, натыкаясь на пронумерованные и оприходованные штабные стулья.

- Ты что это, солдат"

Капитан схватил з-а плечо, больно сжал и не позволил сделать того последнего шага, за которым уже не было ничего, а лишь его грудь. Его грудь, к которой она до боли хотела прижаться, тело, в которое она мечтала перелить свое тепло, свой жар молодого, глупого и безоглядного в этой глупости девичьего тела. А он сказал: <Солдат>. Не <Катя>, не <девочка>, даже не <дочка>. <Солдат>. И Катя с такой быстротой закрыла ладонями свое пылающее лицо, словно сама себе давала пощечины.

- Это еще не любовь, солдат,- тихо сказал Дворцов, все еще цепко держа ее в отдалении длинной единственной рукой.- Это жалость. А мне жалость ни к чему, я от жалости сам себя жалеть начну. А на мне - крест. И в прошлом и в будущем.

- Уйдите,- тихо сказала Катя, по-прежнему пряча лицо в ладонях.- Пожалуйста, уйдите отсюда.

- Прощай, солдат! - Дворцов крепко встряхнул ее за плечо.- Любовь и на войне - золото: береги его. Для хорошего парня сбереги!

Это был горький урок, и горечь рассасывалась медленно. И, наверно, поэтому сменивший капитана Дворцова майор Мельник - тоже раненый, но не утративший желания приволокнуться,- так ничего и не добился. Катя была строга, грустна и неприступна была вся в прошлом, в своей неудачливой любви к однорукому капитану, и это прошлое спасло ее любовь в незамутненной неприкосновенности еще на целый год войны.

Через год она взорвалась в Кате, эта зажатая девичеством и гимнастеркой жажда любить. Взорвалась в объятиях такого же молодого, как и она, лейтенан та с седыми висками, обожженным лицом и горькой

мужской складкой между сгоревших бровей. Взорвалась в светлом, как храм, березняке, и птичий гомон заглушил Катин девичий вскрик. И Катя до сих пор помнила этот гомон и этот вскрик, до сих пор улыбалась им, улыбалась тихо и печально, осторожно, кончиками пальцев снимая с ресниц слезинки.

Лейтенант был горяч и настойчив. Катя смущенно и сбивчиво втолковывала ему про смятую юбку, про людские глаза, про стыд, а он молча вел ее мимо этих глаз к помощнику по разведке. Почти силой втащил в избу.

- Это моя жена, товарищ полковник. Прошу официально оформить брак.

- Выйди,- помолчав, сказал полковник Кате.

- Нет,- лейтенант сжал ее руку,- говорите при ней все, что хотели.

- Хорошо.- Полковник опять помолчал.- Сначала- война, потом - семья.

- Одно другому не помешает.

- Не помешает, если вернешься с задания...

Он не вернулся с задания. Полковник рассказал Кате, что лейтенант отстреливался до последнего патрона и взорвал себя противотанковой гранатой: поиск сложился неудачно. Но для Кати этот лейтенант навсегда остался тем, кто приходит в девичью жизнь с любовью и уходит из нее, унося эту любовь. И с того звонкого майского дня она писала во всех анкетах, что муж ее погиб на войне...

Ах, как стучит за стеной машинка! Как пулемет...

- Понимаете, это очень срочно. Девяносто страниц. Я опоздал со сроками.

- Я сделаю, не беспокойтесь.

Катя сделает. Будет стучать всю ночь, а утром пойдет на работу. И там тоже будет стучать, и там тоже будут просить поскорее, и она скажет, что успеет. И успеет все сделать, не успев пообедать...

...Победу Катя встретила в Германии. Три дня она пела и плакала, плясала, стреляла в чужое, наконец-таки затихшее небо, пьяная от немыслимого счастья. Это счастье было так велико, что притупило даже ту страшную боль, которая жила в ней с марта сорок пятого. Тогда, в марте, она получила письмо, где сообщалось, что отец ее был убит в январе под Варшавой, а мать умерла месяц спустя. Это письмо писал я сразу после похорон на нашей коммунальной кухне. Поседевшие соседки тихо звякали стаканами, готовя суровые военые поминки, а я мучительно искал, чем бы заменить слово <смерть>.

Летом Катя вернулась в пустую комнату. Мы - вся квартира - сидели за ее столом, пили привезенное ею вино и закусывали американской колбасой из последнего Катиного пайка. И я был единственным мужчиной за этим столом, потому что все остальные наши мужчины, отцы, мужья и сыновья, все наши семь звонков остались в братских могилах войны.

Катя очень хотела учиться. Мы тогда много говорили об этом. Все женщины дружно уговаривали ее идти на дневной факультет и ни о чем не думать, кроме учебы.

- Ты же у нас одна вернулась, Катюша. Уж как-нибудь и прокормим и оденем - только учись.

- Спасибо! - Катя улыбалась, смахивая слезы.- Спасибо, родные вы мои!

Она выросла из всех платьев и долго ходила в военной форме, весело звеня медалями. Бегала в МГУ, узнавала о конкурсе на филологический, навешала подруг и осиротевших матерей одноклассников.

И еще искала родственников. Упорно искала, писала письма, делала запросы, ходила, хлопотала, выясняла. И нашла.

- Знаешь, я поступила на работу,

- Как на работу? А МГУ?

- МГУ? Не получается МГУ.

Было около двенадцати. Я только вернулся с занятий, так как работал днем, а учился вечером. И Катя вышла на кухню, услышав, что я брякаю посудой.

- У моей двоюродной сестры муж пропал без вести. В мае сорок второго, под Харьковом. А у нее трое: двойняшки как раз в сорок втором и родились. Хорошие такие двойняшки.

Помню, я уговаривал ее, с жаром доказывал, что она заслужила право подумать и о себе, что нельзя предавать мечту, что... Что мог еще доказывать семнадцатилетний фрезеровщик с завода <Динамо>? Катя слушала молча, иногда поглядывая на меня, и почему-то с благодарностью. А потом сказала:

- Они картошку поштучно делят,

И ушла работать в машбюро. По специальности.

И на работу Катюша продолжала ходить в старой солдатской форме. Только медали больше не брякали, потому что она сняла их уже на второй день.

- Там вдовы одни, в машбюро нашем. Зачем напоминать"

Первое платье мы подарили ей на день рождения. Мы думали, что она обрадуется, а Катя заплакала. Она плакала так громко, так отчаянно, так безнадежно, что мы и не пытались ее утешать. Мы как-то сразу поняли, что наша Катюша, которой в этот день исполнился двадцать один год, с чем-то прощается.

Катиной зарплаты никак не могло хватить на две семьи, и никакие сверхурочные тут не помогали. Но помог случай, и случай этот Катя считала самым большим своим счастьем. Кроме тех трех часов в березовой роще.

Звонок был длинным, вызывающе веселым, и дверь открыл я. На площадке стоял полковник, держа в правой руке странный и, видимо, тяжелый чемодан. Левый рукав был аккуратно засунут в карман шинели. Он ничего не успел спросить, как за моей спиной вскрикнула Катя, и я посторонился.

- Здравствуй, пулеметная дочка,- тихо сказал полковник.- Здравствуй, родная, здравствуй!

Я забрал лимитки у всех соседей и в Смоленском гастрономе купил две бутылки коньяку и самый красивый торт: на большее не хватило. А когда прибежал, перед Катей на столике стояла новенькая пишущая машинка <Олимпия>.

Мы всей квартирой пили коньяк, вспоминали тех, кто не вернулся, и громко пели вместе с Катей и Дворцовым:

День и ночь идут жестокие бои.,.

Допели песню, и Дворцов заторопился-

- Извини, Катюша, через час - поезд. Я ведь проездом: в Сибирь нацелился.

- Как проездом".,.- Катюша встала.- Почему проездом?

- К жене.- Полковник улыбнулся смущенно и чуть виновато.

- Жива?! - крикнула Катя. И столько радости было в этом крике, столько счастья!..

- Нет,- вздохнул Дворцов.- Влюбился, понимаешь, в переводчицу. Девчонку мне родила...

Дворцов уехал, а подарок остался, и теперь Катюша брала работу на дом. Я написал объявления, и мы с ней расклеили их по столбам: <ПЕЧАТАЮ НА МАШИНКЕ>.

Катя печатала не просто быстро, она печатала очень грамотно и непременно считывала текст, и ее работы не нуждались в правке. У нее появилось много заказчиков, но она никому не отказывала, отказывая себе. И не просто в отдыхе или в развлечени-

ях, а в личной жизни, в своей женской судьбе. Она словно приняла ее, эту неустроенную судьбу, такой, как она сложилась, не споря с ней, не пытаясь сопротивляться, но и не горюя. Только смеяться стала все реже, а редкие новые платья постепенно темнели, пока окончательно не превратились в черные. С белоснежными и очень строгими воротничками.

Впрочем, тут была еще одна причина.

...Тогда она печатала рукопись какого-то заезжего начинающего сценариста. Отдавая работу, часть которой была отпечатана, а часть написана от руки, сценарист стеснялся, беспрерывно курил и повторял:

- Понимаете, все это, конечно, чепуха, не стоит внимания, но просит студия. А в общем, чепуха. Не читайте, если можно.

<Мистер Туте,- улыбнулась про себя Катя: она очень любила Диккенса.- Милый мистер Туте>. И сказала:

- Как же я буду печатать, не читая?

- Да, конечно, конечно,- покорно согласился он.- Только вы не вникайте.

- Тогда я наделаю ошибок.

- Тоже верно.- Он вздохнул и прикурил новую сигарету.- Ничего, что я курю? Просто мне очень не хочется, чтобы вы подумали, будто я графоман.

Как только <Туте> ушел, Катя села читать сценарий. Она с трудом продиралась сквозь бисерный почерк сценариста, но ей понравилось. А печатая, вдруг споткнулась на середине.

- Ты не спишь"

Было два часа, я только заснул, но поднялся. Катя вошла с рукописью, странно улыбаясь. Она словно открыла что-то, но робела, не веря в собственную догадку.

- Скажи, если ты - девушка и очень любишь одного человека...

Я хотел спать, не был девушкой, сидел в одних трусах и мерз, потому что именно зимой у нас топили плохо. Но я поднатужился и спросил по делу:

- Люблю-то стоящего парня?

- В том-то и дело! - У Кати, как в юности, сверкнули глаза. К тому времени зрение ее уже стало сдавать из-за бесконечных ночных работ, и глаза теряли блеск. Но очков Катюша еще стеснялась.- В том-то все и дело! Просто он тебя еще не любит. Еще, понимаешь" И поэтому случайно обидел. А тут у него сплошные неприятности с какой-то шахтой, и все от него отвернулись. Все! Он один-одинешенек, и ему плохо. Что ты сделаешь"

- Черт его знает... Впрочем, я - влюбленная девица? Тогда приду к этому парню, и плевать мне на его шахту...

- Но он же тебя обидел.

- Ну и что" Ему же плохо...

- Вот! - с торжеством сказала Катя.- А автор про это забыл. А когда любишь, даже когда просто влюбишься, то все отдашь. Все, понимаешь" Все отдашь и все простишь. С радостью!

Она не стала дальше печатать, а утром позвонила <мистеру Тутсу>. Было воскресенье, <Туте> быстренько прибежал, и они о чем-то долго спорили за стенкой. Потом Катюша влетела ко мне:

- Согласился!

Катя всю ночь печатала исправленный вариант, а через неделю сценарист заявился с букетом и вином:

- Приняли! И особенно, знаете, что хвалили" Взш эпизод!

- Ну, что вы! Я...

- Ваш эпизод, не спорьте! И если бы не вы... Словом, приглашаю вас на просмотр...

- Мне одного билета мало,- улыбнулась Катя.- У нас в квартире семь звонков.

Они пили вино, <Туте> шутил, и Катюша была счастлива. И чем темнее становилось за окном, тем все оживленнее делалась Катя, и сердце се стучало так, как не стучало уже давно. С войны.

А он совсем не торопился уходить, сбегал еще и за шампанским и ловко рассказывал смешные истории. Катя хохотала, боялась, что он уйдет, и боялась, что останется, боялась его и боялась себя.

- Ох, как поздно! - спохватился он в первом часу.- Пожалуй, меня к друзьям-то и не пустят. Может, мне к соседу вашему попроситься? Он, кажется, один...

- Зачем же? - сказала Катя, с ужасом услышав, как спокойно звучит ее голос.- Я вам постелю на диване.

Она постелила две постели, но проснулись они в одной. Как всякая женщина, Катюша знала, что так оно и будет, и как всякая женщина верила, что утром случится что-то очень важное, а если и не случится, то хотя бы прозвучит.

Но утром ничего не прозвучало. <Мистер Туте> был суетлив и очень торопился по важным делам. И в этой суетливости было что-то невыносимо оскорбительное.

Больше он никогда не появлялся и не звонил. Катя упорно считала его пустым и легкомысленным человеком, но где-то внутри себя, где-то словно бы подспудно понимала, что с нею просто-напросто рассчитались. Она гнала эти мысли, душила их, старалась думать о другом, о светлом, но горечь росла, помимо ее желания и воли. И тогда Катя впервые во всеуслышание назвала свою машинку <старой <Олимпией> с той интонацией, которая осталась навсегда. И стала носить очки.

А фильм она все-таки посмотрела. Правда, не премьеру, потому что билетов ей никто не прислал. Сцена, которую она придумала, была, но от этого горечь, засевшая в ней, словно всплыла наружу, и на картине той плакала она одна, хотя финал был оптимистическим и жизнеутверждающим, как и положено в кино.

И больше решительно ничего не случилось в ее жизни. Сын двоюродной сестры окончил институт и уехал, а двойняшки весело вышли замуж. Они никогда не бывают у нас, но Катя озабоченно говорит, что второй трудно живется, и зарабатывает ей ночами на кооперативную квартиру.

- Семь экземпляров. У меня хорошая машинка. У меня старая <Олимпия>.

Если вам надо что-нибудь отпечатать, заходите: Катюша никогда не откажет. Наш дом за спиной ультрасовременных гигантов из стекла и бетона. Поднимитесь на самый верх по крутой лестнице со стертыми каменными ступенями и сразу увидите дверь, на косяке которой - табличка с семью фамилиями, и только одна из этих фамилий с мужским окончанием. Моя. Только одна, потому что из нашего дома, подвалы которого до сих пор пахнут порохом 1В12 года, а стены - горечью сорок первого, мужчины уходили навсегда.

4 октября этого года Кате исполнится пятьдесят один год. Поклонитесь ей, если встретите. Просто поклонитесь.

А фамилия... Какая разница, какая у нее фамилия? Она - Катюша, а это имя очень многое значило для нас. Очень многое.

Поверьте уж мне на слово, молодые...

Аркадий АДАМОВ

В 1956 году в ?? 1-4 была напечатана его первая повесть <Дело пестрых>.

ПЕТЛЯ

Глава III

САМЫЕ РАЗНЫЕ ВСТРЕЧИ, В ТОМ ЧИСЛЕ И ОПАСНЫЕ

cгром мне звонит прямо домой старый мой знакомый Володя Траков. Еще рано, и я только сажусь завтракать. Володя работает в одном из отделений милиции города. - Привет,- говорит Володя.- Это по твоему делу была вчера ориентировка на женские вещи" Два костюма джерсовых, голубой и коричневый, пальто, туфли, сапожки, кольцо какое-то"

- Да! - кричу я в ответ.- Точно! Мое дело! Что ты там разыскал, выкладывай скорей.

- Понимаешь, утром до работы побежал на рынок то-се купить и вдруг вижу такое дело: продают вроде твою вещь. Ну, и пришлось задержать.

- Сейчас еду.

Я бросаю трубку и на ходу выпиваю остывший стакан чая. Бутерброд дожевываю, пока бегу по лестнице.

Спустя полчаса мы с Полиной Ивановной - опознать костюм может только Верина соседка - приезжаем в отделение милиции, и она, представьте себе, совершенно категорически и вполне официально опознает украденный из комнаты Веры костюм.

Беседа с задержанным на рынке человеком, который этот костюм пытался продать, приобретает бесспорный интерес. И я прошу привести этого человека в кабинет, который мне тут временно отвели.

Задержанный оказывается Жилкиным Иваном Зосимовичем, слесарем одного из жэков, контора которого, кстати говоря, расположена как раз напротив того дома, где жила Вера Топилина. По работе характеризуется Жилкин плохо. Хотя судимостей у него и нет, но имеются два ареста за мелкое хулиганство.

Итак, Володя приводит в кабинет маленького, кривоногого человечка, всклокоченного, с каким-то свернутым набок широким носом и бегающими черными глазками. Вид у Жилкина отнюдь не испуганный, а скорее заискивающий, как бы сконфуженный, словно ему неловко, что на него тратят время, и он готов на все, чтобы облегчить нашу задачу. Одет Жилкин в старую, перепачканную телогрейку, под которой видна мятая

Продолжение. Начало см. в - 4 за 1975 год.

и тоже старая клетчатая рубашка, брюки вправлены в сапоги, в руках он мнет кепку.

- Подходите, подходите, Жилкин,- говорю я.- И садитесь. Разговор у нас с вами будет серьезный.

- А вот это уж ни к чему, я так скажу, уважаемый,- трубно, с натугой рокочет Жилкин, но дзи-гаясь с места.- Душа у меня сейчас разговоры не приемлет.- Жилкин решительно крутит кудлатой головой.- Не в себе она.

- А что же ваша душа приемлет" - невольно усмехаюсь я.

- Ей бы сейчас, извиняюсь, соснуть. Вот это да. Это как раз что ей нужно, горемычной.

И он для убедительности блаженно прикрывает глаза.

- Ничего не выйдет, Жилкин,- уже строго говорю я.- Садитесь, и будем говорить.

Он безнадежно вздыхает и, колеблющейся походкой приблизившись к моему столу, осторожно опускается на самый кончик стула, двумя руками при этом почему-то придерживая стул.

Я внимательно смотрю на него, и Жилкин виновато отводит глаза, словно заранее совестясь предстоящего разговора.

Я все так же строго спрашиваю:

- В доме семнадцать, напротив вашей конторы, бываете? Правда, он не вашего жэка.

- Ну, а чего ж... я всюду, значит, бываю... Чего ж... запрещено, что ли".,. Я человек необходимый.. Зовут, я и иду...

- У кого же вы там бывали, например?

- Да нешто я,помню?'Йх тыща, а я один.

- Вы Полину Ивановну, старушку из четвертой квартиры, помните, наверное? - спрашиваю я таким тоном, словно она-то его помнит прекрасно, хотя про себя я сейчас досадую, что не догадался спросить Полину Ивановну о Жилкине.

- Вроде бы...- неуверенно произносит Жилкин.- Чтой-то такое, значит, мерещится. У меня, откровенности ради говоря, все сейчас маленько в тумане. Соснуть бы не мешало.- Он зыркает черными глазками в мою сторону и неожиданно предлагает: - Может, я пойду, а" Меня до обеда лучше не трогай.

- Так у нас дело не пойдет, Жилкин.- говорю я.- Быстрее отвечайте на вопросы, а там, может быть, и соснуть удастся. Полину Ивановну из четвертой квартиры в доме напротив помните или нет"

- Ну, помню, помню,- сварливо отвечает Жилкин.- Холера старая. За каждый гривенник торгуется. А у самой кажинный день засор. Спокою от нее нет.

- А еще кто там живет, в той квартире?

- Да живут,- вздыхает Жилкин.- Только завсегда они, значит, на работе. А так, конечно, живут. Чего'йм...

- И ни разу вы с ними не встречались"

- Ну, почему же ни разу? - как будто даже обижается Жилкин.- Одной там даже заграничный замок прилаживал. И за все, понимаешь, дыней расплатилась. <Ты,- говорит,- ее продай. У тебя с руками схватют... Она не наша, она,- говорит,- с Ташкента>. Ну, я и снес. Верно, дали неплохо. На две... этих... хватило. Извиняюсь, конечно.

Я догадываюсь, что речь идет о второй Вориной соседке, работающей на железной дороге. Но на всякий случай спрашиваю:

- Где же она работает"

- Ас бригадой поездной мотается туды-сюды, значит. Очень даже самостоятельная баба...

Мне кажется, что сам Жилкин непосредственно в преступлении не замешан, он не грабил комнату Веры и тем более не участвовал в убийстве. Но где-то рядом с этими событиями он все-таки находится. Ведь принимает же он всякие поручения.

- Чей костюм вы продавали"

- А ничей,- с вызовом отвечает он, вздергивая небритый подбородок.- Свой. Велик мне, вот я..

- Да костюм-то женский!

- Женский".,.- озадаченно спрашивает Жилкин.- Ну, тогда чего ж... Другое дело...

- Что ж, у вас и вовсе совести нет, Жилкин"

- Как так - нет" Да я скорее руку дам отрубить, чем куда ею залезу. Я лучше как-никак заработаю на бутылку, чем ее, допустим сказать, украду. Извиняюсь, конечно.

- А другие, значит, пусть что хотят, то и делают"

- Это меня не касается. У меня совести только-только на себя хватает.

Нет, кажется, с ним сейчас не сговоришься. Но как отпустить Жилкина домой" Он может побежать к тому человеку, который дал ему для продажи костюм, и все ему рассказать. А человек этот, конечно же, участник ограбления квартиры. Это по меньшей мере. И он, конечно, немедленно скроется. Нет, Жилкина отпускать нельзя. Я имею право задержать его на несколько часов. За это время я доложу о нем Виктору Анатольевичу Исаеву, он уже, наверное, пришел к себе в прокуратуру. И мы посоветуемся, что делать с Жилкиным дальше.

- Думаю, вам и в самом деле надо отоспаться,- говорю я Жилкину.- У нас и поспите.

- Это еще зачем? - вполне искренне изумляется Жилкин.- На кой я вам сдался?

- Рано нам еще расставаться, Жилкин,- сухо говорю я.- Вот проспитесь, ответите мне на все вопросы - и тогда распрощаемся. А сейчас спрашивать вас, я вижу, бесполезно.

- Нет, сейчас спрашивай! - ударяется в амбицию Жилкин и даже притопывает ногой.- Сей момент! Желаю у себя дома спать, понятно"

- Ну, хорошо. Чей костюм продавал"

- Эх, мать твою так! - неожиданно кричит Жилкин.- Да что я, некрещеный, что ли"! Петька дал1 Петькин костюм! Мне с него только десятка причитается.

- Где же он сейчас, Петька этот"

- По железной дороге укатил. Служит он на ей.

- А живет где?

- Да в квартире четыре, где же еще ему жить. С Надькой со свози, с волчицей, проще сказать

- Когда же он вам этот костюм передал"

- Когда".,. Погоди, погоди...- Жилкин мучительно хмурится и шевелит губами, потом для верности, начинает загибать пальцы.- Выходит дело, три дня, как он мне его выдал.

- Три дня назад? Да три дня назад он не мог дома появиться. Он неделю уже как в отъезде,- говорю я, вздохнув.- Подумайте еще раз как следует. Может, еще кого назовете?

- Ни боже мой! - истово кричит Жилкин и бьет себя зажатой в кулак кепкой по груди.- Петька дал! Утречком пришел, с кровати меня стянул. Еще и выпили мы с ним и закусили... Этими... как их".,. Ну, да! Гранатами. Он по той же линии, что и Надька, мотается, на Азию, проще сказать.

Жилкина я передаю Володе Гракову. Затем докладываю обо всем случившемся по телефону в прокуратуру Виктору Анатольевичу. Теперь надо официально оформить изъятие у Жилкина краденого костюма и его показания по этому поводу

Комментарии:

Добавить комментарий